Они походили на людей, собравшихся кого-нибудь убить.

Только представить: полиция останавливает их машину, которая чересчур быстро несется в наступающих сумерках. Мужчине и девушке придется выйти на дорогу и объяснить, почему у них с собой орудие убийства. Объяснения придется давать мужчине, девушка просто не сможет отвечать. Глядя, как в быстро сгущающейся тьме тонкие струйки дождя стекают по ветровому стеклу, она думала о том, что дождевики на них напоминают гангстерскую маскировку, а нож вынут из чехла неспроста.

— Зачем ты его взял? — Это были ее первые слова с тех пор, как они оставили позади Кингсмаркхем и его уличные фонари утонули в моросящем дожде. — С таким ножом ты можешь нарваться на неприятности. — В ее голосе звучали нервозные нотки, но нервничала она не из-за ножа.

Мужчина включил щетки стеклоочистителя.

— А если старушка начнет валять дурака? — сказал он. — А если она передумала? Я смогу припугнуть ее. — Он провел ногтем по плоскости ножа.

— Мне это не очень нравится, — сказала девушка, и опять-таки она имела в виду не только нож.

— Наверное, тебе лучше было остаться дома и ждать минуты, когда он придет? Удивляюсь, как ты вообще согласилась воспользоваться его машиной.

— Я не должна видеть эту женщину, эту Руби. Я посижу в машине в сторонке, а ты пойдешь к двери, — осторожно предложила она.

— Правильно — а она уйдет через заднюю дверь. Я все продумал в субботу.

Стоуэртон предстал сначала в виде оранжевого пятна, потом в тумане поплыли гроздья огней. Они доехали до центра; магазины уже закрылись, жизнь продолжалась только в прачечной. Отработавшие день женщины с зеленоватыми от усталости лицами сидели перед стиральными машинами и, щурясь в резком, слепящем свете, смотрели через застекленные люки, как крутится в барабанах их белье. Гараж Коуторна на углу перекрестка стоял темный, но викторианского стиля дом позади него сиял огнями и из открытой двери неслись звуки танцевальной музыки. Прислушиваясь к музыке, девушка негромко хихикнула. Она заговорила шепотом со своим спутником, что вот, мол, Коуторны устроили вечеринку. Но это не имело к ним никакого отношения, и мужчина лишь безразлично кивнул и спросил:

— Который час?

При повороте в боковую улочку она мельком увидела часы на соборе.

— Почти восемь.

— Прекрасно, — откликнулся он. Повернув голову в ту сторону, где были огни и музыка, он поднял два пальца и с насмешкой сказал:

— Думаю, старый Коуторн хотел бы оказаться на моем месте.

Промытые дождем серые улицы казались совершенно одинаковыми. Чахлые деревья росли на тротуаре с интервалом в четыре ярда, их корни могучим усилием кое-где разорвали сковавший их асфальт, и там образовались трещины. Приземистые дома тянулись вдоль улицы однообразными рядами. Все они были без гаражей, и почти у каждого дома, заняв половину тротуара, темнел автомобиль.

— Вот мы и приехали. Чартерис-роуд, номер восемьдесят два, как раз на углу. Прекрасно, в передней комнате свет. А что если она подложила нам свинью, спраздновала труса и удрала? — Он сунул нож в карман; девушка видела, как, блеснув, лезвие скрылось в рукоятке. — Мне бы это не понравилось, — сказал он.

— Мне бы тоже, — отозвалась девушка. Голос ее был спокоен, но в нем чувствовалось скрытое возбуждение.

Дождь ускорил приход ночи, в машине было темно, так темно, что не разглядеть лиц. Руки мужчины и девушки встретились, когда оба потянулись за маленькой золотой зажигалкой. В свете язычка пламени черты его лица выступили из мрака, и у девушки перехватило дыхание.

— Ты прелесть, — сказал он. — Боже, как ты красива. — Он провел рукой по ее шее, и пальцы его задержались в ямочке между ключицами. Несколько секунд они смотрели друг на друга, неровное маленькое пламя заставляло плясать тени на их лицах. Он закрыл зажигалку и распахнул дверцу машины. Она вертела в руках золотой параллелепипед и, напрягая зрение, разглядывала надпись: «Энн, светочу моей жизни».

Уличный фонарь на углу ярко освещал пространство от бордюрного камня до ворот. Мужчина пересек световой круг, отбрасывая черную тень, чересчур отчетливую для этого вечера размытых очертаний. Мужчина направлялся к бедному, невзрачному дому, перед которым даже не было лужайки. Вместо нее вдоль фасада тянулась полоска земли, окаймленная по периметру камнем, — почти могила.

На ступеньке перед дверью он стал чуть слева, так, чтобы женщина, которая выйдет на его стук, не увидела мокрой и блестящей в свете фонаря задней части зеленой машины, — женщина не должна была видеть больше, чем нужно. Переступая с ноги на ногу, он терпеливо ждал. Нитками стеклянных бус с подоконников падали дождевые капли.

Услышав шаги в доме, он замер и негромко кашлянул. Внезапно за ромбовидной прозрачной вставкой в одной из створок двери вспыхнул свет и, как в раме, вырисовалась рыжеволосая женская голова с покрытым морщинами накрашенным лицом, на котором застыло выражение тревожной готовности. Щелкнул отпираемый замок. Мужчина сунул руки в карманы: в правом он нащупал гладкую полированную рукоятку; ему хотелось, чтобы все окончилось благополучно.

Когда же все пошло плохо, отвратительно, мужчина ощутил близость рока, неизбежности. Рано или поздно это должно было случиться, так или иначе. Они запахнулись в свои плащи, и мужчина попробовал шарфом остановить кровь.

— Врача, — стонала девушка, — врача или скорее в больницу.

Он не хотел ни того, ни другого, если этого можно было избежать. Нож опять лежал в правом кармане, и мужчина хотел теперь одного — набрать в легкие воздуха, почувствовать капли дождя на лице и добраться до машины.

Ужас смерти был написан на лицах обоих, мужчина не мог смотреть девушке в глаза — широко открытые, они покраснели, словно в зрачках отражалась кровь. Охваченные паникой, они, пошатываясь и поддерживая друг друга, прошли по дорожке мимо похожего на могилу клочка земли под окнами дома. Дверца автомобиля оставалась открытой, и девушка рухнула на сиденье.

— Встань, — сказал мужчина. — Соберись с силами. Нужно убраться отсюда. — Его голос доносился издалека, оттуда, где, как казалось когда-то, обитает смерть. Машина дергалась и виляла. Руки девушки дрожали, дыхание было хриплым.

— С тобой ничего не будет. Ерунда — такое крошечное лезвие!

— Почему ты сделала это? Почему? Почему?

— Эта старушенция. Эта Руби… Теперь уже слишком поздно.

«Слишком поздно». Вполне подходит для последнего слова на похоронах. Когда машина проезжала мимо гаража, из дома Коуторна снова донеслась музыка, но не похоронная — там танцевали. Вырывавшийся из распахнутой настежь парадной двери сноп желтого света высветил темные лужи. Машина миновала магазины. Кончились коттеджи и вместе с ними — уличные фонари. Дождь перестал, но от земли поднимались влажные испарения. Они, как в тоннеле, ехали между двумя рядами деревьев, с которых тихо капала вода, как по длинному скользкому языку огромного влажного рта, готового проглотить их.

Огибая лужи, то попадая в полосу света, то исчезая из нее, гости Коуторнов приходили и уходили. Входивших в дом встречала музыка, сухая горячая музыка, так непохожая на ночь. С бокалом в руке из двери вышел молодой человек. В нем кипели веселье и joie de vivre[1], но вечеринка уже потеряла для него интерес. Молодой человек заговорил с пьяным в припаркованном автомобиле, но тому было не до разговоров. Молодой человек допил вино и поставил бокал на колонку с дизельным топливом. С кем же поболтать сейчас, кроме старушенции с заостренным личиком, спешившей, как ему подумалось, домой, поскольку все пабы уже закрылись? И молодой человек приветствовал ее, громко продекламировав:

Старуха усмехнулась в ответ.

— Верно, дорогой, — сказала она. — Веселись.

Молодой человек едва ли смог бы сейчас вести машину. Кроме того, ему помешали бы выехать шесть других машин, владельцы которых веселились в доме. Поэтому он принялся расхаживать взад и вперед в смутной надежде встретить кого-нибудь особенного.

Дождь зарядил снова. Молодой человек с удовольствием чувствовал, как холодные капли стекают по разгоряченному лицу. Перед ним зияла дорога на Кингсмаркхем. В приподнятом настроении, ничуть не чувствуя усталости, молодой человек пошел по ней. Далеко впереди, в самой глотке этого бездонного влажного рта, он видел задние фонари стоящей машины.

— «О, что за светоч, — сказал он громко, — …указует путь нам, детям малым, заблудившимся во тьме?»

Сильный восточный ветер, дувший весь день и всю ночь, высушил улицы. Дождь должен был скоро пойти опять, но сейчас отчаянная голубизна залила небо. Речушка с гордым названием Кингсбрук[2] бежала по обкатанным камням через центр города, ее обычно спокойная поверхность ершилась крохотными, но четко очерченными волнами.

Ветер был не только слышен, его силу мог ощутить на себе каждый прохожий. Ветер дул вдоль улиц, отделявших старинные магазины от сравнительно новых жилых кварталов, издавал звуки, наминавшие крик совы, бил еще голыми ветками деревьев о кирпич и шиферную плитку. Люди, ожидавшие автобуса на Стоуэртон, лежавший к северу, и на Помфрет, находившийся южнее, поднимали воротники, стараясь спрятать лица. Стекла во всех проезжавших мимо автомобилях были подняты; когда какой-нибудь мотоциклист достигал верхней точки моста через бурный сегодня Кингсбрук, ветер подлавливал его там и на миг задерживал ездока, прежде чем тому удавалось одолеть сопротивление стихии и, вихляя, ринуться вниз, мимо паба «Оливковая Ветвь и Голубка».

Если бы не нарциссы в витрине цветочной лавки, можно было бы подумать, что сейчас декабрь, а не апрель. Они выглядели холеными и довольными жизнью за толстым стеклом, как владельцы лавок и конторские служащие, которым в это ненастное утро повезло и не нужно было выходить на улицу. Один из таких везунчиков, инспектор Майкл Верден, пребывал, по крайней мере пока, в своем теплом кабинете на Хай-стрит.

Из ошеломительно модернового здания, в котором находился полицейский участок Кингсмаркхема, хорошо просматривался весь город, начинающийся за зеленой полосой лугов. Там сейчас паслась стреноженная лошадь, казавшаяся такой же замерзшей и несчастной, как сам Берден до своего появления здесь, на рабочем месте, всего десятью минутами ранее. Он все еще отогревался у одного из вентиляционных отверстий системы центрального отопления, через которое поступал теплый воздух, упругой струей ударявший ему в ноги. В отличие от своего шефа, старшего инспектора Вексфорда, он не был склонен к цитированию литературных произведений, но в это суровое утро четверга он, несомненно, согласился бы с тем, что апрель, беспощадный месяц, выводит если не сирень, то гиацинты из мертвой земли[3].

Они жались друг к другу в каменных вазах внизу, перед полицейским участком, едва видные среди прошлогодних листьев. Садовник надеялся, что гиацинты заголубеют, подобно звездам на небосводе, но долгая зима опрокинула его надежды. Вердену подумалось, что с таким же успехом эти сироты могли взрасти в тундре, а не на английской земле.

Инспектор допил горячий чай без сахара, который принес ему сержант Кэмб. Он предпочитал чай без сахара не по соображениям самоограничения — он просто так любил. Есть он мог что угодно, не толстея. Поджарой фигурой и узким аскетичным лицом он напоминал гончую. Инспектор придерживался консервативных вкусов в одежде. Сегодня утром он надел новый костюм и с удовольствием сознавал, что выглядит как брокер в выходной день. Одно можно сказать наверняка: увидев Вердена в этом помещении — с ковром от стены до стены, шторами, которые украшал геометрический рисунок, и единственной стеклянной статуэткой в качестве украшения, — никто бы не подумал, что перед ним сыщик на своем рабочем месте. Он вернул чашечку на блюдце, восстановив таким образом чайную пару черного принкнэшского фаянса, а свой взгляд — на тротуар напротив, где маячила какая-то фигура в экстравагантном одеянии. Верден самодовольно осмотрел свой безупречный костюм и с неприязнью покачал головой, глядя на длинноволосого бездельника: а улице. Окно изрядно запотело. Верден рукой сделал изящную прогалину в мутной пленке конденсата и приблизил глаза к стеклу. Иногда он задумывался, куда катится мужской костюм в наши дни — констебль Дрейтон, служивший в сыскном отделе, был примером современной неряшливости в одежде, — но это! Диковинная куртка из какого-то колючего меха, более уместная на эскимосе, длинный фиолетово-желтый шарф, принять который Верден не мог, даже допустив, что он означает принадлежность к какому-нибудь университету, бледно-голубые джинсы и замшевые башмаки. Теперь этот паяц переходил дорогу, конечно, не соблюдая никаких правил, и направлялся на передний двор участка. Когда бездельник наклонился и сорвал цветущий гиацинт, чтобы вставить его в петлицу куртки, Верден чуть не распахнул окно и не накричал на пришельца, но вовремя вспомнил, что теплый воздух мигом покинет его комнату. Последнее, что видел Верден, была фиолетовая кайма шарфа, исчезнувшая следом за его обладателем под козырьком над входом в участок.

Чем вам не Карнаби-стрит, думал Верден, вспоминая их с женой последнюю поездку в Лондон за покупками. Жену больше интересовали эксцентрично выглядевшие люди, нежели магазины. Вернувшись сегодня домой, он скажет ей, что не было нужды тащиться за пятьдесят миль в душном поезде, когда более потешные картины можно увидеть с собственного порога. Даже этот тихий уголок графства Суссекс скоро будет кишеть этими существами, подумал он и сел за стол, чтобы прочитать отчеты констебля Дрейтона.

Неплохо, неплохо. Если учесть его молодость и неопытность, Дрейтон работал хорошо. Но были упущения, не хватало кое-каких существенных деталей. Что-нибудь сделать в этом мире, удрученно подумал он, можно только собственными руками. Он снял с крючка дождевик (плащ его находился в химчистке — а почему бы и нет, ведь апрель) и пошел по лестнице вниз.

Хотя несколько последних дней их почти целиком скрывали следы от грязной обуви, этим утром черные и белые, как на шахматной доске, плитки пола в холле сияли чистотой. Хорошо начищенные ботинки Вердена отражались на их зеркальной поверхности. Вытянутая дуга конторки и неудобные красные пластмассовые стулья имели холодные четкие очертания, словно ветер и сухой воздух поработали даже над интерьером.

Разглядывая собственное отражение в блестящих плитках, в холле сидел, свесив по бокам костлявые руки, мужчина, которого Верден видел из окна. При звуке шагов, громко прозвучавших в тишине, он рассеянно взглянул в сторону сержанта Кэмба, разговаривавшего по телефону. По-видимому, гость ждал к себе внимания. Он явно пришел не за тем, чтобы, как поначалу предположил Верден, забрать мусор, заменить перегоревшие пробки или даже продать сомнительную информацию сержанту Мартину, сотруднику сыскного отделения. Он, видимо, относился к разряду вполне безобидной части общества, представители которой иногда сталкиваются с ничтожными затруднениями. Верден подумал, что, наверное, этот человек потерял собаку или нашел бумажник. «Бледное худое лицо, выпуклый лоб и довольно беспокойные глаза», — отметил про себя Берден.

Как только Кэмб положил трубку, незнакомец подошел к конторке, любопытным образом сочетая в себе вялость и раздражение.

— Слушаю, сэр, — сказал сержант, — чем могу служить?

— Меня зовут Марголис. Руперт Марголис.

— Голос поразил Вердена. Сыщик ожидал услышать какую-нибудь местную разновидность сельского кокни, что-нибудь, соответствующее одежде, но только не правильную речь культурного человека. Назвавшись, Марголис сделал паузу, словно предполагая, что его имя произведет ошеломляющее впечатление. Склонив набок голову, он, казалось, ждал восторженных вздохов или радостно протянутых навстречу рук. Кэмб же ограничился утвердительным кивком. Посетитель негромко кашлянул и провел языком по пересохшим губам.

— Я хотел узнать, — сказал он, — не подскажете ли вы, как мне найти здесь приходящую прислугу.

Ни пропавших собак, ни бумажников, ни секретной информации. Мужчина просто-напросто хотел поддержать чистоту в доме. Антикульминация, или урок на тему того, что внешность порой обманчива и не следует спешить с выводами. Берден улыбнулся про себя. Куда, этот чудак думает, он пришел? На биржу труда? В справочное бюро?

Но обескуражить сержанта Кэмба было не так-то просто. Он одарил Марголиса доброжелательной улыбкой. Его собеседник, возможно, счел ее ободряющей, но Берден знал, что улыбка сержанта означает философское смирение перед истиной: чего не встретишь в этом мире.

— Бюро министерства труда находится в пяти минутах хода отсюда, сэр. Пройдите по Йорк-стрит и за магазином «Драгоценности на радость» увидите бюро рядом с гаражом «Ред Стар». Попытайтесь там. А можно дать объявление в местной прессе или наклеить карточку в витрине Гровера.

Марголис насупился. Поражали его глаза — светлые, зеленовато-голубые, цвета птичьих яиц, и, как птичьи яйца, усеянные коричневыми крапинками.

— Я в этом ничего не смыслю, — нерешительно проговорил он; при этом глаза его перебегали с одного предмета броского убранства холла на другой. — Понимаете, хозяйство ведет сестра, но во вторник она уехала, вернее, я предполагаю, что уехала. — Он вздохнул и всем телом навалился на конторку. — Вот еще одна неприятность. Мне кажется, столько забот никогда не сваливалось на меня.

— Министерство труда, сэр, — твердо произнес Кэмб. Он отпрянул, ловя разлетающиеся бумаги, поскольку отворилась дверь и вошел констебль Дрейтон.

Марголис не двинулся с места. Он смотрел, как сержант, разжав хромированный держатель, занялся пополнением скоросшивателя.

— Не понимаю, что себе думает Энн, — беспомощно проговорил он. — Так непохоже на нее — уйти неизвестно куда и бросить меня посреди этого беспорядка.

Берден потерял терпение.

— Нет ли сообщений для меня, сержант? Я еду в Сьюингбери. Вы можете составить мне компанию, Дрейтон, — сказал он.

— Для вас ничего, — сказал Кэмб, — но, говорят, Обезьяну Мэтьюза выпустили.

— Я не сомневался, что это случится, — отозвался Берден.

В автомобиле стоял мощный нагреватель, и Берден почувствовал легкую досаду от того, что Сьюингбери находится в пяти милях, а не в пятидесяти. От их дыхания уже начали запотевать стекла, когда Дрейтон вырулил к Кингсбрук-роуд.

— Кто такой этот Обезьяна Мэтьюз, сэр? — спросил констебль, нажимая на газ, поскольку они уже проехали знак ограничения скорости.

— Вы ведь недавно у нас? Обезьяна — негодяй, вор, мелкий мошенник. В прошлом году его упрятали за решетку за попытку подорвать кого-то бомбой. Устроил небольшой взрыв, сам сделал бомбу. Ему за пятьдесят, маленький, уродливый, имеет массу слабостей, в том числе не может пропустить мимо ни одной юбки.

— Мало похож на человека, судя по описанию, — без улыбки заметил Дрейтон.

— Он похож на обезьяну, — сухо сказал Берден, — если вы это имеете в виду.

Он не был склонен к дружеским беседам, не относящимся к делу. Это все Вексфорд, подумал инспектор, ему по душе Дрейтон, и он не скрывает этого. Стоит начать обмениваться шуточками с подчиненными и вести себя с ними запанибрата, они тут же этим воспользуются. Отвернувшись от Дрейтона и разглядывая холодный холмистый пейзаж за окном автомобиля, Берден ледяным тоном добавил:

— Курит столько, что похож на дымовую трубу, из-за этого вечно кашляет. Околачивается возле забегаловки Пиболда в Стоуэртоне. Советую держать с ним ухо востро. А натолкнетесь вы на него непременно, будьте уверены.

Пусть лучше констебль услышит все это от него, Бердена, без всяких сентиментальностей, чем в причудливо окрашенном изложении Вексфорда. Старший инспектор — любитель особых, «товарищеских», отношений с такими типами, как Обезьяна, он может себе это позволить. А последуй его примеру Дрейтон — кто его знает, куда он зайдет. Берден украдкой бросил взгляд на темный жесткий профиль молодого констебля. Эти чересчур умные, сдержанные молодцы все одинаковы, думал он, сплошные нервы и комплексы под благопристойной оболочкой.

— Первая остановка у Нобби Кларка, сэр?

Берден кивнул. Интересно, до каких пор собирается отращивать свою гриву Дрейтон? Пока не станет похож на барабанщика какой-нибудь модной рок-группы? Конечно, Вексфорд прав — нельзя, чтобы по дождевику и ботинкам всякий кому не лень мог распознать полицейского, но это шерстяное пальто — все-таки слишком. Стоит поставить Дрейтона рядом с этими лохматыми негодяями — и попробуй отличи агнцев от козлищ.

Автомобиль остановился возле небольшой захудалой ювелирной лавки.

— Не на желтой полосе, Дрейтон, — резко сказал Берден, прежде чем констебль поставил машину на ручной тормоз.

Они вошли в лавку. Толстый и очень низенький человек с фиолетовым родимым пятом во всю лысину, сползавшим даже на лоб, поигрывал браслетом и кольцом у стола со стеклянным верхом.

— Чертовски холодное утро, — сказал Берден.

— Ужасное, мистер Берден. — Нобби Кларк, ювелир, иногда покупавший краденые вещи, сдвинулся с места на шаг или два в сторону: из-за малого роста он не видел вошедших через плечо женщины, к безделушкам которой сейчас приценивался. Массивная голова ювелира напоминала какой-то громадный корнеплод вроде брюквы или кольраби, и этому впечатлению весьма способствовало неправильной формы родимое пятно.

— Не спешите, — сказал Берден, — впереди целый день, — и сделал вид, что рассматривает циферблаты каретных часов.

Берден мог поклясться, что женщина, с которой торговался Нобби, из весьма респектабельных. Средних лет, строго одетая. На ней было плотное, ниже колен пальто из твида. Сумочка, из которой она извлекла свои драгоценности, завернутые в тонкий однотонный носовой платок, стоила когда-то недешево. Руки женщины слегка дрожали, и на обеих Берден увидел обручальные кольца. В лавке Нобби не топили, и руки могли дрожать от холода, но вот дрожь в голосе, неуверенность Берден приписал бы только нервам и естественному отвращению, какое подобная женщина должна испытывать, попав сюда.

Второй раз за день Берден удивился тону и произношению.

— Браслет наверняка дорогой, — в голосе женщины слышалось уязвленное самолюбие. — Муж всегда дарил мне очень дорогие вещи.

— Смотря что считать дорогой вещью, — сказал Нобби, и Берден знал, что если бы не их с Дрейтоном присутствие, ювелир вообще не стал бы церемониться. — Я предлагаю вам все, что могу, — десятку за комплект.

В ледяном воздухе лавки выдыхаемый женщиной воздух тут же превращался в облачка пара.

— О нет, наверное, мне не подойдет. — Женщина сжала пальцы, чтобы унять дрожь, но руки по-прежнему плохо слушались ее, когда она заворачивала в платок свои драгоценности, и браслет с легким звоном ударил по стеклу.

— Дело ваше, — сказал Нобби Кларк. Он безразлично смотрел, как защелкнулся замочек сумочки. — Ну вот, мистер Берден, я к вашим услугам.

Берден заговорил не сразу. Он видел, что женщина испытывает чувство унижения, разочарования и причиной тому — скорее пятно на былой любви, нежели уязвленная гордость. Она прошла мимо Бердена с учтивым «простите», натягивая на ходу перчатки и опустив глаза, как ходят обычно монахини. Приближается к сорока, подумал Берден, уже не слишком привлекательна, переживает не лучшие времена. Он придержал для нее дверь.

— Весьма признательна, — поблагодарила она сдержанно, но с легким удивлением, словно когда-то такие знаки внимания были ей не в диковину, но остались в прошлом, и она уже отвыкла от них.

— Так, значит, вы ничего не видели из этого добра? — грубовато спросил Берден, поднося перечень украденных стеклянных предметов прямо к похожему на луковицу носу ювелира.

— Я уже сказал вашему молодому помощнику, мистер Берден.

Дрейтон подобрался, губы сложились в жесткую линию.

— Я считаю, что нужно осмотреть вашу лавку, — произнес констебль. Нобби открыл рот, словно собравшись пожаловаться, и представил на обозрение несколько коронок из золота, не уступавшего по качеству золоту старинных часов. — Только не вопите насчет ордера. Холодно очень, горло застудите.

Обыск ничего не дал. Руки Вердена покраснели, пальцы не гнулись, когда он вышел из внутреннего помещения лавки.

— Ну и ну, прямо пещера Аладдина в Арктике, — пробормотал он. — Ладно, поживем — увидим.

Нобби был не только скупщиком краденого, но и осведомителем. Берден сунул руку в нагрудный карман, где лежал бумажник, слегка деформировавший идеальные очертания нового костюма.

— Вам нечего сообщить нам?

Нобби наклонил свою огородную голову набок.

— Обезьяна Мэтьюз вышел, — с надеждой в голосе сообщил он.

— Расскажите о том, чего я не знаю, — отрезал Берден.

Когда они вернулись в участок, входная дверь на пружине, открывавшаяся в обе стороны, поддалась не сразу — примерзла. Сержант Кэмб сидел за машинкой спиной к конторке. Сунув палец в струю теплого воздуха, вырывавшуюся из вентиляционного отверстия, он, судя по выражению лица, целиком ушел в свои мысли. Увидев Вердена, он с той яростью, которую допускала его медлительная воловья натура, выпалил:

— Всего только минуту назад я от него избавился.

— От кого?

— От того шута, который пришел, когда вы уходили.

— Вам не следовало так располагать к себе беднягу, — рассмеялся Берден.

— Наверно, он думал, что, проторчи он тут достаточно долго, я пошлю сержанта Пича прибраться у него в доме. Он живет в особняке Куинс-Коттедж по улице Памп-Лейн, живет с сестрой, только она взяла да и сделала ему ручкой. Ушла во вторник на вечеринку и не вернулась.

— И он явился сюда искать домработницу?

Берден был слегка заинтригован, но решил, что незачем пополнять список пропавших без вести, если можно этого избежать.

— «Я в растерянности», — говорит этот чудак. «Прежде Энн никогда не уезжала, не оставив мне записки». Энн — то, Энн — се. Вот и спрашивай: разве я сторож брату своему?

Сержант любил поболтать, и Берден невольно подумал: задержался ли бы Марголис здесь так долго и так ли подробен был бы его рассказ, окажись на месте Кэмба кто-нибудь менее разговорчивый.

— Старший инспектор на месте? — спросил он.

— Только что пришел, сэр.

На Вексфорде было серое пальто, то самое страшное серое пальто, которое никогда не окажется в чистке в холодные дни, потому что оно вообще с чисткой не знакомо. Цвет и фактура материала — это была пальтовая ткань в рубчик — усиливали сходство обладателя пальто со слоном. В этот момент старший инспектор тяжело спускался по лестнице, запихнув руки в карманы, сохранявшие, даже будучи пустыми, форму кулачищ, любивших там находиться.

— В путь туда, где можно чего-нибудь перекусить, сэр? — спросил Берден.

— Почему бы нет? — Вексфорд толкнул дверь, она не поддалась, и он толкнул еще раз. Чуть заметно усмехнувшись, Кэмб с самодовольным видом повернулся к пишущей машинке.

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил Берден.

Ветер с удвоенной силой свирепствовал среди ваз с гиацинтами.

— Ничего особенного, — ответил Вексфорд, нахлобучивая шляпу поглубже. — Обезьяна Мэтьюз вернулся.

— Неужели? — изобразил удивление Берден и поднял руку, чтобы стереть с лица первые ледяные капли вновь зарядившего дождя.

Старший инспектор Вексфорд в пятницу утром сидел за своим столом розового дерева и читал еженедельное приложение к «Дейли телеграф» — верный признак прямо-таки кладбищенского затишья в Кингсмаркхеме. Перед старшим инспектором стояла чашка чая; теплое дыхание системы центрального отопления вызывало ответные теплые чувства. Наполовину задернутые домотканые шторы отгораживали комнату от мира, в котором хлестал дождь. Вексфорд скользнул взглядом по заметке о пляжах Антигуа, нагнул пониже колпак лампы на гибкой стойке. В его маленьких глазках цвета точильного камня мелькала насмешка, когда они задерживались на более сочной, чем обычно, рекламе верхней одежды или белья. Сам он носил серый двубортный костюм с отвислыми карманами и мешками под мышками. Он листал страницу за страницей — одно и то же. Его не интересовали лосьоны после бритья, кремы для волос, диеты. Дородный, тяжелый, он смирился с судьбой — всегда быть толстяком.

За две страницы до конца Вексфорд наткнулся на статью, которая заинтересовала его. Он неплохо разбирался в искусстве, и новая мода вложения средств в живопись не оставляла его равнодушным. Он рассматривал цветные фотографии двух картин и художника, нарисовавшего их, когда вошел Берден.

— Все, как видно, спокойно, — сказал Берден, с одного взгляда заметивший и «Уикэнд Телеграф» и сваленную кучей корреспонденцию Вексфорда. Он зашел за спину старшему инспектору и заглянул через его плечо.

— Секундочку, — сказал он. Что-то в его голосе насторожило Вексфорда. — Этот тип был здесь вчера. — И Берден ткнул пальцем в фотографию художника.

— Кто? Руперт Марголис?

— Надо же — художник! Я подумал, просто пижон.

Вексфорд усмехнулся:

— Здесь говорится, что он гений двадцати девяти лет от роду, а его картина «Рассвет небытия» только что куплена галереей Тейт. — Вексфорд снова опустил глаза на страницу и принялся читать: «Марголис, чье „Изображение грязи“ вполне в духе „театра жестокости“, пользуется в своей работе угольной пылью и чайными листьями, помимо красок. Его увлекает волшебное многообразие текстур, создаваемых различными материалами на холсте вне их привычной среды» и т. д. и т. п… Ну-ну, Майк, соберитесь. Давайте-ка пораскинем мозгами. Что он здесь делал?

— Искал кого-нибудь для помощи по хозяйству.

— Очень мило — мы превращаемся в бюро добрых услуг, так, что ли? «Бюро Бердена: дворецкие напрокат!»

Отсмеявшись, Берден продолжил чтение вслух с абзаца, располагавшегося как раз под толстым пальцем старшего инспектора:

«Некоторые из лучших работ Марголиса родились во время двухлетнего проживания в Ибизе. Вот уже год он и его сестра Анита живут в Суссексе. Марголис работает в переоборудованной в мастерскую гостиной дома, называемого Куинс-Коттедж, в Кингсмаркхеме. Именно здесь, в этом старом доме XVI века, под кроваво-красным айвовым деревом после шести месяцев мучительных родов он дал жизнь своему шедевру. Прихотливая фантазия художника нарекла его детище „Ничто“».

— Похоже на статью по акушерству, — поморщился Вексфорд. — Нам это не подходит. Уж если рожать, то мы должны родить что-то.

Но Берден весь ушел в приложение — теперь журнал лежал у него на коленях.

— Интересная штука, — пробормотал он. — «Аниту, в прошлом фотомодель и известную в Челси чаровницу, часто видят в белом спортивном автомобиле „эл-пайн“ на Хай-стрит в Кингсмаркхеме — она делает закупки для дома…» Никогда ее там не видел, а судя по тому, что здесь написано, ее трудно не заметить: «Двадцати трех лет, темноволосая, изысканная, с завораживающими зелеными глазами — та самая Энн с портрета Марголиса, за который некий южноамериканский коллекционер предлагал художнику две тысячи фунтов. Ее преданность вдохновила Марголиса на создание нескольких из его лучших работ, и именно эта преданность, как говорят, стала причиной разрыва помолвки Аниты с поэтом и прозаиком Ричардом Фэрфаксом».

Вексфорд вертел в руках стеклянную статуэтку, почти такую же, как в кабинете Вердена. Вместе со столами розового дерева и домоткаными шторами эти украшения были частью имущества, приписанного к полицейскому участку.

— Почему бы вам самому не покупать «Телеграф», если эта газета вам так нравится, — проворчал он.

— Я читаю ее только потому, что речь о наших местах, — сказал Берден. — Просто чудеса творятся вокруг, а мы и не знаем.

Вексфорд нравоучительно процитировал:

— «О, скольких самоцветов чистый свет рассеивает мрак в глубинах моря!»[4]

— Я ничего не знаю насчет мрака в глубинах моря, — Берден болезненно воспринимал колкости по адресу родного города. Он закрыл приложение и продолжал: — А она в самом деле самоцвет. Темноволосая, изысканная и завораживающие зеленые глаза. Ходит на вечеринки и не возвращается домой…

Вексфорд бросил на Вердена внимательный тяжелый взгляд, а его вопрос прозвучал, как выстрел:

— Что вы сказали?

— Я сказал, что она ходит на вечеринки и не возвращается домой. — Берден с удивлением посмотрел на старшего инспектора.

— Это я слышал. — Острое беспокойство ощущалось в нетерпеливости Вексфорда. Поддразнивающие интонации, звучавшие в его голосе при чтении статьи, улетучились, легкая игривость уступила место собранности. — Я слышал, что именно вы сказали. Мне интересно, что заставило вас сказать эти слова. Как вы узнали об исчезновении?

— Я же рассказывал: гений приходил сюда искать прислугу для дома. Потом из разговора с Кэмбом выяснилось, что сестра гения на исходе вторника отправилась на вечеринку и с той поры он ее не видел.

Вексфорд медленно поднялся из-за стола. На грубо вылепленном лице его ясно виделось замешательство и что-то еще. Сомнение? Страх?

— На исходе вторника? — проговорил он нахмурясь. — Вы уверены, что это было во вторник вечером?

Берден не привык к загадкам между своими.

— Послушайте, сэр, отчего паника? Он ведь даже не заявил об ее исчезновении.

— Паника, черт побери! — Вексфорд почти кричал. — Майк, если ее зовут Энн и она исчезла во вторник вечером, это очень серьезно. Фотографии ее там нет? — Вексфорд выхватил приложение у Вердена и опытным глазом быстро просмотрел его от корки до корки. — Ни одной, — он не скрывал досады. — Держу пари, что и у брата тоже нет.

— С каких это пор мы стали разводить пары только потому, что некая девица, симпатичная и, возможно, богатая, принимает решение укатить с приятелем? — Берден был само терпение.

— С этих самых пор, — бросил в ответ Вексфорд. — С этого утра, с этой минуты.

Утренняя почта Вексфорда напоминала кучу мусора, но он безошибочно вынул из нее нужный конверт и протянул Вердену.

— Мне все это не по душе, Майк. — Вексфорд вытряхнул из конверта сложенный вдвое листок плотной бумаги. Прозрачная стеклянная безделушка цвета индиго отбросила на листок расплывчатый чернильно-синий блик. — Безделье кончилось, — добавил он.

Поверх журнала лежало анонимное письмо, написанное шариковой ручкой с красной пастой.

— Вы сами знаете, сколько таких опусов мы получаем каждый день, — сказал Вексфорд. — Я уже собирался выкинуть этот в корзину для мусора.

Обратный наклон, крупные буквы — писавший явно старался изменить почерк. Великолепная бумага, да и в тексте ничего непристойного. И все же Берден ощутил отвращение. Оно относилось единственно к трусости автора и его желанию пощекотать себе нервы, находясь в сторонке.

Он прочитал про себя письмо:

Вексфорд внимательно разглядывал два листа бумаги — чистый и тот, на котором красной пастой было написано несколько строк. Текстура, цвет, тиснение — все совпадало.

— Из магазина Бреддона, сэр, — сказал сержант Мартин. — Гровер торгует только бумагой в пачках и тем, что они называют блоками для рисования. Бреддон выписывает эту бумагу из одного места в Лондоне.

— Вы хотите сказать — заказывает?

— Да, сэр. К счастью, магазин поставляет ее только одному покупателю — миссис Эдилин Харпер, проживающей на Уотерфорд-авеню в Стоуэртоне.

— Район богатых, — сказал Вексфорд. — Большие старинные дома.

— Миссис Харпер отсутствует, сэр. В длительной отлучке в связи с пасхальными торжествами, по словам соседей. Слуг-мужчин не держит. Единственный, кто у нее в услужении, — домашняя работница, которая приходит в дом по понедельникам, средам и пятницам.

— Не могла она быть моим корреспондентом?

— Там большие дома, сэр, и стоят далеко один от другого. Уотерфорд-авеню совсем не то, что участки, принадлежащие местному совету, или блоки многоквартирных домов, где все друг друга знают. Тут каждый держится особняком. Соседи видели, как эта работница приходит и уходит, но никто не знает ее имени.

— Похоже на то, что она знает, как воспользоваться ничего не значащими пустячками вроде дорогой писчей бумаги, о чем ни ее хозяйка, ни соседи даже не догадываются?

— Все соседи знают, — сказал Мартин, несколько смущенный скудостью добытых сведений, — что работница — женщина средних лет, рыжая и броско одевается.

— Понедельники, среды, пятницы… Наверно, она приходит и в отсутствие хозяйки?

— Сегодня как раз пятница, сэр, но, видите ли, она приходит утром, поэтому, когда я туда добрался, она уже ушла. «Я ее только что видел», — сказал сосед. Я прошел по улице довольно далеко, но ее и след простыл.

Вексфорд еще раз внимательно сравнил два листа бумаги и перечитал отчет эксперта из лаборатории. На анонимном письме не обнаружено отпечатков пальцев, бумага ничем не пахнет; текст написан дешевой шариковой ручкой, какую можно купить в любом магазине канцпринадлежностей. Несмотря на богатое воображение, Вексфорд не мог зрительно представить, как одно событие сцеплялось с другим, чтобы результатом стало письмо. Рыжеволосая домработница, поведение которой само по себе было не вполне безупречно, увидела что-то или услышала о чем-то, и это заставило ее написать письмо в полицию. Такой вариант совсем не подходил для женщины ее типа — женщины, не чуравшейся мелкого воровства. И все же именно она или кто-то, тесно с нею связанный, — автор письма. Побудительным мотивом могли оказаться страх или неприязнь.

— А если это шантаж? — предположил Вексфорд.

— Я не вполне понимаю вас, сэр.

— Мы всегда полагаем, что с помощью шантажа добиваются желаемого, по меньшей мере временно. А если предположить обратное? Допустим, наша рыжеволосая дама пытается надавить на Джефа Смита, а он не поддается. Женщина мстительна и приводит в исполнение некую угрозу.

Мартин услужливо подхватил:

— Шантажисты всегда мстительны, сэр, — и глубокомысленно добавил: — Ужасно грязное дело. Хуже убийства, сэр.

Подобострастие всегда раздражало Вексфорда, и в особенности — когда накладывалось на банальности, тысячекратно слышанные.

— Здесь кончается первый урок, — резко сказал Вексфорд. — Снимите-ка, пожалуйста, трубку.

Мартин бросился к ожившему телефону и успел поднять трубку перед вторым гудком.

— Вас инспектор Берден, сэр.

Не вставая с места, Вексфорд взял трубку. Распрямившийся витой провод оказался в опасной близости к стеклянной фигурке.

— Отодвиньте эту штуку, — сказал он.

Сержант переставил фигурку на узкий подоконник.

— Слушаю, — сказал Вексфорд в трубку.

По голосу чувствовалось, что Берден чем-то ошарашен.

— Я должен поехать и переговорить с Коуторном. Нельзя ли прислать кого-нибудь сюда, чтобы отогнать машину мисс Марголис? Дрейтона — если он свободен. Ох, и коттедж не мешало бы переворошить. — Голос Вердена понизился до шепота. — Здесь чистый бедлам, сэр. Не удивительно, что он искал работницу.

— Мы тоже ищем одну, — решительно заявил Вексфорд, — рыжую щеголиху. — Он объяснил Вердену, в чем дело. В трубке послышался странный шум. — Что там происходит?

— Кусок сыра упал в цветочную вазу.

— Бог ты мой, — проговорил Вексфорд, — теперь я понимаю, что вы имели в виду под бедламом.

Марк Дрейтон вышел из участка, спустился по ступенькам и пересек дорогу. По пути на Памп-Лейн ему нужно было пройти из конца в конец Хай-стрит, и, оказавшись возле лавки Гровера, он остановился на секунду взглянуть на витрину. Ему показалось невероятным, что Мартину могло прийти в голову искать здесь бумагу ручной выделки. Грязная, замызганная лавчонка — типичная для трущоб какого-нибудь большого города. Высокая кирпичная стена над входом продолжалась до расположенной в этом же доме цветочной лавки; мощенный булыжником проулок тянулся дальше среди мусорных ящиков и подозрительных сараев; еще сержант заметил парочку гаражей в глубине.

Выставленные в витрине товары выглядели так, словно владелец разложил их за стеклом несколько лет назад и с тех пор забыл о них. Пасхальные празднества лишь недавно закончились, и пасхальные открытки были к месту. Однако это казалось случайным совпадением, как правильное время дважды в день на сломанных часах, ибо рядом красовались рождественские открытки; некоторые упали и уже покрылись толстым слоем пыли.

Среди открыток стояли горшки с полумертвыми цветами — то ли на продажу, то ли как неудачное украшение. Земля в горшках высохла, цветы никто не поливал, и между стенкой и ссохшимся земляным конусом в каждом горшке образовалась кольцевая щель. С коробки с игрой в змейки и лесенки сползла крышка, и ярко раскрашенная игровая доска свисала с полки. Пол был усеян ржавыми гвоздями, конфетти и опавшими листьями. Дрейтон подумал, что витрина как будто нарочно задумана, чтобы отпугнуть случайного покупателя.

Брезгливо пожав плечами, Дрейтон уже собирался шагать дальше, когда через тусклое стекло увидел девушку за прилавком. Он видел ее смутно, только фигуру и очень светлые волосы. И пока он пребывал в нерешительности, а его интерес к девушке возрастал, она сама подошла к витрине, сдвинула вбок внутреннюю панель и потянулась за пачкой открыток, лежавшей слева от раскрытой коробки с игрой в змейки и лесенки. Она не сделала даже попытки протереть стойки или сдуть пыль с коробки, и это вызвало у сержанта раздражение. Он был педант, аккуратист и чистюля. Он поднял глаза, холодно взглянул на девушку — и встретился с ней взглядом. Дрейтон сразу узнал ее. Лицо, которое преследовало его четыре дня кряду, которое казалось смутно знакомым, — сейчас было перед ним. Он смотрел на нее во все глаза и чувствовал, как к щекам его приливает кровь. Девушка не могла знать, что он видел ее прежде, а если и знала, то не могла догадываться о том, что ее образ преследует его, будя мысли — расплывчатые, чувственные и неотвязные. Он понимал, что ничего этого она знать не могла, и все-таки чувствовал, что не знать она не может, что не могут видения такой силы и яркости, какие рождались в его мозгу, не передаться той, которая их вызвала. Он поверил в телепатию.

Но девушка не подала ему ни единого знака. Ее серые глаза, большие и безразличные, лишь на мгновение заглянули в глубину его глаз. Затем она достала пачку открыток, для чего ей пришлось опуститься на колени прямо в пыль и конфетти, и исчезла в глубине лавки — там ждал покупатель. Ноги у девушки оказались длинными и довольно тонкими. На коленях у нее остались пыльные серые круги. Сержант смотрел, как панель медленно поехала на место и скрыла от него девушку — захватанная руками, голубоватая, полупрозрачная, спрятала все, кроме ее бледно-золотистых волос.

Дрейтон пересек улицу, обходя лужи, на грязной поверхности которых переливались всеми цветами радуги маслянистые пленки. Он взглянул на ворота гаража и снова удивился — почему не покрасить их, ведь краска стоит дешево, и так приятно, когда вещь имеет опрятный и чистый вид. С лотка перед цветочной лавкой долетел до Дрейтона запах нарциссов. В нарциссах и девушке, которую он только что видел, была нетронутая изысканная свежесть, и, как и девушка, нарциссы расцвели в грязи. И грубо сколоченный деревянный ящик для цветов, и пыльная лавка были, словно рама — безобразное обрамление задыхающейся красоты.

Неужели все, на что бы он ни взглянул теперь, будет напоминать о ней? Разве он чувствовал что-то подобное до того вечера в понедельник? Подойдя к парапету моста и посмотрев вниз, на ленту реки, он снова задал себе тот же вопрос. Первый раз он заметил ее в городе, когда она делала покупки. Таких девушек не может проглядеть ни один мужчина. С того дня его смутно влекло к ней. Прошло несколько месяцев. Вечером в тот понедельник он проходил мимо места, где стоял сейчас, и видел, как она целовалась с мужчиной. Наблюдая за ней — беспомощной, уязвимой, отдавшейся страсти, очевидной каждому, кто в сумерках шел мимо влюбленной пары, — Дрейтон вдруг подумал, что девушка из плоти и крови, способна чувствовать, а, значит, достижима, доступна и для него, Дрейтона.

Фигуры тех двоих отражались в темной воде реки — мужчины, на которого он не обратил никакого внимания, и девушки — тонкой, длинной дрожащей тенью. С того вечера образ девушки преследовал Дрейтона, находясь у самой границы создания, и, стоило Дрейтону остаться одному, начинал тревожить воображение.

Его собственное отражение, гораздо более четкое и реальное при дневном свете, чем отражение той пары в сумерках, холодно смотрело на оригинал с поверхности воды. Смуглое, как у итальянца, лицо, непроницаемый взгляд, чувственный изгиб губ. По этому лицу невозможно было бы прочитать затаенные мысли. Волосы длинные, чересчур длинные для полицейского, широкие брюки, свитер и темно-серое шерстяное пальто. Вердену претили волосы и пальто Дрейтона, но он не мог не признать его выдержки, немногословия, аккуратности, хотя они имели другую природу, нежели те же качества самого инспектора. Отражение головы и плеч переломилось, а потом тенью переползло с воды на парапет моста. Дрейтон на всякий случай сунул руки в карманы — там ли перчатки. Это была чистая формальность: он никогда ничего не забывал. Он посмотрел назад, но не увидел ничего нового — те же самые лавчонки, ручные тележки, велосипеды, высокая кирпичная стена и проулок с мокрым мусором на булыжнике. Затем Дрейтон продолжил свой путь по окраинам, держа направление на Памп-Лейн.

Он впервые оказался в этой полудеревенской части Кингсмаркхема; как все улочки здесь, Памп-Лейн была узким, только чтобы разминуться двум автомобилям, проездом между двумя рядами кустов, над которыми нависали кроны больших деревьев. Утопая в зарослях первоцвета, через изгородь на Дрейтона смотрела корова. Дрейтона не волновали ни естественная история, ни пасторальные картины. Его взгляд был прикован к белому спортивному автомобилю, двумя колесами заехавшему на тротуар; автомобиль казался тут единственным рукотворным предметом. Коттедж Дрейтон увидел не сразу. Сначала в зарослях зазеленевшего уже боярышника и белых цветов терна он заметил расшатанную калитку. Он приподнял мокрые колючие ветки, и с них на плечи ему хлынула вода. Неприятного вида зеленый мясистый лишайник покрывал стволы яблонь, сгрудившихся перед домом, убогую белизну которого освежали только ярко-красные цветы на каком-то высоком дереве — айвовом, судя по названию коттеджа.

Дрейтон натянул перчатки и забрался в «элпайн». Он не стремился к накоплению, однако испытывал уважение к вещам. Приятно обладать таким автомобилем и сидеть за его рулем. Дрейтона раздражало, что хозяин превратил свою машину в подобие мусорного ящика на колесах — под ногами валялись пустые пачки из-под сигарет и обгорелые спички. Дрейтон хорошо знал правило — не трогать ничего сверх необходимого, но ему пришлось отлепить от ветрового стекла обрывок газеты, закрывавший обзор. Звук царапнувших по крыше машины веток боярышника отозвался в нем болью, словно ветки задели его кожу.

Дрейтон преодолел искушение поехать к участку кружным путем через Форби. В это время движение было вялым, поэтому другого оправдания, кроме собственного удовольствия, у Дрейтона не было, а он приучил себя стоически противиться соблазнам. Он знал, что вскоре поддастся некоему искусу, но не такому тривиальному, как этот.

Желтое в коричневых разводах меховое пальто висело на спинке соседнего сиденья. От пальто исходил сильный пьянящий аромат, запах прекрасной женщины, заставивший Дрейтона вспомнить о прошлой и подумать о будущей любви. Автомобиль плавно тронулся с места. Дрейтон проехал половину Хай-стрит, прежде чем заметил, что стрелка одного из приборов быстро смещается к краю шкалы. Опасность! И ни одной станции техобслуживания в этой части главной дороги города; однако Дрейтон вспомнил гараж на Йорк-стрит, сразу за магазином «Драгоценности на радость» и бюро министерства труда.

Подъехав к гаражу, Дрейтон вышел из автомобиля и поднял капот. Изнутри повалил пар, заставивший Дрейтона отступить на шаг.

— Радиатор течет, — сказал Дрейтон дежурному на заправке.

— Я залью немного воды. Если поедете медленно — дотянете. Далеко ехать?

— Недалеко, — сказал Дрейтон.

Залитая вода вытекла очень быстро. Дрейтон был совсем рядом с участком. Он миновал ювелирный магазин, в витринах которого на алом бархате во множестве красовались искусственные бриллианты, затем лавку Гровера, но не взглянул в ее сторону. Поэзией он не увлекался и был невысокого мнения о стихотворцах, но с утверждением, что любовь и жизнь бытуют розно, он непременно бы согласился. Он вернется сюда, когда сделает свое дело.

Гараж Коуторна был гораздо более крупным предприятием, чем то скромное заведение, возле которого Дрейтон оставил машину Аниты Марголис. Он располагался на перекрестке дорог в Стоуэртоне. От крыши демонстрационного зала до шпица небольшого стеклянного куба, в котором сидел Коуторн и принимал деньги, простиралось желто-алое полотнище с надписью: «Три купона — четыре галлона». В желтый и алый цвета были выкрашены все восемь колонок, этими же цветами сияли неоновые трубки арки над въездом на станцию. Берден еще помнил то время, когда, не так уж и давно, здесь стояли березы с серебристыми стволами; помнил и о том, какие усилия прикладывало общество защиты сельской Англии, чтобы не допустить появления на этом месте Коуторна. Последние деревца теснились у стены демонстрационного зала, словно смущенные аборигены, вытесненные завоевателем из обновленного мира.

В отличие от гаража дом, стоявший позади, был старым. Знаменуя собой период возрождения готики, он выставил напоказ залихватские шпили, башенки, фронтоны и вызывающие водосточные трубы. Дом назывался прежде Березовым и принадлежал двум сестрам — старым девам. Новые хозяева, Коуторн и его жена, использовали в интерьере все мыслимые викторианские уродства, резные каминные полки были заставлены вазами из волнистого зеленого стекла, чучелами птиц и восковыми муляжами фруктов под колпаками. С подозрением взглянув на Руперта Марголиса, Коуторн провел пришедших в гостиную и вышел позвать жену.

— Это последний писк моды, — мрачно заметил Марголис, — весь собранный здесь викторианский хлам. — Над камином висела олеография, изображавшая женщину в греческой тунике с лилией в руке. Он сердито посмотрел на нее. — Коуторну лет шестьдесят, а его жена ведьма. Оба бредят молодежью. Наверно, молодые люди, которые бывают здесь, надеются, что это барахло пойдет им на свадебные подарки. — Марголис желчно рассмеялся.

Берден подумал, что редко встречал такую нетерпимость, но, как только вошла миссис Коуторн, начал понимать причину язвительности Марголиса. На экстравагантно худой хозяйке было очень короткое платье с очень короткими рукавами, прическа ее напоминала метелку из перьев для смахивания пыли, и в этой метелке торчал цветок примулы.

— О, привет, Ру. Вы не жалуете нас вниманием. — У Вердена неожиданно появилась уверенность в том, что женщина видела Марголиса до сегодняшнего дня не более одного раза, но уже облагодетельствовала художника уменьшительно-ласкательным именем одного из героев «Винни-Пуха». Охотница за знаменитостями. Она запрыгнула в кресло со стеганой обивкой и нашитыми в местах пересечения стежков обтянутыми материей пуговицами, выставив чуть ли не на всю длину тощие ноги. Марголис совершенно не замечал ее. — Так что же с Энн?

— Мы надеемся на вашу помощь, миссис Коуторн, — медленно проговорил Берден, но посмотрел на ее мужа, пожилого мужчину с седыми усами и армейской выправкой. Если бы мода на солдатскую форму, распространившаяся среди молодежи, коснулась старших поколений, Коуторн оказался бы в струе. Ему очень подошел бы мундир гусара. — Во вторник вечером вы устраивали вечеринку, мистер Коуторн. Мисс Марголис была приглашена, но, как я понимаю, не пришла.

— Верно, — живо откликнулся Коуторн. — Она заглянула днем, сказала, что обязательно будет. Но — увы! Должен сказать, я чертовски беспокоился. Слава Богу, вы подключились.

— Да, а Дики Фэрфакс ради нее прикатил аж из Лондона. — Миссис Коуторн сместилась по креслу в сторону Марголиса. — Их считают друзьями. Очень близкими, смею добавить. — Она захлопала жирно накрашенными ресницами.

— Фэрфакс, писатель? — До этого утра Берден никогда не слышал о нем, но не желал второй раз за день прослыть филистером.

Миссис Коуторн кивнула:

— Бедняжка Дики очень сердился, что ее нет, и отчалил около одиннадцати.

— Оставил один из лучших моих бокалов для бренди на колонке с дизельным топливом, — грубовато вставил Коуторн. — Удивительная беспардонность!

— Но весь вечер он находился здесь? — Берден думал о времени между восемью и одиннадцатью. Если верить анонимному письму, именно тогда все и произошло.

— Да, здесь. Пришел ровно в восемь и сразу принялся накачиваться неразбавленным виски.

— Ты чересчур придирчив, — с неудовольствием вмешалась миссис Коуторн. — Придирчив и ревнив. Потому что Энн предпочла его. — Она издала металлический смешок. — Меж нею и Расселом что-то есть.

Берден взглянул на Марголиса, но художник весь ушел в свои мысли. Миссис Коуторн ткнула костлявым пальцем под ребро мужу:

— Или он сам себя таким образом обманывает.

Кровь прилила к розовому и без того лицу Коуторна.

Волосы его напоминали белую шерсть или шкуру уэст-хайлендского терьера.

Внезапно Марголис поднялся. Он обращался к Вердену, словно в комнате никого больше не было.

— Энн дала Дики отставку несколько месяцев назад. Сейчас у нее кто-то другой. Не могу вспомнить его имени.

— Случайно не Джеф Смит?

По выражению лиц Берден понял, что имя им ничего не говорит. Он вспомнил строки письма: «Это сделал высокий темноволосый молодой человек, и у него черная машина. Зовут Джеф Смит». Конечно, имя не настоящее. Никакой он не Смит.

— Хорошо, на сегодня достаточно. Благодарю за помощь, — сказал Берден.

— Я не могу назвать это помощью, — хихикнула миссис Коуторн и попыталась, но неудачно, схватить Марголиса за руку. — Вы погибнете без нее, Ру, — сказала она. — Ну и если мы с Расселом можем чем-либо…

Берден полагал, что Марголис если не промолчит, то ляпнет какую-нибудь грубость, но он посмотрел на миссис Коуторн невидящими глазами, в которых застыла безнадежность.

— Никто, кроме нее, никогда не мог ничего сделать, — сказал он и вышел из гостиной, расправив плечи, — именно так, по представлению Бердена, мог сказать и сделать гений. Старший инспектор последовал за ним. Коуторн шел сзади, выдыхая пары виски Вердену в затылок. У него было солдатское лицо — мужественное, открытое, слегка туповатое. Армейский дух, думал Берден, коснулся даже его имени. Давным-давно мать нарекла его Расселом, потому что с фамилией Коуторн имя хорошо сочеталось и обещало великие свершения. Генерал Рассел Коуторн, кавалер ордена Бани, ордена «За отличную службу»… Берден немного знал о его жизни. Коуторн не выиграл ни одного сражения, даже не командовал ротой. Он держал гараж.

— Я ищу Джефа Смита, который мог быть другом мисс Марголис.

Коуторн громко засмеялся:

— Осмелюсь сказать, мог, хотя я никогда не слышал о таком. У нее дружков было полно. Чудесная девушка, чудесный маленький водитель и светлая голова в делах. Я продал ей «элпайн», так мы и познакомились. Ей палец в рот не клади. Деньги она считать умеет. Я от Энн в восторге. Вполне естественно, что у нее полно дружков.

— Вы и себя числите среди них?

Называть «дружком» шестидесятилетнего любовника казалось Бердену нелепым. Но теперь, похоже, так называли всех, вне зависимости от возраста.

Секунду казалось, что Коуторн не собирается отвечать, но он ответил — хотя и не на вопрос Бердена.

— Вы женаты? — спросил он.

— Да.

— Страшное это дело, а? — Коуторн помолчал, скорбно смотря на дежурного, который, залив бензин, вместе со сдачей вручал клиентам зеленые жетоны. — Вместе стареть… Ужасно! — Он распрямил плечи, словно вытянулся во фрунт. — Оставаться молодым как можно дольше — ваш долг. Живите в полную силу, крутитесь с молодыми, не отставайте — и половина битвы за вами.

Это и была единственная битва, в которой он когда-либо участвовал, подумал Берден.

— А вы «крутились» с миге Марголис, мистер Коуторн?

Владелец гаража приблизил лицо, а заодно и запах виски к Вердену.

— Один раз, — сказал он. — Всего один раз. Я пригласил ее пообедать в отеле «Черитон-Форест» в Помфрете. Дурак, честное слово. Официант меня знал. Видел там с женой. Понимаете ли, заказываю, а он говорит: «Вашей дочери тоже подать копченой лососины, сэр?»

Зачем же тогда это делать? Зачем превращаться в совершенного идиота? Вердена не мучили ни искушения, ни сны. Он сел в автомобиль рядом с Марголисом, недоумевая, почему беззащитные сами лезут на линию огня.

Картины были на лестнице и да лестничной площадке. Света не хватало, и сержант Мартин споткнулся о груду белья на полу у двери в спальню Аниты Марголис.

— Ни писем, ни дневников, сэр, — сказал он Вердену. — Столько одежды я в своей жизни не видел. Вроде мануфактурного магазина.

— Как у манекенщицы, ты хочешь сказать, — поправил его Дрейтон.

— А вы у многих бывали, не так ли? — оборвал Берден.

Дрейтон напомнил ему тех типов, которые не моргнув глазом покупают черное нейлоновое белье для своих женщин. Через полуоткрытую дверь, заклиненную, чтобы не захлопнулась, золоченой туфелькой, Берден увидел одежду — она валялась на постели; заполняла впритык два гардероба.

— Если бы ваша сестра уходила по своей воле, — сказал Берден Марголису, — она взяла бы с собою что-то из одежды. Посмотрите, не исчезло ли что-нибудь из ее вещей?

— Откуда же мне знать? Совершенно бессмысленно спрашивать меня об этом. Энн все время покупает тряпки. У нее их великое множество.

— Мы не можем найти дождевик, — вмешался Дрейтон.

Мартин согласно кивнул:

— Точно. Меха, замшевые вещи и всякое такое на месте, а женского дождевика нет. Во вторник вечером лило как из ведра.

— Иногда она берет с собой нужную одежду, иногда нет, — сказал Марголис. — Она вполне могла уйти в чем была, а потом купить необходимое.

Оставив сержантов заканчивать обыск, Берден пошел за художником вниз.

— Значит, у нее были деньги? — Женщина с портрета, женщина с таким обширным и явно дорогим гардеробом едва ли покупала одежду в магазинах готового платья вроде «Маркса и Спенсера». Или она заставляла раскошелиться любовника? В этой пьесе все было возможно.

— А сколько у нее личных денег?

— Один из чеков на ее имя пришел в понедельник. Видите ли, у нее есть свои деньги. Отец оставил состояние ей. Меня он не любил, и я его не выносил, вот он и отписал все Энн. Они платят ей каждые три месяца.

Берден вздохнул. Другой на месте Марголиса заговорил бы о частном доходе, ежеквартальных выплатах.

— Вы не знаете, на какую сумму был чек?

— Знаю, конечно, — ответ Марголиса был неожиданным для Вердена. — Я не слабоумный. Сумма всегда одна и та же — пятьсот фунтов.

— И она взяла чек с собой? — Наконец зацепка, в которую можно вцепиться зубами. Забрезжил признак мотива преступления.

— Она сразу получила по чеку наличные, — сказал Марголис, — и положила деньги в сумочку.

— Все пять сотен! — выдохнул Берден. — Вы хотите сказать, она отправилась на вечеринку с пятьюстами фунтами в сумочке?

— Это в ее привычках. Она всегда таскает все деньги с собой, — небрежно сказал Марголис, словно говорил о самом обычном в жизни. — Понимаете, уезжает, видит что-нибудь и хочет это купить, значит, деньги должны быть при ней. Разве не так? Энн не любит расплачиваться чеками, потому что у нее получается перерасход, а в некоторых делах она весьма буржуазна. Тревожится, когда тратит больше положенного.

Пятьсот фунтов даже пятерками — это толстая пачка для дамской сумочки. Соблюдала ли она осторожность, открывая сумочку, и перед кем обнаружила ее содержимое? Энн Марголис к тому же глубоко аморальна. У приличных женщин чистые, ухоженные дома. Они либо замужем и ведут домашнее хозяйство, либо работают; случается, делают и то, и другое. Хранят свои деньги в банке. Вердену подумалось, что он может, как въяве, представить случившееся с Анитой Марголис. По пути на вечеринку заглянула в магазин или гараж, открыла сумочку, и содержимое ее увидел этот негодяй Смит. Возможно, с приятной, внушающей доверие внешностью — молодой, темноволосый, в черном автомобиле. Они вышли вместе, и он убил ее из-за денег. Автор письма что-то пронюхал, может быть, пытался шантажировать убийцу, но шантаж не сработал.

Однако найти случайного знакомого почти невозможно. Хотя им мог быть постоянный друг, попавший, например, в полосу невезения.

— Вы не вспомнили имя того, кто сменил Фэрфакса? — спросил Берден у Марголиса.

— Какой-то Алан, безденежный и очень провинциальный парень. Не знаю, что Энн находит в нем, но она любительница пошататься по трущобам, если вы понимаете, о чем я. Фитц… Фитцуильям, что ли? Нет, не совсем так, но похоже. Я разговаривал с ним всего раз — мне этого хватило.

— Кажется, нет человека, который вам по-настоящему нравится, — ядовито заметил Берден.

— Мне нравится Энн, — грустно обронил Марголис. — Я вам скажу, кто может знать точно фамилию этого Фитца — миссис Пенистен, последняя наша домработница. Я хочу сходить к ней и спросить. А если она вдруг изнывает от желания вернуться и разгрести здесь мусор, не отпугивайте ее, хорошо?

Они вышли из коттеджа под холодный моросящий дождь. Марголис проводил Бердена до садовой калитки.

— Значит, вы не нашли пока новую работницу?

В голосе художника за спиной Бердена звучала детская гордость:

— Я поместил объявление в витрине Гровера. Написал текст на маленькой карточке. Всего полкроны в неделю. Не могу понять, зачем люди тратят бешеные деньжищи, давая объявления в «Таймс», когда у Гровера намного дешевле и проще.

— Это точно, — сказал Берден, подавляя сильнейшее желание захохотать и затопать ногами. — У этой миссис Пенистен случайно не рыжие волосы?

Марголис стоял у изгороди, рвал молодые побеги боярышника, отправлял их в рот и жевал с видимым удовольствием.

— Она всегда носила шляпку, — сказал он. — Не знаю, какого цвета у нее волосы, но могу сказать, где она живет. — Он сделал паузу, ожидая похвал, — проявил прямо-таки чудеса памяти. Выражение лица Бердена как будто удовлетворило его, поскольку он продолжил: — Я помню адрес, однажды в дождь я подвез ее до дому на машине. Глиб-роуд, левая сторона, за пятым деревом и прямо перед стоячим почтовым ящиком. Красные занавески на окнах первого этажа и…

Раздраженно фыркнув, Берден прервал его. Если Марголис гений, то с него достаточно гениев.

— Я разыщу ее, — сказал Берден. Он мог сам заглянуть в регистр избирателей. Фамилия Пенистен встречается так же редко, как Смит — на каждом шагу.

Марк Дрейтон снимал комнату у станции Кингсмаркхем. Его хозяйка, по-матерински заботливая, старалась, чтобы жильцы чувствовали себя как дома. Развешивала по стенам картинки, застилала постели покрывалами в цветочках и, словно сеятель, облагораживала свою ниву мелкими украшениями. Сразу после вселения Дрейтон засунул все вазы и пепельницы в самый низ шкафа. С покрывалом ничего нельзя было поделать. Дрейтон хотел, чтобы его комната выглядела, как камера. Однажды ему сказали — это была девушка, — что у него холодная натура и с тех пор он сознательно охолаживал свою личность. Ему нравилось представлять себя лишенным эмоций аскетом.

Дрейтон был крайне честолюбив. Начав работать в Кингсмаркхеме, он поставил себе целью понравиться Вексфорду и преуспел в этом. Добросовестно выполнял все указания старшего инспектора и с вежливо склоненной головой терпеливо сносил его проповеди, лекции, беседы на отвлеченные темы и шуточки. Всю округу он теперь знал так же хорошо, как свой родной городок, в библиотеке брал труды по психологии и судебной медицине. Иногда прочитывал роман, но не ниже уровня Манна или Даррела. В один прекрасный день надеялся стать комиссаром полиции. Он хотел правильно жениться, найти себе женщину, похожую на миссис Вексфорд, с приятной внешностью, спокойную и добрую. Говорили, что у Вексфорда есть дочь, хорошенькая и умная девушка. Но до женитьбы было еще далеко. Он не собирался связывать себя браком, пока не достигнет приличного положения.

Своим отношением к женщинам Дрейтон неприкрыто гордился. Он так сильно любил себя, что на любовь к другим его не хватало, а свой идеализм он целиком припас для карьеры. В любовных делах был практичен и холоден. Слово «любовь» в его словаре находилось под запретом как самое непристойное слово из шести букв. Он никогда не употреблял его для соединения местоимений «я» и «тебя». Чувство более сильное, чем физическая потребность, называл желанием с осложнениями.

Именно это, думалось Дрейтону, переживал он по отношению к девушке из лавки Гровера. Именно поэтому он собирался сейчас пойти туда и купить вечернюю газету. Девушки там может не оказаться. А может быть, когда он увидит ее вблизи, не через стекло, не в чьих-то объятиях, все пройдет само собой. Будь что будет, решил он, и отправился в путь.

Высокая стена из коричневого кирпича, казалось, придавила лавку, которая как будто затаилась, что-то скрывая от посторонних взглядов. Возле двери торчал уличный фонарь, но лампа в черной железной сетке еще не горела. Дрейтон открыл дверь, и тут же безучастно звякнул маленький колокольчик. Внутри было сумрачно и неприятно пахло. За стендом с дешевыми книгами в мягкой обложке и ржавым холодильником, обклеенным кривобокими этикетками с мороженого, он разглядел полки, на них стояли книги, выдававшиеся напрокат. Такие можно было купить на любой распродаже — трехтомные романы девятнадцатого века, воспоминания путешественников, школьные истории.

Под голой электрической лампочкой за прилавком стояла высохшая женщина. Возможно, ее мать. Она отпускала покупателю табак.

— Как хозяин? — спросил покупатель.

— Мучается спиной, — весело ответила миссис Гровер. — С пятницы не встает с кровати. Вы сказали «Вестас»?

Дрейтон с отвращением заметил женские журналы, стенд с бумажными выкройками (две выкройки покачивались на стойке, словно приглашая скроить и сшить за вечер пару мини-платьев), девятипенсовые триллеры, «Таинственные миры», «Создания космоса». На полке среди пепельниц под веджвудский фарфор стоял керамический спаниель, на спине которого почему-то была корзина с искусственными цветами. Цветы, как серый грибковый нарост, покрывала пыль.

— Значит, пять шиллингов и три пенса. Спасибо большое. Это называют смещением межпозвоночного диска. И всего-то наклонился к автомобилю — хрясть!

— Скверно, — сказал покупатель. — Вы не собираетесь снова сдавать комнату? Я слышал, ваш молодой человек съехал.

— Скатертью дорожка. Я не смогу взять нового жильца, дружище, пока мистер Гровер лежит. Мы с Линдой и без того с ног сбились.

Значит, ее зовут Линда. Дрейтон оторвался от созерцания «Таинственных миров». Миссис Гровер безразлично посмотрела на него:

— Слушаю вас.

— Пожалуйста, «Стандарт».

Газета оставалась всего одна, и та на уличном стенде, возле витрины с объявлениями. Дрейтон вышел за хозяйкой и расплатился на пороге лавки. Он больше никогда не придет в эту грязную плебейскую дыру! Зачем он вообще притащился сюда? Ведь его жизнь посвящена вполне определенной цели, а к ней ведет ровная дорога, без ям и колдобин. Дрейтон помедлил секунду, прежде чем навсегда уйти. Зажглась лампа, и его взгляд остановился на знакомом имени в витрине объявлений. Марголис, Куинс-Коттедж, ищет приходящую домработницу. Открылась дверь, и из лавки вышла Линда Гровер. Даже секунды достаточно, чтобы попасть в западню…

Девушка была ростом с Дрейтона, короткое серое платье делано ее выше. Влажный ветер прижал ткань к ее телу и сделал зримыми небольшие груди и удлиненные узкие бедра. Маленькая головка на тонкой шее, светлые волосы собраны сзади в такой тугой узел, что натянулась кожа на висках и распрямились темно-пепельные брови. Дрейтон никогда не видел, чтобы полностью одетая женщина казалась совершенно обнаженной.

Девушка открыла витрину, сняла одну карточку и заменила ее другой.

— Опять моросит, — сказала она. — Не знаю, откуда берется столько воды.

«Неприятный выговор — немного кокни, немного суссекского диалекта», — отметил про себя Дрейтон.

— С неба, — проговорил он. А как еще он мог ответить на такой дурацкой вопрос? Он не мог понять, почему она вообще заговорила с ним, разве только видела его в тот вечер и старалась скрыть смущение.

— Очень остроумно. — У нее были длинные пальцы, они вполне могли взять октаву. Дрейтон заметил обкусанные ногти. — Промокнете насквозь, стоя здесь, — добавила она.

Дрейтон накинул на голову капюшон.

— Как поживает ваш приятель? — как бы невзначай спросил он.

Ее реакция обрадовала его. Он задел ее за живое.

— Вы уверены, что он у меня есть?

Ужасное произношение раздражало Дрейтона, и он сказал себе, что именно это, а не ее близость, заставило его сжать руки. Он продолжал стоять, делая вид, что разглядывает карточки, в которых предлагались ручные тележки на продажу и туфли без каблуков на обмен.

— У такой симпатичной девушки, как вы? — спросил он, резко поворачиваясь лицом к ней. Шаблонные слова любовной игры, никак не язык Манна или Даррела. — Да будет вам притворяться!

Губы девушки медленно раздвинулись в улыбке, загадочной и мимолетной. Дрейтон обратил внимание — девушка улыбается, не разнимая губ, не показывая зубов, и это сразило его. Они стояли под дождем и смотрели друг на друга. Между тем быстро смеркалось. Стопки газет начали намокать. Дрейтон отвел взгляд опять на стеклянную витрину с объявлениями.

— Вас, видно, очень интересуют эти карточки, — язвительно заметила девушка. — Что там хорошего, в этом барахле из «вторых рук»?

— «Вторые руки» меня не пугают, — ответил он, глядя на нее в упор, и, когда она зарделась, он понял: девушка догадалась, что он видел тот поцелуй.

Домработница с рыжими волосами. А почему нет? Все указывало на такую возможность. Миссис Пенистен, казалось, подходила по всем статьям. Она убиралась в доме Аниты Марголис, значит, могла делать то же самое для миссис Харпер с Уотерфорд-авеню. Женщина, жившая на захудалой Глиб-роуд, могла украсть бумагу у одной хозяйки, чтобы написать анонимное письмо по поводу другой. Для жителей Глиб-роуд не в новинку ни преступление, ни даже убийство. В прошлом году как раз здесь убили женщину. Не так давно тут обитал Обезьяна Мэтьюз, и за одним из этих неприметных оштукатуренных фасадов он смешивал сахар с хлоратом натрия, изготавливая свою бомбу.

Берден негромко постучал в дверь дома с небольшой террасой. Зажегся свет, звякнула цепочка, и, прежде чем дверь открылась, Берден увидел через стеклянную вставку маленькое заостренное личико.

— Миссис Пенистен?

Ее рот открылся, как будто сработала незримая пружинка, и из него хлынул поток слов:

— Ой, наконец-то, совсем заждалась вас. Думала, вы уже не придете. А мой «Хувер» готов, можете забирать. Она говорила о допотопном кошмарном пылесосе. — Наверно, камешки в мотор попали. Моим ребяткам все равно, что они в дом на ботинках тащат. А не очень долго вы им заниматься будете?

— Миссис Пенистен, я пришел не по поводу вашего пылесоса. Я не…

Она уставилась на него.

— Вы, случаем, не из Свидетелей Иеговы?

— Я из полиции. — Наконец разобрались, и миссис Пенистен пронзительно рассмеялась. Даже в доме она не снимала шляпки. Волосы, торчавшие из-под ее полей, были не рыжие, а седые. Хозяйку дома нельзя было назвать женщиной средних лет, а уж броской одеждой здесь и не пахло. Кроме шляпки, напоминавшей тазик для пудинга, на хозяйке был рабочий халат без рукавов на перекрещивающихся помочах, с рисунком в лиловато-розовых и черных тонах, надетый поверх зеленого джемпера. Берден подумал, что ей, пожалуй, около семидесяти.

— Не хотите пройти ко мне на кухню, любезный? Я завариваю чай своим ребяткам. — На плите шкворчало масло — хозяйка жарила чипсы. Она вынула из масла сетчатый дуршлаг и засыпала в него новую порцию мокрой, мелко нарезанной картошки. — Как насчет чашечки?

Берден принял предложение, и чай оказался горячим и крепким. Он сидел на грязном стуле за грязным столом. Запущенность кухни удивила Вердена. Он полагал, что дом такой женщины должен блистать чистотой с такой же непреложностью, с какой отчет управляющего банком должен наводить на мрачные мысли.

— Смит? — переспросила она. — Нет, ничего не отзывается.

— Фитцуильям?

— Нет, любезный. Есть такой мистер Киркпатрик. Может, он?

— Все может быть. — Зная Марголиса, Берден мог допустить все что угодно.

— Живет где-то в Помфрете. Чудно, что вы про него спросили, я ведь из-за него ушла.

— Как так, миссис Пенистен?

— Не вижу, почему бы мне вам не рассказать. Пропала, говорите? По правде, не удивляюсь. Да и как удивляться, если он сделал с ней то, что грозился сделать.

— Сделал, вы говорите?

— Угрожал ей, сама слышала. Хотите узнать, как дело было?

— Да, но сначала хотел бы услышать ваше мнение о ней — ну, какой она вам казалась и всякое такое.

— Славная девушка, не задавака. В первый день назвала ее «мисс», а она как расхохочется. «Ой, миссис Пенистен, — говорит, — зовите меня Энн. Меня все так зовут». С ней легко — вольная, не капризничает, не строит из себя Бог весть что. Деньги у них водились, и немалые, но случалось — и они на мели сидели, не без того. А какую одежду она мне отдавала, не поверите! Я почти всю ее внучке переправляла: брючные костюмы, всего раз-другой надеванные, новые почти…

И голова у нее как надо работала. Очень ловко она с торговцами управлялась. Всегда покупала самое лучшее, любила знать, за что свои денежки отдала. Нужно было встать рано утром, чтобы застать ее дома. Не то что его.

— Мистера Марголиса?

— Знаю, слово — не воробей, но думаю, ее братец чокнутый. За весь год, что я у них работала, ни одна живая душа к нему не заглянула. Рисует, рисует, рисует день-деньской напролет, а кончит — смотреть невозможно. «Удивляюсь, как это вам не опостылело», — говорю ему как-то, а он в ответ: — «А я, миссис Пенистен, плодовитый». Не знаю, что он этим хотел сказать, но наверняка гадость. Нет, у него точно не все дома. — Она разложила чипсы на две тарелки и начала жарить яичницу, с подозрением обнюхивая каждое яйцо, перед тем как разбить его над сковородой.

Берден хотел было спросить ее про угрозы Киркпатрика, но тут задняя дверь отворилась и вошли два здоровенных, с бычьими шеями детины. Берден решил, что это и есть «ребятки», которым «все равно, что они тащат в дом на ботинках». На вид обоим лет было побольше, чем самому инспектору. Едва кивнув матери и не удостоив взглядом Бердена, они протопали через кухню.

— Подождите минутку, любезный, — сказала миссис Пенистен и с тарелкой в каждой руке исчезла в гостиной. Берден допил чай. Тут один из «ребят» пришел на кухню за чашкой чая, за ним, улыбаясь во весь рот, семенила хозяйка.

— Вы ни слова из них не вытянете, пока они не проглотили ужин, — с гордостью сказала миссис Пенистен. Сын, не обращая на мать никакого внимания, молча вышел из кухни и с грохотом захлопнул дверь. — Ну вот, любезный, вы хотели узнать о мистере Киркпатрике. Так, значит, сегодня у нас пятница. Это случилось, должно быть, в среду на страстной. Мистер Марголис уехал в Девон на праздник живописи. За пару дней до того я у нее спрашиваю: «Где же братец-то ваш?» — «В Дартмуре»[6], — говорит, и это очень может статься, хотя Бродмур[7] ему больше подходит. — Она хихикнула, уселась напротив Бердена и поставила локти на стол. — Так вот, два дня спустя, в среду днем, стук в дверь. «Я открою», — говорит она, открыла дверь, а там этот Киркпатрик. «Здравствуйте», — говорит она с прохладцей, но так потешно, что и не передать. «Здравствуйте», — говорит он, и вот они стоят и смотрят друг на друга. Я уже говорила, она не гордая, и тут вежливенько так меня представляет. «Пенистен? — говорит он. — Местная фамилия. Несколько Пенистенов живут напротив нас в Помфрете». Отсюда я и узнала, откуда он явился. Я в это время серебро чистила и пошла себе на кухню.

Пять минут не прошло, слышу — поднимаются по лестнице. Ну, думаю по наивности, идут картины его смотреть. А картины эти всюду висят, даже в ванной.

Примерно через полчаса спускаются вниз, и я почуяла: что-то не то. Потом слышу — заспорили.

«Бога ради, Алан, не болтай ерунды, — говорит она сердито. — Любовь, — уже чуть не кричит, — я не знаю, что это такое. Единственно, кого я люблю, так это Руперта». Руперт — это ее свихнутый братец. А этот Алан прямо взбесился и как заорет. Уж такие слова говорил, что я и повторить не могу. Но она глазом не моргнула. «Никакой это не конец, дорогой, — говорит она. — Ты можешь по-прежнему получать то, что сию минуту получил наверху». Скажу вам, любезный, мне аж кровь в голову ударила. Так, говорю себе, Роуз Пенистен, твоя нога сегодня ступала здесь в последний раз. Мои ребята на этот счет строгие. Не хотят, чтобы я бывала там, где бесстыдство творится. Я уж хотела сразу уйти, мимо нее и этого Киркпатрика, и все ей в лицо сказать, но тут слышу — он говорит: «Ты доиграешься, Энн. В один прекрасный день я убью тебя».

И ушел, злющий-презлющий. Я слышала, как она ему вслед крикнула: «Не глупи, Алан, не забудь про вечер вторника».

— Вторника? — прервал ее Берден. — Не могла она иметь в виду прошлый вторник?

— А почему бы нет? Люди такие забавные, правда ведь, любезный? Взять хоть ее — деловитая и по многим статьям хорошая девушка. Собирала пожертвования для «Оксфам»[8], больных зверюшек, читала газеты от корки до корки и очень переживала за справедливость. И с этим Киркпатриком старалась по-человечески обойтись. Смешной мир, смешные людишки.

— А вы, значит, ушли от них?

— В тот же день. Только он удалился, она заглянула на кухню как ни в чем не бывало. И бровью не повела. Улыбается и говорит про ужасную погоду — мел, как не повезло ее бедняжке Руперту на девонширских болотах. Как-то у меня духу не хватило высказать ей, что я думаю о ее безобразиях. «Я у вас до конца недели, — это я ей сказала, — а потом увольняюсь. Мне у вас тяжело». И, честное слово, никогда ничего правдивее я не говорила.

— Вы работаете еще где-нибудь, миссис Пенистен? Например в Стоуэртоне?

— Нет, что вы, любезный. Себе дороже ходить в такую даль. Хотя мои ребята не отказались бы меня в своем фургоне туда возить. Думают о своей мамочке, внимательные. — Хозяйка проводила Вердена в холл, куда вышел один из ее сыновей, — он направлялся на кухню с пустой тарелкой в руке. Тарелку он бесшумно поставил на стол. Хотя он по-прежнему как будто не замечал матери, только отодвинул ее плечом в сторону, проходя через дверной проем, проглоченный ужин чуть улучшил его настроение, поскольку, обращаясь к Вердену, он мрачно заметил:

— Поганый вечер.

Улыбка миссис Пенистен лучилась любовью. Она убрала с дороги пылесос и открыла дверь навстречу порывистому ветру с дождем. Странно, но почти всегда льет по вечерам, подумал Берден. Идя по Глиб-роуд с опущенной головой и поднятым воротником, он размышлял над сложностью положения: какие же вопросы можно задавать Киркпатрику, если тело и другие подтверждения смерти отсутствуют, а есть только анонимное письмо.

В Кингсмаркхеме жили два человека по имени Джефри Смит — один в Стоуэртоне, второй в Сьюингбери. Единственный темноволосый имел рост шесть футов два дюйма; единственный молодой — ему еще не исполнилось тридцати пяти — имел светлую бороду; ни один не был обладателем черной машины. Поиск оказался бесполезным и не принес никаких результатов, так же, как обыск в доме Марголиса. Записки пропавшая не оставила, не обнаружилось никаких свидетельств грязной игры, если она здесь присутствовала.

— Кроме пяти сотен фунтов, — сказал Берден.

— Кругленькая сумма, чтобы идти с нею на вечеринку, — твердо сказал Вексфорд и с меньшей уверенностью добавил: — Выходит, мы напрасно обеспокоили Марголиса, Майк?

— А я не уверен, что он обеспокоился. Я не понимаю его, сэр. То кажется, он морочит мне голову, а через минуту ведет себя, как дитя малое. Я бы сказал, что, наверно, это и есть гениальность.

— Некоторые утверждают, будто между гениальностью и сумасшествием расстояние не больше лезвия ножа, другие называют гениальностью неисчерпаемую способность трудиться.

Берден, если что и понимал во всем этом, так это способность трудиться.

— Выглядит его работа так, будто он окунает кисть в краску и развозит ее по холсту до бесконечности, — у меня и у вас получается такая же картина на тарелке, когда мы съедим рыбу или чипсы с соусом, — сказал Берден. — Такая живопись выше моего понимания. Я бы назвал ее еще одним способом надувательства публики. Интересно, сколько они дерут за вход в галерею Тейт?

Вексфорд расхохотался.

— Нисколько, если не ошибаюсь. Вход бесплатный. — Он затянул тонкий блестящий лоскут, который называл галстуком. — Вы напомнили об одной фразочке Геринга: «Когда я слышу слово „культура“, я хватаюсь за пистолет».

Берден обиделся. Он вышел в коридор, ища на ком сорвать гнев. Брайант и Гейтс болтали с сержантом, но, едва завидели Бердена, сразу сделали вид, что заняты делом. Не так вел себя Марк Дрейтон. Он стоял чуть в стороне ото всех, уставившись себе под ноги, и, по-видимому, ушел в размышления, потому что даже не вынул рук из карманов своего шерстяного пальто. Вид черных волос Дрейтона, наползающих на подкладку капюшона, еще сильнее разозлил Бердена. Он решительно направился к Дрейтону, но не успел заговорить — молодой полисмен опередил его:

— Не могу ли я перемолвиться с вами словечком, сэр?

— Единственно, с кем вам необходимо перемолвиться словечком, — это с парикмахером, — отрезал Берден. — Если точнее — то шестью: «Снимите покороче сзади и с боков». — Лицо Дрейтона оставалось бесстрастным, в глазах светился ум. — Ну, что вы имеете сказать мне?

— Думается, мы должны проявить интерес к одному объявлению в витрине Гровера. — Дрейтон вынул из кармана тоненькую записную книжечку, открыл на нужной странице и прочитал вслух: «Спокойная комната в уединенном месте сдается на вечер. Подойдет для студента и любого другого человека, желающего побыть в тиши. Неразглашение гарантируется. Обращаться по адресу: Чартерис-роуд, 82, Стоуэртон».

Ноздри Вердена сжались от омерзения. Дрейтон не несет никакой ответственности за это объявление, сказал он себе, он лишь обнаружил его. То, что он обратил на объявление внимание, говорит только в его пользу. Но почему-то Вердену казалось, что нечто в этом роде дурно пахнущее, что обычно творится в подозрительных закоулках, — должно непременно прилипать к Дрейтону, быть в его стиле.

— Опять Гровер? — удивился Вексфорд, когда Берден и Дрейтон рассказали об объявлении. — Очередное мошенничество, так, что ли? В прошлом году Гровер занялся сомнительными книжонками. Он устраивает нам здесь что-то наподобие лондонской Чэринг-Кросс. — Вексфорд негромко фыркнул. Берден невольно ждал, что Дрейтон отзовется на этот смешок. Парень — тот еще льстец. Однако смуглое лицо Дрейтона было непроницаемо. Берден сказал бы, что молодому человеку стыдно, хотя не мог придумать никакого объяснения его стыду.

— Помните, все школьники обзавелись ножами с пружинным механизмом? Мы знали, что это дело рук Гровера, но поймать его с поличным так и не сумели. А эти журнальчики из-под прилавка! Что бы вы сказали, если бы ваша дочка читала такие? — обличал Берден.

Вексфорд пожал плечами:

— Они не для дочерей, Майк, скорее для сыновей, и совсем не для того, чтобы их читать. Прежде чем мы организуем тут комитет борьбы за чистоту нравов, давайте подумаем, как поступить с этим объявлением. — Он в раздумье остановил взгляд на Дрейтоне. — Вам карты в руки, Марк. — Вердену не понравилось, что старший инспектор называет Дрейтона — это он делал крайне редко — по имени. — Вы великолепно подходите для роли.

— Роли, сэр?

— Мы даем вам роль студента, желающего побыть в тиши. — Как, инспектор Берден? — Продолжая разглядывать Дрейтона, Вексфорд добавил: — Я не вижу, кто еще из нас мог бы подвизаться в роли дамского угодника.

На стук в дверь никто не отозвался. Дом был угловым, его фасад выходил на Чартерис-роуд, боковая стена, вдоль которой тянулась невысокая ветхая изгородь, — на Спарта-Гроув. Пока Берден ждал в машине, Дрейтон прошел вдоль изгороди до самого ее конца и обнаружил проход, устроенный между задними ограждениями садов. Из прохода дом и его сад были скрыты каменной стеной выше человеческого роста, но в ней оказалась калитка, запертая, но с просветами между неплотно пригнанными досками, — через щели Дрейтон смог рассмотреть сад дома номер восемьдесят два. На веревке, натянутой между стеной и крюком над задним окном дома, висел мокрый ковер, вода капала с него на кирпичную дорожку.

Дому было лет семьдесят-восемьдесят, но от соседних он выгодно отличался своей ухоженностью и аккуратностью. Двор подметали, чистые деревянные вилы стояли у стены, задний приступок был побелен. Свежие чистые занавески висели на всех окнах. Дрейтон принялся обследовать окна, и внезапно занавески на одном из них, вероятно окне задней спальни, слегка раздвинулись, и в образовавшемся просвете появилось маленькое морщинистое личико. Дрейтон поставил ногу на выступающий камень и подтянулся — его голова и плечи оказались над поросшим травой верхом стены. Коричневатое обезьянье личико все еще торчало в окне. Приглядевшись, Дрейтон заметил в глазах этого обитателя дома ужас, сверх всяких пропорций к преступлению, в котором, по предположению Дрейтона, могли быть замешаны обитатели дома, или к воздаянию за это преступление. Но тут занавеску задернули, и Дрейтон вернулся в автомобиль.

— Внутри кто-то есть, — сообщил он Вердену.

— Не сомневаюсь в этом. Кроме того, что мы не имеем права врываться в дом силой, сам по себе шум повредил бы расследованию, вы согласны?

Вдоль Спарта-Гроув стояло еще два или три десятка автомобилей. С этой стороны улицы не было ни гаражей, ни даже места для них.

— Кто-то идет, — внезапно насторожился Дрейтон.

Берден выглянул из автомобиля. Женщина, толкавшая перед собой коляску на колесиках для покупок, отпирала калитку углового дома. Голову женщины покрывал цветастый шарф, пальто поражало огромным меховым воротником. Как только дверь в дом захлопнулась, Берден сказал:

— Я знаю ее. Это миссис Руби Бренч, живет в Сьюингбери.

— Из наших клиентов?

Это выражение, слетевшее с губ Дрейтона и принадлежавшее к числу излюбленных словечек Вексфорда, расстроило Бердена. Не похоже, чтобы эти слова случайно вырвались у Дрейтона, — скорее, он расчетливо и подобострастно копировал колоритный стиль старшего инспектора.

— Мы привлекали ее за воровство в магазинах, — сухо сказал инспектор, — за мелкие кражи в домах, где она работала служанкой, и еще кое за что. Комната для любовных утех — это у Руби новенькое. Однако вам пора начинать свое лицедейство.

Прежде чем впустить Дрейтона в дом, хозяйка через стеклянное оконце в двери подвергла его внимательному и поначалу несколько встревоженному изучению. Затем тревога покинула ее лицо и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Дрейтон поставил ногу на коврик, лежавший уже в прихожей.

— Я слышал, что вы можете предложить комнату. — Выговор у Дрейтона был приятный, и это обезоружило хозяйку. Она улыбнулась, показав превосходно сделанные искусственные зубы со следами помады. Она еще не успела снять ни шарфа, ни пальто, и между отворотами воротника, напоминавшего горжетку, Дрейтон увидел блузку в оборках, которая прикрывала могучую грудь. Лицо выдавало возраст — чуть больше пятидесяти, подумал Дрейтон, при этом, пожалуй, чересчур смелы краски на нем, особенно вокруг глаз. — Я случайно увидел паше объявление в витрине Гровера, миссис ээ?..

— Никаких фамилий, никаких формальностей, приятель, — сказала она. — Зовите меня просто Руби.

— Идет, Руби.

Дверь за Дрейтоном закрылась, и он очутился в крошечном холле, пол которого был покрыт дешевым ярко-красным нейлоновым ковриком. На пороге первой комнаты Дрейтон остановился, оглядел ее, и, наверное, на лице его отразилось такое замешательство, что хозяйка поспешила сказать:

— Не обращай внимания на голые доски, дружок. Я люблю чистоту и только что вытащила ковер проветриться.

— Весенняя чистка? — спросил Дрейтон.

Вся мебель в комнате была расставлена по стенам. «Вся» означало гарнитур из трех предметов, покрытых плюшем «мокет» с рисунком из чего-то похожего на голубых рыбок, плывущих сквозь заросли розовых кустов в ярко-алых и бледно-красных цветах. На громадном телевизоре стояла нагая дамочка из розового фарфора, в навечно поднятой правой руке она держала над собой лампу под пластмассовым колпаком. На стенах, оклеенных тисненными золотом обоями, висела единственная картинка — она изображала короля Георга Пятого и королеву Марию при всех регалиях.

— Я вижу, вы содержите дом в порядке, — сердечно сказал Дрейтон.

— Вам не найти такой комнаты ни в одном из ваших отелей. Когда думаете прийти? Мне безразлично — любой вечер подойдет. — Она посмотрела на него долгим взглядом, одновременно жеманным и оценивающим. — Приведете с собой юную леди?

— Если не возражаете. Я думаю — сегодня вечером. Скажем, с восьми до одиннадцати. А вы?..

— Все будет готово ровно в восемь, — прервала она. — Если вы стукнете в дверь всего раз, можете не вводить в дом свою леди, пока я не уйду. Некоторые стыдятся чего-то. Скажем, пять фунтов?

Берден должен был ждать Дрейтона десять минут. Похоже, все шло гладко. Дрейтон выглянул в окно и увидел, что инспектор приближается к двери. Было ясно, что женщина видела Вердена раньше и знала, кто он такой. Она даже задохнулась от страха.

— Что происходит, в конце концов? — Ее голос упал до шепота.

Дрейтон повернулся к ней и сурово проговорил:

— Я из полиции и имею основания предполагать, что вы нарушаете закон, устроив у себя дом свиданий…

Руби Бренч опустилась на красно-синий диван, обхватила руками голову и заплакала.

Дрейтон полагал, что они отвезут ее в участок и оштрафуют. Дело было ясное, как Божий день. Она ничего не отрицала и не протестовала. Да, она поместила объявление в витрине Гровера ради небольшого приработка — при теперешних ценах и налогах ведь надо как-то сводить концы с концами… Берден привычно слушал. Он посмотрел на шарф, который Руби Бренч наконец сняла с головы, чтобы утереть им слезы, и на рыжие кудряшки, которые этот шарф недавно скрывал.

— Когда я видел тебя в последний раз, ты была блондинкой, Руби, — сказал он.

— С каких пор я должна спрашивать у вас, в какой цвет мне краситься?

— Ты все еще работаешь у миссис Харпер на Уотерфорд-авеню?

Она кивнула и мокрыми от слез глазами посмотрела на Вердена:

— А что вам за дело, у кого я работаю? Если бы не вы, я не потеряла бы место в супермаркете.

— Нужно было лучше думать, — возразил он, — прежде чем тянуть семьдесят пачек стирального порошка. Твоя любовь к чистоте не довела тебя до добра. Все хорошо в меру. Вижу, ты опять взялась за старое.

Берден посмотрел на голые доски пола, потом на ноги Руби в варикозных венах, скрытых тонким черным нейлоном, наконец, на ее вдруг застывшее от ужаса лицо. Дрейтону он сказал как бы между прочим:

— Не много найдется работающих женщин, которые выкроят время на стирку большого ковра. Почистить его влажной тряпкой — это еще куда ни шло. Давайте-ка выйдем в сад и поглядим, что за работенку Руби над ним проделала. Утро сегодня ничего, и я не прочь глотнуть свежего воздуха.

Руби Бренч вышла вместе с ними. На своих высоких каблуках она шла нетвердой походкой, и Дрейтону казалось, что это от страха. В кухне царили чистота и порядок, а приступок за задней дверью был таким белым, что даже от не слишком грязного башмака Бердена остался черный след. Человека, высовывавшегося из окна, — мужа? жильца Руби? — не было видно.

Дрейтона удивило, что обычная веревка выдерживает вес пропитанного водой ковра; его как будто предварительно окунули целиком в ванну, а потом не отжали. Даже сильный ветер не заставил бы его шевельнуться. Берден с любопытством подошел к ковру.

— Не трогайте его, — визгливо выкрикнула Руби. — Он упадет на землю.

Берден не обратил внимания на ее слова. Он дернул ковер книзу, и, как ожидала хозяйка, веревка тут же оборвалась. Ковер тяжело рухнул на землю, перекрыв дорожку и кусок лужайки, от его сочащихся водой складок распространился сильный звериный запах мокрой шерсти.

— Что вы наделали! Что вы здесь высматриваете? Теперь придется стирать снова.

— Нет, не придется, — мрачно сказал Берден. — Теперь единственными, кто к нему прикоснется, будут эксперты из лаборатории.

— Вы называете это проветрить? — воскликнул Дрейтон.

— Боже мой! — Лицо Руби стало изжелта-белым, и на этом фоне красные дрожащие губы казались краями кровавой раны. — Я никогда и никому не причиняла вреда, я испугалась. Я думала, вы можете повесить это на меня, можете забрать меня за…

— За соучастие? Хорошая мысль. Может, и заберем.

— О, Боже!

После возвращения в неприбранную гостиную Руби несколько секунд сидела молчком, ломая руки и кусая губы — на них уже почти не осталось помады. Затем исступленно выкрикнула:

— Это не то, что вы думаете. Не кровь. Я разливала по бутылкам малиновый сок и…

— В апреле? Сделай одолжение, — сказал Берден, — не спеши, подумай. — Он взглянул на часы. — Мы ведь не очень заняты этим утром, Дрейтон? Насколько я понимаю, можем посидеть и до ленча. Можем и до завтра.

Руби снова замолчала, и в воцарившейся тишине в коридоре послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и Дрейтон увидел малорослого мужчину с редкими седыми волосами. Именно его лицо мелькнуло в заднем окне дома. Выступающая челюсть, бесчисленные морщины, темно-желтая кожа, нос картошкой никак не располагали к обладателю такой пикантной внешности. Градации страха на его лице сменяли одна другую. Человечек не сводил глаз с Дрейтона, и в них всепобеждающий ужас вытеснял тоскливый страх, словно в комнате обосновалась овца о пяти ногах или женщина с бородой.

Берден поднялся и ухватился за ручку двери, поскольку пришелец явно собирался удариться в бега.

— Если не ошибаюсь — мистер Мэтьюз, — сказал он. — Не скажу, что сильно надеялся увидеть вас в партикулярной одежде. Считал, что в эти дни с вас еще снимают мерки.

Человечек, названный Мэтьюзом, скрипучим слабым голосом произнес:

— Хэлло, мистер Берден, — а затем добавил совершенно автоматически, как другие люди спрашивают «Как дела?» или говорят «Хороший денек сегодня», добавил: — Я ничего не совершал.

— Когда я был школьником, — проговорил Берден, — меня учили, что двойное отрицание означает утверждение. Итак, мы теперь знаем, на каком перекрестке находимся. Присаживайтесь, присоединяйтесь к компании. Все собрались или еще кого-нибудь ждем?

С опаской оглядев комнату, Обезьяна Мэтьюз наконец уселся, найдя местечко подальше от Дрейтона. Мэтьюз посмотрел на Вердена, затем на Руби и наконец, явно против собственного желания, снова на Дрейтона.

— Это и есть Джеф Смит? — спросил он наконец.

— Теперь вы понимаете, — сказала Руби Бренч, — он никогда их не видел. А что до меня, то я не видела и девушки.

Вексфорд в раздражении мотнул головой. Он весь затрясся от гнева, когда Берден рассказал ему, но сейчас гнев утих, уступив место отвращению и горечи. Четыре дня прошло со вторника, четыре дня сомнений и разочарований. Шесть человек тратили время, блуждая во тьме, задавая не те вопросы не тем людям. И все потому, что глупая тетка боялась прийти в полицию, чтобы, не дай Бог, полиция не прикрыла прибыльное дело. Теперь она сидела перед ним, пуская нюни в кружевной платочек, весь перемазанный краской, которую слезы смывали с ее лица.

— Этот Джеф Смит, — сказал Вексфорд, — когда вы в первый раз видели его?

Руби скатала из платочка шарик и судорожно вздохнула.

— В прошлую субботу, третьего числа. На другой день после того, как дала объявление. Это было днем, около двенадцати. Раздался стук в дверь — стучал молодой парень, ему требовалась комната на вечер вторника. Темноволосый, выглядел прилично и говорил прилично. Откуда мне было знать, что он убийца? — Она поудобнее устроилась в кресле и скрестила ноги. — «Меня зовут Джеф Смит», — сказал он, будто гордился своим именем, — я ведь у него не спрашивала. Комната ему нужна была с восьми до одиннадцати, и я назначила цену — пять фунтов. Он не торговался, я проводила его к выходу, и он сел в черную машину.

Во вторник, как и говорил, он пришел ровно в восемь. Но никакой машины в этот раз я не видела и девушки не видела тоже. Он дал мне пятерку и сказал, что уйдет около одиннадцати, значит, когда я вернусь, его уже не будет. Все в комнате было с иголочки, как в хорошем отеле…

— Сомневаюсь, чтобы суд счел это смягчающим обстоятельством, — холодно заметил Вексфорд.

При этом намеке на возмездие, которое общество намеревалось обрушить на нее, Руби громко всхлипнула.

— Ну вот, — Руби проглотила комок в горле, — они устроили небольшой беспорядок, сдвинули мебель, и я, конечно, сразу занялась комнатой…

— Вы не хотите опустить эти подробности? Я сыщик, а не специалист по домоводству.

— Я же все должна рассказать вам или нет? Должна рассказать, чем занималась?

— Лучше расскажите о том, что вы обнаружили.

— Кровь, — сказала Руби. — Я поставила на место диван, и стало видно большое пятно. Я знаю, что обязана была прийти к вам, мистер Вексфорд, но я запаниковала. Вы сами навесили на меня целую кучу обвинений. Меня же привлекут как соучастницу или что-то в этом роде, подумала я. А виноват он один, этот Джеф Смит. Хорошо вам теперь говорить, что вы присмотрели бы за мной. Но мы же с вами понимаем, что это означает. Вы ведь не поставили бы возле моего дома охранников на весь день и всю ночь. А я страшно боялась. — Она добавила жалобным шепотом: — Если по правде, я и сейчас боюсь.

— Каким образом Мэтьюз встрял в это дело?

— Это все я. Я то и дело подходила к окну — а вдруг тот невысокий темноволосый следит за домом. Девушку уже убил, думаю. Он ведь и глазом не моргнет — прикончит и меня. А мы с Джорджем старые друзья. — На мгновение Вексфорд растерялся — кого она имеет в виду. Но тут же вспомнил — это имя Обезьяны, оно как-то позабылось за ненадобностью. — Я слышала, что он вышел, и нашла его в забегаловке Пиболда. — Она поставила локти на стол и впилась в Вексфорда долгим молящим взглядом. — В такие минуты женщине не обойтись без мужчины. Я надеялась, он защитит меня.

— Она хотела, чтобы кто ни есть защитил ее, — сказал Обезьяна Мэтьюз. — Не угостите еще сигареткой? Податься мне теперь некуда, жена не захочет видеть меня в доме. Понимаете, мистер Берден, наверно, я отказался бы от своего обещания, если бы знал, что меня ждет в доме Руби. — Он ударил себя по впалой груди. — Я не охранник. Можно огоньку? — Теперь, когда его убедили, что кажущееся сходство между Дрейтоном и Джефом Смитом чистая случайность, он расхрабрился, вальяжно развалился в кресле и говорил с воодушевлением.

Берден чиркнул спичкой и дал Обезьяне прикурить — это была уже четвертая сигарета, с тех пор как он появился в кабинете Вексфорда. Точным движением подтолкнул к нему пепельницу.

— На ковре точно была кровь, — сказал Обезьяна. Сигарета прилипла к нижней губе, и дым заставлял его щуриться. — Я сперва не поверил. Вы же знаете женщин.

— Сколько крови? — натужно спросил Берден, словно задавать вопросы этому человеку было для него в тягость.

— Порядком. Страшное дело. Будто кто всласть поиграл здесь ножом.

Он передернул плечами и одновременно оскалился в ухмылке. Сигарета упала. Подняв ее после того, как она успела подпалить ковер, Обезьяна продолжал:

— Руби страшно боялась, что этот Смит вернется, хотела пойти к вам. «Что проку в этом, — сказал я, — прошло чертовски много времени». Но я не из тех, кто не уважает закон, когда речь идет о явном преступлении, и я решил сделать вам намек насчет мертвого тела. И написал вам. Руби принесла бумагу. У нее в доме всегда есть хорошие вещи.

Мэтьюз заискивающе улыбнулся, если ужасную гримасу, исказившую его лицо, можно было назвать улыбкой.

— Я знал, что вам хватит намека, чтобы наложить на убийцу руку. Всякому, кто ругает нашу местную полицию, я всегда говорю: мистер Вексфорд и мистер Берден — грамотные люди, настоящий высший класс. Им место в Лондоне, в Скотланд-Ярде, но в этом мире нет справедливости.

— Если бы она была, — прорычал Берден, — тебе надо было бы за все за это впаять самый большой срок.

Обезьяна созерцал стеклянную статуэтку Бердена, словно пытался разгадать, кого именно — человека или животное — она изображает.

— Не стоит так, — проговорил он. — Я ничего дурного не сделал. Можно сказать, принес себя в жертву, чтобы вам помочь. Я в глаза не видал этого Джефа Смита, но если бы он вернулся и начал вынюхивать все вокруг, я бы оказался в одной луже с Руби. — Он театрально вздохнул. — Я принес жертву, помог вам в расследовании, и что же мне взамен?

Вопрос был риторическим, но Берден отреагировал на него прямо:

— Уютное помещение под замком для начала. А может, ты шантажируешь этого Смита, и твоя «жертва» означает только то, что он не может вести игру?

— Грязная ложь, — с негодованием воскликнул Обезьяна. — Я же вам говорю — ни разу его не видел. Даже подумал, что ваш парень и есть Смит. Господь знает, я считал, что могу узнать любого из ваших за милю, но они сегодня на себя не похожи, ряженые, да и только. Мы с Руби от страха дрожали, а тут появляется он и выставляет нос поверх стены. Говорю вам, я уж думал: моя песенка спета! Шантажировать его! Чистый смех, и только. Как я его мог шантажировать, если до среды даже не бывал никогда у Руби? — Больше чем прежде похожий на обезьяну, Мэтьюз бросил злой взгляд на Вердена, и под глазами у него набухли мешочки. — Дайте еще сигаретку, — попросил он обиженным тоном.

— Когда вы написали письмо?

— В четверг утром, когда Руби была на работе.

— Значит, сочиняли в одиночку?

— Конечно, своим умом работал. Я не устраивал мистеру Джефу Смиту допрос с пристрастием, если вы на это намекаете. Это я вам оставил.

От раздражения он закашлялся и прикрыл рот коричнево-желтыми от табака пальцами.

— Я думаю, вам нужно обследовать легкие, — с неприязнью сказал Берден. — Чем вы занимаетесь, попадая… э-э, за решетку? Проливаете слезы, как наркоман в реабилитационном центре?

— Все дело в нервах, — ответил Мэтьюз. — Сколько их было с того дня, как я увидел ту кровь!

— Откуда вы узнали, что именно нужно сообщить в письме?

— Вы все пытаетесь загнать меня в западню, — с оттенком грусти проговорил Обезьяна, — а у вас должно быть более тонкое чутье на кровь. Руби сказала, конечно. Откуда еще? Молодой, темноволосый, с черной машиной, сказала она. Зовут Джеф Смит. Пришел в восемь и ушел в одиннадцать.

Обезьяна загасил окурок об основание стеклянной статуэтки. Оставшись без привычной сигареты, Обезьяна даже внешне изменился — лицо его напоминало инспектору близорукого человека, который снял очки. Как будто он остался голым и чувствовал себя неестественно.

— Ладно, — сказал Берден. — Вы знали все о нем со слов Руби, но никогда не видели ни убийцу, ни девушку. — При упоминании девушки что-то дрогнуло в глазах Обезьяны, изображавшего возмущение. Берден не мог утверждать, что причиной было дурное предчувствие старого пройдохи — возможно, он просто настраивался на продолжение игры. Берден закрыл пачку с сигаретами и убрал ее в ящик стола.

— Как вы узнали, что ее зовут Энн? — спросил он.

— Как вы узнали, что ее зовут Энн? — спросил Вексфорд.

Во взгляде Руби Бренч было полное непонимание. Казалось, она не то чтобы не хотела отвечать, а просто растерялась. Пока речь шла о Джефе Смите и описании его внешности, Руби ощущала под ногами твердую почву. Теперь Вексфорд швырнул ее в не отмеченные на карте, но, по некоторым признакам, видимо, знакомые ей опасные воды. Она опустила глаза и уставилась на собственную ногу с разбухшими венами, словно предполагала увидеть на чулке поехавшую петлю.

— Вы даже не видели этого письма, Руби? — Старший инспектор ждал. Нет ничего хуже молчания, его боится любой полицейский. Слова, не важно — умные, тщательно взвешенные или глупые и случайные, — но только они выдают человека. — Джеф Смит не называл вам имени девушки. Откуда вы его узнали? Откуда его узнал Мэтьюз?

— Я не понимаю, чего вы добиваетесь, — закричала Руби. Губы ее дрожали, она схватила сумочку и сжалась от ужаса. — Все эти ваши злые насмешки, они в одно ухо влетают — в другое вылетают. Я сказала вам все, что знаю, и у меня голова раскалывается.

Вексфорд оставил ее одну и вышел поискать Бердена.

— Ничего не понимаю, — пожаловался он. — Почему Джеф Смит назвал ей свое имя? Она же не хотела знать никаких имен. «Никаких фамилий, никаких формальностей», — вот ведь что она сказала Дрейтону.

— Без сомнения, это вымышленное имя.

— Я тоже так думаю. Он эксгибиционист и прямо-таки навязывает свое имя, которым никто и не интересуется.

— Не только свое, но и имя своей подруги.

— Нет, Майк, — раздраженно сказал Вексфорд, — мое легковерие не простирается так далеко. «Меня зовут Джеф Смит, и я приведу с собою Энн». Вы можете себе представить такое? Я — нет. Кроме того, я все это уже проиграл с Руби. Готов держать пари на годовой оклад: Смит не называл имени девушки, и Руби впервые услышала его от меня.

— Но Обезьяна-то его знал, — сказал Берден.

— А Обезьяны в тот день там не было. Мне не кажется, что Руби лжет. Она напугана до смерти и в течение сегодняшнего дня, как это ни покажется странным, решилась препоручить себя нашему милосердию. Майк, неужели Энн Марголис согласилась бы прийти в такое место? Вы, конечно, помните, что написано в газете: «Бывшая фотомодель и чаровница из Челби»! Почему бы ей было не пригласить своего дружка к себе домой?

— Ей нравится время от времени погружаться на дно жизни, — сказал Берден. — Марголис говорил мне об этом. Так называемый Смит заказал комнату в субботу. Анита знала, что Марголиса во вторник вечером не будет, но могла опасаться чересчур раннего его возвращения. Он ведь не ведал, как и она, что директор галереи пригласит его отобедать.

— Да, все верно. Началась работа в доме Руби?

— Как раз сейчас его перебирают по кирпичику, сэр. Ковер доставлен в лабораторию. Мартин обнаружил соседку, которая кое-что видела. Старушенция по фамилии Коллинз. Она дожидается внизу.

Старушенция оказалась почти таких же размеров, как сам Вексфорд, — это была грузная пожилая женщина с квадратной челюстью. Прежде чем Вексфорд успел задать ей хотя бы один вопрос, она выдала подробный отчет о том, сколько претерпела, будучи соседкой Руби Бренч. Вечера не проходит, чтобы ей не приходилось барабанить в стену, разделяющую их дома. Руби работает весь день, а дом приводит в порядок по вечерам. Запускает на всю громкость телевизор, а зачастую включает еще и пылесос. Обезьяну она знала. Он жил в доме Руби с того времени, когда, два года назад, она переехала сюда, и до дня, а это было шесть месяцев назад, когда его забрали в тюрьму. Такая мерзость, такой скандал. Увидев в среду утром, что Обезьяна входит в дом вместе с Руби, она уже знала — будут неприятности. Потом к ним приехала племянница с мужем с Помфрет — если только они в самом деле женаты, — которая бывает у Руби пару раз в неделю. Пьянка и хохот чуть не до рассвета.

— Я думала, что как раз их я и видела, когда они выходили из дома во вторник вечером, — сказала Коллинз. — Еле шли по дорожке и держались друг за друга. Если только можно сказать про них, что они шли.

— Двоих? — переспросил Вексфорд, повысив голос. — Вы видели двоих?

Миссис Коллинз энергично кивнула:

— Да, их было двое. Не скажу, что долго смотрела на них. Уж больно мерзкое зрелище.

— А вы видели, как они пришли в дом?

— Я сидела на кухне, пока не пробило девять. Потом подошла к переднему окну и подумала — слава Богу, хозяйки нет дома. Там стояла мертвая тишина примерно с полчаса. Насчет времени — это точно, я посмотрела на часы. По телеку в девять двадцать пять начиналась какая-то передача, которую я хотела посмотреть. Я только поднялась, чтобы включить его, как у соседней двери раздался страшный треск. Ну вот мы и вернулись, пошла потеха, подумала я и начала колотить в стену.

— А дальше? — спросил Вексфорд.

— Я буду не я, сказала я себе, если не пойду туда и не разберусь с ней. Но вы сами знаете: никто не любит ссориться с соседями. А потом, их там было трое, а я уже не так молода, как когда-то. Я только накинула пальто и стояла у двери, вроде как колебалась, и тут увидела этих двоих на дорожке.

— Вы хорошо их видели?

— Не так, чтобы очень, — призналась миссис Коллинз. — Понимаете, я смотрела на них через маленькое стеклянное оконце в двери. Оба были в плащах, на голове девушки был шарф. У него, точно, темные волосы, это я видела. Я не разглядела их лиц, но оба были вдребезги пьяными. Я все думала — сейчас девушка упадет лицом вниз. Она и в самом деле упала, когда мужчина открыл дверцу машины, свалилась на переднее сиденье. — Миссис Коллинз покачала головой, ее лицо выражало фарисейскую уверенность в собственной непогрешимости. — Я дала им пять минут, чтобы убраться, и подошла к соседкиной двери, но на стук никто не вышел. Я увидела ее только в одиннадцать — она возвращалась домой. Что там случилось? Я много размышляла. Девушка не была племянницей из Помфрета. У той никогда не было машины. Деньги ей, наверно, карман жгут, куда уж накопить на машину.

— Машина, в которую они сели, была черной, миссис Коллинз?

— Черной? Она стояла под уличным фонарем, а в этом свете, вы знаете, все кошки серы. — Она помедлила, роясь в своей памяти. — Я бы сказала, что она была зеленой.

Линда Гровер вспыхнула, когда Дрейтон велел ей вынуть объявление из витрины. Кровь прилила к ее мадоннообразному личику, и Дрейтон знал причину — его объяснения грешили резкостью.

— Разве вы не понимаете, что это такое? — спросил он. — Я-то думал, вам хватит одного взгляда на эту старую тетку и вы поймете, что за помещение она сдает, нарушая закон.

Они были одни в лавке. Она стояла за прилавком, смотря ему прямо в лицо, и машинально теребила растрепанный угол журнала.

— Я не знала, что вы из полиции, — сказала она слегка охрипшим голосом.

— Теперь знаете.

По пути сюда от дома Руби Бренч Дрейтон заглянул и библиотеку, но на сей раз его интересовала не криминальная литература, а большие альбомы с репродукциями картин старых мастеров. Перебирая лики Мантеньи, Боттичелли и Фра Анжелико, он, наконец, нашел лицо Линды Гровер под плохо сохранившимся нимбом — трещинки в красочном слое оригинала перекочевали и на репродукцию, долго смотрел на него со смешанным чувством изумления и ярости, потом, с таким треском захлопнул книгу, что библиотекарь недовольно нахмурился.

— Только за этим вы и пришли? — Первый испуг у нее прошел, и, когда он кивнул, в ее голосе появилась агрессивность. — Значит, все ваши подходцы из-за паршивой карточки в витрине?

Передернув плечами, она вышла из лавки на улицу, прямая, словно невидимый центр тяжести располагался у нее где-то в голове. Он наблюдал, как она возвращалась, очарованный ясными, чистыми линиями ее подбородка, руки, бедра и мелкими изящными движениями пальцев, рвавших на клочки карточку Руби.

— В другой раз будьте осторожнее, — сказал Дрейтон. — Мы наблюдаем за вами. — Он понял, что задел ее, потому что она побледнела. Казалось, что вся кровь бросилась ей в лицо, но — белая кровь. На шее Линды висела тонкая серебряная цепочка. В школьные годы Дрейтон прочел Песню Песней, ища в ней что-нибудь непристойное. Тогда он не понял, а теперь точно знал, что означает стих: «Пленила ты сердце мое… одним ожерельем на шее твоей…»

— Наблюдаете?..

— У вашей лавки плохая репутация. — Дрейтону плевать было на эту репутацию, просто он хотел задержаться, стоять здесь как можно дольше. — На месте вашего отца, имеющего такое приличное небольшое дело, я бы не притрагивался ко всякой грязи.

Она заметила, что Дрейтон смотрит на журналы.

— Вроде этой? — спросила она и перевела взгляд на Дрейтона.

Казалось, она с трудом верит, что он полицейский, и ищет какой-то знак, доказывающий его принадлежность к этой профессии. — Если вы окончили свои поучения, я должна отнести отцу чай, а сразу после того я ухожу в кино. Мне нужно выйти в половине восьмого.

— Нельзя заставлять ждать вашего безымянного кавалера, — усмехнулся Дрейтон.

Он увидел, что задел ее самолюбие.

— Он вовсе не безымянный, его зовут Рей, он снимал у нас комнату, — сказала она. — Он съехал, совсем уехал. И не ломайте комедию. Вы видели меня с ним. Ну и что? Это ведь не преступление! Сам-то вы, что, не мужчина, если вы полицейский?

— Кто говорит о преступлении? Преступлениями я занимаюсь днем, а вечерами я свободен. — Дрейтон направился к двери и оглянулся на девушку. Огромные серые глаза ее светились, как будто — и так было всегда, когда он в них смотрел, — девушка вот-вот расплачется. — Может быть, я хотел бы оказаться на его месте, — сказал он.

— Вы шутите. — Она сделала шаг к нему.

— А что, мужчины обычно именно так шутят с вами?

На губах девушки наметилась слабая неискренняя улыбка, рука потянулась ко рту, и один палец с обкусанным ногтем пристроился между губами.

— Что именно вы хотите сказать?

Теперь она выглядела испуганной. Дрейтон был в недоумении — неужели он ошибся и она неопытна и невинна, как мадонна? Человек он был жесткий и просто не умел быть нежным и мягким.

— Если я шучу, — сказал он, — то меня не будет у кинотеатра в половине восьмого. — Он хлопнул дверью, и в старом, осевшем от времени доме звякнул колокольчик.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорил Вексфорд, — но Обезьяна не хочет идти домой. Там, у Руби, в его распоряжении удобная кровать и сколько угодно еды, но он предпочитает провести уик-энд в «этой современной каталажке», как он выражается. Он боится остаться с глазу на глаз с Руби. Все бы хорошо, но я совершенно не представляю, за что его можно задержать.

— Происходят благотворные перемены, — ухмыльнулся Берден, — задержанные ценят предоставляемые им удобства. Может, нам стоит зарегистрироваться в качестве трехзвездочного отеля для лиц, имеющих судимости? Есть что-нибудь из лаборатории?

— Нет, и, помяните мое слово, ничего интересного не будет. Только Руби и Обезьяна утверждают, что на ковре была кровь. Вы же сами видели, что она сотворила с ковром. Уборка по дому, возможно, и не престижное занятие, но Руби достигла в нем высот. На месте миссис Харпер я бы не пожалел нескольких листов бумаги ручной выделки за то, чтобы мой дом чистили так, как умеет Руби. С этим ковром она могла замучить себя до смерти. Лаборатория сообщает, что Руби поработала всеми очистителями, которые есть в каталоге, кроме разве что едкого натра. Конечно, они в состоянии сказать, какой именно пятновыводитель использовался — «кемиглоу» или «спотэуэй». Беда в том, что они не могут классифицировать кровь, даже группу определить.

— Но они продолжают работу?

— И будут продолжать несколько дней. Они получили несколько ведер грязи из труб и системы канализации. Будет чудом, если удастся что-нибудь найти. Готов поклясться — наша парочка, если и уходила куда, то только в ту комнату, где остались, без сомнения, сотни отпечатков их пальчиков…

— Но королева уборки домов тщательно их устранила, — договорил за Вексфорда Берден. — Девушка может еще быть живой, сэр.

— Потому что они вышли из дома вместе, и, значит, мужчина испытывал сожаление о содеянном, если прихватил ее с собой, так? Проверены все больницы и врачи общей практики, Майк. Никто не видел ни одного пациента с ножевой раной и не слышал о таком. А должны были быть и ножевые раны, и удар по голове, и значительная потеря крови, после чего жертва не могла бы даже встать на ноги, не говоря уже о том, чтобы дойти до машины. Далее, если девушка жива — где она? Возможно, речь идет лишь о нападении и нанесении телесных повреждений, но, как бы то ни было, мы обязаны это выяснить.

Когда оба инспектора вернулись к Обезьяне Мэтьюзу, тот бросил на них хитрый взгляд:

— Я остался без сигарет.

— Полагаю, констебль Брайант выдаст вам несколько штук, если вы его как следует попросите. Какой сорт вы предпочитаете — «Уэйте»?

— Вы шутите, — ответил Обезьяна, запуская грязную руку в карман своей куртки. — «Бенсон и Хеджес 40» со специальным фильтром, — важно сообщил он и вытащил бумажку в один фунт из шуршащей пачки, в которой, судя по всему, нашлась бы еще не одна такая купюра. — Лучше бы поскорее.

— На фунт курева вам хватит до завтрака, — сказал Вексфорд. — Прямо-таки купаетесь в деньгах. Не могу не предположить, что это плата Джефа Смита за ваше молчание, а вы переводите ее в дым. — Потирая рукой подбородок и склонив набок голову, Вексфорд задумчиво смотрел на обезьянье лицо Мэтьюза. — Как же вы все-таки узнали, что ее зовут Энн? — с обманчивой мягкостью спросил он.

— Вы на этом просто помешались, — сердито сказал Обезьяна. — И не слушаете, о чем вам говорят.

Когда они вышли из кино, моросил дождь, больше похожий на сырой туман. Фонари светились в ореолах оранжевого, золотистого или жемчужного цвета. Автомобили, покидавшие стоянку, выныривали из тумана, как обитатели подводного мира, булькая и разбрызгивая воду на асфальте. Переводя девушку через дорогу, Дрейтон взял ее за руку повыше локтя и продолжал держать, когда они достигли противоположного тротуара. Ниже подмышки ее тело излучало тепло. От этого первого за все время прикосновения к ней все внутри Дрейтона перевернулось, во рту пересохло.

— Понравился фильм? — спросил он.

— Нормальный. Я не очень люблю субтитры, половину надписей не понимаю. Ерунда это, что женщина пошла в любовницы к полицейскому, чтобы он не выдал ее. Подумаешь, часы украла.

— Ну почему? Очень даже может быть. За границей и не такое случается. — Дрейтон не был огорчен тем, что в фильме шла речь об интимных отношениях и что девушка заговорила как раз о самой сексуальной части сюжета. Такие разговоры с девушками часто помогают определить намерения и направить мысли в нужное русло. Слава Богу, что не начало недели, а то пришлось бы смотреть фильм про какой-то русский линейный корабль. — Ты, случайно, не собираешься красть часы? — спросил он. Девушка вспыхнула, и это было заметно даже при свете фонарей. — Помни, что сказал герой фильма: «Ты знаешь мою цену, Долорес».

Она улыбнулась, не разжимая губ:

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Не я. Я не делал субтитры.

В туфлях на высоких каблуках Линда почти не уступала Дрейтону в росте. Духи, которыми она пользовалась, были не для ее возраста, они не пахли цветами. Дрейтон не знал, есть ли в ее словах какой-то скрытый смысл и ради него ли она надушилась перед выходом из дома. Трудно сказать, как строят свой расчет девушки. Чем были аромат духов и серебристая краска на веках — приманкой для него, или данью моде, или боевым оружием великой армии женщин, читающих те журналы, которые она продает?

— Еще не поздно, — сказал он, — всего четверть одиннадцатого. Не хочешь пройтись вдоль реки? Именно там, под деревьями, он видел ее в понедельник. Кроны деревьев образовали над рекой арку, и с них в темную воду падали крупные капли, но на посыпанной гравием дорожке луж не было, а среди деревьев, укрытые ветвями, то там, то здесь стояли деревянные скамейки.

— Не могу. Мне нельзя сегодня поздно возвращаться.

— Ну тогда как-нибудь в другой раз.

— Холодно, — сказала она, — и всегда дождь. Не каждый же вечер ходить в кино.

— А куда вы ходили с ним?

Она наклонилась поправить чулок. Лужи, по которым они шли, разбрызгивая воду, оставляли на ее ногах сзади маленькие серые пятнышки. То, как она вытянула пальцы и провела ими снизу вверх по икре ноги, возбуждало Дрейтона сильнее, чем любые духи в мире.

— Он брал напрокат машину.

— И я возьму, — сказал Дрейтон.

Они подошли к двери лавки. Проулок, в котором стояли рядом киоск Гровера и цветочная лавка, был, скорее, тупиком, с одной стороны огороженным высокой стеной и упиравшимся в пару гаражей. Темный влажный булыжник мостовой напоминал пол пещеры, омытый водами прилива. Девушка посмотрела вверх, на высокую стену своего дома и темные окна, в которых не было даже намека на свет.

— Ты ведь можешь постоять хотя бы минутку, — сказал он. — Иди сюда, здесь не каплет. — Другого укрытия на пустой улице не было, но здесь, у стены, мрак сгущался до черноты. Прямо у их ног бежал небольшой ручей. Дрейтон взял девушку за руку. — Завтра я возьму напрокат машину.

— Хорошо.

— В чем дело? — Он говорил резко, раздраженно. Он хотел, как картину, рассмотреть ее лицо — спокойное и безмятежное, но увидел, как ее взгляд бегает с одного конца тупика в другой и вверх по стене, омытой дождем. Он надеялся на ответный пыл или хотя бы благосклонное внимание. Казалось, она боится, что их заметят, и Дрейтон подумал о тощей мамаше с глазками-бусинками и таинственном отце, который лежит больной за этим кирпичным бастионом. — Ты что, боишься своих родителей? — спросил он.

— Нет, тебя. Ты так чудно смотришь…

Он почти обиделся. Он нарочно выработал такой взгляд — пристальный, холодный, настойчивый — взгляд, который многие девушки находили возбуждающим. Но теперь это уже не было притворством: эта тяжелая настойчивость во взгляде была вызвана желанием, равного которому Дрейтон никогда прежде не испытывал. Почти полное отсутствие отклика чуть не убило желание, и Дрейтон уже был готов повернуться и уйти во влажную ночь одиночества, если бы не две маленькие руки, сначала притронувшиеся к его пальто, а затем перебравшиеся на его плечи.

— Да, ты пугаешь меня, — сказала она. — Но ведь именно этого ты и хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — ответил Дрейтон и прижал свои губы к ее губам, отстраняя ее тело от холодной и влажной на ощупь стены. Сначала девушка была податливой, но вялой. Потом ее руки обвились вокруг его шеи с неожиданной раскованностью, а губы раздвинулись, и, когда Дрейтон осознал это, его охватила дрожь предвкушения победы.

Над ними на фоне темных кирпичей вспыхнул оранжевый прямоугольник света. Еще не успев открыть глаза, Дрейтон ощутил на веках едва ли не боль от него.

Медленно, с протяжным «ах!», говорившем об удовольствии, только начавшемся и тут же прерванном, она отстранилась от него.

— Меня уже ждут, — сказала она. Ее дыхание было легким и быстрым. — Нужно идти.

— До завтра, — сказал он. — До завтра.

Она не сразу нашла ключ, и он с удовольствием смотрел, как она роется в сумочке, и слушал, как она еле слышно ругается. Он был причиной этой неожиданной растерянности девушки, и его мужское эго наполнилось радостью завоевания.

— Значит, до завтра. — Ее застенчивая улыбка мукой отозвалась в нем. Дверь за девушкой закрылась, прозвучала холодная музыкальная фраза колокольчика.

Оставшись один и дождавшись, когда свет над головой у него погаснет, Дрейтон еще постоял там, где они поцеловались, и провел указательным пальцем по губам. Дождь продолжался, от уличного фонаря исходил недобрый зеленоватый свет. Дрейтон подошел к фонарю и посмотрел на свой палец — на нем остался бледный след. Цвет помады не был розовым, он наводил на мысль о загорелом человеческом теле, и Дрейтону показалось, что вместе с этой помадой она оставила на его губах частицу себя. К отвороту пальто прицепился длинный светлый волос. Обладать этими напоминаниями о ней означало отчасти обладать ею самою. Стоя посреди мокрой улицы, он провел языком по пальцу и вздрогнул — он узнал вкус губ Линды.

В проулке появился кот, прокрался к входу в дом. На шерсти кота блестели мелкие капли. Небо было скрыто испарениями, сразу за ними начиналась тьма. Дрейтон надвинул на голову капюшон и зашагал домой, в свою комнату.

На юг от Кингсмаркхема, охватывая Помфрет с восточной и южной сторон, тянется хвойный лес. Он занимает площадь в двадцать или тридцать квадратных миль. Его называют Черитонским, он рукотворный, растут в нем почти сплошь ели и лиственницы; его броская красота отдает чем-то английским, а располагающиеся ниже зеленые равнины вдруг напоминают вам альпийские луга.

С той стороны Помфрета, что обращена к лесу, как грибы после дождя, выросли небольшие белые домики. Своими разноцветными дверями, украшениями из кедровой доски они похожи на сельские домики в Швейцарии. К одному такому выкрашенному в желтый цвет домику с воротами для машины в ограде в воскресенье утром направлялся сержант Мартин: он искал человека по фамилии Киркпатрик.

Дверь ему быстро открыла девчушка лет семи с большими испуганными глазами. Мартин ждал на пороге, пока она ходила за матерью. Незанавешенные окна дома позволяли беспрепятственно заглянуть внутрь, и Мартин увидел маленького мальчика, такого же бледного и изможденного, как его сестра; он апатично играл на полу в кубики с буквами. У женщины, наконец появившейся из глубины дома, был сварливый вид. По ее розоватому неподвижному лицу Мартин предположил, что она страдает от повышенного давления. Светлые волосы в тугих кудряшках блестели, на носу сидели очки в красной оправе. Мартин представился и спросил женщину об ее муже.

— Это по поводу машины? — зло спросила миссис Киркпатрик.

— В некотором смысле.

Дети, прижавшись к матери, смотрели на незнакомца.

— Вы ведь видите, что его нет дома? Если он разбил машину, то не могу сказать, что жалею о ней. Напротив — туда ей и дорога. Надеюсь, что теперь ей место только на свалке. Когда в прошлый понедельник он пригнал ее домой, я сказала: «Не думай, что я поеду куда-нибудь вот в этом. Уж лучше ходить пешком. У меня нет ни малейшего желания выставлять себя на посмешище в розово-белой машине с фиолетовыми полосами».

Моргая, Мартин смотрел на нее, не в силах понять, что она имеет в виду.

— Другой его ящик, — продолжала женщина, — тоже был не подарок. Огромный, старомодный, черный, как катафалк, «моррис». Черт побери, мы, должно быть, хорошо повеселили всех соседей. — До нее вдруг дошло, что ее внимательно слушают дети. — Сколько раз я вам говорила — не суйте носы в мои дела! — угрожающим тоном выкрикнула она. Мальчик послушно побрел к своим кубикам, а чтобы сдвинуть с места девочку, мать дала ей внушительного пинка. — Теперь пойдем дальше, — сказала женщина Мартину. — Что он натворил? Зачем он вам нужен?

— Для разговора всего-навсего.

Миссис Киркпатрик как будто гораздо интереснее было слушать свой собственный голос и выставлять напоказ страдания, чем получить у Мартина ответ на свой вопрос.

— Если он снова превысил скорость, — говорила она, — у него отберут права. Тогда он лишится работы. — В ее голосе слышалась не озабоченность, а скорее торжество. — Не может же такая фирма, как «Липдью», держать у себя коммивояжера, не умеющего водить автомобиль! Тем более ее вряд ли устроит, чтобы для собственного удовольствия ее работнички разбивали вдребезги большие машины. Я ему все это сказала до его отъезда в Шотландию. Во вторник утром сказала. Вот, значит, почему он не явился к обеду во вторник вечером. Но ему без толку говорить что бы то ни было. Упрямый тупица, допрыгался наконец.

Мартин задал от нее деру. Ему легче было вынести заградительный огонь, чем это. Спустившись вниз по тропинке, он услышал, как в доме заплакал ребенок.

Обезьяна Мэтьюз лежал на койке и курил. Увидев вошедшего Вексфорда, он приподнялся на локте:

— А мне говорили, ваше дежурство кончилось.

— Правильно говорили, но я подумал, что ты можешь заскучать в одиночестве. — Вексфорд неодобрительно покачал головой, осмотрел небольшое помещение и принюхался. — Шикарно живем! — сказал он. — Не хочешь, чтобы я послал за новой порцией твоего допинга? Ты можешь позволить себе такую роскошь, Обезьяна.

— Мне ничего не нужно, — проговорил Обезьяна, отворачиваясь к стене, — кроме одиночества. Это место больше похоже на товарный склад, чем на каталажку. Я глаз не сомкнул всю ночь.

— Это тебя совесть мучает, Обезьяна, тихий, въедливый голосок, он тебе упрямо советует кое-что рассказать мне — например, как ты узнал, что девушку зовут Энн.

Обезьяна аж застонал:

— Неужели вы не дадите мне отдохнуть? У меня нервы на пределе.

— Рад слышать это, — недружелюбно отозвался Вексфорд. — Таким и должен быть результат психологической войны. — Он вышел в коридор и поднялся в кабинет Вердена. Инспектор только что вошел и снимал с себя дождевик.

— Сегодня же не ваш день.

— Жена грозится затащить меня в церковь. Лишний день на работе кажется мне меньшим злом. Как дела?

— Мартин побеседовал с миссис Киркпатрик.

— А, с женой нынешнего дружка Аниты Марголис.

Берден уселся у окна. Этим утром солнце сияло совсем не по-апрельски: оно было ярким и теплым, как в начале лета. Берден поднял штору и распахнул окно, впустив в комнату вместе с ласкающим светом чистое крещендо колоколов кингсмарксхемской церкви.

— Я думаю, мы на верном пути, сэр, — сказал Берден. — Киркпатрик в отъезде, отбыл по делам фирмы в Шотландию. Уехал утром во вторник, и с тех пор жена его больше не видела. Более того, у него была черная машина, он ездил на ней вплоть до понедельника, когда фирма выдала ему новую, по-видимому белую, сплошь заклеенную рекламными объявлениями. — Берден кашлянул. — Жена — ведьма. Увидев Мартина, решила, что муж расколошматил машину, но это ее ничуть не тронуло. — Его лицо стало чуть жестче, когда он произносил последнюю фразу: — Как вы знаете, я не одобряю супружеской неверности, но в нашем случае у этого Киркпатрика, похоже, есть некоторое оправдание.

— Он невысок и темноволос? — спросил Вексфорд и со страданием во взоре посмотрел на открытое окно, после чего придвинулся поближе к вентиляционному отверстию системы отопления.

— Не знаю. Мартин не стал вдаваться в подробности в разговоре с женой. Едва ли мы чего-нибудь здесь добьемся.

Вексфорд хмыкнул и согласно кивнул.

— Вот такие дела, — сказал Берден, вставая. — Нам может помочь Марголис. Для художника он никудышный наблюдатель, но он видел этого Киркпатрика. — Берден потянулся за дождевиком. — Чудесный звук у наших колоколов.

— А?

— Я сказал, что у колоколов чудесный звук.

— Что-что? — переспросил Вексфорд. — Я не слышу ни единого слова из-за этих проклятых колоколов. — Он с удовлетворением ухмыльнулся, вспомнив эту старую шутку. — По пути к выходу вы могли бы взглянуть на Обезьяну. На всякий случай — вдруг он уже устал таиться от нас.

После тщательного обследования полицией, закончившегося восстановлением радиатора, и аврала в гараже «элпайн» Аниты Марголис был водворен на место обычной стоянки около Куинс-Коттедж и расположился двумя колесами на тротуаре. Берден не удивился, увидев «элпайн» на своем месте, но брови его полезли вверх, когда он понял, что у дома стоит не одна белая машина, а две. Он остановил свой автомобиль позади первых двух и вышел на солнечный свет. Подойдя поближе к неизвестной машине, Берден понял, что в белый цвет она была выкрашено изначально. Теперь же по ее бортам тянулись ярко-розовые, шириной около фута полосы, украшенные нанесенными через трафарет лиловыми цветочками. Такого же фиолетового цвета были буквы, образовывавшие поверх полос надпись: «„Липдью“, макияж на любой вкус!»

Берден про себя ухмыльнулся. Через боковое окно он заглянул внутрь, на розовые сиденья. На них валялись груды рекламных проспектов, а на приборном щитке располагались образцы продукции, которую предлагал водитель, преимущественно во флаконах и баночках или в лилово-розовых пакетах, перевязанных золоченой бечевкой.

Во всем Суссексе едва ли нашлась бы вторая такая машина. Киркпатрик должен был находиться где-то рядом. Берден отодвинул задвижку калитки и вошел в сад. Ветер разбросал лепестки цветущего айвового дерева, и земля была скользкой и алой. На стук в дверь никто не ответил. Он обошел дом сбоку и увидел гараж, в котором Марголис держал свой автомобиль; двери были распахнуты настежь, машины в гараже не было.

Налитые почки на ветках яблонь щекотали Бердену лицо, повсюду щебетали птицы. Атмосферу сельской идиллии несколько нарушали только драные газетные листы — следы неквалифицированной уборки, предпринятой Марголисом; они застряли в кустах, трепыхались на вершинах деревьев. Берден остановился невдалеке от задней двери дома. Мужчина в сероватом дождевике с поясом, взгромоздившись на деревянный ящик, заглядывал в кухонное окно.

Не замеченный, Берден молча наблюдал за ним несколько секунд. Затем кашлянул. Мужчина вздрогнул всем телом, повернулся к Бердену и медленно сошел с ящика.

— Никого нет, — неуверенно проговорил он и тут же добавил: — Я только проверял, есть ли кто дома. — Мужчина был, несомненно, хорош собой — франтовато одетый, белокожий, с вьющимися темно-каштановыми волосами; небольшой подбородок, прямой нос и влажные, с длинными ресницами глаза.

— Я бы хотел перемолвиться с вами словечком, мистер Киркпатрик.

— Откуда вы знаете мое имя? Мы с вами не знакомы. — Теперь, когда они стояли на одном уровне, стало ясно, что роста в Киркпатрике примерно пять футов и восемь дюймов.

— Я узнал вашу машину, — сказал Берден.

Киркпатрика словно током ударило. Два красных пятна появились на его бледных скулах.

— Что это значит, черт побери? — Он был взбешен.

Берден спокойно смотрел на него.

— Вы сказали, что в доме никого нет. А кого вы хотели увидеть?

— Так вот оно что! — Киркпатрик сделал глубокий вздох и сжал кулаки. — Я знаю, кто вы. — Он резко мотнул головой, в голосе его звучало мрачное удовлетворение. — Вы — шпик из так называемого розыскного агентства. Полагаю, моя жена натравила вас на меня.

— Я никогда не видел вашу жену, — сказал Берден, — и я в самом деле сотрудник розыскной службы. Но нас обычно называют полисменами.

— Я нечаянно услышал, как вы спрашивали сержанта, где можно взять напрокат автомобиль, — сказал Вексфорд.

— В обеденное время, сэр, — быстро проговорил Дрейтон.

Вексфорд нетерпеливо покачал головой:

— Все в порядке, юноша, не волнуйтесь. Не делайте из меня страшного людоеда. Наймите хоть грузовик с прицепом — мне все равно, и не обязательно в обеденное время — это нужно сделать немедленно. В округе всего три фирмы, дающие автомобили напрокат: Миссела и Коуторна в Стоуэртоне и «Ред Стар» здесь, на Йорк-стрит, где вы оставили машину мисс Марголис. Нужно выяснить, брал ли кто-либо у них напрокат во вторник зеленый легковой автомобиль.

После ухода Дрейтона Вексфорд уселся поразмышлять и попытаться разгадать загадку с автомобилями. Человек по имени Джеф Смит в субботу приехал на черном автомобиле, а во вторник — на зеленом, если можно верить миссис Коллинз. Вексфорд считал, что можно. Накануне вечером он вместе с Брайантом поставил черную машину под перламутровый свет уличного фонаря на Спарта-Гроув — и машина осталась черной. Он смотрел на нее через обычные и через дымчатые очки. Никакие ухищрения не превращали черный цвет в зеленый. Означало ли это, что у Джефа Смита было два автомобиля или что в воскресенье, а может, в понедельник, он продал черную машину и купил зеленую? А что, если новая черная машина бросалась в глаза, и для этой поездки он взял напрокат зеленую?

Дрейтон тоже задавал себе эти вопросы, слушая звон колоколов местной церкви. Этот звон сопровождал его, пока он не повернул на Йорк-стрит. В ярком солнечном свете за стеклом витрины магазина «Драгоценности на радость» блестели нитки искусственных бриллиантов. Он вспомнил о серебряной цепочке на шее Линды и тут же — о ее гладкой теплой коже, шелковистой на ощупь.

Дрейтону пришлось оторваться от этих мыслей на входе в гараж «Ред Стар». Ему показали два допотопных «хилмена», и он поспешил на остановку автобуса, шедшего в Стоуэртон. Рассела Коуторна Дрейтон нашел в его кабинете. На единственном кирпичном фрагменте стены дальше было сплошное стекло — прямо над головой Коуторна висел календарь с изображением девушки в туфлях на высоких каблуках, всю одежду которой составляли три пуховочки, вынутые из пудрениц. Дрейтон испытывал смешанное чувство презрения и неловкости. Девица напомнила ему о журналах в лавке Гровера. Коуторн сел прямо, когда Дрейтон представился, и быстро кивнул, как командир, принимающий рапорт.

— Приветствую. Садитесь. Все больше туч на горизонте?

Манерный старый зануда, подумал Дрейтон.

— Я хочу узнать у вас о прокате автомобилей. Вы ведь занимаетесь этим?

— Милый юноша, я подумал было, что вы пришли как официальное лицо, а вам всего…

— Вы не ошиблись, и я задаю вам официальный вопрос. Какого цвета автомобили, которые вы даете напрокат?

Коуторн открыл веерообразное окно над дверью. От свежего воздуха он закашлялся.

— Какого цвета? Они у нас все одинаковые — черные автомобили модели «моррис майнор».

— Брал ли кто-нибудь у вас машину в субботу, третьего числа?

— Дайте сообразить. Суббота, вы говорите? Третьего?..

— На прошлой неделе. Календарь над вашей головой.

Лицо Коуторна приобрело темно-бордовый оттенок.

— Все должно быть записано в журнале, — пробормотал он.

Журнал так будто велся аккуратно. Коуторн раскрыл его, перелистал несколько страниц назад, чуть нахмурился.

— Я помню то утро, — сказал он, — Я потерял лучшего механика. Наглый молодой дьявол, вел себя так, словно гараж — его собственность. Мне надоело терпеть, и я вытолкал его взашей…

Дрейтон беспокойно заерзал на стуле:

— Вернитесь к машинам.

— Нет, все были на месте, — задумчиво произнес Коуторн.

— А как насчет продажи? Может быть, кто-то купил у вас зеленый автомобиль примерно в эти же дни?

Испещренной набухшими венами, слегка дрожащей рукой Коуторн принялся теребить свои усы.

— Мое дело не слишком процветает. — Он поколебался, устало глядя на Дрейтона. — Скажу откровенно. Я не продал ни одной машины с тех пор, как в феврале мистер Гровер купил свою малолитражку.

Дрейтон почувствовал, как к лицу его прилила кровь. Хватило всего-навсего имени.

— Я сам хочу взять у вас напрокат машину, — сказал он, — на вечер.

Неистовствуя и изображая самоуверенность, как это делают слабые люди, Алан Киркпатрик стоял в кабинете Вексфорда. Он демонстративно отказался сесть и, как заведенный, повторял «чушь» и «не верю этому» в ответ на все предположения старшего инспектора о возможной смерти Аниты Марголис.

— В таком случае, — сказал Вексфорд, — вы ведь не откажетесь рассказать нам о своих перемещениях в минувший вторник, в день, когда у вас с нею было свидание.

— Свидание? — Киркпатрик издал хриплый звук, похожий на смех. — Мне нравится, как вы все представляете. Я узнал эту женщину только потому, что люблю искусство. Только через нее можно было попасть в дом и посмотреть картины Марголиса.

Берден поднялся, вышел из угла, где до того спокойно сидел, и сказал:

— Значит, вы интересовались его работами? Как и я. Я что-то не могу вспомнить название картины, которую взяла у Марголиса галерея Тейт. Может быть, ваша память лучше моей?

Откровенный подвох, содержавшийся в вопросе, не умалял значения самого вопроса. Если Киркпатрик собирался выдерживать роль любителя живописи, он должен был отвечать. Его мягкие подвижные губы скривились.

— Я не знаю, как он их называет, — пробормотал он.

— Странно, — проговорил Берден. — Любой поклонник Марголиса знает картину «Ничто».

Секунду даже Вексфорд смотрел на Вердена в изумлении. Затем он вспомнил про «Уикэнд телеграф», лежавший в ящике его стола, прямо под рукой. Слушая инспектора, неожиданно пустившегося со знанием дела рассуждать о современном искусстве, Вексфорд таял от восхищения. Справочной литературой Берден умел пользоваться не хуже, чем пистолетом. Тоже, видимо, ошеломленный, Киркпатрик с озадаченным и вызывающим выражением на лице плюхнулся на стул.

— Мне нечего ответить на ваши вопросы, — сказал он.

— Прекрасно, — ласковым тоном отозвался Вексфорд. — Как вы верно заметили, мы даже не можем доказать, что мисс Марголис мертва. — И он со значением кивнул, словно бы мудрость Киркпатрика вернула его от сенсационных грез к реальности. — Нет, не можем; мы, однако, возьмем на заметку, что, вероятно, вы — последний человек, видевший ее живой.

— Послушайте, — сказал Киркпатрик, продолжая сидеть на кончике стула и не делая попытки встать, — моя жена очень ревнивая женщина…

— Это в вашей семье похоже на заразную болезнь. Я бы осмелился утверждать, что именно ревность заставила вас угрожать мисс Марголис пару недель назад. — И Вексфорд процитировал Киркпатрика в изложении миссис Пенистен: «Ты доиграешься, Энн. В один прекрасный день я убью тебя!» Не был ли минувший вторник этим прекрасным днем? Не странно ли так разговаривать с женщиной, интересной для вас только картинами ее брата?

— На свидание, как вы это называете, она не пришла. Я не встретился с нею.

Руби должна узнать его. Вексфорд про себя проклинал недостаточность улик. Он не рассчитывал, что будет легко заставить Киркпатрика принять участие в параде опознаний. Самоуверенность коммивояжера несколько поколебали вопросы Вердена, но понемногу способность к браваде вернулась к нему. С выражением отчасти нетерпения, отчасти смирения на лице он вынул из кармана расческу и начал приводить в порядок свои волнистые волосы.

— Мы не заинтересованы в том, чтобы ваша жена подавала на развод, — сказал Вексфорд. — Если вы будете откровенны с нами, нет причин выносить наши разговоры за пределы этой комнаты, тем более ставить о них в известность вашу жену.

— Мне не о чем откровенничать, — произнес Киркпатрик менее воинственным тоном. — Во вторник я уезжал на север по делам фирмы. Да, я намеревался встретиться с мисс Марголис до отъезда. Она собиралась показать мне кое-что из… ранних работ Марголиса. Она не смогла бы сделать это, будь он дома, но он собирался куда-то.

Вексфорд поднял глаза и посмотрел на Вердена — тот был само спокойствие и сдержанность. Этот парфюмерный коммивояжер, вероятно, считает, что перед ним легковерные идиоты, которые проглотят любые россказни. Вексфорд чуть не фыркнул. Ну и загнул — ранние работы!

— Сначала я собирался заехать домой к обеду, но припозднился, — продолжал Киркпатрик, — и только в семь попал в Кингсмаркхем. У Гровера уже закрывали. Помню, девушка что-то меняла в витрине, а я хотел купить у них вечернюю газету. Ехать домой уже было поздно, поэтому я сразу направился на Памп-Лейн. Энн, то есть мисс Марголис, совершенно забыла о моем визите и собиралась на вечеринку. Вот и все.

Ближе к концу объяснения Киркпатрик покраснел и беспокойно заерзал на стуле.

— Это не могло быть позже половины восьмого, если было, — сказал Вексфорд. Он не понимал, почему Берден подошел к окну и с довольным выражением на лице смотрит вниз. — Уйма времени, чтобы насладиться искусством, не правда ли? А если еще учесть, что вы не вернулись домой к обеду…

Киркпатрик покраснел еще сильнее.

— Я спросил ее, не могу ли я ненадолго зайти, а потом предложил поужинать перед вечеринкой. Она уже была в оцелотовой шубе и готова к выходу и не позволила мне войти в дом. Я полагаю, она изменила свое первоначальное решение.

Берден отвернулся от окна, а когда заговорил, Вексфорд понял, что интересовало инспектора за окном.

— Сколько времени у вас эта машина? — спросил Берден.

— С минувшего понедельника. Я продал собственную и получил от фирмы новую.

— Значит, мисс Марголис никогда не видела ее раньше?

— Не понимаю, куда вы клоните.

— А я полагаю — понимаете, мистер Киркпатрик. Я думаю, мисс Марголис не захотела поехать с вами потому, что не хотела показаться в такой заметной машине.

Удар попал в цель. Вексфорд опять подивился проницательности Бердена. Киркпатрик, красневший от одного намека на неуважение, на сей раз побелел от гнева, а может быть — от унижения.

— Девушка со вкусом, — продолжал Берден. — Я не удивлюсь, если узнаю, что при виде розового и желто-лилового убранства вашей машины она расхохоталась.

По-видимому, это было больным местом коммивояжера. Ни в образ любителя современной живописи, ни в образ обычного волокиты не вписывалась эта нелепая машина. Она была как клеймо, как постыдное удостоверение личности.

— Что в этом смешного? — спросил Киркпатрик зло. — С чего вы взяли, что она подняла меня на смех? — Раздражение уже мешало ему сохранять осторожность. — Я не изменился, не стал другим только потому, что на машине у меня реклама. Я устраивал Энн прежде, ее устраивали деньги, которые я на нее тратил… — Он сказал лишнее, и теперь его ярость отступила перед внезапным сознанием того факта, что он находится в полицейском участке и отвечает на вопросы сыщиков. — Я хочу сказать, что раньше передал ей несколько образцов…

— Конечно, в уплату за оказанные услуги? — вмешался Вексфорд.

— Что, черт возьми, хотите вы сказать этим?

— Вы говорили, что она показывала вам картины брата без его ведома. Это — проявление любезности, мистер Киркпатрик. Оно стоит пузырька лака для ногтей или куска мыла, мне кажется. — Вексфорд улыбнулся Киркпатрику. — Что же вы сделали — взяли взаймы более безобидную машину?

— Я же вам говорил, мы никуда не поехали. Если бы было нужно, мы могли поехать в ее машине.

— О нет, — мягко сказал Вексфорд. — Вы не могли этого сделать. В радиаторе была течь. Я полагаю, что вы достали зеленый автомобиль и именно в нем отвезли мисс Марголис в Стоуэртон.

Все еще вне себя от насмешек, которым подверглась его машина, Киркпатрик пробормотал:

— Надо думать, кто-то видел меня в Стоуэртоне. Коуторн, что ли?

— А почему Коуторн?

Лицо Киркпатрика пошло красными пятнами.

— Он живет в Стоуэртоне, — он слегка заикался и пришепетывал на шипящих. — К тому же он устраивал эту вечеринку.

— Вы направлялись в Шотландию, — задумчиво проговорил Вексфорд. — Чтобы попасть в Стоуэртон, вам нужно было сделать крюк. — Он тяжело поднялся и подошел к карте, висевшей на стене. — Смотрите, вот дорога на Лондон, вы должны были ехать по ней, а если хотели объехать Лондон, то по дороге восточного направления, через графство Кент. В любом случае Стоуэртон далеко в стороне от вашего маршрута.

— Черт бы вас побрал, чего вы хотите? — взорвался Киркпатрик. — Мне нужно было убить вечер. Делать абсолютно нечего. Я не хотел прибыть в Шотландию на рассвете. Меня могла мучить мысль о разлуке с Энн. Бог мой, она даже не была в Стоуэртоне, не появилась на той вечеринке!

— Я это знаю, — сказал Вексфорд, усаживаясь в свое кресло. — Ее брат об этом знает, мистер Коуторн знает, но вы как это узнали? До сегодняшнего утра вас не было в Суссексе. Ну а теперь все должна расставить по местам серия опознаний. Вы не возражаете?

Внезапно Киркпатрик словно сломался под гнетом усталости. Возможно, физическое истощение или перенапряжение от вранья — и вранья безрезультатного — так сказалось на нем. Его привлекательность во многом зависела от свободной манеры держаться, горделивого постава головы, улыбки. Теперь же все это куда-то исчезло, на верхней губе выступил пот, а карие глаза — самое привлекательное в его внешности — смотрели, как глаза собаки, которой наступили на хвост.

— Я бы хотел знать, для чего вы затеяли все это, — сказал он угрюмо. — Я бы хотел знать, кто и где меня видел и чем я, по вашему предположению, занимался.

— Я все скажу вам, мистер Киркпатрик, — проговорил Вексфорд, вставая на ноги.

— Когда я смогу получить назад свою вуаль? — спросила Руби Бренч.

— Ты же знаешь, что мы не химчистка. Мы не выполняем срочных заказов.

Она должна жалеть, что сейчас не те времена, думал Берден, когда без вуали женщины не выходили даже просто на людную улицу. Он еще помнил вуаль на бабушкиной шляпке — это была плотная, по видимости непрозрачная завеса, идеально скрывавшая лицо.

— Какая жалость, что мы не в Марокко, — продолжал Берден, — а то ты могла бы закрыться паранджой.

Руби одарила его мрачным взглядом. Она опустила поля шляпы с явным намерением скрыть глаза и спрятала подбородок в шифоновом шарфике.

— Я ужасно рискую, — сказала она. — Надеюсь, вы можете это понять. Допустим, я его опознаю, а он удерет? Сегодня тюрьмы для таких — не преграда. Вы только загляните в газеты.

— И все же выбора у тебя нет, — сказал Берден.

Когда они сели в машину, Руби неуверенно проговорила:

— Мистер Берден, до сих пор вы так ни разу не сказали мне, что вы намерены предпринять по поводу того, что я содержала этот… как вы его называете? — дом.

— Это будет зависеть от обстоятельств. Посмотрим.

— Я же стараюсь помочь вам.

Они молча доехали до окраин Киргсмаркхема.

— Будь откровенна, Руби. Что такого сделал для тебя Мэтьюз, кроме того, что тратил твои деньги и почти разрушил твой брак? — заговорил Берден.

Крашеные губы задрожали. На пальцах руки Руби, прижимавшей ко рту шарф, Берден заметил мозоли и следы от длинных царапин, оставленные работой.

— Мы очень много значим друг для друга, мистер Берден.

— Это же все в прошлом, — мягко сказал он. — Вам бы пора подумать о сегодняшнем дне. — Его слова звучали жестоко. Возможно, правосудие вообще жестокая штука. Берден привык если не сам вершить правосудие, то отдавать нарушителей закона в его руки. Сейчас же, чтобы узнать нужное ему, Бердену придется укрыть Руби от правосудия. Но и в этом случае жестокости не избежать.

— Тебе еще почти десять лет до пенсии. Много ли найдется женщин, которые захотят пригласить тебя на работу, если узнают, в чем ты замешана? Они же узнают, они читают газеты, Руби.

— Я не хочу, чтобы у Джорджа были неприятности. — Это имя, как недавно Вексфорда, повергло Бердена в недоумение, прежде чем он вспомнил, что так нарекли Обезьяну при рождении. — Когда-то я сходила по нему с ума. Понимаете, у меня нет детей, никогда не было, как бы это сказать, настоящего мужа. Мистер Бренч по возрасту годился мне в отцы. — Она замолчала и крошечным кружевным платочком промокнула влажное от слез пространство между полями шляпы и шарфиком. — Джордж сидел в тюрьме. Когда я нашла его, он был так счастлив, что теперь не один.

Несмотря на свой характер, Берден был тронут. Он помнил старого Бренча, слабоумного и капризного, состарившегося раньше времени.

— Джордж стоил мне четырех фунтов, — неожиданно сказала она, — а еще выпивки и Бог знает скольких прекрасных обедов, но он отказывается даже лечь рядом со мной. Нехорошо, мистер Берден, когда все помнишь и не можешь…

— Не стоит он твоей преданности. Ну же, Руби, веселее! Мистер Вексфорд полагает, что твой проступок относится к третьей категории[9]. Ты ведь не слышала, чтобы Джеф Смит называл девушку Энн? Ты говорила так, чтобы выгородить Обезьяну.

— Вы правы.

— Вот и умница. Теперь дальше — ты хорошо обыскала комнату, увидев пятно крови?

— Я чересчур перепугалась. Послушайте, мистер Берден, я не могу перестать думать об этом деле. Джордж в четверг был дома один, сочиняя это письмо, пока я работала. Я думаю, он нашел что-нибудь, оставленное ими.

— Я тоже так думаю, Руби, и, пожалуй, все светлые головы думают одинаково.

На дворе полицейского участка Руби увидела человек двенадцать — сплошь мужчины ростом не выше пяти футов и девяти дюймов и темноволосые, от темного шатена до жгучего брюнета. Киркпатрик стоял четвертым от конца ряда слева. Руби неуверенно подошла к мужчинам по бетонным плитам, настороженная, нелепая на своих высоких каблуках и с закутанным лицом. Вексфорд, не знавший того, что она рассказала Бердену, с трудом удерживался от улыбки, Берден же смотрел на нее с грустью. Руби быстро оглядела первых трех слева, взгляд ее на секунду задержался на Киркпатрике. Она подошла поближе и медленно двинулась дальше вдоль шеренги, время от времени оглядываясь через плечо. Дойдя до конца строя, она повернула назад. Киркпатрик выглядел испуганным, он явно был в замешательстве. На обратном пути Руби остановилась перед ним. Искра взаимного узнавания как будто пролетела между ними, и это относилось как к нему, так и к ней. Руби пошла дальше и надолго задержалась перед последним мужчиной справа.

— Ну? — спросил Вексфорд, стоявший уже в дверях.

— На минуту мне показалось, что я знаю того человека с краю. — Вексфорд тихо вздохнул: «человек с краю» был констебль Пич. — Но потом я поняла, что ошиблась. Наверное, это человек с красным галстуком.

Киркпатрик.

— Наверное? Почему наверное?

— Мне знакомо его лицо, — просто ответила Руби. — Я не знаю никого из остальных. А его лицо кажется знакомым.

— Ну да, конечно. Мое лицо должно быть вам знакомо к этому часу, но я не снимал комнату в вашем публичном доме.

Было видно, что Руби обиделась.

— Я хочу знать одно: это он — Джеф Смит?

— Не знаю. Если бы я встретила того человека сейчас, я бы его не узнала. С самого того дня я пугаюсь всякий раз, когда вижу на улице темноволосого мужчину. А человека в красном галстуке я видела где-то на прошлой неделе. Может быть, во вторник. Не знаю. Он тоже узнал меня. Вы заметили? — Неожиданно из нее вырвались хлюпающие звуки, напоминавшие хныканье ребенка. Руби превратилась в маленькую девочку со старым лицом. — Я хочу домой, — сказала она, бросив злой взгляд на Вердена. В ответ он улыбнулся ей с философским видом. Она была не первым человеком, делавшим ему признания, а затем сожалевшим о них.

Киркпатрик вернулся в кабинет Вексфорда, но не сел на стул. Неудача с опознанием вернула ему уверенность, и на мгновение Вексфорду показалось, что коммивояжер намерен добавить несколько штрихов к образу покровителя или любителя искусств. Он взял в руки стеклянную статуэтку, с видом знатока ощупал ее и бросил на Вексфорда мрачный взгляд.

— Надеюсь, вы удовлетворены, — сказал он. — Полагаю, я был само терпение. Вы сами видели — эта женщина не узнала меня.

Зато ты узнал ее, думал Вексфорд. Ты был в Стоуэртоне и, хотя не присутствовал на вечеринке и не разговаривал с Марголисом, ты знал, что Анита Марголис не появилась у Коуторнов.

Киркпатрик расслабился и дышал ровно.

— Я очень устал и, как уже говорил вам, был в высшей мере терпелив и лоялен. Не каждый после четырехсотмильной дороги проявит такую готовность к пониманию, как я. — Он осторожно поставил на стол стеклянную фигурку в фут высотой, словно эксперт, только что закончивший ее оценку. Позер, думал Вексфорд. — Единственное, чего я сейчас хочу, — это выспаться и чтобы меня оставили в покое. Поэтому, если вы еще что-то хотите от меня, говорите лучше сейчас.

— Сейчас или никогда… Мы так не работаем, мистер Киркпатрик.

Но Киркпатрик, казалось, не слышал его слов.

— Или оставьте меня в покое. Я не желаю, чтобы мою семью беспокоили. Женщина не опознала меня, и лучше закрыть это дело по-хорошему. Я…

Ты слишком много говоришь, думал Вексфорд.

После дождя город казался умытым. В лучах закатного солнца тротуары сияли, как листовое золото, и от них поднимался пар. Стоял тихий теплый вечер, воздух был тяжелый и влажный. От возбуждения в груди Дрейтона образовался тугой узел, когда он, поднявшись по Хай-стрит в автомобиле, взятом напрокат у Коуторна, наконец остановил его в проулке. Дрейтону хотелось наполнить легкие сухим чистым воздухом, а не этим паром, затрудняющим дыхание.

При виде Линды Дрейтон испытал нечто вроде потрясения. За время, пока он ее не видел, его воображение часто рисовало ее образ и он думал, что действительность разочарует его. Она обычная девушка, которая ему понравилась и с которой при случае он не прочь бы переспать. Таких девушек до нее у него было с десяток.

Почему же тогда, хотя в лавчонке толпилось множество покупателей, среди них и хорошенькие девушки, все они казались безликими, как зомби? Желание, переполнявшее его минувшим вечером и к сегодняшнему дню, казалось, потерявшее остроту, превратившись в глухой зуд ожидания, сейчас внезапно нахлынуло с ноной силой, заставило его замереть на пороге, не в силах оторвать от нее взгляда. Дверной колокольчик меж тем трезвонил ему прямо в ухо.

Их взгляды встретились, на ее губах появилась легкая таинственная улыбка, чуть приподнявшая уголки рта. Он отвернулся и принялся, коротая время, перебирать газеты на стенде. В лавке стоял неприятный запах — пищевых отходов из задних помещений дома, где питалась семья; несвежих сладостей; грязи, скопившейся в углах, откуда никто не пытался ее вымести. Над его головой китайский спаниель на полке по-прежнему держал у себя на спине корзинку с пыльными цветами. Никто никогда не купит его, как не купит пепельницы и кувшина, стоящих по бокам от него. Какой ценитель веджвудского фарфора, какой вообще ценитель чего бы то ни было когда-нибудь заглянет в эту лавчонку?

Входили все новые и новые покупатели. Непрерывное треньканье колокольчика действовало Дрейтону на нервы. Он повернул стенд, и перед его глазами ярким бесчувственным калейдоскопом замелькали цветные обложки — пистолет, щека человека под мягкой широкополой шляпой, девушка, лежащая среди роз в луже крови. Наручные часы сказали ему, что он здесь всего две минуты.

Наконец в лавке остался всего один покупатель. Затем зашла женщина купить выкройку. Он услышал, как мягко и в то же время настойчиво Линда сказала: «Очень сожалею, но мы закрываемся». Женщина заспорила. Ей во что бы то ни стало сегодня вечером нужна эта выкройка. Дрейтон почувствовал, как Линда пожала плечами, уловил слова, означавшие твердый отказ. Неужели именно так, с холодным упрямым терпением, она обычно отказывает? Женщина вышла, что-то бормоча себе под нос. Стуча палкой, мимо окна прошел слепой. Дрейтон смотрел, как Линда вешает табличку «Закрыто».

Очень медленно девушка подошла к нему. На ее лице не было улыбки, руки безжизненно висели вдоль тела — Дрейтон решил, что сейчас она заговорит, может быть, извинится или поставит условия. Но вместо этого она все так же молча, не пошевелив руками, приблизила губы к его рту и раскрыла их, словно задыхалась от чувств. Он подыграл ей, и какое-то мгновение их соединяли только губы, слившиеся в поцелуе. Затем он обнял ее и закрыл глаза, чтобы не видеть оргии голых тел, всеобщего оплодотворения, исполняемого с современным бесстыдством на обложках книг, — сверху, снизу, сбоку — пародии на него самого.

Он разжал руки и пробормотал:

— Пошли.

Она тихонько хихикнула, в ответ он принужденно негромко засмеялся. Они смеялись, он это знал, над собственной слабостью, над беззащитностью перед силой чувства.

— Да, пойдем. — Она тяжело дышала. Короткое стаккато ее хихиканья не имело ничего общего с радостью.

— Марк, — сказала она с чуть вопросительной интонацией и повторила: — Марк, — словно, произнося его имя, она что-то утверждала в себе. Ему это показалось обещанием.

— Мы едем в Помфрет, — сказал он. — Я взял машину.

— В Черитонский лес?

Он кивнул, ощутив боль разочарования.

— Ты уже бывала там?

Скрытый смысл вопроса не ускользнул от нее.

— Да, на пикнике, с мамой и отцом. — Она серьезно посмотрела на него. — Не так, как теперь, — добавила она. Это могло означать многое и ничего. Например: она никогда не бывала там с другим, с мужчиной, чтобы заниматься с ним плотскими утехами или гулять рука об руку. Слова скрывали и мысль, и намерение.

Она села в машине рядом с ним и, как положено, оправила платье, сняла перчатки, положила сумочку под приборный щиток — необходимый ритуал светскости и благопристойности, так странно много значащий для любой женщины. Сейчас лицо Линды уже не было тем лицом, которое видел Дрейтон, когда они оторвались друг от друга, — теперь это была чопорная самодовольная маска в оправе автомобиля и на фоне сидящего рядом мужчины.

— Где бы ты хотела перекусить? — спросил он. — Можно в отеле «Черитон», там, где начинается лес.

Она покачала головой:

— Я не голодна. Мы могли бы просто выпить.

Эта девушка, бывала ли она когда-нибудь прежде в таком месте? Могла ли она устоять против соблазна показаться там? От всего сердца он презирал ее за происхождение, неспособность поддерживать разговор, жалкую крохотность ее мирка. И все же само ее присутствие возбуждало Дрейтона сверх всякой меры. Как ему выдержать час в отеле, о чем им говорить, как ему удержаться от того, чтобы не притронуться к ней? Ему нечего было сказать ей. В этой игре были свои правила, некая обязательная любовная перепалка, что-то вроде ухаживания в птичьем царстве, род брачного танца и растопыривания перьев. До того как зайти в лавку Гровера, Дрейтон мысленно отрепетировал некоторые фразы и диалоги, но сейчас, после поцелуя, они казались ему неуместными. Он ждал от Линды проблеска веселья, искры радости, которые могли бы преобразить его возбуждение в нечто более цивилизованное, чем похоть.

— Подумать только, — мрачно сказал он. — Сегодня я впервые взял напрокат машину и впервые за несколько недель нет дождя.

— В дождь мы не смогли бы сюда приехать.

Через зеленеющие деревья впереди в вечерних сумерках засверкали огни Помфрета.

— Становится темно, — сказала она.

Доведенный до отчаяния невозможностью найти тему для разговора, Дрейтон нарушил правила.

— Сегодня мы допрашивали человека по фамилии Киркпатрик, — сказал он. Не полагалось, возможно даже запрещалось, говорить о делах полиции. — Он бывает у вас. Ты его не знаешь?

— Покупатели не называют имен, — ответила она.

— Он живет где-то здесь. — Точно здесь, подумал он про себя. Именно здесь.

Черная стена леса поднялась перед ними, а возле нее, словно коробочки, разбросанные по зеленому лугу, стояли бело-голубые домики, стилизованные под сельскую хижину.

— Ой, смотри! — воскликнула Линда. — Эта машина! — На одной из подъездных дорожек стоял нелепый розово-фиолетовый автомобиль. — Так ты об этом человеке говорил? Ну и потеха раскатывать в такой штуке. Я бы померла со смеху. — Ее детское оживление по такому ничтожному поводу охладило его. Он почувствовал, как сжались его губы. — А что он сделал? — спросила она.

— Ты не должна спрашивать меня об этом.

— Ты очень осторожен, — сказала она, и Дрейтон догадался, что она смотрит на него. — Должно быть, на хорошем счету у начальства.

— Надеюсь. — Дрейтону показалось, она смеется над ним, но он не рискнул взглянуть ей в глаза. Ему вдруг пришло в голову, что ее молчание и угрюмость вызваны теми же чувствами, что и у него, и эта мысль потрясла его. Вдоль дороги уже пошли сосны, стало совсем темно, и он не мог даже на мгновение отвести глаз от полотна дороги. Вдалеке, между черными массами деревьев, показались огни отеля. Она положила руку ему на колено.

— Марк, — сказала она, — Марк, я не хочу ничего пить.

Было почти девять, когда в доме Вердена затрещал телефон — звонили из участка.

— Снова пришла Руби Бренч, сэр. — Голос принадлежал сержанту Мартину. — Привела Нобби Кларка и хочет видеть вас. Не могу словечка из них вытянуть.

Мартин словно бы извинялся и ожидал за свои действия выговора. Но Берден сказал всего-навсего:

— Буду немедленно.

Он ощутил, как словно бы сжалось, сузилось горло — признак нервного напряжения, которое означало: наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Усталость его прошла.

Руби ждала в холле участка, ее поза выражала униженность и мученическое терпение, на лице была мина стоической решимости. Рядом, на красном стуле с сиденьем, похожим на ложку и не вместившим массивное шарообразное тело, восседал скупщик краденого из Сьюингбери. Сейчас Нобби явно нервничал и имел вид просителя. Взглянув на него, Берден припомнил их последнюю встречу. Перед его мысленным взором возникла застенчивая, похожая на даму из хорошего общества женщина, которая пришла продавать драгоценности, подаренные ей некогда мужем. Тогда Нобби был хозяином положения, жестким, безжалостным и полным презрения, диктующим свои условия.

Сердце Вердена внезапно ожесточилось, и он ощутил прилив гнева.

— Ну, что вы хотите? — спросил он.

С тяжелым скорбным вздохом Руби оглядела многоцветную обстановку холла и когда заговорила, то как будто обращалась к стенам:

— Хорошенькое начало для разговора, после того как я перенесла такие тяготы, чтобы прийти сюда. Я же настоящую жертву принесла.

Нобби Кларк молчал. Засунув руки в карманы, он, казалось, сосредоточился на том, чтобы удержаться в равновесии на сиденье, сконструированном для менее мощных ягодиц, нежели его собственные. Маленькие глазки между подушечками жира смотрели настороженно.

— А он что здесь делает? — спросил Берден.

Самоуполномочив себя в качестве представителя Нобби, Руби заговорила:

— Я предположила, что Джордж отправится к нему, они ведь старинные приятели. И села на автобус в Сьюингбери, после того как ушла отсюда. — Она сделала паузу и добавила: — После того как я помогла вам, — вложив в свои слова недвусмысленный намек. — Но если вам неинтересно, тогда до свиданья. — Защелкнув сумочку, она поднялась. Меховой воротник заходил волнами под дыханием скрытой под ним мощной груди.

— Давайте лучше пройдем ко мне в кабинет.

Все так же молча Нобби Кларк осторожно снял себя с опасного сиденья. Берден без труда видел его макушку. Остаток его волос напоминал пучки растрепанных перьев или листьев на большой, неудачно выросшей брюкве.

Не расположенный больше тратить время впустую, Берден произнес:

— Ну, выкладывайте. Что у вас там? — Ответом ему была только легкая дрожь, охватившая горообразные плечи Нобби.

— А вы не хотите дверь закрыть? — спросила Руби. Свет в кабинете был ярче, и Берден увидел в ее лице опустошенность. — Покажите это ему, мистер Кларк.

Маленький ювелир колебался.

— Послушайте, мистер Берден, — произнес он свои первые за все время слова. — Вы и я… меж нами не было никаких неприятностей уже очень давно, ведь я не вру? Должно быть, лет семь или восемь.

— Шесть, — решительно уточнил Берден. — В следующем месяце будет как раз шесть лет со дня окончания вашей недолгой отсидки по делу с часами.

— Именно тогда я вышел, — подтвердил Нобби.

— Я не понимаю, зачем все это. — Руби села, собираясь с духом. — Я не понимаю, зачем вы стараетесь принизить ею. Я пришла сюда по собственной доброй воле…

— Заткнись, — рявкнул на нее Берден. — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Твой дружок тебя подставил, и ты хочешь сдать его. Отправляешься в эту крысиную нору в Сьюингбери и спрашиваешь Нобби, что Обезьяна Мэтьюз принес ему в четверг. Принизить! Да будь он ниже травы, мы все равно о него споткнемся! — Берден перевел дух. — Никакого духа сотрудничества здесь и в помине нет, одна злоба. Конечно, Кларк пришел сюда с тобой, ведь ты сказала, что мы держим Обезьяну в камере. Теперь договаривай остальное, но избавь меня от всхлипов и вздохов.

— Нобби хочет убедиться, что ему не грозят неприятности, — проговорила Руби слезливо. — Он не мог знать. И я как могла знать? Я оставила Джорджа в четверг на пару часов одного — зарабатывала ему на красивую жизнь… — Возможно, Руби вспомнила предупреждение Бердена насчет всхлипов, поскольку заговорила спокойнее: — Наверно, он нашел это под одним из моих кресел.

— Нашел что?

Большая рука Руби нырнула в бесформенный карман, и на стол Вердена лег тяжелый блестящий предмет.

— Это чудо совершенства, мистер Берден, мы отдаем вам. Золото высокой пробы и рука мастера.

Это была зажигалка из мерцающего красноватого золота, размерами близкая к коробке спичек, только тоньше; по ее боковым граням был выполнен тонкий рисунок, изображавший виноградные грозди и листья. Берден перевернул зажигалку и поджал губы. На основании красовалась надпись: «Энн, светочу моей жизни».

На физиономии Нобби образовалась большая щель, словно кожица брюквы не выдержала давления избыточной мякоти изнутри и лопнула, — Нобби улыбался до ушей.

— В четверг это было, утром, мистер Берден. — Нобби раскинул в стороны руки, они дрожали. — «Приделай этой штуковине ноги», — говорит мне Обезьяна. — «А где ты ее взял?» — говорю я, помня о его репутации. — «Не все то золото, что блестит», — добавляю я…

— Не будь это золотом, — ядовито заметил Берден, — оно могло бы и дальше блестеть, до скончания века для каждого из вас.

Нобби пристально посмотрел на Вердена.

— «Моя престарелая тетушка оставила ее мне на память, — говорит он, — тетушка Энн». — «Веселая, должно быть, старушонка, — говорю я. — Оставляет тебе коробку для сигар и такую классную пороховницу». — Но это я шутил, мистер Берден. Мне в голову не пришло, что зажигалка может интересовать полицию. Ее не было в списке пропавших и разыскиваемых вещей. — Щель на его лице снова разъехалась, но на сей раз не так сильно. — Я дал ему за нее двадцатку.

— Не болтай. Я не маразматик, а ты не филантроп. — Берден снова вспомнил женщину с драгоценностями. — Ты дал ему десятку, — сказал он с презрением.

Нобби Кларк не отрицал:

— Так и так мои потери, мистер Берден. Ни двадцатки, ни десятки на деревьях не растут. Вам это пригодится? Неприятностей не будет, мистер Берден?

— Дуй отсюда, — устало проговорил Берден.

Нобби вышел. Он казался меньше ростом, чем обычно, но шагал, явно довольный жизнью. Едва Нобби скрылся за дверью, Руби обхватила руками свою рыжую голову.

— Ну вот и все — дело сделано, — сказала она. — Бог ты мой, подумать не могла, что заложу Джорджа.

— Труден лишь первый шаг. Потом привыкаешь.

— Вы жестокий человек. С каждым днем все больше походите на своего шефа.

Берден не обиделся.

— Ты тоже можешь идти, — сказал он. — Так и быть, я забуду о другом деле. Жаль тратить на тебя общественные деньги и время. Но впредь ограничься уборкой домов. — Он усмехнулся, хорошее настроение почти вернулось к нему. — Ты ведь гений по части разгребания чужой грязи.

— Вы не разрешите мне повидать Джорджа?

— Нет, не искушай судьбу.

— Не сомневалась, что вы не разрешите, — вздохнула она. — Я хотела сказать ему, что сожалею. — У Руби было некрасивое, старое, чересчур сильно накрашенное лицо. — Я люблю его, — выговорила она, и в голосе ее звучала страшная усталость. — Я люблю его двадцать лет. Не думаю, что вы сможете понять это. Вы и другие — для вас это непристойная шутка, так ведь?

— Спокойной ночи, Руби, — сказал Берден. — Мне нужно кое-чем заняться.

Вексфорд справился бы лучше. Он бы нашел ироничные, жесткие и одновременно сочувственные слова. Руби права. Он, Берден, никогда не мог и не хотел этого понимать. Для него такая любовь была закрытой книгой, порнографией в духе лавчонки Гровера.

Через некоторое время Берден спустился вниз проведать Обезьяну Мэтьюза.

— Тебе пора обзавестись зажигалкой, Обезьяна, — начал Берден, смотря сквозь пелену дыма на горку обгорелых спичек.

— Я их не больно люблю, мистер Берден.

— Даже красивые золотые не по тебе? Может, ты предпочитаешь десять фунтов? — Он раскрыл ладонь — зажигалка лежала на ней — и поднес ее поближе к голой электрической лампочке. — Присвоение чужой собственности, — сказал он. — Какое падение!

— Полагаю, нет смысла спрашивать, как вы узнали?

— Никакого.

— Руби не могла продать меня.

Берден мгновение колебался. Руби сказала, что он становится похожим на Вексфорда, и это звучало для него как комплимент. Может быть, не только жесткости старшего инспектора он мог бы поучиться. Он с негодованием воззрился на Обезьяну:

— Руби? Я удивляюсь на тебя.

— Нет, я и не подумал на нее. Забудьте мои слова. Она не то, что эта старая вошь Нобби Кларк. Вот он собственную бабушку продаст за понюшку табаку.

Смирившись, Обезьяна неторопливо зажег новую сигарету. — Сколько мне впаяют?

Фары Дрейтон выключил. Он поставил машину на прогалине в плотном строю высоких темных елей и сосен, из которых хорошо делать корабельные мачты и флагштоки. Стволы деревьев казались серыми, даже их правильные очертания становились неразличимыми в нескольких шагах от опушки. А дальше не было ни ночи, ни дня — только темный лабиринт.

Дрейтон держал девушку в объятиях и чувствовал, как стучит ее сердце. Этот стук был в лесу единственным звуком. Их поцелуй был слеп и бесконечен, и Дрейтону казалось, что уже наступила ночь. Открыв глаза, он с удивлением увидел, что все еще сумерки.

— Пройдемся, — сказал он, беря ее за руки. Теперь им было хорошо. Все получилось замечательно. Однако вместо торжества он чувствовал ранее не знакомый ему смутный страх. Страх этот не имел ничего общего с боязнью физического или психологического срыва — нет, это был страх или предчувствие чего-то, что нарушит привычную жизнь и, возможно, разрушит его самого. До сих пор любовные приключения Дрейтона были мимолетными, иногда веселыми, всегда легкими. Чувства, которые он испытывал к женщинам, на которых держался его интерес к ним, нисколько не напоминали ощущений, пережитых им только что, ни по силе, ни по пряности. Дрейтона захватило, закружило нечто новое и пугающее. Пожалуй, такое случилось с ним в первый раз, и ничто в его прежней жизни не подготовило его к этому первому разу.

— Как в другой стране, — сказала она.

Так оно и было. Земля, не нанесенная на карты, чужая, с языком, не поддающимся переводу. Он задохнулся от мысли, что Линда чувствовала то же, что и он, одинаково, словно меж ними установилась телепатическая связь. Но, посмотрев на девушку и проследив ее взгляд, он с внезапным ощущением потери понял, что она глядит вверх, на кроны деревьев, и говорит про лес, а не про состояние души.

— Ты бывала в других странах?

— Нет, — ответила она, — но мне кажется, что я в другой стране. Вчера вечером тоже так казалось. Одна с тобой между высокими стенами. Ты тоже об этом думал, когда повез меня сюда? — Они шли вверх по дорожке, аккуратно и точно вырезанной в склоне холма и похожей на разрез или защитную рану в плотной черной плоти. — Думал об этом?

— Возможно.

— Ты хорошо рассчитал. — Несмотря на крутизну подъема, дышала она легко. Немного впереди и слева от них между деревьями петляла узенькая тропинка.

— Здесь нет ни одного окна, правда? — Больше всего на свете, даже больше, чем обладать ею, он сейчас хотел увидеть, как она улыбается, не разжимая губ, как поднимаются кверху уголки ее рта. С той минуты, как они зашли в лес, Линда не улыбнулась ни разу, а именно ее загадочная улыбка составляла суть, самую сердцевину ее притягательности, ее власти над ним. Он мог поцеловать ее, мог достичь цели, ради которой эта поездка и была затеяна, но без этой улыбки он лишился бы аромата, благоухания, половины удовольствия. Или же был бы спасен…

— Ни одного окна… Никто не подсматривает за тобой, не мешает тебе, — в тон Дрейтону откликнулась Линда и добавила еле слышно, повернувшись к нему, так что тела их соприкоснулись и он очень близко увидел ее глаза: — Я так устала от подстерегающих глаз, Марк.

Маленький оранжевый квадрат проема в стене, непрерывно звонящий колокольчик, раздраженно зовущий голос…

— Ты со мной, — сказал он, — а за мной никто не следит.

Обычно он ни о чем не просил женщин прямо, но близость Линды лишила его привычной сдержанности.

— Улыбнись мне, — прошептал он. Ее руки легли к нему на плечи, он не ощутил в них твердости или страсти, — но само их прикосновение обольщало его. Глаза ее были совершенно пусты, призыв исходил только от дрожащих, полузакрытых, отяжелевших век. — Улыбнись…

Внезапно он был вознагражден в полной мере. Он ощутил абсолютную безотлагательность того, что должно было свершиться, медленно привлек девушку к себе, жадно впитывая ее улыбку, в которой сосредоточилось его желание, и приблизил свои губы к ее улыбающимся губам.

— Не здесь, — прошептала она. — Тут слишком светло.

Ее реакция была сильной, но не мгновенной. Произнесенные ею несколько слов коснулись его губ, проникли в тело, подобно вину, и наполнили огнем.

Уходившая в лес дорожка звала его, и, прижав Линду к груди так, что ноги ее едва касались земли, он увлек ее в тень высоких деревьев. Над их головами шелестели ветви, и казалось, что где-то вдалеке воркуют голуби. Он снял пальто и бросил его на песок. Затем услышал, как она прошептала что-то, — он не разобрал слов, но понял, что ждать и колебаться больше нельзя. Ее руки заставили его лечь рядом с нею.

Тьма была почти непроницаемой, и Линда нуждалась в этой надежной все скрывающей тьме, по-видимому, так же сильно, как Дрейтон нуждался в улыбке Линды. Кокетство, застенчивая молчаливость уступили место лихорадочному нетерпению. Дрейтон понял, что в ее поведении нет ни капли лжи или притворства, когда почувствовал на своем лице ее ставшие сильными и решительными руки. Он поцеловал ее шею и грудь, и она ответила ему протяжным вздохом наслаждения. Они утонули во мраке, как в теплой глубокой реке. Это называют маленькой смертью, подумал Дрейтон, а затем способность думать оставила его.

Едва Берден постучал, как дверь открылась. Яркий солнечный луч упал на черный, в желто-лиловую крапинку передник и хитрое красное лицо.

— Снова на посту, — сказала миссис Пенистен.

Берден моргнул. Он не понял, относились ли эти слова к нему или к самой миссис Пенистен. Пронзительно засмеявшись, она пояснила:

— Я увидела объявление мистера Марголиса, пожалела его и вернулась в его дом, пока не отыщется она. — Подавшись к Бердену с метлой в руке, торчавшей наподобие пики, миссис Пенистен доверительно прошептала:

— Если отыщется. — Она отступила в сторону, приглашая гостя войти.

— Не споткнитесь о ведро, — добавила она. — У меня здесь все вверх дном. Хорошо, мальчики не видят, с чем мне приходится здесь сражаться. Увидь они это, забрали бы отсюда свою мамочку, прежде чем вы глазом успели бы моргнуть.

Вспомнив бычьего вида «мальчиков», едва ли подозревающих о существовании сыновней почтительности, Берден смог выдавить из себя лишь нейтральную улыбку. А миссис Пенистен, приблизив свое лицо к лицу Бердена, сказала с радостным, почти ликующим смехом: — Не удивлюсь, если в этом доме заведутся клопы.

Взрыв ее визгливого смеха сопровождал Бердена, пока он шел в мастерскую.

Создавалось впечатление, что усилия миссис Пенистен почти ничего не изменили в этом царстве грязи и беспорядка. Хотя, возможно, она только что появилась здесь. Ничего не было вымыто или освобождено от налета пыли, а к обычному неприятному запаху добавилась кислая вонь от остатков пищи, до сих пор пребывавших в полутора десятках чашек на столе и на полу. Именно здесь, как нигде, были бы кстати энергия и сообразительность Руби.

Марголис рисовал. Кроме тюбиков с краской, вокруг стояли многочисленные горшочки с неопределенным содержимым. В одном как будто находился песок, в другом топорщилось что-то вроде железных опилок. При появлении Вердена Марголис поднял голову.

— Я решил не думать об этом, — сказал он с твердостью. — Я продолжаю работать. Энн вернется. — И, словно это решало вопрос, добавил: — Миссис Пенистен согласна со мною.

Из разговора с этой почтенной дамой Берден вынес совсем другое впечатление. Но он не стал возражать — пусть человек радуется жизни, пока может. Он вытащил зажигалку:

— Видели эту штуку когда-нибудь раньше?

— Это зажигалка для прикуривания сигарет, — важно произнес Марголис. Так археолог мог определить таинственный предмет, найденный в древнем кургане.

— Я хотел узнать, не принадлежит ли она вашей сестре?

— Не знаю. Никогда не видел у нее зажигалки. Впрочем, она получает массу подарков. — Он перевернул зажигалку. — Смотрите-ка, на ней ее имя.

— На ней имя Энн, — поправил Марголиса Берден.

Метла предшествовала появлению миссис Пенистен в студии. Казалось, ее веселили не столько слова Марголиса, сколько сам факт его существования. Стоя за его спиной в то время, как он рассматривал зажигалку, она заговорщически подмигнула Вердену:

— Ну-ка, дайте взглянуть. — Одного взгляда ей хватило. — Нет, — сказала она, — нет.

На сей раз она засмеялась, по-видимому, над доверчивостью Вердена, над тем, что Берден предполагает, будто Марголис способен вообще опознать что-либо. Берден позавидовал ее простоте. Для нее не существовало проблемы взаимоотношений с гением. Для нее он был просто мужчина, беспомощный в практических делах да еще неясно выражающийся, значит, — сумасшедший, которого она по-человечески жалела и опекала и над которым не прочь была посмеяться.

— У нее никогда не было ничего подобного, — твердо заявила миссис Пенистен. — Мы с нею обычно выпивали по чашечке кофе поутру. И она всегда выкуривала сигарету. «Вам нужна зажигалка, — говорила я ей, видя, как она роется в пустых коробках в поисках спички. — Пусть один из ваших друзей подарит вам». Это было незадолго до Рождества, а в январе у нее день рождения.

— Значит, она могла получить ее в подарок в январе?

— Если и получила, то никогда мне не показывала. Не было у нее газовой зажигалки, не было. «Мой сын может достать вам зажигалку по сходной цене, потому что он у меня в торговле», — сказала я, но она…

Предчувствуя боль в ушах от пронзительного смеха миссис Пенистен, которым она завершала все свои истории независимо от их содержания, Берден прервал ее:

— Я сам выйду, не беспокойтесь, — и поспешно двинулся к двери.

— Не забудьте про ведро! — весело крикнула миссис Пенистен ему вдогонку.

Он шел к калитке среди нарциссов. Этим утром все было золотым: солнечный свет, эти неяркие цветы весны и небольшой предмет у него в кармане.

Автомобиль Киркпатрика стоял на подъездной дорожке. Берден прошел вплотную к нему, задев полой пальто надпись и желто-лиловые цветы на борту.

— Он говорит, что болен, — резким, громким голосом проговорила миссис Киркпатрик.

Берден показал свое удостоверение; оно произвело на нее не большее впечатление, чем рекламная брошюра.

— Говорит, что схватил простуду. — В последнее слово она вложила бесконечное презрение, словно речь шла о какой-нибудь редкой, странной и неприличной болезни. Она ввела Вердена в дом и оставила наедине с двумя большеглазыми молчаливыми детьми, сказав: — Присаживайтесь пока, подождите. Я скажу ему, что вы пришли.

Через две или три минуты спустился Киркпатрик. В шелковом халате поверх костюма он напомнил Вердену персонажей из будуарных комедий тридцатых годов, на которые изредка его затаскивала жена. Обитые вощеным ситцем кресла и панели под дерево усиливали это впечатление, но, в отличие от этих весельчаков и повес, вид у Киркпатрика был понурый. Будь здесь настоящая сцена, публика решила бы, что герой забыл начальные строки своей роли. Киркпатрик был небрит. Он выдавил из себя улыбку для детей и легонько коснулся длинных светлых волос девочки.

— Я иду разбирать постели, — сказала миссис Киркпатрик.

Это заявление в ее устах прозвучало угрозой. Муж одобрительно кивнул, улыбнувшись как человек, поощряющий интерес жены к необычному интеллектуальному увлечению.

— С сожалением узнал, что вы себя неважно чувствуете.

— Я думаю, это психологическое, — отозвался Киркпатрик. — Вчерашний день стоил мне нервов.

Психологическая простуда, подумал Берден, что-то новенькое.

— Очень жаль, — сказал он вслух, — поскольку, боюсь, вам придется пройти через все это снова. Вы не считаете, что лучше прекратить фарс, в котором мисс Марголис интересует вас якобы только в связи с живописью ее брата?

Взгляд Киркпатрика уперся в потолок. Сверху доносился грохот, как если бы там крушили мебель, а не стелили постель.

— Мы прекрасно знаем, что вы были ее любовником, — грубо сказал Берден. — Вы угрожали убить ее. По вашему собственному признанию, во вторник вечером вы были в Стоуэртоне.

— Не так громко, — попросил Киркпатрик, и в голосе его прозвучало страдание. — Хорошо. Все так. Я думал — именно поэтому мне так нехорошо — я думал, что придется рассказать вам. Это не из-за нее, — добавил он и посмотрел на мальчика и девочку. — Это из-за моих детишек. Я не хочу их потерять. — Потом почти шепотом: — Детей всегда отдают на попечение матери, не обращая внимания на то, какова мать.

Берден нетерпеливо повел плечами.

— Видели когда-нибудь эту вещь? — спросил он.

Краска, залившая лицо Киркпатрика, была внешним признаком чувства, которое Берден не сумел определить. Вины? Ужаса? Он ждал.

— Это вещь Энн.

— Уверены в этом?

— Я видел зажигалку у нее в руках. — Отбросив притворство, он закончил: — Она нарочно поддразнила меня.

Хотя в кабинете было тепло, Киркпатрик остался в дождевике. Он пришел сюда по собственной доброй воле, сообщил Берден Вексфорду, чтобы жена ничего не слышала.

— Вы подарили мисс Марголис эту зажигалку? — спросил Вексфорд.

— Я? Разве могу я позволить себе такие подарки?

— Откуда вы знаете тогда, что это ее вещь?

Киркпатрик сцепил руки и наклонил голову.

— Около месяца назад, — начал он почти шепотом, — я заехал за Энн, но не застал. Марголис как будто знать меня не хотел, и я сидел в машине, дожидаясь ее возвращения. Не в той, которая у меня сейчас, — страдальческие морщины собрались у него на лбу, — а в старой, черной.

Он вздохнул и все так же негромко продолжал:

— Энн приехала в своем автомобиле примерно через полчаса — ей ремонтировали машину. Я подошел к ней. Зажигалка лежала на приборном щитке в ее «элпайне», и я взял ее в руки. Я знал, что прежде этой вещицы не было, а когда увидел надпись: «Энн, светочу моей жизни» — то — ведь я ее хорошо знал — понял, в каких она отношениях с тем, кто сделал такой подарок. — В его тоне появилась истеричность. — Я обезумел. В тот момент я мог бы убить ее. Боже мой, я совсем не то хотел сказать! — Обеими руками он закрыл себе рот, словно надеялся стереть с губ неразумные слова. — Я не имел в виду убийство. Вы ведь понимаете это, правда же?

— Я очень мало знаю о вас, мистер Киркпатрик, — спокойно проговорил Вексфорд. — Вы кажетесь раздвоенным человеком. То утверждаете, будто мисс Марголис служила вам всего лишь ключиком к живописи ее брата, то уверяете, что сходили с ума от ревности. Что же здесь, э-э, существеннее?

— Я любил ее и ревновал, — с каменным лицом ответил Киркпатрик.

— Понимаю, — с грустью сказал Вексфорд, — и вы, конечно, представления не имеете о Боннаре[10].

— Давайте продолжим о зажигалке, — вмешался Берден.

Киркпатрик заговорил, но совсем не о зажигалке, в его голосе явственно слышалось страдание:

— Жена не должна знать об этом. Господи, я спятил, нельзя было даже близко подходить к этой девушке. — Вероятно, он заметил, что Вексфорд не обещал ему сохранения тайны, заметил и понял, чем это может ему грозить, ибо яростно выкрикнул: — Я не убивал ее и ничего не знаю.

— Для влюбленного вы не слишком горюете, мистер Киркпатрик. Вы не против, если мы в самом деле вернемся к зажигалке?

В комнате было тепло, но Киркпатрик дрожал.

— Меня охватила бешеная ревность, — сказал он. — Энн взяла у меня зажигалку и как-то по-особенному посмотрела на нее.

— Что значит «по-особенному»?

— Как будто есть над чем посмеяться, — выпалил он, — как будто все происходящее — какая-то дьявольская шутка. — Он провел рукой по лбу. — Как сейчас вижу: она стоит в своей пятнистой шубе, красивая, свободная… Я таким свободным никогда не бывал. И держит в руке этот кусок золота. Потом она прочитала надпись внизу, прочитала вслух и расхохоталась. «Кто тебе это подарил?» — спросил я. — «Хороший слог, правда, у моего щедрого друга? Такая изящная надпись! — сказала она и продолжала: — Тебе такой ни за что не придумать, Алан. Ты ведь занят только тем, что складываешь два и два и стараешься, чтобы получилось шестнадцать». Я не знаю, что она имела в виду. — Он расцепил руки; на коже, там, где лежали пальцы, остались белые пятна. — Вы говорите, что я не горюю, — продолжал он. — Я в самом деле любил ее или думал так. Если вы любите, то переживаете, когда любимый человек умирает, верно? Но, Бог ты мой, если я не мог обладать ею целиком, только я один, то хорошо, что она умерла!

— Что вы делали в Стоуэртоне во вторник вечером? — прервал его Вексфорд.

— Я не обязан отвечать. — Киркпатрик сказал это вяло, без всякого вызова и расстегнул плащ, словно ему вдруг стало жарко.

— Вы меня вынуждаете спрашивать, — сказал Берден, — поскольку молчите. Как вы правильно заметили вчера, мы не можем вас задержать.

Киркпатрик встал. Он выглядел донельзя усталым.

— Я могу идти? — Он нашарил пояс плаща, руки его дрожали. — Мне нечего больше сказать вам.

— Возможно, вы еще передумаете, — заметил Вексфорд. — Знаете что — мы, пожалуй, сами заедем к вам сегодня попозже.

— Когда лягут спать дети, — добавил Берден. — Может быть, ваша жена знает, что вы делали в Стоуэртоне?

— Если вы выдадите меня, — свирепо проговорил Киркпатрик, — вы отнимете у детей отца. — Тяжело дыша, он отвернулся.

— Пусть немного остынет в компании Дрейтона, — говорил Вексфорд, сидя за чашкой кофе в кафе «Карусель». Оно находилось напротив участка, и Вексфорд предпочитал ходить сюда, а не в буфет для сотрудников. С появлением Вексфорда всякие сомнительные элементы обычно улетучивались, и сейчас сыщики сидели в компании кофеварки «экспресс», каучуконосов в кадках и музыкального автомата, из которого лилась музыка в исполнении оркестра Мантовани.

— Как бы то ни было, Руби знает Киркпатрика, — сказал Берден, — хотя не уверена, что он и есть тот самый Джеф Смит.

— И я не уверен, Майк. Если исходить из ваших, да и моих, пожалуй, моральных установок, он вел себя не вполне этично, но совсем не подозрительно. Руби незачем было запоминать его. Она не обратила на него особого внимания.

— Да, у нее осталось в памяти только, что он невысок, молод и темноволос. Киркпатрика не назовешь невысоким, все-таки пять футов и восемь или девять дюймов. Меня смущает выбранное преступником имя. Смит — это понятно, но почему Джеф? Почему не Джон, черт возьми, или Вильям?

— Может быть, Джефри — второе имя Киркпатрика. Нужно его спросить. — Вексфорд убрал свой стул из прохода. Тоненькая светлая девушка в платье и свитере вошла в кафе и пробиралась к столику за перегородкой, делившей зал надвое. — Маленькая мисс Гровер, — прошептал он. — В кои веки не на привязи. Будь ее отец здоров, у нее не было бы возможности даже на пять минут отлучиться из лавки.

— Я слышал, Гровер немного тиран, — сказал Берден, наблюдая за девушкой. Казалось, ее мысли были далеко отсюда — в мире грез. — Непонятно, что же такое поднял Гровер, что повредил позвоночник? Вряд ли газеты переложил с места на место.

— Поберегите свои розыскные способности для того, за что вам платят деньги, — с усмешкой заметил Вексфорд.

Линда Гровер заказала молочный коктейль с малиновым соком. Берден смотрел, как она потягивает его через соломинку и с легким смущением озирается по сторонам, когда соломинка издает вдруг негромкие хлюпающие звуки. К верхней губе девушки пристала розовая пена. Волосы — мягкие и шелковистые, как у ребенка, — еще одно золотое пятно этого золотистого дня.

— А Киркпатрик регулярно захаживает к Гроверу, — заметил Берден. — Покупает там вечернюю газету. Не удивлюсь, если он приобрел там и нож с фиксатором.

— Давайте-ка пойдем да порасспросим самого Киркпатрика, — предложил Вексфорд. Под таким теплым солнцем переход через дорогу показался обоим до обидного коротким. — Что значит погода влияет — совсем другой кажется вся округа, — добавил Вексфорд, когда они поднялись по ступенькам к входу в участок и его холодные стены скрыли инспекторов от взглядов.

Дрейтон сидел в одном углу кабинета, Киркпатрик — в другом. Они напоминали не знакомых друг с другом людей, безразличных, слегка враждебных, в ожидании поезда. Киркпатрик смотрел в потолок, рот коммивояжера кривился.

— Я думал, вы никогда не вернетесь, — с отчаянием в голосе обратился он к Вексфорду. — Если я скажу, чем занимался в Стоуэртоне, вы решите, что я сумасшедший.

Лучше быть сумасшедшим, чем убийцей, подумал Вексфорд и поставил на место один из стульев.

— Попробуйте все же, — сказал он.

— Она не захотела поехать со мной, — пробормотал Киркпатрик, — из-за этой проклятой машины. Я не верил, что она будет на вечеринке, — теперь в его голосе звучал вызов, — и все-таки отправился в Стоуэртон, убедиться. Я был там в восемь. Сидел и ждал час за часом, сидел и ждал, и когда она так и не появилась, понял, что она обманула меня, нашла кого-то побогаче, помоложе, попривлекательнее… Да что там говорить! К черту! — Киркпатрик мучительно закашлялся. — Вот и все, чем я занимался в Стоуэртоне, — закончил он, — ждал. — Он посмотрел на Вердена. — Когда вчера утром вы застукали меня у ее дома, я как раз собирался ей все высказать. Кто, она думает, она такая, что позволяет себе так обращаться со мной?!

На фоне окна черный силуэт Дрейтона излучал презрение. Вексфорд внимательно посмотрел на сержанта. О чем он думает? О том, что сам он никогда бы не пал так низко?

— Стало темно, — снова заговорил Киркпатрик. — Я поставил машину недалеко от владений Коуторна, под деревом. В доме стоял адский шум — крики, музыка. Она не приехала. Из дома вышел какой-то пьяный, декламировал Омара Хайяма. Я проторчал там три часа, даже больше…

Вексфорд придвинулся к столу, скрестил руки на столешнице розового дерева.

— Мистер Киркпатрик, — серьезно сказал он, — может быть, вы сказали правду, но вы должны понять, что мы не можем верить на слово. Кто-нибудь мог бы подтвердить ваши слова?

— Понимаю… По-вашему, это — моя забота, — с горечью обронил Киркпатрик. — Вы свое дело сделали. Конечно. Разве станет полиция искать подтверждений алиби подозреваемого!

— У вас ложное мнение о нашей работе. Мы не «шьем» дела, мы ищем преступников.

«Три часа», — подумал Вексфорд. Именно в эти три часа кто-то появился в доме Руби, потом соседка услышала треск, и два человека, шатаясь, вышли из дома. — Вы должны были видеть приезжавших гостей. А они вас видели?

— Пока не стемнело, моя машина стояла ближе к повороту, сразу за прачечной. — Его лицо стало мрачным. — Та девушка меня видела, — сказал он.

— Какая девушка?

— Из лавки Гровера.

— Вы видели ее в семь, когда покупали вечернюю газету. — Вексфорд старался сохранять спокойствие. — То, что вы делали в семь, не имеет отношения к делу.

— Я видел ее еще раз, — кровь прилила к лицу Киркпатрика, — в Стоуэртоне.

— Вы не вспоминали об этом прежде. — На сей раз Вексфорд не смог сдержать раздражения.

— Все, хватит! — взорвался Киркпатрик. — Если выберусь от вас, брошу эту работу. Пускай другие позорятся и продают эту дрянь. Лучше останусь без работы. — Он стиснул руки. — Если выберусь от вас.

— Итак, девушка, — заговорил Вексфорд. — Где вы ее видели?

— Я стоял в переулке, возле задней стены прачечной, немного подальше. Девушка ехала в автомобиле и остановилась у светофора. В тот момент я был рядом со своей машиной. Только не спрашивайте о времени, я не смогу сказать. — Он со свистом выдохнул воздух. — Она посмотрела на меня и прыснула. Но, должно быть, она и не вспомнит об этом. Я ведь для нее только повод повеселиться, не больше. Еще бы — такая машина! Теперь, наверно, она хохочет всякий раз, когда берет мыло стирать свои…

Дрейтон побелел и шагнул вперед, сжав кулаки. Вексфорд мгновенно вмешался, чтобы не дать Киркпатрику произнести последнее слово, которое могло быть и невинным, и оскорбительным.

— В данном случае, — сказал он, — ей придется вспомнить.

Солнце исцеляет, особенно первое нежное солнце весны. Как ни парадоксально, горячие солнечные лучи остудили гнев Дрейтона. Пересекая улицу, Дрейтон окончательно взял себя в руки и теперь был в состоянии спокойно и с иронией подумать о Киркпатрике. Дурачок, слабак, у которого дамская работа, лишен всякой мужественности, помешан на женщинах и становится для них же посмешищем. У него машина в розовых и желто-лиловых тонах, и он торгует косметикой. В один прекрасный день парфюмерный плутократ заставит его вырядиться арлекином с пуховкой из пудреницы на голове, ходить от двери к двери и вручать кусок мыла каждой хозяйке, способной предъявить купон фирмы и пропеть ее лозунг. Слабак, раб, марионетка!

В лавке никого не было. Наверно, Дрейтон попал в перерыв, у хозяев ленч. Колокольчик надрывался, пока Дрейтон медлил на пороге, не закрывая дверь. Солнечный свет до конца обнажил убожество лавчонки. Пылинки тучами висели в воздухе и приплясывали в потоках света. Дрейтон стоял, прислушиваясь к переполоху где-то наверху, произведенному колокольчиком, — к топоту ног, грохоту, напоминающему звук падения крышки от кастрюли, грубому басу, рычавшему: «Сойди в лавку, Лин, Бога ради».

Она прибежала с чайным полотенцем в руке. Стоило ей увидеть Дрейтона — беспокойство исчезло с ее лица. Она состроила капризную гримаску.

— Ты чересчур рано, — сказала Линда, — на несколько часов раньше срока. — Она улыбнулась, и в глазах ее появилось выражение, которое не слишком понравилось Дрейтону, — выражение торжества и самодовольства. Наверно, она решила, подумалось Дрейтону, что ему не терпится оказаться рядом с нею. Свидание назначено на вечер, а он заявился в половине второго. Этого женщины всегда и добиваются — сделать тебя слабым, податливым в их длинных хрупких ручках. А потом отшвырнуть в сторону — как Киркпатрика.

— Я не могу отойти, — сказала Линда. — Я должна присматривать за лавкой.

— Ты сможешь пойти туда, куда я тебя отведу, — резко ответил Дрейтон. Он забыл ярость, которую вызвали в нем слова Киркпатрика, страсть, овладевшую им минувшим вечером, зарождавшуюся нежность. Кто она такая, в конце концов? Продавщица в лавчонке — и какой лавчонке! Продавщица, которая боится отца, прислуга с чайным полотенцем в руке. — В полицейский участок, — уточнил он.

Она широко открыла глаза:

— Куда? Ты что, шутишь?

Дрейтон слышал о Гровере всякое — о том, что именно он продавал с прилавка и из-под него.

— Это не касается твоего отца, — сказал он.

— А чего хотят от меня? Это по поводу того объявления?

— В том числе, — ответил он. — Да ничего особенного, просто несколько стандартных вопросов.

— Марк, — взмолилась она, — не пугай меня.

Солнце заливало ее золотым потоком. Это же просто физиология, думал он, всего-навсего зуд, наваждение, только сильнее обычного. Если повторить то, что было вчера, несколько раз — все уйдет без следа. Она подошла к нему со слегка тревожной улыбкой:

— Я знаю, ты не имеешь в виду ничего плохого, но не нужно пугать меня.

Ее улыбка терзала его. Он стоял неподвижно, солнечный луч разделял их, подобно золотому мечу. Он хотел ее так сильно, что ему понадобилось собрать в кулак все свои силы и волю, чтобы повернуться к ней спиной и сказать:

— Пошли. Скажи родителям, что ты ненадолго.

Ее не было две минуты; уйдя, она оставила свежий и приятный запах, перебивавший дух затхлости, исходивший от лавки. Дрейтон расхаживал взад-вперед, пытаясь отыскать здесь хоть что-нибудь не дешевое, не поддельное, не убогое. Линда вернулась; она не переменила платья, не накрасилась. Это и порадовало Дрейтона, и вызвало в нем раздражение. Это могло означать высокомерие, беззаботное невнимание к мнению других, так похожее на его собственное. Он не хотел никакого сходства между ними. Достаточно того, что они желают друг друга и находит взаимное удовлетворение на понятном обоим уровне.

— Как твой отец? — спросил он и тут же понял ненужность и пошлость вопроса.

Линда рассмеялась:

— Тебя взаправду интересует его здоровье или ты валяешь дурака?

— Взаправду интересует. — Черт бы побрал ее умение читать чужие мысли.

— Он в полном порядке, — сказала она. — Нет, не в порядке. Он говорит, что умирает от боли. Не знаю — в его положении может быть что угодно.

— Мне кажется, он еще тот тиран, — сказал он.

— Как все мужчины. Уж лучше собственный отец, чем чужой дядя.

У двери, купаясь в солнечных лучах, она потянулась, став похожей на грациозное дикое животное.

— Перестань, — взмолился он, — иначе я захочу того, что было вчера вечером.

О Боже, подумал он. Можно сходить с ума от желания и улыбаться при этом. С ней — можно…

— Когда со мной будут говорить, — сказала она, — ты ведь будешь рядом?

Между этими двоими, подумал Вексфорд, что-то есть. Без сомнения, Дрейтон болтал с нею по дороге. Только так можно объяснить взгляд, который девушка бросила на него, прежде чем сесть. Впрочем, Вексфорд всегда считал, что Дрейтон имеет успех у женщин, а девушка действительно хороша… Он помнил ее еще ребенком, но, кажется, никогда прежде не замечал совершенной формы ее головки, особенной женственности и грации ее движений.

— Итак, мисс Гровер, — начал Вексфорд, — я хочу задать вам несколько простеньких вопросов. — Она чуть улыбнулась ему. Свидетели не должны так выглядеть, подумал он, — такими совершенными, неприступными, притворно скромными. — Я полагаю, вы знаете мистера Киркпатрика? Он из ваших покупателей.

— Да?

Дрейтон стоял за спинкой стула, на котором сидела девушка; она посмотрела вверх, словно ища в нем поддержки. Вексфорд почувствовал легкое раздражение. Что о себе возомнил этот Дрейтон? Он кто здесь — ее адвокат?

— Если вы не знаете его фамилии, возможно, вы знаете его машину. Вы могли видеть ее у входа в участок.

— Смешная розовая машина с цветочками? — Вексфорд кивнул. — О, я знаю его.

— Прекрасно. Теперь постарайтесь вспомнить вечер минувшего вторника. Вы ездили вечером в Стоуэртон?

— Да, — поспешно ответила она, — я всегда езжу туда по вторникам. Вожу белье в прачечную на отцовской машине. — Она сделала паузу, на свежее молодое личико набежала тень усталости. — Отец приболел, а мать вечерами играет в вист.

Похоже, она бьет на жалость, подумал Вексфорд, и Дрейтон, кажется, клюнул. Тень набежала на смуглое лицо Дрейтона, губы сжались в твердую линию.

— Спасибо, Дрейтон, — сказал Вексфорд благодушно, — вы мне больше не нужны.

Едва они остались одни, девушка заговорила, опередив вопрос:

— Этот мистер, как его там, он меня видел? Я его точно видела.

— Вы уверены?

— Да, я ведь его знаю. В тот день раньше он купил у меня вечернюю газету.

— А не могло быть так, что вы видели его пустую машину, мисс Гровер?

Девушка пригладила рукой завиток мягких блестящих волос.

— Я и не знала, что машина его. Раньше у него была другая. — Она нервно хихикнула. — Я рассмеялась, когда увидела его в машине. Он всегда строил из себя Бог весть что, а тут…

Вексфорд наблюдал за девушкой. Она заметно нервничала. От ее ответа на следующий вопрос зависело очень многое. В том числе судьба Киркпатрика. Если он лгал, то…

— В котором часу это было?

— Поздно, — уверенно сказала она.

Губы ее напоминали лепестки цветов миндального дерева, зубы были безукоризненны. Жаль, что она показывает их так редко, подумал Вексфорд.

— Я закончила стирку в прачечной и направлялась домой. Наверно, четверть десятого.

Вексфорд почувствовал облегчение. Кто бы ни посетил дом Руби в тот вечер, в девять пятнадцать он уже находился там.

— Я остановилась у светофора… — Она сделала паузу, как бы подчеркивая, что правила соблюдены.

Бог ты мой, она еще совсем ребенок, подумал Вексфорд, не видит разницы между мною и дорожным полицейским. Она что, ждет от меня похвалы?

— Он припарковал свою машину недалеко от гаража…

— Гаража Коуторна?

Она энергично кивнула:

— Он сидел в машине. Я уверена, это был он.

— Вы уверены, что точно определили время?

Вексфорд не видел часов на ее тонком запястье.

— Я только что вышла из прачечной и видела время.

Больше он ничего сделать не мог. Возможно, Линда говорит чистую правду. Тело убитой исчезло, после беседы с девушкой не было и никаких свидетельств против Киркпатрика. Отцовское чувство заставило Вексфорда улыбнуться Линде и сказать:

— Прекрасно, мисс Гровер, можете идти. Мистер Киркпатрик должен быть весьма обязан вам.

На миг Вексфорду показалось, что выстрел попал в цель, но тут же он засомневался. Выражение ее больших серых глаз трудно было понять. Облегчение от того, что вопросы кончились?

После ухода Линды Гровер кабинет потускнел, хотя солнце светило по-прежнему. Остался только запах ее духов, пряный и тревожный, так не соответствующий ее нежному возрасту и невинному виду.

— С нею поработали, — в ярости изрек Берден.

— Может быть, вы и правы.

— Нам нельзя было выпускать Киркпатрика вчера днем.

— А на каком основании мы могли его задержать, Майк? — вздохнул Вексфорд. — Допустим, за время между вчерашним днем и сегодняшним утром он продумал, как обеспечить себе алиби. Готов допустить, что прямо от нас направился в лавку Гровера. Девушка явно волновалась.

— Покажите мне кого-нибудь из Гроверов, кого нельзя было бы купить, — сказал Берден. — Яблоко от яблони…

— Бедная девочка. Не слишком веселая у нее жизнь. День-деньской торчит в этой грязной дыре и по вечерам ездит стирать белье, потому что мамаша играет в вист.

Берден с беспокойством посмотрел на Вексфорда. Выражение лица шефа было мягким, почти нежным, и это озадачило Бердена. Если бы он не знал, что Вексфорд почти такой же безупречный муж, как и он сам, он бы подумал, что… Но нет, всему есть предел.

— Если Киркпатрик находился возле гаража Коуторна, сэр, — сказал Берден, — и если это имело место в половине десятого, тогда он чист и мы зря тратим на него время. Но если девушка лжет, а значит солгал и он, то тело Аниты можно искать в любом месте от Стоуэртона до Шотландии. В любой придорожной канаве любого из пяти-шести графств.

— А там, где находится тело, находится и орудие убийства.

— Правда, Киркпатрик мог отвезти ее в сторону своего дома и спрятать в известном ему глухом уголке Черитонского леса.

— Пока нам так мало известно, Майк, поиск тела не имеет смысла, незачем попусту тратить время.

— Я бы рискнул провести еще одну партию с Киркпатриком, — с неожиданной жестокостью заявил Берден, — например, в присутствии его жены.

— Нет, дадим ему временную передышку. Главный вопрос — купил ли он эту девушку. — Вексфорд хитро усмехнулся. — Я надеюсь, ей захочется пооткровенничать с Дрейтоном.

— Дрейтоном???

— Он пользуется успехом у женщин, разве не так? Эта его мрачность и непроницаемый взгляд действуют на них безотказно. — Маленькие поблескивающие глазки Вексфорда внезапно посуровели. — Если только вы не желаете выступить в роли искусителя. Простите, я забыл — это может не понравиться вашей супруге. Мартина и себя я тоже исключаю. Мы неподходящая свита для юной ветреной нимфы…

— Тогда мне следует поговорить с ним.

— Нет надобности. Если я не заблуждаюсь, мы можем без опасений предоставить все дальнейшее природе.

Зажигалка лежала на столе в солнечном свете, и, взяв ее в руку, Вексфорд ощутил тепло, исходящее от металла. Усики и листья виноградной лозы на украшавшем ее рельефе мягко поблескивали.

— Звонил Грисволд, — сказал Вексфорд. При упоминании имени начальника полиции Берден скис. — Он считает, что дело об убийстве заводить нельзя. Недостаточно улик и всякое такое прочее. Нам дано еще два дня на поиски — и это все.

— Перевернуть все вверх дном, — с горечью сказал Берден, — для того только, чтобы Обезьяна Мэтьюз получил еще несколько месяцев отсидки?

— Пятно на ковре обязано своим появлением соку из выдумки Руби, Анита Марголис где-то гуляет, по дорожке, едва держась на ногах, брела парочка пьяных, а Киркпатрик всего-навсего боится собственной жены. — Вексфорд помолчал, задумчиво подбрасывая и ловя зажигалку. — Вот такие дела.

— Мартин ведет наблюдение за домом Киркпатрика, — сказал Берден. — Сегодня коммивояжер не вышел на работу. Дрейтон, предположительно, обхаживает ту девушку. Отозвать их в участок, сэр?

— А что им здесь делать? Что с ними, что без них — все стоит на месте. Если говорить о вопросах, на которые я хотел бы получить ответы, то эти вопросы не интересуют Грисволда, а я не знаю, как добыть ответы в оставшиеся два дня.

Берден молча потянулся за зажигалкой и, поджав губы, принялся созерцать ее.

— Интересно, совпадают ли ваши вопросы с теми, что не дают покоя мне, — заговорил он. — Кто подарил Энн зажигалку, и была ли она куплена в нашей округе? Кто был пьяный, вышедший из дома Коуторнов, — человек, которого видел Киркпатрик?

Вексфорд выдвинул ящик стола и вынул «Уикэнд телеграф».

— Помните эту статью? — спросил он. — Она разорвала помолвку с Ричардом Фэрфаксом. Уверен, что это был он. Миссис Коуторн утверждала, что он покинул компанию около одиннадцати, а Коуторн — что он взгромоздил бокал для бренди на одну из его колонок с дизельным топливом.

— Похоже, он поэт, — мрачно заметил Берден.

— Помните фразу Геринга? — Вексфорд усмехнулся, заметив замешательство инспектора. — По словам Киркпатрика, он читал вслух что-то из Омара Хайяма. Когда-то я был горячим его поклонником. Любопытно, что же цитировал Фэрфакс.

Второе двустишие Берден воспринял всерьез.

— Не мог он этого сделать, — проговорил он. — Он приехал к Коуторнам в восемь, а ушел от них в одиннадцать.

— Знаю, я просто валяю дурака. Как бы там ни было, Грисволд запрещает привлекать к делу новых подозреваемых без достаточных оснований. Для меня это приказ, и я вынужден подчиниться.

— Тем не менее какие у вас будут возражения против проверки нескольких ювелиров? Если мы выясним, что кто-то из них продал зажигалку Киркпатрику или даже самому Марголису, у нас появятся веские основания. — Берден сунул в карман зажигалку.

Вексфорд выглядел рассеянным, погруженным в собственные мысли. Возражать он не стал, и Берден этим воспользовался.

— Сегодня короткий день, — сказал он деловито. — Надо мне поторапливаться, а то все магазины закроются.

Оставшись один, старший инспектор продолжал копаться в памяти в поисках подходящего рубаи. Найдя, удовлетворенно хмыкнул.

Ответ на этот вопрос следовало найти. Он нашелся в конце концов, но не слишком воодушевил Вексфорда: «Наитие слепое, — отвечало Небо». Он произнес эту строку вслух, обращаясь к стеклянной фигурке. Чего-то вроде наития всем им сейчас не хватало, подумал он.

Киркпатрик стоял, прислонившись к капоту своей машины, которую он поставил во дворе «Оливкой Ветви и Голубки», и наблюдал за входом в лавку Гровера. Со времени первого завтрака сержант Мартин не выпускал из поля зрения дом Киркпатрика и его цветастую машину. Миссис Киркпатрик с детьми отправилась по магазинам, и, когда Мартин в своем укрытии под деревьями Черитонского леса начал уже терять надежду, коммивояжер выскочил из дома и, сев в автомобиль, помчался в сторону Кингсмаркхема. Следовать за ним не представляло никакого труда. Машина Киркпатрика была настолько приметной, что, несмотря на то и дело скрывавшие ее автобусы и некстати вспыхивающие красным светом светофоры, эта дичь не могла надолго скрыться от охотника.

Стояло теплое утро, воздух был мягкий и душистый почти по-летнему. Легкая, золотая от солнца дымка висела над Кингсмаркхемом. Из цветочной лавки вышел человек и выставил на столик ящик с тугими пурпурными тюльпанами.

Киркпатрик принялся протирать стекла солнцезащитных очков отворотом своей спортивной куртки. Затем подошел к краю тротуара. Мартин перешел дорогу перед ним и смешался с покупателями. Однако Киркпатрик не сразу вошел в киоск Гровера, а в нерешительности потоптался у цветочной лавки, разглядывая влажные фиалки, гиацинты в горшочках и нарциссы, сильно подешевевшие из-за их обилия. Потом посмотрел на кирпичную стену, огораживающую проулок с одной стороны и никогда не знавшую солнечного света, и быстро зашагал к повороту на Йорк-стрит. Мартину понадобилось пятнадцать секунд, чтобы решиться. Он открыл дверь лавки Гровера. Звякнул колокольчик.

— Да? — Линда Гровер вышла из глубины помещения.

Моргая и стараясь привыкнуть к царящему здесь полумраку, Мартин бросил неопределенно:

— Хочу посмотреть.

Мартин знал девушку понаслышке. Его же она наверняка не знала.

— Мне нужна открытка ко дню рождения, — сказал он.

Она безразлично пожала плечами и взяла в руки журнал. Мартин прошел в глубь лавки. Всякий раз, как звякал колокольчик, он отрывался от стенда с открытками. Зашел купить сигары мужчина, затем заглянула женщина с китайским мопсом, который принялся обнюхивать коробки, стоящие на полу. Хозяйка мопса, миновав стенд с открытками, подошла к библиотечке напрокат и принялась рыться в книжках с обтрепанными углами. Мартин благословил ее появление. Один человек, копошащийся в полумраке, подозрителен, двоих уже не замечают. Мартин надеялся, что женщина будет долго выбирать себе книжку. Между тем мопс поддел брючину Мартина и мокрым носом ткнулся в его голую ногу.

Когда в лавку вошел Алан Киркпатрик с красно-золотым свертком под мышкой, не было никого, кроме Линды Гровер, сержанта Мартина и женщины с мопсом.

Красный и золотой были фирменными цветами ювелирного магазина «Драгоценности на радость». На полу лежал ярко-красный ковер, алые подставки служили постаментами для позолоченных торсов из папье-маше. У каждой фигуры было по нескольку пар рук, как у восточных божков. С их длинных тонких пальцев свисали сверкающие нити фальшивых бриллиантов. Призмы из кристаллических сланцев, кварца, других минералов, а возможно, из простого, ловко нарезанного стекла разбрызгивали вокруг разноцветные лучи. На прилавке лежал рулон оберточной бумаги, ярко-красной с золотыми листьями по полю. Продавец убирал ножницы, когда вошел Берден и протянул ему зажигалку.

— Мы не торгуем зажигалками. Я вообще сомневаюсь, чтобы кто-либо в округе имел такой товар.

Берден кивнул. Такой же в точности ответ он уже получил в четырех других ювелирных магазинах.

— Это произведение искусства, — продолжал продавец, улыбаясь, как человек, увидевший нечто редкостное и прекрасное. — Лет восемь или девять назад такую вещицу можно было купить и в нашем магазине.

Лет восемь-девять назад Анита Марголис была еще ребенком.

— В самом деле? — переспросил Берден без особого интереса.

— До того как мы приняли фирму от Скетчерда. Он считался лучшим ювелиром от Лондона до Брайтона. Старый мистер Скетчерд жив, его комнаты наверху. Если хотите побеседовать с ним…

— Боюсь, утекло слишком много воды, — прервал его Берден. — И я, и он будем понапрасну терять время.

Слишком давно это было. На дворе стоит апрель, а на Рождество Анита Марголис еще зажигала сигареты спичками.

Берден шел по Йорк-стрит. Окутанное дымкой солнце согревало серо-желтую пятнистую кору платанов, крошечные молодые листочки уже отбрасывали на тротуар беспокойные тени. Первое, что заметил Берден, выйдя на Хай-стрит, был автомобиль Киркпатрика у «Оливковой Ветви и Голубки». Если Мартин упустил его… Но нет, «форд» сержанта приткнулся у конца желтой полосы. Берден остановился на мосту через Кингсбрук и, чтобы убить время, погрузился в созерцание пары лебедей в брачном танце на глади соединившей их реки. Темная вода лишь слегка морщилась на обкатанных голышах. Берден ждал.

Лицо девушки помрачнело, когда вошел Киркпатрик. Она оглядела его с ног до головы и закрыла журнал, по-детски заложив нужную страницу собственным пальцем.

— Да?

— Я проходил мимо, — неловко начал Киркпатрик, и вот, решил заглянуть и поблагодарить вас.

Мартин продолжал выбирать поздравительную открытку. Он придал своему лицу слегка растроганное выражение, чтобы женщина с мопсом могла истолковать его как знак восхищения стихами на открытке.

— Это вам в знак моей признательности. — Киркпатрик сунул сверток между стопкой газет и подносом с шоколадными батончиками.

— Мне не нужны ваши подарки, — с каменным лицом проговорила девушка. — Я ничего для вас не сделала. Я взаправду вас видела. — В ее больших серых глазах появился испуг. Киркпатрик наклонился к ней, его волнистые каштановые волосы почти соприкасались с ее светлой головкой.

— О, конечно, — вкрадчиво сказал он, — вы видели меня, но дело в том, что…

— Все, проехали, — резко прервала его девушка. — Они не собираются больше беспокоить меня.

— Вы даже не хотите взглянуть, что в коробке?

Она отвернулась от Киркпатрика, ее головка была похожа на весенний цветок, поддерживаемый гибким стеблем. Киркпатрик развернул красно-золотистую бумагу и из коробочки, выстланной розовой ватой, вынул нитку блестящих камешков всех цветов радуги. Искусственные бриллианты, подумал Мартин.

— Отдайте их своей жене, — сказала девушка. Она поднесла руки к вороту своего свитера, и что-то серебристое блеснуло в ее тонких пальцах. — Мне это не нужно. У меня есть настоящие драгоценности.

Киркпатрик сжал губы, сунул ожерелье в один карман, скомканную бумагу — в другой и вышел, с треском захлопнув дверь. Мартин тут же подошел к девушке с открыткой в руке.

Девушка прочитала надпись.

— Моя дорогая бабуся? — спросила она насмешливо, и, как показалось Мартину, посмотрела на его начинающие седеть волосы. — Вы уверены, что вам нужна именно эта?

Мартин кивнул и заплатил девять пенсов. Девушка провожала его взглядом, и, обернувшись, он увидел, что она улыбается. На посту Мартин встретился с Верденом.

— Что это у вас? — спросил инспектор с тем же насмешливым выражением, какое было на лице девушки. Дрейтон, неохотно подумал он, действовал бы изящнее. Берден рассматривал каменистое русло реки и отражение арки моста на коричневато-желтой поверхности воды, пока Мартин пересказывал ему услышанное.

— Предложил ей ожерелье, — сказал Мартин. — Типичная для красно-золотистой оберточной бумаги продукция.

— Интересно, — задумчиво проговорил Берден, — а что, если он постоянный и давнишний покупатель магазина «Драгоценности на радость», что, если он купил зажигалку много лет назад еще при Скетчерде…

— И недавно сделал надпись с посвящением погибшей?

— Почему бы нет? — Берден смотрел, как Киркпатрик сидит за рулем своего автомобиля. Неожиданно тот вышел из машины и направился в бар «Оливковой Ветви и Голубки». — Ну вот, наш подследственный, — Берден обращался к Мартину, — пошел залить горе. А вдруг, когда он там понаберется мужества, заявится к старшему инспектору и подарит свои стекляшки ему? Он определенно не расположен дарить их собственной жене.

Туман начал таять, и на солнце стало по-настоящему тепло. Берден снял дождевик и повесил на руку. Ему оставалось проверить последнее место, где могли продать подобную зажигалку, провести последнюю акцию поиска улик и, если и она не принесет результатов, присоединиться к Вексфорду за ленчем в «Карусели». Но не безнадежное ли это мероприятие? Вероятность успеха ничтожна. Не лучше ли сейчас выпить чашечку чая, потом пойти прямо в «Карусель»? Он вспомнил про крохотное кафе в ста ярдах от моста, где подают хороший крепкий чай и кондитерские изделия в любое время дня. По тропинке между коттеджами он вышел на Кингсбрук-роуд. Кафе сразу за поворотом, в одном из домов конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века.

Как ни странно, в этой части города, даже на высоких местах, лежал густой туман насыщенного охристо-желтого цвета. Берден миновал большие дома и остановился на вершине невысокого холма.

Сквозь тучи пыли, а вовсе не тумана, как теперь стало ясно, он увидел рекламный щит подрядной фирмы: «Догерти за уничтожение старья. То, что прошло, должно исчезнуть!» Там, где стоял квартал, в одном из домов которого располагалось кафе, теперь была груда развалин, состоявшая из разбитых стен, крыш, перекрытий. Среди этого хлама на месте элегантных каменных домов торчал деревянный барак, на пороге которого трое рабочих жевали сандвичи.

Берден пожал плечами и пошел прочь. Шаг за шагом старый город уходил в небытие. Красота и изящество не обеспечивали современных удобств. На месте старинных домов вырастали великолепные новые здания наподобие полицейского участка. Новым зданиям требовались новые канализация, электропроводка, подъездные пути, ради всего этого можно было не жалеть и старых деревьев. Новые магазины вытесняли старые, искусственные бриллианты и божества в позолоте заменили лучший между Лондоном и Брайтоном ювелирный магазин… Он вспомнил о том, что еще оставалось сделать. Что толку тратить время, оплакивая прошлое. Если уж он упустил чай, вовсе незачем опаздывать на ленч. Но сперва все-таки работа.

Мистер Скетчерд напомнил Вердену очень старого и очень доброжелательного попугая. Большой изогнутый нос нависал над мягким, приветливо улыбающимся ртом; ярко-желтый жилет и обвисшие, из шерсти с начесом лохматые брюки походили на птичье оперение. Комнаты над магазином могли служить насестом или гнездом — так высоко они располагались и так много было в них воздуха. В окна заглядывали зеленеющие верхушки деревьев.

Вердена провели в гостиную. Мебель сохранилась там с восьмидесятых годов прошлого века. Но вместо тускло-коричневого и красного цветов, обычных для девятнадцатого века, здесь господствовали переливчатый зеленый, красновато-коричневый и голубой плюш и бархат. Люстра, свешивавшаяся с потолка, сверкала в лучах солнца, словно кто-то швырнул пригоршню алмазов и они повисли в воздухе. Толстые подушки с золотистой бахромой были обтянуты блестящим переливчатым зеленым шелком. Коуторны с ума бы сошли от зависти, подумал Берден, опускаясь в обитое парчой кресло с подголовником.

— В это время я, как правило, выпиваю стаканчик мадеры с сухим печеньем, — сказал мистер Скетчерд. — Вы не откажетесь оказать мне честь и присоединиться к скромной трапезе?

Мадера с печеньем — необычное сочетание, стоит попробовать. К тому же он все еще жалел о невыпитой чашке чая. Его лишили чашки чая, а город — красоты.

— С удовольствием. Вы очень любезны, — ответил Берден.

Одобрительная улыбка показала Вердену, что он не ошибся, приняв приглашение.

— Это цвет граната, — наставительно изрек старый ювелир, внося вино на подносе в японском стиле, — не рубиновый. У рубина совсем другой цвет. Что вы принесли показать мне?

— Вот эту вещицу.

Рука, принявшая зажигалку, казалась серой и когтистой, но под ногтями была идеальная чистота.

— Могли ее продать где-то здесь? Или такие вещи привозили только из Лондона?

Мистер Скетчерд не слушал Вердена. Он подошел к окну и теперь, кивая головой, рассматривал зажигалку в лупу, которая только и могла помочь слабому зрению старика.

— «Les grappes de та vigne», — сказал он наконец. Берден весь подобрался. — Таково название узора. «Моих виноградников гроздья» — Бодлер, конечно. Возможно, вы не знакомы со стихотворением. Оно очень подходит для подарка даме сердца. — Он улыбнулся и с тихим удовольствием перевернул зажигалку. — А это и был такой подарок, — проговорил он, прочитав надпись. — Очень милая надпись.

Берден не мог уловить, куда он клонит.

— Вам эта вещь знакома? — спросил он. — Видели ее прежде?

— Несколько лет назад. — От люстры по стенам весело разбегались розовые, фиолетовые и зеленые зайчики. — Семь или восемь. — Мистер Скетчерд убрал лупу и лучился довольством. Блики всех цветов радуги мерцали и на его лысой голове. — Я знаю узор, — сказал он, — и хорошо помню надпись.

— Но ведь она награвирована совсем недавно!

— О нет, до того, как я удалился на покой, до того, как уступил свой магазин фирме «Драгоценности на радость».

Улыбка насмешливого пренебрежения искривила его губы и заставила блеснуть глаза, когда он произнес вслух это название.

— Дорогой инспектор, — проговорил он. — Я обязан знать, ведь это я продал зажигалку.

— Кому он ее продал? Киркпатрику?

Берден повесил дождевик на вешалку в кабинете и решил до конца дня больше не надевать его. Он взглянул на лабораторные отчеты, которые изучал Вексфорд, и сказал:

— Ничего не понимаю. Старый Скетчерд не продает ничего уже больше семи лет, в те времена Аниты здесь в помине не было, возможно, она даже не знала о существовании такого городишки, как Кингсмаркхем. И Киркпатрика здесь не было. Дому, в котором он живет, всего год. Наконец, память у Скетчерда прекрасная, несмотря на возраст. Человек по фамилии Киркпатрик у него никогда ничего не покупал.

— Слушайте, Майк, — прервал его Вексфорд, — сможем мы выяснить, кто купил эту треклятую зажигалку, или нет?

— Скетчерд просматривает свои книги. Утверждает, что ему понадобится часа два. Но, видите ли, сэр, я начинаю думать, что Анита просто нашла ее, подобрала на улице и оставила у себя, поскольку надпись вполне ей подходила.

— Нашла?! — взревел Вексфорд. — Вы хотите сказать — кто-то ее потерял, Анита нашла, а потом потеряла в доме Руби? Не мелите чепухи. Это не ключ от дома и не старый зонтик. Это дорогая вещица, и я подозреваю, она и есть ключик в нашем деле. Если кто-то ее потерял, почему он не сообщил о пропаже нам? Нет-нет, возвращайтесь к старому Скетчерду, помогите ему своими молодыми глазами.

Берден просиял. Именно этим ему и хотелось заняться.

— Никогда не знаешь, что найдешь, — сказал он. — Зажигалку для Аниты мог купить Коуторн, сам Марголис или неизвестный владелец зеленой машины. При всем том не забудем, что, каким бы странным ни казалось поведение Киркпатрика, у него никогда не было зеленой машины.

Едва Берден вышел, Вексфорд снова занялся лабораторными отчетами. Он прочитал их внимательно, подавляя досаду. Никогда в его практике лабораторный анализ не приносил таких плачевных результатов. Не было обнаружено ничего, кроме любимых моющих средств Руби. Отпечатки пальцев в автомобиле Аниты Марголис и в ее спальне принадлежали только ей одной. Оцелотовая шубка не принесла даже намека на полезную информацию. Эксперт-аналитик предположил, что пьянящий аромат можно квалифицировать как запах духов «Шант даром» фирмы «Герлен». Вексфорд, хорошо разбиравшийся в духах, мог и сам сказать то же самое. В кармане обнаружен скомканный лист купонов. Вероятно, она покупала бензин у Коуторна. Вексфорд вздохнул. Кто пригнал ее автомобиль в час ночи и где провел тот вечер? Почему ее убийца, Киркпатрик или кто-то еще, назвался Джефом Смитом, когда куда естественнее было остаться анонимом?

Груда толстых конторских тетрадей, старых и поновее, одинаково переплетенных в темно-зеленый сафьян, громоздилась на полу у ног мистера Скетчерда. Берден перешагнул через нее и сел в кресло с подголовником.

— Я самым тщательным образом просмотрел последние три книги, — заговорил хозяин, не выказывая никаких признаков нетерпения. — Они возвращают нас в тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. — Водрузив на свой птичий нос очки в золотой оправе, он смотрел на Вердена поверх дужек и с приятностью улыбался.

Берден пожал плечами. Все это не относилось к делу. Девять лет назад Аните Марголис исполнилось четырнадцать. Разве дарят дорогие золотые зажигалки — да и вообще зажигалки, если на то пошло, — четырнадцатилетним девочкам? В его кругу — нет. Бердену казалось, что он попал в мир ночного кошмара. Зажигалку продали здесь, в Кингсмаркхеме, тут же жила и отправилась на свидание со своей смертью та, кому эту зажигалку подарили. Сходится все, кроме возраста участников драмы, времени событий…

— Я полагал, что вещь новая, — сказал Берден.

— О нет! Я знал мастера, сделавшего зажигалку. Он уже умер, но в свое время был знаменит, работал только по золоту. Его звали Бенджамин Маркс, но, когда я называл его дружески Беном, я думал совсем о другом мастере. — Вы, возможно, догадываетесь, о каком. — Берден, однако, не догадывался. — О Челлини, инспектор. — В словах мистера Скетчерда звучало чуть ли не благоговение. — О великом Бенвенуто. Мой Бен в некотором роде тоже был натуралистом. В природе искал он вдохновения. Помню обычную розу на крышке дамской пудреницы. Вы видели чашелистики в глубине каждого крошечного цветка. Бен сделал узор и на этой зажигалке, ему же принадлежит подбор надписи. Зажигалку заказал джентльмен…

— Кто именно, мистер Скетчерд? Пока я не узнаю имени, я не могу двинуться дальше.

— Мы найдем этот заказ. Это поможет мне оживить воспоминания. — Мистер Скетчерд принялся листать страницы плотной муарированной бумаги, неторопливо проводя пальцем сверху вниз по полям. — Мы приближаемся к концу пятьдесят восьмого года. Знаете ли, всякий раз к концу каждой тетради мне кажется, что «тепло». Я помню, что тогда было Рождество, и, кажется, я продал тогда же чудесное кольцо.

Последняя страница гроссбуха. На верху ее Берден видел слово «декабрь». Ему вдруг показалось, что, если записи о продаже зажигалки не обнаружится ни в этой книге, ни в следующей, мистер Скетчерд все так же неторопливо будет листать страницу за страницей несколько часов или даже дней, пока палец старого ювелира не упрется в самую первую запись, сделанную еще его отцом в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году.

Ювелир поднял глаза и улыбнулся, но он улыбался постоянно, и его улыбка не обнадежила Бердена.

— Да, вот оно, — пробормотал старик, — то самое кольцо, плоское, украшенное алмазом и сапфирами, для мистера Роджерса из Помфрет-Холла. Конечно, для его жены или бедняжки дочери. Если не ошибаюсь, девушка была душевнобольной. — Многозначительно кивая, ювелир продолжал свои копанья в прошлом. — Не в этот же день, я уверен. Наверно, на следующий… Ну вот, инспектор, нашел.

С вновь ожившей надеждой Берден вскочил, чтобы взять у ювелира книгу, но тот цепко держал ее и не выпускал из рук.

— Нашел, — повторил он, на сей раз с оттенком триумфа. — Золотая зажигалка с узором «Les grappes de ша vigne», изготовлена Бенджамином Марксом, с надписью-посвящением: «Энн, светочу моей жизни». Боюсь, это мало что вам даст. Такая распространенная фамилия. Хотя есть адрес.

У Бердена уже иссякло терпение.

— Какая фамилия? — выкрикнул он возбужденно.

— Смит. Продажа совершена 15 декабря 1958 года мистеру Джефри Смиту.

Без всякого сомнения, Дрейтон серьезно относится к своим обязанностям, подумал Вексфорд, входя в кафе «Карусель». За перегородкой, разделявшей зал надвое, на спинке стула висело пальто с капюшоном, рукав зацепился за толстые листья каучуконоса в кадке. Дрейтон сидел спиной к двери, но в развороте его плеч ощущались сосредоточенность и напряженность. Он казался целиком ушедшим в оживленную, если не сказать любовную, беседу с сидевшей напротив девушкой. Вексфорд видел, как Дрейтон протянул руку и погладил девушку по щеке. Девушка в ответ улыбнулась чуть заметной нежной улыбкой. Они не заметили Вексфорда. Немудрено, подумал Вексфорд, если они, без преувеличения, видят только друг друга. Немного жестоко по отношению к девушке… Он думал о том, как долго еще придется Дрейтону проявлять к ней притворное внимание, когда появился Берден.

— Что вы заказали?

— Картофельную запеканку с мясом, — ответил Вексфорд. — Уже десять минут жду. — Он усмехнулся. — Наверно, им пришлось выйти на улицу, чтобы подстрелить что-нибудь мясное.

— Я нашел его, — объявил Берден. Интерес на лице Вексфорда мгновенно сменился выражением сердитого неверия.

— Вы сами говорили, сэр, — извиняющимся тоном продолжал Берден, — что некоторые люди в самом деле носят фамилию Смит.

— Я шутил, — прорычал Вексфорд. — Где же он живет?

— В Сьюингбери.

Подали запеканку, и Берден поспешил заказать порцию себе.

— Не понимаю, почему его нет в реестре избирателей. Ему никак не может быть меньше восемнадцати.

— Если только мы не имеем дела с маленьким мальчиком, покупающим зажигалки для маленьких девочек. — Вексфорд отправил большой кусок запеканки в рот и скорчил гримасу. — Неплохо бы отдать в нашу лабораторию это картофельное пюре, — буркнул он. — Если не ошибаюсь, картошка пролежала в мешке с того дня, как ее выкопали из земли. — Он отодвинул на край стола чашу с салатом из зеленого перца, который в «Карусели» подавали к любому блюду. — Смит может быть иностранцем, поменявшим в Англии фамилию, но не гражданство.

Берден размышлял. Он не сомневался, что на полный желудок думается лучше. Пюре, возможно, и подозрительно, но корочка у запеканки пропеченная и хрустит, а запах пряностей возбуждает аппетит.

— Мы все время предполагали, что Смит — это псевдоним, — сказал Берден с просветленным лицом, поскольку на столе появилась тарелка с дымящейся запеканкой. — Теперь как будто все внезапно проясняется. Как вы полагаете, сэр? Смит давно знаком с Анитой, дружба возобновляется, когда Анита с братом приезжают сюда. Он снимает комнату в субботу на вторник, приезжает к Руби на черном автомобиле, который на другой день или в понедельник продает и заменяет зеленым. Сообщая свое имя Руби, он и в мыслях не держит, что придется что-то скрывать. Нападение на Аниту он никак не планировал. — Вексфорд кивнул, и Берден почувствовал себя увереннее. — Она не соглашается на свидание с Киркпатриком не из-за его дурацкой машины, а потому, что встретилась со Смитом и у нее свидание именно с ним. Она где-то встречается со Смитом, оставляет свою машину и едет в Стоуэртон в его машине. В комнате Руби происходит ссора, очень возможно, что из-за Киркпатрика, и Смит нападает на нее с ножом или бритвой в руке. Ему приходится вывести ее из дома, усадить в машину, но она умирает, и он выбрасывает или прячет тело где-то в районе Сьюингбери. Позже, когда людей на улице почти нет, он садится в ее автомобиль и отгоняет его на Памп-Лейн.

— Как знать? — Вексфорд отодвинул в сторону пустую тарелку. — Версия подходящая. Киркпатрику в ней отводится только роль соперника, а первопричиной всех его тревог оказывается страх перед местью жены.

Именно в этот момент, потянувшись за перцем, Берден увидел Дрейтона.

— Тогда мы могли бы пресечь эту маленькую интригу в самом зародыше, — сказал Берден.

— Пока Дрейтон ею не увлекся, так, что ли? — Вексфорд встал. — Да, примем пока на веру рассказ Киркпатрика. Не думаю, что Грисволд с удовольствием услышит о новом подозреваемом по фамилии Смит, как вы считаете? — Взгляд его упал на Дрейтона. Тот, казалось, ничего не видел вокруг. — Мне бы не хотелось, чтобы наши молодые сотрудники вступали в какие-либо отношения с Гроверами, кроме как по службе.

Он направился к кассе, уплатил по счету. На обратном пути опустился на колено — завязать шнурок на ботинке. Скатерть скрывала не все — Вексфорд увидел голую длинную ногу, прижавшуюся к колену Дрейтона. Взяв сдачу, старший инспектор подошел к парочке в углу и негромко кашлянул. Дрейтон поднял голову, и вместо холодной сосредоточенности Вексфорд увидел на его лице выражение мечтательного восторга.

— Как насчет прокатиться в Сьюингбери, Дрейтон?

Джефри Смит проживал в одной из четырех квартир большого особняка на дальнем конце Сьюингбери. Красивый дом в георгианском[11] стиле примыкал к монастырю св. Катерины. Широкая лестница вела на галерею. В стене перед ними некогда было несколько дверей, но сейчас остались всего две, остальные заложили. Номер два обозначал левую дверь. Вексфорд позвонил.

Великолепие дома с трудом совмещалось с гипотезой Бердена о ноже или бритве. С другой стороны, клиент мистера Скетчерда вполне мог проживать в таком доме. В то же самое время Берден никак не был готов к тем величественным пространствам, которые распахнулись перед изумленными полисменами, когда дверь подалась и открылась внутрь. Секунду Берден смотрел не на женщину, стоявшую на пороге, а на громадное помещение за ее спиной, которое вело в другое такое же огромное, а это второе завершалось двумя немыслимой величины окнами. Если бы не голые стены, можно было бы подумать, что они попали в картинную галерею, а не в квартиру. Свет лился внутрь двумя громадными прямоугольными столбами через два окна, а женщина стояла в темном промежутке между световыми призмами.

Едва посмотрев хозяйке в глаза, Берден вспомнил ее. Эта женщина пыталась продать свои драгоценности Нобби Кларку.

— Миссис Смит? — спросил Вексфорд.

Берден не ожидал радушной встречи, но ее реакция повергла его в изумление. В глазах ее застыл ужас. Словно ее мучили год за годом, подумал он, и вот теперь, когда настала долгожданная передышка, кто-то угрожал ей возобновить истязания.

— Что вы имеете в виду? — Она произносила каждое слово медленно, отделяя одно от другого.

— Я спросил вас: вы миссис Смит, точнее, миссис Джефри Смит?

Ее усталое, некогда миловидное лицо посуровело.

— Прошу вас уйти, — жестко сказала она.

Вексфорд наградил ее одним из своих мрачных, безжалостных взглядов и показал удостоверение. Оно редко вызывало такую благодарную реакцию. Внимательный взгляд — и вздох облегчения. Женщина натянуто улыбнулась, а потом рассмеялась.

— Может быть, вы войдете. — Хозяйка неожиданно стала радушной и похожей на ту даму, которую Берден видел в лавчонке Нобби Кларка. — Не могу представить, что вам от меня нужно, — сказала она. Берден не сомневался — она не узнает его. — Но, по-видимому, с вашей стороны никакая опасность мне не грозит. Я хочу сказать… одним словом, пока я не узнала, кто вы, я приняла вас за компанию подозрительных личностей, решивших ворваться в дом одинокой женщины.

Слабое объяснение выражению отвращения и ужаса, которое Берден прочитал в ее глазах. Несмотря на солнечный день, в квартире было холодно. Зимой в ней просто невозможно жить. Не обнаружилось даже признаков радиатора, пока они шли через первую, громадную, комнату во вторую — с вытянутыми окнами. Двойные двери, выкрашенные под слоновую кость, с осыпающейся краской на дверной лепнине закрылись за ними. Мебели было очень мало, мебели — новой, но недостаточно новой, чтобы выглядеть модно. Никаких попыток привести обстановку в соответствие с благородным декором. Элегантные, устремленные ввысь и вширь окна, сверкающие между убогими лоскутами цветастого хлопка, — словно светские дамы, переживающие не лучшие времена.

— Я бы хотел видеть мистера Смита. Когда вы ждете его домой?

— Я тоже не прочь его увидеть.

Теперь ее смуглое лицо, обрамленное завитыми волосами, оживляла странная, граничащая с иронией печаль. На коротком носу хозяйки сидели очки. С момента, когда она узнала, кто такие ее гости и весь ее страх улетучился, она преобразилась — теперь это была женщина, готовая посмеяться над всеми, и над собою в том числе.

— Джефри развелся со мной пять лет назад, — сказала она.

— Вы не знаете, где он сейчас, миссис Смит?

— Не миссис Смит — миссис Энсти, Норин Энсти. Я снова вышла замуж. — В ее взгляде было терпеливое спокойствие, как бывает у людей, переживших немало неприятного. — Вы не могли бы мне сказать, зачем он вам нужен?

— Обычное дознание, миссис Энсти.

Ее не обмануть этой фразой, подумал Вексфорд. Ее глаза заволокла дымка сожалений.

— Наверняка что-то совершенно пустяшное, — проговорила она с мягкой улыбкой, от которой в уголках ее глаз появились лучистые морщинки. — Джеф принадлежит к немногим поразительно честным людям. Разве этого не видно по его фотографии?

Вексфорд был жаден до фотографий, и, когда она протянула ему даже не фотографию, а большой студийный фотопортрет, чуть не вырвал его из ее рук. Загорелое приятное лицо, черные волосы, трубка во рту. Старший инспектор был, однако, стреляным воробьем и по портрету не собирался судить о морали оригинала. Он еще разглядывал фото, когда вмешался Берден:

— Вы никогда не видели этой вещицы?

Он вложил зажигалку в руку женщины. Руки чуть дрожали, когда она взглянула на зажигалку и с восторженным «ах» поднесла ее к глазам.

— Моя зажигалка!

Берден смотрел на нее во все глаза.

— Я думала, она пропала безвозвратно! — Она попыталась зажечь ее, повела плечами, лицо все еще светилось радостью. — Где вы нашли ее? Это же чудо! Не хотите чашечку чая? Позвольте мне угостить вас.

Женщина сидела на краешке стула, напоминая Вексфорду ребенка наутро после Рождества. Фотография Смита лежала у нее на коленях, зажигалку она не выпускала из руки. Вексфорд определил ее возраст лег в тридцать восемь — тридцать девять, но сейчас она казалась много моложе. На обеих руках у нее было по обручальному кольцу. Одно — украшенное орнаментом, как зажигалка, другое — больше похожее на колечко для занавесок из магазина «Вулворт».

— Давайте теперь внесем ясность, — сказал Вексфорд. — Эта зажигалка ваша? Но вас зовут Норин.

— Все так.

Вексфорд не сомневался, что ей можно верить. В каждом ее слове чистым звуком звенела честность.

— Норин Энн Энсти. Меня всегда звали Энн. Сначала я была Энн Грейсток, вполне приемлемо, затем Энн Смит — куда ни шло, но ничего страшного. Но Энн Энсти? Увольте, это похоже на заикание. И я стала Норин.

— Зажигалку вам подарил первый муж? — не утерпел Берден.

— На Рождество. Дайте вспомнить — должно быть, в пятьдесят восьмом году. — Она помедлила секунду, в ее улыбке появилась печаль. — В те дни мы были счастливы. Я озаряла его жизнь.

— Как же вы потеряли ее?

— А как человек вообще теряет что-то? Подходил к концу ноябрь. В моей сумочке испортился замочек. Я всегда носила зажигалку с собой, хотя в те дни не могла позволить себе покупать сигареты.

Вексфорд бросил взгляд на убогую, потертую мебель и тут же пожалел об этом. Ничто не ускользало от ее внимания, и взгляд Вексфорда задел ее.

Слегка нахмурившись, она продолжала:

— В один прекрасный день зажигалка исчезла из сумочки. За неделю до этого я потеряла серебряное ожерелье. Точно таким же образом. Некоторые из нас не учатся на ошибках, даже собственных ошибках. — Она любовно поглаживала зажигалку и поймала придирчивый взгляд Бердена. — О, я знаю, что она дорого стоит, — сказала она поспешно. — Джеф всегда дарил мне такие вещи. Он небогат, но у него широкая душа. Я была его женой, и любая вещь казалась ему недостаточно дорогой для меня. Я продала почти все его подарки… — Помолчав секунду, она снова взглянула на Бердена, и он понял: она вспоминает, где видела его. — Пришлось, — проговорила она. — Я преподаю в колледже святой Катерины, но денег постоянно не хватает. Не знаю, почему я не продавала зажигалку. — Она пожала плечами, как человек, который сожалеет о происходящем, но считает сожаления пустой тратой времени. — Возможно, потому, что в ней есть интимность. — В ее внезапной улыбке сквозила вечная женская мудрость. — Так хорошо, когда тебя любят, даже воспоминания о любви — счастье.

Она не теряла зажигалку, думал Вексфорд. Зачем она говорит неправду? Могла потерять, и Анита Марголис могла потерять, но чтобы обе они, одна за другой, — в это поверить трудно.

— Миссис Энсти, — заговорил Вексфорд, — как его жена, пусть бывшая, вы не можете не знать, где мистер Смит находится сейчас.

— Он никогда не выплачивал мне — как это говорится? — содержания. Я благодарна, ему за эту квартиру. — Мелкими белыми зубами она прикусила нижнюю губу. — А, я понимаю, зачем он вам нужен. Что-нибудь связанное с уклонением от налогов, ведь он бухгалтер. Но, поверьте, если кто-то и скрывает свои доходы, Джеф не из таких.

— Где его можно найти?

— Там, откуда вы приехали, — в Кингсмаркхеме. — Вексфорд слушал с недоверием, помня о том, что полиция посетила всех Джефов Смитов в округе. — Кингсбрук-роуд, двадцать два, старая Кингсбрук-роуд, я имею в виду. Он жил в Кингсмаркхеме до нашей женитьбы и вернулся туда после развода.

— Вы никогда не слышали, чтобы он говорил об Аните Марголис?

Упоминание имени другой женщины не понравилось ей. Вексфорд видел, как погасла живая улыбка на лице Норин Энсти и как она стиснула руки. Однако она ответила, вложив в свои слова противоядие от возможной отравы:

— Это и есть девушка, скрывающая свои доходы?

— Миссис Энсти, остался ли у вашего бывшего мужа ключ от этой квартиры?

Она наморщила загорелый лоб, на котором и так уже пролегли естественные морщинки. Глаза ее светились жизнью, хотя при таком их цвете — пожалуй, бледно-карие, подумалось Вексфорду, — это бывает не так уж часто. И ведь не важно, что на ней надето, — вы все равно смотрите не на ее наряд. При таком обаянии, при таком жизнелюбии — «Энн, светочу моей жизни» — одежда нужна ей, только чтобы не замерзнуть. Только теперь Вексфорд впервые обратил внимание на ее наряд — пуловер и старую юбку в складку.

— Ключ? — переспросила она. — Не удивлюсь, если у него остался ключ. Но он не пользуется им. Иногда… — Она взглянула на Вексфорда из-под полуопущенных век, но не застенчиво, не притворяясь, а словно бы сомневаясь в его способности понять. Иногда мне хочется, чтобы он им воспользовался, — сказала она. — Тяжело сознавать, что ломаешь чью-то жизнь. Про свою жизнь я не говорю, она значения не имеет. Каждый получает то, что заслуживает, и так оно и должно быть. И в этом есть утешение. Джеф должен был быть счастлив, а получил удар в спину. Мне было бы приятно узнать, что его дела пошли на лад, вот и все. — Она выговорилась и только теперь как будто осознала, в какой компании откровенничала. — Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая, что я вам все это говорю. Простите. От одиночества порой нападает такая болтливость, когда кто-нибудь приходит. Вы в самом деле не хотите выпить чаю?

— Благодарю вас.

— Когда увидите его, — добавила хозяйка, — вы можете передать ему, э-э, мои наилучшие пожелания. Хотя вполне возможно, вы не передадите никаких пожеланий, а он забыл прошлое.

Ее лицо испещряли многочисленные мелкие морщинки — своего рода карта жизненного опыта, о котором не забыть, от которого не отмахнуться, как не стереть ни одной из этих морщин.

— Энн, разрушителю моей жизни, — проговорил Берден, когда они сели в машину. — Неужели, сэр, этот Смит явился в бывший свой дом и выкрал зажигалку, потому что нашел девушку, способную оценить дорогую вещицу?

— Давайте без излишней чувствительности. Он сам наломал дров — с девушкой, которой подарил зажигалку. Я полагаю, он вспомнил, что некогда вручил ее жене, и подумал: почему бы не обольстить ею другую Энн? Вы считаете, что не слишком великодушно и благородно забраться в квартиру бывшей жены и украсть?

— В любом случае это было недавно, а не девять лет назад. Должно быть, он познакомился с Анитой Марголис несколько месяцев назад.

— Вполне возможно, — сказал Вексфорд. — Я готов согласиться с такой гипотезой, а вы, Дрейтон?

Бердену не понравилось, что старший инспектор принимал Дрейтона всерьез и счел нужным спросить его мнение.

— Осмелюсь предположить, что Смит убил девушку одним из ножей с фиксатором, которые продавались у Гровера, — мрачно сказал он.

Спина Дрейтона чуть заметно напряглась. Это слегка удивило и позабавило Вексфорда. Он кашлянул.

— Едем на Стоуэртонское шоссе, — приказал он Дрейтону. — Покажем фотографию Руби Бренч.

Руби пристально разглядывала фотопортрет, и Вексфорд понял, что от нее мало толку. Слишком много уже прошло времени, слишком много лиц промелькнуло перед Руби. Самоопознание, вместо того чтобы привести ее память в порядок, вероятно, вконец запутало несчастную женщину. Она отдала Вексфорду фотографию, тряхнула рыжими кудряшками и сказала:

— И сколько еще ваших будет за мной гоняться?

— Кого ты имеешь в виду?

Руби поерзала на своем красно-голубом диване и скорбным взглядом уставилась в голый пол.

— Парня по фамилии Мартин, — сказала она, — ушел от меня десять минут назад. Он ведь из вашей команды? — Вексфорд кивнул, заинтригованный. — Сначала подъезжает эта громадная машина, розовая с желто-лиловыми буквами, и оттуда вылезает этот тип…

— Какой тип? — Не Мартин же, подумал Вексфорд. — Что здесь, черт возьми, происходит?

— Да этот парень, что был на опознании в красном галстуке. Как только я увидела его машину, сразу вспомнила, где видела его раньше. Во вторник вечером — два раза. Десять минут девятого у гаража Коуторна, когда я проходила мимо, и потом в одиннадцать — он сидел в машине и таращился на прохожих, как будто свихнулся. Но я ведь уже сказала все это вашему Мартину.

Вексфорд едва сдержал смех. Размалеванное лицо Руби порозовело от негодования. Стараясь быть серьезным, Вексфорд спросил:

— Ты ведь не по его просьбе говоришь это, Руби? Тебя ведь не купить ожерельем из искусственных алмазов?

— Купить? — Руби была сама добродетель. — Я даже не разговаривала с ним. Он только вылез из своей дурацкой машины, как подкатил ваш человек. Тут же стремглав нырнул в машину и нажал на газ. А этот Мартин, — сказала она с обиженным видом, — вел себя оскорбительно. Можно сказать — угрожал.

— А можно и по-другому, — заметил Вексфорд, — спасал слабые души от их же низменных инстинктов.

У перекрестка в Стоуэртоне Коуторна нигде не было видно, зато во всей красе предстала его жена — с тощими голыми коленками и громадными, как игрушки на новогодней елке, серьгами, которые приплясывали при каждом ее движении под желтыми кудряшками. Она взгромоздилась на колонку с дизельным топливом и заигрывала с дежурным. В прачечной вращались барабаны стиральных машин.

— Сегодня вечером можете считать себя свободным от дежурства у прачечной, Дрейтон, — покашливая, сообщил Вексфорд.

— Простите, сэр?

— Мисс Гровер приезжает стирать белье по вторникам, разве не так?

— Да, сэр. Понимаю.

Совсем не обязательно так краснеть, до самых ушей, подумал Вексфорд.

— Киркпатрик себя подстраховывает, — продолжал Вексфорд. — Хотя его взятки упали на каменистую почву. — Метафора оказалась неверной, и он поспешил добавить: — Обе свидетельницы на самом деле видели его у гаража Коуторна. Просто он дурак и никак не может успокоиться, ломится в открытую дверь. А боится он бракоразводного процесса, а не тюрьмы.

— Прикажете на старую Кингсбрук-роуд, сэр? — официально спросил Дрейтон.

— Да. Номер двадцать второй должен быть с этой стороны улицы.

Едва они проехали методистскую церковь, как Вексфорд подался вперед, ощутив в желудке неприятную тяжесть. Он боялся этого, когда миссис Энсти называла адрес, но отмахнулся от своих предчувствий. Теперь они подтвердились.

— Взгляните, Майк.

— Как будто прямое попадание авиабомбы, — устало произнес Берден.

— Да, у меня такое же чувство. Вполне приличные дома конца восемнадцатого века — и нате вам, целый квартал почти полностью уничтожен. — Вексфорд вылез из автомобиля, Берден — за ним. В мягком дневном свете перед ними стояла последняя стена. Они видели ее внутреннюю поверхность, обклеенную зелеными обоями на втором этаже и кирпично-розовыми — на первом. В десятке футов от верха чугунный камин чудом еще держался за штукатурку, а там, где она уже осыпалась, — за голые кирпичи. Толстый трос обвивал стену, другой его конец был привязан к трактору, который, покачиваясь с боку на бок, полз в пыли. Сквозь ее желтоватые тучи виднелся цветастый щит: «Догерти за уничтожение старья!», а чуть пониже надпись: «То, что прошло, должно исчезнуть!»

Берден разглядел номер на последнем дверном косяке — двадцать второй. Он в отчаянии переводил взор со стены на трос, с троса на трактор. Затем, дернув головой, поманил рукой тракториста.

— Полиция, — резко сказал он парню с красным лицом любителя выпить и подраться.

— Понял, понял. Только у меня работа, как у всех прочих. Что вам нужно?

Берден смотрел мимо него на номер дома.

— Здесь жил бухгалтер, парень по фамилии Смит. Не знаете, куда он перебрался отсюда?

— Туда, где вам его не найти. — Ухмылка у тракториста была неприятной. — Под землю.

— Что?!

— Он умер, — сказал тракторист, вытирая грязные руки.

— Он не мог умереть, — ошеломленно проговорил Берден.

— Не мог? Я говорю то, что слышал от старушки в чайной. — Показывая головой в ту сторону, где было крохотное кафе, тракторист выудил из кармана громадный грязный носовой платок и высморкался. — Пока она еще была там, эта чайная. «Бедняжка мистер Смит, — говорила она мне, — хорошо, что он не увидит, как рушат его старый дом. Это было все, что у него осталось, после того как злодейка-жена наплевала ему в душу».

— Почему он умер? Сердце?

— Что-то вроде того. Старушка расскажет вам подробнее.

— Вы не знаете, когда он умер? — вмешался Вексфорд.

— Год или полтора назад. Дома с того времени стоят пустые, и в них творилось Бог знает что.

Берден знал об этом. На месте нынешних развалин он часто сиживал за чашкой чая, а покинув кафе, проходил мимо заколоченных окон.

— На углу — похоронное бюро. Там наверняка знают. Всегда нужно идти кратчайшим путем, так я думаю.

Рабочий пошел к своему трактору и, тяжело пыхтя, словно вознамерился сдвинуть стену голыми руками, направил трактор через груды битого кирпича. Берден поспешил в контору. Трос натянулся. Вексфорд наблюдал и прислушивался к стонам разрушающейся кладки, пока не вернулся инспектор.

— В самом деле умер, — крикнул Берден, перебираясь через развалины. — Двенадцатого февраля прошлого года. Они помнят похороны. Смита провожали только старушка и девушка, которая печатала для него на машинке. Наш главный подозреваемый покоится на стоуэртонском кладбище.

— А причина смерти?

— Коронарная недостаточность. Ему исполнилось сорок два.

Низкий, со скрежетом, неровный гул, который предшествует землетрясению, заставил Бердена оглянуться. В стене бывшего дома Смита появилась трещина, она побежала по границе между зелеными и розовыми обоями. Из этой расселины начала вываливаться и сыпаться на кирпичи в пятнах раствора коричневая пыль, в которую превращалась крошащаяся штукатурка.

— Насколько я понимаю, сэр, — продолжил Берден, — с этим Джефом Смитом налицо случайное совпадение. Нам следует забыть его и начать сначала.

— Совпадение? Нет, Майк, не могу в это поверить. Рука случая не настолько длинна. Мужчина приходит в дом Руби и называется Джефом Смитом, после его ухода там обнаруживается зажигалка, которую человек по имени Джеф Смит купил за восемь лет до того. Мы все это знаем, и, даже если не сумеем узнать ничего больше, от известных фактов нам не отмахнуться. Убийство произошло в Стоуэртоне, мужчина по имени Джеф Смит жил в соседнем городке, знал Стоуэртон так же, как знаем его вы и я. Этот человек умер, уже умер, когда из квартиры миссис Энсти пропала зажигалка, уже умер, когда сюда приехала жить Анита Марголис, и давным-давно был мертв к прошлому вторнику. Однако отрицать связь с убийством, приписывая ее случайному совпадению, — безумие. А мы пока не спятили.

— Тогда миссис Энсти лжет. Она продала зажигалку Аните — она же признает, что многое продала, — и по случаю многое рассказала ей о своем бывшем муже. Это уже не совпадение, а, в каком-то смысле, естественное для одинокой женщины поведение. Анита назвала своему дружку имя этого мужчины, и оно засело у того в подсознании.

— Зачем ей лгать? — усмехнулся Вексфорд. — Зачем? Скажите мне, Майк, разве она произвела на вас впечатление лгуньи?

Берден с сомнением покачал головой и последовал за старшим инспектором к автомобилю, в котором их дожидался Дрейтон.

— Во всяком случае я не верю, что она ее потеряла, — сказал он.

— Нет, но ведь она вполне может думать, что потеряла, — быстро сказал Вексфорд. — Конечно же кто-то украл ее. Кто? Старый приятель Смита? Вы знаете, чем нам предстоит сейчас заняться? Проверить, нет ли хотя бы самой незначительной связи между друзьями Смита, друзьями миссис Энсти и приятелями Аниты Марголис.

Предостерегающий крик за спиной заставил сыщиков ускорить шаг. Трактор в последний раз дернул, и со страшным грохотом канат перерезал стену, как проволока — сыр в бакалейной лавке. И тут же все исчезло в громадном облаке желтой пыли. На месте дома теперь не было ничего, кроме столба желтоватой пыли, сквозь который просвечивало чистое голубое небо.

— Вот и все, что осталось от Джефри Смита, — сказал Вексфорд. — Пошли, я хочу чаю.

У этой связи нет будущего, думал Дрейтон. В его тщеславных мечтах не было места для такой девушки, как Линда Гровер. Ступени лестницы, по которой он шел наверх, не выдержат ее веса. Теперь, оглядываясь назад, он видел, что виновен: он связал себя с девушкой, отец которой на дурном счету у полиции; он совершил ошибку, начав ухаживать за ней; наконец, он повел себя как круглый дурак, став ее любовником. Это последнее слово с его эротическими ассоциациями заставило его задрожать, но отнюдь не из опасений за свое будущее или карьеру.

Может быть, она продажна и ее можно купить. Она была продажной наверняка, как все ее окружение. Вексфорд тоже не сомневался в этом. Вексфорд велел ему — хотя и не представлял себе, что означает это для Дрейтона, — оставить ее в покое. У него появился шанс — повиноваться, отступить и, отступая, выработать в себе стойкость против ее чар, санкционированную авторитетом шефа.

Он взял свое пальто с капюшоном и спустился по ступенькам полицейского участка. Надевать пальто не стоило, вечер стоял теплый. Коуторну придется сегодня обойтись без дневной выручки за машину. Дрейтон зашел в библиотеку и сел над книгой по психопатологии.

Было семь, когда Дрейтон вновь вышел на улицу. Библиотека уже закрывалась. Киоск Гровера тоже уже не работал, и всего безопаснее было пойти к себе на квартиру по Хай-стрит. Когда Дрейтон оказался возле остановки, подошел автобус по маршруту Стоуэртон — Форби, и молодым человеком овладело сильнейшее искушение сесть на него и уехать за город, куца глаза глядят, затеряться, забыть себя самого, раствориться в теплом вечернем воздухе. Но искушение это почти мгновенно сменилось ужаснувшим его самого чувством обреченности. Он вдруг понял, что бежать поздно, что необъятный зеленеющий мир недостаточно велик, чтобы вместить его и ее, если они не будут вместе. Он вдруг продрог и прибавил шагу, как человек, старающийся ускорить кровообращение, чтобы согреться в холодный день.

И тут он увидел ее. Она сходила со стоуэртонского автобуса, и молодой приятный мужчина помогал ей спуститься с подножки и снять сумку на колесиках, полную скрученного свежевыстиранного белья. Она улыбнулась, поблагодарила молодого человека, и Дрейтону почудилось, что ему она никогда, не улыбалась так кокетливо, так соблазнительно. Ревность душила его.

Избежать встречи было невозможно. Он потерял волю и желание уклониться от нее. Он помнил слова Вексфорда, но помнил так, как вспоминают проповедь, настолько скучную и фальшивую, что клонит в сон. Но сейчас он проснулся.

— Не помочь поднести вашу сумку, мадам? Вернее, потолкать ее?

Она улыбнулась лишь слабым подобием улыбки, которую он только что видел на ее лице. Но и этого хватило. Оковы стали на свое место. Он как будто ощутил их холодное жесткое прикосновение.

— Мой шеф решил, что я готов перейти на работу в прачечную, — сказал Дрейтон, зная, что болтает глупости, что снова завлекает ее, как делал при каждой их встрече. — Он оказался прав. Кто же присматривает за магазином?

— Твой шеф о тебе хорошего мнения, — сказала она, и Дрейтон уловил в ее голосе собственнические нотки, услышал голос удовлетворения. — Я это заметила сегодня в кафе. — На ее лицо набежала тень. — Отец поднялся. Спина у него ужасно болит, но он говорит, что не может доверить нам вести его дело.

Дрейтону неожиданно захотелось увидеть ее отца. Он тихо вздохнул. Не так представлял он себе этот решительный и важный момент, не в таком месте и не при таких обстоятельствах. Он мечтал, что лет через десять он встретит прекрасную, образованную девушку. Отец — ученый со степенью, у матери — жемчуг на шее. Он станет владельцем наполовину деревянного загородного дома с садом и, может быть, с участком для выгула лошадей… Она отперла дверь лавки, и застарелый убогий запах встретил их.

Гровер стоял за прилавком, сгребая лопаткой конфеты, разбросанные по лотку. Его руки казались грязными, а на ободке кувшина, который он держал, Дрейтон заметил следы ржавчины. Дрейтон не ожидал, что отец Линды так молод. На вид ему было не больше сорока. Седина в тусклых темных волосах отсутствовала, возраст выдавали только рельефные желваки на скулах, напрягшиеся от сдерживаемой боли. Увидев дочь, Гровер поставил кувшин и схватился за поясницу.

— Твоя мать только что отбыла на вист, — сказал он, и голос его показался Дрейтону ужасным. — Она хочет, чтобы ты выгладила белье сегодня же вечером. — Гровер мрачно смотрел на дочь и разговаривал с нею так, словно в лавке больше никого не было.

— Тебе нужно лежать, — сказала Линда.

— А дело пусть идет ко всем чертям? Смотри, в каком беспорядке после тебя книжки.

Несмотря на темные волосы у отца и светлые — у дочери, внешне отец и дочь так походили друг на друга, что Дрейтон, сделав усилие, заставил себя не смотреть на них. Не дай Бог, он улыбнется, думал Дрейтон. Но риска, что Гровер улыбнется, не было.

— Все, пора всерьез приниматься за дела, — сказал он. — Мне все ясно. С завтрашнего дня никаких поблажек и передышек. — Он вышел из-за прилавка, будто собирался накинуться на дочь; в самом деле, угловатыми движениями он слегка напоминал изуродованного и загнанного в угол зверя. — Потом займусь машиной, — пробормотал он. — Вряд ли ты хоть раз помыла ее, с тех пор как я слег.

— Врач должен сначала поговорить с тобой, — с усталостью в голосе сказала Линда. — Почему ты не ляжешь в постель? Я здесь, я справлюсь.

Она взяла отца за руку — прямо как древнего старца, подумал Дрейтон.

Оставшись один, он почувствовал себя покинутым. Это место не для него, у него опять появилось, как в любой приход сюда, сильное желание вымыть руки. А что если Линда забудет о нем за домашними хлопотами и придется торчать здесь рядом с подозрительными журнальчиками, а может быть, припрятанными ножами, пока не настанет глухая ночь? Он ведь сознавал, что взят в плен и не может шагу ступить без ее позволения.

Казалось, вечность прошла, прежде чем Линда вернулась, и, стоило ей войти в лавку, он понял, что на лице его написаны рабская покорность и страстное ожидание.

— Нужно было развесить белье, — сказала она. — За вечер оно, конечно, не высохнет. Я сниму его днем, как на прошлой неделе. — Она подошла к нему, и он, как слепой, прикоснулся ладонями к ее лицу. — Нет машины на сегодняшний вечер? — спросила она. Он отрицательно покачал головой. — Тогда возьмем отцову.

— Нет, — отказался Дрейтон. — Пойдем просто погуляем.

Дрейтон знал, что она умеет водить. Он потеряет остатки достоинства, если позволит ей везти себя в автомобиле ее отца.

— Тогда завтра, — сказала она и долго не отводила взгляда от его глаз. — Обещай насчет завтра, Марк, ведь скоро отец сможет нормально двигаться и начнет всем командовать.

Дрейтону пришло в голову, что сейчас, попроси она — и он пообещает ей собственную жизнь.

— Помоги мне, — с внезапной дрожью в голосе попросила она. Дрейтон слышал неровные шаги больного человека наверху. — О, Марк, Марк…

Тропинка вдоль реки манила к себе покоем и уединенностью.

Дрейтон обнял Линду в том месте, где видел ее когда-то целующейся с другим, но он давно забыл о том поцелуе и вообще обо всем, что было до встречи с ней. Даже желания немедленно обладать ею он не чувствовал. Он хотел только одного — остаться с нею наедине в тишине, держать ее в объятиях и молча прижать свои губы к ее губам.

— Я думаю, у меня есть веские причины для того, чтобы пригласить вас сюда, — сказал Берден и встал, пропуская Вексфорда на деревянную скамью с высокой спинкой у окна. Как всегда в это время, бар «Оливковой Ветви и Голубки» был переполнен.

— До утра, конечно, нельзя было подождать, — пробурчал Вексфорд. — Не садитесь. Может, принесете мне пива, прежде чем начнете изливать душу?

Берден вернулся с двумя высокими пивными кружками.

— Пожалуй, здесь тесновато и шумновато.

— Вполовину не так тесно и шумно, как у меня дома. У моей дочери сегодня тусовка.

— Кажется, они уже не называют так свои сборища, — улыбнулся Берден.

— А как же? — спросил Вексфорд из-за кружки с пивом.

— Спросите что-нибудь полегче!

Они перебрались в относительно спокойный уголок. Вексфорд приподнял кайму занавески и выглянул на улицу. Уже стемнело, и людей на улице почти не было. Несколько молодых людей у въезда на стоянку кинотеатра развлекались тем, что с хохотом толкали друг друга.

— Взгляните на эти чертовы зеленые автомобили, — с недовольным видом сказал старший инспектор. — Как знать, может быть, тот, кого мы ищем, сидит сейчас в кино или катается где-то поблизости.

— Кажется, я знаю, кто он, — спокойно сказал Берден.

— Кто же? Ну, выкладывайте! Не выпить же вы меня сюда пригласили.

Берден в раздумье смотрел на крупное морщинистое лицо Вексфорда. Выражение этого лица не вдохновляло. Секунду Берден колебался, вертя кружку. Идея пришла к нему в голову или, точнее, выкристаллизовалась там после трехчасового спора с самим собой. Когда он сформулировал ее и разложил по полочкам детали, то пришел в такое возбуждение, что ему немедленно понадобился слушатель. И этот слушатель сейчас сидел напротив, настроенный весьма скептически. Старший инспектор, видимо, пришел к заключению, что все их расследование свелось к пустой болтовне. Если, как говорится, свет дня разгоняет видения ночи, то сама атмосфера бара, внезапные взрывы громкого смеха и сомнение в глазах Вексфорда лишили Бердена уверенности. Собственные доводы уже не казались ему убедительными, напротив: все его рассуждения походили на игру больного воображения. Возможно, правильнее было бы допить пиво и молча уйти отсюда, но Вексфорд уже нетерпеливо постукивал ногой по полу. Откашлявшись, Берден неуверенно проговорил:

— Я думаю, убийца — муж миссис Энсти.

— Смит? Бог с вами, Майк, мы уже это проходили. Он умер.

— Умер Смит, но не Энсти. Во всяком случае, у нас нет оснований так считать. — Берден понизил голос — мимо проходил какой-то человек. — Я полагаю, убийцей может быть Энсти. Сказать — почему?

Взъерошенные брови Вексфорда поползли вверх.

— Это любопытно, — сказал он. — Мы ведь ничего не знаем о нем. Миссис Энсти лишь мельком упомянула мужа.

— И вам не кажется это странным?

— Может быть, и кажется, — задумчиво протянул Вексфорд. — Может быть, кажется. — Казалось, он вот-вот начнет развивать свою мысль.

Вердену не хотелось, чтобы его лишили козырных карт, поэтому он торопливо заговорил:

— Кого, по вашему впечатлению, она больше любит: человека, с которым развелась пять лет назад, или нынешнего своего мужа? Она жалеет о разводе, сэр, и не стесняется заявлять об этом трем незнакомым людям, которым такое и знать ни к чему. «Так хорошо, когда тебя любят; даже воспоминание о любви — счастье», — помните ее слова? Разве так говорит счастливая замужняя женщина? А что означают ее сетования на одиночество? Замужняя женщина, да еще работающая, уж никак не одинока. Ей и побыть-то одной некогда.

— Вы полагаете, они разошлись?

— Да, — решительно сказал Берден.

Вексфорд, похоже, не собирался поднимать его на смех, поэтому Берден почувствовал себя увереннее.

— Мы не поверили, что она потеряла зажигалку, а она верит в это. Если она ее не потеряла, а только положила где-нибудь в квартире или оставила в сумочке, кому проще всего завладеть ею? Приходящему от случая к случаю мужу. Очень возможно, Смит развелся с нею из-за этого Энсти. Значит, был адюльтер, а человек, совершивший супружескую измену один раз, без колебаний пойдет на нее снова.

— В вас говорит суровый моралист, — улыбнулся Вексфорд. — Не знаю, буду ли разрабатывать вашу версию. По ней получается, что Энсти закрутил роман с Энн и подарил ей зажигалку. Все вроде бы правильно в ваших рассуждениях, Майк, но нет весомых оснований считать, что Энсти бросил жену. Не забывайте: пасхальные торжества продолжаются, а в праздники замужней преподавательнице частенько приходится сидеть дома в одиночестве.

— Тогда почему она, по ее же словам, живет только на свое жалованье? — победным тоном спросил Берден. — Насчет продажи ею драгоценностей — все правда. Я видел ее в лавке Нобби Кларка.

— С меня выпивка, — сказал Вексфорд; теперь он выглядел довольным.

— Виски? — воскликнул Берден, когда Вексфорд вернулся с полными стаканами. — Чудесно. За успехи!

— В расследовании, — добавил Вексфорд и поднял стакан. — А где Энсти сейчас?

— Где-то поблизости. Занимается тем, чем занят обычно. — Берден пожал плечами.

— Раз уж вы такой умный, вы, конечно, скажете мне, почему человек по фамилии Энсти называется именем бывшего мужа своей жены, крутя шашни с другой женщиной? И представляется не просто как Смит, а как Джеф Смит.

— Не скажу, — Берден приуныл.

— А еще — почему он убил Аниту Марголис? Его мотив?

— Мы подозревали, что Киркпатрик убил из ревности. Мы совсем забыли про пятьсот фунтов в сумочке Аниты Марголис.

— Тогда ответьте, Майк, почему он не подождал, когда они усядутся в его машину, не отвез ее в уединенное местечко и не убил там? Вы же не станете убивать женщину в чужом доме, оставляя на каждом шагу следы преступления, если то же самое можно сделать, к примеру в Черитонском лесу? Это наводит меня на такую мысль. Руби и Обезьяна боялись, что убийца вернется, поэтому-то Обезьяна и написал нам. Почему же он не пришел туда? Испугался?

— Испугался, я думаю. Мы не знаем, где он сейчас. Он вполне мог вернуться домой, хотя бы на какое-то время. — Берден с сожалением покачал головой. — А вообще я не знаю, — сказал он и добавил: — Просто не знаю.

— Зато миссис Энсти может знать. Допивайте. Бар закрывается.

На улице Вексфорд принюхался к ласковому апрельскому воздуху. По чистому прежде небу теперь бежали облака, то и дело они закрывали луну. Сыщики подошли к мосту. Из-под моста выплыл лебедь, сначала пересек пятно света от фонаря, а затем две их тени. Вексфорд посмотрел вдоль пустынной Хай-стрит — на ней сияли жемчужно-белые и желтые фонари и черными провалами зияли неосвещенные боковые улочки.

В высокой стене перед ними, фугах в двадцати от земли, открылось окно, из него высунулась девушка — она махала рукой, словно с балкона на сцене театра. Пониже, на кронштейне в железном сетчатом колпаке, висел фонарь, а внизу, наполовину освещенный светом фонаря, наполовину укрытый бархатной тьмой, стоял мужчина и смотрел вверх.

— О, дивная луна, — процитировал Вексфорд негромко, — пускай ты на ущербе…

С нескрываемой желчью Берден изрек:

— Дрейтону было сказано оставить ее в покое, — после чего бросил хмурый взгляд на желтую луну, пробивавшуюся сквозь облака.

С утра опять зарядил дождь. Вид неба говорил, что лить будет от слезящегося рассвета до хлюпающих туманных сумерек. Зажав трубку между плечом и подбородком, Вексфорд одной рукой набирал номер в Сьюингбери, а другой старался опустить жалюзи. Он прислушивался к гудку, когда вошел Дрейтон.

— Миссис Энсти хочет вас видеть, сэр. Она ждет внизу.

Вексфорд положил трубку на рычаг:

— В кои веки гора идет к Магомету.

— Я провожу ее к вам?

— Минутку, Дрейтон. — Слова Вексфорда звучали как приказ, довольно резко и с оттенком предостережения: — Хорошо провели вчерашний вечер?

Будь это возможно, лицо Дрейтона стало бы еще более непроницаемым и настороженным.

— Да, благодарю вас, сэр.

В окно барабанил дождь. В кабинете стало совсем темно, словно в половине десятого утра уже опустились сумерки.

— Мне кажется, вы все еще не обзавелись знакомствами среди молодых людей в нашей округе? — Вопрос вроде бы подразумевал отеческую сердечность, но Вексфорд умудрился вложить в него угрожающую нотку.

— Вы правы, сэр.

— Жаль. Честное слово, у моей дочери полно знакомых. Они то и дело собираются на… нет, не на тусовки, Берден сказал, это неправильно, — на вечеринки у нас дома. Вполне приличные ребята, если не обращать внимания на шум. Я полагаю, шум вас не пугает?

Дрейтон изображал статую молчания.

— Присоединяйтесь-ка к молодому обществу в один из ближайших вечеров. — Серые глаза Вексфорд а холодно взглянули на Дрейтона. — Приходите один, — добавил он.

— Да, сэр, спасибо. Буду очень рад.

— Прекрасно, я скажу Шейле, чтобы позвонила вам. — Суровость исчезла из его голоса, ее заменила привычная учтивость. — А теперь зовите миссис Энсти.

Из-за дождя у старшего инспектора появилось неприятное ощущение замкнутости пространства, в котором он находится, как бывает при клаустрофобии, — будто со всех сторон его обступили непроницаемые стены воды. Он слышал, как вода низвергается вниз по водосточным трубам, поливает нагие каменные фигуры на барельефах. Жаль, что дождю никогда не удается их как следует промыть, он лишь оставляет грязные потеки на плечах и бедрах. Вексфорд включил свет. Пришел Берден, почти сразу за ним появилась миссис Энсти. Оба гостя походили на обитателей подводного царства. На руке миссис Энсти висел зонтик, с которого струйки воды сбегали ей на ноги.

— Я должна была прийти, — начала миссис Энсти, — для меня это очень важно. После вашего ухода я долго думала, что это за девушка, о которой вы говорили. — Ее смех напоминал журчание воды — такие же чистые булькающие звуки, только слегка неуверенные. — Я села на первый автобус. — Она сбросила серый плащ и сняла со своих каштановых волос ужасный пластиковый колпак. На носу у нее остались капли, и она сморщилась, как маленькая собачонка. — Джеф и девушка. Мне не понравилось это. Собака на сене, вы скажете? Пусть так, но мне нужно повидать его. Я ждала достаточно долго. Сейчас я иду к нему, но решила сначала заглянуть к вам. — Она неожиданно снова почти истерически рассмеялась. — У него появилась девушка?

«Первый вестник дурных новостей». А дальше как? Что-то насчет голоса, звучащего потом вечно как мрачный колокол тревоги. Но это неважно. Только сегодняшняя боль имеет значение. Впервые после разговора с Верденом о смерти Смита Вексфорд осознал, что «первым вестником» должен стать он. То, что миссис Энсти лишь бывшая жена, не имеет значения — он не сомневался в этом.

— Так появилась или нет? — повторила она вопрос умоляющим голосом.

— Я не смог его повидать, миссис Энсти…

Никакой лжи, никакого увиливания. С этой женщиной такое недопустимо. Берден отвернулся.

— Почему вы молчите? Что-то случилось… — Она встала и стиснула пластиковый колпак. — Он заболел, он…

— Он умер.

Не важно, готов человек или не готов, все равно это — удар. Подготовиться к таким словам невозможно. Пока эти слова не произнесены, надежда не сдается.

— Мне очень жаль, — быстро сказал Вексфорд. — Я очень сочувствую вам. Коронарная недостаточность, около года назад. Уверен, все произошло мгновенно.

— Он не мог умереть! — Слова ее в точности повторили мысль Вердена. Для Вердена эта смерть превращала в бессмыслицу его теорию. У нее тоже была своя теория — теория воссоздания своей жизни?

— Боюсь, это именно так.

— Нет! — В ее голосе Вексфорд слышал близкую истерику, как будто электрические провода уже начали искрить, и вот-вот их пробьет.

— Сядьте, прошу вас. Сейчас я принесу вам чего-нибудь выпить.

Почти с ужасом он смотрел, как она вслепую шарила у себя за спиной, отыскивая стул, на котором сидела; как, отбросив стул в сторону, нетвердыми шагами подошла к стене. Со сжатыми кулаками она ударилась головой о штукатурку, затем руки сами собой взлетели вверх и с силой забарабанили по твердой поверхности.

Вексфорд сделал шаг в ее сторону.

— Лучше позвать кого-нибудь из женщин-офицеров, — бросил он Вердену.

Потом она начала кричать — это был пронзительный хриплый вопль безумного человека.

Женщина-полисмен взяла у миссис Энсти чайную чашку и дала свой чистый носовой платок взамен насквозь мокрого.

— Немного полегчало?

Норин Энсти кивнула. Она сидела с розовым, распухшим от слез лицом. По щекам катились слезы. Даже волосы, казалось, намокли от слез, а не от дождя — от слез и горя.

Внезапно она заговорила вполне связно:

— Теперь мне уже никогда не попросить у него прощения. — Секунду она как будто прислушивалась к только что произнесенным собственным словам, затем разразилась рыданиями. Они были безостановочны, как кровь, бьющая из вены. — Я больше не стану плакать. — Но рыдания рвались из нее. Наконец она справилась с собой. — Я сойду в могилу, — сказала она, — а он так и не узнает, что я жалела о случившемся.

Вексфорд кивнул женщине-полисмену, и та с чашкой и мокрым платочком в руке вышла.

— Он простил вас, — сказал Вексфорд. — Разве он не отдал вам квартиру?

Она едва ли слышала его.

— Он умер, а я даже не знала.

Вексфорд вспомнил о двух женщинах, провожавших Смита в последний путь, — старушке-соседке и машинистке, работавшей на покойного.

— Вы ведь даже не знаете, что я ему сделала? Мы были женаты восемь лет, прекрасная счастливая пара.

Так говорили все вокруг, и это было правдой. — От сдерживаемых рыданий голос ее дрожал. — Он любил делать мне подарки. Он называл их «подарки-не-ко-дню-рождения». «И не надо, чтобы у тебя было столько дней рождения, — говорил он, — не то слишком быстро постареешь». — Качая головой из стороны в сторону, она закрыла рукой глаза. — В доме, где мы жили, располагалась и его контора. По соседству был гараж. Он был виден из окна. Я бросила работу, я преподавала, — зачем, если хватало денег Джефа. — Она говорила отрывисто, как будто делала над собой усилие. — В гараже работал механиком Рей Энсти. Я часто смотрела на него. Вы знаете, как они лежат на спине, когда чинят машину, и смотрят вверх? Боже мой! — Она содрогнулась. — Зачем вам все это слышать. Я лучше пойду. — Ее вещи все еще были мокрыми — плащ и зонтик, с которого на пол уже натекла лужица, похожая на волдырь. Она слабо оперлась о подлокотники и начала искать сумочку.

— Мы отвезем вас домой, миссис Энсти, — мягко сказал Вексфорд. — Но не прямо сейчас. Вы не хотите отдохнуть? Но вначале ответьте на два вопроса.

— Он умер. Он теперь вне досягаемости. Зачем он был вам нужен?

— Я думаю, — медленно проговорил Вексфорд, — нам нужен второй ваш муж.

— Рей?

— Где он, миссис Энсти?

— Не знаю, — устало ответила она. — Я не видела его несколько месяцев. Он бросил меня в конце минувшего года.

— Вы говорили, он механик. Он и сейчас работает в гараже?

— Думаю, да. А что он еще умеет?

Ее перчатки валялись на полу. Она подняла их и посмотрела, как на мокрых мертвых тварей, поднятых драгой со дна пруда.

— Значит, все это время вам нужен был он?

Ее лицо стало мертвенно белым, она с усилием поднялась из кресла.

— Вы искали моего мужа, а не Джефа? — Вексфорд кивнул. — Что же он сделал? — хриплым голосом спросила она.

— Пропала девушка, возможно, она убита…

— Нож, — сказала миссис Энсти.

Взор ее стал блуждающим. Вексфорд сделал еще один шаг и подхватил ее, когда она начала падать.

— Где ваша сестра ремонтировала свой автомобиль? — спросил Верден.

Марголис оторвался от своего позднего завтрака, состоявшего из кофе, апельсинового сока и неаппетитных, сваренных вкрутую яиц. Всем своим видом он выражал беспомощность и апатию.

— В каком-то гараже, — ответил он и добавил: — А разве не у Коуторна?

— Послушайте, мистер Марголис, вы должны это знать. Свою-то машину вы где ремонтируете?

— Этим занималась Энн. Она за всем следила. — Художник поставил скорлупки от яиц в рюмочки неразбитыми концами кверху, словно ребенок, придумавший первоапрельскую шутку. — Что-то недавно было такое… — Он запустил пальцы в свои длинные волосы, и над головой у него образовалось нечто похожее на растрепанный нимб. — Какая-то неприятность. Вроде бы она говорила, что обратится к кому-то другому. — Он поставил поднос на подлокотник дивана и встал, чтобы стряхнуть крошки с колен. — Нет, не помню… — пробормотал он.

— Она отогнала чинить машину к этому Рею, мистер Марголис, — неожиданно вмешалась миссис Пенистен. — Вы же это знаете. Почему вы никак не возьмете себя в руки? — Пожав плечами, она взглянула на Вердена и возвела очи к потолку. — С тех пор как она ушла, он просто развалился на части. Ничего не могу с ним сделать.

Она пристроилась возле Марголиса и устремила на него долгий, исполненный отчаяния взгляд. Вердену она напомнила мать или няню, собирающую капризного дитятю в гости, особенно когда она наклонилась над Марголисом и, укоризненно покачивая головой, одернула на нем полу халата, из-под которого высунулась пижамная штанина.

— Рей, а как фамилия?

— Не спрашивайте меня, любезный. Вы знаете, она всех звала только по именам. Мне известно только, что месяца два назад приходит она домой и говорит: «Ну все, хватит с меня Рассела с его ценами. Пусть теперь Рей ремонтирует мне машину». — «А кто такой Рей?» — спрашиваю я, а она только смеется. «Это не важно, миссис Пенистен. Скажем так — милый юноша, от меня без ума. Если я скажу вам, кто он такой, он может потерять работу».

— Приходил ли он сюда заниматься ремонтом?

— Нет, любезный. Ведь здесь нет оборудования. — Миссис Пенистен обвела взглядом студию и окно, словно хотела сказать, что ничего полезного для нормального человека ни в доме, ни в саду не найти. — Она всегда отгоняла к нему машины сама. Он жил где-то поблизости. Где-то совсем рядом. Я видела, как она уезжала к нему, но, когда она возвращалась, меня уже здесь не было. Вот он, — она ткнула локтем в хилые ребра Марголиса, — он все время дома. Да что толку: ничего вокруг не видит и не слышит.

Берден оставил их сидящими друг подле друга. Миссис Пенистен уговаривала Марголиса допить кофе. От сильного дождя дорожка стала скользкой, под ногами валялось множество лепестков с фруктовых деревьев. Гараж стоял распахнутым настежь, и Берден впервые увидел собственную машину Марголиса — машина была зеленая.

Он принялся прокручивать в мозгу сценарий преступления. Теперь, как ему казалось, он понимал, почему в деле фигурировали черная и зеленая машины и где до глубокой ночи находилась машина Аниты. От возбуждения он почти бежал по дорожке к калитке. Он распахнул ее, и тут же терновый куст окатил его таким количеством воды, словно кто-нибудь спрятал в его ветвях ведро специально для Вердена.

Так, наверно, должен чувствовать себя психиатр, думал Вексфорд. Норин Энсти лежала на кушетке в комнате для отдыха и смотрела в потолок, а Вексфорд сидел рядом и не мешал ей выговориться.

— У него всегда был нож, — говорила она. — Я увидела его в самый первый день, в первый раз, когда он вышел из гаража. Джеф работал в нижнем этаже. Я носила ему туда кофе, а через какое-то время начала носить его и Рею. Как-то он сам поднялся на второй этаж. — Она помолчала немного, покачивая головой из стороны в сторону. — Боже, он был прекрасен. Не просто красив — прекрасен, само совершенство. Таким бы надо быть людям, я такою никогда не была. Не слишком высокий, темноволосый, рот — будто алый цветок…

Вексфорду не хотелось ее прерывать, но пришлось. Нет, он не был настоящим психиатром.

— Сколько ему лет?

— На десять меньше, чем мне, — ответила она, и Вексфорд понял, что ей больно говорить это. — В тот день он поднялся наверх. Мы оказались с ним в квартире вдвоем, и у него был этот нож, небольшой нож с пружинкой. Он вынул его из кармана и положил на стол. Я никогда не видела ничего подобного и даже не знала, что это такое. Мы почти не разговаривали. Да и о чем нам было говорить? Что между нами общего? Он сидел, улыбался и делал довольно двусмысленные намеки. — Она хотела засмеяться, но вместо смеха у нее вырвался стон. — Я умирала от желания. — Отвернув лицо к стене, она продолжала: — За несколько месяцев до этого у меня появилась золотая зажигалка, и, помнится, я дала Рею прикурить от нее. Он сказал: «Нет, зажги сигарету у себя во рту». Посмотрел на зажигалку и спросил: «Это он подарил тебе? Он что, дарит тебе игрушки, потому как не может дать ничего другого?» Это было не так, но могло так выглядеть, я вела себя так. «У меня тоже есть игрушка», — сказал он, вынул нож и поднес к моему горлу. Выскочило лезвие. Я сидела не двигаясь — лезвие могло вонзиться в меня. Боже мой, я преподавала девочкам в школе французский. Мой мир был так спокоен, так приличен. Я должна была бы закричать, позвать на помощь, не правда ли? А вместо этого я готова была умереть от его руки… С радостью. После, когда он ушел, на шее у меня осталась кровь от маленькой царапины. Я знаю: он смотрел на кровь все то время, пока удовлетворял свое желание.

— Смит развелся с вами? — спросил Вексфорд, чтобы что-то сказать.

— Он все понял. Это не составило труда. Я никогда не умела скрывать своих чувств. Джеф был готов простить меня и начать все сначала. Не мог поверить, что я хочу выйти за мужчину десятью годами моложе, да еще — рабочего из гаража… А я сходила по нему с ума. Знала, что он садист и идиот. Он все время резал меня с тех пор, по-настоящему резал.

Она расстегнула платье. Над левой грудью, под ключицей, виднелся небольшой белый шрам. Впервые за все годы своей службы Вексфорд почувствовал дурноту, будто кто-то сзади сдавил ему пальцами шею.

— Вы все это время были несчастны?

— Счастливой с ним я никогда не была. — Она говорила чуть ли не извиняющимся тоном. — Ни одной минуты. Он ненавидел Джефа. Вы знаете, что он вытворял? Он взял себе его имя, любил притворяться Джефом.

Вексфорд кивнул — он предполагал нечто подобное.

— Когда звонил телефон, он снимал трубку и этаким безразличным голосом произносил: «Джеф Смит слушает». Затем поправлялся и говорил, что ошибся. Однажды он отнес в чистку кое-какие вещи, грязную рабочую одежду, а когда я пришла забрать их, не могли отыскать квитанцию. Оказалось, квитанция выписана на Смита. Когда ввязывался во что-нибудь грязное и недостойное, он всегда назывался Джефом Смитом. Однажды к нам пришла девушка — не старше семнадцати лет — и спросила, не здесь ли живет Джеф Смит. Он бросил ее, а она хотела заполучить его обратно, хотя и с нею он баловался ножом. Она показала мне шрам на шее. Я сказала ему, что он плохо кончит однажды — убьет одну из своих девиц или кто-то из них заявит в полицию.

— Да, он зашел чересчур далеко, — сказал Вексфорд.

— Ему нужно было видеть их кровь. — Она говорила совершенно спокойно.

Не в первый раз Вексфорд подумал о том, что человек ко многому привыкает и, привыкнув, уже не чувствует ни страха, ни жалости, ни возмущения.

— Я сжилась с мыслью, — продолжала миссис Энсти, — что однажды ему встретится девушка, которая не поддастся его чарам, а просто испугается и, может быть, даже обратит нож против него самого. Он ведь не очень сильный физически — небольшого роста, довольно хрупкого телосложения. Его сила в другом. Я стала выбрасывать ножи, но он всегда доставал новые. Потом он бросил меня.

— Примерно в это же время вы и потеряли зажигалку.

Норин Энсти приподнялась на локте, повернулась и спустила ноги на пол.

— Я думала об этом, — проговорила она. — Почти наверняка ее взял Рей. Он таскал наши с Джефом вещи, пока мы еще не развелись. Я не сумела бы доказать этого, но уверена, что так и было, — пропадали драгоценности, кое-что еще. — Она вздохнула, на секунду закрыла лицо руками и тут же опустила их. — Я думаю, Джеф тоже догадывался. Об очень многом мы знали оба, но никогда не обсуждали этого. О, как ужасно! — Она заплакала, сжав кулаки и вдавив их в колени. — Как ужасно! Я хочу найти его могилу, лечь на нее и крикнуть туда ему, что я раскаиваюсь!

Как же много раскаивающихся женщин, подумалось Вексфорду, — Норин Энсти, променявшая любовь на мерзостное ее подобие, Руби Бренч, предавшая старого мошенника. А Анита Марголис? Мертвые не испытывают сожалений. Она уже не могла сожалеть о том, что однажды затеяла опасную игру с мужчиной и ножом.

— Нет ли кого-нибудь, кто мог бы побыть с вами? — спросил Вексфорд. — Матери, сестры, соседки?

Норин Энсти как будто съежилась. Лишившись прежней живости, она превратилась в неприметную маленькую женщину, вступившую в пору увядания.

— Моя мама умерла, — сказала она, — а друзей из-за Рея я почти всех потеряла.

— Женщина-полисмен проводит вас и попробует найти кого-нибудь, кто смог бы составить вам компанию.

— А когда вы найдете его? — спросила она с тоскливой горечью.

— Мы будем поддерживать связь с вами, миссис Энсти. Почему вы считаете, что он вернулся в Кингсмаркхем?

Она пожала плечами и плотно закуталась в плащ. Движения несчастной женщины стали судорожными, она ссутулилась и, казалось, стала меньше ростом.

— Если я скажу, что в Кингсмаркхеме он из-за Джефа, вы сочтете меня сумасшедшей. Но сумасшедший — Рей. Он мог бы отправиться к Джефу, просто чтобы поиздеваться, сказать какую-нибудь гадость. Он не может оставить Джефа в покое. Он садист.

— Миссис Энсти, вы ведь приняли нас за его приятелей? Когда мы зашли и спросили миссис Смит, вы решили, что Энсти направил нас к вам?

Она вяло кивнула.

— Он наверняка знал, что мистер Смит умер. Вы думаете, он все равно продолжал называться его именем?

— Вполне возможно. Не с девушками. В этом не было бы никакого смысла. Но если он собирался ввязаться в какую-нибудь сомнительную историю — мог. Бесчестить имя Джефа — для него лучшее удовольствие. Кроме того, он уже привык к чужому имени.

— Не понимаю, почему он остался здесь.

— Мне кажется, ему нравятся здешние места или устраивает работа. Рай для него там, где есть беспечный наниматель, который хорошо платит и смотрит сквозь пальцы на шалости Рея, когда тот уводит у него клиентов, чтобы обслужить их подешевле, а деньги положить себе в карман. Кстати, таким именно способом он знакомится с девушками.

Вексфорд не хотел мучить ее сверх необходимого для дела, но он решил, что разговор о грязных делишках Энсти уже не причинит ей боли.

— Наверно, захаживает в дом, когда нет мужа? — спросил он. — Устанавливает, так сказать, личный контакт, подсаживаясь в машины?

— Ему не слишком повезло в Сьюингбери, — сказала она. — Люди уже поняли, каков он. Некоторые владельцы гаражей дают своим механикам в распоряжение машину или позволяют брать при необходимости. Хозяин очень сердился, когда Рей разбил взятый напрокат автомобиль. Нет, будьте уверены, он нашел себе здесь работу, и неплохую. — Она отвернулась от Вексфорда и закрыла рукой глаза. — Если бы Джеф был жив! — прошептала она. — О, если бы он только был жив! Рей не сумел бы еще раз испортить жизнь ему или мне. Стоило Джефу увидеть Рея хотя бы раз и узнать, что я теперь одна, Джеф вернулся бы ко мне. Я все думала — он узнает, рано или поздно узнает. Мы же умели читать мысли друг друга. У женатых людей такое бывает. Он ведь тоже был одинок, я думаю. Он жил в одиночестве дольше меня. — Она начала негромко плакать, по лицу ее катились спокойные, тихие слезы скорби, которой нет утешения. — Я сказала чепуху насчет чтения мыслей. Он мертв. — Она говорила ровным голосом, словно просто вела беседу, а не оплакивала свою жизнь. — А я сидела и ждала его, вполне счастливая и умиротворенная. Это не было нетерпением, страстью или чем-то подобным. Душа моя пребывала в мире, я думала — он придет завтра, на этой неделе, на следующей… А теперь — никогда! — Она потрогала пальцами мокрые от слез щеки. — Мне можно забрать свою зажигалку?

Вексфорд дал ей подержать красивую вещицу, но покачал головой.

— Немного погодя она к вам вернется.

— Название узора, — сказала она, — это строка из стихотворения Бодлера. Джеф знал и любил его. «…Et tes teins, — процитировала она, — les grappes de ma vigne»[12].

Французским Вексфорд владел не так чтобы очень, но здесь он все понял. Он отвел глаза.

Создавалось впечатление, что в конторе Рассела Коуторна молодая девица. Она стояла спиной к двери в блестящем плаще такого яркого красного цвета, как свежевыкрашенные пожарные насосы. Под проливным дождем Берден поднялся по лесенке под полотнищем с рекламой купонов фирмы. От него не отставал Вексфорд. Девушка открыла им дверь — и наваждение исчезло, ибо из-под взбитых светлых волос, чуть прижатых по бокам воротником ядовитого красного цвета, им явилось лицо миссис Коуторн.

— Пойдемте лучше в дом, — предложил Коуторн. Он поднялся с кресла, бормоча себе под нос: — Вперед, солдаты, ждет победа нас!

В гостиной дама на картине в стиле прерафаэлитов с жалостливым презрением разглядывала свою лилию. Казалось, она осуждает здесь все — хозяев, их дом, то, что в этом доме происходит. Миссис Коуторн сбросила красный плащ и оказалась в шерстяном платье лимонного цвета. Ее похожие на елочные украшения клипсы, касались плеч. Красные и сияющие, они напомнили Вексфорду яблоки сорта «тоффи».

— Рей Энсти проработал у меня шесть месяцев, — сказал Коуторн. — Неплохой парень, знал свою работу.

Они сидели среди резных, XVIII века, столиков, восковых фруктов и канделябров. Бог мой, подумал Вексфорд, неужели вся эта мишура возвращается? Неужели моя Шейла, когда придет время, точно так же украсит свой дом?

— Впервые появившись у нас, он попросил временную работу. Он приехал сюда в поисках Друга, но вскоре выяснилось, что друг умер, а он готов остаться здесь жить.

Джеф Смит, подумал Вексфорд, Смит, которому он разбил жизнь, которого никак не может оставить в покое.

— Большой любитель приударить за женщинами? — спросил Вексфорд.

— Я бы не сказал. — Коуторн искоса глянул на Вердена. Возможно, вспомнил, как тот прощупывал его собственные наклонности в этих делах. Коуторн встряхнулся и прибавил в тоне полковника, обсуждающего с офицером одного с ним или даже более высокого чина шалости подчиненного: — А вообще — красивый молодой дьявол.

Миссис Коуторн скривилась. Вексфорд посмотрел на нее. На лице хозяйки было такое же выражение, какое он наблюдал у своей семнадцатилетней дочери, когда она с триумфом обсуждала попытку неудачного заигрывания какого-нибудь мальчишки. Та же полуулыбка, тот же притворный гнев. Но ведь не предполагалось же, что он поверит, будто бы… Но, очевидно, именно это и предполагалось.

— Ты бы не сказал? — с лукавством спросила она мужа. — Тогда я могу тебе сказать — ты не слышишь ни единого моего слова. — Затравленный взгляд Коуторна почти не оставлял сомнений в этом. — Что вы, как он порой поглядывал на меня! — Она повернулась к Вексфорду. — Конечно, я к такому привыкла. Я-то знаю, что за птица — молодой Рей. Ничего он, конечно, прямо не говорил. Слишком жирно для механика крутить шашни с хозяйкой.

Муж перевел взор на потолок и уставился на гипсового херувима лепнины.

— О Боже! — негромко пробормотал он.

— Когда он ушел от вас? — резко вмешался Вексфорд.

Намеки супруги на время выбили Коуторна из равновесия. Он подошел к буфету и, прежде чем ответить, налил себе виски и быстро ополовинил налитое.

— Дайте сообразить, — сказал он. — В субботу на прошлой неделе.

День, когда у Руби была заказана комната, подумал Вексфорд.

— Помню, я еще подумал: ну и нахал же он.

— В каком смысле? Потому что он ушел?

— Не только. Суть в том, как он это сделал. Я позволяю своим работникам брать машину, когда им нужно, но при условии, что они заранее ставят меня в известность. Молодым людям ведь хочется иногда девочку, к примеру, прокатить. — Он улыбнулся — филантроп, друг молодежи — и снова приложился к стакану. — Энсти часто брал машину. Вечер за вечером брал, и ему всегда было наплевать, знаю или не знаю я об этом заранее. В субботу утром случился небольшой аврал, рук не хватало, и я заметил, что Энсти нет на рабочем месте. Все, что он сделал, когда прикатил на одном из «майноров», — это мило улыбнулся и сообщил, что ездил по делу к другу. И ни словечка в извинение своего проступка.

— «Майнор»?

— Черный «майнор 1000», один из трех для выдачи напрокат. Они стоят на переднем дворе. — Коуторн приподнял мохнатую, будто кусочек шкуры белого медведя, бровь. — Глотнете?

Вексфорд отрицательно покачал головой за себя и за Вердена.

— Не возражаете? — Он пополнил стакан и продолжал: — «По делу? — спросил я. — Твои дела — это мое дело, дружок, и советую тебе запомнить это». «Не знаю, что осталось бы от вашего дела, будь я не таким стеснительным», — нагло заявил он. Это было уже чересчур. Я сказал, что он может забирать свои бумаги и выметаться.

Серьги в ушах миссис Коуторн качнулись, когда она театрально вздохнула.

— Бедняжка, — проговорила она.

Вексфорд ни на секунду не сомневался в том, что это не по адресу мужа.

— Жалею, что не была с ним добрее.

Боже праведный, подумал Вексфорд, это же курам на смех! Кроме того, ему совсем не хотелось иметь дело еще с одной кающейся дамой. Что они все о себе думают, все эти сожалеющие, желающие передвинуть назад стрелки часов?

— Стеснительным? — переспросил он. — Что он хотел сказать?

— Отбить у вас дело, так, что ли? — вспомнив миссис Пенистен, вмешался Берден.

— Он хороший механик, — сказал Коуторн — даже слишком хороший.

Эти слова, вероятно, напомнили ему про виски, ибо он долил стакан до половины, а потом, быстро и бесшабашно наклонив бутылку, — до краев. Он вздохнул, то ли предвкушая удовольствие, то ли сокрушаясь о том, что не устоял против очередного искушения.

— Я хочу сказать, что он слишком хорошо устанавливал личные контакты.

Последние слова заглушил визгливый, пронзительный, как звук циркулярной пилы, смех миссис Коуторн.

— Очень хорошо умел подладиться к клиентам, — продолжал Коуторн, не обращая на жену внимания. — Мадам — то, мадам — се, откроет дверцу машины, скажет комплимент насчет их умелого вождения. Черт побери, все это не обязательно для тысячемильной гарантии, которую мы выдаем на свою работу.

— По крайней мере, все это вполне безобидно.

— Хорошенькое «безобидно», когда мелкий мошенник уводит у вас из-под носа заказы! Я это точно узнал — окольными, конечно, путями… — Он нахмурился, ни дать ни взять генерал разведслужбы. — У меня есть своя агентура. «Я могу сделать для вас эту работу частным образом, мадам, и всего за десятку». — Коуторн надолго присосался к стакану. — И я ни черта не могу с этим сделать, как с накладными расходами. Мне придется платить из своего кармана, если опущу плату за обслуживание ниже двенадцати фунтов и шести шиллингов. А он увел у меня человек шесть, причем хороших клиентов. Я обвинил его в мошенничестве, но он клялся, что они переметнулись к Мисселу. Я говорю, к примеру, о миссис Каррен, Марголисах…

Вексфорд негромко кашлянул.

Коуторн порозовел. Он старательно избегал взгляда жены.

— Вы, возможно, думаете, — продолжал Коуторн, что она, мисс Марголис, была легкомысленной. Легко нажито — легко прожито. Как бы не так! Да, деньги доставались ей легко, но Анита считала каждый пенни. Хотя мы год были близкими друзьями, она, глазом не моргнув, переметнулась к Энсти, тайком, правда. Приезжала ко мне только за бензином. — Он рыгнул и закашлялся, чтобы скрыть это. — Тоже мне, одолжение! Много ли заработаешь на бензине!

— Они водили дружбу?

— Анита и Рей? Покажите мне мужчину до пятидесяти, с которым она не была дружна. Лишь бы без горба или заячьей губы. — Самому Коуторну перевалило за пятьдесят, его возраст и был этим самым горбом.

— Он уволился от вас в субботу, — медленно произнес Берден, — и куда же направился? — Вопрос был риторическим, и Берден не ждал на него ответа. — Вы не знаете, где он живет?

— Где-то в Кингсмаркхеме. Кто-нибудь из моих ребят может знать. — На его одутловатом лице проглянула печаль, и он, словно бы забыв недавние нападки на Аниту Марголис, спросил: — Вы думаете, что он убил ее? Убил маленькую Энн…

— Давайте поищем его адрес, мистер Коуторн.

Серьги возбужденно подпрыгнули.

— Его разыскивают? — Глаза миссис Коуторн сияли. — Бедное затравленное создание!

— Ох, да заткнись ты, — сказал Коуторн и вышел под дождь.

Сыщики стояли под навесом, пока Коуторн расспрашивал своих работников. Дождь перестал, завеса облаков разомкнулась. Над Кингсмаркхемом в разрывах этой пелены видно было чистое небо почти зеленого цвета.

— Дом сто восемьдесят шесть по Хай-стрит, Кингсмаркхем, — сказал Коуторн, торопливо приближаясь к полисменам, и предпринял спурт на последних нескольких метрах. — Там была или есть его штаб-квартира.

— Сто восемьдесят шесть, — быстро повторил Берден. — Теперь представим, где это. Квартал новых домов с номера сто пятьдесят восьмого по сто семьдесят четвертый, потом магазин химтоваров, цветочная лавка… — Он загибал один за другим пальцы на руке. — Но это же…

— Конечно, это лавка Гровера. — По виду Коуторна можно было предположить, что ничего другого он и не ожидал. — Вы же знаете, они сдают одну из комнат в мансарде. Двое моих ребят квартировали там прежде, а когда Энсти отказали в квартире дальше по шоссе, кто-нибудь посоветовал ему обратиться к Гроверу. Не забудьте, у Гровера он всего месяц.

— Прямо у дверей участка! — сердито фыркнул Вексфорд, садясь в автомобиль. — Из окна видать. Вот тебе и наблюдательный пункт!

— Всем известно, что Гровер берет квартирантов, сэр, — извиняющимся тоном сказал Берден, хотя не знал, за кого он, собственно, извиняется, но в свое оправдание добавил: — Позволю заметить, все мы видели, как молодой темноволосый парень входит в лавку, выходит из нее, но никоим образом не связывали его с нашим делом. Сколько таких невысоких, темноволосых парней в одном только Кингсмаркхеме?

— Ему не пришлось далеко ходить, чтобы увидеть объявление Руби, — мрачно сказал Вексфорд. — Можно сказать, у себя дома добывал ножи. А в каком состоянии теперь ваша теория об автомобилях? У Энсти своего не было, а он менял черную машину на зеленую.

— Анита получила пятьсот фунтов за день до их свидания в доме Руби. Миссис Пенистен утверждает, что девушка была великодушной. Может быть, она купила ему машину?

Они въехали на передний двор участка. Повернув голову, Берден увидел, что из лавки Гровера с вечерней газетой в руке вышел мужчина. Они поднялись по ступенькам к двери: с широкого белого навеса все еще капало.

— Может быть, она купила ему машину, — повторил Берден. — За пять сотен можно получить очень приличную подержанную машину.

— Нам говорили, что она была щедрой, — проговорил Вексфорд, поднимаясь по лёстнице наверх. — Еще нам говорили, что она была практичной женщиной и деньги свои считала. Речь же не о старухе, покупающей себе любовника. Молодые девушки не дарят своим дружкам автомобилей.

В кабинете Вексфорда было тепло и тихо. Стулья опять стояли по стенам, бумаги на столе кто-то аккуратно сложил. Ничто не говорило о том, что совсем недавно здесь разыгралась человеческая трагедия. Берден снял дождевик и повесил его под струю теплого воздуха.

— Киркпатрик видел Энн Марголис двадцать минут восьмого, — сказал Берден. — У Руби она появилась в восемь. Сорока минут достаточно, чтобы переменить пальто, заехать к Гроверу, оставить там на какой-то срок «элпайн» и отправиться в Стоуэртон. Ничего сложного.

— Когда Киркпатрик увидел Энн, на ней была оцелотовая шубка. В самом деле, можно забежать в дом и сменить шубку на дождевик, но шубка-то оказалась на соседнем с водителем сиденье в ее собственном автомобиле. Мелочь, но, вполне возможно, существенная. Теперь переходим ко времени. Ваша теория верна, если у Аниты и Энсти в распоряжении уже был зеленый автомобиль. Возможно, и был. Мы это выясним. Но если — для стыковки событий — придется предположить, что они взяли у кого-то или наняли зеленый автомобиль, то по времени это невозможно.

— Возможно, если они воспользовались автомобилем Марголиса, — сказал Берден.

Появление Дрейтона и Мартина прервало разговор двух инспекторов. Теперь все четверо сидели за столом, а Вексфорд посвящал вновь пришедших в новые подробности дела. Он видел, как посуровело лицо Дрейтона и окаменел его взгляд, когда он упомянул лавку Гровера.

— Итак, — сказал он, взглянув на наручные часы. — Мы дадим им время закрыться, а потом начнем действовать. Гровер ведь малоподвижен? — Вексфорд бросил на Дрейтона проницательный взгляд.

— Встал с постели и начал заниматься своей лавкой, сэр.

— Хорошо, — кивнул Вексфорд. — Теперь, — он обращался к Вердену, — что же все-таки происходило с машиной Марголиса? Марголис ведь уезжал в Лондон.

— Он оставил свой автомобиль у железнодорожной станции. Разве не могла Анита пройти две сотни ярдов по Йорк-стрит и позаимствовать на время машину брата? Они могли вполне пригнать ее на то же место к возвращению Марголиса.

— Не забывайте только, что он должен был вернуться в девять, а не в одиннадцать. Никто не знал заранее, что он останется обедать с хозяином картинной галереи.

— Что из того? — Верден пожал плечами. — И брат, и сестра ужасно безалаберны. Не найдя машины на месте, Марголис скорее всего решил бы, что не оставлял ее там или что ее украли. И ничего не предпринимал бы без сестры. Энсти выкинул ее тело, отогнал машину Марголиса на станционную стоянку, а когда город мирно спал, залил воды в радиатор «элпайна», прихватил с собою на всякий случай запасную канистру с водой и пригнал «элпайн» к Куинс-Коттедж.

Верден ожидал увидеть на лице Вексфорда довольное выражение и услышать одобрение, как было накануне вечером в «Оливковой Ветви и Голубке». Дело как будто пошло на лад, и он, Верден, все увязал воедино. Но губы Вексфорда недовольно кривились. Вместо ожидаемой похвалы старший инспектор негромко проговорил:

— Боюсь, я не так себе это представляю.

Лавка была закрыта. В проулке стояли лужи, в них, как в зеркале, отражался зеленоватый свет фонаря. Два ящика перед дверями гаража дожидались утра, когда их наполнят мусором и пылью. Оставляя отпечатки мокрых лапок на кем-то оброненной газете, подошел и обнюхал полисменов кот.

Дрейтон не хотел идти. Он знал теперь, что именно с Реем Энсти Линда целовалась тогда на мосту. Он жил в доме Гровера и брал автомобиль у своего хозяина, чтобы кататься с Линдой. Возможно, тот же самый, в котором сам Дрейтон ездил с девушкой в Черитонский лес. Он бросил Линду ради Энн Марголис, а она его — ради молодого полисмена. Карусель — штука, вращающаяся с переменной скоростью И иногда надолго останавливающаяся. Он чувствовал, что для него карусель остановилась и он должен сойти с нее вместе с Линдой, возможно, чтобы дальше идти рядом по жизни.

Он не хотел сюда приходить, не хотел знать подробностей ее прошлой жизни, ее прошлой любви. Он стоял сзади, когда Берден стучал в окно, и, пока длилось ожидание, вдруг понял, что, взял или не взял бы его Вексфорд на эту операцию, это не имеет значения. Куда еще ему приходить по вечерам? Он ведь все равно был бы здесь, как всегда.

Открыл им сам Гровер. Дрейтон ожидал враждебности со стороны лавочника, но тот был сама любезность. Его угодливость была еще отвратительнее, чем была бы откровенная неприязнь. Он пригладил свои черные волосы и причесал их так, чтобы скрыть небольшую лысину, и от его головы пахло фиалковым маслом. Держась рукой за поясницу, хозяин ввел полисменов в лавку и зажег свет.

— Рей прожил здесь месяц, — сказал он в ответ на вопрос Вексфорда. — Коуторн выставил его в субботу, а от нас он съехал во вторник. Так говорили Линда и жена. Я не видел его, лежал в постели.

— Я полагаю, он жил в мансарде?

Гровер кивнул. Ему было не так уж много лет, но одевался он как старик. Дрейтон пытался сохранять на лице бесстрастное выражение и не смотреть на расстегнутый кардиган, рубашку без воротничка и брюки, никогда не знавшие щетки и утюга.

— Его комнату привели в порядок, — быстро сказал лавочник. — Линда сделала там уборку. Он ничего не оставил после себя, поэтому нет смысла смотреть.

— А мы посмотрим, — чуть ли не весело сказал Берден. — Нам хватит одной минуты. — Холодный взгляд Бердена скользнул по журналам, затем сам инспектор направился в темный угол, где были книги, которые можно было взять напрокат. Гровер, прихрамывая, последовал за ним.

— Мне нечего сказать вам, мистер Берден, — сказал Гровер. — Он не оставил нового адреса, а плату за следующий месяц внес вперед. Он имел право еще на три недели.

Берден снял с полки книжку, раскрыл ее на середине, но в лице его ничего не изменилось.

— Расскажите мне про вечер минувшего вторника, — сказал он.

— Что рассказать? Нечего рассказывать. Линда весь день ходила туда-сюда, — Понадобился хлеб, а здесь по вторникам булочная закрывается рано — к нам это не относится, мы работали. Она съездила в Стоуэртон. Около половины седьмого жена отправилась играть в вист, Линда тоже куда-то ушла — кажется, в прачечную. — Он помолчал, истинно добродетельный отец.

Дрейтон почувствовал злость и недоумение. Злость от того, что Гровер использовал ее как служанку для всех. Он не мог понять причину недоумения, пока не осознал — это потому, что отец совсем не ценит свою дочь.

— Весь день Рея я не видел, — продолжал Гровер. — Вы ж понимаете, лежал в постели. Не думаете ведь вы, что он заглянул сказать мне до свидания и поблагодарить за то, что я для него сделал?

— Например? — прервал его Берден. — Снабдили его смертельно опасным оружием — это вы имели в виду?

— Это не я. Нож у него был с самого начала. Он носил его в кармане.

— Дальше.

— Дальше о чем, мистер Берден? — Гровер осторожно потрогал спину. — Я вам сказал, что после понедельника не видел Рея. Врач заглянул перед уходом жены и велел мне лежать…

— Кто еще заходил? В течение вечера.

— Только та девушка, — сказал Гровер.

Берден сдул пыль с книжки, которую держал в руке, и поставил на полку. Он подошел вплотную к Гроверу и навис над ним.

— Какая девушка? Что было дальше?

— Понимаете, я лежал в постели, и тут барабанят в дверь. — Гровер с хитринкой, но мрачновато посмотрел на Вексфорда. — Грешным делом, я подумал, что это вы. Замечательно, когда врач не велит тебе ни по какому случаю не вылезать из постели, но что будешь делать, если дверь вот-вот сломают? — Он поморщился, видимо, вспомнив, как ему было больно в первые дни болезни. — Оказалось, это из клиентов Рея. Я видел женщину раньше. Высокая Смазливая штучка, немного старше моей дочки. Вам интересно, как она выглядела?

— Конечно. Мы не поболтать сюда зашли с вами, Гровер.

Стоя возле газетного стенда, Дрейтон почувствовал, что ему вот-вот станет плохо. Замечание Бердена вовсе не смутило Гровера, только подвигло того на подхалимскую ухмылку. Сомкнув губы, он широко растянул их и прикрыл один глаз. Эта пародия на улыбку тем не менее напоминала улыбку Линды. В конце концов Гровер был ее отцом, но к горлу Дрейтона подкатила тошнота.

— Девочка была что надо, — продолжал Гровер, изобразив что-то наподобие подмигивания. — Кожа белая, волосы черные, две завитые волны вдоль щек. — Он облизнул губы, вспоминая. — В черных брюках и пятнистой меховой шубе. «Вы что, хотите сломать мою дверь? — сказал я. — Не видите — закрыто?» — «Где Рей? — спрашивает она. — Если он у себя, я поднимусь и вытащу его на улицу». — «Вы не сделаете этого, — говорю я. — Его нет дома, как бы вам ни хотелось». У нее вытянулось лицо, и тогда я спросил, зачем он ей нужен. Не знаю — может, ей не понравились мои вопросы, может, она придумала это в качестве извинения, но она сказала: «Я еду на вечеринку, страшно опаздываю, а в моей машине потек радиатор». Правду сказать, я не видел рядом никакой машины. «Может, вы все-таки сами подниметесь к нему», — это она мне. А чего подниматься, если он наверняка ушел с моей Линдой.

Дрейтон издал натужный звук, походивший на кашель, но прозвучавший в тишине как стон. Вексфорд посмотрел на него — глаза старшего инспектора были ледяными.

После паузы Гровер продолжал:

— «В таком случае, вам лучше отвести машину в какой-нибудь гараж», — говорю я и выхожу, как есть, на улицу, в халате. Вижу: на боковой дорожке стоит белая спортивная машина, а под нею лужа воды. «Я не рискую сесть за руль, — говорит она. — Боюсь — взорвется».

— Она ушла после этого? — со сдержанным торжеством в голосе спросил Берден.

— Думаю, ушла, хотя я не остался на улице и не смотрел. Я запер дверь и лег в постель.

— И вы ничего больше не слышали?

— Ничего до прихода жены. Помнится, еще понадеялся, что девушка уберет с дороги свою машину, а то вернется Линда и не сможет проехать к гаражу. Но тут я заснул, а проснулся, когда жена вошла в комнату и сказала, что полчаса назад вернулась Линда. Вы и теперь хотите осмотреть его комнату?

Чуть нахмурившись, Берден вышел из темного угла и теперь стоял прямо под лампочкой, освещавшей прилавок. Он заглянул в коридор, ведший к боковой двери в проулок. На миг Дрейтону показалось, что он кого-то там увидел. Линду? Он внутренне весь напрягся, но Линда не появилась. Берден повернулся к Гроверу и спросил:

— Где он ремонтировал машины?

— В моем запасном гараже, — сказал Гровер, — у меня их два. В одном держу свою машину, а в другом сдаю, но бывший арендатор отказался от гаража, и когда молодой Рей сказал, что хочет его использовать, я ему уступил его.

Он самодовольно мотнул головой. Вероятно, он считал, что за эту услугу, а возможно, и еще за кое-какие услуги Энсти должен быть ему благодарен.

— Я брал с него всего пятерку в неделю. Клиентов у него была тьма. Уверен, что он и на прежних квартирах этим занимался.

— Я бы хотел осмотреть оба гаража, — сказал Берден. — Где ключи?

— Жена забрала. — Гровер прошел в коридор и снял с вбитого в стену крючка поношенный плащ. — А может, они у Линды. Уже две недели я не сажусь за руль, с тех пор как спину сорвал.

Лицо Гровера перекосилось, когда он с большим трудом натягивал плащ.

— Найдите ключи, Дрейтон, — коротко приказал Вексфорд.

На полпути наверх Дрейтон столкнулся с миссис Гровер. Взглянув на Дрейтона без всякого интереса, она, наверно, молча прошла бы мимо, если бы Дрейтон ее не остановил:

— Будьте любезны, миссис Гровер, нам нужны ключи от гаража.

Линда, должно быть, сказала ей, кто он такой, подумал Дрейтон.

— Они на кухне. Линда оставила ключи на столе.

Она близоруко щурилась, разглядывая Дрейтона. Глаза у нее были серые, как у дочери, но совершенно бесстрастные, и если они когда-нибудь наполнялись слезами, то теперь все слезы были давно выплаканы.

— Если не ошибаюсь, вы ее молодой человек? — Это была правда, но не вся правда, подумал Дрейтон. — Линда говорила, что вы собираетесь покататься сегодня вечером. — Она пожала плечами. — Только пусть об этом не знает отец.

— Значит, я поднимусь?

Миссис Гровер безразлично кивнула. Дрейтон видел, как она дошла до конца лестницы и открыла боковую дверь. Он вошел на кухню. В отсутствие отца Линды дурнота прошла, но каждый удар сердца по-прежнему причинял Дрейтону боль. Ключи лежали на столе — два от гаражей и ключ зажигания, надетые на кольцо с кожаным кармашком. Возле связки ключей лежала груда неглаженого белья, и при виде его Дрейтон почувствовал то же смущение, которое мучило его внизу, в лавке. Он сунул ключи в карман и уже был у лестницы, когда дверь, находившаяся у него перед глазами, открылась и появилась Линда.

Дрейтон в первый раз видел ее с распущенными волосами — блестящим светлым водопадом они струились по плечам девушки. Она нежно и застенчиво, но без всякого кокетства, улыбнулась ему.

— Ты сегодня рано, — сказала она, как в тот день, когда он пришел, чтобы отвести ее к Вексфорду. — Я не готова. — Дрейтону вдруг пришло в голову, что Линда, как и ее мать, не имеет представления, почему он здесь и почему в лавке полиция. Возможно, ей и не нужно было этого знать, как не нужно было пока узнавать, что же находится в одном из гаражей. — Подожди меня, — сказала она. — Внизу, в лавке. Я скоро выйду.

— Я вернусь попозже, — ответил Дрейтон. Он думал, что сможет спуститься к своим коллегам, не коснувшись ее, но не мог сделать шага, не мог оторвать глаз от ее губ, дрожащих и еле заметно улыбающихся, от золотого дождя ее волос.

— Марк, — сказала она еле слышно. Дрожа, она подошла к нему совсем близко. — Марк, ты ведь поможешь мне выбраться из всего этого?

О чем она — о белье на столе, о лавчонке, об унылой поденщине? Он кивнул, связывая себя — чем? Обязательством спасти ее от чего-то, ему не известного? Жениться на ней?

— Ты ведь любишь меня?

Впервые этот вопрос не прозвучал для Дрейтона как сигнал к отступлению и паническому бегству. Она любит его и хочет ответной любви — это взывало к его чести и наделяло привилегиями. Дрейтон обнял девушку и прижал к себе, его губы коснулись ее волос.

— Я люблю тебя. — Дрейтон произнес запретные для себя слова, но единственным откликом его существа на нарушение запрета было страстное бессловесное желание отдавать, отдавать ей все, что у него есть.

— Я сделаю все для тебя, — сказал он, разжал объятия и сбежал по лестнице вниз.

Тусклая зеленая краска на дверях гаража шелушилась. Вода, стекавшая с крыши по щелястой трубе, образовала возле мусорных ящиков покрытую пеной большую лужу. Дрейтон вышел в проулок через боковую дверь. Руки его дрожали: он только что впервые признался в любви; а в нескольких ярдах от того места, где сейчас стояли Гровер и полисмены, он впервые поцеловал Линду. Дрейтон поднял капюшон — опять моросило — и протянул ключи Вексфорду.

— Что-то вы долгонько, Дрейтон.

— Нам пришлось их искать, — пробормотал в ответ юноша.

Он не знал, то ли за это «нам», то ли за неудачную ложь старший инспектор наградил его ледяным взглядом. Дрейтон подошел к мусорным ящикам, чтобы убрать их с дороги.

— Прежде чем открывать двери, — сказал Вексфорд, — я бы хотел кое-что прояснить.

Хотя было тепло, Гровер принялся потирать руки и притопывать ногами. Он бросил на старшего инспектора кислый, недовольный взгляд.

— Инспектор Берден чуть было не спросил вас, Гровер, в котором часу к вам зашла мисс Марголис, девушка с белой машиной. Он собирался задать вам этот вопрос, но что-то помешало ему.

— Позвольте мне помочь освежить вашу память, — быстро заговорил Берден. — Ведь это было между половиной восьмого и восемью? Скорее всего, в половине восьмого.

Гровер неожиданно резко повернулся и в изумлении уставился на инспектора.

— В половине восьмого? — недоверчиво переспросил Гровер. — Вы шутите. Я же вам говорил, что сразу за нею вернулись домой жена и дочь. Не рассказывайте сказки — часов в десять она пришла.

— В десять она уже была мертва! — Берден в отчаянии повернулся к Вексфорду, словно прося о поддержке, но тот стоял с отрешенным видом и казался ушедшим в свои мысли. — Она была мертва! Вы ошиблись, перепутали время!

— Давайте-ка откроем гаражи, — вмешался Вексфорд.

Дрейтон отпер первый — он был пуст. На бетонном полу виднелось черное пятно от масла.

— Этим пользовался Энсти?

Гровер кивнул и подозрительно оглядел покинутый гараж.

— В другом только моя машина, — сказал он.

— Все равно нужно посмотреть.

Дверь заело и Дрейтону пришлось налечь на нее плечом, чтобы она открылась. Берден включил фонарик — перед ними стояла оливково-зеленая малолитражка.

И тогда Вексфорд открыл незапертый багажник: в нем лежали два небольших плоских чемодана и матерчатый мешок с инструментами. Что-то бормоча, Гровер принялся ощупывать мешок, но Берден грубо отпихнул лавочника. Сквозь заднее окно они увидели на сиденье рядом с водителем что-то похожее на громоздкий сверток, потом руку в дождевике и черные волосы, потерявшие блеск.

Вексфорд втиснул свое грузное тело в проход между автомобилем и стеной гаража, нажал на ручку и открыл дверцу, насколько это позволяла сделать ограниченность пространства. Плотно сжав губы, чтобы сдержать тошноту, Дрейтон заглянул внутрь машины через плечо инспектора.

Перед ними сидел мертвец в дождевике с темным пятном застывшей крови на груди, кровь была на рукоятке и лезвии ножа, который кто-то положил убитому на колени. Погибший несколько дней назад человек был молодым и красивым — восковое лицо еще хранило правильность и симметрию черт, но женщиной он не был никогда.

— Энсти, — коротко сказал Вексфорд.

Начинаясь в уголке рта, через подбородок Энсти пролегла темная полоска засохшей крови. Дрейтон закрыл лицо носовым платком и, шатаясь, выбрался из гаража.

Линда вышла через боковую дверь, ее волосы, по-прежнему распущенные, ворошил легкий ветерок. На ее голых руках и на лице высыпали мурашки, белые, большие, словно сыпь при болезни. Трудно было представить, что губы на этом лице могут улыбаться и целовать.

Увидев ее, Дрейтон остановился. Сквозь ветер и дождь на него смотрела голова мертвеца, череп, туго обтянутый кожей, и зрелище это оказалось страшнее увиденного в машине. Линда разжала губы, которые еще недавно улыбались Дрейтону и так влекли его, и закричала:

— Ты обещал спасти меня! Ты любил меня, должен был все сделать ради меня… Ты обещал спасти меня!

Дрейтон выставил вперед руки, но не для того, чтобы обнять ее, а чтобы защититься от нее.

— Я пошла с тобой, потому что ты обещал спасти меня! — кричала она и кидалась на Дрейтона, пытаясь разодрать ему щеки обкусанными ногтями, которые почти не царапали. Что-то холодное коснулось его подбородка — серебряная цепочка, которую Энсти украл у своей жены.

Берден оттащил Линду и держал ее, потому что она продолжала рыдать и колотить руками по чему попало; Дрейтон стоял с закрытыми глазами. Он ничего не понял в потоке беспорядочно выкрикиваемых Линдой слов, кроме того, что она никогда его Не любила.

Это открытие было ужаснее всего остального. Дрейтон на какое-то время перестал слышать, словно крик Линды, подобно ножу, проткнул его барабанные перепонки. Вокруг себя Дрейтон видел одни глаза — они смотрели сурово у мужчин, с немым укором и отчаянием — у девушки. Дрейтон отвернулся, спотыкаясь, прошел из проулка на задний двор и без сил привалился к стене.

Она ждала в кабинете Вексфорда. Двумя минутами раньше, в холле, Вексфорда предупредили о гостье, поэтому он сумел подавить понятное изумление и приблизился к девушке с апломбом Артура Пенрина Стенли[13].

— Мисс Марголис, если не ошибаюсь?

Она наверняка побывала дома. Вернувшись оттуда, где пропадала, она заехала в коттедж за оцелотовой шубкой. Под шубкой был дорогой брючный костюм красновато-коричневого цвета с разводами, напоминавшими павлиний хвост. Вексфорд отметил ее загар и бронзовый оттенок в ее темных волосах, над которыми потрудилось солнце более жаркое, чем в Суссексе.

— Руперт говорит, вы считали меня мертвой, — сказала она. — Но обычно он все путает. Поэтому я решила зайти к вам сама и все прояснить.

Она присела на край стола Вексфорда, сдвинув в сторону его бумаги. Старший инспектор почувствовал себя гостем в собственном кабинете и не удивился бы, предложи она ему присаживаться и чувствовать себя как дома.

— Мне кажется, я сам знаю почти все, — твердо сказал он. — Давайте я буду рассказывать, а вы поправите наиболее грубые мои ошибки.

Она улыбнулась, еще чуть-чуть и замурлыкала бы, как кошка.

— Вы побывали в Испании или Италии. Не в Ибизе?

— В Позитано. Я прилетела сегодня утром. — Она скрестила ноги. Брючины, расширявшиеся книзу подобно колоколу, завершались розовой бахромой. — Дики Фэрфакс за неделю промотал сто пятьдесят моих фунтов. Глядя на меня, должно быть, этого не скажешь, но в душе я очень буржуазна. Любовь — это чудесно, но она, так сказать, — абстракция. Деньги — осязаемая реальность, и когда они кончаются, то кончаются в самом деле. — И с задумчивым видом она добавила: — Поэтому я бросила его и вернулась домой. Боюсь, ему придется обратиться к милосердию английского консула. — Черные брови сошлись на переносице, как раз над хорошеньким ястребиным носиком. — Наверно, имя Дики ничего не говорит вам.

— Рискну предположить, — заговорил Вексфорд, — что это как раз тот молодой человек, который приехал на вечеринку к Коуторнам и, не найдя вас там, отправился за вами в свободный поиск, читая на ходу рубаи Омара Хайяма.

— Какой вы умный!

Если она смотрит на мужчин так, как сейчас на него, и льстит им подобным же образом, то не удивительно, что они попадают в ее коготки.

— Я в самом деле собиралась на эту вечеринку, но чертова машина сломалась. Я не знала этого до половины десятого, когда, наконец, тронулась в путь к Коуторнам. В моторе что-то кипело, словно там поставили на огонь кастрюлю, и тогда я вспомнила о Рее. Я знала, что он ее починит… Но ведь говорить-то собирались вы!

Вексфорд улыбнулся в ответ, но без особого энтузиазма. Он начал уставать от молодых женщин, их извилистых жизненных путей, ухищрений, причуд.

— Я могу только предположить, — проговорил он, — что Энсти не было дома. Затем, я думаю, вы все-таки попытались доехать до Стоуэртона, но по дороге машина окончательно встала…

— Вы кое-что упустили. Сначала я увидела Рея. Я пыталась выехать из проулка, когда в него въехала на своей машине девочка Гровера. Она сидела за рулем, а Рей рядом, и выглядел он ужасно. Девочка сказала, будто он пьян, но мне показалось — он умирает! Она не разрешила мне подойти поближе, поэтому я села в свою машину и уехала.

— Он умирал, — сказал Вексфорд, — или уже умер.

Брови мисс Марголис поднялись вверх, но она ничего не сказала.

— Вы могли прийти к нам, мисс Марголис. Ведь вы слывете небезразличной к жизни общества женщиной.

— Но я же вам сообщила, — мягко сказала она, — вернее, сообщила я это Руперту. Я отъехала не больше ста ярдов от лавки Гровера, когда мотор заглох. Я попросила в каком-то коттедже воды и залила ее в радиатор. Машина ползла с черепашьей скоростью, а до Стоуэртона еще оставалась половина пути. Я проклинала свое невезенье, когда на дороге неожиданно появился Дики, оравший во всю глотку о том, как веселит богатый урожай винограда. Видите ли, с полгода назад у нас с ним был небольшой роман, поэтому мы посидели в машине и поболтали. Все свои деньги я ношу в сумочке с собой! Не говори о сахаре при лошади. Дики всегда на мели, а едва он узнал, что я при деньгах, тут же выпалил: «А что, если смотаться в Италию? Все-таки здесь премерзкий климат».

Вексфорд вздохнул. Вот уж и впрямь — истинная сестра своего брата.

— Дики был пьян в стельку, — безыскусно продолжала она.

Вексфорд поблагодарил Бога за то, что Берден сейчас был занят.

— Мы просидели с ним несколько часов. Под конец, совсем протрезвев, он вернулся к Коуторнам за своей машиной, а я отогнала свою домой. Это было около часу ночи. Руперт уже спал, а он терпеть не может, когда его беспокоят, поэтому я написала ему записку, сообщив, что уезжаю, и тут вспомнила о Рее. И подписала, чтобы он сходил к Гроверам и узнал, как Рей, а то мне не очень понравилось…

— Где вы оставили ее?

— Ее?

— Записку.

— А, записку! Я написала ее на большом листе оберточной бумаги и положила перед стопкой газет на кухонном столе. Наверно, он ее потерял.

— Он ее выбросил, — пояснил Вексфорд. — Перегорели лампочки, и он в темноте выбросил вашу записку вместе с газетами. Он пришел к нам в надежде, что мы пришлем ему человека убраться в доме. — Подумав, он добавил: — Мы решили, что это ниже нашего достоинства. Возможно, нам стоит быть более смиренными.

— Да, вас это спасло бы от множества лишних забот, — сказала Анита Марголис и вдруг расхохоталась; она раскачивалась взад и вперед так сильно, что опасно зашаталась стеклянная статуэтка. — Так похоже на Ру. Он считает, что мир задолжал ему роту слуг. — Она как будто вспомнила, что разговор идет вовсе не смешной, и быстро посерьезнела. — Мы встретились с Дики на Хай-стрит, — продолжила она свое повествование, — и покатили прямо в Лондонский аэропорт.

— Почему вы переменили пальто?

— Я переменила пальто?

— То, что сейчас на вас, было найдено на сиденье в вашей машине.

— Вспоминаю. Дождь лил как из ведра, поэтому я надела красный виниловый дождевик. Видите ли, машина Дики так тарахтит, а я не хотела будить Руперта, поэтому мы и договорились с Дики встретиться на Хай-стрит.

Она проказливо посмотрела на Вексфорда.

— Вам приходилось хоть раз три часа сидеть в машине в насквозь промокшей шубе? — спросила она.

— Пожалуй, нет.

— То же ощущение, что у утонувшей крысы.

— Я полагаю, вы заодно прихватили и свой паспорт. — Она кивнула, а Вексфорд с некоторым раздражением спросил: — Неужели вы никогда не посылаете открыток, мисс Марголис?

— О, называйте меня Энн. Меня все так называют. Что до открыток, то посылаю, когда мне весело, но рядом с Дики, который спускал миллионы лир, я просто об открытках не вспомнила. Бедный Ру! Я думаю завтра уже увезти его в Ибизу. Он так тревожился. Да и мои чудесные новые платья здесь некуда надеть.

Гибким движением она соскользнула со стола и — Вексфорд слишком поздно среагировал — краем своей пятнистой шубки зацепила хрупкое стекло. Голубая фигурка, подпрыгнув, нырнула со стола вниз. Мисс Марголис попыталась подхватить ее на лету, но та выскользнула, ударилась о ножку стола и разбилась.

— Боже, какая досада, — воскликнула Анита Маршлис.

Она подобрала с пола десяток самых крупных фрагментов, действуя из самых лучших побуждений и почти от чистого сердца.

— Как мне стыдно! — повинилась она.

— Мне она никогда не нравилась, — сказал Вексфорд. — Один вопрос, прежде чем вы уйдете. Насчет зажигалки.

— Какой зажигалки?

— Золотой, с надписью «Энн, светочу моей жизни».

Она в задумчивости склонила голову, и волосы двумя большими полумесяцами охватили ее лицо.

— Зажигалка, которую я однажды показала Алану Киркпатрику?

Вексфорд кивнул.

— Она никогда мне не принадлежала, — сказала она. — Это зажигалка Рея.

— Он ремонтировал вашу машину и случайно забыл в ней зажигалку?

— Хм, я вернула ее Рею на следующий день. Признаюсь, я немножко подразнила Алана, сказав, что она моя. — Она поднялась на носки и повернулась на месте, вдавливая босоножками с позолоченными ремешками осколки стекла в ковер. — Он всегда был такой ревнивый, просто напрашивался, чтобы его дразнили. Вы видели его машину? Он хотел, чтобы я в ней поехала… Как вам это понравится? Я сказала — эта машина годится только для парада лорд-мэра[14]. Признаться, я люблю шутить.

— Мы тут все это заметили, — сурово проговорил Вексфорд.

Прошение об отставке было сдвинуто в сторону вместе с другими бумагами. Плотный белый конверт, на котором ясным почерком и твердой рукой была написана фамилия старшего инспектора, до сих пор оставался нераспечатанным. Дрейтон пользовался хорошей бумагой и писал чернилами, а не шариковой ручкой. Он любит, думал Вексфорд, все добротное, дорогое и красивое. Но можно, любя красоту, впасть в искушение и отравиться ею.

Вексфорд считал, что он понимает Дрейтона. И все же он примет его отставку. Он лишь благодарил Бога за то, что все прояснилось вовремя. Еще день — и Вексфорд спросил бы Дрейтона, не хочет ли он присоединиться к группе молодых людей, которые вместе с Шейлой создают театр в Чичестере. Один лишь день…

Анита Марголис оставила после себя стойкий аромат духов «Шант даром», что не хуже экспертов сразу определил нос Вексфорда. Это был аромат фривольности, богатства, бесшабашности — ее аромат. Он открыл окно, чтобы запах выветрился до разговора с Дрейтоном.

Дрейтон пришел за пять минут до назначенного времени и увидел Вексфорда на полу — он собирал осколки. Молодой человек не застал старшего инспектора врасплох. Вексфорд считал, что заниматься любой черной работой в этой ситуации лучше, чем расхаживать взад-вперед по кабинету из-за того, что начинающий полисмен Дрейтон свалял дурака.

— Вы просите отставки, как я понимаю, — сказал он. — Пожалуй, это разумный шаг с вашей стороны.

Лицо Дрейтона почти не изменилось, молодой человек был только чуть бледнее обычного. Четыре ярких пятна пылали на каждой его щеке, но у дочери Гровера оказались слишком короткие ногти, чтобы повредить кожу. Лицо Дрейтона не выражало ни вызова, ни смирения. Вексфорд ожидал увидеть смущение. Необузданный взрыв эмоций, так долго удерживаемых внутри, тоже не удивил бы его. Возможно, он еще впереди. Самоконтроль стал для Дрейтона второй натурой.

— Послушайте, Дрейтон, — с трудом начал Вексфорд, — никто не считает, что вы в самом деле давали этой девушке какие-то обещания. Я хорошо вас знаю. И все-таки тут есть что-то дурно пахнущее, это факт.

Чуть заметная улыбка тронула губы Дрейтона.

— Воняет коррупцией, — сказал Дрейтон.

Тон его был холоднее улыбки. Не выветрившийся до конца аромат французских духов разделял их, словно запах букета цветов на столе судьи, отгораживающий вершителя судеб от грязи ответчика.

— В нашей профессии мы должны быть безупречны.

Что еще мог он сказать Дрейтону? Вексфорд подумал о торжественной проповеди, которую он приготовил, и ему стало тошно.

— Боже мой, Марк! — не выдержал Вексфорд, вышел из-за стола и встал, словно башня, перед Дрейтоном. — Ну почему вы не послушали меня и не оставили ее, когда я вам подсказывал? Это алиби, которое она устроила Киркпатрику, а мы подумали, что он ее купил, — она же обеспечивала алиби для себя! Она видела его в восемь, а не в девять тридцать.

Дрейтон кивнул, как в кадрах замедленной съемки, и сжал губы.

Осколки стекла хрустели под ботинками Вексфорда.

— Она ехала к дому Руби, когда увидела его. Энсти сидел рядом с нею, только Киркпатрик его не заметил. Гровер сказал, что во вторник днем она выходила за покупками. Именно тогда она и выстирала белье — днем, а не вечером.

— Я начал догадываться об этом, — пробормотал Дрейтон.

— И не сказал ни слова?

— Это было всего-навсего откуда-то взявшееся чувство беспокойства, только ощущение — что-то не так.

Вексфорд стиснул зубы. Он чуть не задыхался от раздражения. Отчасти он был сам виноват — как ни прискорбно, он с романтическим и тайным воодушевлением наблюдал за развитием любовной интриги Дрейтона.

— Вы же ходили вокруг да около того места Бог знает сколько времени, и все эти дни тело парня лежало в гараже. Вы же знали ее, чертовски хорошо знали… — Вексфорд сознательно повысил голос, пытаясь высечь искру чувства в Дрейтоне. — Почему естественное любопытство не заставило вас спросить, кто был ее прежний дружок? Четыре недели у Гроверов был жилец, невысокий темноволосый парень, исчезнувший в вечер убийства. Разве вы не могли сказать нам об этом?

— Я ничего не знал, — ответил Дрейтон. — Я не хотел знать.

— Вы обязаны были захотеть знать, Марк, — устало проговорил Вексфорд. — Это первое правило игры. — Вексфорд забыл, что такое быть влюбленным, но он помнил освещенное окно, девушку, высунувшуюся наружу, и мужчину, стоявшего внизу в тени. Ему больно было узнать, что страсть существует и бок о бок с ней идет печаль, что они могут вселиться в плоть человека, а по лицу ничего не будет заметно. У старшего инспектора не было сына, но время от времени каждому мужчине доводится стать кому-то отцом.

— Уезжайте отсюда, — сказал Вексфорд, — немедленно. Вам не обязательно являться в суд. Все проходит, все забывается. Поверьте мне.

— А что она сделала?

— Энсти приставил ей нож к горлу. Он рассчитывал на ее страх и свою привлекательность. Но она оказалась из другого теста. Вырвала нож у него из руки и вонзила ему в легкое.

— Когда они приехали домой, он уже умер?

— Не знаю. Думаю, и она не знает. Возможно, мы этого никогда не узнаем. Она оставила убитого в машине и бросилась наверх, к отцу, но на следующий день была не в силах подойти к трупу. Я могу понять это. Но, рано или поздно, отцу понадобилась бы машина и он обнаружил бы Энсти. Ей оставалось уповать на чудо. Мне кажется, что этим чудом стали для нее вы. Она надеялась, что вы поможете ей спрятать труп, но мы оказались там первыми.

— Она уже приготовила мне ключи от машины. — Дрейтон смотрел в пол и говорил еле слышно.

— Мы пришли на полчаса раньше срока, Дрейтон.

Голова юноши дернулась вверх:

— Я никогда не сделал бы этого!

— Даже если бы ваши отношения подошли к роковой черте, так? Нет-нет, вы никогда не сделали бы этого. — Вексфорд прокашлялся. — Что вы собираетесь делать теперь?

— Что-нибудь, — сказал Дрейтон. Он подошел к двери, осколок хрустнул под его ботинком. — Вы разбили свое украшение, — вежливо проговорил он. — Очень жаль.

В холле он надел свое шерстяное пальто и поднял капюшон. В этом наряде, с черной прядью, выбившейся из-под капюшона и упавшей ему на лоб, он походил на средневекового оруженосца, потерявшего своего рыцаря и отказавшегося от участия в крестовом походе. Пожелав доброй ночи сержанту Кэмбу, который ничего не знал, только слышал, что Дрейтон попал в переплет, он вышел на мокрую улицу навстречу ветру и пошел в направлении дома, где снимал комнату. Сделав небольшой крюк, он мог бы не проходить мимо лавки Гровера, однако он поступил не так. В лавке и доме не было ни огонька, словно все покинули это место, а булыжники в проулке напоминали мокрые камни на дне заливаемого морем грота.

Два месяца, три месяца, может быть, год, — и худшее останется позади. Время от времени люди умирают, и черви уничтожают их плоть, но умирают не от любви… В мире хватает работы и девушек. Он обязательно найдет и новую работу, и новую девушку, и это будет тем, что ему нужно. Нарциссы в витрине цветочной лавки казались девственно свежими. Он всегда будет вспоминать о Линде, когда увидит что-то прекрасное среди грязи и мерзости.

В конце концов все перемелется, ведь он еще так молод. Такую же боль он чувствовал четырнадцать лет назад, когда умерла его мать, и тогда же он плакал в последний раз.

— Да, сэр?

Жюль, знаменитый главный официант отеля «Гранд Вавилон», почтительно склонился перед бодрого вида человеком средних лет, который только что вошел в курительную и опустился в плетеное кресло в углу возле оранжереи. Часы показывали 7.45, июньский вечер казался необычайно жарким, а в «Гранд Вавилоне» уже почти закончили накрывать столы для ужина. Большое задымленное помещение курительной было заполнено одетыми в безукоризненные вечерние костюмы мужчинами различных габаритов, возрастов и национальностей. Из оранжереи доносился шум фонтана и слабый запах цветов. Официанты под предводительством Жюля мягко передвигались по толстым восточным коврам, балансируя подносами с проворством фокусников, принимая и выполняя заказы с тем видом глубочайшей значительности, секретом которого владеют только подлинные официанты первого класса.

Надо всем витал дух безмятежности и покоя, всегда отличавший «Гранд Вавилон». Казалось невозможным, чтобы что-нибудь могло нарушить мирное однообразие аристократического бытия в этом превосходно налаженном хозяйстве. Однако именно в этот вечер и произошел самый резкий перелом в существовании «Гранд Вавилона», какой когда-либо знал этот отель.

— Да, сэр? — повторил Жюль, и на этот раз в его голосе прозвучал оттенок величественного неодобрения: не в его обычаях было обращаться к посетителю дважды.

— О! — сказал человек средних лет, наконец-то посмотрев на него. Совершенно не представляя, какой великий человек стоит перед ним, он заморгал серыми глазами, заметив на лице официанта то же сдержанное неодобрение, что прозвучало в его голосе. — Принесите мне «Поцелуй ангела».

— Прошу прощения, сэр?

— Принесите мне «Поцелуй ангела» и, будьте столь любезны, не теряйте времени.

— Если это американский напиток, то, боюсь, мы не держим его.

Голос Жюля звучал с ледяной отчетливостью, и несколько мужчин обеспокоенно обернулись, словно выражая недовольство этим легким нарушением их спокойствия. Внешний вид человека, к которому обращался Жюль, отчасти успокоил их, поскольку он выглядел как тот знаток из числа путешествующих англичан, который умеет при помощи какого-то инстинкта отличать один отель от другого и который разом определяет, где можно поднимать шум, а где желательно вести себя точно так, как в клубе. «Гранд Вавилон» относился к тем отелям, где в курительной надо было вести себя как в самом респектабельном клубе.

— Я и не рассчитывал на то, что вы держите его, но его можно, полагаю, приготовить и в этом отеле.

— Это не американский отель, сэр.

Рассчитанная наглость этих слов была умело замаскирована подчеркнуто смиренной покорностью.

Бодрого вида человек средних лет выпрямился в кресле и безмятежно взглянул на Жюля, который пощипывал свои знаменитые рыжие бакенбарды.

— Возьмите ликерный стакан, — сказал он отрывисто и вместе с тем с юмористической терпеливостью, — и влейте в него равное количество мараскина[15] и creme de mente. Не смешивайте напитки и не трясите коктейль. Принесите его мне. И скажите бармену…

— Бармену, сэр?

— Скажите бармену, чтобы он запомнил этот рецепт: я, по-видимому, буду заказывать «Поцелуй ангела» каждый вечер перед ужином, пока стоит такая погода.

— Я пришлю вам напиток, сэр, — сказал Жюль сдержанно. Это был его последний выстрел, прием, которым он показывал, что он не такой, как все остальные официанты, и что всякий, кто относится к нему без должного уважения, делает это на свой собственный страх и риск.

Несколькими минутами позже, когда бодрый человек средних лет пробовал «Поцелуй ангела», Жюль сидел на тайном совещании с мисс Спенсер, в чьем ведении было бюро размещения постояльцев «Гранд Вавилона». Бюро помещалось в довольно большой комнате с двумя большими раздвижными стеклянными перегородками с видом на курительную и холл при входе. Здесь выполнялась только малая часть конторской работы огромного отеля. Комната в основном служила пристанищем мисс Спенсер, которая была так же хорошо известна и так же незаменима, как сам Жюль.

В большинстве современных отелей должность заведующего бюро занимают мужчины. Но в «Гранд Вавилоне» все было заведено на свой собственный лад. Мисс Спенсер была клерком бюро почти с того самого времени, когда «Гранд Вавилон» только вознес к небесам свои массивные дымоходы, и сохраняла это место до сих пор, несмотря на причуды прочих отелей. Всегда превосходно одетая, в гладком черном шелке, с маленькой бриллиантовой брошью, безупречными браслетами и завитыми, цвета соломы волосами, она выглядела сейчас точно так же, как выглядела неопределенное число лет назад.

Грациозные и соблазнительные очертания ее фигуры были безупречны, и по вечерам она служила украшением, которым мог бы безгрешно гордиться любой отель. Ее знание Бредшоу[16], пароходного расписания, программ театров и мюзик-холлов не имело себе равных, хотя она никогда не путешествовала и никогда не бывала в театрах и мюзик-холлах. Казалось, что она провела всю свою жизнь в этой казенной берлоге, сообщая гостям информацию, звоня по телефону в различные департаменты или ведя доверительные беседы со своими друзьями из отельного персонала, как делала это сейчас.

— Кто такой номер сто седьмой? — спросил Жюль сию леди в черном.

Мисс Спенсер полистала свой гроссбух.

— Мистер Теодор Рэксоул из Нью-Йорка.

— Я так и подумал, что он должен быть из Нью-Йорка, — сказал Жюль после короткой многозначительной паузы. — Но он говорит по-английски также хорошо, как вы или я. Сказал, что желает, чтобы ему каждый вечер подносили «Поцелуй ангела» — это, если вам угодно знать, мараскин с кремом. Я полагаю, что он не задержится здесь слишком долго.

Мисс Спенсер мрачно улыбнулась в ответ. Намерение представить мистера Теодора Рэксоула как какого-то «нью-йоркца» взывало к ее чувству юмора, в котором она не испытывала недостатка. Ей, разумеется, было известно (и она не сомневалась, что столь же отлично известно и Жюлю), что этот Теодор Рэксоул — один из трех богатейших людей в Соединенных Штатах, а следовательно, вероятней всего, и в целом мире. И все же она тотчас же встала на сторону Жюля. Точно так же, как существовал только один Рэксоул, на всем свете был только один Жюль, и мисс Спенсер инстинктивно разделяла негодование последнего в отношении человека — кто бы он ни был, миллионер или император, позволившего себе в стенах «Гранд Вавилона» потребовать «Поцелуй ангела», — эту малопочтенную смесь мараскина с кремом.

В мире отелей было раз и навсегда установлено, что в «Гранд Вавилоне» кроме владельца есть три бога: Жюль, главный официант, мисс Спенсер и обладающий наибольшей властью из них Рокко, знаменитый шеф-повар, который зарабатывал в год две тысячи и владел шале на озере Люцерн. Все большие отели на Нортумберленд-авеню и на набережной Темзы пытались переманить его к себе, но безуспешно. Рокко прекрасно понимал, что он нигде не сможет занять место выше, чем maitre d’hotel[17] «Гранд Вавилона», который никогда не рекламировал себя, не принадлежал никакой компании и без труда первенствовал среди отелей Европы — был первым по дороговизне, первым в своей исключительности, первым в этом загадочном качестве, именуемом «стилем».

Расположенный на набережной «Гранд Вавилон», несмотря на свои благородные размеры, был отчасти сдержан в росте несколькими колоссальными соседями. В нем было всего лишь триста шестьдесят мест, в то время как два отеля, расположенные в окрестности с четверть мили, насчитывали по шестьсот сорок мест каждый. С другой стороны, «Гранд Вавилон» был единственным в Лондоне отелем, в котором постоянно использовался по-настоящему отдельный вход для царственных особ. В «Гранд Вавилоне» считали день потерянным, если в отель не прибывал по меньшей мере немецкий принц или какой-нибудь индийский махараджа. Когда Феликс Вавилон, в честь которого и вне всякой связи с названием Лондона был окрещен отель, когда Феликс Вавилон основал отель в 1869 году, он задумал его как пристанище для особ королевской крови, и именно в этом был секрет его триумфального успеха.

Сын богатых владельцев отелей и финансистов из Швейцарии, он установил тесную связь с должностными лицами нескольких европейских дворов, не жалея денег на представительство. Несколько королей и немалое число принцев звали его попросту Феликсом, а об его отеле говорили фамильярно — «у Феликса», и Феликс находил, что все это чрезвычайно выгодно для дела.

В «Гранд Вавилоне» был следующий распорядок. Основой основ являлась осмотрительность, всегдашняя осмотрительность, а также покой, простота и уединенность. Само здание напоминало какой-то безымянный дворец. Никаких золотых букв на крыше, не было даже вывески у входа. Вы идете по одной из маленьких боковых улочек, отходящих от Стренда, и видите перед собой простое коричневое строение с двумя дверьми из красного дерева, перед каждой из которых стоит служитель. Двери бесшумно открываются, вы входите и оказываетесь «у Феликса».

Если вы собираетесь стать гостем, то вы или ваш посыльный передаете вашу визитную карточку мисс Спенсер. Ни под каким видом не спрашивайте о тарифах. Упоминать о ценах в «Гранд Вавилоне» считается дурным тоном: цены здесь огромные, но никто никогда даже не заикается о них. В заключение вашего пребывания в отеле вам подносят счет, короткий и безо всяких излишних подробностей, и вы платите, не говоря ни слова. Вы встретились с величавой цивильностью, вот и все. Никто не приглашал вас приехать, никто не выражает надежды, что вы приедете вновь. «Гранд Вавилон» далек от подобных маневров — он выигрывает соревнование тем, что игнорирует их, и поэтому он почти всегда заполнен на протяжении сезона.

Если есть на свете вещь, которая более чем что бы то ни было другое досаждает «Гранд Вавилону», то это опасение, что его могут сравнить или по ошибке принять за американский отель. Стилю «Гранд Вавилона» решительно противопоказан американский стиль еды, питья и жилья, размещения постояльцев и прочая, — но в особенности американская привычка употреблять крепкие напитки. Зная все это, нетрудно понять негодование Жюля, когда мистер Теодор Рэксоул потребовал принести ему «Поцелуй ангела».

— Приехал кто-нибудь с мистером Теодором Рэксоулом? — спросил Жюль, продолжая разговор с мисс Спенсер. Он с презрительной отчетливостью выговаривал каждый звук имени гостя.

— Мисс Рэксоул. Она в сто одиннадцатом номере.

Жюль помолчал, поглаживая рукой бакенбарды, лежащие на его ослепительно белом воротнике.

— Где она? — как бы не расслышав, повторил он свой вопрос, на этот раз сделав особое ударение.

— В сто одиннадцатом номере. Я ничего не могла поделать. На этом этаже нет больше номеров с ванной и гардеробной. — В голосе мисс Спенсер звучали извиняющиеся нотки.

— Почему вы не сказали мистеру Теодору Рэксоулу и мисс Рэксоул, что мы не можем поселить их?

— Потому что Вава[18] был поблизости и мог это услышать.

Только три человека во всем мире могли помыслить о том, чтобы именовать мистера Феликса Вавилона игриво, но многозначительно — Вава; эти трое были Жюль, мисс Спенсер и Рокко. Выдумал это Жюль. Никто, кроме него, не имел для этого достаточно остроумия и дерзости.

— Вам бы лучше проследить за тем, чтобы мисс Рэксоул нынешней же ночью сменила номер, — сказал Жюль после очередной паузы. — Но предоставьте это мне: я наведу порядок. Au revoir! Уже без трех восемь. Сегодня вечером я сам должен следить за ужином в столовой.

И Жюль удалился, медленно и задумчиво потирая белые руки. У него была особенность потирать руки странным движением, как бы моя их, и это действие означало, что в воздухе витает нечто необычное и возбуждающее.

Ровно в восемь изысканный ужин был сервирован в salee a manger — этом простом и одновременно роскошном помещении, отделанном в ослепительно белых и золотых тонах. За маленьким столиком возле одного из окон сидела в одиночестве молодая женщина. Ее платье говорило: «Париж», в то время как ее лицо безошибочно утверждало: «Нью-Йорк». Это было самоуверенное и очаровательное лицо — лицо женщины, привыкшей всегда делать только то, что ей нравится, когда ей нравится и как ей нравится; лицо женщины, которую сотни представителей золотой молодежи научили искусству истинного очарования и легкомысленности и которую двадцать или около того лет избалованности отцом приучили считать себя коронованной особой. Такие женщины производятся только в Америке, но своего расцвета они достигают только в Европе, которая представляется им континентом, созданным Провидением для их развлечения.

Юная леди у окна неодобрительно просмотрела карточку меню. Затем она оглядела столовую и, полюбовавшись на ужинающих, решила, что помещение само по себе, скорее, небольшое и простенькое. Затем она взглянула в открытое окно и сказала себе, что, несмотря на то что Темза в сумерках выглядит вполне сносной, но все же не идет ни в какое сравнение с Гудзоном, на берегу которого ее отец выстроил сельский домик ценой в сотню тысяч долларов. Затем она вернулась к меню и, скривив хорошенькие губки, сказала, что здесь, оказывается, нечего есть.

— Извини, что заставил тебя ждать, Нелла.

Это был мистер Рэксоул, неустрашимый миллионер, заказавший «Поцелуй ангела» в курительной «Гранд Вавилона». Нелла — ее настоящее имя было Хелен — осторожно улыбнулась своему родителю, оставляя за собой право браниться, если она почувствует к этому расположение.

— Ты всегда опаздываешь, отец, — сказала она.

— Только во время каникул, — добавил он. — Что здесь есть съедобного?

— Ничего.

— Ну тогда возьмем его. Я страшно проголодался. Я никогда не бываю так голоден, как в то время, когда по-настоящему бездельничаю.

— Consomme Britannia, — начала она читать меню, — Saumon d’Ecosse, Sause Genoise, Aspics de Homard… О Боже! Кто захочет эти ужасные яства в такой вечер?

— Но, Нелла, здесь лучшая кухня в Европе, — запротестовал он.

— Слушай, отец, — прервала она его безо всякой, казалось, связи с предыдущим разговором, — ты забыл, что завтра день моего рождения?

— Забыл ли я, что завтра день твоего рождения, о самая драгоценная из дочерей?

— О самый исполнительный из отцов, — отвечала она нежно, — я хочу, чтобы в этом году ты ограничился самым дешевым подарком, какой когда-либо дарил мне на день рождения. Но получить его я желаю сейчас же.

— Хорошо, — сказал с терпеливостью многострадальна готовый ко всякой неожиданности отец, которого Нелла долго и тщательно тренировала. — Что это такое?

— А вот что. Давай закажем на сегодняшний ужин бифштекс и бутылку «басса». Это будет просто замечательно. Мне это очень понравится.

— Но, моя дорогая Нелла, — воскликнул он, — бифштекс и пиво «у Феликса»! Это невозможно! Более того, молодой женщине, которой всего лишь двадцать три года, не пристало пить «басс».

— Я сказала: бифштекс и «басс», и именно в двадцать три! Завтра мне будет уже двадцать четыре.

И мисс Рэксоул показала свои маленькие белые зубки.

Раздалось вежливое покашливание. Над ними стоял Жюль. Он выбрал их стол, чтобы обслужить самому, должно быть, из чисто авантюрного духа. Обычно сам он никогда не прислуживал за ужином. Единственное, что он делал, — присматривал за работой других, как капитан на мостике во время вахты. Постоянные гости отеля бывали польщены, когда Жюль лично занимался их столами.

Теодор Рэксоул на мгновение заколебался, а затем небрежно заказал:

— Бифштекс на двоих и бутылку «басса».

Это был самый смелый поступок в жизни Теодора Рэксоула, и он потребовал от него большого самообладания, в котором у него не было недостатка.

— Этого нет в меню, сэр, — сказал Жюль невозмутимо.

— Не важно. Достаньте. Мы хотим именно это.

— Очень хорошо, сэр.

Жюль направился к служебной двери и, едва лишь заглянув в нее, тут же вернулся обратно.

— Мистер Рокко выражает вам свое почтение, сэр, и сожалеет, что не в состоянии предоставить вам сегодня бифштекс и «басс», сэр.

— Мистер Рокко? — небрежно спросил Рэксоул.

— Мистер Рокко, — твердо повторил Жюль.

— А кто такой мистер Рокко?

— Мистер Рокко — наш шеф-повар, сэр. — Жюль произнес это с выражением человека, у которого спросили, кто такой Шекспир.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Казалось невероятным, чтобы Теодору Рэксоулу, могущественному Рэксоулу, владеющему тысячами миль железных дорог, несколькими городами и шестьюдесятью голосами в Конгрессе, мог быть брошен вызов официантом или даже целым отелем. И все же это было так. Когда побежденная Европа прижата к стене, то даже целый полк миллионеров не может развернуть ее флангом. Жюль сохранял спокойное выражение сильного человека, уверенного в победе. Его лицо говорило: «Ты ударишь меня когда-нибудь, но не в этот раз, мой дорогой нью-йоркский друг!»

Что же до Неллы, знающей своего отца, то она предвидела занимательный оборот событий и доверчиво ожидала своего бифштекса. Она не чувствовала голода и могла позволить себе ожидание.

— Извини меня, Нелла, я выйду ненадолго, — спокойно сказал Теодор Рэксоул. — Буду через две секунды.

И он быстро вышел из salle a manger. Никто в комнате не узнал миллионера, поскольку в этот первый за двадцать лет визит в Европу он был еще неизвестен Лондону. Но если кто-нибудь из встречных признал бы его и увидел выражение его лица, то наверняка содрогнулся бы в ожидании взрыва, который может снести в Темзу весь «Гранд Вавилон». Жюль предусмотрительно отступил в угол. Он сделал свой выстрел, теперь очередь была за противником. Долгий и разнообразный опыт научил Жюля, что гость, вступивший в поединок с официантом, почти всегда терпит поражение — у официанта слишком много преимуществ в этом состязании.

Есть все же, несмотря ни на что, люди с непоколебимой привычкой делать все на свой собственный лад, и встречаются они даже среди гостей аристократических отелей. И Теодор Рэксоул издавна привык поступать именно так, за исключением тех случаев, когда его единственная дочь Хелен, девушка, выросшая без матери, предпочитала думать, что его путь перехлестнулся с ее собственным; в таких случаях Теодор капитулировал и отступал. Но если случалось так, что Теодор и его дочь двигались в одном и том же направлении, что бывало достаточно часто, тогда только небо могло помочь тому, кто имел несчастье встать на их пути. Жюль, несмотря на свои способности и наблюдательность, не обратил внимания на угрожающе вздернувшиеся подбородки, как у отца, так и у дочери, иначе он, возможно, решил бы вопрос с бифштексом и «бассом» иначе.

Теодор Рэксоул направился прямо в холл при входе в отель и вошел в святилище мисс Спенсер.

— Я хочу видеть мистера Вавилона, — сказал он, — без промедления, сейчас же.

Мисс Спенсер не спеша подняла соломенного цвета голову.

— К сожалению, это… — начала она свою обычную формулу. Это была часть ее ежедневных обязанностей — укрощать и отсылать обратно гостей, требующих личной встречи с мистером Вавилоном.

— Нет-нет, — быстро сказал Рэксоул. — Я не желаю слышать никаких «к сожалению». Речь идет о деле. Если вы обычный отельный служитель, я вручу вам пару соверенов, и дело будет сделано. Если же вы решительно против всяких взяток, то я просто скажу вам: я должен сейчас же увидеться с мистером Вавилоном по делу чрезвычайной важности. Мое имя — Рэксоул, Теодор Рэксоул.

— Из Нью-Йорка? — спросил из-за двери голос с легким иностранным акцентом.

Миллионер резко обернулся и увидел очень низкого, похожего на француза человека, лысого и седобородого, одетого в длинное, превосходно сшитое пальто. Из-за стекол пенсне на тонкой серебряной цепочке глядели голубые глаза, выражавшие, казалось, почти девичью невинность.

— Есть только один Рэксоул, — кратко ответил миллионер.

— Вы желали видеть меня? — осведомился вошедший.

— Вы Феликс Вавилон?

Человек поклонился.

— В настоящий момент я желаю видеть вас более чем кого бы то ни было на всем свете, — сказал Рэксоул. — Я безо всяких преувеличений сгораю от желания видеть вас, мистер Вавилон. Мне необходимо для беседы всего лишь несколько минут. Я уверен, что за это время сумею уладить свое дело.

Мистер Вавилон жестом пригласил миллионера в боковой коридор, в конце которого находилась личная комната владельца отеля — настоящее чудо убранства: мебель и гобелены в стиле Людовика XV; как и большинство неженатых людей с большими доходами, мистер Вавилон имел пристрастие к чрезвычайно дорогим вещам.

Хозяин и гость сели визави. Надо сказать, что и на этот раз Теодору Рэксоулу посчастливилось, как обычно везет миллионерам, ибо мистер Вавилон взял за правило не допускать до встречи с собой никаких гостей, сколь бы заслуженными, влиятельными или настойчивыми они ни были. Если бы он в нужный момент случайно не вошел к мисс Спенсер и если бы на него не произвело впечатление нечто необычное в облике миллионера, то даже вся американская энергия и изобретательность мистера Рэксоула не помогли бы ему добиться встречи с владельцем «Гранд Вавилона» этим вечером. Теодор Рэксоул, разумеется, и не подозревал, какой счастливый случай помог ему. Всю заслугу он приписал себе.

— Несколько месяцев назад я читал в нью-йоркских газетах, — начал Теодор, даже не откашлявшись, — что ваш отель, мистер Вавилон, должен был быть продан компании с ограниченной ответственностью, но случилось так, что сделка не состоялась.

— Да, не состоялась, — откровенно ответил мистер Вавилон, — и по той причине, что посредник между мной и предполагаемой компанией захотел получить большой тайный доход, но я отказался от подобного профита. Он твердо стоял на своем, я стоял на своем — в итоге дело зашло в тупик.

— Договорная стоимость была удовлетворительной?

— Вполне.

— Могу я узнать, какова была цена?

— Вы покупатель, мистер Рэксоул?

— А вы продавец, мистер Вавилон?

— Да, я продавец, — сказал Вавилон. — На прежних условиях. Цена составляет четыреста тысяч фунтов, включая стоимость арендованной земли и передачу прав на деловые связи. Но я продаю только с тем уговором, что покупатель в будущем не передаст отель за более высокую цену в собственность компании с ограниченной ответственностью.

— Позвольте задать вам один вопрос, мистер Вавилон, — сказал миллионер. — Каков был ваш средний доход за последние четыре года?

— Тридцать четыре тысячи фунтов ежегодно.

— Покупаю, — сказал Теодор Рэксоул, довольно улыбаясь. — И мы можем, если вы не возражаете, составить контракт тотчас же.

— Вы быстро приняли решение, мистер Рэксоул. Но, возможно, вы все же захотите подольше обдумать его?

— Напротив, — Рэксоул посмотрел на часы. — Я размышлял над ним целых шесть минут.

Феликс Вавилон поклонился, как человек, давно привыкший к эксцентричности богачей.

— Вся прелесть широкой известности, — продолжал Рэксоул, — состоит в том, что вам не надо беспокоиться о предварительных объяснениях. Вы, мистер Вавилон, возможно, знаете обо мне все. Я хорошо знаю о ваших делах. Каждый из нас может взять другого в качестве гаранта, не наводя справок. Действительно, купить отель или железную дорогу так же просто, как купить часы, при условии, что покупатель и продавец в сделке равны.

— Совершенно верно, — улыбаясь, согласился мистер Вавилон. — Не набросать ли нам небольшой неформальный контракт? Есть несколько деталей, которые следует обдумать. Хотя вы, наверное, еще не успели поужинать и, возможно, предпочтете оставить до окончания ужина и саму сделку, и связанные с ней мелкие вопросы.

— Я не ужинал, — сказал миллионер как-то особенно значительно, — и хочу в этой связи просить вас о любезности. Не могли бы вы послать за мистером Рокко?

— Вы хотите увидеть его, это естественно.

— Хочу, — сказал миллионер и добавил: — Чтобы заказать мой ужин.

— Рокко — большой человек, — пробормотал мистер Вавилон, берясь за колокольчик и не обратив внимания на последние слова собеседника. — Передайте мистеру Рокко мое почтение, — сказал он посыльному, явившемуся на его вызов, — и если его это не затруднит, то я был бы рад видеть его здесь на несколько минут.

— Что вы даете Рокко? — осведомился Рэксоул.

— Две тысячи в год и обхождение как с послом.

— Я дам ему посольское обхождение и три тысячи в год.

— Это будет мудро, — сказал Феликс Вавилон.

В это время в комнату чрезвычайно тихо вошел Рокко — человек лет сорока, худощавый, с длинными тонкими руками и необычайно длинными шелковистыми усами каштанового цвета.

— Рокко, — сказал Феликс Вавилон, — позвольте мне представить вам мистера Теодора Рэксоула из Нью-Йорка.

— Я очень рад, — сказал Рокко, кланяясь. — Как ви назваль его? Миллионер?

— Вот именно, — подхватил Рэксоул и быстро продолжил: — Мистер Рокко, я хочу уведомить вас раньше, чем всех других, что я приобрел отель «Гранд Вавилон». Если вы сочтете возможным позволить мне воспользоваться вашими услугами, то буду счастлив предложить вам в качестве вознаграждения три тысячи в год.

— Три, ви сказаль?

— Три.

— Я очень рад.

— А теперь, мистер Рокко, вы меня в высшей степени обяжете, если приготовите для меня простой бифштекс, и пусть Жюль — я непременно хочу, чтобы это был Жюль, — подаст его минут через десять с бутылкой «басса» на стол номер семнадцать в столовой. И окажите мне честь отобедать со мной завтра.

Мистер Рокко вздохнул, поклонился, пробормотал что-то по-французски и удалился.

Пятью минутами позже продавец и покупатель «Гранд Вавилона» подписали краткий документ, начертанный на почтовой бумаге с маркой отеля. Феликс Вавилон не задал ни одного вопроса, и это героическое отсутствие любопытства или удивления на его счет произвело на Теодора Рэксоула большее впечатление, чем что бы то ни было иное. Много ли найдется в мире владельцев отелей, спрашивал он себя, которые могут вот так оставить бифштекс и «басс» без единого слова комментария?

— Когда вы желаете, чтобы сделка вошла в силу? — спросил Вавилон.

— О, это не имеет значения, — небрежно ответил Рэксоул. — Скажем, с сегодняшнего вечера.

— Как вам угодно. Я давно хотел отойти от дел. И вот теперь, когда этот момент настал, я готов. Я вернусь в Швейцарию. Там, конечно, не истратишь много денег, но это моя родина. Я буду самым богатым человеком в Швейцарии. — Он улыбнулся с каким-то печальным удовлетворением.

— Я полагаю, вы достаточно состоятельный человек, — сказал Рэксоул в своей обычной непринужденной манере, словно эта мысль уже приходила ему в голову.

— Помимо того, что я получу от вас, у меня во вложениях — полмиллиона.

— Следовательно, вы почти миллионер?

Феликс Вавилон кивнул.

— Поздравляю вас, мой дорогой сэр, — сказал Рэксоул тоном, каким судья обращается к только что принятому в коллегию адвокату. — Девятьсот тысяч фунтов, переведенные во франки… В Швейцарии это должно звучать очень мило.

— Ну, разумеется, для вас, мистер Рэксоул, подобная сумма мала. А теперь нельзя ли узнать о вашем собственном состоянии? — Феликс Вавилон явно подражал свободной манере своего собеседника.

— Не знаю. Думаю, что мое состояние — миллионов пять или около того, — сказал Рэксоул искренне, показывая своим тоном, что с радостью дал бы точные сведения, будь это в его силах.

— И много у вас забот, мистер Рэксоул?

— Все еще немало. Я и в Лондон приехал с дочерью отдохнуть, чтобы на время от них избавиться.

— Это ваш способ расслабляться — покупать отели?

Рэксоул пожал плечами.

— По крайней мере какая-то перемена по сравнению с железными дорогами, — засмеялся он.

— Ах, дорогой друг, вы еще плохо представляете, что купили.

— О-о-о, ну это-то я знаю, — возразил Рэксоул. — Я купил лучший в мире отель.

— Что правда, то правда, — признал Вавилон, задумчиво глядя на антикварный персидский ковер. — Во всяком случае, ничего подобного моему отелю нет. Но вы пожалеете о своей покупке, мистер Рэксоул. Это, разумеется, не мое дело, но я не могу ничем вам помочь, повторяя, что вы пожалеете о покупке.

— Никогда не пожалею.

— Вы начнете жалеть очень скоро — возможно, сегодняшней ночью.

— Почему вы так считаете?

— Потому что «Гранд Вавилон» есть «Гранд Вавилон». Вы думаете, раз вы контролируете железные дороги, металлургические комбинаты или пароходные линии, то, стало быть, вы сможете контролировать и что бы то ни было. Однако нет. Только не «Гранд Вавилон». Что касается «Гранд Вавилона», то есть нечто… — Он воздел руки.

— Служащие, конечно, грабят вас.

— Разумеется. Я полагаю, что теряю на этом сотню фунтов в неделю. Но я имел в виду совсем другое. Это гости. Гости слишком… слишком различные. Высокие послы, великие финансисты, большие аристократы — все люди, что передвигаются по свету, собираются под мою крышу. Лондон — это центр всего мира, а мой отель — ваш отель — это центр Лондона. Однажды здесь в одно и то же время останавливались король и вдовствующая императрица. Представляете?

— Великая честь, мистер Вавилон. Но в чем заключаются трудности?

— Мистер Рэксоул, — последовал мрачный ответ, — где ваша проницательность — та проницательность, которая принесла вам богатство, которое вы сами не можете сосчитать? А вы не думаете, что под крышей, под которой ютятся все правители, все сильные мира сего, должны также ютиться и бесчисленные и безымянные интриганы, прожектеры, злодеи и шпионы? Все это ясно как день и темно как ночь. Мистер Рэксоул, я никогда не знаю, кто меня окружает. Я никогда не знаю, что произойдет в следующую минуту. Только иногда я улавливаю какие-то проблески, какие-то намеки на странные дела и странные тайны. Вы упомянули о моих служителях. Почти все они — опытные работники, умелые, знающие. Но кто они помимо этого? Я знаю, к примеру, что четвертый помощник моего шеф-повара, возможно, служит агентом одного европейского правительства. Я знаю, к примеру, что моя незаменимая мисс Спенсер, возможно, состоит на жалованье у придворного портного или франкфуртского банкира. Даже Рокко может быть еще кем-то, а не просто Рокко.

— Это делает мою покупку еще более интересной, — заметил Теодор Рэксоул.

— Как долго тебя не было, отец, — сказала Нелла, когда он вернулся к столику номер 17 в salle a manger.

— Только двадцать минут, моя голубка.

— Но ты сказал: две секунды. Это большая разница.

— Ну, видишь ли, я ждал, пока приготовят бифштекс.

— Скажи, твой подарок мне на день рождения не доставил тебе слишком много хлопот?

— Никаких хлопот. Но он оказался не таким дешевым, как ты говорила.

— Что ты имеешь в виду, отец?

— Только то, что я купил весь отель.

— Отец, ты всегда был замечательным родителем. Ты собираешься преподнести мне отель в подарок на день рождения?

— Нет, я сам буду управлять им — для развлечения. Но, кстати, для кого это? — Он только что заметил третий прибор на столе.

— Это для моего друга, который приехал пять минут назад. Разумеется, я предупредила его, что он должен будет разделить наш бифштекс. Он появится здесь через мгновение.

— Могу я почтительнейше осведомиться о его имени?

— Фамилия его Диммок, а крестное имя — Реджинальд; его занятие — английский компаньон князя Эриберта Позенского. Я познакомилась с ним, когда была в Санкт-Петербурге с кузиной Хетти прошлой осенью. А вот и он! Мистер Диммок, это мой отец. Он добился успеха с бифштексами.

Теодор Рэксоул увидел очень молодого человека с чрезвычайно черными глазами и свежим, мальчишеским выражением лица. Они начали беседовать.

Появился Жюль с бифштексом. Рэксоул попытался поймать взгляд официанта, но не смог. Ужин начался.

— Ах, отец, — воскликнула Нелла, — как ты много кладешь горчицы!

— Разве? — сказал он и случайно взглянул в зеркало, висящее слева от него между двумя окнами. Он увидел отражение Жюля, стоящего позади его стула, и заметил, что Жюль медленно, многозначительно и явственно подмигнул мистеру Диммоку; крестное имя которого — Реджинальд.

Мистер Рэксоул молча ел свой бифштекс, размышляя о том, что, возможно, помог себе, положив слишком много горчицы.

Мистер Реджинальд Диммок, несмотря на свою чрезвычайную молодость, показал себя опытным человеком, повидавшим мир, и умелым собеседником. Разговор между ним и Неллой, казалось, никогда не иссякнет. Они болтали о Санкт-Петербурге, о льде на Неве, об оперном теноре, которого сослали в Сибирь, о свойствах русского чая, о сладости русского шампанского и о прочих сторонах бытия в Московии. Наконец тема России была исчерпана, и Нелла кратко описала, что она делала с тех пор, как виделась с молодым человеком в царской столице, и это повествование перенесло тему разговора в Лондон, о котором они и продолжали говорить, пока не был съеден последний кусочек бифштекса.

Теодор Рэксоул заметил, что мистер Реджинальд Диммок очень мало рассказывал о своих собственных передвижениях, как прошлых, так и будущих. Он счел юношу типичным придворным прихлебателем и раздумывал о том, как тот добился своего поста компаньона князя Эриберта Позенского, и о том, кем мог бы быть этот князь Эриберт.

Миллионер припоминал, что слышал однажды о Позене, но он не был в том уверен. Это, скорее всего, одно из тех маленьких, неотличимых одно от другого немецких государств, в которых каждый пятый-шестой житель — придворный, а остальные — угольщики или трактирщики.

Пока они ели, Рэксоул говорил не много — его мысли были заняты подмигиванием, которое Жюль адресовал мистеру Диммоку, однако за кофе он решил, что в интересах отеля следует разузнать что-нибудь о приятеле его дочери. Он никогда не оспаривал даже на миг ее права иметь своих собственных друзей и всегда давал ей почти во всем полнейшую свободу, полагаясь на ее врожденный здравый смысл, предохранявший ее от всяческих бед и неприятностей, но сейчас помимо подмигивания его поразило отношение Неллы к мистеру Диммоку — отношение, в котором к любезной презрительности примешивалось явное желание расположить его к себе и угодить ему.

— Нелла сказала мне, мистер Диммок, что вы поддерживаете близкие отношения с князем Эрибертом Позенским, — сказал Рэксоул. — Простите мое американское невежество, но является ли князь Эриберт царствующим монархом?

— Его высочество не является царствующим монархом и, вероятно, никогда не будет им, — ответил Диммок. — Великокняжеский престол Позена занят племянником его высочества великим князем Эугеном.

— Племянником? — с удивлением спросила Нелла.

— Почему бы и нет, дорогая леди?

— Но ведь князь Эриберт конечно же очень молод?

— Как это иногда бывает в семейных историях, князь Эриберт по прихоти случая того же возраста, что и великий князь. Отец великого князя был дважды женат. Этим и объясняется юный возраст дяди.

— Как восхитительно быть дядей своему ровеснику. Но я полагаю, что это не слишком забавляет князя Эриберта. Думаю, он ужасно почтителен и послушен и все такое по отношению к своему племяннику…

— Великий князь и мой светлейший господин относятся друг к другу как братья. Разумеется, в настоящее время князь Эриберт номинально является наследником трона, но великий князь, как вы несомненно знаете, должен вскоре жениться на близкой родственнице императора, и когда у него появится семья… — Мистер Диммок остановился и пожал прямыми плечами. — Великий князь, — продолжал он, не закончив последней фразы, — более всего предпочел бы иметь своим преемником князя Эриберта. Он на самом деле не хочет жениться. Между нами, строго между нами, женитьба для него что нож острый. Но будучи немецким великим князем, он, разумеется, обязан жениться. В этом его долг перед своей страной, перед Позеном.

— А какого Позен размера? — напрямую спросил Рэксоул.

— Отец, неприлично задавать такие вопросы, — вмешалась со смехом Нелла. — Ты обязан знать, что интересоваться размерами германских княжеств — это нарушение этикета.

— Я уверен, — сказал Диммок, вежливо улыбаясь, — что великого князя размеры его территории забавляют не меньше, чем кого-либо иного. Я забыл точные цифры, но помню, что однажды мы с князем Эрибертом пересекли пешком все княжество и вернулись обратно за один день.

— Стало быть, великий князь не может совершать долгие путешествия по своим владениям? Он, наверное, вынужден всегда оставаться дома?

— Напротив, он заядлый путешественник, гораздо больший, чем князь Эриберт. Могу вам сказать — этого никто еще не знает за пределами отеля, что его августейшее высочество великий князь с небольшой свитой будет здесь завтра.

— В Лондоне? — спросила Нелла.

— Да.

— В этом отеле?

— Да.

— О! Как замечательно!

— Вот почему ваш покорный слуга находится сейчас здесь — в качестве своего рода предварительной охраны.

— Но, насколько я понял, — сказал Рэксоул, — вы… гм… состоите на службе у князя Эриберта, у дяди…

— Да, именно так. Князь Эриберт также прибудет сюда. Оба они, и великий князь, и князь Эриберт, будут заняты важными денежными делами, связанными с устройством женитьбы великого князя… Дела в высочайших сферах, как вы понимаете.

«Для такого осмотрительного человека, каков этот мальчик, он выбалтывает слишком много секретных сведений… В чем тут дело?» — подумал Рэксоул про себя, а вслух сказал:

— Не выйти ли нам на террасу?

Когда они пересекали столовую, мистера Диммока остановил Жюль и вручил ему письмо.

— Только что пришло, сэр, с посыльным.

Нелла мгновенно обернулась к отцу.

— Оставь меня ненадолго наедине с этим мальчиком, — прошептала она ему на ухо.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил Рэксоул, ласково потрепав ее по руке. — Можешь так же обращаться со мной и дальше. Используй меня как тебе нравится. Пойду присмотрю за своим отелем. — Сказав это, он тут же исчез.

Нелла и мистер Диммок сели рядом на террасе, потягивая коктейль со льдом. Окруженные растениями, цветущими по указке цветовода из Челси, они представляли собой чрезвычайно красивую пару. Люди, проходившие мимо, думали, что эта беседа служит прелюдией к началу романа. Возможно, так оно могло бы и быть, но для того, чтобы точно предсказать роман, необходимо было более близкое знакомство с характером Неллы Рэксоул.

Жюль лично подносил напитки, а в десять часов принес еще одну записку. Прочитав ее, Реджинальд Диммок принес тысячу извинений, сославшись на важные дела для его светлейшего господина, дяди великого князя Позенского. Он спросил, не может ли он вызвать мистера Рэксоула или же проводить мисс Рэксоул к ее отцу. Но мисс Рэксоул весело сказала, что не видит необходимости в эскорте и пойдет спать. Она прибавила, что они с отцом всегда стараются быть независимыми друг от друга.

Именно в это время Теодор Рэксоул вновь направился в личную комнату мистера Вавилона. Прежде чем добраться до нее, он обнаружил, что есть что-то загадочное в том, какими путями новость о смене владельца спускается в самые нижние слои отельного космоса. Коридоры гудели от слухов, которые обсуждали даже чернорабочие с таким увлечением, словно они имели к ним самое прямое отношение.

— Хотите сигару, мистер Рэксоул? — вежливо предложил Вавилон. — К вашим услугам старейший коньяк в Европе.

Несколькими минутами позже они сидели, неторопливо беседуя. Феликс Вавилон был удивлен способностью Рэксоула буквально впитывать подробности управления отелем. Что же касается Рэксоула, то он вскоре понял, что Вавилон должен по праву считаться князем среди управляющих отелями.

До этого Рэксоулу никогда не приходилось задумываться о том, что управление отелем, особенно большим отелем, может быть чрезвычайно интересным делом и предъявлять очень высокие требования к умственным способностям управляющего; и он пришел к убеждению, что недооценивал возможности отелей. Круг дел в «Гранд Вавилоне» был огромным. Рэксоулу со всеми его организаторскими способностями пришлось потратить ровно полчаса, чтобы войти во все тонкости устройства прачечной в отеле. А ведь прачечная была лишь одной, и не самой большой, среди многочисленных служб отеля, в обсуждение деятельности которых оба собеседника ушли с головой.

Наконец Рэксоул посмотрел на позолоченные часы в высоком футляре.

— Боже правый, — сказал он. — Уже три часа. Мистер Вавилон, примите мои извинения за то, что задержал вас до столь позднего времени.

— Я уже много лет не проводил вечер так приятно. Вы позволили мне сесть на моего любимого конька, и это я должен перед вами извиняться.

Рэксоул встал.

— Хочу задать вам один вопрос, — сказал Вавилон. — Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с отелями?

— Никогда, — признался Рэксоул.

— В таком случае вы упустили ваше призвание. Вы могли бы стать величайшим из отельных управляющих. Вы могли бы стать даже более великим, чем я, а мне нет равных, несмотря на то, что я держу один отель, а некоторые держат их полдюжины. Мистер Рэксоул, почему вы никогда не управляли отелем?!

— Бог знает, — засмеялся миллионер. — Но вы льстите мне, мистер Вавилон.

— Я? Льщу? Вы не знаете меня. Я не льщу никому, кроме, разумеется, исключительно важных гостей…

— Кстати, о важных гостях. Мне сказали, что завтра сюда прибудет пара немецких князей.

— Да, это так.

— Надо ли что-то предпринять? Следует ли принять их с почтением — стоять с поклонами у входа или что-нибудь в этом роде?

— В этом нет необходимости, если вы сами того не пожелаете. Современный владелец отеля совсем не похож на средневекового трактирщика, и даже князьям и принцам не доводится с ним повидаться, если не произойдет какая-нибудь неприятность. В самом деле, несмотря на то что великий князь Позенский и князь Эриберт уже оказывали мне честь, останавливаясь в моем отеле и прежде, я ни разу не видывал их в глаза. Вот увидите, завтра все будет устроено как надо без вас.

Они поговорили еще немного, и затем Рэксоул пожелал собеседнику спокойной ночи.

— Позвольте мне показать вам вашу комнату. Все лифты уже заперты, и в коридорах ни души. Что до меня, то я буду ночевать здесь. — И мистер Вавилон указал на внутреннюю дверь.

— Нет, спасибо, — сказал Рэксоул. — Позвольте мне исследовать мой собственный отель без провожатых. Я уверен, что смогу найти свой номер.

Однако, поблуждав по переходам и коридорам, Рэксоул потерял столь твердую уверенность в том, что сумеет найти свою комнату. Она значилась под номером 107, но он забыл, где это находится — на первом или втором этаже. Перемещаясь на лифте, он не обращал внимания на этажи. Он прошел мимо нескольких площадок для лифта, но возле них не было видно ни малейшего признака лестницы: они вышли из употребления во всех уважающих себя отелях, и хотя архитекторы продолжают по традиции строить лестницы внутри здания, они прячут их в укромные уголки, чтобы не оскорблять глаз избалованной космополитической публики.

Отель казался огромным, жутким, пустынным. Тут и там через большие промежутки горел электрический свет. Толстые ковры заглушали шаги мистера Рэксоула, обутого в легкие туфли, и он бесшумно бродил взад и вперед, развлекаясь и отдаваясь внезапно охватившему его странному чувству ночи и таинственности. Ему чудилось, что он слышит тысячи похрапываний, мирно доносящихся из высших сфер.

Наконец он нашел лестницу, очень темную и узкую, и оказался на первом этаже. Вскоре он обнаружил, что номера комнат здесь не поднимаются выше семидесятого. Найдя другую лестницу, он поднялся на второй этаж. По убранству стен он узнал свой собственный этаж и, неторопливо прогуливаясь по длинному коридору, негромко, задумчиво засвистел песенку, выражая удовлетворение.

И тут ему показалось, что он услышал шаги в поперечном коридоре, и инстинктивно он спрятался в ближайшей нише. Шаги действительно приближались. Осторожно выглянув наружу, он заметил нечто, на что вначале не обратил внимания: напротив него с ручки на двери одной из спален свисал отрезок белой ленты. Затем из-за угла бокового коридора вышел человек, и Рэксоул отпрянул. Это был Жюль — руки в карманах, шляпа надвинута на глаза, но в общем одетый как обычно.

Рэксоул тут же с особой яркостью вспомнил то, что говорил ему Феликс Вавилон во время их первой беседы. Он пожалел, что с ним нет его револьвера. Он не мог бы объяснить, почему чувствовал желание иметь при себе револьвер в лондонском отеле с безупречной репутацией, но ощущал потребность в этом инструменте нападения и защиты. Рэксоул решил, что если Жюль свернет в нишу, то он схватит его за горло, затем, не отпуская, задаст этому весьма сомнительному официанту несколько простых вопросов. Но Жюль остановился. Миллионер вновь осторожно выглянул из ниши. Жюль с чрезвычайной мягкостью повернул ручку на двери, к которой была прикреплена белая лента. Дверь медленно отворилась, и Жюль исчез в комнате. Через некоторое время полуночник Жюль появился вновь, закрыл дверь так же мягко, как открыл, снял с ручки ленту и тем же путем скрылся в боковом коридоре.

— Все это странно, — сказал Рэксоул. — В высшей степени странно.

Тут он посмотрел на номер на двери и невольно отшатнулся.

— Черт меня побери!!. — пробормотал он изумленно. Это был 111-й номер, комната его дочери! Он попытался открыть дверь, но она была заперта. Бросившись в свой номер, 107-й, он схватил один из пары револьверов (из тех, что делаются для миллионеров) и последовал за Жюлем в боковой коридор. В конце коридора находилось окно, оно было, открыто, и Жюль безмятежно глядел сквозь него на улицу. Десять бесшумных скачков, и Теодор Рэксоул был за его спиной.

— Одно слово, мой друг, — начал миллионер, потрясая револьвером в воздухе. Жюль был несомненно напуган, но благодаря превосходно развитому умению контролировать себя оправился от страха в ту же секунду.

— Сэр? — сказал Жюль.

— Я всего лишь хочу узнать, какого черта вы делали минуту назад в сто одиннадцатом номере.

— Меня вызвали туда, — последовал спокойный ответ.

— Вы лжец, и притом неумный. Эта комната моей дочери. А теперь объяснитесь, прежде чем я решу, застрелить вас или выбросить из окна.

— Прошу прощения, сэр, номер сто одиннадцатый занят джентльменом.

— Я предупреждаю вас, мой друг, что это серьезная ошибка — пытаться противоречить мне. Не пытайтесь совершить ее вновь. Мы вместе войдем в комнату, и вы докажете мне, что постоялец — джентльмен, а не моя дочь.

— Невозможно, сэр, — сказал Жюль.

— Ну это мы посмотрим, — сказал Рэксоул и ухватил Жюля за рукав. Миллионер знал наверняка, что Нелла поселилась в номере 111: он сам вместе с ней осмотрел комнаты и сам проследил за тем, чтобы здесь надежно разместились ее вещи, ее служанка, и она сама.

— А теперь откройте дверь, — прошептал Рэксоул, когда они подошли к 111-му номеру.

— Я должен постучать.

— Это как раз то, чего вы не должны делать. Откройте. Не сомневаюсь, что у вас есть запасной ключ.

Подгоняемый револьвером, Жюль послушался, показывая тем не менее всем своим видом, что не имеет отношения к этому грубому нарушению декорума отельной жизни. Рэксоул вошел. Комната была ярко освещена.

— К вам посетитель, который настаивает на встрече, сэр, — сказал Жюль и исчез.

Мистер Реджинальд Диммок, все еще в вечернем костюме, с дымящейся сигаретой в руке, поспешно встал из-за стола.

— Приветствую вас, дорогой мистер Рэксоул. Для меня это неожиданное… хм… удовольствие…

— Где моя дочь? Это ее номер.

— Верно ли я понял, что вы сказали, мистер Рэксоул?

— Я осмелился заметить, что это комната мисс Рэксоул.

— Мой дорогой сэр, — ответил Диммок, — вам, должно быть, почудилось что-то. Только мое уважение к вашей дочери удерживает меня от того, чтобы силой выставить вас отсюда за это невероятное подозрение.

Маленькое пятнышко на переносице миллионера внезапно резко побелело.

— С вашего позволения, — сказал он низким спокойным голосом, — я обследую ванную и гардеробную.

— Только выслушайте меня прежде, — предложил Диммок более мягким тоном.

— Я выслушаю вас позже, мой юный друг, — сказал Рэксоул и приступил к обследованию ванной и гардеробной, не давшему никакого результата.

— Как бы неверно ни было истолковано мое поведение, мистер Диммок, могу сказать вам, что я полностью доверяю своей дочери и считаю, что она способна лучше чем кто бы то ни было позаботиться о себе, но то, что вы находитесь здесь, — это одно из весьма загадочных и непонятных для меня событий, происходящих в этом отеле. Это все.

Почувствовав сквозняк возле своего плеча, Рэксоул повернулся к окну.

— Вот еще пример, — добавил он. — Я вижу, что это окно разбито, сильно разбито, и притом снаружи. Ну и как вы можете это объяснить?

— Если вы будете добры и выслушаете мои объяснения, мистер Рэксоул, — начал Диммок в своей лучшей дипломатической манере, — я попытаюсь вам объяснить, что произошло. Я расценил ваш первый вопрос ко мне, когда вы вошли, как нападение, но теперь я вижу, что у вас есть для этого оправдания. — Он вежливо улыбнулся. — Около одиннадцати часов вечера я проходил по коридору и обнаружил, что у мисс Рэксоул возникли сложности со служителями отеля. Мисс Рэксоул отправилась отдыхать в эту комнату, когда в окно влетел большой камень, брошенный, вероятно, с набережной, и, как вы видите, разбил стекло. Она не хотела оставаться в комнате, поскольку помимо неудобства от разбитого окна был страх, что камень могут бросить еще раз. Она настаивала на том, чтобы ей сменили комнату. Служители утверждали, что другого номера с ванной и гардеробной нет, а ваша дочь требовала именно такой номер. Я тут же предложил поменяться с ней апартаментами. Она сделала мне честь, приняв мое предложение. Тут же были перенесены наши вещи… И это все. В настоящий момент, я уверен, мисс Рэксоул спит в сто двадцать четвертом номере.

Теодор Рэксоул несколько секунд молча смотрел на молодого человека.

Послышался робкий стук в дверь.

— Войдите, — громко сказал Рэксоул.

Кто-то открыл дверь, но остался стоять на пороге. Это была служанка Неллы, одетая в домашнее платье.

— Мисс Рэксоул передает вам свое почтение и тысячу извинений, но в этой комнате на полке осталась ее книга. Она не может уснуть и хочет почитать.

— Мистер Диммок, я приношу свои извинения, мои почтительные извинения, — сказал Рэксоул, когда девушка с книгой ушла. — Спокойной ночи.

— Прошу вас, не придавайте этому значения, — учтиво сказал Диммок и простился с ним поклоном.

Тем не менее мысли Рэксоула были отягощены различными мелочами. Прежде всего — подмигивание Жюля. Затем — лента на дверной ручке, визит Жюля в номер 111-й и окно, разбитое снаружи. Да и происходило все это в три часа пополуночи. В эту ночь Рэксоул даже не вздремнул, но все равно был рад, что купил отель «Гранд Вавилон». Это было приобретение, которое, казалось, обещало немало забавного и интересного.

На следующее утро он спозаранку пришел к мистеру Вавилону.

— Я убрал из моей личной комнаты все свои частные бумаги, и теперь она в вашем распоряжении, — сказал Вавилон. — Я намереваюсь, с вашего согласия, остаться в отеле на некоторое время в качестве постояльца. Надо уладить все формальности, связанные с приобретением отеля, ну а кроме того, вам может понадобиться мой совет по тому или иному поводу, и таких поводов немало. Конечно, говоря правду, я вовсе не стремлюсь слишком быстро покинуть старое место. Для меня это было бы очень больно.

— Я буду в восторге, если вы останетесь, — сказал миллионер. — Но вы должны стать моим гостем, а не постояльцем.

— Вы очень добры.

— Что же до консультаций с вами, то мне, без сомнения, они будут необходимы, хотя, должен сказать, что дело, кажется, катится само собой.

— О, мне приходилось слышать об отелях, которые катятся сами собой, — задумчиво сказал Вавилон. — И если это действительно так, то можете быть уверены, что они, подчиняясь закону гравитации, катятся вниз, под гору. У вас будет предостаточно дел. Кстати, для примера, вы уже слышали о мисс Спенсер?

— Нет, — сказал Рэксоул. — Что с ней?

— Ночью она загадочно исчезла, и никто, по-видимому, не в состоянии пролить свет на это обстоятельство. Ее комната пуста, ее вещей нет. Когда вы начнете искать кого-нибудь на ее место, то убедитесь, что такого человека будет найти не так-то легко.

— Хмм, — сказал Рэксоул после паузы. — Сегодня будет вакантной не только ее должность.

Много погодя миллионер устроился в личной комнате прежнего владельца и позвонил в колокольчик.

— Мне нужен Жюль, — сказал он мальчику-слуге.

Ожидая Жюля, Рэксоул раздумывал об исчезновении мисс Спенсер.

Вошедший официант был встречен дружелюбным приветствием:

— Доброе утро, Жюль.

— Доброе утро, сэр.

— Возьмите себе стул.

— Спасибо, сэр.

— Мы уже встречались сегодня, Жюль.

— Да, сэр, в три часа пополуночи.

— Чрезвычайно странен этот отъезд мисс Спенсер, не так ли?

— Это удивительно, сэр.

— Вы, конечно, осведомлены о том, что мистер Вавилон передал мне все свои полномочия в этом отеле?

— Меня информировали об этом, сэр.

— Я полагаю, вы знаете все, что происходит в этом отеле, Жюль?

— Я главный официант, сэр, и моя обязанность — держать все в поле зрения.

— Для иностранца вы очень хорошо говорите по-английски, Жюль.

— Для иностранца, сэр? Я англичанин, родился и вырос в Хартфордшире. Видимо, вас ввело в заблуждение мое имя, сэр. Я зовусь Жюлем только потому, что во всех отелях действительно высокого класса главный официант должен иметь либо французское, либо итальянское имя.

— Я понимаю, — сказал Рэксоул. — Думаю, вы, должно быть, умный человек, Жюль.

— Не мне судить об этом, сэр.

— Как долго отель наслаждается вашими услугами?

— Немногим более двадцати лет.

— Это очень долго для работы на одном месте. Не думаете ли вы, что настало время сменить привычную колею? Вы еще молоды и можете проявить себя в какой-либо иной, более широкой сфере. — Рэксоул жестко взглянул на собеседника, который вернул ему столь же жесткий взгляд.

— Вы не удовлетворены мной, сэр?

— Если быть откровенным, Жюль, я считаю, что вы… гм… слишком много подмигиваете. И я считаю достойным сожаления то, что старший официант приобретает привычку снимать белые ленточки с дверных ручек номеров в три часа утра.

— Я понимаю, сэр, — непринужденно начал Жюль. — Вы хотите, чтобы я ушел, и для этого один предлог ничуть не хуже, чем любой другой. Очень хорошо! Не могу сказать, что я удивлен. Иногда случается, что владелец отеля и главный официант не сходятся характерами, и тогда дела отеля очень страдают, если один из них не уходит. Я уйду, мистер Рэксоул. Ведь я и сам подумывал о том, чтобы подать вам заявление.

Миллионер с уважением улыбнулся.

— Какое выходное пособие вы потребуете вместо заявления? Мне желательно, чтобы вы покинули отель в течение часа.

— Я не потребую никакого пособия, сэр. В противном случае я стал бы презирать себя. И я покину отель через пятнадцать минут.

— Тогда всего доброго. Мои добрые пожелания и мое уважение…

Рэксоул встал.

— Всего доброго, сэр. И спасибо вам.

— Кстати, Жюль, окажется бесполезным, если вы попытаетесь устроиться в какой-либо иной европейский отель высокого класса, потому что я приму меры к тому, чтобы подобные предложения с вашей стороны отклонялись.

— Не обсуждая вопроса о том, найдется ли в одном только Лондоне с полдюжины отелей, где будут прыгать от радости, когда появится шанс заполучить меня, могу сказать вам, сэр, что я оставляю свою профессию, — ответил Жюль.

— В самом деле?! Вы направите ваши способности в другое русло?

— Нет, сэр. Я сниму себе комнаты где-нибудь на Элбимел-стрит и буду просто жить в свое удовольствие. Я скопил около двадцати тысяч фунтов — сущий пустяк, но вполне достаточно для моих потребностей… А теперь извините меня за то, что наскучил вам своими личными делами. Еще раз до свидания.

В середине дня Рэксоул вместе с Феликсом Вавилоном отправился в адвокатскую фирму в Сити, а затем к биржевому маклеру, чтобы уладить все практические детали, касающиеся приобретения отеля.

— Я подумываю о том, чтобы обосноваться в Англии, — сказал Рэксоул, когда они вернулись обратно. — Это единственная страна… — И он замолк.

— Единственная страна?

— Единственная страна, где можно вложить во что-либо деньги или истратить их с гарантией. В Соединенных Штатах нет ничего, на что можно было бы истратить деньги — там нечего купить. А во Франции или Италии нет настоящих гарантий.

— Но вы, конечно, истинный американец? — осведомился Вавилон.

— Я истинный американец, — сказал Рэксоул. — Но мой отец, который начал с того, что был служителем в Оксфордском колледже, и в конце концов сделал десять миллионов долларов на железе в Питсбурге, — мой отец принял мудрое решение дать мне образование в Англии. Как и всякий молодой человек из высших слоев среднего класса, я провел три года в Оксфорде. Это очень многое мне дало. Значительно больше, чем множество успешных спекуляций. Это научило меня тому, что английский язык отличается от американского и значительно лучше его, и что есть нечто — я до сих пор еще точно не выяснил, что именно — в английской жизни, чего американцам никогда не понять. А в Соединенных Штатах, — прибавил он, — мы все еще подкупаем наших судей и наши газеты. И говорим о восемнадцатом столетии как о времени, с которого начался мир. Да, я переведу свои ценные бумаги в Лондон. Я построю дом на Парк-Лейн и буду покупать старинные сельские поместья, так же, как покупаю сейчас А.Т. и Южную железные дороги, и мало-помалу осяду здесь. Вы знаете, для миллионера я слишком добродушен и нрава, пожалуй, не очень общительного — у меня во всем Нью-Йорке наберется не больше шести настоящих друзей. Спасибо и за это!

— И у меня, — сказал Вавилон, — нет друзей, если не считать друзей детства в Лозанне. Я провел в Англии тридцать лет и не приобрел ничего, кроме превосходного знания английского языка и такого количества золотых монет, какого хватило бы, чтобы наполнить довольно большой ящик.

И эти два плутократа одновременно тяжело вздохнули.

— Кстати, о золотых монетах, — сказал Рэксоул. — Как вы думаете, сколько денег ухитрился накопить Жюль за то время, что работает у вас?

— О! Я не любитель таких размышлений, — улыбнулся Вавилон. — У него есть для этого уникальные возможности, подлинно уникальные…

— Могли бы вы, скажем, предположить двадцать тысяч — сумму, из ряда вон выходящую?

— Ладно, Бог с ним. Он сам признался вам в этом?

— Что-то в этом роде. Я уволил его.

— Вы уволили его?

— А почему бы и нет?

— В самом деле, нет никаких причин, почему бы его и не уволить. По правде говоря, последние лет десять мне очень хотелось избавиться от Жюля, но я никак не мог набраться смелости.

— Уверяю вас, это чрезвычайно просто сделать.

— Мисс Спенсер и Жюль, оба ушли в один день! — задумчиво проговорил Вавилон.

— И никто не занял их места, — сказал Рэксоул. — И отель все еще не развалился!

Однако, когда Рэксоул спустился вниз, он обнаружил, что стул мисс Спенсер в бюро занят величавой и властной девицей, одетой в соответствующее черное платье.

— Боже правый! Нелла! — воскликнул он, входя в бюро. — Что ты здесь делаешь?

— Занимаю место мисс Спенсер. Я хочу помочь тебе вести дела, папа. Мне кажется, что из меня выйдет превосходный гостиничный клерк. Я занималась с мисс Селиной Смит, одной из секретарш в твоем офисе, и она обучила меня всем хитростям и тонкостям, так что я хорошо со всем справлюсь.

— Но, послушайте, Хелен Рэксоул. Об этом станет говорить весь Лондон: наследница величайшего в Америке состояния служит клерком в отеле. Я ведь приехал сюда, чтобы отдохнуть и успокоиться.

— И, по-видимому, для того, чтобы отдохнуть и успокоиться, ты и купил отель, папочка?

— Ты требовала бифштекс, — парировал он. — А теперь ступай отсюда, и немедленно!

— Я пришла сюда, здесь и останусь! — заявила Нелла.

И тут в окне бюро появилось лицо белокурого человека лет тридцати, очень хорошо одетого, который держался весьма аристократично и казался чрезвычайно рассерженным.

Он пристально вгляделся в Неллу и даже попятился назад.

— Как! — воскликнул он. — Вы?!

— Да, ваше высочество, это и в самом деле я. Отец, это его светлейшее высочество князь Эриберт Позенский — один из самых уважаемых наших постояльцев.

— Вы знаете мое имя, фрейлейн? — пробормотал по-немецки молодой человек.

— Разумеется, князь, — ответила Нелла. — В Париже прошлой весной вы были просто графом Стинбоком, несомненно, путешествуя инкогнито…

— Тише! — прервал он ее взмахом руки, и лицо его стало белым как бумага.

Вскоре все трое беседовали весьма непринужденно — во всяком случае, со всей видимостью естественности. Князь Эриберт сделался учтив и даже почтителен с Неллой, а с ее отцом — гораздо более дружелюбным, чем требовала простая вежливость. Рэксоул развлекался тем, что изучал этого царственного отпрыска — первого, с которым ему довелось встретиться. Он отметил, что молодой человек достаточно представителен, что на нем «нет никаких кружев и оборок» и что он мог бы быть исключительно хорошим разъездным коммерческим представителем какой-нибудь первоклассной фирмы. Таково было первоначальное впечатление Теодора Рэксоула от человека, который мог в один прекрасный день сделаться царствующим великим князем Позенским.

Тут Неллу насмешила пришедшая ей на ум мысль о том, что бюро отеля — место, недостаточно подходящее для того, чтобы принимать августейшего молодого человека. Он стоял, наполовину просунув голову в окно бюро и небрежно облокотившись на стойку, точь-в-точь как если бы был биржевым брокером или менеджером нью-йоркской комической труппы.

— Вы, ваше высочество, путешествуете совсем один? — спросила она.

— По странному стечению обстоятельств, именно так, — сказал он. — Мой компаньон должен был встретить меня на Чаринг-кросс, но не сделал этого, и я даже не знаю почему…

— Мистер Диммок? — осведомился Рэксоул.

— Да, Диммок. Я не помню, чтобы он когда-нибудь прежде не являлся в назначенное время. Вы знаете его? Он здесь?

— Он ужинал с нами вчера вечером, — сказал Рэксоул и добавил значительно: — По приглашению Неллы. Но сегодня мы его и в глаза не видели. Я знаю тем не менее, что он снял королевские апартаменты, а также помещения для свиты, примыкающие к апартаментам. Не так ли, Нелла?

— Да, папа, — сказала она, заглянув в гроссбух. — Ваше высочество, несомненно, желает, чтобы вас проводили в ваш номер — то есть, я хочу сказать, апартаменты. — Тут Нелла рассмеялась: — Я не знаю, кто подходящая персона для того, чтобы сопровождать вас, вот в чем дело. По правде, папа и я еще не очень разбираемся в гостиничных тонкостях. Видите ли, мы купили отель только вчера вечером.

— Вы купили отель? — воскликнул князь.

— Да, именно так, — сказал Рэксоул.

— И Феликс Вавилон уехал?

— Собирается, но еще не уехал.

— Ах, я понимаю, — сказал князь. — Это один из ваших американских приемов. Вы покупаете, а затем вновь продаете, не так ли? Здесь вы на отдыхе, но не можете удержаться от того, чтобы попутно с развлечением не сделать несколько тысяч. Я слышал о таких вещах.

— Мы не будем продавать его, князь, до тех пор, пока нам не наскучит наше удачное приобретение. Может быть, оно надоест нам очень скоро, а может, и нет. Это зависит от… Что? — Тут Рэксоула внезапно прервал служитель в ливрее, который тихо вошел в бюро и подавал ему настойчивые таинственные знаки.

— Если вам будет угодно, сэр. — И служитель франтоватым жестом пригласил мистера Теодора Рэксоула выйти.

— Прошу вас, не позволяйте мне задерживать вас, мистер Рэксоул, — сказал князь, и владелец «Гранд Вавилона», коротко поклонившись князю Эриберту, вышел вслед за служителем.

— Можно ли мне войти к вам? — спросил князь Неллу тотчас же после ухода миллионера.

— Нет, князь, это невозможно, — засмеялась Нелла. — Правила строжайше запрещают посетителям входить в это бюро.

— Но как вы можете знать правила, если, как сами только что сказали, вступили во владение отелем только прошлым вечером?

— Знаю, ваше высочество, потому что сама ввела его сегодня утром.

— Но серьезно, мисс Рэксоул, я хочу поговорить с вами.

— Хотите ли вы поговорить со мной как князь Эриберт или как мой друг или знакомый, которого я знала в Париже в прошлом году?

— Как друг, моя дорогая леди, если я могу употребить это слово.

— А вы уверены, что не желаете, чтобы вас вначале проводили в ваши апартаменты?

— Пока нет. Я подожду, пока не придет Диммок. Он не может задержаться надолго.

— Тогда нам накроют чай в личной комнате отца — в личной комнате владельца, знаете ли…

— Хорошо! — сказал он.

Однако прежде чем уйти, Нелла поговорила по телефону, позвонила в несколько колокольчиков и отдала несколько распоряжений — эти действия должны были доказать князю и вообще всякому, кого это могло заинтересовать, что она — молодая женщина с деловыми инстинктами и навыками. Затем она поднялась с кресла и, выйдя из бюро, в сопровождении двух слуг повела князя Эриберта в комнату, убранную в стиле Людовика XV, в которой ее отец и Феликс Вавилон так долго беседовали прошлой ночью.

— Так о чем вы хотите поговорить со мной? — спросила она своего спутника, наливая ему вторую чашку чая.

Князь Эриберт взглянул на нее, принимая чашку из ее рук, и поскольку он был здоровым и нормальным молодым мужчиной, то не мог думать в тот момент ни о чем, кроме ее красоты. Нелла была особенно прекрасна в это утро. Красота всякой, даже самой прекрасной женщины имеет свои спады и подъемы. Нелла в этот день была на подъеме. Оживленная, веселая и невыразимо прелестная, она, казалось, излучала радость бьющей через край жизни.

— Я забыл, — сказал он.

— Вы забыли? Вот это мило! Вы дали мне понять, что хотите сообщить что-то ужасно важное. Но я, конечно, знала, что это не так, потому что ни один мужчина, даже князь, никогда не станет обсуждать что-то по-настоящему важное с женщиной.

— Вспомните, мисс Рэксоул, что здесь и сегодня я не князь.

— Вы граф Стинбок, не так ли?

— Только для вас, — сказал он, бессознательно понизив голос. — Мисс Рэксоул, я очень хочу, чтобы здесь никто не знал, что я был прошлой весной в Париже.

— Государственная тайна? — улыбнулась она.

— Государственная тайна, — повторил он спокойно. — Этого не знает даже Диммок. Это было так странно, что мы с вами оказались товарищами по тихому, захудалому отелю, — странно, но восхитительно. Я никогда не забуду тот дождливый день, который мы провели вместе в музее. Давайте поговорим об этом.

— О дожде или о музее?

— Я никогда не забуду тот день, — повторил он, не обращая внимания на ироничность ее тона.

— И я тоже, — прошептала она, отвечая его настроению.

— Вам тоже было хорошо? — пылко спросил он.

— Да, скульптуры были великолепными, — ответила она, задумчиво глядя в потолок.

— Ах! Они были замечательными! Но скажите мне, мисс Рэксоул, как вы узнали мое настоящее имя?

— Я не могу сказать, — ответила она. — Это моя тайна. Не пытайтесь проникнуть в нее. Кто знает, какие ужасы вы можете обнаружить, если заглянете так глубоко? — Она засмеялась, но смеялась она одна. Князь сохранял задумчивость, словно размышлял о чем-то своем.

— Я никогда не надеялся опять увидеть вас, — сказал он.

— Почему?

— Потому что никогда не встречаешь вновь тех, кого желаешь.

— Что до меня, то я была совершенно убеждена, что мы увидимся опять.

— Почему?

— Потому что я всегда получаю то, что хочу.

— Стало быть, вы хотели опять увидеть меня?

— Конечно. Вы чрезвычайно меня заинтересовали. Я никогда не встречала человека, который мог бы так хорошо говорить о скульптуре, как граф Стинбок.

— Вы действительно всегда получаете то, что желаете, мисс Рэксоул?

— Конечно.

— Это потому, полагаю, что ваш отец так богат?

— О нет, вовсе не поэтому, — сказала она. — А просто потому, что я всегда получаю то, что я хочу. Это не имеет к отцу никакого отношения.

— Но мистер Рэксоул чрезвычайно богат.

— Богат не то слово, граф. Для этого нет слов. Папа делает просто ужасное количество долларов… Но хуже всего то, что деньги растут уже как-то сами, без его помощи. Он однажды сказал мне, что когда человек сделал десять миллионов, то никакая сила на свете не может остановить эти миллионы, чтобы они не выросли в двадцать. И так продолжается до бесконечности. Я, конечно, трачу сколько могу, но я не в состоянии соревноваться с их ростом…

— И у вас нет матери?

— Кто сказал вам, что у меня нет матери? — быстро спросила она.

— Я… э-э-э… я разузнавал о вас, — сказал он.

— Несмотря на то, что никогда не надеялись увидеть меня опять?

— Да, несмотря на это.

— Как мило, — сказала она и погрузилась в задумчивое молчание.

— Ваша жизнь должна быть чудесной, — сказал князь. — Я завидую вам.

— Вы завидуете мне? Чему? Богатству моего отца?

— Нет, — сказал он. — Вашей свободе, вашему чувству ответственности и уверенности в себе.

— У меня нет чувства ответственности, — заметила она.

— Извините, но она у вас есть, — сказал он, — и придет время, когда вы это сами почувствуете.

— Я всего лишь девушка, — пробормотала она с внезапным простодушием. — А что касается вас, граф, то у вас, конечно, достаточно уверенности в себе.

— У меня? — сказал он печально. — У меня нет никакой уверенности. Я никто — всего лишь его высочество, претендующий на то, чтобы быть очень необходимым, и всегда прилагающий огромные усилия, чтобы не делать того, чего его высочество делать не должен.

— Но если ваш племянник, князь Эуген, умрет, то разве вы не взойдете на трон и разве не появятся у вас те уверенность и ответственность, которых вы так желаете?

— Эуген умрет? — сказал князь Эриберт с иронией. — Это невозможно. У него превосходное здоровье. Через три месяца он женится. Нет, я никогда не буду никем, кроме как его высочеством, самым презренным из всех Божьих созданий.

— Но то государственное дело, о котором вы упоминали! Разве в нем не было ответственности?

— Ах, — сказал он. — Оно уже закончено и принадлежит прошлому. Это всего лишь случайность в моей тусклой карьере. Я никогда уже не буду опять графом Стинбоком.

— Кто знает? — сказала она. — Кстати, прибудет ли сегодня князь Эуген? Мистер Диммок говорил нам об этом.

— Видите ли, — ответил князь, вставая и склоняясь к ней, — я собираюсь сообщить вам один секрет… Сам не знаю почему, но собираюсь.

— Не выдавайте государственных тайн, — предупредила она, улыбаясь.

Но тут дверь их комнаты бесцеремонно распахнулась.

— Вносите прямо сюда, — резко произнес кто-то. Это был Теодор Рэксоул.

Вошли два человека, неся на носилках неподвижное тело, за ними следовал Рэксоул. Нелла вскочила. Рэксоул только тут увидел дочь.

— Я не знал, что ты здесь, Нелла… Сюда, — приказал он носильщикам. — Опускайте тут.

— Что с ним? — воскликнула Нелла, со страхом глядя на тело на носилках. — Это мистер Диммок?

— Да, это он. Мертвый, — лаконично подтвердил ее отец. — Знай я, что ты здесь, я бы преподнес это известие в более мягкой форме. Прошу прощения, князь.

Затем наступила пауза.

— Диммок мертв, — тихо прошептал князь Эриберт, склонившись к носилкам. — Как это случилось?

— Бедный малый шел по внутреннему двору отеля и вдруг упал. Швейцар, который видел его, говорит, что он шел очень быстро. Вначале я подумал, что его поразил солнечный удар, но это маловероятно, несмотря на то что погода очень жаркая. Это, скорее всего, сердечная болезнь. Но что бы то ни было, он мертв. Мы сделали все, что нужно. Я послал за доктором и за полицией. Полагаю, что будет расследование.

Теодор Рэксоул умолк, и в наступившей тишине все смотрели на мертвого юношу. Черты его лица слегка заострились, глаза были закрыты — и это все. Казалось, он спит.

— Мой бедный Диммок, — воскликнул князь, голос его прерывался. — И я еще сердился на тебя за то, что ты не встретил меня на Чаринг-кросс.

— Ты уверен, отец, что он мертв? — спросила Нелла.

— Тебе лучше уйти отсюда, Нелла, — только и сказал Рэксоул.

Но она осталась стоять и принялась тихонько всхлипывать. Прошлой ночью она тайно насмехалась над Реджинальдом Диммоком. Она намеренно любезничала с ним, чтобы получить от него информацию на тему, которая ее особенно интересовала, и она получила ее, смеясь над ее «источником» — над его тщеславием, его показной ловкостью, его абсурдной важностью. Он не нравился ей, она не доверяла ему и считала его неприятным. Но теперь, когда он лежал на носилках, все это было забыто. Она сейчас даже упрекала себя за такое к нему отношение. Такова странная власть смерти.

— Вы весьма обяжете меня, ёсли отнесете тело бедного мальчика в мои апартаменты, — сказал князь, обращаясь к служителям.

— Разумеется, после того как придет доктор. — Рэксоул внезапно почувствовал в этот момент, что он является не кем иным, как владельцем отеля, которому на руки свалилось затруднительное дело. На долю секунды он пожалел, что купил «Гранд Вавилон».

Через четверть часа князь Эриберт, Теодор Рэксоул, доктор и инспектор полиции собрались в приемной князя. Они только что вошли из прихожей, в которой лежало тело Реджинальда Диммока.

— Итак, каков ваш диагноз? — спросил Рэксоул, глядя на доктора.

Доктор был высоким, мальчишеского вида человеком с проницательными, насмешливыми глазами.

— Это не болезнь сердца, — сказал доктор.

— Не болезнь сердца?

— Нет.

— Тогда что это? — спросил князь.

— Я отвечу на ваш вопрос только после вскрытия, — сказал доктор. — Сейчас не могу сказать ничего определенного. Симптомы в высшей степени необычны.

Инспектор полиции начал писать что-то в блокноте.

Этой ночью в «Гранд Вавилоне» должен был состояться грандиозный бал, для которого был снят Золотой зал — громадный салон, пристроенный к отелю, хотя вряд ли являющийся по сути его частью и уж, во всяком случае, гораздо менее предназначенный для избранных, чем сам отель.

Теодор Рэксоул ничего не знал о готовящемся празднике, кроме того, что это — увеселение, которое мистер и миссис Самсон Леви устраивают для своих друзей. Кто такие мистер и миссис Самсон Леви, он и слыхом не слыхивал, и никто не мог ему сказать о них ничего, кроме того, что мистер Самсон Леви — выдающийся член той части Фондовой биржи, что фамильярно прозвана «Каффир-С ркерс», а его жена — решительная леди с орлиным носом и множеством бриллиантов и что они очень богаты и очень гостеприимны.

Теодор Рэксоул не хотел, чтобы этим вечером в его отеле шел бал, и перед обедом он почти уже принял решение: Золотой зал должен быть закрыт, бал запрещен, а мистеру и миссис Самсон Леви остается лишь назвать сумму понесенных ими расходов. Причины подобного решения были следующие: во-первых, Рэксоул был угнетен и расстроен; во-вторых, ему не нравилось имя Самсона Леви; и, в-третьих, он хотел показать этим так называемым плутократам, что их богатство для него ничего не значит, что с Теодором Рэксоулом им не удастся делать то, что им хочется, и что он, Теодор Рэксоул, может купить их всех с целым «Каффир-С ркерс» в придачу. Но что-то удержало его от этого: подобное самоуправство могло бы сойти ему с рук в Америке, на этой земле свободы, но никогда не сошло бы в Англии. Инстинктивно он чувствовал, что есть вещи, которые невозможно делать в Англии, и это как раз одна из них.

Итак, бал состоялся, и ни мистер, ни миссис Самсон Леви даже не заподозрили, что они на волосок избежали участи оказаться в больших дураках в глазах тысячи или около того гостей, которых они в тот вечер созвали в Золотой зал «Гранд Вавилона».

Золотой зал в «Гранд Вавилоне» был построен специально как бальный зал. Его окружал балкон, который поддерживали арки, украшенные позолотой и ляпис-лазурью, и с этого балкона те из гостей, кто не умел или не хотел танцевать, могли обозревать всю картину бала. Это знали все, и многие использовали это преимущество. Но никто не знал того, что выше балкона в стене было маленькое зарешеченное окошко, сквозь которое администрация отеля могла присматривать не только за танцующими, но и за теми, кто находился на балконе.

Для непосвященных может показаться невероятным, что общество, собравшееся в столь великолепных и знаменитых апартаментах, как Золотой зал «Гранд Вавилона», могло нуждаться в том, чтобы за ним присматривали. И тем не менее это было так. Через это маленькое окошко можно было увидеть странные происшествия и неожиданные лица, и не один европейский детектив бодрствовал здесь с результатами в высшей степени удовлетворительными.

В одиннадцать часов Теодор Рэксоул, находившийся в дурном расположении духа, и Нелла смотрели в маленькое зарешеченное окошко. Они бродили вдвоем по коридорам отеля, все еще непривычным для них, и совершенно случайно натолкнулись на небольшую комнату, из окошка которой открывался превосходный вид на бал мистера и миссис Самсон Леви. В этой маленькой комнате было совсем темно, если не считать проникавшего сюда света бальных канделябров.

— Хотела бы я знать, которая из них миссис Самсон Леви, — сказала Нелла, — и подходит ли ей это имя. Тебе бы не понравилось, если бы у тебя было имя вроде этого, отец? Нечто такое, что люди ухитряются носить вместо имени Рэксоул…

До них доносился звук виолончелей и мягкий, приглушенный гул голосов.

— Уф! — сказал Теодор. — Будь они прокляты, эти вечерние газеты! — воскликнул он без всякой связи, но искренне.

— Отец, ты сегодня вечером просто ужасен. Что такое сделали вечерние газеты?

— Ну, моя юная леди, они попросту затравили меня. После смерти молодого Диммока они словно с цепи сорвались.

— Но, отец, ты конечно же не ожидал, что дело обойдется без прессы. Ну а кроме того, раз уж речь зашла о газетах, то ты должен быть рад, что мы сейчас не в Нью-Йорке. Только представь себе, что могла бы сделать наша дорогая старая «Геральд» из маленькой выходки, которую ты позволил себе вчера вечером.

— Это правда, — признал Рэксоул. — Случись это в Нью-Йорке, все было бы точно так же. Но хуже всего то, что Вавилон уехал в Швейцарию.

— Почему?

— Не знаю. Думаю, внезапно потянуло в родные края.

— Ну а тебе-то какая разница?

— Никакой. Только я чувствую нечто вроде одиночества. Я чувствую, что нуждаюсь в человеке, на которого можно было бы опереться в управлении отелем.

— Отец, если ты это чувствуешь, то ты, должно быть, болен.

— Да, — вздохнул он, — я признаю, что со мной творится что-то странное. Но ты ведь не станешь отрицать, Нелла, что мы попали в самую гущу весьма подозрительных дел.

— Ты имеешь в виду бедного мистера Диммока?

— Частично Диммока, а частично и кое-что еще. Прежде всего загадочно исчезает эта мисс Спенсер или как там ее настоящее имя. Затем в твою спальню бросают камень. Затем я ловлю этого мошенника Жюля с Диммоком за какими-то сомнительными делами в три часа утра. Затем прибывает твой драгоценный князь Эриберт без всякой свиты, что, я уверен, является чрезвычайно странным и неподобающим для особы его ранга, и, более того, я застаю свою дочь в весьма интимной обстановке с упомянутым князем. Затем умирает молодой Диммок, и должно начаться следствие, а затем князь Эуген со свитой, которого ожидали к обеду, так и не появился…

— Князь Эуген не приехал?

— До сих пор нет, и дядя Эриберт чертовски о нем беспокоится и рассылает телеграммы по всей Европе. В общем, творятся хорошенькие дела.

— Ты и в самом деле думаешь, что между Жюлем и бедным мистером Диммоком что-то было?

— Думаю?! Я знаю! Говорю тебе, я видел, как этот негодяй прошлой ночью за ужином подмигнул Диммоку, что может означать…

— Значит, и ты заметил, как он подмигнул, папочка?

— А разве ты тоже?

— Конечно, папочка. Я собиралась рассказать тебе об этом.

Миллионер хмыкнул.

— Посмотри-ка, отец, — внезапно прошептала Нелла и указала на балкон прямо под ними. — Кто это?

Она указала на человека с лысиной, который, опершись на балконные перила, неподвижно всматривался в бальный зал.

— Ну, кто это?

— Не Жюль ли?

— Клянусь бородой пророка, это он!

— Возможно, мистер Жюль — гость миссис Самсон Леви.

— Гость или не гость, но он вылетит из этого отеля, даже если мне самому придется вышвырнуть его.

Теодор Рэксоул исчез без лишних слов, Нелла последовала за ним. Но когда миллионер добрался до балкона, не смог найти и следа Жюля ни наверху, ни в самом бальном зале. Не произнося вслух ни звука, но тихо шепча про себя злобные проклятья, он тщетно искал официанта повсюду, а затем наконец, пройдя по лабиринту коридоров и лестниц, вернулся на свой наблюдательный пост, чтобы заново осмотреть поле боя с выгодной точки обзора. К своему удивлению, он обнаружил в маленькой, темной комнате человека, который всматривался в окошко точно так же, как делал это он сам несколько минут назад. Услышав шаги, человек обернулся.

Это был Жюль.

Мгновение они обменивались взглядами в полутьме.

— Добрый вечер, мистер Рэксоул, — спокойно сказал Жюль. — Я должен извиниться за то, что нахожусь здесь.

— Сила привычки, я полагаю, — сухо сказал Теодор Рэксоул.

— Именно так, сэр.

— Мне помнится, что я запретил вам входить в этот отель.

— Я думал, что этот приказ относится только к моим профессиональным обязанностям. А здесь я по приглашению, как гость мистера и миссис Самсон Леви.

— В вашей новой роли частного лица, не так ли?

— Совершенно верно.

— Но я не разрешаю частным лицам заходить сюда, мой друг.

— За то, что я нахожусь здесь, я уже извинился.

— Ну а теперь, извинившись, лучше отправляйтесь-ка отсюда, вот вам мой бескорыстный совет.

— Спокойной ночи, сэр.

— И еще скажу вам, мистер Жюль: если мистер и миссис Самсон Леви или кто-либо еще из евреев или христиан опять пригласят вас в мой отель, вы весьма обяжете меня, отклонив приглашение.

— Спокойной ночи, сэр.

После того как пробило полночь, Теодор Рэксоул удостоверился, что в списке гостей, приглашенных мистером и миссис Самсон Леви, несмотря на его обширность, не содержится даже упоминания о такой важной персоне, как Жюль.

Он допоздна не ложился спать. А точнее, он бодрствовал всю ночь, ибо давно уже развил в себе способность легко обходиться без сна, если чувствовал к тому склонность или если того требовали обстоятельства. Он ходил взад и вперед по своей комнате и размышлял, как могли размышлять лишь немногие помимо Теодора Рэксоула. В шесть часов утра он предпринял прогулку по своим владениям и наблюдал, как принимают продукты, прибывшие из Ковент-гардена, из Смитфилда, из Билингсгейта и из прочих мест. Он нашел кухонное производство весьма интересным и отметил про себя, что следует здесь изменить: кому увеличить заработную плату и чью заработную плату уменьшить. В семь часов утра ему случилось стоять около багажного лифта и быть свидетелем того, как огромное количество багажа спускается и исчезает в фургоне Картера Патерсона.

— Чей это багаж? — по-хозяйски осведомился он.

Служащий, ведающий багажом, с огорченным выражением лица объяснил ему, что этот багаж принадлежит многим гостям, что он будет послан в самых различных направлениях и что подобное количество багажа покидает отель в этот час каждое утро.

Теодор Рэксоул ушел восвояси и позавтракал одной чашкой чая и половинкой тоста.

В десять часов ему сообщили, что его желает видеть инспектор полиции. Инспектор прибыл, как он сказал, за тем, чтобы присмотреть за доставкой тела Реджинальда Диммока в морг для вскрытия. Специальный экипаж ждет у служебного входа в отель.

Инспектор также принес повестки для него и князя Эриберта Позенского, а также для швейцара — все они должны присутствовать при расследовании.

— Я думал, что тело мистера Диммока уже перевезено ночью, — сказал Рэксоул.

— Нет, сэр. Дело в том, что фургон для перевозки был занят.

И инспектор подмигнул ему с профессиональной улыбкой, но Рэксоул, возмущенный, сухо предложил ему идти выполнять свои обязанности.

Через несколько минут принесли записку от инспектора, где тот просил мистера Рэксоула оказать любезность и спуститься на первый этаж. Рэксоул спустился. В прихожей, где было оставлено тело Реджинальда Диммока, находились инспектор, князь Эриберт и два полисмена.

— Итак? — сказал Рэксоул после того, как они с князем обменялись поклонами. Затем он увидел гроб, стоящий на двух стульях.

— Я вижу, гроб уже доставлен, — заметил он. — Очень хорошо. — Он подошел к гробу.

— Он пуст, — бессознательно проговорил он вслух.

— Именно так, — сказал инспектор. — Тело покойного исчезло. И его высочество князь Эриберт сообщил мне, что он, несмотря на то что занимает комнату прямо напротив, на противоположной стороне коридора, не может пролить никакого света на происшедшее.

— На самом деле не могу, — сказал князь, и, хотя говорил он спокойно и с достоинством, в его голосе слышалось глубокое страдание и даже угнетенность.

— Ну, черт возьми… — пробормотал Рэксоул и замолчал.

Теодору Рэксоулу представилось невозможным, чтобы столь громоздкий предмет, как труп, мог быть вынесен из его отеля без какого бы то ни было следа или даже намека на время и способ, как это было проделано. Когда прошло первое чувство удивления, Рэксоула обуял холодный гнев. Он даже подумывал о том, чтобы рассчитать весь персонал отеля. Он лично опросил ночного сторожа, горничную и всех прочих служащих, которые должны были знать или случайно могли узнать что-нибудь об этом деле, но без всякой пользы. Тело Реджинальда Диммока пропало бесследно — исчезло, словно бесплотный дух.

Разумеется, дело расследовала полиция. Но Теодор Рэксоул питал мало уважения к полиции. Он знакомил детективов с фактами, с терпеливой скукой отвечал на вопросы и не ожидал с их стороны ничего дельного. Он также беседовал несколько раз с князем Эрибертом Позенским, но, несмотря на то что князь был учтив и, вне всякого сомнения, искренне огорчен судьбой своею покойного служащего, Рэксоулу казалось, что он утаивает что-то, не решается сказать все, что знает.

Со свойственной ему проницательностью Рэксоул решил, что смерть Реджинальда Диммока — лишь печальное звено в цепи более глубоких и таинственных дел. И он решил ждать, постоянно оставаясь настороже, пока не случится что-нибудь, что прольет свет на эти дела. В данный же момент он предпринял лишь одно: позаботился о том, чтобы похищение тела Диммока не попало в газеты. Удивительно, как хорошо могут храниться секреты, когда за дело берется мастер. Рэксоул уладил все это очень искусно. Это была сложная работа, и то, как он успешно с ней справился, доставило ему большое удовольствие.

В то же время он сознавал, что группа неизвестных интриганов, в которой, как он был уверен, Жюль занимает далеко не последнее место, одержала над ним временную победу. Он с трудом мог смотреть Нелле в глаза. Дочь явно ожидала от него, что он одним взмахом своей волшебной палочки миллионера моментально разоблачит этот заговор. Она привыкла к тому, что на родине он неизменно совершает невероятные подвиги. Кроме того, он был «боссом»; люди трепетали перед его именем; если он чего-нибудь желал — это происходило; если он хотел что-нибудь узнать — он тут же узнавал. Но здесь, в Лондоне, имя Теодора Рэксоула не имело такого веса. Он господствовал в Нью-Йорке, но Лондон, по-видимому, не слишком интересовался им, и, более того, здесь определенно были личности, способные отмахнуться от него, от Теодора Рэксоула. Ни он, ни его дочь не могли смириться с этим.

Что же касается Неллы, то она сосредоточилась на мелочах, связанных с повседневными делами бюро, и с доброжелательным интересом наблюдала за приходами и уходами князя Эриберта. Она знала, отец не в состоянии понять, что его высочество Прикидывается нелюдимым главным образом, чтобы скрыть угнетающие его смятение и тревогу. Она видела, что бедный молодой человек никак не может ни на что решиться и его тревожит что-то такое, чего он не может доверить никому. Она разузнала, что каждое утро он прогуливается пешком по набережной Виктории, в одиночестве и, очевидно, без всякой цели.

На третье утро она решила, что прогулка в коляске по набережной будет полезна для ее здоровья, а поэтому приказала подать экипаж и уселась в него, облаченная в прелестное светло-коричневое платье. Около Доминиканского моста она встретила князя, и экипаж свернул к тротуару.

— Доброе угро, князь, — приветствовала она его. — Вы не спутали набережную с Гайд-парком?

Он поклонился и улыбнулся.

— Я обычно прогуливаюсь здесь пешком по утрам, — ответил он.

— Вы удивляете меня, — сказала она. — Я думала, что я единственная во всем Лондоне предпочитаю пыльному Гайд-парку набережную и вид на реку. Не могу понять, отчего лондонцы всегда совершают моцион только в этом нелепом парке. Ну, конечно, если бы у них был Централ-парк…

— Я думаю, что набережная — чудеснейший уголок во всем Лондоне, — сказал он.

Она слегка наклонилась из ландо, приблизив свое лицо к нему.

— Я уверена, что у нас родственные души, у вас и у меня, — промолвила она негромко, а затем произнесла: — Au revoir, князь!

— Подождите минутку, мисс Рэксоул. — В его голосе звучала мольба.

— Я очень спешу, — схитрила она. — Я ведь здесь сегодня не на прогулке. Вы просто не представляете, как мы заняты.

— Ах, тогда не буду вас задерживать. Но сегодня вечером я уезжаю из «Гранд Вавилона».

— Уезжаете? — переспросила она. — Тогда не окажете ли мне честь, ваше высочество, пожаловать ко мне сегодня на ланч в комнату моего отца? Его не будет — он весь день проведет в Сити с биржевыми маклерами.

— Буду счастлив, — сказал князь, и по выражению его лица можно было понять, что он имел в виду.

Нелла уехала.

Если ланч удался, то это было следствием усилий отчасти Рокко, а отчасти Неллы. За столом князь в основном молчал и говорил не много сверх того, что требовали правила хорошего тона. Нелла говорила много, и говорила хорошо, но и она отчаялась расшевелить своего гостя. Когда они выпили кофе, он чрезвычайно формально попрощался с ней.

— До свидания, князь, — сказала она. — Я думала… но нет, это не важно… До свидания.

— Вы думали, что я хотел обсудить что-то с вами. Да, я хотел, но решил, что не имею права обременять вас своими делами.

— А если предположить… предположить, что я хочу, чтобы меня обременяли?

— Это потому, что вы так добры.

— Садитесь, — сказала она внезапно. — Расскажите мне все, слышите, все. Я обожаю тайны.

И прежде чем он осознал это, он уже говорил ей, быстро и пылко.

— Почему я собираюсь утомлять вас своими секретами? — начал он. — Я не знаю, не могу сказать, но чувствую, что должен это сделать. Я чувствую, что вы поймете меня лучше, чем кто-либо еще во всем мире. Но почему вы должны понять меня? Я не знаю и этого. Мисс Рэксоул, раскрою вам свою беду в двух словах. Князь Эуген, наследственный государь Позена, исчез. Четыре дня назад я встретил его в Остенде. У него были дела в Лондоне. Он хотел, чтобы я поехал с ним. Я выслал вперед Диммока и стал ждать Эугена. Но он не прибыл. Я телеграфировал в Кельн, место последнего его пребывания, и узнал, что он в соответствии со своими планами отбыл оттуда… Узнал я также, что он проехал через Брюссель. Должно быть, он исчез где-то между железнодорожным вокзалом в Брюсселе и причалом в Остенде… Он путешествовал с одним-единственным придворным, и придворный тоже пропал.

Нет нужды объяснять вам, мисс Рэксоул, что, когда речь идет о персоне такой важности, как мой племянник, следует быть чрезвычайно осмотрительным и принять все меры предосторожности. Я не могу дать объявление для него в лондонский «Таймс». Подобное исчезновение надо держать в тайне. Люди в Позене и Берлине уверены, что Эуген находится здесь, в Лондоне, в этом отеле, или, вернее, они были в этом уверены.

Но сегодня утром я получил шифрованную телеграмму от… от его императорского величества. Очень странную телеграмму с вопросом, когда можно будет ожидать Эугена в Позен, и с просьбой заехать вначале в Берлин. Телеграмма адресована мне. Таким образом, если император думает, что Эуген находится здесь, почему он адресует телеграмму мне? Я колебался в течение трех дней, но долее колебаться я не могу. Я должен самолично отправиться к императору и известить его о происходящем.

— Я полагаю, вы все скажете ему напрямик… — Нелла была раздосадована, но сдерживалась. — Император — ваш глава, не так ли? «Первый среди равных», как вы его зовете.

— Его величество — наш сюзерен, — сказал Эриберт спокойно.

— Почему вы немедленно не приступите к расследованию того, где находится ваш царственный племянник? — просто спросила она. Дело казалось ей таким простым и ясным.

— Потому что могут случиться две вещи. Эуген может быть, говоря просто, похищен, или же у него имеются свои собственные причины изменить первоначальные намерения и держаться на заднем плане — вдали от телеграфов, почт и железных дорог.

— Что же это могут быть за причины?

— Не спрашивайте меня. В истории каждой семьи есть свои скелеты в шкафу… — Он замолчал.

— А зачем князь Эуген собирался приехать в Лондон?

Эриберт заколебался.

— Деньги, — сказал он, помолчав. — Наша семья чрезвычайно бедна — беднее, чем кто-либо подозревает в Берлине.

— Князь Эриберт, — произнесла Нелла, — сказать вам, что я думаю?

Она откинулась в кресле и смотрела на него полузакрытыми глазами. Ее бледное тонкое лицо придавало этому взгляду особое очарование. И если кто-то мог в этом усомниться, то только не князь.

— Князь Эуген — жертва заговора, — сказала она.

— Вы так думаете?

— Я совершенно в этом убеждена.

— Но почему? Зачем затевать против него заговор?

— Об этом вы должны знать больше меня, — сухо заметила она.

— Ах, возможно, возможно, — сказал он. — Но, дорогая мисс Рэксоул, почему вы так в этом уверены?

— Есть несколько причин, и это связано с мистером Диммоком. Вы подозревали когда-нибудь, ваше высочество, что этот бедный молодой человек не вполне верен вам?

— Он был абсолютно предан, — с полной убежденностью сказал князь.

— Тысяча извинений, но это не так.

— Мисс Рэксоул, если бы это утверждали не вы, а кто-либо другой, я бы… я бы…

— То вы бы отправили его в самую глубокую темницу в Позене, — небрежно рассмеялась она. — Слушайте.

И она рассказала ему об инциденте, случившемся в ночь перед его прибытием в отель.

— То есть вы имеете в виду, мисс Рэксоул, что была какая-то тайная связь между бедным Диммоком и этим малым, Жюлем?

— Да, именно так.

— Невозможно!

— Ваше высочество, человек, который хочет разгадать тайну, никогда не должен употреблять слово «невозможно». Но с мистером Диммоком все обстояло не так-то просто. Я думаю, что он раскаялся, и думаю, что именно потому, что он раскаялся, он… гм… он умер так внезапно и его тело словно испарилось.

— Почему никто до сих пор не рассказал мне обо всем этом?! — воскликнул Эриберт.

— Князья редко слышат правду, — сказала она.

Он был поражен ее спокойствием, ее убежденностью и знанием жизни.

— Мисс Рэксоул, — сказал он, — позвольте мне сказать, что я никогда в жизни не встречал женщины, подобной вам. Могу я рассчитывать на вашу симпатию… на вашу поддержку?

— На мою поддержку, князь? Но как?

— Не знаю, — ответил он. — Но вы можете помочь мне, если захотите. Если женщина умна, она всегда умнее мужчины.

— Ах, — сказала она печально, — я не умна, но верю, что могу помочь вам.

Что побудило ее высказать эту мысль, она не могла бы объяснить даже самой себе.

— Поезжайте в Берлин, — сказала она. — Я знаю, что вы должны ехать, у вас нет выбора. Что же до всего остального, то посмотрим… Что-нибудь еще произойдет. Я буду здесь. Мой отец будет здесь. Вы должны считать нас своими друзьями.

Он поцеловал ей руку и ушел, а она, оставшись одна, принялась целовать то место на своей руке, которого коснулись его губы…

Вечером она ужинала с отцом.

— Я слышал, что князь Эриберт уехал, — сказал Теодор Рэксоул.

— Да, — подтвердила она. Но ни слова не сказала об их последней беседе.

На следующее утро, как раз перед ланчем, в отель «Гранд Вавилон» прибыла леди в сопровождении служанки и значительного количества багажа. Это была полная маленькая старая леди с белыми волосами, в старомодной шляпке, и с простой чудаковатой улыбкой удивления перед всем на свете. Несмотря на это, создавалось впечатление, что она принадлежит к некоей аристократии, хотя и не к английской. Тон, которым она говорила со своей служанкой, обращаясь к ней на ломаном английском — девушка явно была англичанкой, был отчетливо наглым. Это была холодная бессознательная наглость, присущая определенному типу континентальных дворян. Имя на ее карточке гласило: «Баронесса Зерлински». Она пожелала снять комнату на третьем этаже.

Случилось так, что в это время в бюро находилась Нелла.

— На третьем этаже, мадам? — переспросила Нелла в своей лучшей манере идеальной служащей.

— Я говорила — на третий этаж, — сказала полная маленькая леди.

— У нас есть помещения на втором этаже.

— Я хочу быть высоко, далеко от пыль и свет, — объяснила баронесса.

— На третьем этаже, мадам, у нас нет номеров люкс.

— Ничего, это неважный! Есть два комната рядом?

Нелла довольно неуклюже перелистала свои книги.

— Номера сто двадцать второй и сто двадцать третий рядом и сообщаются между собой.

— А разве это не есть сто двадцать первый и сто двадцать второй номер? — быстро переспросила маленькая старая леди и тут же поджала губы.

— Прошу прощения. Я хотела сказать — сто двадцать первый и сто двадцать второй.

То, что баронесса исправила ее оговорку, вначале показалось Нелле курьезной случайностью, но затем она нашла в этом что-то странное. Возможно, баронесса уже останавливалась в отеле прежде. Чтобы убедиться в этом, Нелла обратилась к списку посетителей отеля, который простирался в прошлое на тридцать лет. Но имени Зерлински в нем не было.

Затем Нелле начало казаться, что при первом появлении баронессы в бюро что-то в ее облике почудилось ей неуловимо знакомым. Она была уверена, что никогда не встречала баронессу прежде, и решила, что многие люди одного сословия и одной национальности в чем-то похожи друг на друга. Это натолкнуло ее на мысль просмотреть «Almanach de Gotha» — эту энциклопедию хитросплетения всех ветвей континентальной голубой крови, но и в «Almanach de Gotha» не обнаружилось ни единого упоминания о баронах Зерлински. Нелла осведомилась, где баронесса намеревается завтракать, и, узнав, что для той в столовой зарезервирован стол, тут же решила, что и сама будет завтракать там же. Сев в углу, почти скрывшись за колонной, она могла обозревать всех гостей и наблюдать за всеми, кто входил и выходил. Появилась баронесса, одетая в черное и, несмотря на июньскую жару, в крошечной кружевной вуали. На ее лице красовалась все та же мягкая улыбка. Нелла внимательно наблюдала за ней. Леди не стала терять времени на то, чтобы изучать меню, и вскоре принялась за ланч. Она ела с удовольствием, но неторопливо. Нелла заметила, что у нее прекрасные белые зубы.

А затем случилось нечто примечательное. На сладкое баронессе был подан слоеный пирожок с кремом, и Нелла с изумлением увидела, как маленькая леди ложечкой сдвинула крем и осторожно извлекла из-под него нечто похожее на комочек свернутой бумаги. Ни один человек (если у него, конечно, не рысьи глаза) не заметил бы ничего необычного в ее действиях, разве что, в одном случае против девяноста девяти, он не проходил бы в этот момент мимо столика баронессы. Но, на ее несчастье, выпал именно этот сотый шанс. Нелла вскочила, подошла к баронессе и сказала:

— Боюсь, что это пирожное не вполне свежее…

— Спасибо, он замечательный, — сказала баронесса холодно, ее улыбка исчезла. — Кто вы такой? Я думал, вы клерк в бюро.

— Мой отец — владелец этого отеля. Мне показалось, что в этом пирожном есть что-то, чего там быть не должно.

Нелла смотрела баронессе прямо в глаза. Комочек свернутой бумаги с прилипшим к нему кремом лежал под краем тарелки.

— Нет, благодарю вас. — Баронесса улыбнулась своей простой чудаковатой улыбкой.

Нелла отступила. Кроме подозрительного комочка бумаги она заметила еще одну вещь: оказывается, баронесса, когда хотела, могла правильно выговаривать английские слова.

Днем Нелла долго сидела в задумчивости у окна в своей комнате, а затем вдруг вскочила, глаза ее засверкали.

— Я знаю, — воскликнула она, ударив в ладоши. — Это мисс Спенсер, переодетая! Почему я не подумала об этом раньше?

Тут же ее мысли обратились к князю Эриберту. «Возможно, я сумею помочь ему», — сказала она себе и слегка вздохнула. Затем она спустилась вниз, чтобы узнать, какие распоряжения сделала баронесса насчет обеда. Она чувствовала, как у нее зреет некий план. Ей хотелось схватить Рокко с поличным и растянуть его на дыбе: теперь она знала, что непревзойденный Рокко тоже замешан в загадочных делах.

— Баронесса Зерлински выехала четверть часа назад, — сказал служитель.

— Но она приехала только сегодня утром.

— Служанка баронессы сказала, что ее хозяйка получила телеграмму и должна тут же уехать. Баронесса уплатила по счету и отбыла в экипаже.

— Куда?

— На ее чемоданах были наклейки с указанием Остенде.

Чутье ли подсказало ей это решение или просто повел за собой дух приключений, но этим же вечером Нелла находилась среди пассажиров парохода, идущего в Остенде и отправляющегося из Дувра в одиннадцать часов. Она никому не сообщила о своем намерении — даже отцу, которого не было в отеле, когда она уезжала. Она написала ему короткую записку с обещанием вернуться через день или два и отправила ее почтой из Дувра.

Пароход под названием «Мари-Генриетта» был большим великолепным судном с роскошно убранными отдельными каютами. Одна из этих роскошных кают была, очевидно, занята, поскольку все занавески на ее иллюминаторах были тщательно задернуты. Нелла не могла быть уверена в том, что баронесса находится на борту; вполне возможно, что она села на пароход, отчаливший в восемь часов, и возможно также, что она вообще направлялась не в Остенде, а в любое другое место в каком угодно направлении. И все же, несмотря на это, у Неллы теплилась слабая надежда на то, что леди, называющая себя баронессой Зерлински, может скрываться в каюте с занавешенными иллюминаторами, и на протяжении всего путешествия девушка ни на миг не ослабляла наблюдения за ее дверями и иллюминаторами.

«Мари-Генриетта» прибыла в Остендскую гавань, как и было назначено, в два часа ночи. На пристани, как обычно, толпилась разнообразная, оживленно снующая и жестикулирующая публика. Нелла оставалась на своем посту около загадочной каюты и дождалась наконец, когда она открылась. Из нее вышли четыре англичанина средних лет. Увидев мельком внутренность каюты, Нелла поняла, что путешествие они провели за игрой в карты.

Не надо и объяснять, в какой она была досаде. Ей казалось, что она сердится на обстоятельства, но в действительности она сердилась на Неллу Рэксоул. Она оказалась в два часа ночи без вещей, без какого-либо сопровождения и без плана действий в иностранном порту, причем в порту с дурной репутацией и с самыми плохими в Европе отелями.

Несколько минут она прогуливалась по набережной, а затем увидела в море дым другого парохода. Она спросила на пристани, что это за судно, и ей сказали, что это пароход, который вышел из Дувра в восемь часов, но в пути произошла поломка, и он заходил в Кале для необходимого ремонта, а теперь прибывает с опозданием почти в четыре часа. Ее переменчивый дух разом воспрянул. Минутой раньше она считала себя простофилей, теперь же чувствовала, что она очень ловка и сметлива. Она была совершенно уверена, что найдет женщину по имени Зерлински на этом втором пароходе, и очень одобряла все свои действия. Такова человеческая природа.

Казалось, что пароход подходит к пристани медленно и бесконечно долго. Нелла за несколько минут дошла до дамбы, наблюдать с которой было удобнее. Город был безмолвен и почти пустынен. Она вспомнила рассказы об этом блестящем курорте, который в сезон собирает больше негодяев, чем какое-либо другое место в Европе, исключая только Монте-Карло. Она вспомнила, что сюда и для дела, и для развлечения съезжаются позолоченные авантюристы всех национальностей и что большинство самых известных преступлений последней половины столетия были задуманы и подготовлены в этом пристанище космополитического беззакония.

Когда прибыл второй пароход, Нелла стояла возле сходен. Первым же человеком, который ступил на трап, была… нет, не баронесса Зерлински, но мисс Спенсер собственной персоной! Нелла немедленно отступила назад, пряча лицо, а мисс Спенсер, держа в руках маленькую сумку, быстрыми уверенными шагами направилась в таможню. Казалось, что Остендский порт был ей достаточно хорошо знаком. Луна светила как днем, и Нелла имела хорошую возможность наблюдать за своей добычей. Теперь она могла видеть совершенно отчетливо, что баронесса Зерлински была лишь переодетой мисс Спенсер. Та же самая походка, те же самые движения головы и бедер; что же до всего остального, то было совсем несложно надеть парик из белых волос и нарисовать гримом при помощи кисточки морщины. Мисс Спенсер, чьи волосы были теперь прежнего соломенного цвета, прошла таможенный осмотр без затруднений, и Нелла увидела, как она подозвала закрытую коляску и сказала что-то возчику. Экипаж отъехал. Нелла вскочила в подкативший следом второй экипаж, на этот раз — открытый.

— Следуйте за этим экипажем, — бросила она кучеру по-французски.

— Bien, madam. — Кучер хлестнул свою лошадь, и животное рванулось вперед, со страшным грохотом ударяя копытами по булыжной мостовой. Казалось, что этот возчик давно привык преследовать другие экипажи.

«Теперь я достаточно глубоко увязла», — сказала себе Нелла. Она непринужденно засмеялась, но ее сердце билось с необычайной силой.

Некоторое время преследуемый экипаж держался далеко впереди. Он пересек город почти из конца в конец и углубился в лабиринт маленьких улочек южнее курзала. Но постепенно экипаж Неллы стал настигать его. Первый экипаж остановился перед низким темным домом, и мисс Спенсер вышла из него. Нелла сказала своему кучеру, чтобы он остановился раньше, но тот, разгоряченный погоней, продолжал нахлестывать свою лошадь и полностью игнорировал ее приказание. Он с триумфом подкатил к низкому темному дому как раз в тот момент, когда мисс Спенсер скрылась в нем, а первый экипаж отъехал. Нелла, вовсе не уверенная в том, что поступает верно, вышла из коляски и расплатилась с кучером. В это время человек, который только что закрыл дверь за мисс Спенсер, вновь открыл ее.

— Я хочу видеть мисс Спенсер, — сказала Нелла порывисто. Она не могла придумать, что бы еще такое сказать.

— Мисс Спенсер?

— Да, она только что приехала.

— Все в порядке, я полагаю? — сказал человек.

— Думаю, что да, — сказала Нелла и вошла вслед за ним в дом. Она сама изумлялась собственной дерзости.

Мисс Спенсер только что вошла из узкой прихожей в комнату. Нелла последовала за ней в помещение, бедно обставленное в стиле берлинских меблированных комнат.

— Ну, мисс Спенсер, — приветствовала она бывшую баронессу Зерлински, — я полагаю, вы не ожидали видеть меня. Вы так внезапно уехали из отеля вчера днем и так внезапно покинули его несколько дней назад, что я решила провести маленькое расследование.

Надо отдать должное мисс Спенсер, она справилась с тяжелым испытанием очень хорошо. Она не дрогнула, не выказала никаких эмоций. Единственное, что выдавало ее волнение, — учащенное дыхание.

— Вы уже перестали быть баронессой Зерлински, — продолжала Нелла. — Можно я сяду?

— Разумеется, садитесь, — сказала мисс Спенсер, копируя тон девушки. — Могу сказать, что вы довольно порывистая девушка. Чего вы хотите? Что-нибудь не в порядке в отеле, в моих книгах?

— В ваших книгах все в порядке. Я приехала не из-за ваших книг. Я приехала из-за убийства Реджинальда Диммока, пропажи его трупа и исчезновения князя Эугена Позенского. Я думаю, что вы сможете помочь мне в расследовании, которое я провожу.

Глаза мисс Спенсер заблестели, она встала и быстро двинулась к камину.

— Вы можете быть янки, но при этом вы глупы, — сказала она.

Она взялась за шнурок звонка.

— Не звоните, если вам дорога ваша жизнь, — сказала Нелла.

— Если что дорого? — переспросила мисс Спенсер.

— Если вам дорога ваша жизнь, — холодно повторила Нелла и с этими словами вынула из кармана очень аккуратный маленький револьвер.

— Вы… вы всего лишь пугаете меня, — пролепетала мисс Спенсер тихим, дрожащим голосом.

— Пугаю? — сказала Нелла так твердо, как могла, несмотря на то что ее рука тряслась от возбуждения. — Я пугаю? Я, может быть, и янки, но я не глупа. Хорошо, я, как вы только что сказали, янки, и хотя у меня на родине не учат в начальной школе стрелять из револьвера, но там по крайней мере множество девушек умеют держать револьвер в руках. И я одна из них. И говорю вам, если вы позвоните в этот колокольчик, вам несдобровать.

В основном это заявление было блефом, и Нелла трепетала от страха, что мисс Спенсер поймет это. Но, к счастью для нее, мисс Спенсер принадлежала к тому роду женщин, которые обладают всеми видами смелости за исключением физической. Мисс Спенсер стойко переносила любые моральные испытания, но убедите ее в том, что опасность грозит ее телу, и она сдастся. Нелла сразу же угадала это полезное для нее свойство и использовала его, изо всех сил скрывая свой собственный страх.

— Вам лучше сесть, — сказала Нелла, — и я задам вам несколько вопросов.

Мисс Спенсер послушно села, белая как стена, и попыталась сложить губы в вежливую улыбку.

— Почему вы покинули «Гранд Вавилон» той ночью? — начала Нелла свой допрос, приняв суровый вид прокурора.

— Мне было приказано, мисс Рэксоул.

— Кем приказано?

— Ну… я… я, видите ли, замужем, и это был приказ моего мужа.

— Кто ваш муж?

— Том Джексон — Жюль, вы знаете его, он главный официант в «Гранд Вавилоне».

— Итак, настоящее имя Жюля — Том Джексон? Почему он хотел, чтобы вы покинули отель, никого не предупредив?

— Я не знаю, мисс Рэксоул. Клянусь вам, я действительно ничего не знаю. Он мой муж, и я, разумеется, делаю все, что он говорит мне, как будете в один прекрасный день делать вы, когда ваш муж скажет вам это. Просите небо, чтобы ваш муж был лучше моего!

На глазах мисс Спенсер показались слезы.

Нелла сжала револьвер, взвела курок и повторила:

— Ну! Почему он хотел, чтобы вы уехали?

Она была ужасно удивлена своей собственной холодности и даже немного наслаждалась ею.

— Я не могу вам сказать, не могу вам сказать.

— И все же придется, — сказала Нелла жестким, безжалостным тоном.

— Он… Он хотел, чтобы я приехала сюда, в Остенде. Что-то пошло не так. О! он страшный человек, Том. Если я скажу вам, он…

— Что-то пошло не так в отеле или здесь?

— И здесь и там.

— Это связано с князем Эугеном Позенским?

— Я не знаю… Да, я думаю, что с ним…

— Какие у вашего мужа дела с князем Эугеном?

— Я уверена, что это… это какие-то деловые отношения, что-то связанное с деньгами.

— И мистер Диммок участвовал в этих делах?

— Мне кажется, что да, мисс Рэксоул. Клянусь, что сказала вам все, что знаю.

— Ваш муж и мистер Диммок поссорились той ночью в сто одиннадцатом номере?

— У них возникли какие-то трения.

— И в результате вам пришлось неожиданно уехать в Остенде?

— Да, это так.

— И что вы делали в Остенде? Какие ваш муж дал вам указания?

Голова мисс Спенсер склонилась на руки, лежащие на столе, который отделял ее от Неллы, и она начала невольно всхлипывать.

— Пожалейте меня, — пролепетала она. — Я больше ничего не могу вам сказать…

— Почему?

— Он убьет меня, если узнает.

— Мы уклоняемся от темы, — холодно заметила Нелла. — Я предупреждаю вас в последний раз. Позвольте мне прямо сказать, что у меня есть основания для того, чтобы прийти в отчаяние, и если что-нибудь случится с вами, то я скажу, что сделала это при самообороне. А теперь — что вы делали в Остенде?

— Я умру в любом случае, — жалобно простонала мисс Спенсер и затем с отчаянием безнадежности промолвила: — Я присматривала за князем Эугеном.

— Где? В этом доме?

Мисс Спенсер кивнула, и, взглянув на нее, Нелла заметила следы слез на ее лице.

— Стало быть, князь Эуген был у вас в плену? Кто-то похитил его по подстрекательству Жюля?

— Да, если вам нужно это знать.

— Почему было необходимо, чтобы именно вы приехали в Остенде?

— О, Том доверяет мне. Видите ли, я знаю Остенде. Прежде чем я устроилась в «Гранд Вавилон», я путешествовала по всей Европе, и Том знает, что я неплохо знакома с некоторыми местами.

— Почему вы устроились в «Гранд Вавилон»?

— Потому что этого хотел Том. Он сказал, что там я буду для него полезной.

— Ваш муж — анархист или кто-нибудь в этом роде, мисс Спенсер?

— Я не знаю. Я сказала бы вам, если бы знала. Но он из тех людей, кто держит все при себе.

— Не знаете ли вы, был ли он когда-нибудь замешан в убийстве?

— Никогда, — сказала мисс Спенсер, отвергая такое предположение с праведным возмущением.

— Но мистер Диммок был убит. Его отравили. Если он не был отравлен, почему его тело украдено? Только затем, чтобы предотвратить расследование и скрыть следы. Расскажите мне об этом.

— Я клянусь вам самой страшной клятвой, — сказала мисс Спенсер, вставая из-за стола, — клянусь самой страшной клятвой, что не знала о смерти мистера Диммока до того, как прочитала о ней в газетах.

— И вы клянетесь, что вы не замешаны в ней?

— Клянусь, что нет.

Нелла склонялась к тому, чтобы поверить в это. Женщина и девушка смотрели друг на друга, сидя в неряшливой, освещенной лампой комнате. Мисс Спенсер нервно приводила в порядок свои соломенные волосы, как бы постепенно обретая самообладание и хладнокровие. Нелле же все происходящее казалось сном — беспокойным, зловещим ночным кошмаром. Она не знала, о чем ей спрашивать дальше. Она чувствовала, что все еще не получила каких-либо определенных сведений.

— Где теперь находится князь Эуген? — спросила она наконец.

— Я не знаю, мисс.

— Он не в этом доме?

— Нет, мисс.

— Ах! Мы сейчас же проверим это.

— Они увезли его отсюда, мисс Рэксоул.

— Кто увез его отсюда? Какие-то друзья вашего мужа?

— Кто-то из его… знакомых.

— Стало быть, вас тут целая банда?

— Банда? Я не знаю, что вы имеете в виду, — задрожала мисс Спенсер.

— О, вы должны знать, — холодно улыбнулась Нелла. — Вы не сможете и дальше притворяться такой невинной, миссис Том Джексон. Вы не сможете играть со мной в игры. Вы просто вспомните, что я — та, кого вы назвали янки. В следующие пять минут я хочу выяснить вот что: как ваш очаровательный муж похитил князя Эугена и почему он похитил его. Давайте начнем со второго вопроса. Вы уже однажды ускользнули от него.

— Как я могу сказать вам то, чего сама не знаю? — промолвила она. — Вы погоняете меня хлыстом и мучаете ради собственного удовольствия.

И она приняла вид преследуемой невинности.

— Хотел ли мистер Том Джексон получить деньги от князя Эугена?

— Деньги?! Только не это! Том никогда не нуждался в деньгах.

— Но я имела в виду много денег — десятки, согни тысяч.

— Том никогда не просил денег ни у кого, — упрямо повторила мисс Спенсер.

— В таком случае, были ли у него причины желать, чтобы князь Эуген не прибыл в Лондон?

— Возможно, и были. Я не знаю. Убейте меня, но я не знаю.

Нелла задумалась. Затем она подняла револьвер. Это было механическое, бессознательное движение — ясно, что она не имела намерения применять оружие, но, как ни странно, мисс Спенсер это опять напугало. Даже в этот момент Нелла удивилась, так женщина, подобная мисс Спенсер, могла быть столь простодушной и думать, что револьвер действительно будет применен. Никогда сама не испытывавшая абсолютно никакого физического страха, Нелла с огромным трудом могла представить, что другие люди способны до такой степени бояться телесно. Видя свое преимущество, она безжалостно его использовала с той долей театральности, какая только была ей под силу. Она подняла револьвер на уровень лица мисс Спенсер, и внезапно ее охватило новое, пронзительное чувство. Она поняла, что теперь на самом деле может применить оружие, если эта ничтожная женщина, стоящая перед ней, доведет ее до этого. Она почувствовала страх — страх перед самой собой, охваченной дикарским, первобытным инстинктом. Перед ее мысленным взором промелькнула мертвая мисс Спенсер, лежащая у ее ног… полиция… суд… эшафот… Это было ужасно.

— Говорите, — хрипло сказала она, и мисс Спенсер побледнела.

— Том говорил, — быстро и униженно зашептала женщина, — что если князь Эуген приедет в Лондон, то это нарушит его замыслы.

— Какие замыслы? Какие замыслы? Отвечайте мне!

— Бог свидетель, я не знаю. — Мисс Спенсер упала в кресло. — Он сказал, что мистер Диммок поджал хвост и что он разберется с ним, и тогда Рокко…

— Рокко? Что — Рокко? — Нелла едва слышала сама себя, крепче сжимая револьвер.

Мисс Спенсер смотрела на Неллу остекленевшим взором.

— Не спрашивайте меня. Это смерть, — В ее глазах застыл ужас.

— Да, это смерть, — сказала Нелла, и ей показалось, что это произносит кто-то другой.

— Это смерть, — повторила мисс Спенсер, ее голова и плечи откинулись назад, и она бессильно поникла в кресле. Настроение Неллы внезапно изменилось. Женщина, несомненно, была без сознания. Уронив револьвер на стол, Нелла бросилась вокруг стола. Она опять была собой — женственной, отзывчивой, прежней Неллой. Она чувствовала облегчение от того, что так произошло.

Но в тот же миг мисс Спенсер как кошка вскочила с кресла, схватила револьвер и диким движением швырнула его в окно. Он разбил стекло, выстрелил, и наступила тишина.

— Я говорила вам, что вы глупы, — медленно проговорила мисс Спенсер, — явившись сюда как женская разновидность Джека Шеппарда и пытаясь силой выбить из меня признание. Теперь мы на равных. Вы запугивали меня, но я знала, что умнее вас и что в конце концов, если я продержусь достаточно долго, одержу победу. Теперь настал мой черед.

Нелла стояла, ошеломленная происшедшим и уничтоженная тем, что в словах мисс Спенсер была правда. Ей было невыносимо стыдно за собственную глупость. Но даже и в этом положении она не ощущала страха. Она смело смотрела на женщину, а ее мысль металась в поисках какого-нибудь выхода. Она не смогла придумать ничего, кроме взятки — громадных размеров взятки.

— Я признаю, что вы победили, — сказала она. — Но я еще не закончила. Выслушайте меня.

Мисс Спенсер, едко улыбаясь, посмотрела на дверь.

— Вы знаете, что мой отец миллионер. Возможно, вы знаете, что он один из самых богатых людей в мире. Если я дам вам слово чести не выдавать ничего из того, что вы мне рассказали, вы отпустите меня?

— Какую сумму вы предлагаете? — небрежно спросила мисс Спенсер.

— Двадцать тысяч фунтов, — сказала Нелла внушительно. Она начала рассматривать происходящее как деловую операцию.

Губы мисс Спенсер скривились.

— Сто тысяч.

Губы мисс Спенсер скривились вновь.

— Хорошо, скажем, миллион. Я могу положиться на своего отца, и вы так же можете положиться на него.

— Вы думаете, что стоите для негр миллион?

— Стою, — сказала Нелла.

— И вы думаете, что мы можем поверить вам, что это будет заплачено?

— Конечно, можете.

— И что мы потом никоим образом не пострадаем?

— Я дам вам мое слово и слово моего отца.

— Ах! — воскликнула мисс Спенсер. — Как вы могли подумать, что я отпущу вас на свободу просто так? Вы всего лишь безрассудная, глупая девчонка.

— Знаю, что не отпустите. Вижу это по вашему лицу.

— Вы правы, — медленно ответила мисс Спенсер. — Не отпущу. Я не отпущу вас даже за все доллары Америки.

Нелла почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику, и опять опустилась в кресло. Струйка воздуха из разбитого окна коснулась ее щек. В прихожей раздались шаги, дверь открылась, но Нелла не обернулась. Она не могла отвести глаз от мисс Спенсер. В ушах раздалось журчанье текущей воды. Она потеряла сознание и безвольно соскользнула на пол.

Нелле казалось, что ее нежно баюкают в огромной колыбели, которая покачивается плавными однообразными движениями туда и сюда с невероятной мягкостью. Это ощущение продолжалось некоторое время, а затем к нему прибавился звук быстрых, негромких, приглушенных ударов. Мягкий свежий ветерок развеял ее злость на саму себя, и осталось лишь восхитительное спокойствие.

Ей чудилось, что над ней склонилась мать, напевая ей в ухо колыбельную песенку. Странные цвета поплыли перед ее глазами, веки задрожали, и она проснулась..

Несколько мгновений ее взгляд путешествовал по сторонам в тщетных поисках ключа к объяснению окружающего. Она не чувствовала ничего, кроме покоя и облегчения от того, что тяжелая борьба позади; она закончилась — и сознание этого удовлетворило и успокоило ее. Постепенно Нелла стала различать окружающее и поняла, что она находится на яхте и что яхта движется. Движения колыбели были плавным покачиванием судна, быстрые удары — ударами гребного винта, странные цвета созданы облаками, подсвеченными восходящим на горизонте солнцем, а материнская колыбельная оказалась нехитрой песенкой, которую напевал человек, стоявший у штурвала.

За свою жизнь Нелла плавала на яхте множество раз, и вода была ей хорошо знакома — от шири Гудзона до безбрежных просторов Средиземного моря, голубые волны которого она бороздила во все сезоны и в любую погоду. Она любила воду, и теперь казалось восхитительным, что она опять оказалась на судне. Она подняла голову, чтобы оглядеться, но тут же уронила ее, она слишком устала, была обессилена и хотела только одного: тишины и спокойствия; у нее не осталось ни забот, ни стремлений, ни ответственности, словно сотни лет прошли со времени ее встречи с мисс Спенсер, и воспоминания о ней поблекли и отступили куда-то на задний план ее сознания. Судно было небольшим, и опытный глаз Неллы сразу же определил, что это развлекательная яхта, владелец которой, по всей видимости, принадлежит к самой высшей аристократии. Полулежа в шезлонге (ей еще не приходило в голову задуматься, как она сюда попала), Нелла обследовала все детали судна, бывшие в поле ее зрения. Палуба была белой и гладкой, как ее собственная ладонь, и швы между досками бежали по всей ее длине как голубые вены. Медные детали, начиная от тонкой полосы вокруг дымовой трубы и кончая вогнутым нактоузом компаса, сияли как золото. Мачты устремлялись вверх под довольно острым углом, их оснастка казалась шелковым кружевом. Не был поднят ни один парус, яхта шла на всех парах и делала около семи или восьми узлов. Она решила, что водоизмещение яхты — сотня тонн или около того и что ей не больше двух-трех лет.

На палубе никого не было, кроме человека за штурвалом; он был одет в голубой вязаный жакет, но ни на жакете, ни на спасательном круге, ни на полированном ялике, подвешенном к шлюпбалке, не значилось названия яхты или хотя бы инициалов. Слабым голосом она окликнула человека — раз, затем другой, но рулевой, не слыша ее, продолжал мурлыкать свою песенку, словно во всем мире не существовало ничего, кроме яхты, моря, солнца и его самого.

Затем ее глаза скользнули в сторону земли, от которой они удалялись, и она смогла различить маяк и огромное белое неуклюжее здание остендского курзала, этого огромного соперника игорных дворцов Монте-Карло. Итак, она покидает Остенде…

Целительные лучи солнца ласково упали на нее. Вода вокруг из небесно-серой и темно-голубой сделалась еще более волшебной — розовой и полупрозрачной, изумрудно-зеленой: магический калейдоскоп рассвета разворачивался своим привычным путем. В морской дали она могла различить здесь и там коричневые паруса рыбачьих лодок, возвращающихся домой, в Остенде, после ночного лова. Затем до ее слуха донеслись шлепающие удары по воде, и мимо, как гигантская черепаха, прополз пароход. Это была «Ласточка» из Лондона. Она могла видеть, как его пассажиры, любопытствуя, выстроились у перил вдоль борта. Девочка в макинтоше помахала ей рукой, и Нелла машинально ответила ей. Офицер на мостике «Ласточки» приветственно окликнул яхту, но человек за штурвалом не отозвался, и в следующую минуту «Ласточка» уже была всего лишь пятнышком вдали.

Нелла попыталась сесть в шезлонге прямо, но с удивлением обнаружила, что не может этого сделать. Сбросив покрывавший ее плед, она увидела, что привязана к шезлонгу куском широкой ленты. И в тот же миг ее разнеженность как рукой сняло — она окончательно проснулась, к ней вернулись бодрость и гнев; она знала, что опасности не закончились, она чувствовала, что они, возможно, начнутся с минуты на минуту. Ее ленивое удовлетворение, ее сонное ощущение мира и покоя полностью пропали, и она готовила себя к встрече со смертельной опасностью.

В этот самый момент на палубу вышел человек. Ему было лет сорок или около того, и он был одет в безукоризненный голубой костюм и шапочку яхтсмена с козырьком. Он вежливо приподнял свое кепи.

— Доброе утро, — сказал он. — Прекрасный восход, не правда ли?

Умная и нарочитая наглость его тона словно плеть хлестнула ее, лежащую привязанной в шезлонге. Как и всем людям, живущим легкой и приятной жизнью в тех далеких краях, где золото разглаживает все морщины, а законы накладывают твердую руку на любые беспорядки, ей трудно было понять, что есть другие края, где золото бесполезно и законы бессильны. Двадцать четыре часа назад она бы утверждала, что подобная ситуация невозможна; она могла беззаботно рассуждать о цивилизации, о девятнадцатом веке, о прогрессе, полиции… Но действительность учила ее, что человеческая природа всегда остается неизменной и что под хрупким мирком безопасности, в котором обитаем мы, добрые граждане, продолжают бурлить тайные силы преступности точно так же, как в дни, когда невозможно было пройти от Чипсайда до Челси без того, чтобы не быть обворованным. Действительность давала ей урок, какого не могли дать даже в бюро детективной полиции Парижа, Лондона или Санкт-Петербурга.

— Доброе утро, — повторил человек, и она угрюмо, сердито взглянула на него.

— Вы?! — воскликнула она. — Вы, мистер Томас Джексон, если это ваше имя! Отвяжите меня от этого стула, и я буду говорить с вами. — Ее глаза сверкали, когда она говорила это, и огонек презрения в них лишь подчеркивал ее красоту. Мистер Томас Джексон, хитроумный Жюль, прославленный главный официант «Гранд Вавилона», считал себя знатоком женщин, и красота Неллы Рэксоул как громом поразила его.

— С удовольствием, — ответил он. — Я забыл, что я… хм… так сказать, обезопасил вас в этом кресле, чтобы предохранить от падения…

И быстрыми движениями он развязал ленту. Нелла встала, дрожа от яростного негодования и презрения.

— А теперь, — сказала она, став перед ним, — объясните мне, что все это значит?

— Вы бредили, — преспокойно ответил он. — Возможно, вы не помните этого.

Выразительным жестом он указал ей на шезлонг. Нелла, сердясь на себя, вынуждена была признать, что этот малый определенно был отлично воспитан. Никто не мог бы заподозрить, что он двадцать лет прослужил официантом в отеле. Его высокая гибкая фигура и легкая непринужденная манера держаться, казалось, принадлежали аристократу, а его голос был спокойным и сдержанным.

— Как я здесь оказалась? Мне нечего делать на вашей яхте.

— Яхта не моя, — сказал он, — однако это несущественная деталь. Гораздо важнее, извините меня за напоминание, то, что несколько часов назад вы в моем доме запугивали леди револьвером.

— Итак, это был ваш дом?

— Почему бы и нет? Разве я не могу иметь дом? — улыбнулся он.

— Я требую, чтобы вы тут же, немедленно повернули яхту назад и отвезли меня обратно. — Она старалась говорить твердо.

— Ах, — сказал он, — боюсь, что это невозможно. Я не выходил в море с намерением тут же, немедленно вернуться обратно. — Последние слова он произнес, насмешливо подражая ее тону.

— Когда я вернусь обратно, — сказала она, — когда мой отец узнает обо всех этих делах, для вас это будет чрезвычайно неприятный день, мистер Джексон.

— Но предположим, что ваш отец никогда не узнает об этом…

— Что?

— Предположим, что вы никогда не вернетесь обратно…

— Вы хотите сказать, что осмелитесь убить меня?

— Кстати, если говорить об убийстве, — сказал он, — вы чуть было не убили моего друга, мисс Спенсер. По крайней мере, так она сказала мне.

— Мисс Спенсер здесь, на борту? — спросила Нелла со слабой надеждой на возможное присутствие на борту женщины.

— Мисс Спенсер нет на борту. На борту нет никого, кроме вас, меня и небольшой команды — могу добавить, очень маленькой команды.

— Я ничего больше вам не скажу. Можете идти своим курсом.

— Спасибо за разрешение, — сказал он. — Я пришлю вам кое-что на завтрак.

Он подошел к трапу, ведущему вниз, в салон, и свистнул. Появился бой, негр, с чашкой шоколада на подносе. Нелла взяла чашку и без малейших колебаний выплеснула содержимое за борт. Мистер Джексон отошел было на несколько шагов, но вернулся.

— В вас есть сила духа, — сказал он, — и я ею восхищаюсь. Это редкое качество.

Она не ответила.

— Почему вы вообще вмешались в мои дела? — продолжал он.

Она вновь не ответила, но вопрос заставил ее задуматься: в самом деле, почему она вмешалась в эти таинственные дела? Этот поступок не вписывался в ее обычную манеру поведения и не соответствовал ее беспечному образу жизни. Действовала ли она главным образом из желания видеть справедливость торжествующей, а порок наказанным? Или из тяги к приключениям? Или, возможно, это было желанием помочь его светлейшему высочеству князю Эриберту?

— Я не виноват, что вы попали в эту переделку, — продолжал Жюль. — Не я вас завлек в нее. Вы сами в нее ввязались. Вы и ваш отец продвигались вперед слишком большими шагами.

— Мы должны были отыскать тело бедного Диммока, — холодно промолвила она.

— Возможно, — признал он. — Но повторяю, что, восхищаясь вами, я не могу помочь вам… Вы мешаете мне в моих делах. Этого я не потерплю ни от кого — ни от миллионера, ни от прекрасной женщины. — Он поклонился. — Скажу вам, что я предполагаю сделать. Предполагаю препроводить вас в безопасное место и держать там до тех пор, пока мои операции не будут завершены и полностью не исключится возможность помехи с вашей стороны. Вы сейчас заговорили об убийстве. Можете этого не опасаться. Только любители прибегают к убийству…

— А как же Реджинальд Диммок? — быстро прервала она.

Он мрачно помолчал.

— Реджинальд Диммок, — повторил он. — Предполагаю, что у него произошел разрыв сердца. Позвольте мне предложить вам еще шоколада. Я уверен, что вы голодны.

— Я лучше умру от голода, чем прикоснусь к вашей пище, — сказала она.

— Галантное создание? — пробормотал он, и его взгляд остановился на ее лице. Ее совершенная, необычайная красота опять поразила его.

— Ах, — сказал он, — какой женой вы могли бы стать!

Он приблизился к ней.

— Вы и я, мисс Рэксоул, ваши красота и богатство и мой ум — мы могли бы завоевать весь мир. Вас достойны только немногие, но я один из немногих. Послушайте! Все может закончиться совсем по-другому, гораздо лучше. Выходите за меня замуж. Я обожаю вас. Выходите за меня, и я спасу вашу жизнь. Все будет хорошо. Я начну все сначала. Словно не было никакого прошлого.

— Это что-то неожиданное, Жюль, — сказала она с жестким презрением.

— Вы ожидали, что я буду сохранять условности? — парировал он. — Я люблю вас.

— Польщена, — сказала она, чтобы удержаться от спора. — А как быть с вашей прежней женой?

— Моей прежней женой?

— Да, с мисс Спенсер, как она себя называет.

— Это она сказала вам, что я ее муж?

— Да, она.

— Она мне не жена.

— Возможно, и нет. Но тем не менее, думаю, я не выйду за вас. — Нелла стояла перед ним как статуя, олицетворяющая презрение.

Он подошел к ней еще ближе.

— Тогда поцелуйте меня. Один поцелуй — я не прошу большего. Один поцелуй ваших губ — и я освобожу вас. Мужчины готовы погибнуть из-за поцелуя. Я готов.

— Подлец! — воскликнула она'.

— Подлец?! — повторил он. — Я — подлец? Ну хорошо, я буду подлецом, и вы поцелуете меня, желаете вы того или нет.

Он положил руку ей на плечо. Но не успела она с невольным вскриком отпрянуть от его полных вожделения глаз, как из шлюпки, висевшей в нескольких футах от них, выскочила какая-то фигура. Один-единственный удар в ухо — и мистер Джексон, бесчувственный, растянулся на палубе. Над ним с револьвером в руке стоял князь Эриберт Позенский. Это был, возможно, самый большой сюрприз за всю жизнь мистера Джексона.

— Не удивляйтесь, — сказал князь Нелле. — Мое присутствие здесь объяснить проще простого, и я все расскажу вам сразу же, как покончу с этим молодцом.

Нелла пролепетала, увидев в руках князя свой револьвер:

— Но у вас мой револьвер.

— Да, ваш, — сказал он. — И это я тоже объясню.

Человек за штурвалом не обратил на эту сцену никакого внимания.

— Мистер Самсон Леви желает видеть вас, сэр.

Эти слова, произнесенные служителем, пробудили миллионера от фантазий и грез, отнюдь не приятных. Дело в том, что мистер Рэксоул, владелец отеля «Гранд Вавилон», был недоволен собой, и это необходимо особо подчеркнуть. В своем отеле он столкнулся с таинственными загадками, которых он при всей своей проницательности и знании жизни не мог разгадать. Он, насмехавшийся над бесплодными усилиями полиции, не мог не признать откровенно, что его собственные усилия были не менее тщетными.

К тому же исчезновение тела Диммока вызвало множество пересудов, а Теодору Рэксоулу не нравилось, что его безупречный отель становится поводом для зловещих слухов. Он мрачно размышлял, что сказали бы публика и воскресные газеты, если бы узнали об остальных феноменах, еще не ставших общим достоянием: об исчезновении мисс Спенсер, о странных визитах Жюля, о неприбытии князя Эугена Позенскою. Теодор Рэксоул терзался безрезультатно-. Он провел, тщательное частное расследование и затратил на него без всякой пользы немало денег. Полиция утверждала, что у них имеется ключ к разгадке, но Рэксоул уже заметил, что полиция всегда имеет ключ к разгадке, но у них редко бывает что-либо, кроме него, и что нет ничего глупее обладания ключом без всяких последствий.

Единственная вещь, в которой он был уверен во всем этом деле, — это то, что над его отелем, над его прекрасной новой игрушкой, самой лучшей из когда-либо бывших у него, сгущаются тучи. Эти тучи не мешали делам, но тем не менее это были тучи, и он свирепо негодовал на их появление; возможно, вернее было бы сказать, что он негодовал на свою неспособность рассеять их.

— Мистер Самсон Леви желает видеть вас, сэр, — повторил служитель, не получив никакого подтверждения, что хозяин услышал его.

— Слышу, — сказал Рэксоул. — Он хочет видеть лично меня?

— Он спрашивал о вас, сэр.

— Может быть, он хочет видеть Рокко, чтобы поговорить о меню или о чем-нибудь в этом роде?

— Я разузнаю, сэр. — И служитель собрался уходить.

— Постойте, — внезапно приказал Рэксоул. — Просите сюда мистера Самсона Леви.

Великий биржевой маклер из «Каффир-С ркерс» вошел, держась просто и скромно. Это был очень невысокий румяный человек, одетый как типичный еврейский финансист — со слишком массивной цепочкой для часов и в слишком коротком жилете. В пухлых руках он держал трость с золотым набалдашником и совершенно новую шелковую шляпу — поскольку была пятница, а мистер Самсон Леви всю свою жизнь покупал по пятницам новую шляпу, исключая то время, когда он уезжал отдыхать. Он тяжело дышал и сопел большим носом, словно только что закончил геркулесов труд, и смотрел на американского миллионера с легким замешательством, но в то же самое время его круглое красное лицо выражало искреннее восхищение и обнаруживало добрый нрав.

— Мистер Рэксоул, кажется… мистер Теодор Рэксоул. Горжусь встречей с вами, — таковы были первые слова мистера Самсона Леви. По форме это походило на приветствие захудалого трубочиста, но, странное дело, Теодору Рэксоулу понравился этот тон. Он сказал себе, что вот честный человек, какового здесь никто, ясно, не ожидал бы встретить.

— Добрый день, — кратко ответил Рэксоул. — Чем обязан удовольствием…

— Я знаю, что у вас мало времени, — сказал Самсон Леви. — У меня его не больше, и поэтому перейдем прямо к сути дела, мистер Рэксоул. Я простой человек. Я не претендую на то, чтобы быть джентльменом, или еще на какую-нибудь нелепицу в этом роде. Я биржевой маклер, вот я кто, и мне нет дела до того, знает ли кто-нибудь об этом. Прошлой ночью я давал бал в этом отеле. Это стоило мне тысячу с лишним фунтов, и, кстати, сегодня утром я подписал чек для оплаты вашего счета. Я не люблю балов, но они для меня небесполезны, а моя маленькая женушка любит их, вот потому-то я и даю их. Что ж, ничего не могу сказать плохого об обслуживании со стороны отеля — все было очень мило и благопристойно, но я хотел бы знать вот что: почему среди моих гостей находился ваш частный детектив?

— Частный детектив? — воскликнул Рэксоул, чрезвычайно удивленный столь неожиданным обвинением.

— Да, — твердо сказал мистер Самсон Леви, ерзая в кресле и глядя на Теодора Рэксоула с серьезностью человека, имеющего основания для жалобы. — Да, частный детектив. Я знаю, что беда невелика, и, возможно, вы думаете, что как владелец отеля имеете право делать в этом отношении все, что хотите, но я считаю нужным заявить, что я протестую. Это дело принципа. Я не сержусь, но это дело принципа.

— Мой дорогой мистер Леви, — сказал Рэксоул. — Уверяю вас, что когда я предоставлял Золотой зал для личного увеселения, мне и померещиться не могло то, в чем вы меня подозреваете.

— Точно? — спросил мистер Самсон Леви, используя свое колоритное просторечие.

— Точно, — сказал Рэксоул, улыбаясь.

— На моем балу был человек, которого я не звал. Я это точно знаю — у меня замечательная память на лица. Несколько наших ребят после спрашивали меня, что он там делал. Я сказал кое-кому, что это был ваш официант, но я не был в этом уверен. Я ничего не знаю о «Гранд Вавилоне», это вовсе не мой тип кабака, но я не думаю, что вы послали одного из своих официантов наблюдать за моими гостями — если, конечно, вы не послали его как официанта, но этот малый никого не обслуживал, наоборот, он пил вместе со всеми.

— Возможно, я сумею пролить некоторый свет на эту загадку, — сказал Рэксоул. — Могу сказать вам, что я уже знаю о том, что некий человек проник без приглашения на ваш бал.

— Как вы это узнали?

— По чистой случайности, мистер Леви, а не из-за расследования. Этот человек — бывший официант моего отеля, главный официант Жюль. Вы, несомненно, слышали о нем.

— Нет, не слышал, — твердо ответил мистер Леви.

— О! А мне говорили, что Жюля знают все, но это, оказывается, не так, — сказал Рэксоул. — Ну так вот, незадолго до вашего бала я рассчитал Жюля и приказал, чтобы отныне его ноги не было в «Гранд Вавилоне». Но в тот вечер я обнаружил его здесь — не в Золотом зале, но в самом отеле. Я потребовал, чтобы он объяснил свое присутствие, и он утверждал, что он ваш гость. Вот все, что я знаю об этом происшествии. Чрезвычайно огорчен вашим предположением, что я способен на такую гнусность, как поместить частного детектива среди ваших гостей.

— Это меня совершенно удовлетворяет, — сказал мистер Самсон Леви после паузы. — Я всего лишь хотел объяснений, и я получил их. Некоторые мои приятели из Сити говорили мне, что я могу по этому делу прямо обратиться к мистеру Теодору Рэксоулу, и я рад, что они оказались правы. Что же до этого негодяя Жюля, то теперь я займусь своим собственным расследованием. Могу я узнать, почему вы рассчитали его?

— Я сам не знаю, почему я его уволил.

— Вы не знаете? О, простите! Я спросил только потому, что подумал, это может помочь выяснить, зачем он без приглашения затесался на моем балу. Извините, если я был слишком любопытным.

— Не стоит извинений, мистер Леви. Но я и в самом деле не знаю. Я просто чувствовал, что он подозрительный тип. Я уволил его по подсказке инстинкта. Понимаете?

Не уточняя этого заявления, мистер Леви задал один вопрос:

— Если этот Жюль — такая широко известная личность, — сказал он, — то как он мог надеяться остаться на моем балу неузнанным?

— Сдаюсь! — развел руками Рэксоул. — Я не знаю.

— Ну, мне надо трогаться, — заявил вслед за этим мистер Самсон Леви. — До свидания — и спасибо. Я полагаю, у вас нет никаких дел в «Каффире»?

Мистер Рэксоул молча улыбнулся.

— Я так и думал, что нет, — сказал Леви. — Ну а я не имею касательства к американским железным дорогам, так что, полагаю, вряд ли наши дорожки пересекутся. До свидания.

— До свидания, — любезно ответил Рэксоул, провожая мистера Самсона Леви до двери. Однако, взявшись уже за дверную ручку, мистер Леви внезапно остановился и, глядя на Теодора Рэксоула насмешливым проницательным взглядом, заметил:

— Странные вещи происходят здесь в последнее время, да?

Двое мужчин пристально смотрели друг на друга несколько секунд.

— Да, — согласился Рэксоул. — Знаете что-нибудь о них?

— Ну… нет… достоверно ничего не знаю, — сказал мистер Леви. — Но мне представляется, что мы могли бы быть полезны друг другу, у меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— Вернитесь и присядьте, мистер Леви, — сказал Рэксоул, привлеченный прямотой его тона. — Ну-с, как мы можем послужить друг другу? Льщу себя надеждой, что я знаток характеров, в особенности характеров финансистов, и скажу вам, что если вы выложите на стол свои карты, то я сделаю то же со своими.

— Согласен, — сказал мистер Самсон Леви. — Начну с того, что объясню свой интерес к вашему отелю. Я ожидал получить уведомление от некоего, князя Эугена Позенского о его прибытии сюда, но это уведомление так и не пришло. Оказалось, что князь Эуген вообще не приехал в Лондон. Теперь я могу клятвенно утверждать, что он должен был быть здесь по крайней мере вчера.

— Почему вы в этом так уверены?

— Вопрос на вопрос, — усмехнулся Леви. — Давайте выяснять все с самого начала. Почему вы купили этот отель? Многие из наших приятелей в Сити до сих пор этим озадачены. Почему вы купили «Гранд Вавилон»? И каков будет ваш следующий шаг?

— Никаких следующих шагов не будет, — сказал Рэксоул. — А почему купил отель, я сейчас вам расскажу. Здесь нет никакого секрета. Я купил его из прихоти.

И затем Теодор Рэксоул дал этому маленькому еврею, который внушал ему уважение, полное описание сделки с мистером Феликсом Вавилоном.

— Думаю, — прибавил он, — вам будет трудновато высоко оценить состояние моего ума в момент, когда я заключал эту сделку.

— Ничуть, — сказал мистер Леви. — Я однажды таким же самым образом купил электрический катер на Темзе, и это оказалась одна из самых удачных покупок, какие я когда-либо делал. Стало быть, это чистая случайность, что вы стали владельцем этого отеля именно в данный момент?

— Простой случай — все из-за бифштекса и бутылки пива.

— У-гм! — пробурчал мистер Самсон Леви, поглаживая свою тройную цепочку.

— Вернемся к князю Эугену, — продолжал Рэксоул. — Я ожидал его высочество здесь. Он должен был прибыть в тот самый день, когда умер молодой Диммок.

Но он так и не приехал, и я ничего не слышал о том, почему не состоялся приезд, ни разу не встречал его имя в газетах. Что у него за дело здесь, в Лондоне, я не знаю.

— Я расскажу вам, — сказал Мистер Самсон Леви. — Он должен был приехать, чтобы взять заем.

— Государственный заем?

— Нет, частный.

— У кого?

— У меня, Самсона Леви. Вы удивлены? Если бы вы жили в Лондоне немного дольше, вы знали бы, что я именно тот человек, к которому должен был приехать князь. Возможно, вам неизвестно, что на Фрогмотн-стрит[19] меня прозвали Придворным ростовщиком, потому что я ссужаю в долг незначительным, второклассным князьям и принцам Европы. Я ростовщик, но мой настоящий бизнес — это финансирование некоторых маленьких европейских дворов. Теперь я могу сказать вам, что наследственный князь Позенский чрезвычайно нуждался в миллионе, и нуждался в нем к определенной дате, и он знал, что если дело не будет завершено к назначенному сроку, то деньги к этой дате он получить не сумеет. Вот почему меня удивляет, что его нет в Лондоне.

— Зачем ему нужен миллион?

— Долги, — лаконично ответил Самсон Леви.

— Его собственные?

— Разумеется.

— Но ведь ему только тридцать лет.

— Ну и что из того? Он не единственный европейский князь, который приобретает долгов на миллион за дюжину лет. Для князя это легче, чем съесть сэндвич.

— А почему ему потребовалось столь срочно их ликвидировать?

— Потому, что император и родители его невесты не разрешают ему жениться до тех пор, пока у него есть долги. И это очень верно. Он должен показать «чистый лист» или же принцесса Анна Экштайн-Шварцбургская никогда не станет княгиней Позенской. Даже император не знает, сколько долгов у князя Эугена. Если бы знал…

— А знает ли император о предстоящем займе?

— Сейчас в этом нет необходимости. Это сильно все усложнило бы, понимаете? — Мистер Самсон Леви рассмеялся. — Иное дело — после женитьбы, тогда можно будет не скрывать сумму. А вы знаете, состояние принцессы Анны очень велико! Так что, мистер Рэксоул, — добавил он, внезапно сменив тон, — куда, по-вашему, исчез князь Эуген? Если он не приедет к сроку, миллиона ему не видать. Сегодня — последний день. Завтра деньги будут пристроены в другом месте.

— Вы спросили, куда, по-моему, исчез князь Эуген?

— Да, спросил.

— Значит, вы думаете, что это исчезновение?

Самсон Леви кивнул.

— Просто, как дважды два, — сказал он. — Занятия Диммока были очень своеобразными. Диммок был рожден от незаконной связи одного из членов Позенской фамилии, понимаете? Об этом мало кто знает. Должность секретаря и компаньона князя Эриберта — это лишь затем, чтобы держать его в семейном кругу. Его мать была ирландкой, чье несчастье состояло в том, что она была слишком красивой. Понимаете? Я убежден, что смерть Диммока как-то связана с исчезновением князя Эугена. И я не понимаю только одного: зачем кому-то понадобилось, чтобы князь Эуген исчез? У бедного маленького князя во всем мире не было ни единого врага. Это не было нужно никому.

— Так-таки никому?! — повторил Рэксоул с внезапным блеском в глазах.

— Что вы имеете в виду? — спросил мистер Леви.

— А вот что: представьте, что некий другой европейский бедный князь желает жениться на принцессе Анне и на ее состоянии… Разве не будет этот князь заинтересован в том, чтобы остановить ваш заем князю Эугену? Разве не будет он заинтересован в том, чтобы князь Эуген исчез, — по крайней мере на некоторое время?

Самсон Леви на несколько минут сильно задумался.

— Мистер Теодор Рэксоул, — сказал он наконец, — я уверен, что вы кое-что угадали.

В тот же день после полудня — описанная выше беседа происходила утром — Рэксоула посетила другая идея, и он сказал себе, что должен был подумать об этом раньше. Беседа с мистером Самсоном Леви продолжалась довольно долго, оба обменялись различными соображениями и договорились встретиться опять, но так и не обсудили подробно предположение, что Реджинальд Диммок в своей семье был изменником и что его раскаяние и стало причиной смерти… Разговор свернул на континентальную политику и на то, что княжеские фамилии могут быть заинтересованы во временном исчезновении князя Эугена.

Теперь же, когда Рэксоул обдумывал детали, связанные с делом Реджинальда Диммока, одна из них показалась ему особенно важной: почему в эту первую ночь Диммок и Жюль потратили столько усилий, чтобы выселить Неллу Рэксоул из номера 111? И то, что они так старались, и то, что окно было разбито, — вовсе не случайность, в этом Рэксоул был совершенно уверен. Правда, уверен в этом он был с самого начала, но смысла до сих пор не понимал. Теперь же ему стало ясно, что с самой этой комнатой связано нечто очень важное и необычное.

После ланча он тихо поднялся по лестнице и осмотрел номер 111-й, вернее сказать, оглядел его снаружи — случилось так, что номер был занят, но постоялец вечером уезжал. Однако, когда он бесцельно глядел на дверь, в голову ему пришла одна мысль. Он быстро спустился этажом ниже, прошел по коридору, остановился и невольно топнул ногой.

— Боже великий! — воскликнул он. — Я был уверен, что обнаружу что-нибудь в этом роде…

Номер 111-й находился как раз над королевскими покоями.

Он прошел в бюро и отдал распоряжение: номер 111-й без его приказа не сдавать никому. В бюро ему дали записку от Неллы:

«Дражайший папочка! Я уезжаю надень или два, чтобы раздобыть ключи к разгадке. Если я не вернусь через три дня, начинай разузнавать обо мне в Остенде. До тех пор позволь мне остаться одной.

Твоя проницательная дочь Нелла».

Эти несколько слов, набросанных крупным Неллиным почерком, занимали одну сторону листа. Внизу было приписано: «см. об.». Он перевернул лист и прочитал:

«P.S. Пригляди за Рокко».

— Хотел бы я знать, что задумало это маленькое создание, — пробормотал он, скомкав записку и бросив ее в корзину для бумаг. Затем без промедления спустился в подвальные помещения с целью провести предварительную инспекцию Рокко в его логове. Он с трудом мог заставить себя поверить, что сей учтивый и величавый джентльмен, сей энтузиаст гастрономии замешан в махинациях Жюля и прочих неизвестных негодяев. Тем не менее он по привычке послушался свою дочь, дав ей в свое время кредит на немалую сумму прозорливости и ума.

Кухни в отеле «Гранд Вавилон» были одними из самых замечательных в Европе. Только за три года до событий, которые здесь описываются, Феликс Вавилон заново снабдил их самым новейшим оборудованием, какое только могла предоставить изобретательность двух континентов. Кухни занимали площадь почти в два акра. Все полы и стены были покрыты кафелем и мрамором, что позволяло мыть и драить их каждое утро как палубу линкора. Иногда являлись посетители, чтобы посмотреть на машину для чистки картофеля, патентованный аппарат для мойки посуды, на вертела «Вавилон» (изобретение самого Феликса Вавилона), на серебряный гриль и прочие диковинки. Если им везло, они могли понаблюдать за работой художников, высекающих из льда фигурки людей и животных для украшения стола, или увидеть первую в Лондоне машину для сворачивания салфеток, или познакомиться с человеком, который ежедневно придумывает новый рисунок для кондитерских изделий и бланманже. Двенадцать шефов подгоняли своих работников в этих кухнях, им помогали девяносто помощников и армия бесчисленных лакеев.

Надо всем царил Рокко, величественный и недосягаемый. Неподалеку от кухонь находились его собственные апартаменты, где он обдумывал те самые великолепные комбинации, чарующая необычность и оригинальность которых принесла ему славу. Посетителям никогда не удавалось застать Рокко на кухне, хотя иногда, в особые вечера, он проплывал через столовую как великий человек (каковым он и был), чтобы принять комплименты завсегдатаев отеля — людей, способных оценить его уникальность.

Внезапное появление на кухне Теодора Рэксоула вызвало небольшой переполох. Он кивнул нескольким шефам, но не сказал никому ни слова, проходя по лабиринту медных кухонных принадлежностей и массы людей в белых шапочках. Наконец он увидел Рокко, окруженного несколькими восторженными шефами. Рокко склонился над свежеизжаренной куропаткой, которая лежала на голубой тарелке. Он погрузил длинную вилку в спину птицы и поднял ее в воздух левой рукой. В правой руке он держал длинный сверкающий разделочный нож. Он давал один из своих всемирно известных сеансов разделки. Четырьмя быстрыми, безошибочными, совершенными взмахами он разделал куропатку. Это было чудесное достижение — настолько чудесное, что полностью оценить его не мог никто, кроме действительно опытного специалиста по разделке. Среди шефов поднялся восхищенный гул, и Рокко, высокий, стройный и грациозный, вернулся в свои собственные апартаменты. Рэксоул последовал за ним. Рокко сел в кресло и задумался, одной рукой он прикрывал глаза; Теодора Рэксоула он не замечал.

— Чем вы заняты, мистер Рокко? — спросил миллионер, улыбаясь.

— Ах! Pardon! — извиняющимся тоном воскликнул Рокко. — Я изобретать новый майонез, который мне будет нужен для одного меню на следующий неделя.

— Стало быть, вы изобретаете все эти вещи без продуктов? — спросил Рэксоул.

— Конечно. Я делать их в своем уме. Я думать их. Зачем мне нужен продукты? Я думать, и думать, и думать — и они сделан. Я записывать. Я дать мой рецепт свой лучший шеф — и все готово. Мне не нужен даже пробовать, я знать, какой будет вкус. Это как сочинять музыку. Великий композитор не сочинять музыку на пианино.

— Я понимаю, — сказал Рэксоул.

— И потому что я так работать, вы платить мне три тысячи в год, — мрачно прибавил Рокко.

— Слышали насчет Жюля? — внезапно спросил Рэксоул.

— Жюля?

— Да. Он арестован в Остенде, — продолжал миллионер, выдумывая тут же, на ходу. — Говорят, что он и еще несколько других обвиняются в убийстве — убийстве Реджинальда Диммока.

— Правда? — протянул Рокко, едва скрывая зевок. Его невозмутимость была столь великолепной, столь превосходной, что Рэксоул даже решил было, что зевнул он случайно, а не намеренно.

— Кажется, полиция наконец чего-то добилась. Но это первый случай, что я знаю, когда они заслужили свой хлеб. Завтра они начнут проводить в отеле поголовный и целенаправленный обыск, — продолжал Рэксоул. — Я решил предупредить вас об этом. У вас ведь нет в комнате вещей, которые вам не хотелось бы, чтобы обнаружили детективы?

— Разумеется, нет. — Рокко пожал плечами.

— Я прошу вас ничего не говорить об этом никому, — сказал Рэксоул. — Новость об аресте Жюля сообщена мне совершенно конфиденциально. Газеты не знают об этом ничего. Вы понимаете?

Рокко улыбнулся на свой величественный лад, и затем его хозяин удалился. Рэксоул был очень доволен этой маленькой беседой. Возможно, это было опасно — рассказывать заведомую ложь такому умному малому, как Рокко, и Рэксоул размышлял, как он сумеет объяснить ее своему великому мастеру-шефу, если их с Неллой подозрения не подтвердятся и из их расследования ничего не выйдет. Тем не менее манера Рокко держаться и что-то странно уклончивое в его взгляде почти убеждали Рэксоула в том, что тот как-то вовлечен в интриги Жюля — и, возможно, причастен к смерти Реджинальда Диммока и исчезновению князя Эугена Позенского.

Этой ночью или, вернее, в половине первого следующего дня, когда затих последний звук дневной жизни отеля, Рэксоул отправился в номер 111 на втором этаже. Он запер дверь изнутри и начал поиск, обследуя фут за футом. Несколько раз его пугал скрип или другой какой-нибудь звук, и он внимательно подолгу прислушивался.

Спальня была обставлена в обычном для спален «Гранд Вавилона» роскошном стиле и по этой причине не требовала особого внимания. Что больше всего интересовало Рэксоула, так это пол. Он откинул толстый восточный ковер и исследовал каждую половицу, но не обнаружил ничего необычного. Затем он перешел в гардеробную и, наконец, в ванную, двери которых выходили в основную комнату. Но ни в одной из этих небольших комнаток он не добился большего успеха, чем в спальне. Напоследок он приступил к ванне, которая была заключена в постамент из полированных деревянных панелей. Он простучал все панели, но ни одна не издала того странного гулкого звука, который обычно выдает наличие за облицовкой потайного места. Он просто так, машинально повернул кран для холодной воды над ванной, из него потекла вода. Он завернул холодную воду и потянулся к сливному крану, и когда он повернул его, то его колено, упершееся в облицовку ванны, провалилось вперед. Он посмотрел вниз и увидел, что одна большая панель приоткрылась, что она поворачивается на петлях, приделанных изнутри, и снабжена внутренним же запором. Под ванной внутри облицовки обнаружилось большое пространство.

Прежде чем сделать что-нибудь еще, Рэксоул попытался повторить трюк со сливным краном, но потерпел неудачу: кран так и не сработал вторично — во всяком случае, ему не удалось обнаружить никакой взаимосвязи между рукоятью крана и запором на панели.

Рэксоул не мог разглядеть, что находится внутри ниши: электрические светильники были закреплены на стенах, и их нельзя было поднести поближе, как подсвечники со свечами. Он пошарил в карманах и, к счастью, обнаружил коробку спичек. С их помощью он заглянул в нишу и не увидел ничего, кроме очень большого отверстия в дальнем конце, футах в трех от стенки постамента, в который была заключена ванна. С некоторым трудом он протиснулся сквозь открытую панель и примостился внутри, не то сидя, не то стоя на коленях. Он зажег спичку, но когда он чиркал ею о коробку, то, на его несчастье, коробка приоткрылась, все спички вспыхнули, и в итоге он сам чуть не задохнулся в удушливом зловонии горящего фосфора. Одна спичка горела прямо на полу ниши, и, протерев глаза, Рэксоул поднял ее и заглянул в отверстие, которое он обнаружил прежде. Это был, по всей видимости, глубокий и очень узкий колодец. Самое любопытное — в него свисала веревочная лестница. Увидев ее, Рэксоул расплылся в улыбке счастливого человека.

Спичка потухла.

Отправиться ли ему в долгое путешествие в самый, возможно, дальний угол отеля за новым коробком спичек или попытаться спуститься по веревочной лестнице во тьму? Он решил выбрать последнее и, придвинувшись поближе к колодцу, сумел разглядеть слабый, очень слабый отблеск света на дне.

С бесконечным трудом он втиснулся в отверстие и принялся спускаться по лестнице. Прошло немало времени, прежде чем он достиг твердой поверхности, вспотевший, но невредимый и весьма возбужденный. Теперь он видел, что свет просачивается из небольшого отверстия в досках. Он приложил к нему глаз и обнаружил, что перед ним открывается отличный обзор королевской ванной, а через дверь королевской ванной — и вид королевской спальни. А в королевской спальне возле умывальника с массивным мраморным верхом был виден человек, склонившийся над каким-то предметом, лежавшим на мраморной доске.

Этим человеком был Рокко!

Конечно, Рэксоулу было понятно, что странный проход, в котором он находился с великим для себя неудобством, обнаружившийся между ванной 111-го номера и ванной в королевских апартаментах этажом ниже, не мог быть проделан кем-то специально с мерзкой целью наблюдать за обитателями апартаментов для августейших особ. Он предположил, что, по всей видимости, колодец был первоначально предназначен для водопроводных труб, но когда таинственный «кто-то» обнаружил его в толще массивных стен «Гранд Вавилона», то стал использовать как шпионский потайной ход. Отверстие, через которое открывался вид на спальню, было очень маленьким, и его едва ли можно было заметить с той стороны. И еще он обратил внимание на то, что проделано оно было для человека более высокого, чем он. Рэксоулу приходилось вставать на цыпочки, чтобы приблизить глаз к щелке. Он припомнил, что и Жюль и Рокко оба были выше среднего роста; оба они также были худощавыми и могли, стало быть, сравнительно легко спускаться в колодец. Теодор Рэксоул же был хотя и не сильным, но хорошо сложенным мужчиной с крупными костями. Все это промелькнуло у него в уме, пока он зачарованно наблюдал за загадочными движениями Рокко.

Дверь между ванной и спальней оставалась широко открытой, и ему была видна значительная часть спальни, включая незастеленный — даже без матраса — остов необъятной великолепной кровати и край мраморного умывальника. Он мог видеть лишь половину умывальника и склонившегося над ним Рокко, гибкие руки которого двигались над предметом, лежащим на мраморной доске.

Время от времени Рокко, передвигаясь вдоль умывальника, исчезал из поля зрения. Вначале Теодор Рэксоул не мог понять, что это за предмет, но спустя какое-то время, когда его глаза привыкли к «наблюдательному прибору» и освещению, он понял, что это такое.

Это было человеческое тело. Вернее, если быть более точным, на той части стола, которую он мог видеть, Рэксоул разглядел лишь человеческие ноги. Он невольно вздрогнул, когда представил, что перед Рокко на холодной мраморной поверхности находится бессознательное и беспомощное человеческое существо. Ноги ни разу не шевельнулись. Стало быть, несчастный либо спал, либо находился под влиянием наркотика, либо (ужасная мысль!) был мертв.

Рэксоул хотел было окликнуть Рокко и прекратить эту кошмарную полуночную деятельность, которая происходила перед его изумленными глазами, но, к счастью, удержался.

Он мог видеть на умывальнике несколько предметов и инструментов странной формы, которые Рокко использовал время от времени, Рэксоулу показалось, что работа продолжалась бесконечно долго, но вот Рокко наконец закончил, издав вздох удовлетворения, просвистел несколько тактов из «Сельской кавалерии», вошел в ванную и, сняв пальто, очень тщательно вымыл руки. Стоя спокойно и неторопливо вытирая свои длинные пальцы, он находился менее чем в четырех футах от Рэксоула, а дрожащий миллионер сдерживал дыхание, чтобы Рокко не мог обнаружить его присутствия за деревянной обшивкой. Но ничего не случилось, и Рокко, ни о чем не подозревая, вернулся в спальню. Рэксоул видел, как Рокко набросил на распростертое на столе тело что-то вроде белой фланелевой одежды и затем перенес его на огромную кровать, где оно осталось лежать совершенно неподвижно. Теперь тайный наблюдатель был уже уверен, что это именно труп, над которым Рокко совершал свои таинственные и зловещие действия. Но чей это был труп? И что это были за действия?

Могло ли это происходить в Вест-Энде, в собственном отеле Рэксоула, в самом сердце Лондона, в городе, где самая лучшая в мире полиция? Это казалось невероятным, невозможным, но тем не менее это происходило. Еще раз он вспомнил, что сказал ему Феликс Вавилон, и снова отметил справедливость его слов.

Владелец такого огромного и запутанного хозяйства, как «Гранд Вавилон», никогда не может знать, какие невероятные и странные происшествия случаются под самым его носом; атмосфера такой гостиницы неизбежно будет атмосферой тайн и загадок, порой необъяснимых. Несмотря на это, Рэксоул подумал, что судьба поступает весьма своевольно, позволяя его шеф-повару проводить ночи над человеческим трупом в королевских апартаментах, в этих священных покоях, предназначенных только для особ королевской крови. Рэксоул не стал бы протестовать против некоторой доли таинственности, но он решительно был убежден, что сейчас ее, на его вкус, слишком много. Он подумал, что тут был бы удивлен даже Феликс Вавилон.

Электрическая люстра на потолке королевской спальни не была зажжена; горело только два светильника по обе стороны кровати, но они недостаточно хорошо освещали тело на кровати, и Рэксоул не мог ясно рассмотреть его. Напрасно миллионер напрягал зрение, ему удалось лишь понять, что это, вероятнее всего, был молодой мужчина.

И пока Рэксоул размышлял, как лучше всего поступить, в поле зрения появился Рокко с черным квадратным ящиком в руках. Затем шеф-повар погасил два электрических светильника, и королевская спальня погрузилась во тьму. Рэксоул услышал, как Рокко в полнейшей темноте вспрыгнул на кровать. Еще несколько мгновений неизвестности — и затем вспыхнул ослепительно яркий свет, горевший несколько секунд и осветивший Рокко, который, как дух зла, стоял над трупом с черным ящиком в одной руке и горящим куском алюминиевой проволоки в другой. Алюминиевая проволока догорела, и тьма сделалась еще чернее, чем прежде.

Рокко фотографировал труп со вспышкой.

Но ослепительный факел, который освещал мертвые человеческие останки для бесчувственных линз камеры, осветил их также и для Теодора Рэксоула. Мертвец был Реджинальдом Диммоком!

Это открытие пришпорило Рэксоула и заставило его искать выход из укрытия. Он был уверен, что существует несколько путей из тайника в королевскую ванную, и он бесплодно пытался их найти, нащупывая вокруг руками и ногами. Тогда он решил, что может подняться по веревочной лестнице, спуститься бегом на нижний этаж и перехватить Рокко, когда тот будет выходить из королевских покоев.

Подниматься по веревочной лестнице в таком узком пространстве оказалось трудным и болезненным делом, но Рэксоул справился с ним очень хорошо и почти уже достиг верха, когда, по несчастливой игре случая, лестница оборвалась, и он позорно свалился обратно, на дно деревянной коробки. Подавив простительные проклятья, Рэксоул с трудом сдержал кашель. И тут он увидел, что сила его падения открыла возле его ног нечто вроде дверцы. Он проскользнул в нее, открыл еще одну дверку и в следующую секунду стоял в королевской ванной. Взъерошенный, потный, смущенный и сбитый с толку, но он был здесь. В следующую секунду к нему вернулась способность полностью владеть собой.

Странное дело, но он двигался так тихо, что Рокко, по-видимому, не слышал его. Бесшумно он подошел к двери между ванной и спальней и тихо остановился. Рокко опять включил светильники над кроватью и был занят своими приспособлениями.

Рэксоул предупредительно кашлянул.

Рокко повернулся с быстротой испуганного тигра и посмотрел на Теодора Рэксоула долгим пронзительным взглядом.

— Боже мой! — сказал он с чистым англосаксонским произношением и интонациями, с которыми мог бы произнести это сам Рэксоул.

Самым необычным было то, что Теодор Рэксоул, попав в подобную ситуацию, не знал, что сказать. Он был настолько ошарашен всем происходящим, в особенности абсолютным и надменным спокойствием Рокко, что утратил и дар речи и всякое соображение.

— Я сдаюсь, — сказал Рокко. — Я опасался вас с того самого момента, когда вы вошли в этот проклятый отель. Я знал, что от человека с вашим нравом будут одни неприятности, и я был прав. Черт побери! Говорю вам, что я сдаюсь. У меня нет ни револьвера, ни другого оружия. Я капитулирую. Делайте что хотите.

С этими словами Рокко сел в кресло. Сделано это было величественно. Так мог держаться только поистине великий человек. Рокко действительно сохранил свое достоинство.

Не отвечая, Рэксоул медленно прошел в огромные апартаменты, взяв кресло, подволок его к тому, в котором сидел Рокко, и уселся напротив. Так они сидели лицом к лицу, колени их почти соприкасались, оба в вечерних костюмах. Справа от Рокко находилась кровать с трупом Реджинальда Диммока. Справа от Рэксоула и немного над ним возвышался мраморный умывальник, на котором все еще лежали в беспорядке инструменты Рокко. Электрический свет освещал левую щеку Рокко, оставляя остальную часть лица в тени. Рэксоул дважды похлопал его по колену.

— Вы уже второй в моем отеле англичанин, переодетый иностранцем, — заметил Рэксоул, как бы начиная допрос.

— Я не англичанин, — спокойно ответил Рокко. — Я гражданин Соединенных Штатов.

— Черт побери! — воскликнул Рэксоул.

— Да, я родился на Вест-Оранже в Нью-Джерси, штат Нью-Йорк. Я сам себя объявил итальянцем, потому что именно в Италии, в Риме, я впервые приобрел имя как шеф-повар. Лучше, если шеф-повар вроде меня будет иностранцем. Представьте себе великого шефа, которого зовут Илайхью П. Ракер. Вы не можете представить, мистер Рэксоул. Я и не призываю вас представлять это. Я сменил национальность по тем же самым причинам, по каким сменил свою мой друг и коллега, хитроумнейший мистер Джексон.

— Стало быть, Жюль — ваш друг и коллега, не так ли?

— Был другом, но перестал быть им с некоторого времени. Я уже неделю не одобряю его методов, и мое неодобрение теперь примет деятельную форму.

— Примет ли? — сказал Рэксоул. — А я считаю, что уже нет, мистер Илайхью П. Ракер, гражданин Соединенных Штатов. Прежде чем вы станете старше, вы побываете в руках у полиции и ваша деятельность — во всяком случае, в этом направлении — будет резко пресечена.

— Очень возможно, — вздохнул Рокко.

— Я хочу задать вам несколько вопросов для своего собственного удовлетворения. Вы должны признать, что игра закончена, и потому вы можете отвечать на них со всей откровенностью, на которую чувствуете себя способным. Согласны?

— Согласен, — ответил Рокко. — Но я полагаю, что не смогу ответить на все вопросы. Отвечу на те, на какие могу.

— Отлично, — сказал Рэксоул, прочищая горло. — Что вообще из себя представляет эта интрига? Расскажите мне, в нескольких словах.

— Не могу даже и в тысяче слов. Это, знаете ли, не моя тайна.

— Почему был отравлен бедный, маленький Диммок? — Голос миллионера дрогнул, когда он взглянул на труп несчастного молодого человека.

— Я не знаю, — сказал Рокко. — Не собираюсь уверять вас, что я протестовал против подобного оборота дел. Я знал, что это готовится, но когда оно случилось, скажу вам, я очень рассердился.

— Вы хотите сказать, что не знаете, почему убили Диммока?

— Я хочу сказать, что не могу понять необходимости столь крайних мер. Конечно, он… гм… умер потому, что отказался от участия в интриге, предварительно получив свою долю. Не буду много об этом говорить, потому что вы, вероятно, можете сами понять. Но я только утверждаю, что добросовестно протестовал против убийства.

— Значит, это все же было убийство?

— Да, своего рода убийство, — согласился Рокко.

— Кто его совершил?

— Некорректный вопрос, — сказал Рокко.

— Кто еще участвует в этой милой интриге кроме Жюля и вас?

— Не знаю, поверьте на слово.

— Хорошо, тогда скажите мне вот что. Что вы делали с телом Диммока?

— А как долго вы пробыли в этой ванной? — парировал Рокко с величественным бесстыдством.

— Не задавайте мне вопросов, мистер Ракер, — сказал Теодор Рэксоул. — Я чувствую очень большое желание переломить вашу спину о свое колено. Посему прошу вас не раздражать меня. Что вы делали с телом Диммока?

— Я бальзамировал его.

— Баль-за-миро-вали его?

— Именно так. Система артериальных вливаний Ричардсона, усовершенствованная мной. Вы не знаете, что изучение искусства бальзамирования входило в мое образование. Тем не менее это так.

— Но зачем? — спросил Рэксоул, заинтригованный еще больше, чем прежде. — Зачем вам понадобилось бальзамировать труп бедного парня?

— Не можете понять? До вас еще не дошло? Этот труп должен быть сохранен. Он содержит или, вернее, содержал неизвестные полиции очень серьезные улики против некой персоны или персон. Поэтому его было необходимо перемещать с места на место. Труп нельзя спрятать надолго: он выдает сам себя. Его нельзя сбросить в Темзу, потому что он может всплыть через двенадцать часов. Его нельзя сжечь — это небезопасно. Единственное, что остается, — сделать его удобным и транспортабельным, готовым ко всяким неожиданностям. Мне нет нужды говорить вам, что без бальзамирования вы не сможете сохранять труп удобным и транспортабельным дольше, чем четыре или пять дней. Он не из тех вещей, что хранятся долго. А это само собой подразумевает, что его надо бальзамировать, что я и сделал. Поверьте, мне отвратительно убийство, но я не могу подвести коллегу. Вы ведь понимаете это, да? Вот так обстоят дела. И это все…

Рокко откинулся в кресле, словно сказал все, что должен был сказать. Он закрыл глаза, показывая, что беседа закончена. Теодор Рэксоул встал.

— Я надеюсь, — сказал Рокко, внезапно открывая глаза, — я надеюсь, что вы вызовете полицию без всякого промедления. Уже поздно, а я не люблю оставаться без ночного отдыха.

— А где вы собираетесь провести ночь? — спросил Рэксоул.

— В тюремной камере, разумеется. Разве я не сказал вам, что признаю себя побежденным? Я не настолько слеп, чтобы не понимать, что в любом случае против меня prima facie[20] заведут дело. Думаю, что я получу год или два тюрьмы за соучастие — скорее всего, они назовут это именно так. Во всяком случае, я буду в состоянии доказать, что не замешан в убийстве этого несчастного простофили, — И он странным, презрительным жестом указал локтем на кровать. — А сейчас не пойти ли нам? Все спят, но на улице недалеко должен стоять полисмен, и сторож может окликнуть его из портика. Я к вашим услугам. Давайте спустимся вместе, мистер Рэксоул. Даю вам слово, что пойду тихо.

— Подождите минуту, — сказал Теодор Рэксоул коротко. — Спешить некуда. Вам не, по вредит, если вы проведете час-другой без сна, особенно если вспомнить, что завтра вам не придется работать. У меня есть к вам еще пара вопросов.

— Ну? — пробормотал Рокко с оттенком усталой скуки и обреченности.

— Где находился труп Диммока последние три или четыре дня с тех пор, как он… умер?

— О! — ответил Рокко, отчасти удивленный простотой вопроса. — Он был в моей комнате, затем одну ночь — на крыше; однажды он был отправлен из отеля вместе с багажом, но вернулся на следующий день как ящик с сахаром. Я забыл, где он еще побывал, но всякий раз это было совершенно безопасно и четко проделано.

— А кто изобретал все эти маневры? — спросил Рэксоул так холодно, как мог.

— Я. Надо сказать, что я и придумывал их, и следил за тем, как они выполняются. Видите ли, подозрения вашей полиции обязывали меня быть особенно проворным.

— А кто их выполнял?

— О! Об этом можно рассказывать целые истории. Но я не имею намерения убеждать вас, что мои сообщники были невинными. Для такого человека, как я, до абсурда легко навязывать свою волю подчиненным — легко до абсурда.

— Что вы в конце концов собирались сделать с этим трупом? — продолжал свое расследование Рэксоул.

— Кто знает! — сказал Рокко, закручивая свои прекрасные усы. — Это могло зависеть от нескольких вещей — от вашей полиции, к примеру. Но, возможно, мы бы в итоге вернули этот бренный прах, — еще один взмах локтя в сторону кровати, — опечаленным родственникам этого человека.

— А вы знаете, кто его родственники?

— Разумеется. А вы разве нет? Если не знаете, могу лишь намекнуть, что этот Диммок считал князя своим отцом.

— Мне кажется, — сказал Рэксоул с холодным сарказмом, — что вы поступили чрезвычайно бестактно, выбрав эту спальню в качестве сцены для ваших операций.

— Ничего особенного, — сказал Рокко. — Во всем отеле не нашлось более удобного помещения. Кто мог заподозрить, что здесь происходит что-либо подобное? Это наилучшее для меня место.

— Я заподозрил, — кратко бросил Рэксоул.

— Да, вы заподозрили, мистер Рэксоул. Но я не брал вас в расчет. Вы всего лишь большой бизнесмен. Вы американский гражданин, и я не предполагал иметь дело с персоной такого класса.

— По-видимому, я напугал вас сегодня днем?

— Ни в малейшей степени.

— Вы не опасались обыска?

— Я знал, что не намечается никакого обыска. Я знал, что вы просто пугаете меня. Вы должны признать за мной немного смекалки и интуиции, мистер Рэксоул. Как только вы начали беседовать со мной сегодня днем на кухне, я сразу же почувствовал, что вы идете по следу. Но я не был напуган. Я просто решил, что не надо терять времени и что я должен действовать быстро. И я действовал быстро, но, по-видимому, недостаточно. Я допускаю, что ваша скорость превзошла мою. И прошу вас, пойдемте вниз.

Рокко встал и двинулся к двери. Рэксоул инстинктивным движением бросился вперед и остановил его за плечо.

— Никаких фокусов, — сказал Рэксоул. — Вы под моим арестом и не забывайте об этом.

Рокко взглянул на своего хозяина с мягким снисходительным презрением.

— Разве я не сообщил вам, — сказал он, — что намерен идти тихо?

Рэксоул в этот миг был почти пристыжен. У него мелькнула мысль, что человек может быть величествен даже в преступлении.

— Вы невероятный глупец! — сказал Рэксоул, останавливая его возле порога. — С вашим талантом, с вашим уникальным талантом — и впутаться в дела подобного рода. Теперь вы конченый человек. А ведь были великим в своем деле.

— Мистер Рэксоул, — сказал Рокко быстро, — это правдивейшие слова из всех, что вы сказали нынешней ночью. Я был великим человеком в своем деле. И я невероятный глупец. Увы! — И он порывисто развел длинными руками.

— Зачем вы это сделали?

— Я был очарован — очарован Жюлем. Он тоже великий человек. Мы были великими соперниками здесь, в «Гранд Вавилоне». Это была большая игра. И она стоила свеч. Ставки были огромными. Вы бы сами это признали, если бы знали все обстоятельства. Возможно, вы узнаете их когда-нибудь… Да, я был ослеплен, загипнотизирован.

— А теперь вы конченый человек.

— Нет, не конченый, не конченый. Через несколько лет я поднимусь опять. Человек гениальный вроде меня не будет конченым, пока не умрет. Гениев всегда прощают. Я буду прощен. Представьте, что меня бросят в тюрьму. Но, выйдя на волю, я не буду тюремной пташкой. Я буду Рокко, великим Рокко. Половина отелей Европы пригласят меня к себе.

— Позвольте мне сказать вам как мужчина мужчине, что вы сами подготовили свое падение. Этому нет прощения.

— Я знаю это, — сказал Рокко. — Идемте.

Этот человек, которому он платил три тысячи фунтов в год, произвел на Рэксоула сильное впечатление. И ему было даже жаль его. Так, рука об руку, взявший в плен и плененный, они вступили в огромный пустой коридор отеля. Рокко остановился перед решетчатым ограждением первого лифта.

— Он заперт, — сказал Рэксоул. — Сегодня ночью нам придется спуститься по лестнице.

— Но у меня есть ключ. Я всегда ношу его с собой, — сказал Рокко, вынимая из кармана ключ. Он отпер железную дверь лифта и распахнул ее. Рэксоул улыбнулся его предусмотрительности и апломбу.

— После вас, — сказал Рокко, поклонившись самым учтивым образом, и Рэксоул шагнул в лифт.

С быстротой молнии Рокко толкнул вперед железную дверь, запиравшуюся автоматически. Теодор Рэксоул оказался безнадежно заточён в лифте, в то время как Рокко, свободный, стоял в коридоре.

— До свидания, мистер Рэксоул. — Он опять учтиво поклонился, еще ниже, чем прежде. — До свидания. Я ненавижу одерживать верх подобным образом, но в данном случае вы должны признать, что были очень простодушны. Вы умный человек, как я уже говорил, в определенных вещах. Ну а то, в чем я умнее вас, к этим вещам не относится. Еще раз до свидания. Мне все же не придется отдыхать этой ночью, но это, возможно, лучше, чем спать в полицейской камере. Если вы поднимете сильный шум, то, может быть, разбудите кого-нибудь, кто освободит вас из этого лифта. Но я советую вам сохранять хладнокровие и ждать до утра. Это будет более достойно. В третий раз — до свидания.

С этими словами Рокко без промедления спустился по лестнице.

Рэксоул не сказал ни слова. Он слишком негодовал на себя, чтобы говорить. Он стиснул кулаки, сжал зубы и задержал дыхание. В тишине он слышал, как удаляются звуки шагов Рокко по толстому ковру.

Это был сильнейший удар, который Рэксоул когда-либо получал за всю свою жизнь.

На следующее утро высокородные гости «Гранд Вавилона» были возбуждены слухами о некоем происшествии с миллионером, владельцем отеля, который провел всю ночь запертым в лифте. Упоминалось также и о том, что Рокко, поссорившись с новым хозяином, незамедлительно оставил свое место. Некая герцогиня сказала, что уход Рокко означает крах отеля, на что ее муж посоветовал ей не говорить чепухи.

Что касается Рэксоула, то он послал записку детективу, занятому делом Диммока, и смело рассказал ему все, что произошло прошлой ночью. Повествование это было решительно тяжелым испытанием для человека его темперамента.

— Странная история! — сказал детектив Маршалл и не смог удержаться от улыбки. — Кульминация была неудачной, но вы раздобыли несомненно ценные факты.

Рэксоул ничего не сказал.

— У меня у самого есть ключ к разгадке, — прибавил детектив. — Я как раз собирался навестить вас, когда пришла ваша записка. Мне надо, чтобы вы побывали со мной в одном местечке недалеко отсюда. Можете вы ехать сейчас, немедленно?

— С удовольствием, — сказал Рэксоул.

В это мгновение вошел посыльный мальчик с телеграммой. Рэксоул развернул ее и прочел:

«Пожалуйста, приезжай немедленно. Нелла. Отель „Веллингтон“, Остенде».

— Я не смогу поехать с вами, — сказал он детективу. — Я собираюсь в Остенде.

— В Остенде?

— Да, сейчас же.

— Но в самом деле, мистер Рэксоул, — запротестовал детектив, — мое дело весьма неотложно.

— Как и мое, — сказал Рэксоул.

Через десять минут он был уже на пути к вокзалу Виктории.

Теперь мы можем вернуться на борт безымянной яхты к Нелле Рэксоул и князю Эриберту Позенскому. Первой заботой князя было совершенно обезопасить Жюля, хитроумного мистера Тома Джексона, при помощи нескольких кусков каната. Несмотря на то что мистер Том Джексон был оглушен до полной бессознательности и контужен раной под ухом, никто, однако, не мог сказать, как скоро он придет в себя и начнет бурно действовать. Посему князь крепко связал ему руки и ноги.

— Надеюсь, он не умрет, — сказала Нелла. — Он выглядит очень бледным.

— В этом мире мистеры Джексоны никогда не умирают, — нравоучительно сказал князь Эриберт, — прежде чем их не повесят. Кстати, удивительно, что никто до сих пор не помешал нам. Возможно, они благоразумно опасаются моего револьвера — я имел в виду, вашего револьвера.

Оба, он и Нелла, посмотрели на невозмутимого рулевого, который правил яхту прямо в море. К этому времени они находились приблизительно в паре миль от бельгийского берега.

Обратившись к нему по-французски, князь приказал повернуть и плыть обратно в Остендскую гавань, но малый не обратил на это требование никакого внимания. Желая напугать рулевого, князь поднял револьвер, и тоща человек быстро заговорил на смеси французского и фламандского. Он сказал, что получил от Жюля строгий приказ не вмешиваться, что бы ни произошло на палубе яхты. Он — капитан яхты, и он направляется в некий английский порт, название которого не может разглашать, и в любом случае и при любых обстоятельствах он должен идти на всех парах. Он выглядел очень большим, очень сильным и очень решительным человеком, и князь пришел в замешательство, не зная, что делать дальше. Он задал еще несколько вопросов, но единственным результатом было то, что человек стал совсем мрачным и неразговорчивым. Напрасно князь Эриберт объяснял ему, что мисс Нелла Рэксоул, дочь миллионера Рэксоула, была похищена мистером Томом Джексоном; напрасно он угрожающе потрясал револьвером; угрюмый, но храбрый капитан сказал лишь, что это его не касается; он получил распоряжения — и он выполнит их. Он саркастически предложил своему собеседнику вспомнить, что именно он — капитан яхты.

— Как вы считаете, не выстрелить ли мне в него? — сказал князь Нелле. — Я мог бы проделать дырку в его ноге или что-нибудь в этом роде.

— Это будет очень больно и очень опасно для бедного капитана с его необыкновенным чувством долга, — сказала Нелла. — А кроме того, на нас может напасть вся команда. Нет, надо придумать что-нибудь другое.

— Хотел бы я знать, куда подевалась команда, — сказал князь.

В это время распростертый на палубе мистер Джексон начал подавать признаки жизни. Он открыл глаза и осмотрелся вокруг. Наконец он различил князя, склонившегося над ним с револьвером в руке.

— А, это вы, не так ли? — слабо пробормотал он. — Что вы делаете на борту? Кто это так связал меня?

— Послушайте, — ответил князь, — я не хочу знать никаких отговорок: эта яхта должна вернуться в Остенде, где вы будете сданы властям.

— В самом деле? — огрызнулся мистер Том Джексон. — Буду ли?!

И он по-французски окликнул человека за штурвалом:

— Эй, Андре! Разреши этим двум отчалить на ялике.

Положение складывалось пикантное. Не имея ничего, кроме Неллиного револьвера, князь никак не мог решить, что ему делать — настаивать ли на своем, идя на все, вплоть до крайних мер, или смириться с обстоятельствами, сохраняя наибольшее достоинство, какое позволяла ситуация.

— Давайте поплывем на ялике, — сказала Нелла. — Мы можем добраться до берега за час.

Он чувствовал, что она права, хотя считал позорным покинуть яхту подобным образом, к тому же это определенно означало, что отъявленный негодяй мистер Томас Джексон сумеет бежать. Но что можно было поделать? Нелла и князь составляли одну партию на судне и знали свои собственные силы, но они не знали сил противника. Капитан показал себя весьма решительным и мог отдать своей команде любое распоряжение, какое подскажет ему Жюль. А Жюль к этому моменту тоже успел показать себя.

— Мы возьмем ялик, — быстро сказал князь капитану.

Зазвонил колокол, и на палубе появились матрос и мальчик-негр. Удары гребного винта замедлились. Вскоре яхта остановилась. Был спущен на воду ялик. Когда князь и Нелла приготовились спуститься в маленькое суденышко, мистер Том Джексон, все еще лежа связанный, обратился к Нелле:

— До свидания, — сказал он. — Не беспокойтесь, я еще встречусь с вами.

В следующий миг они уже были в ялике, качающемся на волнах. Гребной винт яхты вспенил воду, и прекрасное судно стало удаляться от них. Через некоторое время на корме возникла фигура. Это был мистер Томас Джексон, уже освобожденный своими сателлитами. Приложив к уху белый платок, он послал спокойную загадочную улыбку сидевшим в ялике и одержавшим над ним победу, но находящимся в жалком положении. Единожды в своей жизни Жюль потерпел поражение, но, возможно, правильнее было бы сказать, что его временно переиграли, — люди, подобные Жюлю, не способны потерпеть поражение. И вот тому пример: он совершил преступление против общества, был схвачен за руку и все же благополучно бежал, а его преследователи и обвинители оказались за бортом.

Море в это утро было спокойным и синим. Ялик, лениво покачиваясь, удалялся от яхты. Легкий туман рассеялся, и береговая линия стала отчетливо видна; они находились от Остенде на расстоянии менее кабельтова. Белое здание курзала сияло на фоне голубого неба, а дым пароходов на пристани четко выделялся в прозрачнейшем воздухе. Казалось, что в этот тихий час не может произойти ничего необычного. И все же удаляющаяся яхта со зловещей фигурой на корме доказывала, что произойти может все, что угодно.

— Полагаю, Жюль был слишком удивлен и слишком слаб, чтобы выяснять, как я оказался на борту его яхты, — сказал князь, берясь за весла.

— О! А как вы оказались? — спросила Нелла, и лицо ее загорелось. — Я почти забыла об этой стороне дела.

— Я должен буду начать с самого начала, а это займет много времени, — ответил князь. — Не лучше ли нам сейчас использовать прилив, чтобы добраться до берега?

— Я буду грести, а вы рассказывайте, — заявила Нелла. — Я хочу знать…

Он счастливо улыбнулся ей, но мягко отказался отдать весла.

— А разве вам недостаточно того, что я здесь? — спросил он.

— Достаточно, конечно, — ответила она. — Но я хочу знать.

Длинным легким гребком он развернул лодку к берегу. Она села на кормовое сиденье.

— Здесь нет руля, — заметил он, — так что вам придется направлять меня. Держите нос лодки прямо на маяк. Прилив, кажется, довольно силен, он поможет нам. Люди на берегу подумают, что мы возвращаемся с ранней утренней прогулки.

— Не будете ли добры, князь, рассказать мне, как это получилось, что вам удалось спасти мне жизнь? — сказала она.

— Спасти вам жизнь, мисс Рэксоул? Я не спасал вашу жизнь. Я всего лишь сшиб с ног человека.

— Вы спасли мне жизнь, — повторила она. — Этот негодяй не остановился бы ни перед чем. Я видела это по его глазам.

— Тогда вы смелая женщина, коли не выказали никакого страха. — Он окинул ее восхищенным взглядом.

На несколько мгновений весла замерли.

Она нетерпеливо отмахнулась.

— Случилось так, что прошлой ночью я увидел вас в экипаже, — сказал он. — На самом деле я и не собирался ехать со своей историей в Берлин. Я остановился в Остенде посмотреть, не удастся ли мне самому проделать маленькую детективную работу. На мое счастье, я увидел вас. Я последовал за экипажем так быстро, как мог, и успел заметить в последнюю секунду, как вы вошли в этот ужасный дом. Я знал, что Жюль как-то связан с этим домом. Я боялся за вас. К счастью, я уже хорошо изучил этот дом. У него есть вход сзади, из узкого переулка. Я направился туда, проник во двор и стал под окном комнаты, где вы разговаривали с мисс Спенсер. Я слышал все. Это было смелое предприятие с вашей стороны — последовать за мисс Спенсер из «Гранд Вавилона» в Остенде. Я не отважился силой ворваться в дом, чтобы не вовлечь нас обоих в беду, действуя слитком стремительно и опрометчиво. Я лишь следил. Ах, мисс Рэксоул! Вы были великолепны, разговаривая с мисс Спенсер, — я слышал каждое слово, поскольку окно было немного приоткрыто. Я чувствовал, что вы не нуждаетесь в моей помощи. А затем она хитростью провела вас, и через окно вылетел револьвер. Я поднял его, подумав, что он, возможно, еще пригодится. Затем наступила тишина. Вначале я не сообразил, что вы потеряли сознание. Думал, что вы бежали. А затем, когда я это обнаружил, вмешиваться было слишком поздно: кроме мисс Спенсер там уже был Джексон с каким-то человеком.

— Что за человек? — спросила Нелла.

— Не знаю. Было темно. Они повезли вас на пристань. Я вновь последовал за ними. Я видел, как они перенесли вас на борт. Прежде чем яхта подняла якорь, я незаметно проскользнул в ялик, лег в нем, растянувшись во всю длину, и никто даже не заподозрил, что я там. Ну а окончание, я думаю, вы и сами знаете.

— Яхта была полностью готова к отплытию?

— Яхта была полностью готова к отплытию. Капитан стоял на мостике, пары уже разведены.

— Стало быть, они ждали меня! Как такое могло быть?!

— Они кого-то ждали, но не думаю, что вас.

— Второй человек поднялся на борт?

— Он помог пронести вас по сходням, но потом вернулся обратно к своему экипажу. Это был кучер.

— И никто не видел, что творится?

— Пристань была пустой. Вы ведь помните, что последний пароход приходит вечером.

Наступило недолгое молчание, а затем Нелла со вздохом воскликнула:

— Чудные дела творятся в мире!

И для них мир был действительно чудным, хотя, конечно, и не вполне в том смысле, какой вкладывала Нелла Рэксоул. Они только что избежали опасности. В придачу ко всем прочим печальным обстоятельствам они не завтракали. Они находились в море в крохотной шлюпке. Никто из них не знал, что еще принесет день. Мужчина, наконец, имел чрезвычайно серьезные основания тревожиться за жизнь своего царственного племянника. И все же… Все же никто из них не хотел бы, чтобы закончилось это путешествие в маленькой лодочке по волнам летнего прилива. Каждый, разумеется, бессознательно, желал, чтобы оно длилось вечно; он неторопливо греб; она время от времени направляла его курс движениями своей умопомрачительно хорошенькой головки. Оба они были молоды, обладали превосходным здоровьем и юным пылом, и, наконец… они были вместе. Лодочка была очень маленькой, и лицо Неллы находилось едва ли не в ярде от лица князя. Она в его глазах была окружена ореолом красоты и сиянием богатства; он в ее глазах был окружен ореолом мужской отваги и великолепием трона.

Но все путешествия заканчиваются — одни на дне моря, другие на берегу, и ялик проскользнул между каменными выступами пристани. Князь подгреб к ближайшей лестнице, причалил, и они вышли на сушу. Было шесть часов утра, и день начинался великолепным восходом. В этот ранний час на пристани было всего лишь несколько человек.

— Ну, что дальше? — сказал князь. — Я должен устроить вас в отель.

— Я в ваших руках, — отозвалась она с улыбкой, которая заставила его кровь заиграть в венах. Он только сейчас осознал, насколько она устала, насколько обессилена и измучена.

В отеле «Веллингтон» князь сказал заспанному привратнику, что они только что приехали на раннем поезде из Брюгге и хотят тут же позавтракать. Было невозможно рано, но самый обычный английский соверен отлично действует в любом бельгийском отеле, и очень скоро Нелла и князь завтракали на веранде гостиницы шоколадом, который срочно был для них приготовлен.

— Я никогда еще не пробовал такого превосходного шоколада! — восклицал князь, хотя отель «Веллингтон» вовсе не славился своим шоколадом. Тем не менее Нелла вторила ему с энтузиазмом:

— И я тоже!

Затем наступило молчание, и Нелла, возможно, чувствуя, что впала в чрезмерную восторженность, заметила весьма обыденным тоном:

— Я должна немедленно телеграфировать папе.

В итоге Теодор Рэксоул получил телеграмму, которая помешала ему присоединиться к детективу Маршаллу.

— Есть одна вещь, князь, которую мы должны решить прямо сейчас, — сказал Теодор Рэксоул.

Все трое — Рэксоул, его дочь и князь Эриберт — сидели вокруг обеденного стола в номере отеля «Веллингтон». Рэксоул прибыл на пароходе в полдень без опоздания и был встречен ими на пристани. Они рано пообедали, и Рэксоул выслушал подробный рассказ о приключениях Неллы и князя на суше и на море. О своих собственных похождениях прошлой ночью он рассказал очень скупо, объяснив лишь с минимальным количеством подробностей, как обнаружилось тело Диммока.

— Что же нам делать? — спросил князь.

— Мы должны решить окончательно: либо мы расскажем полиции все, что случилось, либо действуем дальше на свой страх и риск, беря всю ответственность на себя. А решив однажды, обязаны придерживаться выбранного курса до конца. По-моему, все за то, чтобы посвятить полицию в наши дела и предоставить ей дальше действовать самостоятельно.

— Ой, папочка, — порывисто воскликнула Нелла, — как ты можешь говорить такое, когда самое забавное только начинается!

— Ты можешь назвать прошлую ночь забавной? — осведомился Рэксоул, мрачно глядя на нее.

— Да, конечно, — уверенно сказала она. — Теперь — да.

— Ну а я — нет, — таков был лаконичный ответ миллионера: вероятно, он вспомнил о своем пребывании в лифте.

— А вы не думаете, что мы могли бы немного углубить расследование? — рассудительно вмешался князь, раскалывая грецкий орех. — Всего лишь немного углубить, и вот тогда, если мы потерпим неудачу и ничего не добьемся, у нас все еще останется достаточно удобных случаев, чтобы обратиться к полиции.

— С чего, по-вашему, мы можем начать? — спросил Рэксоул.

— Ну хотя бы с дома, в который мисс Рэксоул так отважно вошла прошлой ночью. — Он бросил на нее восхищенный взгляд. — Мы с вами, мистер Рэксоул, могли бы тщательно и подробно обследовать его.

— Сегодня ночью?

— Разумеется. Мы можем, я уверен, сделать кое-что.

— Мы можем сделать даже слишком много.

— Что, к примеру?

— Мы можем подстрелить кого-нибудь, или же нас по ошибке примут за грабителей. Если мы переступим закон, то нас не сможет оправдать даже то, что мы действовали из лучших побуждений.

— Верно, — сказал князь. — И тем не менее… — Он остановился.

— И тем не менее вам не хочется посвящать полицию в свои дела? Вы хотите вести всю охоту сам, тем более что напали на горячий след, не так ли? Примите совет старшего, князь, и оставьте это дело. Да и для меня мало приятного участвовать в ночных эскападах две ночи подряд. Что же касается тебя, Нелла, то тебе пора идти спать. Впрочем, и мы с князем уже зеваем.

— Папа, — сказала она, — сегодня вечером ты совершенно ужасен.

— Возможно, что и так, — сказал он. — Я очень сердит на тебя за то, что ты отправилась сюда одна. Это было чудовищно… Ну ладно, не будем сейчас об этом. Скоро девять часов. Спокойной ночи. Князь, я уверен, извинит тебя.

Если бы Нелла действительно не была такой уставшей, то князь мог бы оказаться свидетелем добродушного, но упорного конфликта между миллионером и его отпрыском. Но поскольку она устала, то удалилась с удивительным послушанием, а двое мужчин остались одни.

— А теперь, — сказал Рэксоул, внезапно меняя тон, — мне кажется, что я, несмотря ни на что, ваш спутник для маленького любительского расследования сегодняшней ночью. И, если уж говорить истинную правду, я думаю, что в этом деле спать — это самое худшее из всего, что мы можем сделать. Но я хотел уберечь Неллу от обиды, по крайней мере до завтра. Она очень трудное создание, и могу предостеречь вас, князь, — он мрачно усмехнулся, — что если нам сегодня ночью удастся что-нибудь удачно проделать, то утром мы натерпимся от нее. Вы готовы пойти на такой риск?

— Готов, — улыбнулся князь. — Но мисс Рэксоул — молодая леди с замечательно крепкими нервами.

— Это так, — сухо отозвался Рэксоул. — Я надеюсь, что когда-нибудь они станут менее крепкими.

— Я в высшей степени восхищаюсь мисс Рэксоул, — сказал князь и прямо взглянул в лицо ее отца.

— Вы делаете нам честь, князь, — заметил Рэксоул. — Но давайте перейдем к делу. Прав ли я, предполагая, что у вас есть причины держать полицию от ваших дел как можно дальше?

— Да, — сказал князь и нахмурился. — Я весьма опасаюсь, что мой бедный племянник влез в какую-то передрягу и не хочет, чтобы о ней кто-нибудь узнал.

— Стало быть, вы не считаете, что он — жертва чьей-то грязной игры?

— Нет, не считаю.

— По какой причине, осмелюсь спросить?

— Мистер Рэксоул, мы говорим доверительно, не так ли? Несколько лет назад мой глупый племянник попал в историю — в историю со «звездой» берлинской сцены. По всему, что я о ней слышал, эта леди — весьма яркий образец своего пола и своего крута, а в таких делах, где замешан правящий князь, следует избегать любого скандала. Я думал, что вся эта история со «звездой» сцены благополучно завершилась, поскольку вскоре должны публично объявить о помолвке моего племянника с принцессой Анной Экштайн-Шварцбургской. Но вчера я случайно увидел эту леди здесь. Такое совпадение — ее присутствие и исчезновение моего племянника — слишком подозрительно, чтобы быть случайным.

— Но как эта мысль согласуется с убийством Реджинальда Диммока?

— Никак не согласуется. Я предполагаю, что убийство бедного Диммока и исчезновение моего племянника совершенно между собой не связаны — за исключением, разумеется, возможности, что берлинская актриса играет на руку убийцам. Но я так не думаю.

— Что вы собираетесь делать этой ночью?

— Я собираюсь войти в дом, где прошлой ночью была мисс Рэксоул, и отыскать там какие-нибудь улики.

— Я согласен, — сказал Рэксоул. — Присоединяюсь. Однако позвольте сказать вам, князь, и прошу извинить меня за резкую прямоту, но ваши предположения неверны. Я готов держать пари на сто тысяч долларов, что князь Эуген похищен.

— Какие у вас основания для такой уверенности?

— Ах, — сказал Рэксоул, — это длинная история. Позвольте мне лучше начать с вопросов. Знаете ли вы, что ваш племянник, князь Эуген, задолжал миллион?

— Миллион? — воскликнул в изумлении князь Эриберт. — Но это невозможно!

— Тем не менее он задолжал, — холодно сказал Рэксоул. Затем он рассказал князю все, что узнал от мистера Самсона Леви.

— Что вы на это скажете? — спросил он, закончив свой рассказ. Князь Эриберт не ответил.

— Что вы на это скажете? — настаивал Рэксоул.

— Только то, что Эуген погублен, даже если он жив.

— Ничуть, — бодро отозвался Рэксоул. — Ничуть. Это мы еще посмотрим. Есть одна важная вещь, которую я хочу сейчас у вас узнать: претендовал ли кто-либо прежде на руку принцессы Анны?

— Да. В прошлом году король Боснии просил ее руки, но его предложение было отклонено.

— Почему?

— Сочли, что мой племянник — более удачная для нее партия.

— Но не оттого, что у его величества не слишком хороший характер?

— Нет. К несчастью, когда речь идет о королях, о личном характере обычно не упоминают.

— Стало быть, если по каким-то причинам брак принцессы Анны и вашего племянника не состоится, у короля Боснии появятся отличные шансы?

— Да. С политической стороны такой исход будет совершенно удовлетворительным.

— Спасибо, — сказал Рэксоул. — Я держу пари на вторую сотню тысяч долларов, что кто-то в Боснии — я не обвиняю лично самого короля — приложил к этому делу руку. Методы балканских политиков всегда были полувосточными. Итак, идемте.

— Куда?

— В этот миленький домик Неллиных приключений.

— Но наверняка еще слишком рано.

— Да, рано, — сказал Рэксоул. — Но нам нужно еще раздобыть кое-что. К примеру, потайной фонарь.

— И револьвер? — предположил князь Эриберт.

— Должно быть, револьверы? — поправил, засмеявшись, миллионер.

— Дело может дойти и до них.

— Ну, в таком случае, вот один, — сказал Рэксоул и вынул револьвер из кармана. — А ваш?

— А у меня, — сказал князь, — у меня револьвер вашей дочери.

— Черт, этого еще не хватало, — пробормотал Рэксоул про себя.

Было довольно рано — половина десятого. Они решили, что неразумно начинать операцию до полуночи. Надо было как-то провести три часа.

— Давайте сходим посмотреть игру, — предложил Рэксоул. — Возможно, повстречаем берлинскую леди.

В первый момент это предложение было сделано в шутку, но, поразмыслив, они оба решили, что вряд ли где-нибудь можно будет провести время лучше, чем в великолепном салоне курзала, где в сезон выигрывается и проигрывается столько же денег, сколько в Монте-Карло.

Пробило десять часов, когда они вошли в зал. Здесь было представлено большое общество — общество, в которое входили, в частности, и лица, пользующиеся в Европе наиболее дурной славой. В этом пестром собрании все были равны. Электрический свет холодно и беспристрастно освещал праведных и неправедных, глупых и лукавых, европейцев и азиатов. Как обычно, женщины монополизировали лучшие места за столами. Картина эта была хорошо знакома князю, который много раз наблюдал подобное в Монако, но Теодор Рэксоул никогда еще не бывал в европейских игорных домах; он имел лишь самые общие представления о правилах игры, и все окружающее чрезвычайно его заинтересовало. Некоторое время он наблюдал игру за столом, возле которого они остановились. Губы его ни разу не шевельнулись, но взгляд был прикован к столу, а слух ловил каждое замечание игроков или крупье. Он брал свой первый урок игры в рулетку.

Рэксоул видел, как юноша выиграл пятнадцать тысяч франков, которые тут же самым наглым образом были украдены нарумяненной девицей, чуть постарше юноши; он видел престарелых игроков, поставивших свои монеты, проигравших и тихо вышедших из игорного дома; он видел, как за один круг был сорван банк в пятьдесят тысяч франков.

— Это, пожалуй, неплохая забава, — сказал он наконец, — но ставки слишком малы для того, чтобы вызвать настоящий интерес. Попытаю-ка я счастья, просто так, для пробы. Я обречен выигрывать.

— Да? — удивился князь.

— Да, я всегда выигрываю в играх на везение, — ответил Рэксоул с веселой откровенностью. — Это мой рок. К тому же вспомните, что сегодня вечером я новичок, а все знают, как везет начинающим.

Через десять минут крупье за этим столом был вынужден прекратить игру, пока не прибудет новый запас денег.

— Что я вам говорил? — сказал Рэксоул, направляясь к следующему столу в глубь зала. Его сопровождали сотни любопытных взглядов. Одна старая женщина, чьи румяна пытались изобразить фальшивую юность, по-французски попросила его сделать за нее ставку в пять франков. Она протянула ему монету. Он взял ее и взамен дал женщине стофранковую банкноту. Она сжала в кулаке смятую бумажку и с истерической поспешностью бросилась обратно к столу.

Над вторым столом витал ощутимый дух возбуждения. Передовую линию игроков возглавляла женщина в черном шелковом вечернем платье с глубоким вырезом и в большой красной живописной шляпе. На вид ей было лет двадцать восемь, у нее были темные глаза, полные губы и типично еврейский нос. Она была хороша собой, но ее красоте был свойствен тот угрожающий, зловещий оттенок, который часто называют юноноподобным. Женщина находилась в центре внимания. Люди передавали друг другу, что она выиграла за этим столом в течение дня сто шестьдесят тысяч франков.

— Вы были правы, — прошептал князь Эриберт Теодору Рэксоулу. — Это берлинская леди.

— Черт ее побери! Она видела вас? Она может вас узнать?

— Она, вероятно, знает меня, но до сих пор еще не заметила.

— В таком случае держитесь за ее спиной. Я собираюсь выступить против нее небольшим походом.

С помощью тщательно отработанной дипломатии Рэксоул после недолгих маневров занял место за столом напротив леди в красной шляпе. Ореол его успеха за первым столом последовал за ним и сюда, и зрители рассматривали его как серьезного и грозного игрока. В первом круге леди поставила тысячу франков на двойное зеро — Рэксоул поставил сотню на девятнадцатый номер и тысячу на случайные номера. Девятнадцатый номер выиграл. Рэксоул получил четыре тысячи четыреста франков. Девять раз подряд Рэксоул возвращался к девятнадцатому номеру и случайным номерам, и девять раз леди ставила на двойное зеро. Девять раз Рэксоул выигрывал и леди проигрывала. Другие игроки, догадавшись, что игра превратилась в дуэль, стояли вокруг, бросив игру, и наблюдали за двумя дуэлянтами. Князь Эриберт ни разу не покинул своей позиции позади красной шляпы.

Игра продолжалась. Рэксоул время от времени проигрывал кое-какие пустяки, но удача с девятнадцатым номером не покидала его. Как выразился один английский зритель: «Он не в состоянии ошибиться». Когда пробило полночь, у леди в красной шляпе оставалась тысяча франков. Затем на полчаса к ней вернулась удача, и она начала выигрывать, но к часу ночи ее ресурсы иссякли. Из ста шестидесяти тысяч франков, которые были у нее в начале вечера, Рэксоул забрал себе около девяноста тысяч, остальное досталось банку. Это была катастрофа для Юноны в красной шляпе. Она вскочила, топнула ногой и выбежала из зала. За ней на небольшом расстоянии последовали Рэксоул и князь.

— Это может оказаться небесполезным — проследить за ее передвижениями, — сказал Рэксоул.

На улице, освещенной гигантскими дуговыми фонарями, где постоянно невдалеке от курзала слышался шум прибоя, Юнона в красной шляпе остановила фиакр и быстро уехала. Рэксоул и князь взяли открытый экипаж и последовали за ней. Но не успели они проехать и полмили, как князь Эриберт остановил экипаж, предложил Рэксоулу сойти, расплатился с возчиком и отпустил его.

— Я уверен, что знаю, куда она направляется, — объяснил он. — И нам лучше последовать за ней пешком.

— Вы думаете, что она направилась на место вчерашних событий? — спросил Рэксоул.

— Совершенно верно. Мы сумеем… Как это вы говорите… убить одним выстрелом сразу двух зайцев.

Догадка князя Эриберта оказалась верной. Экипаж, в котором ехала леди, остановился перед домом, в котором прошлой ночью состоялась дуэль между Неллой Рэксоул и мисс Спенсер, и леди скрылась в доме как раз в тот момент, когда двое мужчин появились в конце улицы. Вместо того чтобы пройти вдоль фасада, князь увлек Рэксоула в переулок, который шел сзади домов, и, войдя в переулок, стал считать дома, мимо которых они проходили. Через несколько минут они перелезли через стену, с величайшими предосторожностями пересекли длинный узкий участок земли — не то сад, не то задний двор — и присели скрючившись под французским окном[21], занавешенным изнутри шторами, но оставленным слегка приоткрытым.

— Вы улавливаете? — прошептал князь едва слышно. — Они беседуют.

— Кто?

— Берлинская леди и мисс Спенсер. Я уверен, что это голос мисс Спенсер.

Рэксоул потихоньку толкнул французское окно, чтобы оно открылось пошире, и приложил ухо к щели, через которую падала полоска желтого света.

— Займите мое место, — прошептал он князю. — Они говорят по-немецки. Вы лучше поймете.

Они потихоньку поменялись местами под окном, и князь стал внимательно прислушиваться.

— Стало быть, вы отказываете мне? — произнес голос посетительницы мисс Спенсер.

Ответа мисс Спенсер не последовало.

— Дайте мне хотя бы тысячу франков. Я ведь сказала вам, что проиграла целых двадцать пять тысяч.

И вновь не было ответа.

— Тогда я скажу вам, что я об этом думаю, — начала леди в гневе, торопливо роняя слова. — Я сделала то, что обещала. Я заманила его сюда, и вы без труда засадили этого бедного маленького человека в свой подвал, а теперь отказываетесь дать мне жалкую тысячу франков.

— Вы уже получили вашу долю, — проговорила мисс Спенсер. Ее слова звучали холодно и спокойно в ночном воздухе.

— Мне нужна еще тысяча.

— У меня ее нет.

— Ну что ж, тогда посмотрим.

Князь Эриберт услышал шелест развевающейся юбки, затем хлопнула дверь, и полоска света в щели приоткрытого окна внезапно исчезла. Он приоткрыл окно пошире. Комната была темной и, по всей видимости, пустой.

— Ну, теперь дело за вашим потайным фонарем, — нетерпеливо сказал он Теодору Рэксоулу после того, как перевел ему разговор двух женщин.

Рэксоул извлек из кармана летнего плаща потайной фонарь и зажег его. Луч упал на землю.

— Что это?! — тут же воскликнул князь Эриберт, указывая на землю. Фонарь бросал свет на лежавшую возле их ног решетку из параллельных прутьев, через которую можно было разглядеть подвал. Они опустились на колени, вгляделись в подземную камеру и увидели внизу сидевшего неподвижно на сломанном стуле молодого человека с закрытыми глазами и тяжело опущенной на грудь головой. В тусклом свете потайного фонаря он имел устрашающий вид трупа.

— Кто бы это мог быть? — спросил Рэксоул.

— Это князь Эуген, — последовал тихий ответ князя.

— Эуген, — тихо позвал князь Эриберт.

Молодой человек в подвале, услышав свое имя, с трудом поднял голову и посмотрел на решетку, которая отделяла его от двух спасителей. По его лицу не было заметно, что он узнал их. Несколько секунд он бесцельно и тупо осматривался, его глаза блестели в свете потайного фонаря, а затем он опять медленно опустил голову на грудь. Он был одет в темный твидовый дорожный сюртук, и Рэксоул заметил, что один рукав — левый — был порван возле манжеты, а на левом плече виднелось пятно грязи. Твердый полотняный воротничок, потерявший белизну и накрахмаленность, был наполовину отстегнут, все еще свисая с шеи узника. Коричневые ботинки были расшнурованы. Кепи и носовой платок лежали на полу, здесь же валялись обрывки часовой цепочки и несколько золотых монет. Рэксоул направил фонарь в угол подвала, но не сумел обнаружить никакой обстановки, кроме стула, на котором сидел его высочество князь Позенский, и маленького, сколоченного из досок стола, на котором стояли тарелка и чашка.

— Эуген, — еще раз крикнул князь Эриберт, но и на этот раз его несчастный племянник никак не отозвался, и тогда Эриберт тихо добавил, обратившись к Рэксоулу:

— Вероятно, он не может нас отчетливо увидеть.

— Но он наверняка должен узнать ваш голос, — мрачно отозвался Рэксоул.

Наступила пауза, и двое мужчин на поверхности в растерянности смотрели друг на друга. Каждый из них знал, что они должны войти в этот подвал и вывести оттуда князя Эугена, но каждому было как-то боязно сделать следующий шаг.

— Слава Богу, он жив! — сказал Эриберт.

— Это может быть хуже, чем смерть, — отозвался Рэксоул.

— Хуже, чем… Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать… Возможно, он безумен.

— Идемте! — Эриберт почти кричал во внезапном приливе энергии, в диком порыве к действию. И, выхватив фонарь из рук Рэксоула, он бросился во мрак комнаты, в которой недавно происходил подслушанный ими разговор мисс Спенсер и леди в красной шляпе. На мгновение Рэксоул замешкался возле окна.

— Идемте, — повторил повелительно князь Эриберт. — Чего вы опасаетесь?

— Не знаю, — сказал Рэксоул, понимая нелепость этого ответа. — Я не знаю.

И тут же тяжело шагнул вслед за князем Эрибертом в комнату. На камине стояла пара потушенных свечей. Рэксоул механическими бездумными движениями зажег их, и они принялись осматривать комнату. Она была обставлена совершенно обычно довольно маленькая, довольно захудалая, довольно обшарпанная с безобразными обоями и безобразными картинами в безобразных рамках. На спинке стула висела мужская вечерняя куртка. Дверь была закрыта. Князь Эриберт повернул дверную ручку, но не сумел открыть ее.

— Заперто, — сказал он. — Очевидно, они знают, что мы здесь.

— Ерунда, — резко бросил Рэксоул. — Откуда они могли узнать?

Нажав на ручку, он сильно потряс дверь, и она отворилась.

— Я же говорил вам, что она не заперта, — сказал он.

Маленький успех с дверью воодушевил их. Это был курьезный психологический эффект: двое взрослых, здоровых и сильных мужчин были напуганы страшным видом узника в подвале. Но постепенно их страх проходил. В следующее мгновение они были уже в прихожей, которая вела к входной двери дома. Входная дверь была открыта. Они выглянули на улицу, осмотрев ее в обе стороны, но не увидели ни души. Улица, освещенная только тремя газовыми фонарями, казалась странно зловещей и таинственной.

— Она ушла, это ясно, — сказал Рэксоул, имея в виду женщину в красной шляпе.

— И мисс Спенсер вслед за ней, вы полагаете? — осведомился Эриберт.

— Нет. Она должна была остаться. Она никогда не осмелится уйти. Давайте искать лестницу в подвал.

К счастью, обнаружить лестницу в подвал оказалось нетрудно. Рэксоул молча убавил яркость фонаря и пошел первым, князь следовал вплотную за ним. Внизу был короткий коридорчик, в котором виднелась согнутая женская фигура, преграждавшая им путь. Глаза женщины в лучах фонаря блестели как у кошки ночью. Когда мужчины подошли поближе, они увидели, что это мисс Спенсер. Казалось, что она полуприсела на каменном полу, держа в руке то, что они вначале приняли за кинжал и что оказалось отнюдь не столь романтичным, а довольно длинным хлебным ножом.

— Я слышала вас, я слышала вас, — восклицала она. — Убирайтесь прочь, вам нельзя входить сюда.

В ее взгляде таилась опасность, ее буквально трясло от едва сдерживаемой неистовой энергии.

— Послушайте-ка, мисс Спенсер, — холодно сказал Рэксоул, — я полагаю, — что мы достаточно насмотрелись таких танцев. Вам лучше убраться отсюда, или мы попросту отшвырнем вас в сторону.

И он спокойно двинулся к ней с фонарем в руке. Она молча ударила его в руку ножом, фонарь упал и погас. Рэксоул издал крик скорее гневного изумления, чем боли, и отступил на несколько шагов. Во тьме они все еще могли различить блеск ее глаз.

— Я говорила вам, что вы не должны входить сюда, скачала женщина. — А теперь убирайтесь.

Рэксоул громко рассмеялся. Это был странный смех, но он смеялся и ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что эта женщина, эта конторская служащая остановила его и князя Эриберта жалким хлебным ножам, показалась ему очень забавной. Он зажег спичку, засветил свечу и шагнул к мисс Спенсер.

— Я опять сделаю это, — сказала она с твердой решимостью.

— О нет, на этот раз вы не выиграете, моя девочка, — сказал Рэксоул, достал револьвер, взвел курок и поднял руку с оружием. — Бросьте вашу игрушку, — твердо вымолвил он.

— Нет, — ответила она.

— Я буду стрелять.

Она стиснула зубы.

— Я буду стрелять, — повторил он. — Раз… два… три.

Банг, банг!!! Он выстрелил дважды, намеренно промазав.

Мисс Спенсер даже не дрогнула. Рэксоул был чрезвычайно поражен, это совсем не соответствовало рассказу Неллы о поведении мисс Спенсер прошлой ночью.

— Да, у вас есть немного смелости, — сказал он, — но это вам не поможет. Почему вы не пускаете нас?

Дело в том, что на самом деле никакой смелости у мисс Спенсер не было, но один страх отступал у нее перед другим. Она смертельно боялась револьвера Рэксоула, но еще больше она боялась чего-то другого.

— Почему вы не пускаете нас?

— Я не могу, — проговорила она, дрожа всем телом. — Он оставил меня здесь на страже.

Она была сломлена. По ее побледневшему лицу текли слезы. Теодор Рэксоул начал снимать легкий плащ.

— Я вижу, что должен укрыть вас своим пальто, скачал он, почти улыбаясь. Затем быстрым движением набросил плащ ей на голову и, бросившись к ней, схватил за руки, а князь Эриберт помогал ему.

Она прекратила бороться, она была побеждена.

Они без сопротивления отвели ее по лестнице на верхний этаж и заперли в спальне. Когда они выходили, она неподвижно лежала на кровати.

— Теперь к моему бедному Эугену, — сказал князь Эриберт.

— Не думаете ли вы, что нам лучше вначале обыскать дом? — предложил Рэксоул. — Будет безопаснее узнать, в каком мы положении. Мы не можем позволить себе наткнуться на какую-нибудь засаду или что-нибудь в этом роде.

Князь согласился, и они обыскали весь дом сверху донизу, но не нашли никого. Затем, заперев входную дверь и французское окно в гостиной, они вновь отправились в подвал.

Здесь их ожидало новое затруднение. Подвал был, разумеется, заперт, и им не удалось обнаружить никакого признака ключа, а дверь выглядела чрезвычайно тяжелой. Они были вынуждены вернуться в спальню, где находилась в заключении мисс Спенсер, чтобы потребовать у нее ключ от подвала. Она все еще лежала без движения на кровати.

— Том взял его с собой, — слабо повторяла она на все их вопросы. — Том взял его, клянусь вам. Он забрал его для безопасности.

— В таком случае, как вы кормили своего заключенного? — резко спросил Рэксоул.

— Через решетку, — ответила она.

Мужчины содрогнулись. Они чувствовали, что она говорит правду. Они спустились к двери подвала в третий раз. Тщетно пытался Рэксоул вышибить дверь, ему не удалось даже пошатнуть ее.

— Давайте попробуем вместе, — сказал князь Эриберт. — Взяли!!!

Раздался треск.

— Еще разок, — сказал князь Эриберт.

Вновь раздался треск, — и затем верхняя дверная петля поддалась. Остальное было делом легким. Через выломанную дверь они вошли в тюрьму князя Эугена.

Узник все еще сидел на стуле. Ужасный шум и суматоха, вызванные вышибанием двери, казалось, не вывели его из летаргии, но когда князь Эриберт заговорил с ним по-немецки, он посмотрел на своего дядюшку.

— Не пойти ли вам с нами, Эуген? — сказал князь Эриберт. — Вам нельзя дольше здесь оставаться.

— Оставьте меня одного, — последовал странный ответ, — оставьте меня одного. Чего вы от меня хотите?

— Мы здесь, чтобы вызволить вас из беды, — мягко сказал Эриберт. Рэксоул стоял в стороне.

— Кто этот малый? — резко спросил Эуген.

— Это мой друг мистер Рэксоул, англичанин, или, вернее, я сказал бы, американец, которому мы многим обязаны. Пойдемте отсюда, вам надо поужинать.

— Я не пойду, — решительно ответил Эуген. — Здесь я жду ее. Ты что же, думаешь, что кто-то держит меня здесь против моей воли? Говорю тебе, я жду ее! Она сказала, что придет.

— Кто — она? — спросил Эриберт.

— Она! Ты должен знать! О, я забыл, ты конечно же не знаешь. Ты не должен спрашивать. Не допытывайся, дядя Эриберт. Она носит красную шляпу.

— Я отведу вас к ней, дорогой Эуген. — Князь Эриберт положил руку на плечо племянника, но тот грубо ее стряхнул, встал, а затем опять сел.

Эриберт взглянул на Рэксоула, и оба они посмотрели на князя Эугена. Лицо последнего покраснело, и Рэксоул заметил, что зрачок его левого глаза был расширен сильнее, чем правый. Он таращил глаза, бормотал обрывки каких-то фраз, то хрипя, то подвывая.

— Его разум поврежден, — прошептал Рэксоул по-английски.

— Тише! — сказал Эриберт. — Он понимает по-английски.

Но князь Эуген не обратил Никакого внимания на этот короткий коллоквиум.

— Нам следует отвести его наверх, — сказал Рэксоул.

— Да, — согласился Эриберт. — Эуген, леди в красной шляпе, леди, которую вы ждете, находится наверху. Она послала нас вниз, чтобы позвать вас туда. Не угодно ли пойти с нами?

— Himmel![22] — воскликнул бедный малый с каким-то подобием бессильного гнева. — Почему вы не сказали мне этого сразу?

Он встал, шагнул к Эриберту и рухнул во весь рост на пол. Он был в обмороке. Двое мужчин подняли его и понесли вверх по каменной лестнице, а затем с бесконечными предосторожностями уложили на софу. Он лежал тяжело дыша, глаза его были закрыты, кулаки крепко сжаты; время от времени по всему телу пробегали конвульсии.

— Кто-то из нас должен привезти доктора, — сказал князь Эриберт.

— Я съезжу, — предложил Рэксоул.

В этот момент раздался быстрый, короткий скрип французского окна, и оба они, Рэксоул и князь, разом обернулись на звук. В раздвинутую щель просунулось девичье лицо. Это была Нелла. Рэксоул открыл запор, и Нелла вошла в комнату.

— Я нашла вас, — сказала она небрежно. — Могли бы мне и сказать. Я не могла спать и выспросила у слуг в отеле, вернулись ли вы; они сказали, что нет, вот я и ускользнула. Я так и подумала, что вы здесь.

Рэксоул прервал ее вопросом, что означает эта эскапада, но она остановила его беззаботным жестом.

— Кто это? — указала она на человека на софе.

— Это мой племянник князь Эуген, — объяснил Эриберт.

— Ранен? — холодно осведомилась она. — Надеюсь, что нет.

— Он болен, — сказал Рэксоул. — У него повредились мозги.

Нелла принялась обследовать бесчувственного князя с умелыми ухватками выпускницы лучших медицинских курсов при госпитале в Нью-Йорке.

— У него мозговая лихорадка, — сказала она. — Ничего более, но и этого вполне достаточно. Интересно, имеется ли в этом замечательном доме кровать?

— Его ни в коем случае нельзя перевозить, — сказал маленький темноволосый доктор-бельгиец. Несмотря на то что глаза его сквозь толстые очки смотрели насмешливо, говорил он очень серьезно и настойчиво.

Такое заключение окончательно определило их планы. Нелла, которая перед приходом доктора поставила тот же диагноз, праздновала профессиональный триумф.

Они довольно крупно поспорили, прежде чем послать за доктором. Князь Эриберт был за то, чтобы сохранить все случившееся в глубокой тайне между ними. Теодор Рэксоул, будучи полностью с ним согласен, предлагал тем не менее, несмотря на риск, немедленно перевезти пациента в Лондон. Рэксоул был убежден, что больному будет безопаснее в его отеле и там они лучше справятся с любой возможной ситуацией. Нелла отнеслась к этой мысли с пренебрежением. Как медицинская сестра-любительница, она была убеждена, что князь Эуген болен гораздо серьезнее, чем они предполагают, и настаивала на том, что они должны полностью завладеть домом до тех пор, пота князь Эуген не выздоровеет.

— Но как быть с этой женщиной, Спенсер? — сказал Рэксоул.

— Оставить ее там, где она сейчас находится. Держать ее взаперти и не впускать в дом ни одного посетителя. Если Жюль вернется, просто не позволить ему войти в дом — вот и все. Здесь вас двое, так что вы сумеете приглядеть за бывшими жильцами, если они вернутся, и за мисс Спенсер, пока я буду ухаживать за пациентом. Но прежде всего вы должны послать за доктором.

— За доктором! — тревожно воскликнул князь Эриберт. — Так ли уж это необходимо — давать доктору подробные объяснения?

— Ничего этого, — ответила она, — делать не придется. Да и зачем? В таких местах, как Остенде, доктора благоразумно воздерживаются от вопросов: они видели слишком много, чтобы сохранять любопытство. Кроме того, вы ведь не хотите, чтобы ваш племянник умер?

Мужчины были смущены и захвачены врасплох тем, как проницательно девушка поняла ситуацию, и начали слушаться ее во всем. Она велела отцу сделать вылазку за доктором, и он отправился на поиски. Она дала князю Эриберту несколько других приказаний, и он проворно выполнил их.

К вечеру следующего дня дело наладилось. Несколько раз приходил и уходил доктор, он прислал лекарства и, казалось, довольно оптимистично оценивал течение болезни. Была нанята старая женщина для уборки и приготовления еды. Мисс Спенсер содержалась в мезонине, подальше от глаз, пока не будет решено, что с ней делать. И никто вне стен дома не задал ни единого вопроса. Обитатели этой не вполне обычной улицы, должно быть, привыкли к странному поведению своих соседей, к необъяснимым появлениям и исчезновениям странных приезжих. Для внешних наблюдателей решительное и активное трио — Рэксоул, Нелла и князь Эриберт — могли представляться законными и постоянными арендаторами дома.

К середине третьего дня состояние князя Эугена заметно и серьезно ухудшилось. Нелла ухаживала за ним всю предыдущую ночь, но, несмотря на это, осталась возле него и днем. Ее отец провел утро в отеле, а князь Эриберт стоял на часах. Мужчины никогда не покидали дом одновременно, и один из них всегда дежурил в дозоре ночью.

В этот день князь Эриберт и Нелла сидели вместе у постели больного. Только что ушел доктор. Теодор Рэксоул внизу читал «Нью-Йорк геральд». Князь и Нелла сидели возле окна, выходящего в сад позади дома. Это была подозрительно обшарпанная маленькая спальня, не предназначенная служить приютом хотя и больному, но августейшему телу такого европейского персонажа, как князь Эуген Позенский.

Достаточно курьезно, что на столь пылких демократов, как Нелла и ее отец, произвели сильное впечатление царственность и значительность больного лихорадкой князя — Эриберт никогда не производил на них такого впечатления. Оба они чувствовали, что здесь на их попечении находится некий род индивидуальности, совершенно новый для них и отличный от всего, с чем им прежде доводилось встречаться. Даже когда он бредил, жесты и тон его речи сохраняли оттенок резких и даже снисходительных приказов — внушительная смесь учтивости и надменности.

Что же до Неллы, то она была вначале поражена вензелем на рукаве его нательной рубашки — прекрасным «Е», расположенным над короной, и перстнем с печаткой на его бледной вялой руке. Эти незначительные внешние знаки были столь же эффектны, как и другие, более глубокие, но менее бросающиеся в глаза признаки.

Рэксоул должным образом отметил и отношение князя Эриберта к своему племяннику — одновременно покровительственное и почтительное. Оно ясно обнаруживало, что князь Эриберт вопреки всему продолжает рассматривать своего племянника как суверенного повелителя и хозяина, как личность, окруженную естественным и неотъемлемым почетом и благоговением. Это отношение вначале казалось американцам фальшивым и наигранным, более того, притворным, но постепенно они стали понимать, что ошибались и что отношения, которые в Америке расцениваются как «монархические предрассудки», тем не менее сохранились и продолжают здравствовать в других частях света.

— Вы и мистер Рэксоул были необычайно добры ко мне, — очень тихо промолвил князь Эриберт после некоторого молчания.

— В самом деле? — непритворно удивилась Нелла. Мы сами были заинтересованы в этом деле. Все началось в нашем отеле — вы не должны забывать этого, князь.

— Нет, — сказал он, — я не забыл ничего. Но я не могу ничего поделать, чувствуя, что увлекаю вас в этот странный лабиринт. Почему вы и мистер Рэксоул должны находиться здесь? Вы собирались отдохнуть, и вот — прячетесь в подозрительном доме в иностранном государстве, подвергаясь разного рода неудобствам и опасности только лишь потому, что я боюсь скандала, боюсь любого рода разговоров, связанных с моим беспутным племянником. Ведь для вас не важно, что его высочество князь Позенский может подвергнуться публичному позору. Что вам за дело, если Позенский трон станет посмешищем для всей Европы?

— Я действительно не знаю, князь, — лукаво улыбнулась Нелла. — Но мы, американцы, имеем привычку доводить до конца то, что мы начали.

— Ах! — сказал он. — Кто знает, как это все закончится! Все наши тревоги, все беспокойство, вся предусмотрительность могут обернуться ничем. Скажу вам, я готов сойти с ума, когда вижу Эугена, лежащего здесь, и думаю, что мы не можем узнать, что с ним случилось, до тех пор, пока он не придет в себя. Мы могли бы как-то подготовиться к будущему, если бы только мы знали… знали то, что он не может нам рассказать. Я говорю вам, что готов сойти с ума. И ничуть не меньше я тревожусь за вас… Если с вами что-нибудь случится, мисс Рэксоул, я убью себя.

— Но почему? — спросила она. — Предположим, что со мной может что-то случиться. При чем здесь вы?

— Потому что я втянул вас во все это, — ответил он, пристально глядя на нее. — Для вас это ничто, пустяки. Вы действуете всего лишь из доброты.

— Откуда вы знаете, что для меня это пустяки, князь? — быстро спросила она.

И тут больной сделал конвульсивное движение, и Нелла подошла к постели, чтобы успокоить его. Стоя у изголовья, она посмотрела на князя Эриберта, и он вернул ей лучащийся взгляд. Она была в дорожном платье с большим берлинским передником поверх него. Князь видел большие темные круги от усталости и бессонных ночей у нее под глазами, и ему казалось, что лицо ее истончилось и похудело. Эриберт не ответил на вопрос, а лишь смотрел на нее с меланхолической пристальностью.

— Думаю, что мне стоит пойти и отдохнуть, — сказала она наконец. — Вы уже сами знаете все о медицине.

— Спокойного сна, — сказал он тихо, открывая перед ней дверь. И затем остался наедине с Эугеном. Этой ночью настала его очередь дежурить возле больного, поскольку они все еще ожидали какого-либо странного внезапного визита — штурма либо каких-то иных действий Жюля. Рэксоул спал в гостиной внизу, Нелла занимала переднюю спальню на первом этаже, мисс Спенсер была заперта в мезонине; вышеназванная леди была тиха и молчалива, принимая от Неллы пищу, она не задавала никаких вопросов; старая женщина по ночам уходила в свое собственное жилище в окрестностях гавани.

Час за часом Эриберт молча сидел возле своего племянника, механически выполняя его желания, и постоянно внимательно всматривался в пустое лицо, словно пытаясь увидеть скрытую за маской тайну. Эриберта одолевала мысль о том, что если бы ему только удалось разумно побеседовать с пришедшим в сознание князем Эугеном хотя бы полчаса, хотя бы четверть часа, то все бы прояснилось и встало на свои места, но разумная беседа с Эугеном была абсолютно невозможна, потому что мозговая лихорадка прогрессировала. Когда время подошло к полуночи, беспокойство князя достигло предела. Должно быть, на него действовала та напряженная, наэлектризованная атмосфера, которая всегда окружает опасно больных и оказывает столь сильное воздействие на тех, кто находится рядом.

Его мысль истерически металась между самыми роковыми возможностями. Он представил, что случится, если тяжелобольной Эуген умрет. Как он объяснит то, что произошло, в Позене и императору? Как сумеет он оправдать себя? Он уже видел, как его обвиняют в убийстве, как осуждают (его, принца крови), как ведут на эшафот… Случай, каких не бывало в Европе в течение столетия!..

Затем он снова взглянул на больного, и ему показалось, что он видит отпечаток смерти в каждой черте его лица, искаженного агонией. Он слышал, как тот тяжело стонет. Ему почудился странный глухой стук. Он прислушался, но это оказалось не что иное, как городские часы, которые пробили двенадцать. Однако слышался и другой звук — таинственное шарканье возле двери. Он прислушался, затем вскочил со стула. Опять ничего! Ничего! Но он чувствовал, что его тянет к двери, и, постояв немного, он подошел и распахнул ее. Сердце его лихорадочно забилось. На циновке возле двери лежала Нелла. Она была одета, но, по всей видимости, без сознания. Он склонился над ее гибким телом, поднял ее и уложил в кресло возле очага. Он совершенно забыл об Эугене.

— Что с вами, мой ангел? — прошептал он и затем поцеловал девушку… Поцеловал дважды. Он мог только глядеть на нее, не зная, чем помочь.

Наконец Нелла открыла глаза и вздохнула.

— Где я? — спросила она слабым, дрожащим голосом. — Ах! — Она узнала его. — Это вы! Я сделала что-нибудь глупое? Я была в обмороке?

— Что случилось? Вам стало плохо? — спросил он с беспокойством. Он встал на колени у ее ног, крепко сжимая ее руки.

— Я видела Жюля возле моей кровати, — пролепетала она. — Я уверена, что видела его. Он засмеялся надо мной. Я была одета и вскочила, испугавшись, но он исчез, а я побежала к вам…

— Вам это приснилось, — успокоил он ее.

— Приснилось ли?

— Вы, должно быть, задремали. Я не слышал ни звука. Никто не мог войти. Но если вы хотите, я разбужу мистера Рэксоула.

— Возможно, мне все это привиделось, — согласилась она. — Как глупо!

— Вы переутомились, — сказал он, все еще бессознательно держа ее за руку. Они смотрели друг на друга. Она улыбнулась ему.

— Вы поцеловали меня, — сказала она внезапно, и он, покраснев, поднялся с колен. — Почему вы меня поцеловали?

— Ах, мисс Рэксоул! — пробормотал он торопливо, путаясь в словах. — Простите меня. Это было непростительно, но простите меня! Меня переполнили чувства. Я не сознавал, что я делаю.

— Почему вы поцеловали меня? — повторила она.

— Потому что… Нелла!.. Я люблю вас. Но я не имею права говорить это.

— Почему вы не имеете права говорить это?

— Если Эуген умрет, я буду вынужден занять его место на троне. У меня есть обязательства перед Позеном — я должен буду стать его правителем.

— Хорошо! — спокойно сказала она с восхитительной самоуверенностью. — Папа стоит сорок миллионов. Почему бы вам не — отречься от престола?

— Ах! — тихо вскрикнул он. — Зачем вы вынуждаете меня говорить подобные вещи! Я не могу уклониться от моего долга перед Позеном, а царствующий князь Позенский может жениться только на принцессе.

— Но князь Эуген будет жить, — сказала она убежденно. — А если он будет жив, то…

— Тогда я буду свободен. Я откажусь от всех моих прав, чтобы сделать вас моей, если… если только…

— Если — что, князь?

— Если вы соблаговолите принять мою руку.

— То есть достаточно ли я богата?

— Нелла! — Он склонился к ней.

И тут раздался звон бьющегося стекла. Эриберт подошел к окну и открыл его. В звездном мраке он сумел различить лестницу, приставленную к задней стене дома. Ему показалось, что он слышит шаги в глубине сада.

— Это был Жюль! — крикнул он Нелле и без дальнейших слов бросился вверх по лестнице в мезонин. Мезонин был пуст. Мисс Спенсер таинственно исчезла.

Королевские апартаменты в «Гранд Вавилоне» знамениты в мире отелей (и в самом деле, где же еще?) как непревзойденные в своем роде. Только немногие дома в Германии, в особенности те, что принадлежат безумному Людвигу Баварскому, могут похвастаться комнатами и салонами, превосходящими их в пышной роскоши и в чуть ли не дикой, похожей на сказку экстравагантности богатого убранства, но нет ничего — и даже на Восьмой-авеню в Нью-Йорке, — что могло бы справедливо быть названо более полным, более совершенным, более соблазнительным и — что важно не в последнюю очередь — более комфортабельным.

Покои состоят из шести комнат: прихожей, салона, или комнаты для аудиенций, столовой, желтой гостиной (в которой королевские особы принимают своих друзей), библиотеки и королевской опочивальни — с последней мы уже знакомы. Наиболее важная и наиболее впечатляющая из всех шести, разумеется, комната для аудиенций — помещение пятидесяти фугов в длину и сорока в ширину с превосходным видом на Темзу и Тауэр.

Убранство этой комнаты в основном соответствовало германскому вкусу, поскольку из каждых шести царственных постояльцев этих апартаментов в четверых текла тевтонская кровь; но основную славу помещения составлял французский потолок, шедевр Фрагонара, целиком скопированный с самого знаменитого дворца в Лувре. Стены закрывали дубовые панели, задрапированные тканями из Арраса, имитирующими уникальные континентальные образцы. Ковер, целиком покрывающий пол, антикварный образчик превосходной турецкой работы, был по случаю куплен Феликсом Вавилоном у одного безденежного романского князя. Серебряные канделябры, в которые теперь были вставлены электрические лампы, прибыли с Рейна, и каждый из них имеет свою собственную историю. Королевское кресло — этикет не позволяет назвать его троном, но, несмотря на это, оно могло бы быть таковым — было вывезено Наполеоном в качестве добычи из Австрии и куплено Феликсом Вавилоном у одного французского коллекционера. В каждом углу комнаты стояла гигантская ваза из германского фаянса шестнадцатого века. Они были подарены Феликсу Вавилону Вильгельмом I Германским во время его первого визита инкогнито в Лондон в связи с французскими трениями в 1875 году.

В комнате для аудиенций висела только одна картина. Это был портрет несчастного, но благородного дона Педро, императора Бразилии. Его подарил Феликсу Вавилону сам дон Педро, и он висел здесь как одинокое и величественное напоминание королям и князьям о том, что империи проходят и величие низвергается. Во время юбилея 1887 года, когда под крышей у Феликса Вавилона гостили семь особ королевской крови, некий князь, занимавший покои, прислал Феликсу краткое послание о том, что портрет должен быть снят. Феликс вежливо отказался снять его, и князь тут же переехал в другой отель, где его обокрали, похитив драгоценность ценой в тысячу фунтов. Королевская комната для аудиенций «Гранд Вавилона», хотя мало кому известно об этом, — это одна из лондонских достопримечательностей, но ее никогда никому не показывают, и если вы спросите о ней служителей отеля, то они расскажут вам только глупые подробности вроде того, что чистка турецкого ковра стоит пятьдесят фунтов и что одна из гигантских ваз треснула у основания, виной чему буйная игра в жмурки, которую затеяли однажды вечером четыре юные принцессы, балканский король и его личный адъютант.

И вот в этих-то величественных покоях стоял возле оконной ниши в один прекрасный день в конце июня князь Эриберт Позенский. Он был одет в безукоризненный сюртук английского покроя с гарденией в петлице, а на его брюках красовалась прямейшая стрелка. Он был чрезвычайно рассеян, и, казалось, ожидал кого-то, поскольку время от времени бросал через плечо быстрые взгляды на дверь за королевским креслом. Наконец в двери появился маленький высохший сутулый старый человечек с типично германским выражением лица и принялся раскладывать какие-то бумаги на маленьком столике, стоявшем возле кресла.

— Ах, Ганс, мой старый друг! — сказал Эриберт, подходя к старичку. — Я должен поговорить с тобой кое о чем. Как ты находишь его высочество?

Старик отдал князю честь на военный лад.

— Не очень хорошо, ваше высочество, — ответил он. — Я служу камердинером племянника вашего высочества со времени его совершеннолетия, а перед тем я был камердинером его царственного родителя, но я никогда не видел… — Он умолк и умоляюще развел морщинистыми руками.

— Чего ты никогда не видел? — Эриберт ободряюще улыбнулся старому слуге. Можно было понять, что эти люди, настолько различающиеся по своему положению, были близки в прошлом и продолжают оставаться близкими и поныне.

— Знаете ли вы, мой князь, — сказал старик, — что мы собираемся принять финансиста Самсона Леви — так, кажется, его зовут — в комнате для аудиенций? По моему скромному убеждению, для финансиста, несомненно, хватило бы и библиотеки.

— Возможно, и так, — согласился князь Эриберт, — но, наверное, у твоего господина были для такого выбора особые причины. Скажи мне, — продолжал он, быстро меняя тему разговора, — как вышло, что ты оставил в Остенде князя, моего племянника, и вернулся в Позен?

— Его приказ, князь. — И старый Ганс, который на своем веку повидал немало монарших капризов и знал половину секретов европейских дворов, бросил на Эриберта взгляд, который мог означать что угодно. — Он отослал меня обратно с… с поручением, ваше высочество.

— И ты присоединился к нему здесь?

— Так точно, ваше высочество. И я присоединился к нему здесь, хотя, говоря правду, я опасался, что могу никогда не увидеть вновь моего хозяина.

— Князь был очень болен в Остенде, Ганс.

— Такой вывод я и сделал, — ответил Ганс, медленно потирая руки. — Его высочество до сих пор еще не полностью поправились?

— Еще нет. Одно время мы опасались за его жизнь, Ганс, но благодаря превосходному врожденному здоровью он благополучно прошел через все тяжелые испытания.

— Мы должны заботиться о нем, ваше высочество.

— Да, действительно, — сказал Эриберт торжественно, — его жизнь очень необходима Позену.

В этот миг в комнату для аудиенций вошел Эуген, правящий князь Позенский. Он был бледен и вял, и его одеяние, казалось, было ему в тягость. Волосы у него были слегка растрепаны, а во взгляде прекрасных темных глаз сквозило тяжелое, почти тревожное беспокойство. Он был похож на человека, который боится оглянуться, потому что может увидеть позади себя что-то, чего там быть не должно. И в то же время в нем чувствовалось достоинство монарха.

Вряд ли возможно представить что-либо более поразительное, чем контраст между Эугеном, больным, в обшарпанном доме в Остенде, и князем Эугеном в королевских апартаментах отеля «Гранд Вавилон», окруженным всем блеском и роскошью, какие только может предложить современная цивилизация тем, кто рожден на вершинах власти. Теперь все остендские злоключения закончились, и следы тщательно заметены. Подразумевается, что ничего не случилось. Происшедшее существует только в виде тайной тени в сердцах тех, кто был его свидетелем.

Князь Эуген пришел в себя, стал выздоравливать и был перевезен в Лондон, где вновь начал вести прерванную было роскошную жизнь. Леди в красной шляпе, неподкупная и жестокая мисс Спенсер, неразборчивый в средствах и блистательный Жюль, темный сырой подвал, ужасная маленькая спальня — все позади. Благодаря князю Эриберту и Рэксоулам он благополучно избавился от этого. Он получил возможность возобновить свою общественную и официальную карьеру. Император извещен о его благополучном прибытии в Лондон после вынужденной задержки в Остенде, его имя вновь фигурирует в придворной хронике в газетах. Короче говоря, все отлично уладилось. Вот только… Только Жюль, Рокко и мисс Спенсер все еще на свободе, а тело Реджинальда Диммока лежит погребенное в фамильном склепе в Позене, и князь Эуген все еще ожидает встречи с мистером Самсоном Леви.

Все эти различные обстоятельства камнем лежали на душе князя Эугена. Он, казалось, полностью ушел в себя. Несмотря на необычные испытания, через которые ему недавно довелось пройти, несмотря на события, которые требовали объяснений и откровенности между племянником и дядей, он ни слова не сказал князю Эриберту. Он избегал с большим или меньшим остроумием ответа на любые упоминания, даже прямые, о днях, проведенных в Остенде, и князь Эриберт до сих пор не подошел к полному объяснению таинственного заговора Жюля ни на шаг ближе, чем в ту ночь, когда они с Рэксоулом посетили игорный дом в Остенде. Эуген прекрасно знал о том, что его похитили при посредстве женщины в красной шляпе, и, будучи, несомненно, пристыжен тем, как ей удалось обмануть его, не собирался каким-либо образом прояснить события.

— Вы собираетесь принять его здесь, Эуген? — спросил Эриберт вошедшего в комнату для аудиенций князя Эугена.

— Да, — последовал раздраженный ответ. — Почему бы и нет? То, что у меня здесь нет положенной свиты, еще отнюдь не причина, почему я не могу проводить аудиенцию в соответствующей манере… Ганс, ты можешь идти!

Старый камердинер спешно удалился.

— Эриберт, — продолжал его высочество, когда они остались одни в комнате, — вы думаете, что я безумен.

— Мой дорогой Эуген, — сказал князь Эриберт, смутившись помимо собственного желания, — это абсурд.

— А я говорю, что вы считаете меня сумасшедшим. Вы думаете, что приступ мозговой лихорадки оставил во мне неизгладимый след. Хорошо, возможно, я безумен. Кто знает! Видит Бог, я в последнее время испытал достаточно, чтобы сойти с ума.

Эриберт ничего не ответил. Он и на самом деле подозревал, что мозг Эугена еще не вполне готов к нормальной деятельности. Но, во всяком случае, после этой речи племянника у дяди возникло убеждение, что племянник полностью пришел в нормальное психическое состояние. Эриберт почувствовал уверенность, что если бы ему удалось снова приобрести доверие племянника, братское доверие, которое существовало между ними с тех лет, когда они мальчиками играли вместе, то все еще могло бы наладиться. Но по-прежнему не появлялось ни единого признака откровенности со стороны Эугена. Молодой князь вернулся из смертельной долины теней, но какие-то из этих теней уцепились за него, и он, казалось, был не в состоянии отогнать их.

— Кстати, — внезапно сказал Эуген, — я полагаю, что должен как-то вознаградить этих Рэксоулов. Я и в самом деле благодарен им. Что если я подарю девушке браслет, а ее отцу тысячу гиней — как они это примут?

— Мой дорогой Эуген, — воскликнул ошеломленный Эриберт, — тысячу гиней?! Да знаете ли вы, что этот самый Теодор Рэксоул может купить весь Позен от начала и до конца и при этом не обеднеть? Тысячу гиней! Вы можете с таким же успехом предложить шесть пенсов.

— Тогда что же я должен им предложить?

— Ничего, кроме вашей благодарности. Что-либо другое будет оскорбительным. Это не обычные люди из отеля.

— И я не могу подарить браслет этой малышке? — Князь Эуген как-то двусмысленно засмеялся.

Эриберт твердо посмотрел на него.

— Нет, — сказал он.

— Почему вы поцеловали ее… той ночью? — небрежно спросил князь Эуген.

— Кого поцеловал? — сказал Эриберт, сердясь и краснея, несмотря на все свои усилия сохранить спокойствие и безразличие.

— Дочь Рэксоула.

— Когда это, по-вашему, было?

— Это было, по-моему, в ту ночь в Остенде, когда я был болен, — сказал князь Эуген. — Вы думали, что я брежу. Возможно, я и бредил. Но кое-что я запомнил с необычайной отчетливостью. Я помню, что на короткое мгновение поднял голову с подушки, и как раз в это самое короткое мгновение вы целовали ее. Ох, дядюшка Эриберт!

— Послушайте, Эуген, Бога ради. Я люблю Неллу Рэксоул. Я собираюсь на ней жениться.

— Вы?! — Наступила долгая пауза, а затем Эуген рассмеялся. — Ах! Все вначале так говорят. Я сам нередко так говорю, дорогой дядя, и это звучит очень мило, но ничего не значит.

— В данном случае это значит все, Эуген, — спокойно сказал Эриберт.

Некий оттенок решительности в тоне последнего заставил Эугена стать гораздо более серьезным.

— Вы не можете на ней жениться, — сказал он. — Император не разрешит морганатический брак.

— Император не будет иметь к этому никакого отношения. Я отрекусь от всех своих прав. Я стану обычным гражданином.

— В этом случае у вас не будет никакого состояния, о котором стоило бы говорить.

— Но у моей жены есть состояние. И зная, чем я жертвую ради женитьбы на ней, она без колебаний предоставит это состояние для нашей совместной жизни, — натянуто сказал Эриберт.

— Вы будете решительно богаты, — заметил Эуген. — Но не подумали ли вы о том, — спросил он, и его темные глаза опять сверкнули каким-то безумием, — не подумали ли вы о том, что я не женат и могу умереть в любую минуту? И тогда трон перейдет к вам… к вам, Эриберт!

— Трон никогда не перейдет ко мне, Эуген, — мягко сказал Эриберт, — потому что вы будете жить. Вы, несомненно, выздоровели. Вам нечего бояться.

— Следующие семь дней — вот чего я боюсь, — сказал Эуген.

— Следующих семи дней? Но почему?

— Не знаю. Но я боюсь их. Если я смогу их пережить, тогда…

— Мистер Самсон Леви, — громко объявил Ганс.

Князь Эуген вздрогнул.

— Я приму его, — сказал он и кивнул Гансу, давая понять, что мистер Самсон Леви может тотчас же войти.

— Я прошу вас прежде уделить мне минуту, — сказал Эриберт, мягко дотронувшись до руки своего племянника и взглянув на Ганса, отчего превосходно вышколенный слуга торопливо вышел из комнаты.

— Что такое? — сердито спросил князь Эуген. — Почему такая внезапная серьезность? Не забывайте, что у меня свидание с мистером Самсоном Леви, и я не должен заставлять его ждать. Кто-то сказал, что точность — вежливость королей.

— Эуген, — сказал Эриберт, — я желал бы, чтобы вы были так же серьезны, как и я. Почему мы не можем доверять друг другу? Я хочу помочь вам. Вы — мой титулованный суверен, но, с другой стороны, я имею честь быть вашим дядей; я имею честь быть того же самого возраста, что и вы, и быть вашим другом с ранней юности. Окажите мне доверие. Я думаю, что вы дарили меня им в прежние годы, но потом я обнаружил, что у вас были от меня секреты даже тогда. А теперь, со времени вашей болезни, вы стали еще более скрытным.

— Что вы имеете в виду, Эриберт? — сказал Эуген тоном, который можно было расценить одновременно и как враждебный, и как дружеский. — Что вы хотите сказать?

— Ну, прежде всего я хочу сказать, что вы не добьетесь успеха с достопочтенным мистером Самсоном Леви.

— Не добьюсь? — небрежно спросил Эуген. — Откуда вы знаете про мои с ним дела?

— Достаточно сказать, что знаю. Вам никогда не получить от него миллион фунтов.

Князь Эуген поперхнулся, затем с трудом сглотнул.

— Кто вам сказал? Какой миллион? — Его взгляд бесцельно забегал по комнате. — Ах! — воскликнул он, пытаясь засмеяться. — Я теперь понимаю. Я болтал что-то в бреду. Вы не должны обращать на это внимания, Эриберт. Когда человек болен лихорадкой, у него появляются разные причудливые и фантастические идеи.

— Вы никогда не говорили во время бреда, — заметил Эриберт. — По крайней мере о себе. Я знал об этом намечающемся займе еще до того, как увидел вас в Остенде.

— Кто вам сказал? — с горячей требовательностью спросил Эуген.

— Теперь вы признаете, что пытаетесь взять заем?

— Я ничего не признаю. Кто сказал вам?

— Теодор Рэксоул, миллионер. Эти богатые люди не имеют друг от друга секретов. Они образуют круг более тесный, чем наш круг, Эуген, и гораздо более могущественный. Они беседуют между собой и, беседуя, правят миром, эти миллионеры. Это они истинные монархи.

— Будь они прокляты! — сказал Эуген.

— Да, возможно, так. Но позвольте мне вернуться к вашим делам. Представьте мой стыд, мое отвращение, когда я обнаружил, что Рэксоул может рассказать мне о ваших делах больше, чем знаю я сам. К счастью, он добрый малый, ему можно доверять; иначе мне пришлось бы пытаться предпринять какой-нибудь отчаянный шаг, когда я обнаружил, что он в курсе этих ваших личных дел. Эуген, давайте говорить по существу: зачем вам нужен этот миллион? Неужели это истинная правда, что вы так глубоко погрязли в долгах? У меня нет желания исправлять положение. Я всего лишь спрашиваю.

— И что если я задолжал миллион? — вызывающе спросил князь Эуген.

— О, ничего, мой дорогой Эуген, ничего. Просто это довольно большая сумма, чтобы ее можно было пустить по ветру за десять лет, не так ли? Как вы распорядились ею?

— Не спрашивайте меня, Эриберт. Я был глупцом. Но клянусь вам, что женщина, которую вы зовете «леди в красной шляпе», — это последнее мое безумство. Я женюсь и стану благопристойным князем.

— Стало быть, помолвка с принцессой Анной — дело решенное?

— Практически так. И чем быстрее я улажу дело с Леви, тем спокойнее это пойдет. Эриберт, я не расстался бы с Анной даже за императорский трон. Она добрая и чистая женщина, и я люблю ее, как человек может любить ангела.

— И все же вы со своим долгом собираетесь обмануть ее, Эуген?

— Не ее, а ее нелепых родителей и, разумеется, императора. До них дошли слухи, и я должен опровергнуть их, предъявив им незапятнанную репутацию.

— Я рад, что вы откровенны со мной, Эуген, — сказал князь Эриберт. — Но и я буду откровенен с вами. Вы никогда не женитесь на принцессе Анне.

— Почему? — спросил Эуген, вновь становясь высокомерным.

— Потому что ее родители не разрешат этого. Потому что вы не в состоянии предъявить им свою чистую репутацию. Потому что этот Самсон Леви никогда не ссудит вам миллион.

— Объяснитесь!

— Я именно это и собираюсь сделать. Вы были похищены — это ужасное слово, но мы должны произнести его — в Остенде!

— Правда.

— Знаете почему?

— Я полагаю, потому, что эта подлая женщина в красной шляпе и ее сообщники хотели получить от меня деньги. К счастью, благодаря вам они их не получили.

— Ничего подобного, — сказал Эриберт. — Они не хотели от вас денег. Они достаточно хорошо знали, что у вас их нет. Они знали, что вы среди европейских князей — капризный и непослушный школьник без чувства ответственности или долга по отношению к собственному княжеству. Сказать вам, зачем они вас похитили?

— Чрезвычайно меня обяжете, мой дорогой дядюшка.

— Они похитили вас лишь затем, чтобы на несколько дней удержать вас вдали от Англии, лишь затем, чтобы вынудить вас пропустить свидание с Самсоном Леви. И мне кажется, что они добились успеха. Предположим, что вы не получите денег от Леви… Найдется ли во всей Европе другой финансист, у которого вы сумеете их достать — при тех странных гарантиях, которые вы можете предложить?

— Скорее всего, не найдется, — спокойно сказал князь Эуген. — Но, видите ли, я получу их от Самсона Леви. Леви обещал мне, и я знаю из верных источников, что он человек слова. Он сказал, что деньги, при условии соблюдения определенных формальностей, поступят до…

— До?..

— До конца июня.

— Но сейчас конец июля.

— Ну что такое месяц? Он будет только рад ссудить деньги. Ему это очень выгодно. Как вообще в вашу мудрую старую голову могло прийти это предположение о заговоре против меня? Абсурдная идея. Заговор против меня! Для чего?

— Вы когда-нибудь задумывались о Боснии? — спросил Эриберт.

— В каком смысле?

— Мне не надо говорить вам, что король Боснии находится в долгу перед Австрией, которой он обязан своей короной. Австрия озабочена тем, чтобы он заключил хороший, влиятельный брак.

— Отлично, разрешим ему это.

— Что он и собирается сделать. Он намеревается жениться на принцессе Анне.

— Этому не бывать, пока я жив. Он делал предложение год назад и получил отказ.

— Да, но он сделает еще одно предложение, и на этот раз отказа не будет. О, Эуген, как вы не понимаете, что этот заговор против вас устроили несколько личностей, которые знают все о ваших делах и которые желают предотвратить ваш брак с принцессой Анной. Только один человек в Европе может иметь какие-либо основания желать, чтобы ваш брак с принцессой Анной не состоялся, и это человек, который сам собирается жениться на ней.

Эуген сильно побледнел.

— Стало быть, Эриберт, вы стараетесь убедить меня, что мое заключение в Остенде было подстроено агентами короля Боснии?

— Именно так.

— С целью приостановить мои переговоры с Самсоном Леви и таким образом лишить меня возможности брака с Анной?

Эриберт кивнул.

— Вы мой хороший друг, Эриберт. У вас добрые намерения. Но вы ошибаетесь. Это пустое беспокойство.

— Вы забыли о Реджинальде Диммоке?

— Я припоминаю: вы сказали, что он умер.

— Нет, я этого не говорил. Я сказал, что он убит. Это часть заговора, мой бедный Эуген.

— Пу-у-уф! — выдохнул Эуген. — Я не верю в то, что он был убит. А относительно Самсона Леви держу пари на тысячу марок, что мы с ним договоримся нынешним утром и что миллион будет у меня в руках прежде, чем я покину Лондон.

Эриберт покачал головой.

— Вы так уверены в характере мистера Самсона Леви? Вам часто приходилось иметь с ним дело?

— Ну, — на секунду заколебался Эуген, — нечасто. У какого молодого человека в моем положении не было время от времени каких-нибудь дел с мистером Самсоном Леви?

— У меня не было, — сказал Эриберт.

— У вас? Вы ископаемое. — Он позвонил в серебряный колокольчик — Ганс! Я приму мистера Самсона Леви.

После этого Эриберт незаметно удалился, а князь Эуген сел в громадное вельветовое кресло и начал просматривать бумаги, которые Ганс предусмотрительно разложил на столе.

— Доброе утро, ваше королевское высочество, — сказал Самсон Леви, входя и кланяясь. — Надеюсь, ваше королевское высочество в добром здравии.

— В умеренном, благодарю вас, — ответил князь.

Несмотря на то что он имел дело с особами королевской крови так часто, как ни один другой обычный человек в Европе, Самсон Леви так никогда и не смог научиться держаться непринужденно в первые несколько минут беседы с этими высокими персонами. Впоследствии он овладевал собой и выражением своего лица, но вначале он непременно бывал возбужден, красен лицом и склонен к потливости.

— Приступим сразу же к делу, — сказал князь Эуген. — Не желаете ли присесть, мистер Леви?

— Благодарю вас, ваше королевское высочество.

— Итак, об этом займе, о котором мы уже практически договорились, о миллионе, так ведь, по-моему? — непринужденно начал князь Эуген.

— Миллион, — неохотно согласился Леви, играя своей гигантской часовой цепочкой.

— Теперь все в порядке. Вот бумаги, и я хотел бы сейчас же закончить дело.

— Да, ваше высочество, но…

— Что «но»? Вы несколько месяцев назад выразили горячее удовлетворение гарантиями, но, несмотря на это, я вполне готов признать, что гарантии эти не совсем обычные. Вы также согласились с размерами вашего интереса. Далеко не всякий, мистер Леви, может ссудить миллион из пяти с половиной процентов. И в течение десяти лет вся сумма будет вам выплачена. Я… гм… уверен, что информировал вас о том, что состояние принцессы Анны, которая собирается принять предложенную мной руку, исчисляется приблизительно в шестьдесят миллионов марок, что составляет свыше двух миллионов фунтов в ваших английских деньгах…

Князь Эуген остановился. Ему бы прежде и почудиться не мог столь доверительный разговор с финансистом, но он чувствовал, что обстоятельства вынуждают его к этому.

— Видите ли, ваше королевское высочество, все вроде бы так, — начал мистер Самсон Леви в своей простецкой манере. — Все вроде бы так. Я сказал, что могу подержать эту толику денег в наличии до конца июня и мы с вами встретимся здесь до истечения этой даты. Но от вашего высочества не было никаких известий, а адреса вашего высочества я не знал, хотя мои германские агенты и провели обстоятельное расследование, я и решил, что вы заключили соглашение с кем-то другим, — деньги в эти последние несколько месяцев были очень дешевы.

— Я, к несчастью, был вынужден задержаться в Остенде, — сказал князь Эуген со всей надменностью, на какую был способен, — по… гм… по важным делам. Я не заключал никакого другого соглашения, и мне все еще нужен миллион. Если вы будете столь добры и выплатите его моим лондонским банкирам…

— Я очень извиняюсь, — сказал мистер Самсон Леви с ужасающей любезностью, которая изумила его самого, — но мой синдикат в данное время ссудил деньги кое-кому другому. Это в Южной Америке — мне не следует говорить вашему высочеству, что мы дали ссуду чилийскому правительству.

— К черту чилийское правительство, мистер Леви, — воскликнул князь и побледнел. — Я должен получить этот миллион. У нас был договор.

— Был договор, я признаю, — сказал мистер Самсон Леви. — Но ваше высочество расторгли договор.

Наступила долгая пауза.

— Итак, вы хотите сказать, — начал князь с напряженным спокойствием, — что не намерены предоставить мне этот миллион.

— Я не могу предоставлять миллион вашему высочеству по два раза в год.

Князь досадливо отмахнулся.

— Мистер Леви, — сказал он, — если вы завтра не предоставите мне деньги, вы разрушите одну из старейших царствующих фамилий и, между прочим, измените карту Европы. Вы не держите обещаний, а я полагался на вас.

— Извините меня, ваше высочество, — сказал маленький Леви, вырастая от негодования и обиды, — но я не из тех, кто не сдерживает обещаний. Я вынужден повторить, что деньги не находятся более в моем распоряжении, и пожелать вашему высочеству доброго утра.

И мистер Самсон Леви с неуклюжим агрессивным поклоном покинул комнату для аудиенций.

— Эриберт, — сказал князь Эуген немного позже, — вы были правы… Мне осталось только одно убежище…

— Вы ведь не имеете в виду… — Эриберт остановился ошарашенный.

— Да, именно это, — быстро сказал Эуген. — Я хочу обставить все так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Вечером того же дня, когда произошла роковая беседа князя Эугена с мистером Самсоном Леви, Теодор Рэксоул бесцельно и беспокойно прогуливался по вестибюлю и смежным с ним коридорам «Гранд Вавилона». Он вернулся из Остенде всего лишь день или два назад и изо всех сил пытался забыть дела, которыми был там занят, считая их — и справедливо считая — делами прошедшими. Но обнаружил, что сделать это он не в состоянии.

Напрасно он пытался убедить себя, что все это дела, в которые не следует вмешиваться. Если его опыт человека, влияющего на биржевую конъюнктуру изобретателя гигантских деловых комбинаций в Нью-Йорке, и научил его чему-нибудь, то он подсказывал ему именно это: в эти дела не следует вмешиваться. Но он до сих пор чувствовал, что не может смириться с такой позицией. Присутствие в его отеле князей возбуждало бойцовские инстинкты этого человека, который ни разу не терпел поражения в течение всей его карьеры. Он встал на их сторону, и если Позенские князья не собирались продолжать свою битву, то Рэксоул, несмотря на это, хотел продолжать ее вместо них.

Конечно, в определенной степени битва была выиграна, ибо князь Эуген был вызволен из чрезвычайно трудной и опасной ситуации, а враги — Жюль, Рокко, мисс Спенсер и, возможно, другие — были побеждены. Но этого, как ему представлялось, было недостаточно. Ведь преступники — а они конечно же были преступниками — все еще оставались на свободе, и он рассматривал это как абсурдную аномалию.

И было здесь еще одно: он ничего не сказал полиции о том, что произошло. Он относился к полиции с пренебрежением, но вместе с тем понимал, что если полиция случайно получит ключ к разгадке действительного состояния дел, то он может попасть в достаточно затруднительное положение, по той простой причине, что сокрытие улик и обстоятельств в глазах закона является проступком, а он скрыл очень многое.

Он спрашивал себя в тысячный раз, почему он принял политику утаивания фактов от полиции, почему он, во всяком случае, так заинтересовался позенскими делами и почему он в настоящий момент продолжает так беспокоиться об их дальнейшем течении. На эти вопросы он отвечал довольно неубедительно, что он привык всегда доводить дело до конца и теперь действует, скорее, из детского упрямого желания довести до конца и это. Более того, он великолепно сознавал свою превосходную способность довести его до конца.

Он имел еще один добавочный импульс, несмотря на то что не признавал его за собой: по своей природе он был не расположен к громким словам, но в нем была сильна абстрактная любовь к справедливости, глубоко заложенный англосаксонский инстинкт помогать правой стороне, даже если при этом возникает смертельный риск и нет соответствующего преимущества.

Он перебирал в уме все эти соображения, разгуливая по огромному отелю в этот вечер последнего июльского дня. «Гранд Вавилон» определенно не был так переполнен, как месяц назад, но дела шли весьма сносно.

Перед закрытием сезона беспутные мотыльки человеческого общества имели обыкновение порхать день или два в больших отелях, прежде чем разлететься прочь по замкам и сельским усадьбам, лугам и пустошам, вересковым зарослям и потокам.

Во внутреннем дворике отеля было много старых и пожилых джентльменов в громадных плетеных креслах, наслаждающихся различными восхитительными напитками и сигарами, а также полной луной, которая столь загадочно поднималась над Темзой. То тут, то там хорошенькая женщина под руку с кавалером в безупречном наряде взмахивала шлейфом своего платья, когда поворачивалась, прогуливаясь взад и вперед по террасе. Официанты и одетые в униформу служители, привратники с золотыми шнурами бесшумно передвигались вокруг; время от времени глава привратников пронзительно свистел в свисток — и подкатывал двухколесный экипаж с позвякивающим колокольчиком, чтобы увезти пару мотыльков в новое место развлечения или скуки…

Ночь была жаркой и лунной. Теодор Рэксоул блуждал по отелю среди отлично одетых и довольных жизнью гостей, своих постояльцев. Они, казалось, совершенно его не замечали. Вероятно, только очень немногие знали, что этот высокий худощавый человек с серыми волосами стального оттенка, одетый с беззаботной небрежностью в вечернее платье американского покроя, и есть единственный владелец «Гранд Вавилона» и, возможно, самый богатый человек в Европе. Как уже было сказано, Рэксоул не был известен в Англии. Гости «Гранд Вавилона» видели только беспокойного человека, который своим бесцельным метанием вносил в атмосферу всеобщего довольства ноту тревоги. И он, не обращая ни на кого внимания, продолжал скитаться по коридорам, повторяя про себя: «Я должен что-нибудь сделать». Но что? Он не мог думать ни о чем, кроме дальнейшего преследования.

Наконец он прошел напрямую сквозь весь отель, нашел другой выход и, миновав маленькую скромную боковую улочку, вышел в ревущий поток узкого и запруженного толпой Стренда. Он запрыгнул было в омнибус, идущий до Патни, и заплатил за проезд шесть пенсов, но затем, обнаружив, что скромные пассажиры экипажа глазеют на человека в вечернем платье, но без плаща, выпрыгнул обратно, пренебрегая тем фактом, что кондуктор указывает на него большим пальцем и подмигивает пассажирам, как бы говоря: «Вот бежит лунатик». Он вошел в табачную лавку и спросил сигару. Продавец любезно осведомился, за какую цену.

— Сколько стоят наилучшие из тех, что у вас есть? — спросил Теодор Рэксоул.

— Пять шиллингов каждая, сэр, — поспешно сказал человек за прилавком.

— Дайте мне ту, что за пенни, — последовало лаконичное требование Теодора Рэксоула, и он вышел из лавки, куря сигару стоимостью в пенни. Для него это было новое ощущение.

Он вдыхал ароматный запах заведения Эугена Риммела по продаже духов, когда некий джентльмен, медленно идущий навстречу, тихо окликнул его:

— Добрый вечер, мистер Рэксоул.

Миллионер вначале не узнал встречного в дорожном пальто и с портфелем в руке. Затем легкая улыбка удовольствия пробежала по его лицу, и он протянул прохожему руку.

— Ну, мистер Вавилон, — приветствовал он его, — из всех живущих в этом мире более всего я желал бы встретить именно вас.

— Вы льстите мне, — сказал маленький швейцарец.

— Ничуть, — ответил Рэксоул. — Это совсем не в моих обычаях. Я так хотел посидеть с вами за настоящим добрым долгим разговором, и вот — на тебе! Вы тут как тут! Откуда вы возникли?

— Из Лозанны, — сказал Феликс Вавилон. — Закончив там все свои дела, я почувствовал тоску по дому. Я ощутил ностальгию по Лондону, и вот, как видите, я прибыл. — И он поднял свой чемоданчик, чтобы показать его Рэксоулу. — Зубная щетка, бритва и пара домашних туфель. — Он рассмеялся. — Мне было как-то чудно идти здесь… Я, Феликс Вавилон, бездомный в Лондоне.

— Предлагаю вам остановиться в «Гранд Вавилоне», — рассмеялся в ответ Рэксоул. — Это хороший отель, и я лично знаком с его владельцем.

— Довольно дорогой, не так ли?

— Для вас, сэр, — ответил Рэксоул, — плата, включающая все услуги, будет составлять полкроны в неделю. Принимаете условия?

— Принимаю, — сказал Вавилон и добавил: — Вы очень добры, мистер Рэксоул.

Они прогулялись до отеля, беседуя ни о чем, но чувствуя себя очень комфортно друг с другом.

— Много постояльцев? — спросил Феликс Вавилон.

— Очень умеренно, — ответил Рэксоул, изо всех сил принимая вид профессионального владельца отеля. — Но сегодня вечером все собрались на террасе во внутреннем дворике, — чрезвычайно жарко, — и расход льда просто огромен — почти так же велик, как если бы это было в Нью-Йорке.

— В этом случае, — вежливо сказал Вавилон, — позвольте мне предложить вам сигару.

— Но я еще не закончил свою.

— Как раз именно поэтому я хотел бы предложить вам другую. Такая сигара, как ваша, мой дорогой друг, никогда не может быть закурена в стенах «Гранд Вавилона», даже владельцем «Гранд Вавилона», в особенности, если все гости собрались во внутреннем дворике. Это зловоние может разрушить любой отель.

Теодор Рэксоул, смеясь, раскурил ротшильдовскую «гавану», которую дал ему Вавилон, и они вошли в отель. Но не успели они сделать и несколько шагов, как маленький Вавилон сделался объектом бесчисленных приветствий. Оказалось, что он чрезвычайно популярен среди своих прежних гостей. Наконец они достигли комнаты владельца, где Вавилону был предложен ужин, которому он при помощи Рэксоула отдал должное.

— Цыпленок был зажарен почти превосходно, — сказал Вавилон, покончив с вышеупомянутым блюдом. — Это создает отелю хорошую репутацию. Но почему, мой дорогой Рэксоул, почему, во имя неба, вы расстались с Рокко?

— Стало быть, вы слышали об этом?

— Слышал! Мой дорогой друг, об этом писали все газеты на континенте. Некоторые журналы предсказывали, что «Гранд Вавилон» будет вынужден закрыть свои двери через полгода после того, как его покинул Рокко. Но конечно же я знаю это лучше. Я понимаю, что вы должны были иметь веские причины для того, чтобы разрешить Рокко уйти, и что вы должны были заранее принять меры, чтобы найти ему заместителя.

— На самом деле я не принял заранее никаких мер, — сказал Рэксоул несколько уныло, — но, к счастью, мы нашли в нашем втором шефе по соусам художника, уступающего лишь самому Рокко. Это действительно была настоящая удача.

— Однако, — сказал Вавилон, — это не очень предусмотрительно — полагаться на одну лишь удачу в столь серьезных вещах.

— А я и не полагался на одну лишь удачу. Я не полагался ни на что, за исключением Рокко, и он обманул меня.

— Но почему вы с ним поссорились?

— Я не ссорился с ним. Я лишь застал его однажды ночью в королевской спальне за бальзамированием трупа…

— Что? — почти закричал Вавилон.

— Я застал его в королевской спальне за бальзамированием трупа, — повторил Рэксоул самым наиспокойнейшим тоном.

Мужчины уставились друг на друга, а затем Рэксоул наполнил стакан Вавилона.

— Расскажите мне, — попросил Вавилон, устраиваясь поглубже в кресле и закуривая сигару.

И Рэксоул полностью пересказал ему весь позенский эпизод, со всеми обстоятельными подробностями — все, что он сам знал и видел. Это было длинное и подробное повествование, занявшее целый час. За все это время маленький Феликс не промолвил ни слова и не шевельнулся, лишь его небольшие глазки пристально смотрели сквозь голубоватую дымную завесу. Часы на камине пробили полночь.

— Время для виски с содовой, — сказал Рэксоул и протянул руку, словно желая позвонить в колокольчик, но Вавилон жестом остановил его.

— Вы сказали мне, что этот Самсон Леви имел сегодня днем аудиенцию у князя Эугена, но вы не сообщили мне о результатах этой аудиенции, — сказал Вавилон.

— Потому что я сам до сих пор этого не знаю. Но, несомненно, узнаю завтра. Однако я почти уверен, что этот Леви отклонил просьбу князя Эугена ссудить ему миллион. У меня есть основания полагать, что деньги уже отданы кому-то другому.

— Гм, — задумался Вавилон и затем беззаботно промолвил: — Меня вовсе не удивила эта затея со слежкой за королевскими апартаментами через ванную.

— Почему не удивила?

— О, — сказал Вавилон, — это слишком очевидная уловка, и ее так легко обнаружить. Что же касается меня, то я специально заботился о том, чтобы не оказаться вовлеченным в подобные интриги. Я знал, что они существуют; я чувствовал каким-то образом, что они существуют. Но я также чувствовал и то, что они лежат вне моей сферы. Моим делом было предоставлять наиболее роскошный кров и пищу тем, кто, не задумываясь, платит за это; и я делал свое дело. Если же в отеле происходило что-нибудь тайное, то я с давнего времени поставил за правило игнорировать это до тех пор, пока оно само не попадется мне на глаза, и оно никогда не попадалось. Тем не менее я признаю, что участие в такого рода интригах сопровождается определенным приятным волнением, и вы, вне всякого сомнения, сами испытали это.

— Испытал, — просто сказал Рэксоул. — И, кроме того, уверен, что вы смеетесь надо мной.

— Ни в коем случае, — ответил Вавилон. — А теперь позвольте задать вам один вопрос: что вы собираетесь предпринять дальше?

— Это как раз то, что я сам хотел бы знать, — сказал Теодор Рэксоул.

— Отлично, — промолвил Вавилон после некоторой паузы, — давайте начнем. В первую очередь вам, возможно, будет интересно услышать, что мне довелось сегодня видеть Жюля.

— Вы видели его! — отметил Рэксоул с немалым спокойствием. — Где?

— Ну, это было рано утром, в Париже, как раз перед тем, как я отбыл сюда. Встреча произошла совершенно случайно, и Жюль, казалось, был достаточно удивлен, встретив меня. Он почтительно спросил меня, куда я собираюсь, и я сказал ему, что собираюсь в Швейцарию. В тот момент я думал, что поеду в Швейцарию. Мне казалось, что я наконец буду там счастлив и что мне лучше не возвращаться и не видеть больше Лондона. Тем не менее я изменил свои намерения и решил отправиться в Лондон, рискуя почувствовать себя здесь без моего отеля ничтожеством. Затем я спросил Жюля, куда он направляет свои стопы, и он сказал мне, что едет в Константинополь, заинтересовавшись там новым французским отелем. Я пожелал ему удачи, и мы расстались.

— Константинополь, как бы не так! — проговорил Рэксоул. — Могу сказать, что для него приготовлено одно подходящее высокое местечко.

— Однако, — продолжал Вавилон, — я мельком заметил его еще раз.

— Где?

— На Чаринг-кросс, за несколько минут до того, как имел удовольствие встретить вас. Мистер Жюль все же не поехал в Константинополь. Он не видел меня, а не то я спросил бы его, как он собирается попасть из Парижа в Константинополь, поскольку путешествие via[23] Лондон не вполне обычно для этого маршрута.

— Какое у этого малого нахальство! — воскликнул Рэксоул. — Великолепное и колоссальное нахальство!

— Знаете ли вы что-нибудь о прошлом этого Жюля? — спросил Рэксоул, наливая себе виски.

— Абсолютно ничего, — сказал Вавилон. — До разговора с вами я даже не знал, что его настоящее имя Томас Джексон, хотя конечно же понимал, что он на самом деле не Жюль. И я определенно не знал, что мисс Спенсер его жена; правда, долгое время подозревал, что отношения между ними более близкие, чем этого требует характер их должностей в отеле. Все, что я знал о Жюле — а он всегда звался Жюлем, — это то, что он постепенно, при помощи какой-то загадочной личной силы, занимал все более значительное положение в отеле. Он решительно был самым умным и наиболее интеллектуальным официантом, какого я когда-либо знал, в особенности он был искусен в трудной задаче сохранения собственного достоинства без, столкновения при этом с другими людьми. Боюсь, что эти сведения слишком туманны, чтобы хоть как-то помочь в нынешнем затруднении.

— А в чем заключается нынешнее затруднение? — с простоватым видом спросил Рэксоул.

— Мне представляется, что нынешние затруднения состоят в том, чтобы объяснить присутствие этого человека в Лондоне.

— Но это нетрудно объяснить, — сказал Рэксоул.

— Как? Вы предполагаете, что он озабочен тем, чтобы отдаться в руки правосудия, или же что привычка тянет его к отелю?

— Ни то и ни другое, — сказал Рэксоул. — Жюль собирается сделать еще одну попытку — вот и все.

— Еще одну попытку? Чего?

— Покушения на князя Эугена. Либо на его жизнь, либо на его свободу. Весьма вероятно, что на этот раз он выберет первое из двух; почти наверняка первое. Он считает, что мы находимся в затруднительном положении, потому что озабочены тем, чтобы держать в тайне проблемы князя Эугена, и что это обстоятельство дает ему преимущество. Он уже достаточно богат, по его собственному признанию, и взялся за это дело, вне всякого сомнения, за огромную награду, и он абсолютно уверен, что получит ее. Он недавно имел возможность доказать, что он отважный малый, и, если я не ошибаюсь, скоро выкажет еще большую отвагу.

— Но что он может сделать? Вы, разумеется, не предполагаете, что он покусится на жизнь князя Эугена в этом отеле?

— А почему бы и нет? Если Реджинальд Диммок погиб в этих стенах только из-за подозрения, что он может предать конспиративное дело, то почему бы не убить здесь и князя Эугена?

— Но это будет отвратительное преступление, которое принесет отелю непоправимый вред.

— Совершенно верно! — улыбаясь, признал Рэксоул. Маленький Феликс Вавилон, казалось, никак не мог переварить эту чудовищную мысль.

— Но как это можно сделать? — спросил он после некоторого молчания.

— Диммок был отравлен.

— Да, но тогда здесь находился Рокко, и Рокко участвовал в заговоре. Но я не думаю, что это может удаться без Рокко. Я даже не думаю, что Жюль попытается сделать это. Вы ведь понимаете, что в таком месте, как «Гранд Вавилон», еда проходит через многие руки и что отравить одного человека, не убив при этом еще, возможно, человек пятьдесят, — это в высшей степени деликатная операция. Более того, князю Эугену, если он не изменил своих привычек, стол накрывает его собственный слуга, старый Ганс, и, таким образом, любая попытка подсунуть тарелку с пищей прежде, чем стол накрыт, будет чрезвычайно рискованной.

— Допустим, — сказал Рэксоул. — Тем не менее можно подсунуть вино. Об этом вы подумали?

— Нет, не думал, — признался Вавилон. — Вы превосходный теоретик, но я также знаю, что вино для князя Эугена всегда открывают в его присутствии. Вне всякого сомнения, делает это Ганс. Таким образом, винная теория несостоятельна, мой друг.

— Не понимаю, почему, — сказал Рэксоул. — Я не могу судить о винах как знаток и очень редко пью их, но мне сдается, что бутылку вина можно подменить в то время, когда она еще находится в погребе, в особенности если в отеле имеется сообщник.

— Стало быть, вы думаете, что мы еще не избавились от всех этих ваших заговорщиков?

— Я думаю, что у Жюля все еще может оставаться в этом здании сообщник.

— И, по-вашему, бутылку вина можно открыть и вновь запечатать так, чтобы не осталось никаких следов? — Вавилон был весьма саркастичен.

— Я не вижу необходимости открывать бутылку, чтобы отравить вино, — сказал Рэксоул. — Мне никогда не доводилось отравлять кого-нибудь при помощи вина, и я не считаю, что у меня есть прирожденный талант отравителя, но думаю, что я сумел бы изобрести несколько способов, как устроить подобный трюк. Но, конечно, я признаю, что могу полностью ошибаться относительно намерений Жюля.

— Ах, — сказан Феликс Вавилон. — Винные погреба под нами — одна из диковинок Лондона. Надеюсь, что вам известно, мистер Рэксоул, что, когда вы купили «Гранд Вавилон», вы купили лучшее, возможно, собрание вин в Англии, если не во всей Европе. Его стоимость я оцениваю в шестьдесят тысяч фунтов. И могу вам сказать, что я всегда заботился о том, чтобы погреба соответственно охранялись. Даже Жюлю придется столкнуться с серьезными трудностями, чтобы проникнуть в погреба без разрешения заведующего, а заведующего погребами нельзя — или было нельзя — подкупить.

— Стыдно сказать, но я все еще так и не поинтересовался своими винами, — улыбнулся Рэксоул. — Я никогда не принимал их в расчет. Раз или два я удосужился осмотреть весь отель, но винные погреба я из своих экскурсий исключил.

— Как это возможно, мой дорогой приятель! — сказал Вавилон, которого позабавило подобное признание; он, великий знаток и любитель вин, почти не мог поверить в подобное. — Но вы сможете осмотреть их завтра. Если позволите, я составлю вам компанию.

— А почему не сегодня ночью? — спокойно предложил Рэксоул.

— Сегодня ночью?! Но ведь уже очень поздно: Хаббард наверняка ушел спать.

— А могу я спросить вас, кто такой Хаббард? Я помню это имя, но смутно.

— Хаббард — это заведующий винными погребами, — сказал Вавилон с заметным почтением. — Спокойный человек лет сорока. У него ключи от погребов. Он знает каждую бутылку в каждой корзине, ее дату, ее качество, ее стоимость. И он трезвенник. Без его ведома ни одна бутылка не может покинуть погреба, и без его ведома ни один человек не может войти в подвал. По крайней мере так обстояло дело в мою бытность, — добавил Вавилон.

— Мы разбудим его, — сказал Рэксоул.

— Но уже час ночи, — запротестовал Вавилон.

— Не важно, если вы действительно решили составить мне компанию. Погреба ночью точно такие же, как и днем. Почему бы не спуститься в них сейчас?

Вавилон пожал плечами.

— Как желаете, — согласился он со своей непоколебимой вежливостью.

— А сейчас — на поиски этого мистера Хаббарда с его ключом от чулана, — сказал Рэксоул, когда они вместе вышли из комнаты.

Несмотря на поздний час, отель, разумеется, не был заперт на ночь. Несколько гостей все еще задерживались в общих гостиных, и несколько усталых официантов все еще прислуживали им. Один из этих последних был отправлен на поиски мистера Хаббарда, и, к счастью, выяснилось, что этот джентльмен еще не удалился на отдых, хотя и собирался это сделать. Он лично принес ключи мистеру Рэксоулу, и после недолгой беседы мистера Хаббарда с его бывшим хозяином владелец и экс-владелец «Гранд Вавилона» направились прямиком в винные погреба.

Эти погреба тянулись через или, точнее, под доброй половиной той площади, что занимал на поверхности отель, стоявший продольно вдоль Стренда. В силу того что земля в этом месте спускалась резким откосом от Стренда к реке, «Гранд Вавилон» около Стренда был, так сказать, глубже, чем около Темзы. Под той частью здания, что была обращена к Темзе, находился фундамент и субфундамент, а под той, что обращена к Стренду, кроме фундамента и субфундамента располагались еще и винные погреба.

Спустившись по служебной лестнице на четыре пролета и пройдя по длинному коридору, тянувшемуся вдоль кухни, Рэксоул и Вавилон оказались напротив двери, которая вела в еще один лестничный пролет. Он спускался к основному входу в погреба. Снаружи от входа находился подъемник для вин, который доставлял благородную влагу на верхние этажи; здесь же помещался и маленький офис мистера Хаббарда. Вавилон, которому все это было хорошо знакомо, достал связку ключей, отпер огромную дверь, и они оказались в первом погребе — первом из анфилады, состоящей из пяти помещений. Рэксоула поразил не только царивший здесь ледяной холод, но также и обширность подвала.

Вавилон включил переносной электрический фонарь на длинном проводе, лежавший здесь же, под рукой, и повел лучом вокруг, показывая размеры помещения. Освещенный пляшущим лучом подвал казался жутким и загадочным. Длинные ряды корзин для вина уходили во мрак. Затем Вавилон зажег электрическое освещение, и Теодор Рэксоул в сопровождении своего экскурсовода принялся осматривать то, что составляло наиболее примечательную часть его собственных владений.

Стоило поглядеть на невинный энтузиазм, с которым Феликс Вавилон показывал Рэксоулу его сокровища. Он развернул перед смущенным взором миллионера целую мистерию, действующими лицами которой были все вина трех континентов — нет, четырех, поскольку эта всеобъемлющая винная коллекция не обошлась и без великолепной приторной констанции из Капской колонии. Вавилон начал с демонстрации превосходных изделий Бургундии и продолжил кларетами из Медока, Бордо и Сотерна; затем перешел к шампанским из Аи и Перри; затем последовали рейнвейны и мозельские из Германии, а также замечательные имитации шампанского из Майна, Неккара и Наумбурга; затем знаменитое и восхитительное токайское из Венгрии и все австрийские разновидности французских вин, включая карловиц и сомлауэр; затем он подвел Рэксоула к испанским хересам, включая чистейшие манзаниллу и амонтильядо, а также вино-де-пасто; затем к винам из Малаги, как сладким, так и сухим, а также ко всем «испанским красным» из Каталонии, включая темное «Тент», столь часто употребляемое в сакральных целях, затем к знаменитому портвейну из Опорто. Затем они перешли в итальянский погреб и полюбовались на превосходное бароло из Пьемонта и кьянти из Тосканы, на орвието из Рима, на «Христовы слезы» из Неаполя, на простоватую марсалу с Сицилии. И так далее до бесконечности, причем о каждом он сообщал подробнейшие детали, которые здесь просто невозможно привести.

В конце анфилады погребов находилась застекленная дверь, за которой, как можно было видеть, был дополнительный погреб, поменьше, помещение примерно в пятнадцать или шестнадцать квадратных футов.

— А здесь что-то особое? — с любопытством спросил Рэксоул, когда они остановились перед дверью, глядя сквозь нее на ряды бутылочных горлышек.

— Ах! — воскликнул Вавилон, почти облизываясь. — Здесь хранятся сливки всего.

— Лучшее шампанское, я полагаю? — спросил Рэксоул.

— Да, — сказал Вавилон, — здесь лучшее шампанское, нечто совершенно особое… Но я вижу, мой друг, что вы впадаете в общую ошибку, ставя шампанское на первое место среди всех прочих вин. На самом деле это место принадлежит бургундскому. В ваших погребах, мистер Рэксоул, есть бургундское, которое стоило мне — сколько бы вы думали? — восемнадцать фунтов за бутылку. Возможно, оно никогда не будет выпито, — добавил он со вздохом. — Оно слишком дорогое даже для князей и плутократов.

— Нет, все-таки будет, — быстро сказал Рэксоул. — Мы с вами откроем завтра бутылку.

— Затем, — продолжал Вавилон, сев на своего любимого конька, — есть здесь, к примеру, рейнское, датированное 1706 годом, которое произвело огромную сенсацию на выставке в Вене в 1873 году. Есть здесь также прославленное персидское вино из Шираза, подобного которому я не встречал нигде. Также есть непревзойденная коллекция романеи-конти, величайшего вина из всех современных бургундских. Если я верно запомнил, князь Эуген непременно выпивает бутылку этого вина, когда останавливается здесь. Его, разумеется, нет в общем списке вин отеля, и только несколько завсегдатаев знают о нем. Мы не торгуем им вразнос в столовой.

— Здорово! — сказал Рэксоул. — Давайте войдем внутрь.

Они вошли в каменную камеру с почти священным трепетом перед ее содержимым, и Рэксоул огляделся вокруг с любопытством и вниманием. В дальнем углу камеры виднелась решетка, через которую пробивался слабый свет.

— Что это? — резко спросил миллионер.

— Всего лишь вентиляционная решетка. Хорошая вентиляция здесь совершенно необходима.

— Она выглядит сломанной, не так ли? — сказал Рэксоул и затем быстро тронул Вавилона за плечо: — Здесь, в погребе, кто-то есть. Вы не слышите дыхания совсем рядом, за корзиной с вином?

Мужчины застыли под лучами единственной в погребе электрической лампочки в напряженном молчании и несколько секунд прислушивались. Половина погреба была погружена во мглу. Рэксоул твердым шагом прошел по центральному проходу между корзинами с вином и свернул за угол направо.

— Выходи, негодяй! — приказал он громким, почти злобным голосом, хватая закутанную фигуру.

Он ожидал увидеть мужчину, но это была его собственная дочь, Нелла Рэксоул.

— Ну, отец, — приветствовала Нелла своего удивленного родителя, — тебе следовало бы сначала убедиться, что ты схватил того, кого надо, прежде чем применять всю свою ужасную физическую силу. Я уверена, что ты сломал мне ключицу.

И она потерла плечо, комически преувеличивая боль, а затем повернулась к мужчинам. Обычно щеголеватая, Нелла выглядела сейчас так, словно ее только что вытащили из пожара, а юбка ее темно-серого платья была порвана и запачкана. Она машинально оправила юбку и пробежала руками по волосам, приглаживая их.

— Доброе утро, мисс Рэксоул, — вежливо кланяясь, сказал Феликс Вавилон. — Какое неожиданное удовольствие встретить вас здесь.

Феликса никогда не покидала салонная вежливость, в какой бы переплет он ни попал.

— Могу я спросить вас, Нелла Рэксоул, что вы делаете в моем винном погребе? — несколько напряженно произнес миллионер. Он был явно раздосадован, приняв по ошибке свою дочь за преступника; более того, он терпеть не мог удивляться, а на этот раз он был удивлен превыше всякой обычной меры; и наконец, ему вовсе не нравилось, что посторонний человек встречает Неллу в столь странных и неприглядных обстоятельствах.

— Сейчас я вам все объясню, — начала Нелла. — Я довольно поздно засиделась у себя в комнате, ночь была ужасно душной. Я слышала, как Биг Бен пробил половину первого, а затем отложила книгу и вышла на балкон, чтобы проветрить комнату перед сном. Я перегнулась через перила балкона — вы помните, что моя спальня на третьем этаже — и стала глядеть вниз, в маленький дворик, который отделяет стену отеля от Солсбери-Лейн. Я была несколько удивлена, когда увидела фигуру, крадущуюся через двор. Всем известно, что входа в отель из этого двора нет и, кроме того, дворик утоплен ниже уровня улицы футов на пятнадцать или двадцать. Итак, я стала наблюдать. Фигура подошла ближе к стене и исчезла из виду. Я перегнулась через балкон так далеко, как могла, но увидеть незнакомца мне не удалось. Тем не менее я слышала его.

— Что ты слышала? — резко спросил Рэксоул.

— Странные звуки, словно он что-то пилил, — сказала Нелла. — Они продолжались довольно долго — думаю, примерно с четверть часа.

— Почему, скажи, Бога ради, ты не пошла и не предупредила меня или кого-нибудь еще в отеле? — спросил Рэксоул.

— О, не знаю, папочка, — сладко проворковала она. — Мне было очень интересно, и я думала, что разузнаю все сама. Ну ладно! Как я уже говорила, мистер Вавилон, — продолжала она, обращаясь теперь к Феликсу с ослепительной улыбкой, — этот шум продолжался довольно долгое время. Наконец он прекратился, и фигура вновь появилась возле стены, пересекла двор, вскарабкалась на противоположный забор и перелезла через изгородь на Солсбери-Лейн. Я почувствовала некоторое облегчение из-за того, что он не вломился в отель. Было видно, как он очень медленно шел по Солсбери-Лейн. Прямо навстречу ему шел полисмен. Я услышала, как он сказал полисмену: «Доброй ночи, офицер» — и спросил у него спички. Полицейский поднес ему спичку, человек закурил сигарету и прошел дальше вниз по переулку. Если вытянуться изо всех сил из моего окна, мистер Вавилон, то можно с трудом увидеть набережную и реку. Я видела, как человек пересек набережную и наклонился над рекой, перегнувшись через парапет. Казалось, он разговаривал с кем-то. Затем он пошел вдоль набережной к Вестминстеру, и больше я его не видела. Я подождала минуту или две, не вернется ли он обратно, но он не вернулся, и я подумала, что самое время мне начать расследование этого дела. Я тут же спустилась вниз, вышла из отеля, прошла через четырехугольный двор на Солсбери-Лейн и оглядела ограду. С той стороны к стене была прислонена лестница, по которой можно было с чрезвычайной легкостью забраться на стену и спрыгнуть вниз во дворик. Я ужасно боялась, что кто-нибудь может пройти по Солсбери-Лейн и схватить меня, когда я перелезаю через ограду, но никто не прошел, и я перелезла через нее без особых затруднений, если не считать того, что порвала юбку. Я на цыпочках пересекла двор и обнаружила, что в стене, возле самой земли и почти точно под моим окном, находится железная решетка размером приблизительно один фут на пятнадцать дюймов. Я подумала, что поскольку поблизости нет никаких железных предметов, то загадочный визитер, должно быть, пилил именно эту решетку. Я сильно потрясла ее и не очень удивилась, когда добрая часть решетки осталась у меня в руках, открыв достаточно большой просвет, чтобы через него мог пролезть человек. Я решила проникнуть в отверстие, но теперь жалею об этом. Не знаю, мистер Вавилон, пытались ли вы когда-нибудь, будучи одетым в юбку, протиснуться через маленькое отверстие. Скажите, пытались?

— Не имел этого удовольствия, — сказал маленький Феликс, вновь кланяясь и рассеянно беря бутылку, которая лежала у него под рукой.

— В таком случае вам повезло, — заметила Нелла. — Добрые три минуты я была уверена, что застряла в этой решетке, папочка, при этом мои плечи были внутри, а все остальное снаружи. Тем не менее наконец, после мучительных усилий, я протиснулась в дыру и, скорее мертвая, чем живая, свалилась в этот странный подвал. Затем я задумалась, что мне делать дальше. Ждать ли мне, пока вернется таинственный посетитель, и заколоть его моими карманными ножницами, если он попытается войти сюда, или же поднять тревогу. Прежде всего я вернула на место сломанную решетку, затем зажгла спичку и увидела, что я приземлилась среди уймы бутылок. Спичка догорела, а другой у меня не было. Так что я села в углу подумать. И только я решила подождать и посмотреть, не вернется ли посетитель, как услышала шаги, затем голоса, а потом вошли вы. Должна сказать, что я была захвачена врасплох, особенно когда узнала голос мистера Вавилона. Видите ли, я не хотела напугать вас. Если бы я выскочила из-за бутылок и завопила бы: «Бу-у-у-у!» — то с вами мог случиться удар. Я хотела подумать, каким способом обнаружить свое присутствие как можно мягче. Но ты избавил меня от затруднения, папочка. Неужели я действительно дышала так громко, что ты сумел услышать меня?

Девушка закончила свое странное повествование, и в подвале на несколько мгновений воцарилась тишина. Рэксоул просто утвердительно кивнул, отвечая на ее последний вопрос.

— Хорошо, Нелла, моя девочка, — сказал наконец миллионер, — мы очень ценим твои гимнастические упражнения, очень ценим. Но теперь, я думаю, тебе лучше отправиться в кровать. Готов поставить свой последний доллар, что здесь намечается серьезная передряга.

— Если здесь будет ограбление, мне так хочется увидеть это, — принялась упрашивать его Нелла. — Я никогда не видела, как ловят за руку грабителя.

— Нет, не ограбление, моя дорогая. Предполагаю, что здесь произойдет нечто гораздо худшее, чем ограбление.

— В таком случае — что? — выкрикнула она. — Убийство? Поджог? Динамитный заговор? Это просто великолепно!

— Мистер Вавилон сообщил мне, что Жюль в Лондоне, — спокойно сказал Рэксоул.

— Жюль! — воскликнула она почти шепотом, и ее тон мгновенно стал предельно серьезным. — Тогда побыстрее выключите свет!

Подскочив к выключателю, она повернула его, и подвал погрузился во тьму.

— Если он вернется и увидит свет, то испугается и уйдет, — сказала Нелла. — Этого нельзя допустить.

— Да, нельзя допустить, мисс Рэксоул, — сказал Вавилон, и теперь в его голосе звучала нота восхищения сметливостью девушки, которую Рэксоул расслышал с немалой родительской гордостью.

— Послушай, Нелла, — сказал Рэксоул, увлекая за собой дочь в мрачную глубину подвала, — нам представляется, что Жюль может попытаться подменить бутылку с вином — бутылку, которая, возможно, попадет к князю Эугену. Не думаешь ли ты, что человек, которого ты видела, мог быть Жюлем?

— Прежде мне и в голову это не приходило, но теперь, когда ты упомянул его имя, мне кажется, что это был он.

— Хорошо, а теперь послушай, что я скажу. Не стоит терять времени. Если он вообще сюда придет, то должен быть здесь очень скоро, и ты сможешь нам помочь.

Рэксоул объяснил, какую, по его мнению, следует избрать тактику в отношении Жюля. Если тот все же вернется, то надо не препятствовать ему, а всего лишь следить за ним через стеклянную дверь.

— Вы хотите схватить мистера Жюля живым? — спросил Вавилон, который, казалось, был ошеломлен этими непривычными для него методами борьбы с преступниками. — Конечно, — прибавил он, — было бы проще и легче сообщить полиции о ваших подозрениях и предоставить все это дело им.

— Мой дорогой друг, — сказал Рэксоул, — мы уже зашли слишком далеко без полиции, чтобы звать ее сейчас, когда почти все уже раскрыто. Вы знаете, мне очень хочется самолично схватить негодяя. Я оставлю здесь вас и Неллу, раз уж она хочет все увидеть, и устрою так, чтобы Жюль, проникнув в подвал, не смог выбраться из него, во всяком случае, через решетку. Вам лучше расположиться по другую сторону застекленной двери, в большом погребе, откуда вы сможете наблюдать за ним. Все, что от вас требуется, это следить за тем, что делает этот малый. Если у него в отеле есть какой-нибудь сообщник, то мы, возможно, сумеем его обнаружить.

Рэксоул зажег спичку и, заслонив ее рукой, вывел их из маленького погреба.

— Теперь, если вы запрете снаружи эту стеклянную дверь, он уже не сможет ускользнуть этим путем: стеклянные окошечки слишком малы, а деревянный переплет слишком крепок. Так что, если он попадет в ловушку, вы оба получите удовольствие наблюдать, оставаясь при этом в полной безопасности, как он бьется в западне; но, возможно, вам самим лучше ему не показываться.

И через мгновение Нелла и Феликс Вавилон остались в погребе в полной темноте, слушая удаляющиеся шаги Теодора Рэксоула. Но еще не замолк звук этих шагов, как их ушей достиг другой звук — звяканье отодвигаемой решетки в маленьком погребе.

— Надеюсь, ваш отец успеет вовремя, — прошептал Феликс Вавилон.

— Тише! — остановила его девушка, и оба они застыли бок о бок в напряженном молчании.

Человек с трудом, но чрезвычайно аккуратно протиснулся между прутьями решетки. В темноте Нелла и Феликс различали лишь смутные очертания его фигуры. Затем, оказавшись в погребе, человек без малейших колебаний подошел к выключателю и зажег электрический свет. Они сразу же узнали Жюля. Было заметно, что он очень хорошо знает географию погребов. Вавилон с трудом сумел подавить возмущение при виде того, с какой самоуверенностью и небрежностью его экс-официант ведет себя в драгоценном погребе. Жюль подошел прямо к корзине под номером 17 и вынул из нее самую верхнюю бутылку.

— Романея-конти — вино князя Эугена! — шепотом воскликнул Вавилон.

Жюль сноровисто и быстро распечатал бутылку с помощью особого инструмента, а затем вынул из кармана маленькую плоскую коробочку, в которой находилась субстанция, которая показалась нашим наблюдателям чем-то вроде черной мази. Обмакнув в нее палец, он смазал ею изнутри горлышко бутылки в том месте, где пробка соприкасается со стеклом. В следующее мгновение он умело приладил печать и положил бутыль на прежнее место в корзину. Затем он выключил свет и направился к отверстию.

Когда он был на полпути к своему тайному выходу, Нелла воскликнула:

— Он все же ускользнет! Папочка не успеет, мы должны остановить его!.

Но Вавилон, это воплощение осторожности, насильно, но вежливо задержал юную американку, которую считал столь опрометчивой и неблагоразумной, и, прежде чем она смогла освободиться из его слабых рук, Жюль исчез.

Что же до Теодора Рэксоула, который собирался схватить Жюля при выходе из подвала, то он поспешил так быстро, как мог, из винного погреба на первый этаж отеля и вышел из отеля через квадратный двор в верхний конец Солсбери-Лейн. Но из-за огромных размеров «Гранд Вавилона» одна только протяженность этого пути составляла около четверти мили, а если включить сюда бесчисленные лестничные пролеты, около двух дюжин поворотов и несколько коридоров, которые в ночное время были погружены почти в полную тьму, то нельзя было ожидать, что Рэксоул проделает это путешествие быстрее чем за пять минут.

На самом деле прошло шесть минут, прежде чем он достиг верхнего конца Солсбери-Лейн, потому что он потерял около минуты на то, чтобы ответить на вопросы нагрузившегося виски гостя, который заблудился в коридорах. Как всем известно, в начале Солсбери-Лейн есть короткий крутой поворот. Рэксоул бежал по этому повороту с хорошей скоростью и, к несчастью, выбежал прямо на полисмена, который незадолго до этого дал прикурить Жюлю. На этот раз он не был столь уступчив, как прежде.

— Эй! — сказал он; его естественная служебная подозрительность усилилась, вне всякого сомнения, при виде простоволосого человека в вечернем костюме, бегущего опрометью по переулку. — В чем дело? Куда это вы так спешите?

И он силой на мгновение задержал Теодора Рэксоула, чтобы рассмотреть его лицо.

— Ну-ну, офицер, — спокойно сказал Рэксоул, — на этот раз будьте любезны, обойдитесь без ваших шуточек. У меня нет времени.

— Извините, сэр, — ответил полисмен, поколебавшись, и Рэксоулу было позволено продолжать путь. План миллионера по поимке Жюля был прост: перелезть через ограду, спуститься по приставной лестнице в маленький углубленный дворик и ждать в засаде, скрываясь за контрафорсом фундамента, пока Жюль не спустится в подвал.

Он взобрался на ограду — ограду собственного отеля — и уже нащупал ногой ступеньку лестницы, когда грубая рука схватила его за воротник и бесцеремонно рванула назад. Дело в том, что Теодор Рэксоул совершенно позабыл о полисмене. Этот страж порядка, проникнувшись недоверием к поведению Рэксоула, потихоньку последовал за ним. Вид миллионера, перелезающего через забор, пробудил его рвение, и в результате Рэксоул был пленен. Напрасно Теодор увещевал, объяснял, уговаривал. Флегматичного полисмена могло удовлетворить только одно: Рэксоул должен вернуться вместе с ним в отель и там засвидетельствовать свою личность. Если Рэксоул окажется Рэксоулом, владельцем отеля, что ж — отлично, полисмен попросит у него прощения. Так что у Рэксоула не было иного выбора, как принять это предложение. Установить его личность было, разумеется, делом нескольких минут, после чего Рэксоул, раздосадованный, но спокойный, как всегда, вернулся к своей ограде, в то время как полисмен удалился в другую часть своего района патрулирования, где мог встретить товарища и поболтать с ним.

Для Жюля это было большой удачей, потому что он вылез из погреба как раз в то время, когда Рэксоул объяснялся в отеле с полисменом. Когда Рэксоул во второй раз появился в переулке, он увидел ярдах в пятидесяти впереди фигуру, которая направлялась к набережной. Он немедленно сообразил, что это Жюль, и побежал за ним. Жюль, услышав шум за собой, тоже побежал. Экс-официант оказался проворнее; он подбежал прямо к парапету набережной и, чрезвычайно удивив Рэксоула, перепрыгнул через невысокую стенку, не задев ее, и, как показалось, сиганул в реку.

— Неужели он так отчаялся, что решился на самоубийство? — воскликнул на бегу Рэксоул, но секундой позже пыхтенье и фырканье парового катера объяснили ему, что Жюль еще не вполне созрел для того, чтобы сводить счеты с жизнью. Когда миллионер пересек набережную, он увидел дымовую трубу катера, удаляющегося от берега. Катер вышел в фарватер и направился к Лондонскому мосту. Рэксоул был беспомощен…

Несмотря на то что Рэксоул теперь уже дважды проиграл в соревновании на сообразительность в стенах «Гранд Вавилона» — первый раз Рокко и второй Жюлю, он не мог в данном случае винить себя в том, что его планы потерпели неудачу: неудача произошла от вмешательства со стороны в сочетании с несчастливым стечением обстоятельств. Поэтому в эту ночь он спал спокойно.

На следующий день он разыскал князя Эриберта, с которым его связывало, несомненно, искреннее дружеское чувство, и описал ему, что произошло в предыдущую ночь, в особенности манипуляции с бутылкой романеи-конти.

— Я уверен, что вы ужинали с князем Эугеном прошлым вечером.

— Да, ужинал. И весьма любопытно, что мы выпили бутылку романеи-конти, превосходного вина, до которого Эуген страстный охотник.

— И будете ужинать с ним сегодня?

— Вероятнее всего. Боюсь, что сегодня — наш последний день здесь. Эуген собирается завтра рано утром выехать в Позен.

— Вам приходило на ум, князь, — сказал Рэксоул, — что если Жюлю удастся успешно отравить вашего племянника, то он, возможно, также успешно отравит и вас?

— Я не думал об этом, — засмеялся Эриберт, — но, по-видимому, это так. Можно представить, что Жюль, преследуя свою добычу, совершенно не заботится о том, что случайно может пострадать кто-то еще. Как бы то ни было, теперь мы можем не беспокоиться на этот счет. Вы знаете бутылку и можете уничтожить ее…

— Но я не собираюсь уничтожать бутылку, — спокойно сказал Рэксоул. — Если князь Эуген попросит, чтобы сегодня вечером была подана романея-конти, как это, вероятно, произойдет, то ему — и вам — будет подана именно эта бутылка.

— Стало быть, вы отравите нас вопреки всему?

— Ничуть, — улыбнулся Рэксоул. — Я всего лишь намерен обнаружить сообщника Жюля в моем отеле. Я уже наводил справки, скажем, о заведующем винными погребами Хаббард. Не кажется ли вам странным, что в этот день мистер Хаббард заболел и лежит в постели? Мне сообщили, что он страдает от приступа желудочного отравления, которое приключилось с ним прошлой ночью. Он сказал, что не знает, чем может быть вызвана болезнь. Место в винном погребе сегодня занимает его помощник, еще юноша, но, по всей видимости, довольно сообразительный юноша. Не надо и объяснять, что мы собираемся присматривать за этим юнцом.

— Одну минуту, — прервал его князь Эриберт. — Я не вполне понял, как, по-вашему, может быть осуществлено отравление?

— Сейчас бутылку исследует эксперт, который получил указание как можно незаметнее — насколько возможно — взять на анализ часть снадобья, которым Жюль обмазал горлышко бутылки. В течение дня эту бутылку тайно вернут на место. Я думаю, что яд должен попасть в вино в тот момент, когда его наливают в стакан. Яд, несомненно, очень силен — хватит и самой малой дозы.

— Но ведь официант, прислуживающий за столом, несомненно, вытрет горлышко бутылки?

— И, разумеется, очень тщательно. Но как бы он ни вытирал, стереть все зелье он не сможет, и часть его попадет как раз на внутренний край горлышка. А кроме того, представьте, что он забудет вытереть бутылку.

— Князю Эугену за ужином всегда прислуживает Ганс. Это привилегия, которую старый верный слуга сохраняет за собой.

— Но представьте, что Ганс… — Рэксоул остановился.

— Ганс — сообщник?! Мой дорогой Рэксоул, это абсолютно исключено.

В этот вечер князь Эриберт ужинал со своим августейшим племянником в великолепной столовой королевских апартаментов. Ганс прислуживал им, другие официанты подносили тарелки к двери. Эриберт нашел, что его племянник находится в упадке духа и молчаливом настроении. Накануне, когда после напрасной встречи с Самсоном Леви князь Эуген от безысходности угрожал совершить самоубийство таким образом, чтобы оно «выглядело как несчастный случай», Эриберт вынудил его дать слово чести не делать этого.

— Какое вино выберете, ваше королевское высочество? — спросил старый Ганс резким голосом, когда был подан суп.

— Херес, — последовал краткий ответ князя Эугена.

— А романею-конти — после? — спросил Ганс. Эриберт быстро посмотрел на него.

— Нет, сегодня не надо. Сегодня вечером я хочу херес, — сказал князь Эуген.

— А я все же выпью романеи-конти — сказал Эриберт. — Мне кажется, оно лучше шампанского.

Знаменитое и непревзойденное бургундское было подано к жаркому. Старый Ганс нежно принес бутылку в ее плетеной колыбели, с математической точностью ввинтил штопор и вытащил пробку, которую предложил своему хозяину для инспекции. Эуген кивнул и велел ему поставить ее на стол. Эриберт наблюдал за всем с усиленным вниманием.

Он не мог ни на мгновение поверить, что Ганс — предатель, однако, помимо своей воли, он не мог забыть слов Рэксоула. В этот момент князь Эуген пробормотал через стол:

— Эриберт, я выполнил свое обещание. Заметьте это, я выполнил его.

Эриберт, не сводя глаз с Ганса, выразительно покачал головой. Седовласый слуга небрежно обтер полотенцем горлышко бутыли с романеей-конти и наполнил бокал. Эриберта била дрожь.

Эуген взял бокал и поднял его к свету.

— Не пейте его, — быстро сказал Эриберт. — Оно отравлено.

— Отравлено?! — воскликнул князь Эуген.

— Отравлено, сэр?! — воскликнул старый Ганс. — Это невозможно, сэр. Я сам открывал бутылку. Больше никто ее не касался, а пробка была совершенно целой.

— Говорю вам, что оно отравлено, — повторил Эриберт.

— Ваше высочество извинит старика, — сказал Ганс, — но сказать, что в этом вине ад, значит сказать, что я убийца. Я докажу вам, что вино не отравлено. Я выпью его.

И он поднял бокал к трясущимся губам. В этот момент Эриберт понял, что старый Ганс по крайней мере не был сообщником Жюля. Вскочив со своего места, он выбил бокал из старческой руки слуги, и осколки с тихим звоном разлетелись частично на стол, частично на пол. Князь и слуга смотрели друг на друга в давящей и ужасной тишине.

Раздался легкий шум, и Эриберт оглянулся. Он увидел, что тело Эугена упало вперед, безвольно свесившись через левый подлокотник кресла; руки князя безжизненно повисли, глаза закрылись. Он был без сознания.

— Ганс! — пролепетал князь. — Ганс! Что это?

Замысел мистера Тома Джексона обеспечить свое бегство из отеля на паровом катере был превосходным — с дальним прицелом, но Теодор Рэксоул, со своей стороны, не считал, что таким образом можно убежать слишком далеко. Теодор Рэксоул с особой радостью отметил, что теперь у него есть осязаемый и определенный ключ к поимке экс-официанта из «Гранд Вавилона». Он не знал ничего о лондонском порте, но ему случилось хорошо узнать гораздо более запутанный, хотя и меньший по размерам порт Нью-Йорка, и он чувствовал уверенность, что обнаружить паровой катер Жюля будет не слишком трудно.

Для тех, кто не знает хорошо Темзу и ее доки, пространство от Лондонского моста до Грейдерна кажется огромным и неисследованным, а масса наполняющих его судов — неисчислимой и представляется, что здесь очень легко можно спрятать даже трехмачтовый корабль. Им думается, что искать на реке маленький паровой катер — это все равно что искать иголку в стоге сена.

Но дело в том, что между верфью Святой Катерины и Блеклом есть сотни людей, которые знают Темзу буквально как владелец пригородного дома знает свой садик на заднем дворе, которые могут узнать тысячи кораблей и назвать их имя с расстояния в полмили, которые осведомлены о любом передвижении судов в гигантском потоке, которые знают всех капитанов и всех механиков, всех штурманов, всех матросов на лихтере, всех водников с лицензиями и всех негодяев без лицензий от Тауэра до Грейдерна и гораздо дальше.

Эти знатоки Темзы сразу же замечают и обсуждают любое мельчайшее необычное происшествие на воде: гари[24], к примеру, еще не сменила хозяина, но они уже увлеченно обсуждают заплаченную за нее цену и что собирается сделать с ней новый владелец. Они имеют обыкновение наблюдать за рекой и обсуждать все, что видят, как домохозяйки, собравшиеся вечером возле двери коттеджа. Если уволен первый помощник капитана на лайнере, они уверенно опишут вам, что он сказал капитану, что старый капитан ответил ему и что оба сказали Совету, а затем, покончив с этим событием, перейдут к обсуждению того, случайно или намеренно Билл Венист посадил свою баржу на мель напротив «Вест-Индии» e 2 (речь идет, разумеется, о складе компании)…

Теодор Рэксоул вовсе не был полностью уверен, что сумеет опознать паровой катер, унесший прочь мистера Тома Джексона. Небо после полуночи было затянуто облаками, а кроме того, над водой стоял легкий туман, так что он смог лишь разглядеть, что это было низкое судно длиной примерно в шестьдесят футов и предположительно окрашенное в черный цвет. Он лично провел всю ночь в наблюдении за судами, идущими вверх по течению, а на следующее утро его место занял человек, который должен был предупредить его, если увидит паровой катер, идущий в направлении Вестминстеру.

В полдень, после беседы с князем Эрибертом, он спустился по реке на гребной шлюпке к зданию таможни и поискал там судно, которое могло бы напоминать ему виденное ночью. Но он не нашел ничего и поэтому был уверен, что таинственный катер стоит где-то ниже таможни. Он причалил к ступеням таможни и спросил очень высокое официальное лицо — по рангу ниже только комиссара, которому он однажды оказывал гостеприимство в Нью-Йорке и который встречал его в Лондоне по делам Аллода[25].

В большом грязном кабинете этого большого человека состоялась долгая беседа, которая закончилась тем, что высокий чиновник позвонил в колокольчик.

— Пусть зайдет ко мне мистер Хазелл из триста тридцать второй комнаты, — сказал он посыльному, который явился на зов, а затем обернулся к Рэксоулу: — Я должен повторить еще раз, мой дорогой мистер Рэксоул, что все это строго неофициально.

— Ну да, конечно, разумеется, — сказал Рэксоул.

Вошел мистер Хазелл. Это был молодой человек лет тридцати, в голубом костюме из саржи, с бледным острым лицом, каштановыми усами и довольно красивой каштановой бородой.

— Мистер Хазелл, — сказал высокий чиновник, — позвольте представить вам мистера Теодора Рэксоула; вам, несомненно, знакомо это имя. Мистер Хазелл, — продолжал он, обратившись к Рэксоулу, — один из представителей нашего наружного штата или личного состава, то, что мы называем контрольный офицер. Он как раз находится в ночном дежурстве. У него на реке катер и пара человек, а также право подниматься на борт и обследовать любое судно. Если мистер Хазелл и его команда не знают чего-нибудь о Темзе отсюда до Грейдерна, то этого просто никто не знает и знать нельзя.

— Рад познакомиться с вами, сэр, — сказал Рэксоул, и они пожали друг другу руки. Рэксоул с удовлетворением отметил, что мистер Хазелл чувствовал себя совершенно непринужденно.

— Мистер Хазелл, — продолжал высокий чиновник, — мистеру Рэксоулу требуется ваша помощь в маленькой частной экспедиции по реке сегодня ночью. Я дам вам отпуск на ночь. Я послал за вами отчасти потому, что вам понравится это дело, а отчасти потому, что уверен в вас и могу положиться на вас, поскольку дело это совершенно неофициальное и о нем не следует никому рассказывать. Вы понимаете? Осмелюсь также предположить: вы не будете сожалеть о том, что сделали одолжение мистеру Рэксоулу.

— Думаю, что я уловил ситуацию, — сказал Хазелл с легкой улыбкой.

— И кстати, — прибавил высокий чиновник, — несмотря на то что дело неофициальное, может, будет лучше, если вы наденете вашу официальную форму. Понимаете?

— Конечно, — сказал Хазелл. — Я так и собирался сделать в любом случае.

— А теперь, мистер Хазелл, — сказал Рэксоул, — не окажете ли мне одолжение разделить со мной ланч? Если согласны, то я предпочел бы позавтракать в заведении, которое вы обычно посещаете.

Итак, через некоторое время Теодор Рэксоул и Джордж Хазелл, чиновник внешней службы таможни, сидели за ланчем в «Томас Шоп-Хаусе» за бараньей отбивной и кофе. Скоро миллионер обнаружил, что его собеседник легко и быстро все схватывает и обладает немалой интуицией.

— Скажите мне, — сказал Хазелл, когда они уже добрались до сигарет, — бывает ли в журнальных статьях хоть капля правды?

— Что вы имеете в виду? — спросил заинтересованный Рэксоул.

— Ну вот вы миллионер, один из богатейших, как я полагаю. Часто можно встретить статьи и интервью с миллионерами, где описываются их личные железнодорожные вагоны, их паровые яхты на Гудзоне, их мраморные конюшни и прочее и прочее. У вас на самом деле есть эти вещи?

— У меня есть личный вагон на Нью-Йоркском центральном вокзале, и у меня есть яхта — шхуна водоизмещением в две тысячи тонн, но не на Гудзоне. Сейчас она как раз находится на Ист-Ривер. И я вынужден признать, что конюшни в моем городском доме действительно отделаны мрамором, — рассмеялся Рэксоул.

— Ну, теперь я действительно верю, что завтракаю с миллионером, — сказал Хазелл. — Странно, что факты вроде этих — сами по себе неважные — действуют на воображение. Теперь вы кажетесь мне настоящим миллионером. Вы рассказали мне кое-что о себе, расскажу о себе и я. Получаю в год триста фунтов и, как правило, шестьдесят в год за сверхурочную работу. Я живу один в двух комнатах в Московском дворе. У меня ровно столько денег, сколько мне необходимо, и мне всегда нравилась моя работа. Что же касается самой службы, то я всегда работаю так мало, как только могу, из принципа — это из-за борьбы между нами и комиссионерами, которые забирают себе большую часть. Они пытаются прижать нас, мы пытаемся прижать их — так вообще бывает повсюду довольно часто. Все государственные службы воюют между собой, они не соблюдают десяти заповедей.

Рэксоул рассмеялся.

— Вы свободны сегодня днем? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Хазелл. — Я только попрошу одного из своих приятелей, чтобы он подежурил вместо меня, и буду свободен.

— Отлично, — сказал Рэксоул. — Мне бы хотелось, чтобы вы вместе со мной поехали в «Гранд Вавилон». Там мы сможем получше обсудить мое маленькое дело. А можем мы побывать на вашем судне? Я хочу встретиться с командой.

— Это было бы очень хорошо, — заметил Хазелл. — Двое моих людей — это двое самых ленивых, самых бездушных малых, которых вы когда-либо видели. Они едят слишком много, и у них непомерное пристрастие к пиву, но они знают реку и знают свое дело, и они сделают все, что угодно, в пределах честной игры, если им за это заплатят и если не будут торопить.

Ночью, как только стемнело, Теодор Рэксоул вместе со своим новым другом Джорджем Хазеллом вступил на борт выкрашенной в черное таможенной лодки с командой из двух человек — полноправных членов братства речников… Вечер был облачным, звезд не было. Гигантские очертания судов, стоящих на якоре, возвышались над водой. По обеим сторонам реки голые стены товарных складов поднимались из потока, словно серые скалы, протягивал вперед странные руки паровых подъемных кранов.

На западе через реку громадной дугой перекинут Тауэрский мост. Вниз по направлению к Исту и лондонскому Пулу[26] смутно возносится в мрачное небо лес мачт и пароходных труб. Огромные баржи, каждую из которых ведет один человек на конце пары гигантских весел, рассекают и бороздят воду во всех направлениях. Время от времени торопливо проходит буксирный пароход, мигая красными и зелеными сигнальными огнями и таща за собой в кильватере вереницу барж. Далее пассажирский пароход из Маргита с грузом в две тысячи утомленных туристов рыскает вокруг своего якоря, а из каждого его иллюминатора сияет электрический свет. И надо всем витает дух таинственности, ощущение чего-то странного и необъяснимого.

Рэксоул, сидя в маленьком плоскодонном боте, шныряющем в тени неповоротливых судов, среди протянутых канатов и плывущем мимо буйков, покрытых зеленым илом, едва мог поверить, что находится в самом сердце Лондона — самого прозаического города в мире. Ему пришла в голову странная мысль, что в этой водной пустыне в этот жуткий ночной час может произойти почти все, что угодно.

Невозможно было поверить, что всего лишь в миле или двух отсюда люди сидят в театрах, аплодируя фарсам, и что на вокзале на Кэннен-стрит другие люди спокойно садятся в поезд, который повезет их в различные респектабельные пригороды, названия которых Рэксоул за время жизни в Лондоне начал постепенно запоминать. Сейчас он испытывал ощущение, что находится в другом мире, — ощущение, которое иногда посещает нас, когда мы попадаем в обстановку, резко отличающуюся от привычной. Самые обыкновенные шумы — людская перекличка, лязганье бегущей через люк цепи, отдаленные гудки — в его сознании превращались в страшные и навязчивые звуки, полные необъяснимого значения. Он смотрел с борта лодки на коричневую воду и думал о том, какие ужасные тайны скрываются в ее глубине. Затем он положил руку в карман и нащупал рукоять кольта и от прикосновения к этому знакомому предмету почувствовал себя спокойнее.

Гребцы получили указание медленно спускаться вниз по Пулу, как называется широкий плес ниже Тауэра. До сих пор им еще ничего не сообщили о цели экспедиции, но теперь, когда они оказались на воде, Хазелл решил, что пора посвятить их в суть дела.

— Мы собираемся прочесать все вокруг, чтобы отыскать один подозрительный паровой катер, — сказал он. — Моему другу очень нужно его найти, но он видел его лишь мельком и ничего определенного сказать о нем не может.

— А какого рода это судно, сэр? — спросил загребной, человек с жирным лицом, который, казалось, был абсолютно неспособен к какому-либо серьезному усилию.

— Не знаю, — ответил Рэксоул. — Но насколько я мог разглядеть, в нем было примерно шестьдесят футов в длину и оно было окрашено в черный цвет. Мне кажется, что я узнаю его, когда увижу.

— Не слишком-то много для начала, — воскликнул другой человек. Но он ничего больше не сказал. Этот человек так же, как и его приятель, получил от Рэксоула в качестве предварительного гонорара один английский соверен, а английский соверен может подавить естественную склонность к сарказму и привычку вольно выражаться у любого водника на Темзе.

— Есть только одна вещь, которую я заметил, — сказал Рэксоул внезапно, — но забыл сообщить вам, мистер Хазелл. Его винт, как мне показалось, вращался довольно неравномерно, словно бы хромал…

Оба матроса рассмеялись.

— О, я знаю, за кем вы гоняетесь, сэр, — сказал жирный гребец. — Это катер Джека Эверетта, который обычно называют «Сквем». У него винт с четырьмя лопастями, и одна лопасть коротко обломана.

— Это он, почти наверняка, — согласился его товарищ. — А если это то, что вам надо, я видел нынче рано утром, как он стоял на причале напротив Черри-Гарденс-Пира.

— Ну так вперед, к Черри-Гарденс-Пиру, так быстро, как только можно, — сказал Рэксоул, и бот пересек поток и поплыл вниз по течению вдоль правого берега, держа путь мимо верфей, на многих из которых даже в этот час еще работали погрузочные краны, которые опускались пустыми в недра кораблей и поднимались полными.

В то время как два гребца маневрировали ботом, Хазелл объяснял миллионеру, что «Сквем» — это одно из самых подозрительных судов на реке. К Эверетту обращался всякий, у кого было на реке какое-нибудь мерзкое или сомнительное дело. «Сквем» участвовал в тысяче проделок, из которых выходил благополучно, если не с честью. Речная полиция следила за ним постоянно, и это просто чудо, что старый Эверетт, владелец, никогда еще до сих пор не был серьезно уличен в незаконных выходках. Ни разу представители закона не могли доказать что-либо определенное относительно владельца «Сквема», хотя в данный момент несколько человек из его бывших нанимателей находятся в различных тюрьмах его величества по всей стране. Тем не менее катер со сломанным винтом, который Эверетт отказывался ремонтировать, приобрел в конце концов дурную славу даже среди преступников, и от него постепенно стали отказываться, нанимая суда, узнать которые было не столь легко.

— Ваш друг мистер Том Джексон совершил большую ошибку, когда нанял «Сквем», — сказал Хазелл Рэксоулу. — Негодяй с его опытом и калибром должен был непременно это знать.

К этому времени бот подходил к Черри-Гарденс-Пиру, но, к несчастью, видимость была очень плохой из-за ночного тумана, окутавшего реку, и нельзя было ясно различать предметы даже на расстоянии трех ярдов. Как только таможенный бот приблизился к причалу, все, кто находился на нем, стали пристально всматриваться в поисках таинственного катера, но его нигде не было видно. Бот продолжал плыть по течению, гребцы дали отдых своим веслам. Затем они едва не столкнулись с большим норвежским парусным судном, стоявшим на якоре носом по течению. Они обошли этот корабль со стороны порта. И как раз в тот миг, когда они проплывали мимо его бушприта, жирный загребной выкрикнул:

— Вон его нос!

И, развернув бот обратно, он стал грести против течения. Это, несомненно, был потерявшийся «Сквем», который удобно встал на якорь возле кормы с правого борта норвежского судна, уютно притаившись между кораблем и берегом. Гребцы совершенно бесшумно гребли вдоль катера.

— Для начала возьмем их на абордаж, — прошептал Хазелл на ухо Рэксоулу. — Я сделаю вид, будто подозреваю, что у них на борту находятся облагаемые пошлиной товары, и у нас будет возможность хорошенько осмотреть катер.

Одетый в форменную шинель и фуражку, он ступил на нижнюю палубу катера гораздо веселей и легкомысленней, чем предполагал Рэксоул.

— Есть кто-нибудь на борту?

Миллионер услышал, как ему ответил женский голос, и Хазелл крикнул:

— Я офицер таможенной службы, хочу осмотреть катер.

Затем он исчез в маленькой каюте в середине судна, и больше Рэксоул ничего не слышал. Миллионеру показалось, что Хазелла не было целый час, но наконец он вернулся.

— Ничего не смог найти, — сказал он, спрыгнув в бот, а затем повернулся к Рэксоулу: — Там на борту женщина. Похоже, ее внешность совпадает с вашим описанием мисс Спенсер. Катер стоит под парами, но нет механика. Я спросил, где механик, но она ответила, что это не мое дело, и потребовала, чтобы я заканчивал побыстрее свое дело и убирался. Кажется, довольно решительная особа. Я совал нос в каждую щель, но не увидел ни следа кого-нибудь еще. Вероятно, лучше всего отгрести в сторону, стать поблизости и наблюдать, не произойдет ли что-либо.

— Вы совершенно уверены, что его нет на борту? — спросил Рэксоул.

— Совершенно, — убежденно ответил Хазелл. — Я знаю, как обыскивать судно. Посмотрите-ка, — он протянул Рэксоулу что-то наподобие стального вертела, — это одно из таможенных средств поиска.

— Я полагаю, мы могли бы подняться на борт и увести леди, — нерешительно предложил Рэксоул.

— Ну, что касается этого… — с такой же нерешительностью начал Хазелл.

— Взгляните-ка туда! — прервал Хазелл а человек на баковых веслах. Посмотрев туда, куда он указывал, оба они, и Рэксоул и Хазелл, более или менее отчетливо увидели шлюпку, отчалившую от нижней части форштевня норвежского корабля и исчезнувшую вниз по течению в тумане.

— Клянусь, это Жюль! — воскликнул Рэксоул. — За ним, ребята! По десять фунтов на каждого, если мы его догоним.

— Ну-ка поднажмите, ребята! — сказал Хазелл, и таможенный бот пустился в погоню.

— Ну, кажется, порезвимся, — заметил Рэксоул.

— Смотря по тому, что вы называете резвиться, — сказал Хазелл. — Это не очень похоже на развлечение — мчаться вниз по течению в таком тумане. Никогда не знаешь, где и как врежешься в одну из этих барж. Думаю, этот приятель первым заметил нас и спрятался в ялике, а как только мы прошли мимо, он тут же отвязал свой фалинь.

Бот на большой скорости несся вниз по течению. Хазелл управлял им, полагаясь только на удачу и инстинкт. Не раз и не два ему приходилось круто сворачивать в сторону, чтобы не столкнуться с баржей или судном, стоящим на якоре. Рэксоулу казалось, что суда стоят на якорях по всей реке. Он с беспокойством всматривался в туман, но не видел ничего, кроме смутных расплывчатых очертаний. Вдруг он сказал негромко:

— Мы на верном пути. Я вижу впереди ялик. Мы догоняем его.

В следующую минуту они уже отчетливо видели шлюпку — она мчалась вниз по течению ближе чем в двадцати ярдах от них, и гребец, который неистово работал двумя веслами, несомненно был Жюлем — Жюлем в светлом твидовом сюртуке и шляпе котелком.

— Вы оказались правы, — сказал Хазелл. — Это действительно забавно. Могу сказать, что и я слегка возбудился. Такая погоня возбуждает больше, чем игра на тромбоне в оркестре. Я протараню нашего приятеля, а? А затем мы выловим его из воды.

Рэксоул кивнул, но в этот момент прямо перед носом таможенного бота возникла из тумана баржа с поднятыми красными парусами, и бот едва избежал неминуемого столкновения. Когда они наконец разминулись с баржей и когда затихла бесшабашная ругань, обычная в таких случаях, ялик был едва различим в тумане, а тучный загребной дышал так тяжело и громко, что его, должно быть, было слышно и на берегу.

Рэксоулу страстно хотелось как-то ускорить погоню, но он мог только молча и бездеятельно сидеть на кормовом решетчатом люке и ждать. Постепенно они опять начали настигать ялик, команда которого, состоящая из одного человека, очевидно, выбилась из сил. Когда они подошли так близко, что, казалось, до Жюля можно было дотянуться рукой, ялик свернул в сторону и проскользнул в проход, образованный бортами двух барж, которые стояли бок о бок, черные и пустынные, в шестидесяти ярдах от берега Суррея.

— Сворачивайте за ним, вправо, — сказал Рэксоул.

— Нет, ничего не выйдет! — ответил Хазелл. — Мы здесь не пройдем. Слишком узко. Ему все равно придется выйти с другой стороны. Никуда он не денется. Я правлю прямо вперед.

И они опять ринулись вперед. Толстяк греб изо всех сил, даже сквозь густой туман было видно, как блестит его лицо. Но когда они обогнули баржу, то увидели только пустой ялик, который неожиданно появился из узкого пространства меж двух барж и поплыл вниз по течению к Гринвичу.

Толстяк, задыхаясь, бросил словечко своему напарнику, и таможенный бот словно застыл на месте.

— Все в порядке, — сказал человек на баковых веслах. — Если этот тот, кто вам нужен, то он на одной из барж. Вам нужно только забраться на баржу и вытащить его оттуда.

— Ну вот и все, — прозвучал голос из глубины ближайшей баржи, и это был голос мистера Тома Джексона, известного как Жюль.

— Слышите? — сказал толстяк, улыбаясь. — Каков сукин сын! Будь я на вашем месте, мистер Хазелл, или на вашем, сэр, я бы не особенно спешил подняться к нему.

Подогнав бот к корме ближайшей баржи, они пристально всматривались в полутьму.

— Все в порядке, — сказал Хазеллу Рэксоул. — У меня с собой револьвер. Скажите, я могу сейчас перелезть туда?

— Это хорошо, что у вас есть револьвер, — резко ответил Хазелл. — Но вам не следует применять его. Не должно быть никакого шума. Нам нельзя привлекать к себе внимания речной полиции, а если здесь начнется стрельба, это погубит меня. Когда начнется расследование, никто не станет принимать во внимание то, что меня на это дело направил мой вышестоящий офицер, и меня просто вышвырнут со службы.

— О, на этот счет не беспокойтесь, — сказал Рэксоул. — Я, разумеется, возьму на себя всю ответственность.

— Это совершенно не имеет никакого значения, какую ответственность вы возьмете на себя, — возразил Хазелл. — Вы не сможете устроить меня обратно на службу, и моя карьера на этом закончится.

— Но есть другие карьеры, — сказал Рэксоул, который и в самом деле намеревался изувечить своего экс-официанта, прострелив ему руку или ногу, чтобы тот не мог сопротивляться. — Есть и другие карьеры.

— Моя карьера — это служба в таможне, — сказал Хазелл, — поэтому давайте лучше не стрелять. Лучше подождем немного, удрать ему некуда. Если хотите, можете взять мой вертел. — И он протянул Рэксоулу свой поисковый инструмент. — Можете делать все, что вам угодно, но примите меры, чтобы это было сделано тихо, а главное — не затевайте скандала или драки.

Некоторое время четверо мужчин в боте бездействовали. Они ждали неизвестно чего, окруженные туманом, клубящимся поверх черной воды. И точно так же неизвестно чего ждал отчаявшийся и находчивый человек на борту возвышающейся над ними полугруженой баржи. Вдруг туман стал рассеиваться и уноситься клочьями прочь, словно от дыхания какого-то чудовища. Показалось небо, оно было чистым, и луна сияла вовсю. Подобные резкие изменения погоды на больших реках происходят постоянно.

— Ну вот, теперь и видно получше, — сказал толстяк.

В тот же самый миг над бортом баржи появилась голова. Это было лицо Жюля — темное, зловещее и злобное.

— Есть ли в этом боте мистер Рэксоул? — спокойно осведомился он. — Если это так, пусть мистер Рэксоул поднимется на баржу. Мистер Рэксоул поймал меня, и я к его услугам. Прошу вас пожаловать сюда!

Он стоял на барже, выпрямившись во весь рост, возвышаясь на фоне ночного неба, и все сидящие в боте увидели, что в правой руке он крепко сжимает нечто вроде короткого кинжала.

— Мистер Рэксоул, вы долгое время гонялись за мной, — продолжал он. — Ну что ж, вот он я. Почему вы не поднимаетесь ко мне? Если у вас самого не хватает храбрости, убедите кого-нибудь еще пойти вместо вас… Та же почетная встреча будет устроена каждому.

И Жюль разразился тихим пронзительным смехом.

Внезапно он прекратил смеяться и качнулся вперед.

— Что вы делаете на моей барже? Убирайтесь прочь! — раздался тонкий мальчишеский голосок, громко прозвучавший в ночи. Позади Жюля внезапно появился оборванный мальчишка, и две маленькие руки злобным толчком в спину столкнули мистера Тома Джексона в воду. Он упал с громким всплеском.

И тут выяснилось, что умение плавать не входит в число достоинств мистера Жюля. Он дико забарахтался и стал тонуть. Когда он вынырнул на поверхность, его втащили в таможенный бот. Тут же появилась веревка, и через минуту или две мистер Том Джексон, крепко связанный, лежал на дне бота. С помощью оборванца-беспризорника — всего лишь мальчишки с баржи, который, возможно, имел на эту баржу не больше прав, чем сам Жюль, Рэксоул выиграл игру. В первый раз за несколько недель он испытывал спокойствие и удовлетворенность. Он склонился над распростертым Жюлем с профессиональным вертелом Газелла в руке.

— Что вы теперь собираетесь с ним делать? — спросил Хазелл.

— Мы сейчас подгребем к ступеням на берегу напротив «Гранд Вавилона» и доставим его туда. Обещаю, что его радушно приютят в моем отеле.

Жюль не промолвил ни слова.

Прежде чем Рэксоул расстался с таможенным офицером, Жюль был благополучно транспортирован в «Гранд Вавилон», а оба гребца получили свои десять фунтов на каждого.

— Не переночуете ли здесь? — предложил миллионер Хазеллу. — Уже очень поздно.

— С удовольствием, — сказал Хазелл.

На следующее утро он обнаружил, что его ожидает роскошный завтрак, а в своей салфетке он нашел банкноту в сотню фунтов… Однако Хазелл не догадывался, что, прежде чем он проснулся и сел за свой роскошный завтрак, произошло немало того, о чем ему довелось услышать только много времени спустя.

Случилось так, что маленькая спальня, которую Жюль занимал, будучи главным официантом «Гранд Вавилона», оставалась пустой с тех пор, как его внезапно уволил Теодор Рэксоул. На его место так и не приняли никого, но при таком громадном штате, какой имел «Гранд Вавилон», вряд ли можно заметить отсутствие одного человека — даже столь уникального, как Жюль. Обязанности главного официанта вообще чисто декоративные и, в сущности, заключаются в том, чтобы производить впечатление, а не приносить какую-либо пользу. Так оно было и в громадном отеле на набережной.

Итак, Рэксоулу пришла в голову мысль поместить своего пленника в его же собственную пустую спальню, соблюдая такую строгую секретность, какая только возможна.

Оказалось, что сделать это нетрудно. Жюль уже показал, что он способен подчиниться превосходящей силе. Рэксоул поднял его наверх с помощью старого швейцара, простоявшего в дверях отеля много лет, — полуседого великана, выносливого, как терьер, и сильного, как мастиф.

Войдя в спальню вместе с Жюлем, у которого были связаны руки, миллионер приказал швейцару остаться снаружи у двери. Спальня Жюля была вполне обычной комнатой, хотя и несколько получше, чем обычные комнаты для слуг в караван-сараях Вест-Энда. Размером она была четырнадцать на двенадцать. В ней стояла кровать без матраса, маленький гардероб, маленький умывальник, туалетный столик и два стула. За дверью в стену было вбито два крючка, возле кровати лежал узкий коврик, а на железном камине стояли дешевые украшения. Освещала комнату одна электрическая лампочка. Маленькое и квадратное окно было расположено довольно высоко и выходило на внутренний двор. Комната помещалась на самом верхнем этаже — восьмом.

В двадцати футах ниже окна тянулся узкий карниз в фут шириной. Примерно на три фута выше окна шел другой, более широкий карниз, а над ним возвышалась высокая крутая крыша отеля, которую из окна не было видно. Осмотрев окно и все, что за ним, Рэксоул сказал себе, что Жюль ни в коем случае не сумеет бежать этим путем. Он заглянул в камин и увидел, что дымоход слишком узок, чтобы сквозь него мог пролезть человек.

Затем он позвал швейцара, и вместе они крепко привязали Жюля к кровати без матраса. Пока они проделывали это, пленник не сказал ни слова, а лишь улыбался презрительной улыбкой. В завершение Рэксоул убрал безделушки с камина, коврик, стулья и вешалку за дверью и снял электрический выключатель. Затем они со швейцаром вышли из комнаты, Рэксоул запер дверь, а ключ положил в карман.

— Вы должны сторожить здесь всю ночь напролет, — сказал он швейцару. — Можете сидеть на этом стуле. Но не спите. Если услышите в комнате хоть малейший шум, свистите в свисток. Если шума не будет, вообще ничего не делайте. Я не хочу, чтобы об этом шли разговоры. Вы понимаете? Я доверяю вам, и вы можете доверять мне.

— Но служители увидят меня здесь, когда проснутся завтра утром, — сказал швейцар, слегка улыбаясь. — И они наверняка станут спрашивать, что я тут делаю. Что мне им ответить?

— Вы ведь были солдатом, не правда ли? — спросил Рэксоул.

— Я прошел три кампании, сэр, — последовал ответ, и полуседой молодец с простительной гордостью указал на медали на своей груди.

— Ну тогда представьте, что вы стоите в карауле, а какие-то посторонние личности спрашивают вас, что вы делаете. Что вы им ответите?

— Я прикажу им убираться, и притом побыстрее, или пусть пеняют на себя.

— Вот так и поступайте завтра утром, если будет необходимо, — сказал Рэксоул и удалился.

Было около часа ночи. Миллионер улегся в постель — не в свою собственную, а в комнате на седьмом этаже, но долго спать ему не удалось. Едва задремал, как тут же проснулся с навязчивыми мыслями о Жюле. Ему было страшно любопытно, разумеется, узнать историю Жюля, и он решил, если удастся, силой или хитростью выведать ее у него. Для людей такого темперамента, как у Теодора Рэксоула, нет иного времени, кроме настоящего, и в шесть часов утра, едва только в окне забрезжили лучи утреннего солнца, он оделся и вновь поднялся на восьмой этаж. Швейцар с настороженной флегматичностью сидел на своем стуле. Завидев хозяина, он встал и отдал ему честь на военный лад.

— Что-нибудь происходило? — спросил Рэксоул.

— Ничего, сэр.

— Слуги что-нибудь говорили?

— Пока здесь была всего лишь дюжина человек или около того. Одна было спросила меня, во что это я тут играю, но я ответил ей такое, что надолго отбил охоту спрашивать о том, что ее не касается.

— Отлично, — сказал Рэксоул, отпер дверь и вошел в комнату. Все оставалось в точности таким, каким было, когда он уходил, за исключением того, что Жюль прежде лежал на спине, а теперь он каким-то образом перевернулся лицом вниз. Он молча повернул голову и хмуро посмотрел на миллионера. Рэксоул поздоровался с ним, демонстративно вынул револьвер из заднего кармана и положил его на туалетный столик. Затем он сам уселся на стол рядом с револьвером, его ноги на дюйм или на два не доставали до пола.

— Я хочу поговорить с вами, Джексон, — начал он.

— Вы можете разговаривать со мной сколько хотите, — сказал Жюль. — Я не стану вас перебивать, можете быть уверены.

— Я хотел бы, чтобы вы ответили на некоторые вопросы.

— Это другое дело, — сказал Жюль. — Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы, пока связан так, как сейчас. В этом вы тоже можете быть уверены.

— В ваших же интересах быть благоразумнее, — сказал Рэксоул.

— Я не собираюсь отвечать ни на один вопрос, пока связан.

— Я развяжу вам ноги, если хотите, — вежливо предложил Рэксоул, — и вы сможете сидеть. Бесполезно жаловаться, что вам неудобно, я это и без того знаю. Я рассчитываю на то, что вы будете достаточно благоразумны, сынок. Вот так-то. — И он освободил нижние конечности своего узника от пут. — Я повторяю, что вы должны быть благоразумны. Вы должны, кроме того, признать, что вы побеждены в честной игре, и действовать в соответствии с этим. Я обещал себе, что одержу над вами верх сам, без полиции, и я сделал это.

— Да, вы сделали это сами, в одиночку, действуя против закона, — парировал Жюль. — А будь вы сами благоразумны, вы бы не совали нос не в свое дело, вы бы предоставили все полиции. Они занимались бы этим делом примерно год или два, а в итоге не добились бы ничего. Но вы ведь неблагоразумны! Как вы теперь намерены разбираться с властями? Собираетесь отдать меня полиции и сказать: «Вот, я поймал его для вас»? Если вы так поступите, они попросят, чтобы вы объяснили им несколько вещей и ответили на несколько вопросов, и вы будете выглядеть очень глупо. Одно преступление не отменяет другого, и вам придется это уяснить.

С безошибочной интуицией Жюль точно понял всю щекотливость положения Рэксоула — это касалось затруднений, которые Рэксоул не пытался для себя преуменьшить. Он отлично знал, что ему придется с ними столкнуться. Но он не хотел тем не менее позволить Жюлю догадаться о своих мыслях.

— Между тем, — спокойно сказал он, — вы находитесь здесь, и вы мой узник. Вы совершили целый букет различных преступлений, и среди них убийство. Вас должны повесить. И вы это знаете. А у меня нет вообще никаких резонов рассказывать о вас полиции. Для меня значительно легче самому покончить с вами, как выражаются вам подобные. Я нарушу закон только в том, что отниму у палача его заработок. А из отеля я вас увезу так же тайно, как и привез сюда.

Несколько дней назад вы позаимствовали или украли в Остенде паровую яхту. Я не знаю, зачем она была вам нужна. И меня это не интересует. Но я крепко подозреваю, что моя дочь едва избежала смерти на этой паровой яхте. У меня у самого есть паровая яхта. Представьте, что я использую ее так, как использовали вы. Представьте, что я доставлю вас на нее, выйду в море и однажды ночью попрошу вас шагнуть с нее в океан. И если я так поступлю, то я буду по крайней мере чувствовать удовлетворение от того, что освободил общество от негодяя.

— Однако вы не сделаете этого, — пробормотал Жюль.

— Да, — жестко сказал Рэксоул, — я не сделаю этого, если вы будете прилично вести себя сегодня утром. А если не будете, то клянусь вам, что не успокоюсь до тех пор, пока вы не будете мертвы, с помощью полиции или без нее. Вы еще не знаете Теодора Рэксоула.

— Я уверен, что вы на самом деле можете это сделать, — воскликнул Жюль с видом неожиданного интереса, словно обнаружив что-то важное.

— Я уверен, что на самом деле именно это и сделаю, — поправил его Рэксоул. — А теперь слушайте. Для вас лучше всего было бы, если бы вас отдали полиции. Хуже, если я сам займусь вами. С полицией у вас есть шанс остаться в живых: вы можете отделаться двадцатью годами одиночного заключения, потому что, несмотря на то что абсолютно ясно, что вы убили Реджинальда Диммока, может оказаться несколько сложно доказать это. Но со мной у вас вообще не остается никаких шансов. Я хочу задать вам несколько вопросов, и в зависимости от того, как вы на них ответите, я либо передам вас полиции, либо возьму закон в свои собственные руки. И позвольте мне сказать вам, что последнее для меня значительно проще. И я так и поступлю, если не почувствую, что вы очень умный и исключительный человек, если у меня не возникнет нечто вроде невольного восхищения вашим невероятным умением и изобретательностью…

— Стало быть, вы думаете, что я умен? — сказал Жюль. — Вы правы. Я умен. И я бы оказался слишком умен для вас, если бы удача не обернулась против меня. Своей победой вы обязаны не своему умению, а везению.

— Это то что всегда говорят побежденные. При Ватерлоо англичанам, без сомнения, не слишком везло, и тем не менее это было Ватерлоо.

Жюль зевнул с тщательно разыгранной небрежностью.

— Что вы хотите узнать? — вежливо осведомился он.

— Прежде всего я хочу знать имена ваших сообщников в стенах отеля.

— Больше никого нет, — сказал Жюль. — Рокко был последним.

— Не начинайте со лжи. Если у вас не было сообщников, то как вы рассчитывали на то, что вполне определенная бутылка романеи-конти будет подана его высочеству князю Эугену?

— Стало быть, вы ее вовремя обнаружили, не так ли? — сказал Жюль. — Я опасался этого. Позвольте объяснить, что для этого не нужен был сообщник. Бутылка находилась на самом верху корзины, и естественно, что только она и могла быть взята. Более того, я поместил ее так, чтобы она выглядывала наружу чуть больше, чем остальные.

— Стало быть, это не вы устроили так, что Хаббард прошлой ночью оказался болен?

— Я даже и помыслить не мог, — сказал Жюль, — что замечательный Хаббард не наслаждается своим удивительным здоровьем.

— Скажите мне, — сказал Рэксоул, — кто или что стоит в начале вашей охоты не на жизнь, а на смерть за князем Эугеном?

— Я не вел охоты за князем Эугеном, — ответил Жюль. — По крайней мере, его смерть не была моей начальной целью. Я всего лишь добивался за вознаграждение того, чтобы князь Эуген не встретился с неким мистером Самсоном Леви прежде некой даты, вот и все. Все это достаточно просто. А до этого я уже был нанят для выполнения гораздо более запутанного дела. И я смог завершить его с помощью Рокко и… и мисс Спенсер.

— Эта женщина ваша жена?

— Хотела бы быть ею, — усмехнулся он. — Я выполнил свои обязательства, когда вы так неожиданно купили отель. Не хочется мне теперь признавать, что с того самого мига, когда вы встали на моем пути (вы помните, конечно, ночь в коридоре), — с этого мига я тайно опасался вас, хотя и не признавался себе в этом. Я подумал, что будет безопаснее перенести поле наших действий в Остенде. Прежде я рассчитывал провести операцию с князем Эугеном в «Гранд Вавилоне», но тут решил перехватить его на континенте и отправил туда мисс Спенсер с некоторыми инструкциями.

Но беда никогда не приходит в одиночку, и случилось так, что именно в это время глупый Диммок, который был заодно с нами, стал проявлять упрямство. Легчайший толчок мог разрушить все, и я был вынужден… убрать его со сцены. Он хотел отступить… Он испытывал приступы угрызений совести, и необходимы были решительные меры. Я сожалею о его безвременной кончине, но он сам виноват в этом. Итак, все шло благополучно, пока вы и ваша дражайшая дочь опять не набросились на нас, на этот раз уже в Остенде. Однако, несмотря на это, до того срока, который назначил мой наниматель, оставалось ждать всего лишь двадцать четыре часа. Так что вышло, что вначале я продержал бедного маленького Эугена почти до назначенного времени, а затем вы сами ухитрились задержать его. Я не отрицаю; в Остенде вы выиграли, но выиграли слишком поздно. Время прошло, и, таким образом, насколько мне известно, уже не имело значения, увидит ли князь Эуген мистера Самсона Леви или нет.

Но мои наниматели все еще были в тревоге. Они беспокоились даже после того, как маленький Эуген несколько недель пролежал больной в Остенде. Оказывается, они опасались, что даже эта запоздалая беседа между князем Эугеном и мистером Самсоном Леви может принести им вред. Итак, они опять обратились ко мне. На этот раз они хотели, чтобы князь Эуген был… чтобы с ним было покончено навсегда. Они предложили заманчивые условия.

— Какие именно?

— За первое задание я получил пятьдесят тысяч фунтов, из которых Рокко предназначалась половина. Рокко, кроме того, должен был стать членом некой известной европейской ложи, если все пойдет хорошо. Дело в том, что он тщеславный малый и жаждал гораздо большего, чем деньги. За второе дело мне предложили сто тысяч. Сумма довольно большая. Жаль, что я оказался не в состоянии заработать ее.

— Вы хотите сказать, — произнес Рэксоул, ужасно пораженный этими спокойными признаниями, — что вам предложили сто тысяч фунтов за то, что вы отравите князя Эугена?

— Вы выразили это довольно грубо, — сказал в ответ Жюль. — Я предпочитаю говорить, что мне предложили получить сто тысяч фунтов, если князь Эуген умрет в течение обозначенного времени.

— И кто же они, эти ваши проклятые наниматели?

— Этого, честно говоря, я не знаю.

— Но вы должны знать, полагаю, кто платил вам первые пятьдесят тысяч фунтов и кто обещал заплатить сто тысяч.

— Ну, я смутно представляю, — сказал Жюль. — Я знаю, что он приехал via Вена из… гм… Боснии. Я догадывался, что дело имело некоторое отношение, прямое или непрямое, к предполагаемой женитьбе короля Боснии. Это молодой монарх, далекий от политических интриг и, как это бывает, вне всякого сомнения, его министры решили, что будет лучше, если они сами устроят для него брак. Они пытались в прошлом году, но потерпели неудачу, потому что принцесса, которую они выбрали, обратила свои сверкающие глазки ка другого принца. Этим принцем и оказался как раз князь Эуген. Министры короля Боснии знали совершенно точно все денежные дела князя Эугена. Они знали, что он не мог жениться, не ликвидировав прежде свои долги, и они знали, что он мог ликвидировать свои долги только при помощи этого еврея, Самсона Леви. К несчастью для меня, они непременно хотели абсолютных гарантий. Они опасались, что князь Эуген может в конце концов все же уладить свой брак без помощи мистера Самсона Леви, и, таким образом… Ну, дальнейшее вы и сами знаете… Очень жаль, что бедный невинный король Боснии не может получить принцессу, которую выбрали ему его министры.

— Следовательно, вы думаете, что король Боснии не имеет отношения к этому отвратительному преступлению?

— Думаю, определенно не имеет.

— Меня это радует, — простодушно сказал Рэксоул. — А теперь — имя вашего непосредственного нанимателя?

— Он всего лишь агент. Он назвал себя Слесзак. Слес-зак. Но мне представляется, что это не настоящее имя. Его настоящего имени я не знаю. Это старик, и его можно было чаще всего найти в отеле «Ритц», в Париже.

— Я встречусь с мистером Слесзаком, — сказал Рэксоул.

— Только не в этом мире, — быстро сказал Жюль. — Он умер. Я услышал об этом только прошлой ночью, как раз перед нашей маленькой схваткой.

Наступило молчание.

— Но все кончилось хорошо, — сказал наконец Рэксоул. — Князь Эуген жив, несмотря на все заговоры. В конце концов справедливость восторжествовала.

— Мистер Рэксоул здесь, но он занят, мисс, — донеслось из-за двери, а голос принадлежал швейцару.

Рэксоул поднялся и двинулся к двери.

— Чушь! — прозвучал за дверью женский голос. — Немедленно отойдите в сторону.

Дверь открылась, и вошла Нелла. На ее глазах блестели слезы.

— Ах, папочка, — воскликнула она, — я только что услышала, что ты в отеле. Мы искали тебя повсюду. Пойдем немедленно, князь Эуген умирает…

Тут она увидела человека, сидящего на кровати, и остановилась.

Позже, когда Жюль остался один, он подумал про себя: «Я могу получить эти сто тысяч».

Когда сразу же после скандала с бутылкой романеи-конти в королевской столовой князь Эриберт и старый Ганс увидели, что князь Эуген поник без сознания в кресле, оба в первый момент подумали, что Эуген успел отведать отравленное вино. Но в следующий же миг они поняли, что это невозможно и что если его высочество князь Позенский все же умирал или был мертв, то причина была не в романее-конти.

Эриберт склонился над ним, и сильный запах, исходящий от губ племянника, открыл ему причину несчастья: это был запах настойки опия. Правда, зловоние этого рокового зелья теперь витало, казалось, над всем столом. И тогда Эриберта осенило: он понял, как все на самом деле произошло. Князь Эутен, заметив, что внимание Эриберта на время отвлечено, под влиянием внезапного приступа отчаяния решил отравиться тут же на месте. Настойка опия, должно быть, уже была спрятана у него в кармане, и это показывает, что несчастный князь заранее готовился к такому исходу, даже после своего твердого обещания.

Эриберт припомнил теперь с болезненной яркостью слова его племянника: «Я выполнил свое обещание. Обратите внимание, я выполнил его». Должно быть, Эуген попытался умертвить себя сразу же после того, как произнес эти слова.

— Это опий, Ганс, — беспомощно воскликнул Эриберт.

— Но его высочество не мог принять яд, — сказал Ганс. — Это невозможно!

— Боюсь, что даже слишком возможно, — сказал князь. — Он принял настойку опия. Что нам делать?

— Надо его высочество растормошить, ваше высочество. Ему надо дать рвотное. Нам лучше перенести его в спальню.

Они перенесли его в спальню и положили на громадную кровать, а затем Эриберт приготовил рвотное, смешав горчицу с водой, и поднес его племяннику, но без всякого результата. Эуген лежал неподвижно, полностью расслабленный. Его кожа была на ощупь совершенно ледяной, а под полузакрытыми веками виднелись болезненно суженные зрачки.

— Ганс, пошли за доктором. Скажи, что князь Эуген внезапно заболел, но не очень серьезно. Правду нельзя говорить никому.

— Его надо растормошить, сэр, — повторил Ганс, торопливо выходя из комнаты.

Эриберт поднял своего племянника с кровати и принялся трясти его, щипать, жестко хлестать, кричать на него, вливать в него лекарство, но все было бесполезно. Наконец он прекратил все попытки привести его в чувство и положил обратно на кровать. Каждая проходящая минута казалась ему часом. Один на один с бесчувственным телом, в тишине громадной роскошной комнаты, под холодным желтым сиянием электрического света, Эриберт невольно стал предаваться самым безнадежным мыслям. Перед ним навязчиво вставала трагическая судьба его племянника, и ему думалось, что ранняя и постыдная смерть была с самого начала неизбежной для этого добродушного и беспутного несчастного наследника исторического трона. Немного удачи, и его существование, постоянно балансирующее между истинным и ложным, могло бы выйти на верную прямую, и Эуген мог бы с достоинством выступить по меньшей мере на европейских подмостках. Но теперь, по-видимому, все позади, дописана последняя строка.

В этом несчастье Эриберт видел крушение и своих собственных надежд. Ему придется занять трон своего племянника, а он инстинктивно чувствовал, что не создан для трона. Всеми силами души он внутренне восставал против необходимости стать монархом, ибо в этом случае ему пришлось бы смириться с множеством условий, которые он считал совершенно неприемлемыми для себя. Стать монархом означало вступить в политический брак, в брак вынужденный, в союз без любви. А как же быть с Неллой?!

Вернулся Ганс.

— Я послал за ближайшим доктором, а также за специалистом, — сообщил он.

— Хорошо, — сказал Эриберт. — Надеюсь, они поспешат.

Затем он сел и написал записку.

— Передай это мисс Рэксоул. Если ее нет в отеле, разузнай, где она, и найди. Пойми, это очень важно.

Ганс поклонился и ушел, а Эриберт вновь остался один. Он посмотрел на Эугена и сделал еще одну яростную попытку вывести того из смертельного оцепенения, но и она оказалась бесполезной. Он отошел к окну; сквозь открытую форточку слышался шум проезжающих внизу по набережной экипажей, свистки швейцаров и гудки паровых судов на реке. Мир вокруг продолжал жить обычной жизнью. И он возмутился абсурдности этого мира, навязывающего ему свою волю. Он не хотел ничего иного, как отречься от своего титула и жить простой жизнью простого человека, мужа наипрекраснейшей женщины на земле… Но теперь!

И вдруг его охватило раскаяние. Как он эгоистичен, думает о себе, когда рядом умирает Эуген. И все же… Нелла!

Дверь открылась, и вошел человек, который оказался доктором. Несколько коротких вопросов, и он ухватил суть дела.

— Сделайте одолжение, князь, позвоните в колокольчик. Мне нужна горячая вода, крепкий мужчина и сиделка.

— Кому нужна сиделка? — спросил кто-то, и в комнату тихо вошла Нелла. — Я сиделка, — добавила она, обращаясь к доктору, — и я к вашим услугам.

Следующие два часа прошли в борьбе между жизнью и смертью. Доктор и специалист, который пришел вслед за ним, Нелла, князь Эриберт и старый Ганс объединились в один союз по спасению умирающего. Никто, кроме них, в отеле не знал о том, как серьезно обстоит дело. Когда князья заболевают, в особенности по своей собственной воле, миру никогда не сообщают истинной правды. Судя по официальным извещениям, князья никогда не бывают серьезно больны до тех пор, пока не умрут. Такова государственная мудрость.

Хуже всего в случае с князем Эугеном было то, что рвотное не помогало. Никто из докторов не мог объяснить эту неудачу, но это было слишком очевидно. Весь союз спасения был охвачен паникой. Наконец великий специалист с Манчестер-сквер заявил, что у князя Эугена нет шансов выжить, если только естественные силы его организма не будут способны перебороть отравление без помощи врачебной науки, как, к примеру, может проспаться пьяница, напившись своей отравы.

Было испробовано все, — от искусственного дыхания до вливания горячего кофе. Произнеся свое заключение, великий специалист с Манчестер-сквер удалился. Был час ночи. По одному из тех странных и поверхностных совпадений, которые иногда поражают нас своей неуловимой значительностью, специалист встретил Теодора Рэксоула и его пленника, когда те входили в отель. Они не обратили друг на друга ни малейшего внимания.

В королевской спальне маленькая группа спасателей окружила постель. Унылой чередой текли медленные минуты. Прошел еще один час. И вдруг фигура на постели, лежавшая до сих пор совершенно неподвижно, вздрогнула и пошевелилась.

— Кажется, появляется надежда, — сказал доктор и дал Эугену возбуждающее лекарство.

Через четверть часа пациент пришел в сознание. В десятитысячный раз в истории медицины крепкая природа совершила то, что оказалось не под силу всему накопленному за столетия медицинскому мастерству.

Вскоре доктор ушел, сказав, что князь Эуген «на верном пути к выздоровлению», и пообещав прийти опять через несколько часов. Наступило утро. Нелла подняла гигантские шторы на окнах, впустив в комнату солнечные лучи. Старый Ганс, уставший до изнеможения, притулился на стуле в дальнем углу. Теперь, когда худшее было позади и возбуждение спало, он совсем обессилел.

Нелла и князь Эриберт смотрели друг на друга. Они не обменялись ни единым словом, но каждый знал, о чем думает другой. Они сплели руки в полном взаимопонимании. Их короткая любовь всегда была безмолвной, так же, как и сейчас. Не было сказано ни слова. Тень, нависшая над ними, отступила, но только их взгляды выражали облегчение и радость.

— Эриберт! — прозвучал с кровати слабый зов.

Эриберт подошел к постели, а Нелла осталась стоять у окна.

— Как ты, Эуген? — спросил он. — Теперь тебе стало лучше.

— Ты так думаешь? — прошептал Эуген. — Я хочу, чтобы ты за все простил меня, Эриберт. Я причинил тебе ужасное беспокойство. И сделал это так неуклюже, вот что досадно. Опий оказался слабым средством, но я не мог придумать ничего другого и не посмел спросить у кого-нибудь совета. Мне пришлось выйти и самому купить лекарство. Все было проделано очень неловко, но, слава Богу, не оказалось напрасным.

— О чем ты говоришь, Эуген? Тебе становится лучше. Через день или два ты будешь совершенно здоров.

— Я умираю, — тихо прошептал Эуген. — Не обманывайся. Я умру, потому что я хочу умереть. Так должно быть. В глубине души я знаю это. Через несколько часов все закончится. Позенский трон будет твоим, Эриберт. Ты будешь владеть им более достойно, чем делал это я. Сделай так, чтобы никто не узнал, что я отравился. Возьми клятву у Ганса, что он сохранит тайну, возьми клятву у доктора, что он сохранит тайну, и сам не проговорись ни единым словом. Я был глупцом, но не хочу, чтобы стало известно, что я еще и трус. Возможно, это не трусость, возможно, это смелость; в конце концов, разрубить узел — это смелый поступок. Я не могу пережить позора разоблачения, Эриберт, а разоблачения, несомненно избежать не удастся. Я сам натворил глупостей и я готов заплатить за это. Мы, Позенские, платим всегда и за все, за исключением наших долгов. Ах, эти долги! Если бы их не было, я мог бы смело смотреть в глаза той, что должна была стать моей женой и разделить со мной трон. Я мог бы забыть прошлое и начать все сначала. С ее помощью я на самом деле смог бы начать все заново. Но рок против меня — всегда! Всегда! Кстати, что это был за заговор против меня, Эриберт? Я забыл, я забыл.

Его глаза закрылись. И тут раздался внезапный шум — старый Ганс свалился со стула на пол. Он поднялся на ноги, ошеломленный, и пристыженно поковылял из комнаты.

Эриберт взял племянника за руку.

— Все это чепуха, Эутен! Ты просто бредишь. Скоро все у тебя будет хорошо. Возьми себя в руки.

— Все из-за одного миллиона, — простонал больной. — Один жалкий миллион английских фунтов, и князь Позенский не может занять его. Если бы я достал его, я мог бы опять прямо держать голову. До свидания, Эриберт… Кто эта девушка?

Эриберт оглянулся. Нелла молча стояла рядом с кроватью, глаза ее были влажными. Она обошла кровать с другой стороны и положила руку на сердце умирающего. Его биение было едва ощутимо, и Эриберт заметил, как в глазах девушки отразилось внезапное отчаяние.

В этот момент Ганс вновь вошел в комнату и обратился к Нелле:

— Я слышал, что герр Рэксоул возвратился в отель, — прошептал он, — и что он изловил этого человека, Жюля, о котором говорят, что он такой негодяй.

Несколько раз в течение ночи Нелла спрашивала о своем отце, но так и не смогла выяснить, где он находится. И вот теперь, в половине седьмого утра, между служителями отеля таинственным образом распространились слухи о том, что произошло прошедшей ночью. Никто не мог бы объяснить, каким образом возникли эти слухи, но они возникли.

— Где мой отец? — спросила Нелла у Ганса.

Он пожал плечами и указал наверх.

— Говорят, что где-то наверху.

Нелла почти выбежала из комнаты. То, как она прервала беседу между Жюлем и Теодором Рэксоулом, уже известно. Спускаясь по лестнице вместе с отцом, она вновь сказала:

— Князь Эуген умирает… Но я думаю, что ты можешь спасти его.

— Я? — удивился Теодор.

— Да, — повторила она убежденно. — Я скажу тебе, как ты можешь помочь, и ты должен это сделать.

Спустившись вместе с отцом с верхнего этажа по лестнице — лифты еще не работали, она вошла в свою комнату и заперла дверь.

— Что все это значит? — спросил Рэксоул, слегка заинтригованный, но скорее встревоженный ее чрезвычайной серьезностью.

— Папочка, — начала девушка, — ты очень богат, не так ли?

Она беспокойно и робко улыбнулась. Он не мог припомнить, чтобы видел у нее когда-нибудь прежде такое выражение лица, и хотел было шутливо ответить, но сдержался.

— Да, — сказал он, — я богат. Ты должна была бы уже знать это.

— Как скоро ты можешь превратить в наличные миллион фунтов?

— Миллион — чего? — вскричал он. Даже его поразило ее спокойное отношение к столь гигантской сумме. — К чему ты клонишь?

— Миллион фунтов, я сказала. Это, так сказать, пять миллионов долларов. За какое время ты сможешь собрать столько?

— Это займет примерно месяц, — ответил он, — если я буду делать это достаточно аккуратно. Я должен буду высвобождать их постепенно, не пугая Уолл-стрит и прочие места. Но для этого потребуются некоторые уловки.

— Бесполезно! — воскликнула она. — А ты не сможешь сделать это быстрее, если напрячься?

— Если я напрягусь, то смогу устроить это в течение недели, но потеряю на этом деле.

— А не можешь ли ты, — настаивала она, — не можешь ли ты прямо сегодня утром взять и как-нибудь добыть миллион, если речь идет о жизни и смерти?

Он поколебался.

— Послушай, Нелла, — .сказал он, — что у тебя на уме?

— Только ответь на мой вопрос, папочка, и попробуй не считать меня совершенным лунатиком.

— Я предполагаю, что даже здесь, в Лондоне, смогу достать миллион нынче же утром. Но это будет стоить мне хорошеньких денег. Это может стоить мне тысяч пятьдесят фунтов и вызвать чертовское недоразумение в Нью-Йорке, что-то вроде большого всеобщего резкого падения цен на мои акции.

— А разве в Нью-Йорке что-нибудь об этом узнают?

— Узнают ли об этом что-нибудь в Нью-Йорке? — повторил он. — Моя девочка, когда кто-нибудь берет взаймы миллион соверенов, об этом знает весь мир. Ты рассчитываешь, что я могу прийти к управляющему Английским банком и сказать: «Послушайте, ссудите Теодору Рэксоулу миллион на несколько недель».

— Но ты все-таки можешь достать его? — спросила она опять.

— Если в Лондоне найдется миллион, я думаю, что смогу получить его, — ответил он.

— Ну, папочка, — она обняла его за шею, — пойди, пожалуйста, и достань его. Понимаешь? Это для меня. Я никогда прежде не просила тебя о чем-нибудь по-настоящему серьезном. Но теперь прошу. Мне это нужно позарез.

Он посмотрел на нее.

— Я присуждаю тебе награду, — сказал он наконец. — Ты ее заслуживаешь за колоссальное и непоколебимое хладнокровие. А теперь ты должна мне сказать, что на самом деле скрывается за всей этой болтовней. Что случилось?

— Это нужно князю Эугену, — начала она, запинаясь, после некоторого колебания. — Он погибнет, если не сможет достать миллион, чтобы заплатить свои долги. Он смертельно влюблен в одну принцессу и из-за долгов не может на ней жениться. Не разрешают ее родители. Он должен был получить деньги у Самсона Леви, но встретился с ним слишком поздно… из-за Жюля.

— Я знаю об этом, и, возможно, побольше тебя. Но я не понимаю, какое отношение все это имеет к тебе или ко мне.

— Дело вот в чем, папочка, — продолжала Нелла. — Он в такой меланхолии, что попытался совершить самоубийство… Да, настоящее самоубийство. Прошлой ночью он принял опий. Яд его сразу не убил, но сейчас он очень слаб и говорит, что собирается умереть. И я вправду уверена, что он умрет. Если ты сможешь достать для него этот миллион, то спасешь его жизнь.

Любая из перечисленных Неллой новостей была для Рэксоула неожиданностью, решительно приводящей в замешательство, но он довольно хорошо скрыл свои чувства.

— У меня нет ни малейшего желания спасать его жизнь, Нелла. Не скажу, чтобы я слишком уважал твоего князя Эугена. Я сделал что мог для него, но только затем, чтобы досмотреть игру до конца, и потому, что терпеть не могу заговоры и тайные убийства. А если он хочет убить себя — это совершенно другое дело. Я могу только сказать: позвольте ему это сделать. Кто виноват в том, что он оказался в долгах, которые тянут на миллион фунтов? Он должен благодарить за это только самого себя и свои собственные привычки. Полагаю, если случится так, что он покончит с собой, то позенский трон перейдет к князю Эриберту. И это будет хорошо! Эриберт стоит двадцати таких племянников.

— В том-то все и дело, папочка, — сказала она нетерпеливо, — я хочу, чтобы ты спас князя Эугена как раз потому, что Эриберт — князь Эриберт — не желает занимать этот трон. Он, напротив, предпочел бы вообще никогда его не видеть.

— Он предпочел бы вообще никогда его не видеть? Не говори бессмыслицы. Если он честен перед собой, то должен признать, что будет сердечно рад занять трон. Троны у них, так сказать, в крови.

— Ты ошибаешься, отец. А причина вот в чем: если князь Эриберт займет позенский трон, он будет вынужден жениться на принцессе.

— Отлично! Князья должны жениться на принцессах.

— Но он не хочет этого. Он хочет отказаться от всех монархических прав и жить как обыкновенный человек. Он хочет жениться на женщине, которая вовсе не принцесса.

— Она богата?

— Ее отец богат, — сказала девушка. — Ой, папочка! Как ты не можешь понять? Он… он любит меня.

Ее головка склонилась на плечо Теодора, и она заплакала.

Миллионер присвистнул.

— Нелла! — вымолвил он наконец. — А ты? А ты к нему как?..

— Папочка, — ответила она, — ты ужасно глупый. Ты можешь представить, чтобы я так тревожилась, как сейчас, если бы я не…

Она улыбнулась сквозь слезы. По тону отца она поняла, что одержала победу.

— Весьма странный оборот дела, — заметил Теодор. — Ну хорошо, если ты думаешь, что от этого будет какая-нибудь польза, тебе лучше спуститься вниз и сказать своему князю Эугену, что он может получить этот миллион, если он ему действительно нужен. Я думаю, что у него будет достаточно гарантий, иначе Самсон Леви не имел бы с ним дела.

— Спасибо, папочка. Не ходи со мной, я лучше устрою это сама.

Она сделала ему легкий реверанс и исчезла. Рэксоул, у которого был талант, столь необходимый миллионерам, объединять несколько дел разом, большие с маленькими, вышел, чтобы отдать приказы о завтраке и вознаграждении для его помощника по предыдущей ночи, мистера Джорджа Хазелла. Затем он послал приглашение мистеру Феликсу Вавилону, попросив этого джентльмена позавтракать с ним. После того как он поведал Вавилону историю пленения Жюля, они долго обсуждали некоторые важные моменты управления отелем, и в особенности охрану винных погребов. Затем Рэксоул надел шляпу, вышел на Стренд, взял экипаж и двинулся в Сити. Порядок и природа его действий в тех краях слишком сложны для непосвященных, чтобы их здесь описывать.

Вернувшись в королевскую спальню, Нелла застала там и доктора, и великого специалиста, которые опять пришли проведать больного. Когда она вошла, эти два врачевателя только что отошли от постели своего пациента и тихо беседовали возле окна.

— Курьезный случай! — сказал специалист.

— Да. Разумеется… Так сказать, невротический темперамент, который погрузился в глубочайшее беспокойство. С одной стороны, крепкая натура, с другой — меланхолия, которые борются друг с другом, так что нет ничего странного, что результат этой борьбы кажется курьезным. А как, по-вашему, сэр Чарльз, есть какая-нибудь надежда?

— Если бы я впервые увидел его, когда он пришел в сознание, я сказал бы, что надежда есть. По всем правилам игры он должен был оправиться от удара по организму с отменной легкостью. Но когда я уходил отсюда прошлой ночью или, точнее, сегодняшним утром, то, говоря откровенно, не ожидал еще раз увидеть князя Эугена живым… не говоря уж о сознании и способности говорить. И я сейчас не думаю, что он оправится. Кажется, он сам не хочет этого. И более того, я думаю, что он до сих пор находится под влиянием мании самоубийства. Если бы у него была бритва, он перерезал бы себе горло. Вы должны присматривать за ним. Сделайте впрыскивание, если необходимо. Я приду еще раз после полудня. Мне сейчас надо ехать во дворец Сент-Джеймс.

И специалист поспешил прочь с глубоким поклоном и несколькими торопливыми словами вежливого утешения князю Эриберту.

Когда он ушел, князь Эриберт отвел оставшегося доктора в сторону.

— Забудьте все условности, доктор, — сказал он, — и скажите мне правду, просто как мужчина мужчине: способны ли вы спасти его высочество? Скажите мне правду.

— Здесь не может быть правды, — отвечал тот. — Будущее не в наших руках, князь.

— Но вы надеетесь на лучшее? Да или нет?

Доктор посмотрел на князя Эриберта.

— Нет, — сказал он коротко. — Не надеюсь. Я никогда не надеюсь, если пациент не на моей стороне.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что его высочество не желает жить. Вы должны были это заметить.

— Да, заметил, и слишком хорошо, — сказал Эриберт.

— Вы знаете, в чем причина?

Эриберт утвердительно кивнул.

— Но не можете исправить этого?

— Нет, — сказал Эриберт.

Он почувствовал прикосновение к своему рукаву. Это была Нелла. Жестом она пригласила его выйти вслед за ней в прихожую.

— Если вы хотите, — сказала она, когда они остались одни, — князь Эуген может быть спасен. Я устроила это.

— Вы устроили это? — Он склонился перед ней почти в тревоге.

— Идите и скажите ему, что миллион фунтов, который так необходим для его счастья, будет скоро получен. Скажите ему, что он поступит сегодня.

— Но что вы хотите этим сказать, Нелла?

— Я хочу сказать то, что сказала, Эриберт. — Она взяла его за руку. — Только то, что сказала. Если миллион фунтов спасет жизнь князя Эугена, то он в его распоряжении.

— Но как… как вы это устроили? При помощи какого чуда?

— Мой отец, — ответила она мягко, — сделает все, о чем я его попрошу. Не теряйте времени. Идите и скажите Эугену, что дело улажено и что все будет хорошо. Идите!

— Но он не поверит в это… в эту несказанную, в эту невероятную удачу.

— Эриберт, — быстро сказала она, — помните, что вы не в Позене на придворном приеме. Вы в Англии, и вы говорите с американской девушкой, которая привыкла всегда делать все по-своему.

Князь Эриберт нежно высвободил руку и пошел назад в спальню. Доктор сидел возле стола, выписывая рецепт. Эриберт приблизился к кровати, его сердце бешено колотилось. Эуген посмотрел на него со слабой, усталой улыбкой.

— Эуген, — прошептал он, — выслушайте меня внимательно. У меня есть новости. С помощью друзей я устроил для вас заем миллиона. Все совершенно надежно, и вы можете положиться на это. Но вы должны поправиться. Вы слышите меня?

Эуген почти сел в постели.

— Скажите мне, что я не брежу! — воскликнул он.

— Конечно, не бредите, — ответил Эриберт. — Но вам не следует сидеть. Вы должны беречь себя.

— Кто ссудит мне деньги? — спросил Эуген слабым счастливым шепотом.

— Это не важно. Вы услышите об этом позже. Теперь же сделайте все, чтобы поправиться как можно скорее.

Поразительно, как изменилось лицо умирающего. Столь же резко изменилось и его настроение, и даже самочувствие. Доктор был поражен, когда услышал, как он едва слышно пролепетал, что просит принести ему еды. Что же до Эриберта, то он был охвачен сумятицей собственных мыслей. До этого момента он никогда не видел так воочию поразительную мощь больших денег, тех денег, которые так презирают (или, скорее, притворяются, что презирают) философы и за которые все прочие люди продают собственные души. Его сердце почти разрывалось от восхищения этой необыкновенной Неллой, которой одной удалось какой-то силой поднять двух мужчин из глубочайшей бездны отчаяния к сияющим вершинам надежды и счастья. «Эти англосаксы, — говорил он себе. — Что за раса!»

К полудню Эугену стало значительно и заметно лучше. Врачеватели в очередной раз поразились загадочному течению недуга, объявив, что теперь все самое опасное позади. Тон, каким они это объявили, как показалось Эриберту, подразумевал, что счастливый исход обусловлен исключительно непревзойденным медицинским мастерством, но, возможно, Эриберт и ошибался. Во всяком случае, он был настроен чрезвычайно великодушно и готов был все прощать…

— Нелла, — сказал он несколько позже, когда они вновь оказались в приемной, — что я могу тебе сказать? Как я могу отблагодарить тебя? Как я могу отблагодарить твоего отца?

— Тебе лучше не благодарить моего отца, — сказала она. — Папочка притворится, что рассматривает это как чисто деловую сделку, каковой она, конечно, и является. Что же до тебя, то ты можешь… ты можешь…

— Ну?

— Поцеловать меня, — сказала она. — Сейчас! Ты уверен, что сделал мне формальное предложение, топ prince?

— Ах, Нелла! — воскликнул он, обнимая ее. — Будь моей! Это все, что мне надо.

— Ты обнаружишь, — сказала она, — что тебе нужно еще и папочкино согласие.

— Разве он будет нам препятствовать? Он не сможет, Нелла… С тобой не сможет!

— Лучше все же спросить его, — мягко сказала она.

Мгновение спустя в комнату вошел сам Рэксоул.

— Все вдет хорошо? — спросил он, указывая на спальню.

— Превосходно, — ответили влюбленные разом, и оба покраснели от смущения.

— Ну, коли так, — сказал Рэксоул, — если вы, князь, можете уделить мне пару минут, я вам что-то покажу.

— Мне надо рассказать вам, князь, чрезвычайно важную вещь, — начал Рэксоул сразу же, как только они вышли из комнаты, — а также, как я уже сказал, нечто вам показать. Произошли необычайные события. Весь отель гудит от возбуждения. Но не пройти ли нам в мою комнату? Там мы сможем спокойно поговорить.

— С удовольствием, — сказал Эриберт.

— Я рад, что его высочество князь Эуген выздоравливает, — сказал Рэксоул, решив начать с вежливости.

— Ах, что до этого, то… — начал Эриберт.

— Если вы не возражаете, мы обсудим это позже, — прервал его Рэксоул.

Они сидели в личной комнате владельца отеля.

— Я хочу рассказать вам все о прошлой ночи, — продолжал Рэксоул, — о том, как я поймал Жюля, и о допросе, который я учинил ему сегодня утром.

И он пустился в полное описание всех событий вплоть до малейших деталей.

— Как вы видите, — завершил он, — наши подозрения относительно короля Боснии оказались верными. Но что касается Боснии, то чем больше я думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь, что ничего нельзя сделать, чтобы привести ее преступных политиканов к правосудию.

— А что вы собираетесь делать с Жюлем?

— Пройдите сюда, — сказал Рэксоул и повел Эриберта в другую комнату. Кушетка в этой комнате была покрыта белой тканью. Рэксоул поднял покрывало — он никогда не мог отказать себе в драматических жестах — и показал князю мертвое тело, скрывавшееся под тканью.

Это был Жюль. На его трупе не было видно ни царапин, ни синяков.

— Я послал за полицией… не за уличным констеблем, а за офицерами из Скотланд-Ярда, — сказал Рэксоул.

— Как это случилось? — спросил Эриберт, изумленный и испуганный. — Я понял из ваших слов, что он был надежно заперт в комнате.

— Так оно и было, — ответил Рэксоул. — Я пришел сюда сегодня в полдень и принес ему еду. Швейцар находился на страже возле двери. Он не слышал никакого шума, ничего необычного. Однако, когда я вошел в комнату, оказалось, что Жюль сбежал. Каким-то образом он развязал свои путы, затем ухитрился снять дверь с гардероба. Он подвинул кровать к окну и протолкнул примерно треть двери от гардероба в окно, а оставшуюся внутри часть подсунул под изголовье кровати — таким образом, у него за окном образовалось подобие ненадежной платформы. Все это он проделал без малейшего шума. Затем он сумел вылезти через окно и встать на своей маленькой платформе. Отсюда он мог с трудом дотянуться пальцами до внешнего края широкого карниза под крышей отеля. Подтянувшись на руках, он влез на этот карниз, а с него на крышу.

Затем ему пришлось пробежать через всю крышу. На краю крыши, обращенном к Солсбери-Лейн, есть железная пожарная лестница, которая спускается с крыши прямо в маленький углубленный дворик, расположенный на одном уровне с погребами. Жюль мог уже считать, что его бегство удалось. Но, к несчастью, случилось так, что одна из перекладин пожарной лестницы сильно проржавела из-за того, что была плохо покрашена. Она отломилась, и Жюль, не ожидавший ничего подобного, рухнул на землю. Так нёлепо закончилась его жизнь, при всей его сообразительности и изобретательности.

Закончив рассказ, Рэксоул почти благоговейным жестом прикрыл труп покрывалом.

Когда смерть прервала темную и бурную карьеру Тома Джексона, некогда бывшего гордостью «Гранд Вавилона», то мало кого интересовала дальнейшая судьба его сообщников — людей, которых мы здесь описали. Никто никогда не слышал о мисс Спенсер, этой верной рабе и помощнице блистательного негодяя. Возможно, она и поныне живет на полном пансионе в дешевых иностранных меблированных комнатах со столом, и никто из окружающих не подозревает о ее прошлом.

Что касается Рокко, то через несколько лет после того, как закончились эти события, до Феликса Вавилона дошло известие о том, что Рокко добрался до Буэнос-Айреса и благодаря своему кулинарному мастерству сколотил себе состояние в новом роскошном отеле. Вавилон передал это известие Теодору Рэксоулу, и тот мог бы, если бы захотел, привести в действие против него силы закона. Но Рэксоул, видя, что, судя по всему, Рокко теперь честно следует своему призванию, решил оставить его в покое. Единственные трудности, которые Рэксоул испытывал после кончины Жюля — и которые он, разумеется, преодолел, — заключались в его отношениях с полицией. Полиция, вполне естественно, хотела знать полностью все, что произошло. Полицейские детективы, расследовавшие дело Диммока, желали знать, чем Рэксоул занимался между его первой поездкой в Остенде и до того, как послал за ними, чтобы передать мертвое тело Жюля. Менее всего Рэксоул был склонен рассказывать им все. Вне всяких сомнений, он нарушил законы Англии, а также, возможно, законы Бельгии, и моральное превосходство мотивов, по которым он так поступал, не служило, разумеется, оправданием подобного поведения в глазах официального правосудия. Расследование дела Жюля повлекло за собой некоторые хлопоты и возбудило приблизительно девяносто девять процентов самых противоречивых слухов. Тем не менее в конце концов был достигнут компромисс. Рэксоулу удалось каким-то образом все же поладить с инспектором, чьей версии (ложной, кстати говоря) он так резко отказался следовать. Это потребовало такта и терпения. Он доказал, к удовлетворению властей, что действовал хотя и своевольно, но совершенно бескорыстно. Кроме того, он тонко намекнул, что полиции — коли уж зашла об этом речь — не удалось бы добиться никаких успехов в этом деле, если бы не его вмешательство, пусть даже и незаконное. Наконец, он сумел оказать на ситуацию определенное успокоительное влияние при посредстве посла Соединенных Штатов.

Однажды в полдень, через две недели после выздоровления его высочества князя Позенского, Эриберт, который все еще оставался в «Гранд Вавилоне», выразил желание побеседовать с миллионером. Князь Эуген, сопровождаемый Гансом и несколькими придворными, за которыми он послал, отбыл, вооруженный утешительным миллионом, для совершения своей формальной помолвки. Эуген дал удовлетворительные личные гарантии относительно миллиона и пообещал выплатить долг в течение пятнадцати лет.

— Вы желали говорить со мной, князь? — спросил Рэксоул Эриберта, когда они сели рядом в комнате последнего.

— Я хотел сказать вам, — ответил Эриберт, — о моем намерении отказаться от всех моих прав и титулов князя Позенского и именоваться отныне графом Гартцем — этот титул я унаследовал от своей матери. А также то, что я имею личный доход в десять тысяч фунтов в год, а также chateau[27] и городской дом в Позене.

Я рассказываю вам об этом, потому что прошу у вас руки вашей дочери. Я люблю ее, и притом достаточно самоуверен, считая, что и она любит меня. Я уже просил ее быть моей женой, и она согласилась. Мы ожидаем вашего одобрения.

— Вы оказываете нам честь, князь, — сказал Рэксоул с легкой улыбкой. — Могу я спросить, почему вы отказываетесь от ваших титулов принца?

— Просто потому, что идея морганатического брака была бы так же отвратительна мне,‘как она отвратительна вам и Нелле.

— Это хорошо.

Князь рассмеялся.

— Я полагаю, десять тысяч фунтов в год будет маловато для человека в вашем положении. Нелла страшно расточительна. Я знаю, что она тратит шестьдесят тысяч долларов в один-единственный год, и в итоге совершенно впустую. Да что вы! Она разорит вас за двенадцать месяцев.

— Нелла решила изменить свои привычки, — сказал Эриберт.

— Ну уж если она на это решилась, — подхватил Рэксоул, — то в добрый час! Я согласен.

— Благодарю вас от ее и от своего имени, — не то мрачно, не то серьезно сказал Эриберт.

— Однако, — продолжал миллионер, — поскольку она может и не измениться слишком уж сильно, то я полностью отдаю ей, с переходом к вашим детям, если таковые появятся на свет, сумму в пятьдесят миллионов долларов, что составляет десять миллионов фунтов, в надежных железнодорожных акциях. По моим подсчетам, это равняется примерно половине моего состояния. Нелла и я всегда владели им на равных.

Эриберт ничего не ответил. Мужчины в молчании пожали друг другу руки, и тут — случайно или нет — в комнату вошла Нелла.

В этот вечер Рэксоул и его друг Феликс Вавилон прогуливались по террасе отеля «Гранд Вавилон».

Беседу начал Феликс.

— Я полагаю, Рэксоул, — сказал он, — что вы уже устали от «Гранд Вавилона».

— Почему вы так думаете?

— Потому что я устал без него. Тысячу раз с тех пор, как я продал его вам, я думал: «Если бы можно было отменить сделку!» Я не могу проводить время в праздности. Не продадите ли мне его?

— Отчего же нет? Я мог бы, — сказал Рэксоул, — я мог бы продать его вам.

— Сколько вы возьмете за него, мой друг?

— То, что заплатил.

— Эх! — воскликнул Феликс. — Я продал вам отель с Жюлем, с Рокко, с мисс Спенсер. Вы пришли, потеряли всех трех этих неоценимых работников и теперь предлагаете мне отель без них за ту же самую цену! Это чудовищно! — Маленький человек рассмеялся над собственной шуткой. — Тем не менее, — продолжал он, — не будем спорить о цене. Я принимаю ваше предложение.

Так завершилась запутанная цепь событий, которая началась с того, что Теодор Рэксоул заказал бифштекс и бутылку пива за table d’hotel в отеле «Гранд Вавилон».