Повесть о выдающемся полярном исследователе Г. А. Ушакове, о его знаменитых географических открытиях.
1.0 — создание файла
Георгий Алексеевич Ушаков. Если вы неравнодушны к тем особым людям, которых называют полярниками, если зачитывались книгами, рассказывающими о дерзких и отважных походах в Арктике, если, наконец, любите многозначительную недосказанность географических карт, любите путешествовать по этим картам, мечтая о путешествиях настоящих, то наверняка встречали это имя.
Остров Ушакова в Карском море, гора Ушакова в Антарктиде, ледник и река Ушакова на Северной Земле, мыс и поселок Ушаковский на острове Врангеля…
Полвека назад имя Ушакова было известно, наверное, всему миру. Это не преувеличение. Оно не сходило со страниц и наших, и зарубежных газет. Считалось, да и сегодня многие так считают, что этот человек добился самых крупных результатов в исследовании Арктики XX столетия.
Не так уж долго жил, путешествовал, работал Георгий Алексеевич на Севере. Но зато как жил, в какие ходил экспедиции, как работал… «Будучи современником и отчасти свидетелем этой работы, — писал бывший начальник Главсевморпути академик Отто Юльевич Шмидт, — я пришел к неизменному убеждению, что экспедиции Г. А. Ушакова по смелости проникновения в нехоженые места, по напряженности и героизму, по тщательности исследования, по обилию и высокому значению научных результатов являются достойным продолжением той традиции русской географической науки, которая характеризуется именами Миклухо-Маклая, Пржевальского, В. А. Обручева и других замечательных исследователей. Г. А. Ушаковым раскрыты, нанесены на карту и всесторонне научно описаны самые главные «белые пятна» в советском секторе Арктики».
Когда Георгий Алексеевич впервые попал в Заполярье, ему было двадцать пять лет. Молодой, в сущности, человек, а отправился сразу в долгую, сложную и опасную экспедицию, и не рядовым ее участником — начальником, и должен был не только собрать научные сведения о малоизученном районе Арктики, но и наладить там жизнь. Ведь с ним на остров Врангеля высадились эскимосы. Географ и ботаник, зоолог и метеоролог, геолог и этнограф — вот кем был Ушаков в этой экспедиции. Он отвечал за большое островное хозяйство, сам остров — часть территории СССР, и еще за настоящее и будущее эскимосов, которые поверили ему, переселились с Чукотки на остров Врангеля.
Двадцать пять лет от роду. Чем же были эти годы для Ушакова? Что вместили? Как подготовили к суровым испытаниям, вернее, как он сам себя подготовил? Не по мановению же волшебной палочки стал он отважным полярником, видимо, не случайно был назначен начальником большой экспедиции, хотя ни ученым, ни исследователям Арктики имя его тогда ничего не говорило?
Надо разобраться, попытаться разглядеть в его жизни, в раннем ее периоде то главное, что позволило Ушакову с блеском исполнить задуманное.
Родился он в первый год нынешнего века, в небогатой семье амурского казака. С детских лет узнал, как нелегок труд хлебопашца, сколь опасен промысел зверя. Рядом была тайга — бескрайняя, дикая. Заставал Ушакова в тайге мороз и в тридцать, и в сорок градусов. Приходилось ему спасаться от страшных лесных пожаров, от могучих паводков рек. В двенадцать лет повстречался с тигром и тогда же убегал от разъяренной медведицы.
Учителями его были охотники, искатели корня женьшеня, старатели. Они умели добыть себе пропитание в тайге, укрыться от непогоды, пройти там, где не ступала нога человека. Присматривался к ним Егорка, подражал как мог — знал он, что, если не перехитришь тайгу, зверя, не добьешься своего, пропадешь.
В Хабаровске Ушаков окончил четырехклассное училище и решил не возвращаться в родное село. Очень ему хотелось учиться дальше. Стал он готовиться к поступлению в учительскую семинарию. А на что жить? Как прокормиться? Родители его сами нуждались в помощи.
Вот и был продавцом газет — «Свежая газета! Новости с фронта! Покупайте свежую газету!» Тогда уже империалистическая война шла. Был учеником парикмахера — «Егор! Живо компресс! Отряхни клиента! Егор, ну-ка, взбей пену попышнее, да не суй туда пальцы, дубина!» Служил переписчиком в таможне, почерк у него был неплохой. И читал, занимался. А спал где придется: по углам и подвалам. Чаще всего — в ночлежном доме.
В пятнадцать лет ему повезло: он познакомился со знаменитым исследователем Дальнего Востока Арсеньевым, с другом его Дерсу Узала. Арсеньев вытащил рослого паренька из ночлежного дома, взял с собой в тайгу — на сезон, экспедиционным рабочим.
В Уссурийской тайге, рядом с Арсеньевым, он впервые узнал по-настоящему, как сложна, гармонична жизнь природы. Впервые увидел, как интересен, кропотлив и радостен труд исследователя. Впервые задумался о Севере, Арктике серьезно — как о деле всей будущей жизни.
Мне рассказывали, что Георгий Алексеевич любил вспоминать вечера в Уссурийской тайге. Большой костер, возле него сидят Арсеньев, Дерсу Узала, рабочие экспедиции. Сушится одежда, в котле варится ужин. Искры взвиваются в черное небо, к звездам. Неподалеку фыркает лошадь, пахнет смолой. Самые дорогие для путешественников минуты — молчат ли они, отдыхая после трудового дня, либо рассказывает что-то Арсеньев.
В один из таких вечеров зашел разговор о Крайнем Севере. О том, что ждет он своих исследователей, что Север надо изучать, надо осваивать его несметные сокровища. Какие просторы и как мало мы знаем о них! Северная Земля — загадка. До сих пор неизвестно, какая она, остров это или архипелаг, велика ли ее протяженность.
О Земле Врангеля — тоже скудные сведения. Ни у моряков, ни у ученых нет точной карты острова, нет полных данных о флоре и фауне, совсем не изучена его геология. И можно надеяться, что существуют в Северном Ледовитом океане не открытые еще острова. Есть тайны в высоких широтах, надо только попасть туда, все увидеть своими глазами, понять…
Арсеньев подарил Ушакову два тома, названных «Путешествие по берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. экспедицией, состоящей под начальством флота лейтенанта Фердинанда фон-Врангеля». Вскоре подросток знал эти книги почти наизусть. Как бы вместе с Врангелем, его спутниками ходил в походы, ночевал на снегу, искал вместе с ними землю, о которой сложено столько легенд.
Мечты уносили его и в другие экспедиции, на собачьей упряжке, с двумя товарищами, очень похожими на его нынешних друзей. Все можно представить себе… Полярная ночь, мороз с обжигающим ветерком. Безмолвные пространства, тишину которых нарушает только скрип полозьев да частое дыхание собак. Вот на небе первый сизый сполох. Северное сияние! В его неверном, мятущемся свете появляются очертания острова…
Но до Арктики, до открытий на Крайнем Севере было пока далеко. Совершается Великая Октябрьская революция. Ушаков идет добровольцем в Красную Армию. Потом занимается в учительской семинарии и снова берет в руки винтовку, садится на коня — воюет с белогвардейцами и интервентами. Поступает во Владивостокский университет и опять сражается — в партизанском отряде.
Увидел и испытал Ушаков в свои четверть века немало. Был инструктором Приморского губревкома. Понадобились люди в глухой деревне — поехал в далекий Тетюхинский район Приморской области, работал там избачом, то есть заведующим избой-читальней, председателем правления Кредитного общества. Наконец, его переводят во Владивосток, в Госторг. К тому времени это был зрелый человек, прошедший, как говорится, огонь и воду, умелый хозяйственник, организатор, знающий жизнь и деревенскую и городскую. Партизанские походы, упорные бои закалили его.
Все эти годы Ушаков не оставлял надежды попасть в Арктику, готовился к встрече с нею. Это заметили. Когда искали человека, который смог бы возглавить сложнейшую экспедицию на остров Врангеля, выбор пал — и заслуженно — на Ушакова.
Теперь мы знаем, что в нем не ошиблись.
Три долгих, очень трудных года провел Георгий Алексеевич на острове Врангеля. Без радиостанции, без регулярных вестей с Большой земли. Изучал остров, составлял его карту, набросал десятки рисунков, собирал коллекции и гербарии. Нелегко пришлось ему. Однажды едва не погиб, провалившись под тонкий лед, не раз попадал в пургу, нужда заставляла охотиться на моржей среди лопающихся, крошащихся льдов. Зимой уходил на месяц и больше в походы на собаках, с обычной брезентовой палаткой. Здесь он понял и навсегда полюбил Арктику. Здесь сделал первые открытия.
Вернулся Георгий Алексеевич на материк известным человеком, орденоносцем. Наверное, теперь можно и отдохнуть. Но не прошло и года, как он уже плывет к Северной Земле, загадочной, таинственной.
Да, немного знали о ней тогда. Зато многие хотели стать ее первооткрывателями, немало существовало различных проектов — как лучше подступиться к нехоженой земле, как изучить ее, определить очертания. Победил проект Ушакова: экспедиция всего из четырех человек, походы на собачьих упряжках, работа и в светлое время, и в полярную ночь…
Это был подвиг. Четверка отважных — Ушаков во главе экспедиции, а с ним ученый Урванцев, радист Ходов и каюр Журавлев — за два года сделала, казалось бы, невозможное. В тяжелейших условиях, не отступая перед злыми морозами и ветрами, коварными льдами и летней распутицей, перед ночной теменью и крутыми скалами, они прошли на собаках более семи тысяч километров, открыли и нанесли на карту все острова Северной Земли, проливы, поставили астрономические пункты, собрали геологические и ботанические коллекции. И при этом окупили часть расходов на экспедицию — рассчитались за снаряжение шкурами белых медведей, песца.
Так состоялось последнее большое географическое открытие века. Появилась возможность создать полярные станции далеко на севере, стало ясно, что у Северного морского пути есть запасная трасса — вокруг Новой Земли.
После этого Ушаков еще пять лет отдал Арктике, ее освоению, теперь уже заместителем начальника Главсевморпути. Вроде бы кабинетная должность, бумажная, но и тогда умудрялся Георгий Алексеевич вырываться из Москвы в дорогие сердцу края. Был уполномоченным правительственной комиссии по спасению челюскинцев — летал к потерпевшим крушение на льдину, помогал спасти попавших в ледяной плен людей. Возглавлял экспедицию на ледокольном пароходе «Садко» — первую высокоширотную и первую в истории отечественных морских исследований комплексную океанологическую экспедицию. Она работала там, где никогда еще не плавали корабли, не летали самолеты.
Вскоре Ушакову пришлось расстаться с Арктикой. Он был назначен начальником Главного управления гидрометеорологической службы при Совнаркоме СССР, а затем долго, до пенсии, работал в Академии наук СССР. Он по-прежнему много ездил, бывал за границей, случались в его жизни новые экспедиции, но, как признавался Ушаков, лучшие дни, самые светлые воспоминания, наиболее значительные достижения были связаны с суровым прекрасным Севером.
Моя книга — только об одной, первой, экспедиции Георгия Алексеевича, о жизни его на острове Врангеля. Здесь он стал настоящим полярником. Здесь родился план исследования Северной Земли.
Вот почему я решил рассказать об этой поре Ушакова.
Есть и другие причины, побудившие меня ограничиться в книге островом Врангеля. Я много поездил по Северу — почти по всему побережью Ледовитого океана. Но всерьез ощутил Арктику, испытал ее каверзы только на острове Врангеля, где довелось пожить, где я сам стал участником научной экспедиции. Там я познакомился в охотничьей избушке и долго разговаривал с эскимосом Нанауном, который в далеком 1926 году был среди тех, кто вместе с Ушаковым попал на остров. Я видел место, где высаживался Ушаков со своими товарищами, видел домик, в котором он жил, ходил по его маршрутам и даже держал в руках книги, принадлежавшие Георгию Алексеевичу, привезенные нм сюда.
Во время нашей экспедиции, в томительные дни, когда пурга не давала выйти из дома, и появились первые страницы этой повести.
Конечно, в работе над книгой мне помогли встреча с Нанауном, встречи с другими людьми, которые работали с Ушаковым, хорошо знали его. Полезно было пожить на острове Врангеля. Но более всего я благодарен ему самому, его дневнику, его книге «Остров метелей», написанной на основе разрозненных дневниковых записей. Скажу прямо: без книги «Остров метелей», из которой я многое почерпнул, я, наверное, и не принялся бы за свою повесть.
Вот и все, что мне хотелось сказать, прежде чем вы начнете читать эту книгу. Впрочем, не все. Думаю, вас может удивить, как много и часто Ушаков, его спутники по походам охотились на белых медведей. Ведь существует закон, охраняющий этих могучих красивых зверей. Увы, в те времена такого закона не было. И без медвежьего мяса ни люди, ни многочисленные собаки просуществовать на острове не смогли бы. И без теплых медвежьих шкур обойтись было бы трудно. Единственное, что заставляло обитателей острова бить зверя, — жестокая необходимость. Или умереть самим, или добыть свежего мяса — вот какой надо было сделать выбор.
Я уже говорил, что вместе с Ушаковым на остров Врангеля высадились эскимосы. Надо, однако, помнить, что было это более пятидесяти лет назад. Культура, достаток еще не пришли к эскимосам в то время. Почти все они тогда не знали грамоты, верили в духов, в чертей и на первых порах чаще слушали шамана, а не Ушакова. Однажды эскимосы хотели даже покинуть остров, потому что там, как сказал шаман, поселился злой черт. Больших трудов стоило Ушакову уговорить эскимосов остаться.
Теперь эскимосы живут на острове Врангеля по-другому. Не в ярангах, а в теплых деревянных домах, где есть и электричество, и радио, и магнитофоны. Кино и школа, самолеты и вездеходы, больница и вертолет — все к их услугам. Надежна связь с материком, туда можно слетать в отпуск, на каникулы, там можно учиться в техникумах, институтах. На медведей они не охотятся, нет нужды, а вот нерпу, моржей промышляют. Нерпа идет на приманку песцу, а моржовое мясо, копальхен, — и до сих пор в рационе тамошних эскимосов.
Еще добавлю, что территория острова Врангеля объявлена государственным заповедником, тут работают ученые со всего Советского Союза. Эскимосы им помогают. А Нанаун, когда я с ним встречался, все еще охотился, хотя было ему уже за семьдесят. И жители Ушаковского избрали его депутатом поселкового Совета.
Тысяча девятьсот двадцать пятый год. Владивосток. Декабрь. Первый час ночи.
За окном двухэтажного дома ни души. Кому охота бродить по городу в позднее слякотное время? Не слышно даже собак. Только изредка хлестнет мокрый снег по стеклу да еще пророкочет надорванный лист железа на крыше. Будто ветер — барабанщик, а лист железа — большой барабан. Ударит ветер и долго-долго слушает: хорошая ли у него получается музыка. А потом снова налетит, ударит еще раз…
Спит город у моря. Тик-так — равнодушно стучат часы-ходики. Бесконечное, однообразное постукивание.
Высокий молодой человек смотрит в заоконную темень. На нем толстая суконная куртка. Но Георгий Ушаков зябко поводит плечами. Потом подтягивает гирьки ходиков. Тик-так, тик-так, тик-так. Кажется, часы пошли быстрее, заспешили маленькие молоточки. Эх, если бы знать, что лучше для него сейчас: быстрее бы шло время или медленнее?
Ушаков подходит к столу, подкручивает фитиль керосиновой лампы. Мягкий теплый свет освещает белый лист бумаги. На нем всего несколько строчек:
«Уполномоченному Наркомвнешторга и Госторга РСФСР по Дальнему Востоку. Уважаемый товарищ! Хотя мне всего двадцать четыре года…»
Он жирно зачеркивает последнюю фразу. Она не нужна в серьезном письме. Лучше начать прямо с дела.
«В начале июня текущего года… я обратился к Вам по телеграфу с просьбой командировать меня для работы на Камчатку. В конце октября, по приезде в Хабаровск, я устно повторил свою просьбу о посылке меня на Север. Вопрос Вами был оставлен открытым».
Ушаков резко откидывается на стуле и грустно улыбается. Вот как получилось — не отказано в просьбе, а ничегошеньки не решено. Сколько было надежд на встречу с уполномоченным! И вот встретились… Вряд ли тот разговор назовешь удачным. Скорее, наоборот. Разговор-поражение.
…Он и уполномоченный сидели тогда в маленькой комнатке с узкими, похожими на щель окнами. На подоконнике стояло чучело песца. Белый зверек поблескивал стеклянными глазами и, казалось, насмешливо скалил зубы. Всю стену занимала карта Дальнего Востока. Большой грузный человек сидел спиной к карте. Его бритая голова закрывала половину Приморья. Уполномоченный хмуро смотрел на Ушакова.
— Значит, вам на Севере бывать не приходилось? Новичок, так сказать, для тех мест.
— Не приходилось пока. Но детство…
— При чем тут детство? Мы взрослые люди, говорим о серьезном деле. Где вы сейчас работаете?
— Во Владивостоке. Служу в Госторге.
— Прекрасное место работы для организатора. Другие рвутся сюда, в большой город. Можно проявить себя, показать, на что способен. Шутка ли — организовывать торговлю, снабжение на таких пространствах!
— Я бы хотел уехать на Север, большой город меня не задержит. Еще успею…
— Так… — бритая голова качнулась в сторону, на карте стали видны Владивосток, остров Сахалин, Курилы, — Что же вас потянуло на Север? Экзотика? Охота? Вы романтик, быть может?
— Вовсе нет. Согласен на любую работу и в любой точке Севера. Чем дальше, тем лучше. Я имею в виду… — он посмотрел на карту поверх головы уполномоченного, — Хотелось бы серьезно заняться исследованием нашего северо-востока. Там немало «белых пятен».
— Исследованием?!
— Это не помешает моей основной работе по линии Госторга, — быстро сказал Ушаков.
— Вы специалист? Географ, геолог? Какое ваше образование?
— Учительская семинария. С первого курса Владивостокского университета ушел в партизаны. Потом учился все время самостоятельно.
— Не густо, товарищ Ушаков, для научных исследований. Очень не густо.
В комнату заглянуло солнце. Вспыхнули глазки-стекляшки песца. Заблестела и голова уполномоченного.
— В последнее время я много читал, готовился. Встречи со специалистами, с Арсеньевым, наконец… Вы ведь знаете его книги, его походы по Уссурийской тайге?
— Понимаю, понимаю. Мечтаете о больших путешествиях. Но у нас на Северный полюс командировок нет. Мы — не Академия наук. Работа наша обыкновенная — снабжение, торговля. У хозяйственников нет штатных единиц для самоучек-географов. Дебет-кредит… баланс, план, прибыль… базы для товаров, заброска этих товаров морем или по рекам… Да вы знаете не хуже меня.
Ушаков покраснел, рассердился сам на себя за это и покраснел еще больше.
— Без ущерба для основного дела, совмещая… А мечтать… По-моему, мечтать о вещах серьезных, перспективных — не так уж плохо. Если по-настоящему. Все большое рождается из малого, не так ли? У каждого трудного дела должны быть крылья, эти крылья — воображение.
Молодой человек совсем смешался.
— Ну-ну, — голос уполномоченного немного подобрел. — Время сейчас трудное, сами знаете. Надо восстанавливать хозяйство Дальнего Востока, вовлекать в оборот его богатства. Пушнину, оленей, рыбу… Это главное. Сколько вам лет, позвольте поинтересоваться?
— Двадцать четыре, — тихо ответил Ушаков, опуская голову. — Уже двадцать четыре.
— Вот, — уполномоченный встал. — Вот видите. Давайте не будем торопиться. Подумаем. Оставим вопрос открытым…
Какое удобное выражение: «Оставим вопрос открытым». Ни то ни се, нечто неопределенное, неуловимое. Ушаков макает перо в чернила и аккуратно пишет:
«Мне кажется, что моя просьба произвела на Вас впечатление поступка необдуманного: решения, принятого наспех, питаемого ребяческим романтизмом. Мне хочется попытаться доказать Вам, что мое решение глубоко продуманно.
Я уже давно решил посвятить свою жизнь исследованию нашего крайнего северо-востока.
Мною учтены все трудности намеченного пути, все данные моего характера, взвешены все «за» и «против».
Родился и вырос я в суровой обстановке Яблонового хребта, и эта пройденная мною школа дает мне право надеяться, что следующая ступень еще более суровой школы жизни на северо-восточной окраине будет пройдена успешно».
Ушаков отодвигает лист бумаги, издалека пробегает глазами написанное.
Трудно было разговаривать с уполномоченным в Хабаровске. Не так легко объясниться и в письме. Разве расскажешь все, докажешь на двух-трех страничках? Что подумал о нем бритоголовый после встречи в Хабаровске? Гастролер, турист. Или — что хуже всего — авантюрист какой-то, искатель приключений и кладов. Многие ведь считают, что на Севере золота, пушнины — только греби лопатой, набивай поплотнее мешки.
Слова, слова — какие выбрать из сотен и тысяч, чтобы поверил, понял бритоголовый?!
Ушаков вытирает белой тряпочкой перо — как это делают профессиональные переписчики — и четким, красивым почерком выводит:
«Приняв решение, я занялся проработкой специальной литературы… Мне удалось установить связь со всеми отделами и учреждениями Академии наук СССР, прямо или косвенно заинтересованными в научно-исследовательской работе на северо-восточной окраине Союза…
Все сказанное выше должно убедить Вас что я собираюсь отправиться на Север не ради любопытства туриста или выгод гастролера, а ставлю перед собой глубоко продуманную задачу, к решению которой веду подготовку по всем доступным мне линиям.
Сейчас решается вопрос о заселении Земли Врангеля…»
Перо Ушакова замирает и ложится на бортик круглой чернильницы. Он встает, медленно подходит к этажерке, на которой стоит маленький глобус. Задумчиво крутит его. Чукотка и крохотная рядом с нею точка острова Врангеля делают два плавных оборота. Глобус, тихонько скрипнув в ночи, останавливается. Знаменитая Земля Врангеля…
«Значит, вам на Севере бывать не приходилось, — опять вспомнились слова уполномоченного. — На Северный полюс у нас командировок нет».
Зато есть долгая командировка на остров Врангеля. Редчайший счастливый случай! Другого такого, возможно, не будет. Как можно упускать его? Пусть появится много хозяйственных забот — не страшны они, дело это знакомое. Конечно, от привычной жизни придется отказаться, большой мир останется далеко, зато он сам себе хозяин, без контролеров, никто не станет отвлекать его по пустякам. Значит, время для серьезного изучения острова останется.
Георгий Ушаков снова крутит ученический глобус — сливаются очертания материков, океанов, гор и равнин. Быстрое кружение зелено-голубого шарика завораживает, уже не уследишь за маленькой точкой в синеве Ледовитого океана… Только бы пробиться в экспедицию! Не прозевать перо Жар-птицы!
Для Ушакова нет сомнений: послать туда надо его, именно его. Как все прекрасно сходится! Он организует на острове Врангеля поселок, поможет чукчам или эскимосам обжить его, наладить охоту. А попутно, во время тех же охотничьих вылазок… Все ясно, как дважды два — четыре.
Георгий Алексеевич резко останавливает глобус и мрачнеет. Это ему все ясно. А уполномоченному нужно разжевать подробности, убедить, уговорить. Веселенькая работенка! Как будто выходишь на сцену перед битком набитым залом, перед тысячами глаз и предлагаешь: поверьте, что важную экспедицию не провалю, что сделаю даже больше, чем намечается. Я человек грамотный, начитанный, спросите о чем хотите…
Но разве все последнее время он не спрашивал сам себя: по силам ли ему такое ответственное дело? Разве не изводил себя бесконечными: справлюсь ли, не отступлю ли, готов ли к опасной, трудной работе на бескрайних северных пространствах? И отвечал без колебаний: да, по силам, да, справлюсь, да, не отступлю, готов ко всем неожиданностям. Это не ребяческое бахвальство, не хвастовство — никто так не придирчив к нему, как он сам. Ведь не с бухты-барахты он все решил. Не для того собирается на Север, чтобы пощекотать себе нервы, чтобы с гордостью сказать кому-то потом: «Вот я какой смелый, решительный, вот в каких побывал переделках».
«Давайте вместе рассудим, товарищ уполномоченный. Что вам может не понравиться во мне? Я здоров, молод, морозов не боюсь, не испугаюсь и пурги, встречи с белым медведем. Тяготы северной жизни? И они не страшны после многих походов по тайге, сквозь болота, через горы. Кратковременное увлечение? Нет, нет и нет. Это давняя, выношенная мечта — стать полярником, принести пользу науке, своей стране. Это надолго, на всю жизнь, до тех пор, во всяком случае, пока хватит сил и здоровья. Всем понятно: пожилым, старым людям в Арктике не развернуться, будь ты трижды академик или профессор. И где он, академик или профессор, рвущийся на остров Врангеля, да не просто в научную экспедицию, а с целой программой хозяйственных хлопот? Где?»
Ушакову очень нравится это доказательство в его пользу, он вновь берется за перо, склоняется над бумагой.
«Едва ли представляется возможность посылки ученого «с именем», принимая во внимание кабинетный характер таких людей, а также все трудности и риск предстоящей продолжительной поездки. А если это и удастся осуществить, то все же целесообразность посылки такого лица будет сомнительна, так как нет ученых, не имеющих за плечами солидного возраста.
Наш Север и северо-восток не исчерпываются одной Землей Врангеля. Область потребует много сил и времени, и. поэтому целесообразнее послать человека, у которого жизнь впереди и которого хватит не на одну Землю Врангеля.
Все вышеуказанное заставляет меня (еще раз напомнив, что мое решение глубоко обдуманно, твердо и предопределяет план всей моей жизни) снова обратиться к Вам с просьбой о выдвижении моей кандидатуры для работы на Земле Врангеля».
Ушаков задумывается на минуту и решительно приписывает:
«Ваше положительное решение даст мне возможность заострить свое внимание на подготовке к работе, а отказ заставит потратить много энергии (необходимой для подготовки) на доказательство того, что я могу оправдать те надежды, которые будут на меня возложены.
Член Дальневосточного краевого географического общества.
Г. Ушаков».
Он собирает исписанные листки, складывает их. Раздевается, гасит лампу и ложится в постель.
Опять на крыше рокочет лист железа. Под одеялом жарко, но надо спать. Надо обязательно выспаться. Силы ему еще пригодятся. На остров можно попасть только летом, значит, впереди полгода.
«Спать, спать, спать. Один, два, три, четыре… Чукчи или эскимосы заселят остров Врангеля?.. Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь… Есть ли там пресная вода? Ни слова, ни одной мысли больше об острове…
Двести шестьдесят три, двести шестьдесят четыре… Семьсот девяносто девять…»
Георгий Давидович Красинский очень аккуратный человек. Начиная какое-нибудь важное дело, он сначала заводит папку для документов. В нее Красинский складывает приказы, протоколы заседаний, письма, телеграммы. И даже вырезки из газет.
На самой толстой его папке написано: «Остров Врангеля. 1924 год». За два года она разбухла, края обтерлись. Уезжая из Москвы в Хабаровск, Красинский вложил в папку еще два документа. Первый — постановление Совета труда и обороны о заселении острова Врангеля. Второй — удостоверение, отпечатанное на машинке. В нем говорилось:
«Дано товарищу Красинскому Г. Д. в том, что он действительно является начальником Дальневосточной полярной экспедиции».
Эта полярная экспедиция должна добраться летом до острова Врангеля и организовать там первое советское поселение. Так решено правительством. Но Красинский не уверен, что в нынешнем году это удастся. Ничего не готово, хотя разговоры, переписка об экспедиции ведутся с прошлого года.
Где взять пароход? Во Владивостокском порту нет ни одного судна, подходящего для плавания в Арктике, во льдах.
Как быть со снаряжением? Многое из того, что необходимо будущим поселенцам, достать на Дальнем Востоке просто невозможно.
Кто возглавит поселение на острове Врангеля? Ведь телеграфировали дальневосточникам, надо найти толкового, энергичного человека. Но даже это не сделано. А отплывать на остров нужно не позже июля. Осталось чуть больше трех месяцев.
Может быть, поэтому у Красинского так сильно болит голова.
Или утомила его дорога от Москвы до Хабаровска: двенадцать дней поездом, с долгими остановками — снег во многих местах перемел железнодорожные пути?
Или довел его до этих болей упрямый уполномоченный? Как ни бился с ним Красинский, так и не узнал, кого предполагают назначить руководителем будущего поселения.
— Есть кандидатуры, — уклончиво отвечал уполномоченный, — Отбою от желающих нет.
— А точнее?
— Дело серьезное. Надо все утрясти, обсудить. Вопрос пока оставлен открытым.
— Так давайте закроем его, — рассердился Красинский. — Вызывайте в Хабаровск ваши кандидатуры. Будем решать. Стефансон, как известно, не ждал, а действовал.
И услышал, как уполномоченный раздраженно пробормотал в дверях:
— Черт бы побрал вашего Стефансона. Своих дел по горло, а тут еще всякие острова.
Теперь Красинский сидит в кабинете уполномоченного и рассеянно посматривает на чучело песца. Часа через полтора должны собраться люди, из которых надо выбрать начальника поселения на острове Врангеля. Человека, во многом способного поспорить с самим Стефансоном.
Вильялмур Стефансон… К этому господину у Красинского двойственное отношение, хотя они ни разу не встречались. Оба увлечены Севером, правда, по-разному. Стефансон — известный полярный путешественник, Красинский — исследователь-хозяйственник.
Канадец ищет новые земли, он изучает Арктику и прилегающие к ней территории. Георгий Давидович исследует уже открытое и нанесенное на карту. Цель его: освоение северных районов.
Красинский очень и очень уважает канадца за его смелые походы, рискованные путешествия. И тем более его так поразили, возмутили попытки Стефансона отторгнуть остров Врангеля от Советского Союза.
Канадцу на острове бывать не приходилось. Красинскому — довелось, в 1924 году. Из-за того же Стефансона.
Эх, господин канадец, знаменитый полярник! Занимались бы своими путешествиями и не лезли в политику. Тогда бы не заварилась эта каша, не началась бы эта история с островом Врангеля.
Красинский развязывает красные тесемки на своей папке, раскрывает ее.
Сверху лежат газетные вырезки, в них коротко рассказаны события, связанные с гибелью канадского судна «Карлук». Того самого судна, на котором Стефансон изучал северное побережье Америки и которое волей обстоятельств оказалось у острова Врангеля. Двенадцатого августа 1913 года оно вмерзло в лед неподалеку от американского берега. Стефансон решил, что «Карлук» дрейфовать не будет, простоит во льдах до весны. Значит, можно сойти на берег и заняться охотой. Но пока Стефансон охотился на оленей, шторм сдвинул льды и вместе с ними вынес «Карлук» в открытое море.
Так началась трагедия экспедиции, оставшейся без своего руководителя. Льды долго носили судно, а десятого января 1914 года в восьмидесяти милях от острова льды раздавили его. На следующий день «Карлук» затонул. На льдине оказались двадцать пять человек: команда судна, шесть научных сотрудников экспедиции, две эскимосские семьи. К счастью, люди успели выгрузить продовольствие, топливо, теплую одежду, походное снаряжение, часть строительных материалов. Не будь всего этого, им было бы трудно переждать на льдине полярную ночь, а потом — перейти на остров Врангеля.
Через два с лишним месяца после крушения путешественники стояли на твердой земле. Их уже было не двадцать пять, а только семнадцать — остальные погибли. Погибли те, кто не захотел ждать светлого времени и сразу отправился по льдам искать сушу. Оставшиеся в живых знали: остров Врангеля необитаем, суда подходят сюда очень редко — раз в несколько лет. «Карлук» ушел в поход без радиостанции, и никто во всем мире не мог подозревать, что семнадцать измученных путешественников находятся на берегу далекого острова.
Спасением своим они были обязаны капитану «Карлука» Роберту Бартлетту. Он не поддался уговорам немедленно после крушения, в полярную темень, идти к островам Врангеля или Геральда. Те, кто не послушал его совета, погибли.
Он отважился на безумный риск: взяв в помощники одного человека, пересек по льду пролив Лонга. Бартлетт вышел на побережье Чукотки. А оттуда перебрался на Аляску, подготовил экспедицию и спас своих товарищей, вернул их домой.
Казалось бы, конец этой истории. Стефансон встретил многострадальных путешественников и выслушал горестные их рассказы о тяжелых испытаниях. Об острове Врангеля он расспрашивал особенно подробно.
Красинскому теперь понятно это внимание к острову. Стефансон, наверное, решил, что раз земля необитаема, то ею можно распоряжаться по своему усмотрению. Но ведь еще в 1916 году Россия обратилась к правительствам союзных и дружественных стран — третий год шла империалистическая война — с нотой… Георгий Давидович перебирает бумаги и находит в своей папке текст ноты. В ней ясно говорится:
«Значительное число открытий и географических исследований в области полярных стран, расположенных к северу от азиатского побережья Российской империи, произведенное в течение столетий усилиями русских мореплавателей и купцов, недавно пополнилось новейшими успехами… Императорское российское правительство имеет честь нотифицировать настоящим… о включении этих земель в территорию Российской империи. Императорское правительство пользуется случаем, чтобы отметить, что оно считает также составляющими нераздельную часть империи острова Генриетта, Жаннетта, Беннета, Геральда и Уединения, которые вместе с островами Новосибирскими, Врангеля и иными, расположенными близ азиатского побережья империи, составляют продолжение к северу континентального пространства Сибири…»
Кто-нибудь возразил против этой ноты? Попытался поспорить с русским правительством?
Нет, нет и нет.
Не спорили, не претендовали на остров Врангеля — до революции. А после нее… Расчет был, видимо, прост: государство ослаблено войной, промышленность и транспорт не восстановлены, поэтому государству сейчас не до островов, к тому же незаселенных. Под шумок можно прибрать к рукам чужое добро.
И в 1921 году отряд, посланный предприимчивым Стефансоном, высадился на берегу острова Врангеля. Он якобы должен был изучить остров — к русской земле подбирались под флагом науки, Сам Стефансон предпочел остаться дома.
Посланным им людям не повезло. Продовольствия с собой было взято всего на шесть месяцев, а охота оказалась неудачной. Или не очень-то занимались ею в ожидании смены. Но смена в 1922 году до острова не добралась, не одолела тяжелые льды в море.
Когда в 1923 году судно наконец-то пробилось к зимовщикам, четверо из них уже умерли. В живых осталась только эскимоска Ада Блекджек, повариха и швея экспедиции.
Эта неудача не остановила Стефансона. Он подготовил и послал новую партию на остров Врангеля.
Теперь в экспедицию входили тринадцать эскимосов с Аляски и лишь один канадец Уэллс. Ни о каких научных исследованиях говорить уже не приходилось. Всем стало ясно: земля заселяется коренными жителями Севера. Начиналась добыча богатств острова — пушнины, моржовой кости.
Советское правительство решило раз и навсегда покончить с притязаниями на эту территорию. Надо было выдворить непрошеных гостей с острова Врангеля, поднять там красный флаг. 20 июля 1924 года из Владивостока вышла канонерская лодка «Красный Октябрь». Возглавлял экспедицию замечательный гидрограф-геодезист Борис Владимирович Давыдов. А заместителем его стал Красинский. Он тогда впервые оказался на Дальнем Востоке.
Красинский отодвигает свою папку, осторожно трет виски. Чтобы вспомнить подробности того похода, ему не надо ворошить старые документы. Каждый день, каждый час экспедиции хорошо сохранились в памяти.
…Бухта Провидения. Здесь «Красный Октябрь» загружается углем. Вообще-то он никак не приспособлен к плаванию в арктических водах, но что поделаешь — ничего лучшего нет. Пятьсот тонн угля погружено, почти двести тонн из них пришлось сложить на палубе. Многовато.
— Ничего, — говорит Давыдов, — пробьемся. А без угля нам не вернуться обратно.
Залив Лаврентия. Короткая остановка. На борту пополнение: трое чукчей. С ними двадцать четыре собаки и две нарты. Это на случай санных походов. Чукчи будут ухаживать за собаками.
Девятого августа достигли Берингова пролива. Курс — на север. Шли по чистой воде, кромка льда все время была слева. Теперь надо заходить во льды, иначе не добраться до острова… Несколько суток во льдах, дрейф вместе с ними… Еле-еле выбрались, прошли к югу, затем к северу — прохода к острову нет. Правда, рядом другой островок — Геральда. Может быть, высадиться на него и уже потом, на собаках, достичь врангелевской земли?
Семнадцатое августа. Отчаянная попытка преодолеть льды. Они все тяжелее и тяжелее. Торосы местами выше палубы, и кажется, что вот сейчас они обрушатся на судно. До острова миль пятнадцать. Густой туман, снег — это летом-то! Но отступать нельзя.
Восемнадцатое августа. Виден остров! Какой он угрюмый, неприветливый. Якорь брошен у Бухты Роджерса. Где же посланцы Стефансона?
На следующий день моряки установили высокую мачту, на ней подняли Государственный флаг Советского Союза.
Встреча с чужеземцами произошла позднее, в бухте Сомнительной. Разговор с ними был короток: ваше присутствие на острове незаконно, и вам придется покинуть его. Уэллс и его спутники оказались на корабле, а все их оружие, добыча были конфискованы.
После того похода никто больше не рисковал посягать на остров Врангеля. И еще… Еще по одной причине был важен тот рейс. В 1924 году впервые родилась мысль о заселении острова советскими людьми. Чукча Ольчхургун, который сопровождал экспедицию, сказал на прощание Давыдову:
— Совсем хороший был остров. Ой, много там зверя, умилек. Много добычи.
«Умилек» — это начальник.
— Морж есть, нерпа есть. Песец тоже есть, белый медведь. Только оленя нет.
— Оленей можно туда завезти.
— Совсем хорошо будет.
Было о чем подумать. Климат мало чем отличается от чукотского. У иностранцев, самовольно забравшихся на остров Врангеля, моряки конфисковали сто пять пар моржового клыка, пятьдесят семь шкур белого медведя и сто пятьдесят семь песцовых шкурок. Но ведь охотилось всего четверо мужчин, и жилье было устроено только в двух местах острова.
— А ты бы хотел там жить? — спросили Ольчхургуна.
— Очень хотел бы. Я расскажу — еще другие поедут. Много семей поедет, если мало-мало помогать им. Для. начала надо помочь. Оружие, продукты…
Вскоре правительство страны рассмотрело проект заселения острова Врангеля. Предполагалось, что поедет туда группа коренных жителей Чукотки или Камчатки — человек пятьдесят — шестьдесят эскимосов, чукчей. Но лишь в марте 1926 года Совет труда и обороны принял постановление о создании на острове поселения и о снаряжении для этого экспедиции. Раньше никак не получалось — не было средств и сил у молодой страны.
И вот все решено, выделены деньги, посланы телеграммы на Дальний Восток, уже не за горами навигация в Северном Ледовитом океане, а ни судна, ни даже руководителя экспедиции еще нет. У Красинского опять заломило в висках. Если правительственное задание будет сорвано, отвечать придется ему.
Во все, в каждую мелочь надо вникнуть самому, нельзя ни на кого положиться. Нашелся в Москве один товарищ, вроде бы по-дружески стал предупреждать: «Вы, Георгий Давидович, любите командовать, считаете, что в каждом деле разбираетесь лучше других. Но эта черта вашего характера однажды вас подведет. Потому что серьезный, умелый и умный, самостоятельно думающий человек не станет работать с вами. Вам нужны исполнители ваших замыслов, а не равноправные товарищи. А уж людей, которые в чем-то разбираются больше вас, вы никогда не позовете. Почему, к примеру, организацию экспедиции во Владивостоке поручили какому-то уполномоченному Госторга? Он, конечно, будет стараться выполнить ваши указания, но уверены ли вы в нем? Куда полезнее было бы поручить дело Давыдову».
Красинского тогда задели эти слова. Зачем тут нужен Давыдов? Он и сам хорошо знает Север, знает, что предпринять и как. А исполнители по-своему полезны. Под его руководством они всю черновую работу сделают. Надо только следить за каждым их шагом. И все пойдет по плану, все будет прекрасно. Никто не может упрекнуть Красинского в том, что он когда-нибудь сорвал важное задание, не выполнил государственное поручение.
Вошел уполномоченный с тремя тощими папочками в руках, остановился в дверях. Красинскому это не понравилось. Он приказал резко:
— Подойдите поближе.
— Вот… Три кандидатуры. Через полчаса люди будут здесь. Ознакомьтесь с их личными делами, тут собраны все справки, характеристики.
— Только трое? Больше нет желающих? Никого больше не нашли на всем Дальнем Востоке?
— Ну, знаете, — уполномоченный развел руками. — Все течет, все меняется. Многих отпугнул срок поездки — два-три года. У каждого свои соображения, надо с ними считаться.
— Хорошо, хорошо, — поморщился Красинский. — Давайте бумаги, я посмотрю.
Он внимательно прочитал биографии, характеристики. Итак, трое. Моряк Семенихин, учитель географии Серебрянский, работник Госторга Ушаков. Одному тридцать шесть, второму под пятьдесят, третьему всего двадцать пять. М-да… Моряк, пожалуй, подойдет.
— Зовите Семенихина.
Вошел громадный мужчина в морской форме. Он шумно придвинул стул, сел напротив Красинского.
— Я готов, — трубно произнес он. — Хоть завтра.
Красинский придирчиво посмотрел на моряка.
— Как вы себе представляете жизнь на острове?
— Очень просто. Приехали, поселились, пригляделись. Чукчи охотятся, я берегу припасы. Они мне шкуру, я им — товар. Хорошо охотятся, много товаров получают. Плохо охотятся — сосут лапу.
— Как, как?
— Дисциплина. Без дисциплины нельзя. Человек без дисциплины портится. У нас дело государственное, так?
— Разумеется.
— Будьте спокойны, они у меня будут по струнке ходить. Приказ — и точка.
Красинский улыбнулся.
— А если, предположим, пурга. Какие будут приказы?
— Отдыхать. Для восстановления сил организма.
— Да-а-а… Вы, конечно, понимаете, что наша задача — не только заселение острова. Надо приобщать малые народности Севера к новой жизни. Надо их учить, воспитывать…
— Все будет, — перебил Красинского моряк. — Приобщу в лучшем виде. По-военному.
Красинский зло посмотрел на уполномоченного.
Ничего себе, подобрал людей. Разве можно этого солдафона посылать на остров? Устроит там такую казарму…
— Попросите следующего, — сказал он и добавил, обращаясь к моряку: — Подумаем. Решение сообщим позже.
— Есть, позже, — моряк громыхнул стулом и вышел.
Его сменил пожилой добродушный мужчина в меховой куртке. Он ласково смотрел на Красинского.
— Что вас влечет на остров?
— Я далеко не романтик, Серебрянский потер руки и спрятал их в карманы куртки. — Я трезво смотрю на тамошнюю жизнь, без иллюзий.
— Будем говорить откровенно. Ваш возраст… Вы сможете выдержать два, три года?
— Два? Даже три? Об этом не было речи.
Красинский вздохнул, повернулся к уполномоченному.
Тот встал.
— Разве?.. Мне кажется, товарищ Серебрянский, был разговор о длительном сроке.
— Чего не было, того не было, — пожилой человек говорил тихо, но твердо. — Год, только год. Извините, больше выдержать не смогу. Я трезво смотрю… Не хотелось бы подводить…
— Спасибо, — сказал Красинский, а сам свирепо глядел на уполномоченного. — Ничего у нас не получится. Простите за беспокойство.
И бросил уполномоченному, когда за Серебрянским закрылась дверь:
— Будь моя воля, я бы вас отдал под суд.
— Зачем же так, Георгий Давидович? — засуетился уполномоченный, — Я специально их пропустил вперед. Еще остался Георгий Ушаков. Очень ценный товарищ. Молод, был на партийной и хозяйственной работе. Здоров, настойчив. Хочет заниматься исследованиями.
— Какими исследованиями?
— Он вам сейчас все расскажет. Грамотный, умный человек. Можно сказать, самородок, ученый будущий. Я его раскопал… Знаете, как трудно у нас тут с кадрами? Не хватает толковых людей. А этот давно у меня на примете.
— Зовите вашего Ушакова, — устало ответил Красинский. — Но если и этот не подойдет…
В который уже раз Ушаков вынимает из кармана и медленно, с наслаждением читает бумажку-удостоверение, подписанное председателем Дальневосточного крайисполкома:
«Тов. Ушаков, Георгий Алексеевич, назначается уполномоченным Далькрайисполкома Совета Рабочих, Крестьянских, Казачьих и Красноармейских депутатов по управлению островами Северного Ледовитого океана Врангеля и Геральд с 8-го сего мая, с местопребыванием на острове Врангеля».
Он не мог скрыть радости, узнав о своем назначении. Но Красинский, дружески похлопав его по плечу, сказал:
— Подождите радоваться. Теперь начинается самое трудное. Я вам завидую и не завидую одновременно.
— Давайте вместе останемся на острове, — вырвалось у Ушакова. — Вы ведь уже бывали там.
— Невозможно, Георгий Алексеевич. Провожу вас и назад, в Москву. Есть другие дела, не менее важные.
Консервы, фрукты, мыло, патроны. Палатки, строительный картон, оцинкованные сетки… Оленьи шкуры, винтовки, лекарства…
Из Ленинграда пришла посылка. Полярная комиссия Академии наук прислала инструкции и материалы для сбора гербариев.
Нужны ездовые собаки. И еще — геодезические приборы, оборудование для метеостанции. Все необходимое для постройки дома надо взять из Владивостока — даже кирпичи.
А мука, масло, гвозди, табак? Нужны граммофон, пластинки…
Список снаряжения огромный, и, самое главное, кое-что придется покупать за границей. Во Владивостоке не все товары достанешь.
Ушаков похудел, лицо обострилось, а глаза были красные — он недосыпал.
Дали объявление в газету: нужен врач в командировку на остров Врангеля.
И потянулись к нему… Нет, не врачи осадили его, а подростки.
— Дяденька, возьмите на остров, я все буду делать.
Этими словами начинался день и кончался. Ребята ловили его везде, дежурили около дома. Один из них показал Ушакову свое снаряжение: подзорная труба, микроскоп, компас и кортик. Выяснилось — стащил у отца. Пришлось вести парня домой, объясняться с родителями. Другой парнишка явился с двумя собаками.
— Я их уже приучил санки возить. Они вам очень пригодятся. Я все равно на Север поеду. Как Нансен, Амундсен.
Милые мальчишки. Когда-то он сам так же мечтал о путешествиях и тоже пытался ездить на собаках. Мечтайте, готовьтесь, но ваше время еще не пришло. Оно придет, обязательно придет, — если вы очень захотите. Только позднее.
Вот, наконец, и доктор. Снимает очки, протирает их и щурит голубые близорукие глаза.
— Врач Савенко. Вы давали объявление о поездке на остров Врангеля?
— Давал.
— Вот и хорошо. Я предлагаю свои услуги.
— Там вы должны быть доктором — мастером на все руки.
Савенко понимающе улыбнулся.
— Я плавал на судах. На судне врач — един в тысячах лицах. И хируг, и терапевт, и невропатолог, и медсестра, и зубы дергает, и клизму, виноват, ставит.
— Тогда отлично. Еще… Вам придется стать метеорологом. Трижды в день измерять температуру воздуха, скорость и направление ветра, давление.
— Что ж, с градусниками я знаком. Будем мерить температуру погоде.
— Прекрасно, доктор. Ну, о трудностях, которые там нас могут встретить, я не говорю. Вы человек взрослый, понимаете.
— Не так страшен черт, как его малюют.
— Хорошо. Тогда немедленно займитесь приобретением и упаковкой медикаментов. Времени у нас не много.
— На каком судне пойдем?
— Если бы я знал…
С кораблем до сих пор ничего не было ясно. Одни говорили, что надо перегнать ледокольное судно из Мурманска или Архангельска. Это сложный переход, но зато точно будет известно: переселенцы до острова Врангеля доберутся. Другие утверждали, что существует — правда, тоже не в дальневосточном порту — прекрасный пароход «Вьюга». Надежный и сильный.
Но когда посмотрели, нет, не сам пароход, только рисунки его и схемы, когда подсчитали, сколько же он сможет взять на борт снаряжения и угля, то глазам своим не поверили. Пересчитали. Результат тот же: если «Вьюга» не оставит во Владивостоке ничего из снаряжения экспедиции, то… не будет места для угля. Вернее, угля пароход сможет взять всего лишь на трое суток.
Экспедиция рассчитана на три месяца, а угля на… трое суток.
— Может быть, этот пароход отапливается льдом? — мрачно пошутил Савенко. — Тогда топлива хватит на многие годы.
Больше всего разговоров было о шхуне Амундсена «Мод». После знаменитого своего дрейфа в Северном Ледовитом океане эта моторно-парусная шхуна стояла в одном из портов Аляски. Была она, что и говорить, очень удобна для плавания. Ведь строили ее специально для арктических переходов.
Внешторг договорился с владельцами «Мод» — берем судно. Договорились и о цене — сорок тысяч долларов. Оставалось только заплатить деньги. Но денег в тот момент не оказалось. Представители Внешторга не могли заплатить за шхуну и в то же время просили ее владельцев: никому не продавайте «Мод», она нам очень нужна.
Тут сработал закон рынка: раз вам очень нужна «Мод» — заплатите и побольше. Цена подскочила до восьмидесяти тысяч долларов.
Пришлось соглашаться.
Но теперь сделку затормозили сами владельцы. В Америке и в Канаде узнали, что судно предназначено для похода на остров Врангеля, что там будет организовано поселение. Хотя и были оставлены попытки завладеть советским островом, но помогать большевикам осваивать его богатства никто не хотел. «Мод» не продали.
Ушаков решил посоветоваться с известным дальневосточным капитаном Миловзоровым. Встретились они во Владивостокском порту. Миловзоров, подумав, повел Ушакова к пароходу «Ставрополь».
— Вот. Это единственный пароход, о котором может идти речь. Самое прочное судно на Дальнем Востоке. Ему, правда, почти двадцать лет, и потрудилось оно немало… Но ничего лучшего не найдете.
— А оно приспособлено к плаванию во льдах?
— Вообще-то нет. Хотя со льдами «Ставрополь» сталкивался. Во время рейсов из Владивостока на Колыму. Конечно, это не ледокол. Но снаружи он обшит стальными листами.
Ушаков быстро прикинул в уме. Другого судна не найти. Если «Ставрополь» обшить новыми стальными листами, заменить часть шпангоутов… Пожалуй, можно пойти на нем.
— Вы бы согласились стать капитаном парохода в этом рейсе?
Он знал, что Миловзоров уже плавал на «Ставрополе» и плавал в Северном Ледовитом океане.
Капитан погладил свои пушистые усы:
— Отчего не согласиться? Давайте попробуем.
Так. Прекрасно. Судно есть. Есть и опытный капитан, который проследит за ремонтом парохода, подберет команду. Есть врач. Чукчей или эскимосов, будущих поселенцев, надо искать на Чукотке. Но еще нужен опытный охотник-промысловик. Нужен толковый помощник.
— А вы Павлова пригласите, — посоветовал Миловзоров.
— Кто он такой?
— Ну-у… Его на Чукотке многие знают. Учитель. Отец у него был русский, мать камчадалка. Хороший охотник. Женат на эскимоске. Прекрасный человек, быт и нравы эскимосов, чукчей знает великолепно. Если он согласится поехать, вам здорово повезет.
Ушаков прощается с капитаном, снова мечется в поисках снаряжения. Деньги на него отпущены, да что делать с деньгами, если нет товаров? До июля осталось совсем немного, а сколько еще не приобретено!
Наконец на одном из бесконечных совещаний решили: «Ставрополь» сначала зайдет в Японию, там будет куплена часть снаряжения. А пока товарищу Ушакову придется съездить в Шанхай, нельзя же все покупки откладывать до посещения Японии.
Шанхай. Китайский город. Китайский? Почему же названия улиц в центре английские и французские? Почему при входе в парк объявление: «Собак не водить, китайцам вход запрещен»?
Английские, французские банки, владельцы которых живут в Европе или Америке, иностранные крейсеры в порту, у домов японские солдаты… Броневики… Вот в чем дело — сегодня годовщина расстрела англичанами китайских студентов. Боятся… Распоряжаются богатствами страны, понастроили себе роскошные виллы и здания банков, контор, даже деньги собственные выпускают, а народа боятся.
Ушаков едет по центру Шанхая на автомобиле. Солдаты, роскошь витрин, сытые лица чиновников… Улицы немноголюдны. Напряженная тишина. И вдруг — не то стон, не то песня: «Хэй-хо! Хэй-хо!»
Восемь китайцев впряглись в тяжелую повозку и тащат ее, согнувшись до земли. На повозке ящики с английскими надписями.
«Хэй-хо! Хэй-хо!»
Чужие в своем городе, гнут спины на иностранцев. Редкие прохожие-китайцы в синих куртках робко жмутся к стенам домов.
Автомобиль выезжает из центра, он отгорожен высокой каменной стеной. Теперь больше людей, узкие улочки заполнены народом. И ни солдат, ни броневиков, ни роскошных витрин. Кругом синие куртки. Люди идут прямо по улице, автомобиль без конца гудит и еле-еле движется в толпе пешеходов.
Позади машины группа детей. Над выбритыми лбами маленькие косички. Они плюют вслед автомобилю, что-то кричат. Что они кричат?
— Вот едет белая собака, — говорит переводчик.
Значит, Ушакова приняли за англичанина или француза.
Он настороженно оглядывается. В тесных улочках все больше народу. Ребятишки кричат, плюются. Около машины появились парни повзрослее. Они тоже кричат, а Ушаков и без переводчика понимает, какие слова произносят китайцы.
Стоп! Толпа перегородила дорогу. Автомобиль остановился. Двое прыгнули на подножку, показывают руками — назад.
Вокруг — море синих курток. Уколы злых глаз. Резкие крики. Что делать?
Ушаков отворачивает лацкан пиджака. Там красная пятиконечная звездочка.
Двое на подножке застывают. Медленно затихает гул толпы. Ушаков ждет.
Переводчик быстро повторяет два слова: «Москва. Большевик».
И… теперь в глазах китайцев улыбка и любопытство. Тянутся для рукопожатия руки. «Москва. Большевик…»
А во Владивостоке «Ставрополь» уже готов к плаванию. Вся подводная часть его обшита толстыми стальными листами. В трюме установлены распоры из лиственничных брусьев. На случай зимовки во льдах взят запас продовольствия на год.
В последний раз заходит разговор о радиостанции. Брать или не брать? Она нужна, очень нужна. Но длинноволновая радиостанция громоздка — это еще один дом. Это несколько больших мачт, оборудование. Понадобится специальная бригада строителей и монтажников, чтобы установить станцию, подвесить антенны. За время короткой стоянки «Ставрополя» у острова Врангеля с этой работой не справиться. Решено ехать без радиостанции.
Суматошные дни перед отплытием. Неужели они когда-нибудь выйдут в поход? Что-то забыто, что-то не упаковано… При погрузке уронили мешок с мукой. Его выловили.
— Берите, берите, — подсказывает Миловзоров, — Внутри мука не промокла.
Конечно, нашлись «доброжелатели». Один из них отвел Ушакова в сторону.
— Вы здравомыслящий человек или сумасшедший?
— В чем дело?
— Первая встреча со льдами — и вы погибли. «Ставрополь» ходил в Ледовитый океан, я знаю, но он всегда шел вдоль берега, а если крепкий лед — пережидал в бухтах.
— Не волнуйтесь за нас. Не погибнем.
— Тогда подумайте о государственном имуществе.
— Да мы обо всем подумали.
— Ишь, смелые какие! А я вас предупреждаю: вы не доберетесь до острова, и я еще поприсутствую на суде над вами.
— Вот этого уж никогда не будет.
— Почему?
— Если нас раздавит во льдах и мы погибнем, то некого будет судить. Если доберемся до острова… За что же судить?
— Шутите, товарищ Ушаков. Дошутитесь.
Но вот все готово, все разговоры окончены.
Пятнадцатое июля 1926 года. На «Ставрополе» митинг.
Гости покидают пароход.
Гремит цепь, якорь выбран.
Над бухтой Золотой Рог звучит протяжный гудок.
Десять дней потребовалось «Ставрополю», чтобы сбегать, как говорит капитан Миловзоров, в Японию и добраться до Петропавловска-на-Камчатке.
Последний город на пути к острову Врангеля!
Может быть, поэтому — запомнить надолго! — глаза подмечают полоску деревянного тротуара, мачту радиостанции, почту, газету в руках старичка, усевшегося на лавочке перед домом. Когда-то теперь увидят они свежую газету? Когда смогут отправить или получить письмо?
Впереди еще три остановки: бухта Провидения, мыс Чаплина, мыс Дежнева. Но это уже не города — небольшие поселки. После Петропавловска оборвется последняя ниточка, связывающая их с прежней привычной жизнью. И хочется скорее попасть на остров Врангеля, и страшно немного.
Такое настроение было у Ушакова утром. Вечером он уже посмеивался над собой и тихонько приговаривал:
— Эх, ты, городская душа, учись решительности у северян.
Урок этой решительности ему преподал Скурихин, один из лучших охотников Камчатки. Со Скурихиным они встретились в городе днем.
Скурихин был немного грузноват, движения его были неторопливы. Казалось, он не любит быстрых решений, не любит резких перемен в своей жизни.
«Наверное, в молодости и тянуло его к странствиям, — подумал Ушаков. — Теперь, конечно, семья, дети, собственный дом, хозяйство. Теперь его не оттащишь от теплой печки».
Но на всякий случай спросил:
— На остров Врангеля съездить не хотите?
Скурихин почесал в бороде.
— Остров? Да што там есть? Што делать на нем? — и неожиданно зевнул.
— Песец есть. Белый медведь. Морской зверь еще.
— А золото? Золотишко там не находили?
— Чего не знаю, того не знаю. Надо посмотреть. Остров неизученный.
Скурихин опять зевнул, пошлепал ладонью по губам. Все тем же глухим и каким-то ленивым голосом продолжал расспрашивать:
— А што за шкурку платить будете? Детишкам на молочишко надо заработать. Как со снабжением?
Ушаков без всякой надежды на успех отвечал. Он чувствовал, что Скурихина с места не стронешь. Прирос к Камчатке.
— Ну, ладно, Алексеич, — охотник встал, — Пароход-то когда отходит?
— Завтра собираемся. Нам еще надо кое-что погрузить.
— Пожалуй, покумекаю малость. Где остров-то твой? Эк, даль какая.
А через несколько часов Ушаков увидел на улице, которая вела к причалам порта, нагруженную телегу. Она была полна домашнего скарба, даже самовар захватил охотник. Наверху сидела женщина с ребенком. Рядом, с вожжами в руках, шел Скурихин.
— Как? — удивился Ушаков. — Уже собрался?
— Да што рассусоливать, Алексеич? — Скурихин деловито поправил узел на телеге. — Корову продал, дом сдал в аренду. Собрались вот. Куда мне с барахлишком?
Вот как здесь, на Севере, принимают важные решения. И Ушаков подумал: наверное, легко согласится поехать с ним на остров Врангеля учитель Павлов. И не придется уговаривать эскимосов и чукчей в бухте Провидения — у них вообще сборы не долги. Разберут яранги, скатают шкуры, сложат немудреные вещички…
Но не получилось в бухте Провидения так, как он рассчитывал. Правда, учитель Павлов недолго раздумывал. Расспросил Ушакова об острове и согласился туда отправиться. А вот эскимосы не говорили ни «да», ни «нет». Ушаков ходил по ярангам, разговаривал с охотниками, те удивлялись богатствам острова Врангеля и… обещали подумать. Или просто молчали.
Он не на шутку встревожился. Вдобавок ко всему едва не погиб от гарпуна эскимоса. Звали того эскимоса, как потом выяснилось, Иерок.
Ушаков шел по песчаному берегу бухты и вдруг услышал дикий вопль. Из яранги выскочила девушка, за ней еще одна. Они крикнули что-то и бросились бежать. Ушаков не знал языка эскимосов, он ничего не мог понять.
Вскоре из яранги выбрался пожилой эскимос. Он заметно покачивался на ногах, в руках держал тяжелый гарпун. С этим гарпуном и помчался за девушками. Что было делать?
Ушаков подставил ногу пробегавшему мимо эскимосу.
Тот споткнулся, выронил гарпун, свалился на песок. Потом быстро поднялся на ноги. Подхватил свой гарпун и замахнулся на Ушакова.
Георгий Алексеевич стоял неподвижно, глядел в полубезумные глаза. Секунда, другая… Ушаков не двигался, он понимал — дрогни он, покажи, что боится, и гарпун, пущенный сильной рукой эскимоса, пронзит его.
Еще несколько секунд напряженного молчания.
Слышно, как тяжело сопит эскимос.
Наконец рука с гарпуном медленно опускается. Эскимос смахивает с лица капли пота, с губ его слетают обрывки слов. Он бросает гарпун и исчезает в яранге. Метрах в ста от нее, на берегу, сидят две девушки и всхлипывают.
История… Ушаков поправляет карабин на плече — он только сейчас вспомнил о нем — и бредет к шлюпке.
Да-а… После такого случая ни один эскимос, наверное, не поедет с ним на остров.
Он вернулся на «Ставрополь», рассказал о случившемся капитану Миловзорову. Задумался тот и потом почему-то засмеялся.
— Вы находите, есть повод для веселья? Ведь нам нечего делать на острове Врангеля без эскимосов.
— Смешного не так уж много, Георгий Алексеевич, хотя… Но и огорчаться не надо. Вы выиграли, понимаете? По-бе-ди-ли! Без оружия. Эскимос убедился, что вы смелый человек. Это для них значит немало. Я уверен, они поедут с вами.
В каюту постучали, вошел матрос и доложил: к пароходу приближается байдара.
— Сколько в ней людей? — спросил Миловзоров. — Один человек? Пойдемте, Георгий Алексеевич, встретим его. Мне сдается, это ваш новый знакомый.
— Вряд ли. После того как я подставил ему ногу…
— Не торопитесь. Вот вам бинокль.
Ушаков встал у борта, приблизил к глазам бинокль. В байдаре в самом деле сидел пожилой эскимос. Он подгреб к пароходу, вскарабкался по трапу. Ушаков услышал, как эскимос сказал матросу:
— Отведи меня к умилеку. Он был на берегу.
Гостя проводили к Ушакову. Опять они стояли друг против друга. Высокий стройный Ушаков и коренастый смуглый эскимос, щуривший свои и без того узкие глаза. Только теперь он был без гарпуна, да и хмель уже выветрился из него.
— Ты меня толкнул, и я хотел заколоть тебя, — виновато сказал он.
— Здравствуй, — поздоровался с ним Ушаков. Он держался так, как будто бы ничего не произошло.
— Я был пьян, плохо думал, — продолжал эскимос. — Теперь моя голова чистая.
— Поедешь со мной? Ехать далеко, но там много зверя.
— С тобой поеду. Мне сказали, ты зовешь эскимосов на какой-то большой остров. Поедем.
— Подумай хорошо.
— Кончил думать. Буду собираться.
Эскимос спустился в байдару, погреб к берегу. Миловзоров улыбнулся в усы.
— Что я вам говорил, Георгий Алексеевич?
— Вы великий психолог.
— Теперь согласятся и другие охотники, вот увидите.
Действительно, еще несколько семей решило перебраться на остров Врангеля. Они не долго раздумывали, когда узнали: Иерок, один из лучших охотников, и Ивась — Ивасем эскимосы звали учителя Иосифа Мироновича Павлова — отправляются с Ушаковым. Так среди переселенцев оказались Таян, Етуи, Кмо, Тагъю, Кивъяна и Нноко. На мысе Чаплина к ним присоединились семьи Палю, Анъялыка и Аналько.
Ушаков сначала не хотел брать с собой Аналько.
— Ты, говорят, шаман?
— Шаман, шаман, — подтвердили другие.
— Нам не нужны шаманы.
— Он хороший шаман, — сказал Палю. — Самый лучший.
— Пусть остается.
— Тогда поезжайте без нас, — уперлись чаплинцы, — Мы поедем только с ним.
Ушаков посовещался с Павловым. Шаман, конечно, им ни к чему, но и терять три семьи не хотелось.
— Только на острове шаманить нельзя, — сказал Ушаков Аналько. — Там будет другая жизнь.
— Умилек, я немного, совсем немного буду шаманить. Буду помогать тебе.
— Мне? Ты думаешь, я верю шаманам?
— Ты не веришь, а эскимосы верят, — хитро прищурился Аналько.
— Давай договоримся так. Забудь про шаманский бубен.
— Ты — умилек. Ты — главный, — важно сказал Аналько, — Буду тебя слушаться.
Но в глаза Ушакову он не смотрел.
Ладно. Надо отучить Аналько от шаманства. Полярная ночь длинная, что-нибудь можно придумать.
На пароходе было теперь двенадцать семей охотников. Вместе с ними бедное их имущество.
Быстро удаляется берег. Вскоре туман закрывает его.
Пароход нагружен до предела. Он идет на север, покачиваясь на небольшой мертвой зыби.
Внутри его, около огнедышащих топок, кидают и кидают лопатами уголь кочегары. Тела их блестят от пота, лица покрыты угольной пылью. Им жарко. То один кочегар, то другой хватает широкий медный чайник с водой. Кочегарам кажется, что жарко везде, что на всем белом свете нет уголка, где сохранилась бы прохлада.
Но на палубе «Ставрополя» люди мерзнут. Они постоят немного у борта и торопятся в теплые каюты.
На небе ни одного просвета. Капитан хмурится: облака закрывают солнце, мешают астрономическим наблюдениям. Холодная морская вода, холодный ветер, мутное небо и серая волна… Льдов пока нет.
Ушаков неторопливо обходит пароход. После многих дней напряженных сборов он отдыхает. Но отдыхает только тело, не голова. В ней — словно рой снежинок — кружатся вопросы, один важнее другого.
Где выбрать место для поселения, на каком берегу?
Как лучше наладить жизнь шестидесяти человек?
Удастся ли запастись мясом до зимы?
И самое главное: какие они, эскимосы? Если он не поймет их, если они не поверят ему, — ничего не получится из переселения на остров. Правда, еще надо добраться до этого острова. Вся надежда на Миловзорова.
В рубке матрос, поглядывая на компас, медленно перебирает ручки большого рулевого колеса. Павел Григорьевич Миловзоров, увидев Ушакова, на секунду отрывается от вычислений и снова склоняется над картой. Она покрыта его карандашными пометками. Каждый час приносят в рубку данные о глубинах и температуре воды. Капитан тихонько напевает в усы. Видимо, все идет как надо.
— Откуда мы все-таки будем подходить к острову? — спрашивает у него Ушаков.
— Все зависит ото льдов, — отвечает Миловзоров, — Как они прикажут. А льды…
Капитан почему-то внимательно смотрит на небо.
— Видите? Утки летят. На запад.
— Пусть себе летят, — усмехается Ушаков. Он понимает, что капитан неспроста заговорил о птицах.
— Это хорошо, Георгий Алексеевич, что они летят. Утки нас уму-разуму учат. Подсказывают обстановку.
— Что же они сказали вам, эти утки? — Ушакову нравится уверенность Миловзорова, его успокаивающая рассудительность.
— Не так уж мало утки говорят. Птицы обычно добывают себе корм у плавающих льдов. И если они летят от берегов Америки, то, выходит, льдов у тех берегов нет. И прямо по нашему курсу тоже нет. А вот западнее… Скорее всего, ветер прижал льды к острову Врангеля. Придется нам с ними повоевать.
Миловзоров провожает глазами большую стаю уток.
— Что поделывают ваши эскимосы, товарищ начальник острова Врангеля?
— Чаи гоняют. По-моему, это их самое любимое занятие.
— Да чем им еще тут заниматься, на пароходе? Спать да чаи гонять. Пусть отсыпаются. И вам бы надо как следует отдохнуть.
Ушаков выходит из рубки. Ветер заставляет его застегнуть куртку. С кормы доносится раздирающий душу вой. Собаки. Жуть.
Сто собак Ушаков купил в бухте Провидения, да еще собаки эскимосов… Они не дают пассажирам «Ставрополя» соскучиться. Лают, визжат, воют с раннего утра до позднего вечера. В больших деревянных клетках мычат быки, хрюкают в загончике свиньи. Не пароход, а настоящий зверинец.
И еще на палубе — гидроплан, крепко прихваченный канатами. Около него дежурит летчик Кальвица со своим механиком.
У борта стоит Иерок. Старый охотник покуривает трубку, ветер вырывает из нее искры. Иерок задумчиво смотрит в море. Там, далеко-далеко, виден фонтан кита.
— Умилек! Если бы у эскимосов был вельбот с мотором, они бы всегда добывали мясо. С мотором легко догнать и убить самого большого кита.
Мотор… Сейчас не до него — снабдить бы переселенцев самым необходимым. Грустно было смотреть на их имущество, когда они грузили его на пароход. Грязные истертые шкуры, ржавое оружие. Бедняки. У Етуи нет ружья. Кивъяна без яранги. На всех один вельбот, одна байдара, полсотни патронов да полторы упряжки собак.
— Пока поживем без мотора, Иерок. Но через несколько лет у эскимосов будет мотор. Обязательно будет. И мы поохотимся с тобой.
Иерок выбивает остатки табака из трубки. Табак с пеплом летит в холодные волны.
— Нунивагым палигвига, — говорит Иерок и ежится на ветру. — Так эскимосы называют этот месяц. Месяц сбора съедобного корня нунивака. А потом будет палигвик, месяц увядания. Зима скоро, умилек, придут метели.
Иерок сплевывает за борт и уходит с палубы.
Ушаков снова идет по пароходу. Собаки, гремят цепями, заглядывают ему в глаза. Ушакову очень нравятся эти собаки — умные и трудолюбивые лайки.
— Нунивагым палигвига, — Георгий Алексеевич с трудом выговаривает эскимосское название августа. Ему нужно быстро выучиться языку эскимосов.
Через полчаса Ушаков сидит в своей каюте, в гостях у него врач Савенко и Павлов. Вместе с Савенко он забрасывает Павлова вопросами о жизни эскимосов.
— Поживете немного с ними и сами все увидите. Потерпите.
— Я уже теперь должен многое понять, — серьезно говорит Ушаков. — Ивась, это просто необходимо.
— Хорошо, — сдается Павлов, — Я постараюсь. Расскажу, что знаю.
— Хотя бы такое… Для начала, пусть мелочь… — Ушаков откидывается на лавке. — На берегу я заходил в яранги. Видел, кипятят воду для чая. Но стоило воде закипеть, в нее бросали камень. Зачем?
— Эскимосы обычно не дают воде закипать. А если она вскипела — считается, хозяйка, недоглядела, — в котел бросают кусок снега или холодный камень. Вот и все!
— Ясно про чай. Теперь…
— О медицине эскимосской не забудьте, — перебивает Савенко. — Я бы даже просил начать с нее. Согласитесь, Георгий Алексеевич, это очень важно.
— У-ух, — Павлов расстегивает ворот рубашки, — Давайте о медицине. Доктор, я вижу, сгорает от нетерпения; Я от этой эскимосской медицины здорово пострадал. Инкали, теща моя, так лечила, что меня отстранили от работы в школе.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Савенко и снял очки. Похлопал светлыми ресницами, водрузил очки на нос. — Какое отношение имеет ваша уважаемая теща к школе?
— Сейчас узнаете. Эскимосы, как и все смертные, болеют. Тут они ничем не отличаются от нас. А вот объясняют эти болезни, лечатся… Скажите, доктор, отчего у человека болит живот?
— Причин может быть много. Отравление например. Или язва желудка.
— Выходит, вы в медицине не разбираетесь, с точки зрения эскимосов. Если болит живот, в этом виноват злой дух Аксялъюк. А другой злой дух, Агрипа, делает так, что больно колет в боку. Еще один дух, Кийутук, специализируется на туберкулезе. Эскимосы, они этому верят, болеют по двум причинам: либо прицепился злой дух, либо наслал болезнь шаман.
— Черт с ними, с духами и шаманами. Лечатся, лечатся-то они как?
— Одно очень крепко связано с другим. Раз болезнь наслал шаман, значит, и изгнать ее может только шаман. Надо идти к нему. А с духами поступают иначе. От злых духов защищает «наюгиста» и «агат».
Павлов оглядел каюту Ушакова взял со стола коробочку из кости.
— Вот «наюгиста». Обычно это старая вещь. Какая-то поделка из кости, бусы, наконечник отслужившего гарпуна. Как только они превращаются в «наюгиста», сразу же начинают защищать человека от злых духов и насылаемых ими болезней. За это «наюгиста» обмазывают жиром и кровью убитого зверя.
— Удивительно, — развел руками Савенко, — Мистика, средневековье. Я, право, не уверен, смогу ли конкурировать с такими наюг… наюга… наюгистами. А если кого-то вылечу, неужели меня тоже обмажут кровью и жиром?
— Не знаю, — засмеялся Павлов. — Эскимосы просто не имели дела с настоящими врачами.
— Та-а-ак, — протянул Савенко. — Хорошо. Предположим, этот ваш «наюгиста» проглядел, не защитил от болезни. Тогда что?
— Тогда наступает очередь «агата». Это тоже какой-нибудь предмет, но необычный. Например, череп моржа с тремя или четырьмя клыками. Такие встречаются. Или камень особой формы. «Агат» берет болезнь на себя. Знаю это по собственному опыту. Когда я ушиб ногу, Инкали достала свой «агат» — копыто горного барана, — погрела его над лампой и приложила к больному месту. А потом дула на копыто, как бы сдувая перешедшую на него болезнь.
— И за это вас отстранили от преподавания?
— Нет, в другой раз. Я заболел воспалением легких. Это серьезная болезнь, и она уже требует жертвы — «ныката». Жертва приносится богу. Эскимосский бог, видимо, не очень разборчив, его вполне удовлетворяет кусок байдары, вельбота. И еще эскимосский бог слабоват глазами. Поэтому «ныката» обвязывают красной тряпкой, выносят на улицу и поднимают повыше, чтобы бог заметил жертву. Иногда, очень редко, в жертву приносят собаку. Вот у меня… Я был без памяти, и Инкали убила собаку. А меня обвинили в шаманстве, сняли с работы. Правда, ненадолго. Разобрались быстро, что я не виноват.
— С вашей тещей надо держать ухо востро, — заметил доктор.
— Она замечательная женщина, — вырвалось у Павлова. — Я давно уже живу с эскимосами. И должен сказать вам, что эти люди достойны самого глубокого уважения. Они, конечно, наивны, неграмотны, верят в духов и шаманский бубен, но их надо понять.
— Да, понять, — согласился Ушаков. — Но сначала — узнать. Вот и помогите, Ивась.
— Запомните основное: эскимос — это охотник. Он просто обязан быть хорошим охотником. Иначе не прокормиться самому, нс прокормить семью. Он должен уметь убить тюленя, моржа, даже кита. Можно сказать, что главный смысл его жизни — это охота и что охота — это единственный источник его жизни.
Павлов кашлянул.
— Чайку бы. В горле что-то першит.
— Вы как эскимос. Без чаю и часа не проживете.
— Привык. Мне многие обычаи, привычки эскимосов нравятся. Неплохо бы их перенять тем, кто считает эскимосов отсталыми. Они никогда ничего не украдут. Найдут какую-нибудь вещь и спрашивают всех: «Твоя? Тебе принадлежит?» И если только хозяин нс объявится, возьмут эту вещь себе. Эскимосы не лгут. Нет ничего хуже, чем прослыть лгуном. Такой человек сразу теряет уважение.
— Не знаю, удастся ли, — задумчиво проговорил Ушаков, — но вот подружиться бы с ними…
— Это не трудно. На добро эскимос отвечает добром. Только запомните: надо быть с ними честным. Надо уметь делать все то, что-умеют они. Хорошо стрелять, управлять упряжкой собак. Снять шкуру с медведя, разделать тушу моржа. Иначе они не станут с вами считаться. И скажут: «Ты не умеешь жить». Это самое сильное оскорбление для эскимоса. А если вы завоюете у них авторитет, то услышите: «Ты все делаешь, как эскимос». Это высшая похвала.
Ушаков взглянул на Павлова и сказал:
— У меня выбора нет. Я должен услышать: «Ты все делаешь, как эскимос».
Как просто, оказывается, свершается то, о чем думаешь и мечтаешь годами!
«Ставрополь» подходит к острову Врангеля. Он уже виден, скалистый и издалека безжизненный. Неужели они у цели?
— Получите ваш остров, — шутит Миловзоров.
Он тоже взволнован и рад. Все-таки пробились сквозь льды.
С палубы доносятся громкие крики эскимосов. Взвыли остервенело собаки. Около борта мечутся люди. Ушаков с Миловзоровым выскакивают из рубки. Эскимосы показывают на большую льдину, которая усеяна темными тушами моржей. Кое-кто из эскимосов уже с винчестером.
Пароход держит курс как раз к этой льдине.
— Вот это да! — возбужденно говорит Миловзоров и с неожиданной для его возраста легкостью бросается но трапу вниз. За карабином.
Ушаков наблюдает за охотниками. Собаки рвутся с цепей. Люди пританцовывают от нетерпения. Среди охотников у борта Миловзоров и Савенко. Наконец можно стрелять.
Моржи спокойно лежат на льду. Изредка они поднимают головы, лениво оглядываются и снова опускают головы на лед. Гремят беспорядочные выстрелы. Все торопятся, не успевают прицелиться. Моржи быстро соскальзывают в воду. Только две туши остались лежать неподвижно. А было их…
Охотники смущены. Они недоуменно рассматривают винчестеры, как бы не понимая: в чем дело? Почему промахнулись?
Миловзоров приказывает поднять моржей на борт парохода. Собаки заходятся в истошном лас. Лают они до тех пор, пока каждая не получила по куску свежего мяса.
— Отвел душу, — говорит Миловзоров. — Зверь здесь непуганый, много его. Смотрите, какая благодать. Встретить бы белого медведя, взять на память шкуру…
Два дня назад они вообще не знали, сумеют ли преодолеть нагромождения льдов, которые преградили им путь. Вся надежда была на опытного капитана. Тот двое суток нс сходил с мостика. Смотрел и смотрел в бинокль, негромко, спокойно отдавал команды. Ушаков чувствовал, как уверенность Миловзорова помогает ему справиться с нервным ожиданием.
Им очень повезло с капитаном. Тот не бросался на льды. Не торопясь, прошел по их кромке, а потом разглядел брешь в ледяных полях, направил туда пароход. Он ловко обходил крупные торосы, льдины помельче осторожно раздвигал носом «Ставрополя».
И вот уже виден мыс Уэринга, вскоре открывается мыс Гаваи. Какие названия у этих мысов! Гаваи! Сразу представляешь себе тропики, теплое море, фрукты. Тут август в разгаре, а все в теплой одежде, кругом плавает лед. Того и гляди пойдет снег.
Миловзоров командует в переговорную трубку: «Стоп!».
Остановились машины. Берег легко различим. Скалы дыбятся над серой полоской прибрежного льда. Вдалеке видны вершины гор. Солнце блестит на их снежных шапках. Нежной зеленью отливают обломки плавающих льдин. Дальние торосы поднимаются белоснежными парусами.
— Куда прикажете приставать? — спрашивает Миловзоров.
Ушакову трудно ответить на этот вопрос. И медлить нельзя — пароходу опасно оставаться во льдах. И торопиться опасно. Если они ошибутся, неправильно выберут место для жилья, потом нелегко будет перебираться в другую точку острова. Как перетащить десятки тонн груза, угля?
— Придется идти на разведку, — решает Ушаков. — Прикажите, капитан, спустить шлюпку.
Шлюпка, подгоняемая мерными ударами весел, идет к берегу. В ней трое: Ушаков, Павлов и Скурихин. За плечами у них по винчестеру, с собой немного еды и палатка. Это на случай, если придется заночевать.
Шлюпка с хрустом врезается в галечную косу. Трое выпрыгивают на берег, делают несколько шагов. Возможно, до них по этому берегу, по крупной, обкатанной волнами и льдами гальке не ступала нога человека.
Не сговариваясь, поднимают вверх винчестеры. Звучит залп. Неподалеку, шумно хлопая крыльями, взлетает стая гусей. Бросаются врассыпную утки. И только белая полярная сова, сидевшая на обломке камня, не шевельнулась.
— Эх-ма! — сдвигает шапку Скурихин, — Да тут, Алексеич, есть что добыть детишкам на молочишко.
Но сейчас не до охоты. Надо найти хорошее место для поселка. В поход, в первый поход по берегу!
Двадцать километров — и они у бухты Роджерса. На косе виден плавник — значит, есть строительный материал и топливо. С ближних холмов сбегают ручьи — будет питьевая вода. Удобно.
— Нравится? — спрашивает Ушаков у спутников.
— Подходяще, — невозмутимо отвечает Скурихин. — Я вон там себе избушку поставлю, на косогоре.
— Эскимосам должно понравиться, — добавляет Павлов.
Они возвращаются на пароход, и «Ставрополь» начинает осторожно пробираться к бухте Роджерса.
Вот галечная коса, бухта. Брошен тяжелый якорь. Миловзоров сделал все, что мог. Ближе к месту будущего поселка подойти трудно, опасно.
— Выгрузка! — звучит команда.
Шлюпка за шлюпкой торопятся к острову. Первые пассажиры — эскимосы и их собаки. На берег летят части яранг, свернутые шкуры.
Собаки с радостным лаем рассыпались по берегу, а потом сцепились в огромный яростный клубок. Иерок длинной палкой с трудом разогнал их.
Быстрее, быстрее, быстрее! Миловзоров все чаще посматривает на льды.
В шлюпке плывет бык, он протяжно мычит.
Эскимосы собрали яранги, над ними вьются дымки.
Розовая свинья пытается выпрыгнуть из шлюпки, ее хватают сразу трое матросов.
Взмыл в небо гидроплан. За штурвалом — Кальвица, пассажиром летит Ушаков. Надо глянуть с воздуха на землю, которую предстоит обживать.
Поднимаются стены дома, на берегу — целая гора продуктов, снаряжения. Матросы помогают строителям закончить крышу.
— Пора, — говорит озабоченный Миловзоров. — Больше задерживаться нам нельзя.
Ушаков прекрасно понимает его. Зачем рисковать пароходом? Ничего, остальное они сделают сами. И печи сложат, и окна, двери сделают, и склад соберут.
— Да, вам пора, капитан, — с грустью отвечает Ушаков.
Они спускаются в кают-компанию. Белые скатерти, несколько бутылок вина. Тост за удачную жизнь на острове, тост за благополучное возвращение «Ставрополя» во Владивосток. Последние рукопожатия. Не хочется покидать пароход. Ведь скоро эти люди будут в родных краях, увидят близких, друзей, вернутся к привычной жизни…
Нет, не стоит об этом думать. До свидания!
«Ставрополь» медленно разворачивается и выходит из бухты. Гудки, гудки… С берега отвечают выстрелами.
Все. Пароход скрылся из глаз.
Вечером на берегу долго горит костер.
О чем-то вздыхают женщины. Искры танцуют в сумеречном небе. Мужчины молча смотрят в огонь. Тихонько взвизгивает во сне лайка. Набегает на берег волна.
— «Ставрополь» скоро подойдет к Чукотке, — негромко говорит Савенко.
— Давайте забудем о пароходе, — предлагает Ушаков. — Его нет и не было. Есть только остров Врангеля и пропасть работы.
Ночью в палатках очень холодно. Могут замерзнуть продукты, для них нужно построить склад. Но пока главное — дом. Достраивают его все, даже эскимосы.
Дело продвигается быстро, и двадцать пятого августа, ровно через десять дней после ухода «Ставрополя», в доме затоплены печи. Пора распаковывать вещи.
Ушаков не ожидал, что распаковка его вещей вызовет такой интерес у эскимосов. На книги они почти не обратили внимания. Зато поразились фотоаппарату. Внимательно рассматривали его, заглядывали в кружочек объектива.
Ушаков пожалел, что фотоаппарат не заряжен. Но он все-таки взвел затвор, направил аппарат на Нноко и щелкнул. Тот отскочил в сторону.
— Ты стреляешь, умилек?
— Как ты мог подумать, что я выстрелю в тебя?
— А что ты делаешь?
— Фотографирую. Вот через эту дырку ты попадешь внутрь ящика. Потом окажешься на бумаге.
Все недоверчиво покачали головами.
— Умилек. Мы тебе верим, когда ты говоришь про другое. Нноко не может пролезть в эту дырку.
— Позже вы увидите, что я говорю правду. В ящик попадет не сам Нноко, а его изображение. Ивась, объясни им, пожалуйста, что такое фотография.
Павлов долго говорит что-то по-эскимосски. Наверное, обсуждение фотоаппарата продолжалось бы еще час или два, если бы Ушаков не вынул из чемодана игрушку — гуттаперчевого пупса.
— Кай! — удивились эскимосы. — Кай! Кай!
Игрушка переходит из рук в руки. Нанаун, стройный подросток, даже попробовал ее на зуб.
Новая вспышка удивления — глобус. Ушаков сказал:
— Это земля.
— Какая земля? — спросил Кивъяна. — Оттуда, где ты жил?
— Наша. Общая. Мы живем на круглой земле. Она вот такая. Только очень-очень большая. Видите, какая маленькая Чукотка? А это остров Врангеля.
Все молчат. Дружно достают трубки, табак.
— Умилек! — нарушил молчание Аналько, — Если бы земля была круглая, мы упали бы с нее.
— Да, да, — подтвердили остальные.
— Ты говоришь, это земля, — опять важно сказал Аналько. — Хорошо. Пусть мы поверили тебе. Ты много знаешь. Тогда скажи, как люди ходят вот здесь? — Аналько ткнул трубкой под низ глобуса, — А? Там что, ходят вверх ногами?
Эскимосы весело засмеялись. Аналько был очень доволен своим вопросом.
— Нет, вверх ногами никто не ходит. Земля большая, мы не замечаем, что она круглая. Здесь, здесь и здесь, — Ушаков дотрагивается до разных точек глобуса, — ходят нормально.
— Ты умный, умилек, — дипломатично говорит Аналько. — Пусть земля будет шаром, если тебе нравится.
— Пусть, — соглашаются остальные. Никто не хочет обижать своего начальника.
Эскимосы расходятся. Ушаков сидит среди груды вещей.
Он думает о детях эскимосов. Их будет учить Павлов. Они научатся писать, узнают о других планетах, они уже не станут верить в бога и черта. Иерок, Кивъяна, Аналько, Пикали — это сегодняшний день острова Врангеля. Таким, как подросток Нанаун, принадлежит будущее.
В одиночестве Ушаков сидит долго. Потом встает и выходит на улицу.
Уже вечер. Звезды блестят в черном небе. Ушаков разрубает большие куски мяса и кормит собак. Теперь у него своя упряжка. И надо научиться ездить на них, как эскимосы. Всем им придется учиться друг у друга.
Вечерний воздух чист и холоден. Даже слишком холодно для последних августовских дней. Ушаков идет к ручью и видит: тот покрыт тонкой корочкой льда. От одной только мысли, что ночью мороз усилится, ему вмиг становится жарко. Тогда погибнут привезенные из Владивостока картошка, лук, чеснок. Нужно спасать продукты.
Помогут ли ему эскимосы? Они уже, наверное, спят. Вот если бы Иерок, самый опытный и умелый среди них, признанный, как убедился Ушаков, вожак переселенцев…
Он подходит к первой яранге, к жилищу Иерока. Зовет его на улицу. Объясняет, в чем дело. Тот молча машет рукой. Через несколько минут эскимосы на ногах. Они перетаскивают часть продуктов в дом, остальное укрывают оленьими шкурами.
Ух, как похолодало! Вот они, сюрпризы Арктики. Сколько их будет еще? Где они поджидают переселенцев? А если бы сегодня он не подошел к ручью, не увидел лед?
— Завтра надо закончить строительство склада, — говорит Ушаков.
Эскимосы согласно кивают. Они — в этом уверен Ушаков — всегда будут помогать ему.
…Все! Работы в новом поселке закончены. Эскимосы из временных яранг переселяются в зимние. Идет снег. Тридцатое августа, а тут снег! Он уже никому не страшен. Вьются дымки над жилищами.
Можно немного передохнуть, собраться с силами.
Иерок приглашает Ушакова в ярангу на чай. Ушаков откидывает кожаный полог, входит. В сумраке он замечает еще одно помещение — яранга в яранге. Туда надо вползать. Он опускается на колени, ползет. Во внутреннем доме жарко. Иерок сидит в одних штанах, женщины только в набедренных повязках. Ребятишки совсем голые. Животы их блестят в мигающем свете жирника.
Хозяйка поправляет фитиль. Наливает Ушакову чаю. Ему невмоготу в одежде, и он сначала снимает куртку, потом свитер.
— Умилек, — говорит Иерок, — ты дал нам новые шкуры.
— Дал, — отвечает Ушаков. Он это сделал сразу после прибытия на остров.
— Дал патроны, винчестеры, собак и муку.
— Дал.
— Мы за все заплатим. Мы будем охотиться, будут шкурки, моржовая кость. Ты подождешь?
— Конечно, подожду. Здесь много песца, белых медведей. Вы сдадите шкуры, получите все, что вам надо. Советская власть прислала сюда много товаров. И пришлет еще. Со следующим пароходом.
— Советская власть хорошая! И вы, большевики, тоже хорошие! — торжественно произносит Иерок.
Нет сил сидеть в душной яранге. Ушаков терпит. Он не хочет обидеть хозяев, не хочет прерывать беседы с Иероком.
Им надо о многом поговорить.
Что дальше? Как жить и чем заниматься?
Все это не простые вопросы. Ошибешься, потянешь не за ту ниточку из клубка неотложных дел — Арктика не простит ошибки.
Ушаков шагает по комнате. Только теперь, пожалуй, он понял по-настоящему, как сложно это — быть начальником острова. Надо думать не только о себе — о шестидесяти людях, за которых он отвечает. Эти люди верят ему, надеются на него. Но ведь он знает о Севере, о полярной ночи гораздо меньше, чем эскимосы.
Да, меньше, что уж тут говорить. Он будет учиться у них, будет учиться на собственных ошибках — на это нужно время. А сейчас, сегодня надо решить: что станет он делать сам, что станет главным в жизни — завтра, послезавтра — Иерока, Кивъяны, Нноко?
Себе занятие он нашел бы быстро. Поехал бы на байдаре вдоль берега, чтобы лучше узнать очертания острова. Или пошел бы в горы с геологическим молотком — ученые ждут от него коллекцию островных минералов. Или начал бы собирать растения для гербария. Естественно-географические исследования — самое важное в намеченной вместе с Академией наук программе.
Может быть, с этого и начать? С походов, наблюдений за льдами, погодой? И пусть эскимосы занимаются своими делами. Пусть охотятся сколько хотят на моржей, медведей, на песца.
Так-так-так, товарищ Ушаков. Все было бы верно, если бы задача была одна — исследования. Если бы высадился ты тут один, с несколькими помощниками. Мука, консервы, масло есть. Есть керосин, сахар, патроны и ружья. Даже — небольшой запас овощей, консервированных фруктов.
Но ты не один. Эскимосы на консервах не проживут. И собак не прокормишь вареным рисом, вареной гречкой. Им нужны мясо, много мяса — сырое, моржатина или медвежатина.
Пусть себе охотятся. Хорошо бы… Хорошо было бы, если бы эскимосы расселились по острову, заготовили на зиму побольше припасов. Пока что получается по-другому: убьют одного, двух моржей — и все. Радуются, едят до отвала. Будто нет впереди зимы, ночи. Зимой труднее пополнить запасы. И никак не поддаются уговорам разъехаться по острову, поставить яранги в разных концах его, чтобы везде бить зверя.
Как втолковать — в бухте Роджерса всем не прокормиться.
Об этом вчера говорил он с Иероком. Иерок обещал: попробует объяснить эскимосам, что надо разъехаться по Земле Врангеля, не сидеть кучей.
Вот что главное сейчас — обжить не кусочек, а весь остров. Заготовить припасы. Перезимовать. Потом можно будет заняться исследованиями.
Уговорит ли товарищей Иерок? Надо уговорить. Приказы тут бесполезны.
Ходит, ходит по комнате Ушаков. Одет он уже почти по-эскимосски: торбаса, меховые брюки… Лицо обветрилось, появились коротенькие усы, и уже чувствует он, что физическая работа, свежий воздух — на пользу ему. Сильнее стали руки, меньше устает за день. А еще будут походы по острову, ночевки на снегу, восхождения на горы… Все это нужно, ведь остров Врангеля — только начало его арктической жизни, первые, осторожные пока шаги…
Стук в дверь, голоса.
— Умилек, мы пришли.
В комнату заходят Анъялык, Паля и Югунхак. Они снимают шапки, бросают их в угол около двери.
Ушаков без слов ставит подогревать чайник. Какой разговор без чаю? И без табаку у эскимосов не получится разговора. Что ж, попьем всласть чаю, покурим и поговорим. В комнате полно солнца, под его лучами ярко-синим полыхают моря и океаны на глобусе.
Анъялык поглядывает на сахарницу, которая доверху наполнена кусками сахару. На его бронзовом лице довольная улыбка. Он любит сладкое.
— Умилек, — говорит он, пьет чай из чашки, крепкими зубами откусывает сахар. — Умилек, скоро море замерзнет. Будет большой лед.
Паля и Югунхак поддерживают его:
— Море замерзнет, уйдет морж.
Ушаков молчит. Эскимосы сами расскажут о том, что привело их к начальнику острова Врангеля. Но Анъялык не торопится. Ему нравится крепкий чай Ушакова, нравятся большие куски сахара. Он начинает издалёка:
— У эскимосов есть сказка про суслика и ворона. Ты такую слышал?
— Нет, Анъялык.
— Слушай. Я тебе расскажу… «Выбежал из своей норки суслик, побежал пить к речке. Мимо шел ворон. Сел ворон на землю, завалил камнем выход из норы.
Прибежал суслик, видит: нора закрыта.
— Суслик, я тебя съем, — говорит ворон.
— Подожди, — отвечает суслик. — Хочу сначала видеть танец ворона.
Танцевать ворон совсем не умел. Но как скажешь об этом суслику? Смеяться начнет.
— Хорошо, — говорит он. — Я умею танцевать танец ворона.
И начал танцевать. Но суслик закричал:
— Не так! Не так!
— А как? — говорит ворон.
— Закрой глаза и ногами бей в разные стороны! Сильно, сильно бей.
Закрыл ворон глаза, бьет ногами в разные стороны. Сам не заметил, как откинул камень от норы в сторону. Суслик спрятался в нору. Бросился ворон за ним — только хвост достался.
Понес хвост домой, отдал его вороне.
— Посмотри, жена, какую я добычу принес. Ты свари хвост, он очень вкусный.
Суслик заболел без хвоста. Плохо ему. Что делать? Зовет дочку, говорит ей:
— Иди на берег речки, найди камень величиной с глаз.
Принесла дочь круглый камень. Нарисовал суслик на камне глаз.
— Иди, дочка, к ворону и скажи, чтобы обменял хвост на глаз.
Приходит дочка суслика к ворону:
— Возьми глаз, отдай хвост.
— Давай, давай скорее.
Отдала дочь суслика камень, взяла хвост и убежала. Взял ворон глаз, щелкает языком.
— Самая вкусная еда — глаз.
Вертел он, вертел глаз, прицелился, клюнул — сломал себе клюв. Закричал, полетел за дочкой суслика. Но она давно дома была».
Анъялык вытирает рукавом пот с лица. Сказка рассказана неспроста. Ушаков ждет. Наливает гостям свежего чая, достает пачку галет.
— Умилек, нас здесь много.
— Много, Анъялык.
«Неужели Иерок втолковал эскимосам, что плохо, когда все живут в одном месте? Особенно плохо для охоты. Звери ходят по всему острову, они не станут приходить прямо к дому. И моржи не подплывут к ярангам эскимосов».
— Я думаю, — говорит Анъялык, — худо нам станет. Мяса мало. Эскимос не может без мяса. Это как хвостик суслика… Помнишь, ты летал на железной птице?
Да, Ушаков облетел весь остров на гидроплане, осмотрел его сверху.
— Ты говорил, что на юге острова видел много моржей. Большое стадо.
— Видел, Анъялык. Это бухта Сомнительная. Километров тридцать отсюда.
— Мы хотим поехать туда. Здесь не добудешь на всех мяса. И тогда зимой будем клевать камни, как ворон из сказки. Я хорошо говорю, умилек?
«Вот так Иерок! Помог! Уговорил!»
— Хорошо. Ты очень хорошо сказал, Анъялык. Я поеду с вами. Завтра поедем в Сомнительную.
Через пять дней путешественники возвращаются. Поход был удачным: эскимосам понравилось в Сомнительной, и они решили переселиться туда.
Если бы переселить несколько семей охотников на север острова!
А в поселке жизнь течет спокойно. Было только одно происшествие. В бухту зашли касатки. Они разорвали на части большого моржа. Прибой выбросил на берег шесть кусков моржатины. Эскимосы взволновались.
— Почему? — удивился Ушаков.
Аналько оглянулся на берег и тихо произнес:
— Здесь сколько яранг стоит? Шесть. И шесть кусков выбросило на берег. Касатки все знают. Они поделились с нами добычей.
— Подожди, Аналько. Ты забыл про дом, в котором живу я. Всего семь жилищ. И тогда должно было бы быть семь кусков моржатины. Так?
— Ты не эскимос. Ты раньше не ходил в море. Касатка тебя не знает.
Больше он ничего не добавил. Пришлось идти с расспросами к Павлову.
— Касатка — это оборотень, Георгий Алексеевич. Так считают эскимосы, и вы не переубедите их. Сильный и злой зверь. Зимой, когда море замерзает, касатка превращается в волка, нападает на оленей. Поэтому с ней лучше не связываться. Вообще убивать касатку и есть ее мясо нельзя. А шесть кусков мяса на шесть яранг… Эскимосы верят, что так касатка показывает: она хорошо относится к человеку. К эскимосу.
— Значит, они не испугались?
— Нет. Ведь касатка помогает охотникам. Она гонится за моржом, заставляет его плыть к берегу. Иногда отбирает добычу. Если касатка начинает рвать убитого моржа, привязанного к лодке эскимосов, они не сопротивляются. Наоборот, задабривают. Закуривают трубки и тут же вытряхивают табак в море. Своего рода жертва.
— Действует?
— Редко. Тогда охотники вырезают у моржа язык, бросают в воду. Если касатка по-прежнему не отстает, отдают ей всего моржа.
— Я бы не отдал, — шутит Ушаков. — У нас самих мяса в обрез.
Он идет к берегу. Да, сентябрь — не лучшая пора для охоты на острове. Но раньше просто не было времени заниматься ею. Строили дом, обживались на новом месте. Лучший сезон охоты пропустили. А без мяса — гибель. Без моржатины не перезимовать.
Смотрит и смотрит начальник острова в море. Там плывут льдины. Подходить к ним на лодке опасно. Но если бы увидеть моржей, можно и рискнуть. Сегодня солнце, небо безоблачное. Моржи любят в такую погоду спать.
Приплывите, моржи!
Ушаков чуть-чуть улыбается. Вот и он становится суеверным, как эскимосы.
Вдруг он замечает льдину с моржами! Неужели они уйдут? До них километра два.
Поблизости стоят эскимосы. По их лицам видно, что ни у кого нет желания плыть за моржами. Море разгулялось, оно ломает лед — то и дело доносится треск. Конечно, риск. Имеет он право распоряжаться чужими жизнями? Но ведь без мяса эскимосы погибнут. Надо попробовать.
Вся надежда на Иерока. Если пойдет он, пойдут и другие. Ушаков отзывает старого охотника в сторону.
— Поедешь?
— Поеду.
К ним присоединяются Павлов и пять эскимосов. За Иероком они готовы хоть на край света.
Вельбот уже на воде. Он подходит к льдинам. Льдины сталкиваются друг с другом. Кругом грохот разламывающегося льда. Не слышно соседа, приходится кричать в ухо. Чем ближе к моржам, тем сильнее беснуется море.
Иерок стоит за рулем, правит вельботом.
Все ближе моржи. Они не спят — волнение на море не дает им уснуть. Это затрудняет охоту.
Дружный залп! Два огромных самца замерли. Удача! Так бы удачно еще добраться до берега.
Туши моржей подтянуты к обоим бортам вельбота. Лед уже закрыл вход в бухту.
Охотники веслами раздвигают льдины. Медленно, очень медленно двигаются к берегу. Каждую секунду их может раздавить. Помогают моржи у бортов — они смягчают напор льда. Все напряжены, и все понимают, что им никто не поможет. Надеяться можно только на себя, на свои силы. А их все меньше — схватка с морем длится уже несколько часов.
Совсем близко берег. И тут вельбот попадает между двумя льдинами. Треск!
Неужели пробит борт?
Нет, сломана одна верхняя доска. Опять помогли туши моржей.
Шуршит под вельботом галька. Измученные охотники выбираются на землю. Сил совсем нет. Все сидят на берегу, отдыхают. Отбили у моря две туши. В каждой по полторы тонны.
— Больше охотиться на моржа нельзя, — говорит Иерок.
Пожалуй, он прав. Это последний их выход в море в этом году.
— На кого же будем охотиться, Иерок? Где взять мясо?
— Скоро придет белый медведь. Я думаю так. На северный берег острова.
Значит, надо отправляться на север. За медведями. И не только за ними. Ушаков надеется, что уговорит хотя бы одну семью эскимосов переселиться туда.
Вместе с эскимосами он разделывает моржей. Он все должен делать, как эскимос. Руки у него в крови и в жире. До дома, до мыла и полотенца, километров десять. Попробовать, что ли, «вымыть» руки по-эскимосски?
Ушаков трет их о песок и гальку… Не так уж и плохо. Остается лишь, ополоснуть руки в море и вытереть их о мешок.
Горит костер, в огне сочные куски мяса. Теперь Ушаков чувствует, как голоден. Он достает мясо из огня, отрезает ножом горячую прожаренную корочку, подхватывает ее губами.
Вкусно, очень вкусно.
Павлов вдруг поперхнулся. Он кашляет и смеется. Что с ним?
— Доска как треснет… А Кивъяна схватил гарпун. Ты льдину хотел загарпунить, Кивъяна?
— Ты сам… Сам подпрыгнул в вельботе.
Что ж, сейчас можно и посмеяться.
Ушаков имеет право смеяться вместе со всеми. Он рисковал, выйдя в море, стрелял в моржей, греб, отталкивал льдины.
Приятно сознавать это.
Хорошо, когда не отстаешь в тяжелой работе, когда кусок мяса заработан, опасности позади, а люди рядом считают тебя своим.
И в глубине души гордишься собой: если испугался ты. то не больше других. И, как все, не подал виду.
Ночь была холодной. На стекле мороз вывел первые нежные узоры. Пожухлая трава в серебристом инее, вместо луж — корочка льда. Наступишь на лед, он разлетится с хрустом, а под ним — сухо.
Приближается зима. Ушаков живет в деревянном доме вместе с Савенко. Комната его сухая и теплая. Он плотно подогнал доски двойного пола, проконопатил стены. Не дует и от окна. Толстый войлок, линолеум, японские циновки — все в комнате сделано так, чтобы надежно защититься от мороза.
К Ушакову стучится румяный от ветра и морозца Павлов. Он вернулся со склада, где выдавал продукты Анъялыку. Тот приехал из бухты Сомнительной. Устроились там эскимосы хорошо. Им повезло. Льдину с моржами неожиданно подогнало к самому берегу. Охотники убили тридцать моржей. Для этого им не пришлось выходить в море, рисковать жизнью.
Тридцать штук! Несколько десятков клыков, шкуры для хозяйства, а самое главное — мясо. Людям, собакам. За зимовку в бухте Сомнительной можно быть спокойным.
— А у нас здесь, — говорит Павлов, — суд будет.
— Какой суд?
— Вы разве не слышали крики? Етуи и Нноко собаку не поделили. Эскимосы готовят нарты, упряжки, собираются объезжать собак. Одна оказалась ничейной. Вот и поссорились из-за нее Нноко и Етуи. Каждый считал своей. Разгорелся спор, сгоряча обидели друг друга.
— Дрались?
— Эскимосы не дерутся. Будет суд.
— Чей суд?
— Эскимосский.
— Нам надо вмешаться.
— Я бы не советовал, Георгий Алексеевич. Они и без нас прекрасно разберутся. Вот увидите.
Ушаков и Павлов выходят из дома. Перед ярангами эскимосов оживление. Етуи и Нноко раздеты до пояса, в руках у них полутораметровые палки. И другие мужчины обнажены, тоже с палками.
— Как бы все-таки не подрались.
— Не волнуйтесь и смотрите.
Мужчины закинули палки за спину, положили на них руки и побежали в тундру. Они не очень торопились, но и не снижали скорости, когда преодолевали довольно высокий холм. Пробежав километров десять, бегуны возвратились к ярангам.
— В чем же смысл этого бега?
— Разогревались перед борьбой. Суд — это борьба. Кто победит противника, тот и спор выиграл. Но начнут борьбу мальчики.
Двое мальчиков схватились на галечной косе. Зрители их подбадривают. Етуи и Нноко прохаживаются в стороне.
Наконец наступает их очередь. В ярангах никого нет, матери вынесли на косу даже грудных младенцев.
Бороться соперники будут до полной победы. До тех пор, пока кто-то не признает себя побежденным.
Етуи и Нноко пыхтят, от них валит пар. Никаких правил не существует. Борцы то сцепятся, то расходятся и подножкой пытаются сбить противника на землю.
Ушаков изрядно продрог, а победителя все нет. Борцы устали, никто не хочет сдаваться. Эскимосы начинают посмеиваться над ними. Надо прекращать этот спор-борьбу.
По просьбе Ушакова Павлов останавливает схватку. Соперникам объявляют: каждый получит по собаке в упряжку. Зрители шумно одобряют решение начальника острова.
Етуи и Нноко, кажется, довольны. Они не проиграли в борьбе и не остались без нужного пса. Одно плохо: шутки, довольно обидные, так и сыплются в их сторону.
Идет снег. Ветер разносит его по ложбинам. Собаки кувыркаются в снегу, хватают его. Вскоре поднимается настоящая пурга. Ушаков стоит на крыльце и смотрит.
Первая пурга за Полярным кругом! Острые снежинки больно колют лицо. Ветер гонит их над стылой землей, а вверху — синее небо, редкие облака, подсвеченные уже скупым солнцем.
Пурга скоро кончается. Из яранги выходит Кивъяна. Пять дней он не выбирался из дому — праздновал удачную охоту на белого медведя.
Это был первый медведь, убитый ими на острове Врангеля. Первый белый медведь, увиденный Ушаковым.
Какой могучий зверь!
Когда пули свалили его, Ушаков подошел к мертвому великану. Длинная с желтоватым отливом шерсть. В открытой пасти — клыки, каждый сантиметра в четыре длиной. Мощные лапы. Когти в предсмертной судороге вонзились в землю. Крупная голова беспомощно лежит на глине.
Кивъяна снял с нанука — так эскимосы зовут белого медведя — шкуру, отрезал голову. И потащил все это домой.
Взять шкуру — это понятно. За нее можно получить товары на складе. Но голова? Зачем Кивъяне голова нанука?
— Будет праздник, — пояснил Павлов. — Эскимосы считают, что они не убивают белого медведя, берут у него только мясо и шкуру. А душа нанука возвращается в тундру или во льды океана. Там опять обрастает мясом. Поэтому ее нельзя сердить. Иначе она обидится на охотника, медведь больше не попадется ему. Надо устроить пятидневный праздник в честь «гостя». А для этого нужна целая голова и шкура.
Ушаков созвал эскимосов. Моржей нет, говорил он. Главная охота впереди — на белого медведя. Что же получится, если каждый убитый нанук потребует пятидневных песен и плясок? Весь поселок станет веселиться, а не охотиться.
Еле-еле, да и то с помощью Иерока, удалось ему убедить эскимосов отказаться от этого обычая.
И вот теперь Кивъяне объявляют об общем решении: больше праздников в честь «гостя» не будет. Но отдохнувшего Кивъину будущее беспокоит мало.
— А я успел, — говорит он. — Мне теперь снова попадется нанук.
Чтобы поощрить к охоте других эскимосов, Ушаков устраивает торжественную выдачу товаров Кивъяне. Тот еще не расплатился с долгами, для этого не хватит одной шкуры белого медведя, но важно удачное начало.
При всеобщем стечении народа открывается склад. Кивъяна растерянно стоит у полок. У него разбежались глаза. Он не ожидал такого, не знает, что выбрать. Эскимосы со своими советами только путают его. Кивъяна тянется к яркому подносу.
— Его давай, — говорит он Павлову.
— Зачем он тебе?
— Я выбрал. Давай.
— А мука дома есть?
— Немного осталось.
— Тогда возьми муки. Чаю, сахару.
Павлов нагружает мешок. Сверху кладет красивую чашку, расписанную золотом, и коробку дорогого табаку.
Кивъяна в восторге. Товарищи радуются за него. Но, чувствуется, и сами не прочь получить что-нибудь со склада.
Пора собираться в дорогу — на север острова. По поселку и около него носятся упряжки собак. Четвероногие отъелись и не очень-то слушаются седоков. Кругом собачий визг, крики.
Но вот все готово к походу. На каждой нарте больше ста килограммов груза. Для первой поездки достаточно. Псы еще не втянулись в работу.
— Хок! — раздается команда. — Вперед!
Упряжки срываются с места — только вьется за ними снежная пыль.
Собаки бегут пока быстро, все время приходится их притормаживать, сдерживать. Но через несколько часов они устают. В воздухе резко теплеет. Собаки еле плетутся. Вдруг они рванулись, ремень, связывавший их с нартами, лопнул. Псы Ушакова бросились за неожиданно появившимся песцом.
— Стреляй собаку! — кричат эскимосы, — Бей одну тогда запутаются. А то не остановишь.
К счастью, поблизости оказалась нора песца, и он скрылся в ней. Собаки остановились. Таян помог вернуть их к нартам.
Вот она какая, езда! Ушаков уже изрядно намучился с собаками около дома. Сколько раз выбрасывали они его из саней, сколько сил ушло на то, чтобы освоить команды — «вперед», «вправо», «влево». Уже посмеивались над ним эскимосы, когда не мог он стронуть упряжку с места.
Надо было доказать, что умилек может справиться с собаками.
Ушаков снова и снова погонял псов, вываливался из саней и опять брал в руки остол, короткий шест с металлическим наконечником. Им тормозят упряжку.
— Хок! Пот-поть! — кричал он.
Через несколько часов, устав вконец, присел на крыльце отдохнуть. Павлов устроился рядом, посоветовал:
— Вы построже с ними. Это доктор думает, что они ласковые да податливые. Ничего подобного. Хитрые и своенравные. Без твердой руки распустятся.
— Не бить же мне их.
— Смотрите сами. На Севере всякое может случиться. Я однажды не то что бил — кусал собак.
— Кусали?
— Да. Когда выбираешь между жизнью и смертью, не очень-то думаешь, как и чем заставить собак идти. Я был с упряжкой далеко от дома. Продукты кончились, собаки устали. Я замерзал, еле двигался. Не мог поднять остол и стукнуть собак. Тогда дотянулся и начал кусать. Они побежали. Я сел в нарты, хотел закурить трубку. И вдруг почувствовал: что-то во рту мешает, какой-то там предмет. Вытащил его… Что это было, как вы думаете?
— Не догадываюсь.
— Кусок собачьего уха.
Ушаков с опаской посмотрел на своих собак.
— Конечно, собакам приходится нелегко, — продолжал Павлов. — В больших походах они стирают лапы до кости. А человек все равно заставляет их идти. На Севере жалость опасна. Или намучиться, изранить себя, собак, или — верная смерть…
Ну и денек тогда выдался. Ну и поездил Ушаков. Но укротил все-таки собак. Еще несколько дней — и он уже уверенно чувствовал себя на нартах. И теперь, в поездке на северный берег острова, вел упряжку почти на равных с эскимосами…
— Стой! Стой! — кричат ему, — Нанук!
Белый медведь выбежал из распадка и с любопытством смотрел на незнакомцев до тех пор, пока три пули не свалили его на снег. Видно, ему не приходилось прежде встречаться с человеком, он совсем не боялся охотников. Может быть, это и лучше — что не встречался. Тогда бы его могли убить раньше.
Это красивый самец. На носу у него большой шрам, разорвано ухо. Ушаков пытается перевернуть его. Ничего не получается. Весу в крупном медведе, наверное, килограммов четыреста или пятьсот.
— С моржом дрался нанук, — говорит Кивъяна, рассматривая шрам и ухо. — Или с другим самцом не поделил на льдине добычу.
Он уверен, что медведь достался им лишь потому, что был устроен праздник в честь первого «гостя».
— Душа его ушел, теперь вернулся в новой шкуре.
— За такое короткое время успела вырасти новая шкура? И мясо успело нарасти?
Кивъяна думает, наморщив лоб. Потом лицо его озаряется.
— Сказал другому. Сказал: иди, тебя хорошо встретят.
Все смеются. Ловко Кивъяна вывернулся. А тот уже орудует ножом, свежует медведя. Вдруг останавливается.
— Голова… Домой нести надо.
— Кивъяна, — укоризненно говорит Ушаков. — Мы же договорились.
Его поддерживает Таян:
— Мы не домой едем. Мы еще много медведей убьем. Что делать будешь?
Кивъяна вздыхает. Не так-то просто нарушить обычай предков. Одно дело собрание, другое… Вот она голова. Как не воздать ей почестей?
— Вырви клык. Или коготь вырежь. Это будет твой амулет, твой защитник на охоте.
Последнее важное дело — накормить собак, и можно в палатку.
Собаки, проглотив теплое медвежье мясо, укладываются на снегу. Они сворачиваются в клубок, пушистый хвост закрывает нежный нос и лапы. Теперь им не страшна пурга, пусть заносит снегом.
Все, ветер остался за брезентом палатки.
В темноте повисает напряженное молчание. Слышно только сопение эскимосов.
— Вы что? — спрашивает Ушаков.
— Страшно, — отвечают ему, — Лучше без палатки.
Вот как! Ушаков и забыл, что эскимосы боятся темноты.
— Давайте делать свет. У нас есть жир. Таян, ты можешь?
Таян делает свет. Он кладет в крышку от банки кусок медвежьего сала, прилаживает фитиль. Огонек освещает палатку, она дергается от порывов ветра. Быстро становится тепло. Кивъяна достает изогнутый и острый коготь медведя. Он не забыл его вырезать. У него опять хорошее настроение. Кусок свежей медвежатины вызывает в нем сладкие мечты.
— Сегодня много следов песца видел. Бот поймаю песца, сдам, умилек, тебе шкуру.
Ему, видимо, очень поправилось получать товары.
— Материю беру, жевательную резинку. Дети любят жевать резинку.
Кивъяну разбирает смех.
— Слушай, слушай. В бухте Провидения торговал купец. Томсон его звали. Американец. Помнишь, Таян? У него не был свой зубы, чужой. Он делал так…
Эскимос показывает, как Томсон вынимал изо рта вставную челюсть.
— В капкан Иерока попался песец. Вороны расклевали его, остались только голова, хвост и лапы. Мы говорим Иероку: давай шутить с Томсон. Он жадный. Взяли шкурку зайца, пришили голову, хвост и лапы от песца. Приходим к купцу: бери. Тот берет. Ничего не надо, угощай нас. Он обрадовался, ест, пьет с нами, нам говорит: спасибо за угощение… Мы поели, Иерок говорит — смотри хорошо песца…
У огромного Кивъяны совсем нет сил от смеха. Хохочет Таян, улыбается Ушаков. Теперь он знает: эскимосы могут крепко подшутить над человеком, которого не уважают.
Через день упряжки вынесли людей к берегу моря. Здесь много следов белого медведя, есть и следы песцов. На косе — выброшенные волнами бревна.
Путешественники перебираются на длинную косу. Лед потрескивает под полозьями, но собаки бегут быстро, лед не успевает разломаться. Все расходятся по косе, собирают топливо для костра. Кивъяна ходит за плавником далеко, он легко поднимает и переносит тяжелые бревна. После очередного бревна эскимос говорит Ушакову:
— Больше плавника нет. До воды дошел. Плохая земля.
Как до воды? Ведь это коса. Коса должна соединяться с берегом. Ушаков медленно обходит ее. Со всех сторон она окружена морем, покрытым молодым льдом. Значит — остров.
Они открыли новый остров! Первое географическое открытие!
Ушаков в честь этого события стреляет в воздух. Скорее бы устроить эскимосов и приняться за главное дело — обследовать Землю Врангеля.
А эскимосов открытие не очень-то волнует. Остров и остров, пусть будет так. Их больше интересуют медведи. От нанука, подстреленного по дороге сюда, ничего не осталось.
Что ж, следующий день они посвятят охоте. Ушакову хочется, чтобы эскимосам понравилось тут.
— Поедете еще раз на север?
— Поедем, умилек.
— Дорога вам известна, пора ездить без меня.
— А с тобой лучше, — отвечает Кивъяна.
Нет, так не пойдет, нельзя же быть нянькой у эскимосов.
— Ты ведь мужчина, Кивъяна. Неужели боишься заблудиться?
— С тобой лучше, — упрямо повторяет Кивъяна и почему-то оглядывается.
Ушаков тоже смотрит по сторонам. Никого, кроме них, нет.
Мрачные тучи быстро летят над землей, серая мгла подбирается с севера. Ветер режет лицо.
— Плохое место, — Кивъяна плюет под ноги. — Тут живет злой дух.
— Почему ты решил?
— Так, — отвечает Кивъяна.
— Так! Так! — поддерживают его остальные эскимосы.
Этого еще не хватало — духов!
— Без тебя, умилек, сюда не поеду, — твердо говорит Кивъяна.
Завыли, засвистели метели. Все меньше света в дневное время, все длиннее ночь — как будто кто-то добавляет и добавляет в небо черной краски.
Около яранг намело сугробы.
Море сковал лед.
Ветер злится, ищет щелки в стенах дома, на чердаке. Он срывает с земли снег и бросает его в лицо человеку, рискнувшему выйти на улицу.
Приближается полярная ночь. Улетели почти все птицы. Вот уже солнце в последний раз выглянуло из-за горизонта — показало краешек оранжевого диска и спряталось.
Только в новом году увидят теперь люди солнце.
В тихий час на небе играют сполохи северного сияния. Дивный, свет — то зеленый или матово-белый, то желтый или палевый — переливается над головой. Красиво, очень красиво, но почему-то немного не по себе после этой безмолвной музыки.
Ртутный столбик на градуснике опускается уже до отметки минус тридцать пять. Тридцать пять градусов мороза! Летит ворон, за ним тянется в воздухе белый след. Это замерзший мгновенно пар от дыхания ворона.
Зима.
С нею пришла первая беда.
Эскимосы реже и реже выходят охотиться. Они не отъезжают далеко от дома, а это значит, что добычи не много.
Трудно эскимосам приживаться на новом месте. Страшно. Чужая земля.
Только Иерок ничего не боится.
Вместе с Ушаковым ездит на север, где почти всегда есть добыча. Бывает, соберутся с ними и другие эскимосы, но стараются не отходить от Ушакова, держатся поближе к палатке, мешают охотиться.
Так не добудешь достаточно мяса для людей, для собак.
Лучше уж промышлять вдвоем с Иероком. Вдвоем они всегда привозят тушу медведя, и тогда в ярангах слышен смех ребятишек, звонкие голоса женщин.
Но разве прокормишь одним или двумя медведями целое поселение?
Есть еще два смелых охотника — Скурихин и Павлов. Скурихин обосновался на западной стороне острова, там и живет. До него далеко. А Павлов стал заместителем Ушакова. Он всегда остается в поселке, когда умилек уезжает.
Вот и сейчас Ушаков в походе, вместе с Иероком. Они убили одного медведя, но этого мало. Надо убить хотя бы трех. Можно убить — очень много медвежьих следов. Только держатся звери ближе к морю, а там после шторма взломало лед.
Медведю купание в море — ерунда, у него слой жира сантиметров шесть-семь. Охотникам купаться в ледяной воде ни к чему.
Нужно найти зверя на берегу.
— Свежий след! — кричит через час Ушаков.
В снегу огромные вмятины. Можно опустить в дыру ногу, и еще останется место. Ну и лапка у этого зверя!
— Так не надо делай, — просит Иерок, — Не наступай. Медведь узнает, что ищем его, уйдет.
Ушаков послушно обходит след, ему не хочется огорчать друга. Они торопятся за недавно прошедшим медведем, но следы приводят их к морю.
Дальше не пройти. Молодой лед — тонкий. Видно, что в нескольких местах он разломан — не выдержал тяжести медведя.
Приходится начинать все сначала.
И второй, и третий, и четвертый след выводят их к морю. Все ясно: где-то там, у чистой воды, медведи охотятся на нерпу.
Сидят охотники на берегу, посасывают трубки. Настроение неважное. Только даром теряют время.
— Будем хитрить нанука, — решает Иерок.
Эскимос сует трубку за пазуху, достает с нарт жирный кусок нерпы. Из плавника разводит костер.
— Смотри нанука, — говорит Ушакову, — Нанук услышит нерпу, придет сюда.
Потрескивают в огне дрова, шипит и шкварчит нерпичий жир. Легкий ветерок с берега уносит запах нерпы в море.
— Идут! — Ушаков напрягает глаза, вглядывается во мглу и замечает, как по льду торопится к ним целая медвежья семья. Мать и два годовалых медвежонка. В каждом, наверное, килограммов по сто весу.
Охотники прячутся, готовят оружие. Но медведи до берега не доходят. Они останавливаются неподалеку — на куске старой льдины.
Десять минут, двадцать… Звери не спешат к людям, играют или просто лежат. Три смутных пятна. По меньшей мере, полтонны мяса.
Не сговариваясь, Ушаков с Иероком подхватывают винчестеры и бросаются по молодому льду к медведям. Будь что будет!
Ух! Ушаков погружается в море. Сильное течение тянет под лед, ледяная вода обжигает тело. Рукавиц уже нет, пальцы судорожно вцепились в кромку льда.
Жжет, жжет мороз мокрые руки. Течение тащит за ноги в глубину.
— Умилек! — слышит Ушаков голос Иерока… — Нож! Нож!
Да, он забыл о ноже. Одной рукой Ушаков держится, другой находит на поясе нож и втыкает его в рыхлый лед. Это уже точка опоры.
— Лови! — снова кричит Иерок.
Эскимос достает тонкий ремень, к одному концу привязывает точильный брусок. Бросает ремень Ушакову.
Георгий Алексеевич пропускает ремень под мышки.
Иерок осторожно вытягивает его из воды. И тут же проваливается сам. Тоже втыкает в лед нож, держится.
Теперь Ушаков тащит эскимоса на ремне.
Они ползут по льду, но стоит встать на ноги — проваливаются.
Сколько уже раз искупались они? Тело не чувствует холода. Сводит судорогой ноги. Пальцы с трудом удерживают ремень.
Вот и берег. Ушаков валится на снег.
— Беги! Беги! — кричит Иерок. — Нельзя лежать.
Мокрая одежда быстро заледенела, хрустит на ходу.
Зубы выбивают дрожь.
— Беги!
Острая боль пронзает Ушакова. Он останавливается. Боль не утихает.
— Иди! Плохо будет! — толкает в спину эскимос.
Под одеждой хлюпает вода. Скоро она превратится в лед.
До дома семьдесят километров.
Что за мальчишество — гоняться по молодому льду за медведями?! Начальник острова… Эскимосы без мяса…
Они забираются на нарты, погоняют собак. Темно, мороз. Уже, кажется, нет ни рук, ни ног — Ушаков не чувствует их.
Трясутся на кочках нарты. Каждая кочка отдает болью.
Не заболеть бы серьезно. Тогда — конец всем планам, надеждам.
Час, второй, третий… Сколько они едут?
— Умилек! Умилек! — едва слышит он голос Иерока. — Упадешь. Надо держаться за нарты.
Десять часов пути. В глазах какой-то туман. Ушаков и Иерок — две ледяные глыбы. Их снимают с нарт, вносят одного в дом, другого в ярангу. Острыми ножами разрезают одежду.
…Ушаков идет по тайге.
На высоких кедрах зреют шишки с орехами — он чувствует во рту маслянистый вкус этих орешков.
Под ногами кустики голубики, сизые ягоды с темным отливом висят на веточках. С дерева на дерево скачет рыжая белка. Она хитро посматривает сверху.
Запах смолы кружит голову. Родные леса… Таежный ручей булькает у корней могучей ели, в нем мелькают тени рыб. Рыбы вяло плавают в холодной торфяной воде…
Командир партизанского отряда сидит у костра. Острым ножом он режет из чурбачка деревянную ложку. Командир вынимает из рыжей бороды залетевшую туда белую стружку, говорит: «Товарищ Ушаков, мы плутаем по тайге седьмой день. Все устали, разбита обувь. У нас раненые, больные, нет еды. Вы родились в таежных местах. Я приказываю вам, прошу вас: выведите отряд к какому-нибудь селу».
За плечами винтовка, на кожаном ремне подсумок с десятком патронов. Ушаков почему-то один в тайге. Поваленное сгнившее дерево преграждает ему путь. Резко кричит какая-то птица.
Надвигаются сумерки. Под ногами чавкает болотная жижа. Еще шаг — и Ушаков проваливается в трясину. Схватиться не за что. Его засасывает, он уже погрузился по грудь.
Страшно. Тяжело дышать. Скоро трясина подберется ко рту и…
«Ты что делаешь здесь? — спрашивает Дерсу Узала. Он сидит на корточках напротив и не проваливается в трясину, — Зачем лезешь в грязь? Глаза есть? Тебя по всему тайга Арсеньев ищет. Долго будешь сидеть здесь?»
— Тону, погибаю, — шепчет сдавленно Ушаков, — Спаси, Дерсу…
«А-а…» — Дерсу поднимается, хватает Ушакова за волосы и резко дергает вверх…
Ух, как быстро несутся нарты. От лихой езды и морозного воздуха перехватывает дыхание. Собаки не знают удержу. Впереди обрыв, под ним скалистый берег моря. У края обрыва сидят розовые свиньи.
Надо навалиться на остол, попытаться затормозить нарты. Остол вылетает из рук. Все ближе обрыв. Свиньи визжат и показывают клыки. Первая собака срывается вниз. Нарты соскальзывают в пропасть и… они плавно парят в воздухе.
Ушаков вытирает пот с разгоряченного лица. Собаки летят рядом с ним, свиньи сидят на облаке и злорадно хрюкают. Далеко-далеко виден лед в торосах, по нему бродят белые медведи.
Сколько медведей! Сколько мяса! Кивъяна ловит их, запрягает в упряжку. У него медвежья голова. «Я гость! — говорит он. — Устройте в мою честь праздник. А то больше меня не увидите».
Наплывает медленная и унылая музыка, потом раздается громкий удар в бубен…
Начальник острова открывает глаза. Он лежит в своей постели. В тумане какие-то фигуры рядом. Холодная рука на горячем лбу. Приятно. Голос доктора:
— Острое воспаление… Тридцать девять температура. Он бредит.
Георгий Алексеевич снова куда-то проваливается…
Теперь он с эскимосами на берегу. Далеко в море видна «черная» льдина. Он уговаривает эскимосов поплыть за моржами. Они не хотят. Не хочет и Иерок.
— А я так надеялся на твою помощь, — говорит Ушаков. — Ты был моим самым надежным помощником.
Иерок и еще четыре эскимоса идут к вельботу. За ними увязывается мальчишка Нанаун. Они отплывают, и тут сильный ветер подхватывает вельбот, быстро несет в море. На берегу мечутся оставшиеся переселенцы. Льдины бьют в борт, ломается одно весло.
Нанаун сидит в вельботе. Лицо у него побледнело, он плачет от страха.
Все дальше, дальше от берега — уже не видно поселка, не видно бухты Роджерса. Выстрел из пушки — это трескается льдина. Иерок направляет вельбот к старому крепкому льду. «Прыгайте! — кричит он. — Надо сидеть там. На вельботе утонем».
День прошел или два? Или три? Холодно, нечего есть. Ушаков находит в кармане пачку галет. Он делит галеты поровну. Все боятся уронить хоть крошку. Ушаков замечает голодный взгляд подростка. Он отдает свою галету Нанауну. И Иерок отдает.
Льдину носит по морю. Не видно ни берега, ни моржей. Иерок встает, начинает раздеваться. Вот он уже голый — на морозном ветру. Иерок придвигает свою одежду к Нанауну. «Одевайся, — тихо произносит он, — И помоги мне попасть к богу. Я попрошу его, чтобы он вас спас. Я уже старый. Вы должны жить. Я помогу».
Ушаков набрасывает на него одежду. Он знает страшный обычай: когда старик чувствует, что становится в тягость сородичам, то просит убить его. Человек, умерший не своей смертью, — верят эскимосы, — попадет к богу. Иерок хочет их спасти, а его одежда согреет Нанауна.
Ушаков кричит:
— Я сам спасу вас!
«Тебя эскимосский бог не знает. Он тебя не послушает. Я пойду».
— У меня другой бог. Его зовут Миловзоров. Он сейчас будет здесь.
На горизонте показывается пароход. Пароход лавирует между льдинами. Он все ближе, ближе. На мостике капитан. Иерок одевается, подмигивает Нанауну и говорит: «Умилек, хороша компани»…
Больной открывает глаза. Рядом с постелью сидит Иерок. Он смотрит на Ушакова.
— Болеть кончай надо. Смотри, я не лежу. Дела много. Нанук ходит, его стреляй надо.
Трудно Ушакову чуть-чуть раздвинуть в улыбке сухие губы. Входит доктор, сердится. Он недоволен, что с больным разговаривают.
Иерок уходит, доктор берет руку Ушакова, слушает пульс, морщится.
— Что со мной? — спрашивает Ушаков.
— Воспаление почек. Очень серьезная болезнь. Это результат купания в море со льдом. Вам надо лежать и делать все, что я скажу.
— Как… Что в поселке?
— Все завалено снегом. Уже зима.
— А Таян, Кивъяна… Они переселились на север?
— Ждут вас. Без вас не хотят ехать. И пожалуйста, не разговаривайте.
— Хорошо. Последнее. Какое сегодня число?
— Двадцать девятое.
— Октября?
Доктор молчит. Потом говорит нехотя:
— Двадцать девятое ноября. Больше ни слова. Дверь в вашу комнату оставляю открытой. В случае чего позовите меня. Лежите молча и спите.
Ушаков отворачивается. Острое воспаление почек…
Он знает, чем это может кончиться. Все может быть…
Боится он смерти? Нет. Нет страха.
В конце концов, смерть такое же обычное дело, как и рождение, как вой пурги, скрежет льдов, восход и заход солнца. Необъятная и холодная Арктика погребла в своих просторах не одного человека, пришедшего завоевать ее, разгадать ее тайны.
Но не хочется, не хочется умирать. И не только в том дело, что жизнь, настоящая жизнь лишь начинается. Что не исполнено задуманное. Эскимосы… Иерок, Таян, Кивъяна, Анъялык, Нанаун… Что будет с ними в такое трудное время?
До него доносятся чьи-то голоса. Детские голоса. Откуда тут дети и что делают? Он прислушивается.
— Атасик. Малгук. Пинают. Стамат…
Павлов учит детей считать по-эскимосски.
Ушаков забывается, потом вздрагивает от пронзительной боли. Приступ болезни терзает его. Суетится доктор, заставляет пить горькую жидкость. Через какое-то время боль отпускает. Ушаков погружается в сны, в обрывки воспоминаний…
«Атасик… Стамат…»
Он не так учился счету и грамоте. Никаких учителей в его родном селе не было. Мать и бабушка неграмотные, только отец умеет читать. И только одна в их селе книга — на восемнадцать рубленных из толстых бревен изб. «Руслан и Людмила» Пушкина.
Эта книга принадлежит отцу. Правда, в деревянной часовенке хранится еще несколько книг — церковных. Но их читает лишь поп, когда наезжает для службы в село. Редко это бывает, один-два раза в год. Да и что интересного в тех книгах Егорке? Вот «Руслан и Людмила»…
Дело к вечеру. Шестилетний Егорка лежит на печи, слушает рассказы прихворнувшего отца. Открывается дверь, морозное облако врывается в избу. Старый казак снимает шапку, крестится на икону. Вытирает оттаявшие в тепле усы.
— Алексей, — говорит он отцу Егора, — Это самое… Сидим мы, значит, ввечеру, заскучавши… Почитал бы твой Егорка Еруслана. Отпусти мальчонку.
— Слышь, Егор? — с напускной строгостью спрашивает отец, — Уважь казаков.
Егорка слезает с печи, сует ноги в валенки, набрасывает шубенку. Под нее прячет заветную книгу. И семенит рядом со старым казаком, стараясь не попасть в сугроб. Валенки у него худые.
В избе уже собрались односельчане. Горит огонь, вполголоса переговариваются казаки. Они сразу умолкают, как только Егор открывает книгу. В ней не хватает нескольких страниц, но это не беда — «Руслана и Людмилу» он знает наизусть.
Звенит от восторга и волнения мальчишеский голос. Какой Руслан? Это он сам держит за седую бороду злобного карлика. Сам летит под облаками и скоро, скоро одним ударом меча обрубит бороду, лишит карлика волшебной силы.
Егорка дрожащей рукой закрывает книгу. Растроганные казаки довольны. Одного даже прошибла слеза — от умиленья.
— Приятственно читаешь, Егорка, — говорит он, сморкаясь. — До сердца пробирает. Скажи отцу: благодарствуем. За то, что выучил. Нам на утеху, тебе на пользу. А про царя Салтана помнишь? Ну… Тихо вы, казаки! О царе Салтане сказ пойдет…
Прижимая к груди книжку, бежит Егорка домой.
— Читал? — спрашивает его в избе Валька, младшая сестра. И кривит в плаче губы, — Да-а, тебя научили, а меня ты не учишь.
— Ты же смотрела.
— Я не помню. Давай еще.
И Егорка учит ее буквам, как учил его отец.
— Сделай сначала «А».
Девочка, высунув язычок, наклоняется, перегораживает ноги рукой.
— Найди букву «А» в книге. Да не мусоль страницу, осторожнее.
Он так же прошел с отцом всю азбуку по «Руслану и Людмиле». Потом отец подарил ему эту книгу. Другие сказки Пушкина он запомнил со слов отца. И вот теперь его зовут то в одну избу, то в другую.
— Давай делать букву «Ю», — просит Валя.
Сколько он тогда намучился с этой буквой, чтобы изобразить ее. Валя помогала, она должна была быть кружочком.
— Согнись, согнись, — просил Егорка.
— Не получается, — Валя, готовая заплакать, широко открывала рот.
— Стой, не закрывай рот! — Егорка подскочил к сестре и приставил к ее разинутому рту, к нужному ему кружочку, два перекрещенных пальца. И повернулся к отцу: — Получилось «Ю»?
Теперь Валькины неловкие пальцы елозят у его рта. Надо терпеть, она терпела раньше.
«Атасик… Стамат…»
Доктор Савенко проснулся и потянулся за часами. Холод обжег голую руку. Циферблат матово расплывался в глазах. Очки… Пришлось до пояса высунуться из-под мехового заячьего одеяла.
Какой мороз! Это дома, в комнате с печкой, а что делается за стеной?
Очки, кольнув холодом, привычно легли на переносицу. Циферблат стал четким. Цифры и стрелки, подкрашенные фосфором, засветились зеленоватыми полосками. Без двадцати пять. Не проспал.
Доктор подтянул одеяло к подбородку. «Полежу ровно пять минут», — подумал он.
За стеной приглушенно гудела пурга. Доктор представил, с какой силой несет она нескончаемую лавину острых снежинок. Стало жаль себя. Никому не надо выходить из дома, только ему. Ведь он и доктор, и метеоролог одновременно. Хочешь не хочешь — три раза в сутки, в пургу и в мороз, иди к приборам. Чем дальше зима, тем чаще налетает пурга, и по нескольку дней бешено крутит снег над поселком.
Вот и теперь… Доктор прислушался. Подвывало в печной трубе, но на улице, казалось, не очень сильно бушевало.
Это понятно: дом обложен снежными кирпичами, чтобы не выдувало тепло. Остальное доделал сам ветер. Каждую щелочку между кирпичами он залепил снегом, намел сугробы. Дом занесен по самую крышу.
С ветром бороться бесполезно. Сколько раз доктор откапывал окно в своей комнате, но за три-четыре дня снег снова его замуровывал. Пришлось сдаться. Все равно полярная ночь — солнца нет, всего на два-три часа сереет небо.
Вот она какая, Арктика. Что скрывать, по-другому он представлял себе ее, жизнь за Полярным кругом. Больше думал о богатой охоте, прогулках на собачьих упряжках. Мечтал об экзотических блюдах из медвежатины и спокойной зиме у теплой печки. Но настала полярная ночь, и охватила тоска. Надоели ветер, пурга, морозы. Не хочется двигаться, даже бриться.
А поначалу полярная ночь понравилась доктору. Последние дни перед ее наступлением были торжественны и тихи. Солнце на короткое время выплывало над горизонтом. Большой оранжевый круг. Оно не грело, да и свету от него было совсем мало. Солнце походило на старика — немощное, грустное. Ему уже надоело греть эту холодную землю, нет сил. Казалось, на его печальном лике стали видны тонкие морщины.
Но вот пришел день, когда солнце не смогло выкатиться за горизонт. Оно еще посылало последний привет Арктике и людям — в полдень небосвод еще расцветал яркими красками, а вскоре нельзя было отличить день от ночи.
Доктор думал, что в полярную ночь ничего не видно, что они окажутся в непроглядной темноте.
Все оказалось по-другому. В ясную пору сейчас ярко мерцают звезды, на небе луна и чисто играют сполохи северного сияния. Видны горы, как бы облитые сметаной, свет отражается от снега и льда. Загадочные голубые тени тихо лежат на уснувшей земле. Ни звука, ни шороха. И вдруг — гул, треск. Это море ломает, крошит лед.
Все меньше, правда, таких часов. Все чаще метели, ветер, пурга. Сильнее мороз. И опасно болен человек, от одного разговора с которым спокойнее на душе. Плохо без Ушакова. Был Георгий Алексеевич здоров — как-то увереннее чувствовал себя доктор. И другие — тоже увереннее.
Доктор смотрит на часы. Он лежит не пять минут, а семь. Как не хочется вылезать из-под мехового одеяла! Савенко рывком скидывает его и, не давая остыть теплому телу, начинает одеваться.
Он сразу увеличился в меховой одежде, стал толще. Ему неловко ходить. Доктор старается пробраться по коридору тихо, чтобы не разбудить, не потревожить в соседней комнате Ушакова. Выходит в тамбур, тянет наружную дверь на себя. Только в Арктике он понял, почему на Севере двери открываются не наружу, а внутрь.
Прямо перед ним стена плотного снега. Ровный белоснежный прямоугольник с небольшой выемкой от дверной ручки.
С ненавистью смотрит доктор на снежную стену. Как на личного врага.
Он берет лопату, откалывает большие куски, они падают под ноги. Уже выкопана солидная пещера, а наружу не выбраться. Жарко!
Савенко хватает лопату наперевес, пытается, как штыком, проткнуть снег.
Наконец он пробивает снежный завал. Из отверстия несет лютым холодом, там — ночь и пурга. Потом придется в эту дыру выбросить снег из передней.
В руках у доктора «летучая мышь». Керосиновый фонарь необходим, без него не увидишь показаний приборов, не различишь на градуснике температуру.
Он выползает на улицу. Ветер гнет к земле, больно сечет снежинками лицо. Не встать. Но доктор и не собирается вставать. Только ползком, иначе унесет в сторону, покатит, уволочит в сугроб.
Ручка фонаря, обмотанная тряпицей, в зубах. Ветер раскачивает его, сейчас, кажется, вырвет изо рта. Но Савенко отдаст фонарь пурге только с зубами.
Пятьдесят метров до метеорологической будки… Проклятая работенка. Ушаков говорил: «Всего три раза в день сходить на метеостанцию. Вот и все. Прогулка для разнообразия».
Из-за таких прогулок он скоро останется без зубов и научится ходить как медведь — на четырех конечностях.
Доктор останавливается. В самом деле, если ему встретится медведь? Если он сейчас следит за ним, готовится к прыжку? Савенко невольно прижимается к снегу. Потом приподнимается. Все равно медведя не увидеть и не спастись от него. Разве что ударить фонарем.
Савенко дополз до приборов, встал, ухватился за метеобудку, посветил. На термометре — сорок два градуса мороза. А скорость ветра — девятнадцать метров в секунду Если сейчас оказаться в тундре…
Ветер вырвал фонарь из рук. «Летучая мышь» мелькнула в снежной круговерти и погасла. Доктор кинулся за фонарем. Его опрокинуло и покатило.
«До откоса пятнадцать метров, — пронеслось в голове. Внизу замерзла бухта. Упаду — расшибусь насмерть».
Он зацепился ногами за кочку.
Слетела с руки и исчезла рукавица.
Ветер не давал дышать, он забивал воздух в горло, мешал выдохнуть. Мороз сковывал веки. Рука, рука… Она уже побелела.
Доктор собрал все силы и пополз туда, где должен был быть дом. Только бы не проползти мимо. Тогда конец.
Через двадцать минут он сидел в кухне и растирал спиртом руку. О том, что ему сегодня придется сходить на метеостанцию еще два раза, он старался не думать.
Савенко сварил в кастрюльке кофе, налил его в чашку с именным вензелем.
— Доктор, — услышал он тихий голос из комнаты Ушакова. — Николай Петрович!
Неудобно пить кофе без начальника острова. Савенко задумался на несколько секунд, поколебался и налил немного дымящегося кофе во вторую чашку. На донышко. Потом с двумя чашками в руках зашел в комнату Ушакова.
— Вы неплохо выглядите, — заметил он, поздоровавшись. — За это вам поощрение — кофе. Недельки через полторы можно будет встать и походить. Но дома, не на морозе. Иначе сляжете снова.
— Что с вашей рукой?
— Пустяки.
Савенко пощупал пульс больного.
— Не пойму только, зачем я три раза в день хожу на метеостанцию. Вот сегодня… Обморозил руку, чуть не скатился под откос. Я не пропустил ни одного наблюдения.
— Вы можете гордиться.
— Я не гордый, Георгий Алексеевич. Я не понимаю того, что зовется — мартышкин труд. Кому нужны мои наблюдения? Зачем я составляю таблицы, черчу графики? Если бы у нас была радиостанция, тогда все ясно. Мои наблюдения сопоставили бы с другими, подсчитали — пожалуйста, смотрите, вот она, погода в Арктике! Судам надо идти туда-то, здесь ожидается пурга, а тут — приличная погода. Кому понадобятся мои отчеты через год или два?
— Согласен и не согласен с вами. Конечно, будь у нас радиостанция, ваши сведения пригодились бы сразу. Но они для науки не пропадут. Вы пока один делаете что-то полезное для науки.
— Не вижу смысла.
— Смысл есть. И немалый. Сведения о погоде в районе острова Врангеля понадобятся ученым. Они раскроют тайны арктических закономерностей. Для этого нужны многолетние наблюдения. Лучше бы — за сто и больше лет.
— Ну, если только так, — уныло согласился Савенко.
— А радиостанция прибудет следующим пароходом. Представьте: телеграммы, музыка… Мы не знаем сейчас, что делается в стране, в мире. И о нас ничего не знают.
— Вот то-то и обидно.
— Зато тем, кто нас сменит через два года, будет легче. Мы обживем остров, пообвыкнут и эскимосы. Разузнаем все здешние секреты. Эта мысль, доктор, помогает мне бороться с болезнью.
— Что ж, неплохо чувствовать себя первопроходцем. В этом есть нечто приятное и нужное для жизни на острове. Поскольку вы заманили меня сюда…
— Я давал объявление в газете. Вы доброволец.
— Заманили, заманили. И потому выздоравливайте побыстрее. Я требую, как человек, поверивший вам. И эскимосы без вас скучают. Ждут, когда вы поедете с ними на охоту.
По коридору застучали мерзлые подметки. В проеме двери появилась обсыпанная мелким снегом фигура. Человек скинул малахай, доктор узнал Нанауна.
— Нанаун?
— Я пришел. Плохо, доктор. Сестра плохо. Отец послал к тебе.
— Что с ней?
— Не знаю. Отец тоже не знает. Ты пойдешь?
— Разумеется, — Доктор поставил на стул недопитую чашку и бросился одеваться, — Подожди меня, Нанаун. Я не найду дороги.
— Не найдешь, — произнес спокойно подросток. И пояснил Ушакову: — В сестру забрался злой дух. Ничего не ест, не пьет.
— Злых духов нет, — Ушаков поднялся на постели. Он заметил недоверчивую гримасу подростка. — А если он есть, доктор прогонит его.
— Доктор умеет. У него есть такая палочка, он ее ставит сюда. — Нанаун показал себе под руку.
— Еще много в поселке больных?
— Ся. Не знаю. — Нанаун вспомнил, что Ушакову нельзя говорить про болезни.
Он вышел в тамбур, подождал доктора. Обвязал его ремнем, конец взял в руки. И полез наружу. Доктор протолкнулся в отверстие, глотнул морозного воздуха, ощутил удар ветра и закашлялся. Ремень натянулся.
Савенко покорно побрел, низко наклонившись к земле. Он оглянулся, попытался разглядеть силуэт дома, но ничего не увидел. И дороги не было видно. Тогда он просто закрыл глаза — они ему с проводником не нужны.
Ремень ослаб. Савенко открыл глаза. Он стоял прямо перед ярангой. Нанаун откинул полог, доктор согнулся и протиснулся внутрь. В первом помещении горел костер. Дым от него не мог выйти в отверстие наверху его вталкивал назад ветер — и густо клубился в яранге. Доктор зажмурился, вполз во внутреннее помещение. Там было жарко, пахло нерпичьим жиром, потом и подтухшим мясом. От блестевших в свете жирника тел зарябило в глазах. На почетном месте он заметил хозяина яранги.
— Ты пришел, — сказал тот.
Доктор протер очки, разглядел Аналько с шаманским бубном. Эге, это его соперник по медицинскому делу. За время болезни Ушакова он осмелел, не боится шаманить в открытую.
Отец Нанауна позвал Аналько к больной второй раз. Эскимос не верит шаману, он верит доктору в круглых очках. Но его уговорила жена.
— Пей чай, доктор. Немного отдыхай.
Савенко принимает в руки чашку чая. Оглядывается, ищет больную. Ее загородил Аналько.
— Аналько, — опустив глаза, говорит хозяин, — Доктор может вылечить мою дочь. Но он не умеет говорить с духом ветра. Ты заставь ветер утихнуть, тогда будет лечить доктор. Ему ветер мешает.
— А он не станет ругаться, что я стучу в бубен?
Савенко отворачивается. Не хватало еще, чтобы он разрешил шаманить в яранге.
— Доктор подождет, — отвечает эскимос. — Ему очень мешает ветер.
Аналько поднимает бубен, достает колотушку из китового уса. Гаснет свет. Раздается удар, шаман что-то вопит. Удары, то глухие, то звонкие, крики и стоны Аналько.
Наконец шаман дико выкрикнул какую-то длинную фразу и грохнулся на пол. Зажгли свет.
— Ветер стал тише, — Аналько открыл один глаз. Он тяжело дышит.
— Ветер стал тише, — повторила мать Нанауна.
— Ветер стал тише, — хозяин яранги с презрением покосился на шамана. Он хорошо слышит, что ветер не утих. Так же воет за стеной яранги. — Теперь будет лечить доктор.
Савенко протиснулся к больной девушке, которая лежит на шкурах. Она вся горит, пот крупными каплями стекает со лба. Доктор сунул ей под мышку термометр. Ойкнула мать.
— Почему ты кричишь? — спросил Савенко.
— Ся. Не знаю, — испуганно ответила эскимоска. Она, конечно, боялась термометра, непонятной стеклянной палочки.
— Этой палочкой доктор выгонит злого духа болезни, — важно объяснил эскимос жене. Но и ему стало боязно, когда Савенко воткнул в уши резиновые трубочки, приложил к груди девушки блестящий предмет.
— Все ясно, — доктор отодвинулся от больной. — Воспаление легких. Надо было давно позвать меня.
Он откинул ногой шаманский бубен, достал из мешочка лекарства.
Потом долго и мрачно смотрел в огонь жирника. Плохо. Все чаще болеют люди. Охотятся эскимосы редко, и то только с Иероком. Ждут Ушакова… Что будет дальше?
Провожал его к дому Нанаун. Опять брел Савенко на ремне, не разбирая дороги и не пытаясь запомнить ее.
Вместе с Нанауном они заползли в дом. Доктор с уважением и благодарностью посмотрел на подростка. Его, видимо, совсем не страшила обратная дорога.
Нанаун отвязал от доктора ремень, шмыгнул носом.
— Иерок не вернулся с охоты. Три дня.
— Три дня?! — ужаснулся Савенко. — Нужно искать его. Может, Георгию Алексеевичу?..
— Иерок не может погибнуть. Он вернется, — паренек опять шмыгнул носом. — Доктор… Ты не говори умилеку… Про Иерока. Отец так сказал…
С этими словами Нанаун нырнул в снежный туннель и исчез.
Иерок собрался на охоту. Он решил проверить капканы и убить, если встретится, белого медведя. Капканы уже не проверялись три дня. Попавшегося песца мог расклевать ворон, сожрать медведь. Капканов у Иерока много, самый дальний — за пятьдесят километров отсюда. Целый день уйдет на поездку.
Эскимос вышел из яранги и посмотрел на небо. Оно не предвещало ничего плохого.
Без Ушакова он — главный добытчик мяса. После купания в ледяной воде Перок тоже болел, но не так долго, как умилек. Правда, и сейчас покалывает в боку…
Эскимосу жалко начальника острова. Умилек понимает эскимосов, заботится о них. Надо сделать ему что-то хорошее. Иерок хочет, чтобы Ушаков побыстрее встал с постели, снова смеялся.
Он подарит Ушакову песца!
Пусть гладит белую шкурку и торопится на охоту.
Иерок подготовил упряжку, кивнул дочерям, крикнул на собак. Те легко стронули нарты. Вскоре поселок остался далеко позади.
— Одного песца себе, другого — умилеку, — сказал вслух Иерок и уселся поудобнее в нартах.
Ему было приятно, что он сделает подарок начальнику острова, поможет ему выздороветь.
В разрывах облаков замелькала луна. Эскимос остановил нарты метрах в двадцати от первого капкана. Уже оттуда Иерок заметил, что камни, прикрывавшие приманку, разбросаны. Кругом крупные следы, капли крови.
Медведь! Белый медведь съел приманку и песца в придачу.
Второй, третий, четвертый капканы тоже были пусты. Иерок не грустил — такова доля охотника. Сегодня — ничего, а завтра — много добычи. Он садился в нарты и продолжал путь.
Только в десятом капкане оказался песец. Зверек фыркал, шипел.
— Зачем шипишь? — укоризненно сказал Иерок. — Давай свою шкурку.
Он прижал песца ружьем, освободил из капкана, связал ноги. У него уже был случай: песец отдышался и убежал. Надо обязательно связывать.
И опять неслись собаки по снегу, от капкана к капкану. Песцов больше не было. Иерок на ходу курил трубку, пряча лицо от морозного ветра.
Песец есть. Он обменяет его на продукты — в яранге мало сахару и чаю. Нужен второй песец, без него Иерок не хотел возвращаться.
Песец для умилека.
Непроверенным оставался один капкан. Иерок объехал его кругом. Ему очень хотелось, чтобы там был зверек. Он легко спрыгнул с нарт. Капкана не было!
От огорчения охотник бросил рукавицу на снег. Песец попался, он сидел здесь, но потом вырвал капкан и ушел вместе с ним.
Иерок подхватил рукавицу, вернулся к нартам. Быстрее! Песец ушел недавно. Не мог он убежать далеко. И спрятаться с капканом на ноге ему негде.
Собак, почуявших след зверька, подгонять не надо. Нарты подпрыгивают на буграх.
«Разорвут песца», — мелькнуло в голове Иерока. Он просунул остол между полозьев, надавил на него. Так и ехал, сдерживая собак, пока не заметил невдалеке пятно на снегу.
Иерок остановил упряжку, забил остол в снег — чтобы собаки не сорвались с места. Пошел к песцу.
— Ты хотел убежать. Ты нехороший. Мои собаки устали, они хотят есть. А ты бегаешь. Зачем унес мой капкан?
Песец шипел и пытался выдернуть из капкана ногу.
— Душа твоя пойдет к богу. Ты должен радоваться.
Иерок прекратил мучения зверька, связал ему ноги. Белая шерсть матово светилась под лунным сиянием. Охотник погладил мертвого песца. Хороший подарок умилеку, красивая, дорогая шкурка.
Резкий порыв ветра заставил Иерока оглянуться. Тучи на небе ожили — вот-вот закроют луну. Начиналась поземка. Белые змейки заструились около ног. Через несколько секунд луна скрылась. Ветер усилился.
«Попал в пургу», — подумал охотник.
Он не испугался. У него есть палатка, спальный мешок, который выдал ему на складе начальник острова.
Есть еда и вода в бутылке.
У него есть собаки, они сейчас или после пурги привезут его домой.
Охотник выдернул из снега остол, уселся в нарты. Он знал, в какую сторону ехать к дому. Надо только хорошенько следить за ветром и за собаками.
Нарты дернулись и поехали. Иерок часто подправлял собак, кричал вожаку. Собаки слушались, но Иерок скоро устал. От крика, от бьющего в лицо снега.
Пришлось остановить собак. Они тут же свернулись в клубки на снегу. Охотник спокойно нарубил мяса и дал псам. Потом достал палатку. И только чуть-чуть развернул ее, как ветер надул ее, рванул из рук и унес.
Иерок возмущенно покачал головой. Палатку искать бесполезно, он понимал это. Но у него оставался спальный мешок.
Теперь Иерок действовал осторожнее. Он придавил мешок ногой, лег на него и уже под собой развернул. Просунул ноги, уцепившись в мешок руками. Подтянул тесемки, повертелся — устроился поудобнее — и закурил. Лицо, избитое ветром и снегом, побаливало. Но это пустяки. Главное, не заснуть на таком морозе. Уснешь — никогда не проснешься.
Ночь он провел без сна. Вставал, откапывал из-под снега собак, кормил их мясом из рук. Сам съел кусок, запил его водой из бутылки. Много курил. От табачного дыма щипало язык, было горько во рту.
Пурга не кончалась. На третьи сутки Иерок не смог вылезти из мешка, чтобы накормить собак. Он замерзал. Табак кончился, трубка вывалилась из зубов, ветер ее унес…
Сколько потом прошло времени, Иерок не помнил. В какой-то момент он закрыл глаза, услышал протяжный ласковый голос. То был голос его умершей жены.
«Она зовет меня к себе», — вяло подумал Иерок. Ему стало хорошо-хорошо.
Нашел Иерока Кивъяна. Чуть пурга стала стихать, он бросился на поиски старика. Кивъяна знал, где Иерок поставил капканы.
Иерок, закутанный в меха, лежит в своей яранге. Он никого не узнает, вскрикивает в бреду. Пытается приподняться и бессильно падает на оленьи шкуры.
Ему кажется, что охота продолжается и он гонит упряжку от капкана к капкану. Жаркое солнце так нагрело воздух, что трудно дышать. Он хочет раздеться, хочет скинуть кухлянку. Но собаки несутся все быстрее, нарты подпрыгивают на кочках, а руки заняты…
Дочь Иерока неподвижно сидит у изголовья охотника. Глаза ее полузакрыты. Непонятно, дремлет она или бодрствует. Крупные слезы выкатываются из-под ее полуопущенных век.
Доктор слушает больного. В груди Иерока что-то булькает, хрипит. Неровно бьется сердце. Диагноз доктору ясен. Сильное переохлаждение организма, воспаление легких, обморожены ноги, руки, лицо.
И неспециалисту понятно: старику с болезнью не справиться.
Савенко выползает из яранги. Проклятая Арктика. Прекратиться бы пурге на день раньше, Иерок остался бы жив.
Тихо стоят у яранги Иерока эскимосы. Они обступают доктора. Они ждут, что он скажет. Они верят доктору, недавно он вылечил сестру Нанауна. У нее тоже было воспаление легких.
— Сыглугук, — по-эскимосски отвечает на их безмолвный вопрос доктор, — Плохо. Очень плохо.
Эскимосы опускают головы. Кивъяна просит:
— Поставь Иероку стеклянную палочку.
— Я уже ставил. Я дал ему лекарства.
Из яранги выходит старшая дочь Иерока. Она подходит к собакам, отвязывает лучшего пса из упряжки Иерока.
Пес начинает скулить и рваться из рук. Он чувствует что-то нехорошее.
«Ныката» — жертва», — догадывается доктор.
Чтобы спасти Иерока, дочь хочет принести в жертву собаку. Но сначала у пса спросят: согласен ли он. Если собака зевнет, значит, несогласна. Тогда в жертву выберут другую.
— Ты хочешь? — спрашивает дочь Иерока, — Помоги Иероку.
Собака, не открывая пасти, жалобно скулит, со страхом смотрит на людей.
— Хочет, хочет, — говорят, выждав немного времени, зскимосы.
Упирающуюся собаку подводят к больному. Девушка кладет одну руку на голову пса, в другой у нее — перо птицы. Этим пером она обметает Иерока в сторону животного. Болезнь должна перейти с охотника на собаку. Пусть умрет пес, но не Иерок.
Больной спокойно глядит невидящими глазами. Он силится что-то вспомнить.
— Песец, — шепчет он. — Ты нехороший. Ты унес мой капкан.
Псу прокалывают ухо. В небольшую дырочку вдевают красный ремешок. Капли крови сочатся на пол. Собаку вытаскивают из яранги, привязывают рядом со входом. Она обречена. Даже если Иерок выздоровеет, собака погибнет, потому что стала «ныката» — жертвой.
По крепкому, спрессованному ветром снегу доктор бредет от яранги к деревянному дому. Ему жаль Иерока. Но что будет с переселенцами, если болезнь унесет Ушакова? Начальник острова еще не поправился, и кто знает, как поведут себя его больные почки.
Савенко раздевается, заходит к Ушакову. Тот с надеждой смотрит на доктора. Доктор снимает очки, трет и трет их платком.
— Иерок будет жить?
Никто не имеет права скрывать правду от Ушакова. Даже страшную правду.
— Проживет день или два. Он уже сейчас редко приходит в сознание.
— И ничего нельзя сделать?
— Ничего. — Савенко не хочет рассказывать о собаке, которую принесли в жертву. — Иерок стар. Если бы молодой организм… Конец его близок.
Ушаков откидывается на подушку.
Как безжалостна жизнь. Она отнимает у него дорогого человека. Самого нужного в трудное время. Опытного, смелого. Что Иерок говорил, то и делали остальные эскимосы. А как он понимал Ушакова…
Несправедливо, несправедливо. Иерок, веселый и смелый, энергичный и мудрый, заботливый и незаменимый, Иерок — ты не должен уходить в никуда.
Ушаков вспоминает собрание, на котором Иерок сказал: не нужен праздник в честь убитого медведя. Все послушались его, хотя видел Ушаков, что нелегко дается это решение эскимосам. Но так говорит Иерок…
Вот он стоит за рулем вельбота, несущегося между льдинами. Как смел его взгляд, как крепка рука! Как точно каждое движение! Увернулись бы они тогда от льдин без Иерока?
Всего два месяца назад… Вместе с Иероком он сидел в палатке. Страшный ветер, он дул с такой силой, что острые снежинки пробивали тонкий брезент. Но им было тепло и уютно. Ушаков читал томик Пушкина, Иерок вырезал что-то из обломков моржового клыка.
Утром Иерок спас собак Ушакова, а может быть, и его самого. Ушаков заметил обрыв слишком поздно. Собаки сорвались в пропасть, он чудом затормозил нарты у края.
Собаки на ремнях болтались в воздухе, нарты медленно, но неумолимо, сантиметр за сантиметром, скользили к обрыву. Ушакову никак не удавалось забить остол в снег. Его острый конец, чертя борозду в снегу, приближался к пропасти.
Как почувствовал Иерок, что Ушакову грозит смерть? Что подсказало ему: надо мчаться на помощь?
Он пришел вовремя, остановил нарты, помог вытащить собак. И больше не вспоминал об этом.
Тогда в палатке они разговорились. Иерок спросил:
— Умилек, скажи. У меня сын. Он еще маленький. Скажи, он сможет, как доктор? Он может научиться лечить эскимосов?
— Это трудно. Надо долго учиться, Иерок. Надо ехать во Владивосток. Или в Ленинград. Ленинград очень далеко. У нас здесь ночь, а там день. Здесь мороз, а там люди ходят в одних рубашках.
— Я хочу. У эскимосов не было своего доктора. Сын Иерока будет первый. Ты поможешь?
— Я обещаю, что помогу ему учиться. Ты думаешь, он захочет стать доктором?
— Он уже знает все звезды на небе. Ивась говорит: он умный. Эскимосы не умеют читать, писать. Наши дети научатся…
И еще один эпизод всплывает в памяти Ушакова. Первые дни жизни на острове Врангеля. Всего две недели, как ушел пароход «Ставрополь». Уже готов дом, затоплены печи. Можно немного поохотиться, попробовать свежей дичи. Благо над бухтой носятся утки, они еще не покинули эти края.
Вместе с Таяном и Анакулей сталкивают они байдару в воду, гребут к середине бухты. Кажется, охота будет удачной, уток много. Выстрел за выстрелом гремит с легкой байдары. Но волны не дают прицелиться хорошо. Охотники уверены, что сбили с десяток птиц, а в волнах находят только одну.
Начинается снег, клочья тумана накрывают байдару. Поздний вечер, берег уже далеко. Утки, как назло, со свистом режут крыльями воздух над головами. Охотники беспрерывно стреляют. Первым опомнился Ушаков. Байдара совсем недалеко от выхода в открытое море. Крупная волна, ветер из бухты.
— Домой, гребем к берегу! — кричит Ушаков.
Они гребут изо всех сил, но ветер мешает плыть. Мешает большая волна. Ничего не видно в темноте. Что-то блеснуло слева. Наверное, померещилось. Снова блеснул огонек. Звук выстрела! Ушаков отвечает. Еще выстрел издалека. Кто-то идет к ним на помощь. Надо править на огонек. Ох, какая коварная волна.
— Парус! Парус! — кричит Таян.
Как он заметил его во мраке? Но об этом некогда думать. Подходит вельбот. В нем Иерок. Старый охотник молча помогает выбраться из байдары…
Ушаков соскакивает с постели, начинает одеваться. От слабости подкашиваются ноги, немного кружится голова.
— Вы куда? — обеспокоенно спрашивает доктор.
— К Иероку. Я должен увидеть его живым.
— Запрещаю! — повышает голос Савенко, — Я врач, отвечаю за вас. Вы застудите почки.
— Не хочу застудить свою совесть. Мне будет совестно всю жизнь, если не попрощаюсь с Иероком. Вы понимаете меня?
Доктор опускает голову. Спорить бесполезно. Все видели — у Иерока с Ушаковым большая дружба. Странно даже вспоминать, как встретились эти два человека, как Иерок едва не ударил Ушакова гарпуном.
Георгий Алексеевич уже одет. Он старается двигаться медленно, чтобы не устать, не вспотеть — иначе простудится на морозе. Доктор под руку ведет его к яранге Иерока. Их встречают эскимосы.
— Ты встал! — приветствуют они больного, — Твоя болезнь отступила.
Эскимосы рады увидеть умилека не в постели, а на ногах. Но тут же улыбки исчезают с их губ. Иерок…
Ушаков вползает в ярангу. Его друг разметался на шкурах, лицо обострилось, еще недавно сильные руки безвольно лежат вдоль тела.
— Иерок! — зовет Ушаков. — Это я. Ты слышишь?
Дрогнули веки охотника. Глаза открываются. Мутный взгляд яснеет, в них мелькает живой интерес.
— А-а-а… Умилек. Компани.
Дочь подставляет к губам Иерока кружку с водой. Вода течет по подбородку.
— Плохо, умилек. Жена позвала меня.
— Ты еще встанешь. — Ушаков ощутил в горле комок. — Мы пойдем с тобой на охоту.
Иерок поднимает руку, она падает.
— Нет. Охота… Песец… Умилек, я привез тебе песца. Тебе. Он твой.
Старый охотник закрывает глаза. У него бурлит, клокочет в груди. Дыхание тяжелое, со свистом. Он что-то бормочет, слова разобрать невозможно. Ушаков долго сидит рядом, потом выбирается из яранги.
Доктор помогает ему идти. С непривычки холодный воздух обжигает горло. Дома Ушаков ложится в постель. Только бы не схватил приступ. Иерок…
Через несколько часов к нему стучится Павлов. Он прямо с улицы, на нем снег. Павлов не проходит, стоит в дверях.
— Иерок умер, — говорит он, — Слышите, как воют его собаки?
Павлов снимает шапку и, не таясь, плачет. Он прожил с Иероком бок о бок пятнадцать лет. Ушаков закрывает лицо простыней.
Воют собаки из упряжки Иерока.
Их никогда уже не накормит из своих рук старый охотник.
Звезды холодно мерцают на небе, и беспокойно, словно в тревоге, мечутся над островом бледно-молочные лучи северного сияния…
Ушаков забывается перед самым утром. Утра, конечно, никакого нет — так же темно. Только по часам можно определить, что пришел новый день. Ушаков опять собирается выйти из дому. Опять пытается остановить его доктор. Эскимосские похороны длятся долго, и доктор боится, что все это плохо кончится для больного.
В яранге Иерока обряжают умершего. Путь его долог, и потому на него надевают меховую одежду, даже рукавицы и шапку. Ушаков смотрит на лицо Иерока. Оно не потеряло естественного цвета, и кажется, что Иерок просто задремал перед дальней дорогой, набирается сил.
Охотника поднимают и кладут на шкуры, закрывают одеялом. Распоряжается в яранге Тагъю, он говорит всем, что и как нужно делать.
Вот тело Иерока спеленуто, обвязано ремнем. Прямо на покойника ставят блюдо с мясом. Эскимосы садятся, едят в траурном молчании.
Последняя трапеза с Иероком. Последняя чашка чая.
Тело уже на нартах, собаки в упряжках. Женщины остаются около яранг, рядом с Иероком идут одни мужчины.
Ушаков бредет позади всех.
Нарты останавливаются. Тело кладут на землю. Острым ножом Тагъю режет одеяло, штаны, рукавицы и шапку Иерока. Другие эскимосы ломают нарты. Целым ничего нельзя оставлять. Иначе Иерок вернется в поселок и заберет с собой кого-нибудь из живых. А так…
Георгию Алексеевичу тяжело стоять. Но он не позволит себе уйти до конца похорон. Бледнеет на морозе лицо Иерока. У изголовья сахар, чай и табак. Тагъю дает Ушакову кусок ремня, которым был обвязан покойник.
— Что мне с ним делать?
— Завяжи узел.
— Для чего?
— Чтобы твоя жизнь не ушла за Иероком. Через узел она не может уйти.
Приходится покорно завязать узел. Если бы все, во что верят эскимосы, сбывалось! Тогда было бы мясо, никто бы не болел и не умирал, всегда стояла бы хорошая погода.
Мужчины во главе с Тагъю обходят вокруг покойника и возвращаются в поселок. Иерок остался один на стылой земле.
Дети умершего скрываются в яранге. У них начинается пятидневный траур.
Иерок ушел навсегда.
Ушаков с трудом добредает до постели.
Доктор был прав. Доктора всегда правы. С почками все повторяется. Кажется, такого сильного приступа у него еще не было. Неужели Иерок найдет дорогу в поселок и придет, чтобы забрать с собой его, Ушакова?
Прошло несколько недель. Они были трудными для эскимосов и для Ушакова.
Георгий Алексеевич редко приходил в сознание. Болезнь не отпускала его, как ни старался доктор.
В поселке было неблагополучно.
Эскимосы почти не выходили из яранг. Они боялись темноты, боялись черта.
От непонятной хвори гибли собаки.
Через восемь дней после рождения умер ребенок.
Начались болезни у самих эскимосов.
Доктор и Павлов закрывали дверь в комнату Ушакова, подолгу сидели на кухне и гадали: говорить об этом начальнику острова? Не говорить?
Однажды, когда Ушакову полегчало, они рассказали все.
— Та-а-ак, — протянул, выслушав, Ушаков и взял трубку. Не закурил, просто сунул мундштук в рот. — Доктор, отчего умер ребенок?
— От головотяпства родителей. Вы знаете, какими беспечными могут быть эскимосы. Проветривали ярангу. Мороз больше тридцати, а ребенок полураздет. Вот и результат.
— Вы сказали, есть больные среди взрослых. Кто-нибудь провалился под лед, попал в пургу?
— Причина куда проще, Георгий Алексеевич. За время полярной ночи организм у людей ослаб. Ведут они малоподвижный образ жизни, это только помогает болезням. Недостает витаминов, есть несколько случаев заболевания цингой.
— А квашеная капуста? У нас две бочки на складе. Сегодня же выдайте ее эскимосам. Капуста предупредит цингу.
Ушаков передохнул.
— Не пойму, что происходит с собаками. Какая у них болезнь?
— Это не по моей части, — мрачно буркнул Савенко. — Павлов лучше меня разбирается в четвероногих.
— Тут тоже загадок нет, Георгий Алексеевич. Собак кормят вареным рисом. Они к такой еде непривычны.
— Много их погибло?
— Почти половина. Хорошо еще, что скоро покажется солнце, что скоро весна. Будет мясо.
— А разве… — Ушаков не сразу решился задать вопрос: — Разве совсем нет мяса? Разве эскимосы не ездят на охоту?
— В том-то и дело, — с горечью произнес Павлов. — Потому они и болеют. Свежее мясо в Арктике — лучшее средство от цинги и других болезней.
— Вы… Я знаю, вы уговаривали их охотиться. Так?
— Да, — Павлов понурил голову. — Я сам только выздоравливаю. А одни они ехать на север, где больше всего медведей, не хотят. Они уверены, что там живет черт, злой тугныгак. Оттуда дует холодный ветер, оттуда приходит пурга. Черт против охоты. Это какой-то особенный черт, я даже не слышал от эскимосов, что бывают злее и зловреднее. Вы поехали на север — заболели. Иерок поехал — умер. Я там бывал, Тагъю, Етуи — все переболели. Черт так запугал эскимосов, что они боятся выходить из яранг. Вот какие у нас дела.
— Понятно. И я еще валяюсь в постели.
— Эскимосы против черта не пойдут. Я вижу, они только пытаются задобрить его. Разбрасывают около яранг табак, чай, сахар.
— Как вы думаете, доктор, когда я смогу отправиться на охоту?
— Недели через две. Или через три. Если не будет осложнений.
Минуло еще несколько дней.
Заболела воспалением легких жена Тагью, самого старшего после смерти Иерока эскимоса. Эскимосы послушно брали квашеную капусту, несли к яранге и… выбрасывали в снег. Делали они это потихоньку от Павлова и доктора.
Погибли еще три собаки.
В ярангах глухо рокотал бубен Аналько. Тот, зная о болезни Ушакова, в открытую камлал — шаманил.
В эти дни Павлов узнал страшную новость.
Эскимосы собрались покинуть остров Врангеля, вернуться на Чукотку. Все вместе. По льду пролива Лонга.
Павлов прибежал к Ушакову.
Ушаков выслушал его, долго лежал молча.
Понятно, почему эскимосы решили вернуться на Чукотку. Им стало плохо, они думают, что на родине лучше. Они забыли, как жили там до острова Врангеля, как бедствовали. Плохо — значит, к могилам предков. И есть объяснение этому плохому — черт, коварный и мстительный дух. Мало мяса, болеют люди — все черт, черт, черт.
Павлов осторожно кашлянул. Ему показалось, что Ушаков уснул.
— Они уже собирают вещи?
— Нет. Ждут солнца, весны.
— Им известна хотя бы ширина пролива Лонга? Ведь отсюда не меньше ста пятидесяти километров до Чукотки.
— Я знаю эскимосов, Георгий Алексеевич. Черт им страшнее любых километров. Их ничто не остановит.
— Ничто?
— Только чудо. Или свежее мясо. Но вы и я только начинаем вставать после болезни. Сами они не поедут охотиться.
Ушаков снова задумался. Уйти на собаках по льду пролива… Печальный конец экспедиции. Сколько было вложено сил, чтобы организовать поселение на острове Врангеля. Сколько средств. И там — во Владивостоке, в Москве — верят в Ушакова, надеются на него. Там, наверное, помнят его письма: справлюсь, докажу, только пошлите.
И вот «справился». Эскимосы, конечно, погибнут во льдах пролива.
Нет, нельзя погубить людей, так бесславно закончить экспедицию.
— Попросите эскимосов собраться в моей комнате, — сказал Ушаков Павлову.
…Медленно входили охотники. Рассаживались на полу. Не спрашивали о здоровье, не улыбались. Только Аналько хитро блеснул глазами, открыто посмотрел на Ушакова и сунул в рот щепоть жевательного табаку.
Ушаков решил ни слова не говорить о возвращении эскимосов на Чукотку.
— Вы пришли, — сказал он, — Вы пришли к своему больному умилеку.
— Да, да, — слабо донеслось до него.
— Значит, вы можете ходить. Можете ездить. Почему никто не отправился на охоту?
— Боимся, — ответил Тагъю, самый старший.
— Разве мужчины стали женщинами? Или мне женщин попросить — идите охотьтесь?
— Мы не женщины, умилек.
— Чего же вы боитесь?
— Черта. Он против нас.
— Почему вы так думаете?
— Как почему? Все заболели. Иерок умер. На охоту ехать далеко, надо ставить палатку. В палатке темно. Нам страшно.
— Тагью! Ты ведь сам ездил как-то со мной. Мы спали в темной палатке. Мы не боялись, помнишь? Мы смеялись тогда, ты рассказывал сказки.
Тагъю замешкался с ответом. Потом выпалил:
— Но ведь ты — большевик.
— И что же?
— Черт большевиков боится. А эскимосов не боится. Эскимосы боятся его.
Ушаков помолчал, взглянул на доктора.
— Хорошо. Я поеду с вами. Черт испугается.
Доктор хотел возразить, но безнадежно махнул рукой.
Эскимосы отодвинулись от кровати, о чем-то шепотом посовещались. Потом Тагъю сказал:
— Нет, умилек. Теперь мы с тобой не поедем. Ты больной.
Уговаривать эскимосов было бесполезно. Оставалось сразиться с чертом один на один.
Сразиться… Это значило — ехать на охоту. И немедленно, сию же минуту.
Если бы был жив Иерок! Он бы поехал тоже.
Ушаков приказал запрячь собак. Долго и старательно одевался. Он еще не верил, что эскимосы отпустят его одного.
Неужели так страшен черт?
Вышел на улицу. Доктор беспомощно топтался около нарт. Эскимосы стояли поодаль, не смотрели на Ушакова. Потом все ушли в яранги.
Напряженная тишина повисла над поселком.
«Словно я уже покойник», — подумал Ушаков.
— Вы ненадолго, — робко сказал доктор. — Возвращайтесь быстрее.
Ушаков промолчал. Он не вернется, пока не убьет медведя. А сколько это займет времени — сутки или трое — можно только гадать.
Он тяжело согнулся, сел в нарты. Собаки понесли его от поселка. Через километр он оглянулся. Ему показалось, что чья-то упряжка догоняет его. Никого.
Больше надеяться не на что.
Вперед. Только вперед.
Вернуться — и непременно с убитым медведем!
Час пути, два, три… Ушаков уже устал сидеть неподвижно. Он часто подносил к глазам бинокль. В сумерках искал белое пятно медведя. Бесконечная равнина, да горы вдалеке, да слабые отблески солнца из-за горизонта, и ничего больше.
Четвертый час в дороге. Ушаков почувствовал, что собаки ускорили бег. Вот они, вот свежие следы медведя!
Белый медведь, почуя погоню, остановился. Он не знал, что в этих краях есть звери сильнее его. Он не боялся. Он стоял и смотрел, принюхиваясь, есть ли тут чем поживиться.
Начальник острова затормозил упряжку. Прицелился. Выстрелил.
Промахнулся?
Медведь постоял еще несколько секунд и рухнул на снег. Назло черту.
Он лежал у ног Ушакова — огромный самец килограммов на семьсот. Семьсот килограммов мяса!
Это замечательно — будет свежая еда. Но как разделать такую громадину? Убитого зверя не повернешь, не поднимешь. Как освежевать тушу, если невозможно наклониться? Если от боли разламывает поясницу?
Георгий Алексеевич, подавив стон, склонился над неподвижным зверем. Он освежевал его — кусая губы, обливаясь холодным потом, через каждую минуту прерывая работу. Большой кусок мяса положил на нарты. Остальное оставил. На большее он уже не был способен. За мясом можно вернуться позднее.
В полуобморочном состоянии развернул нарты, вывел собак на след к поселку.
Лег, привязал себя ремнем.
И — забылся…
Очнулся он в своей постели. Вокруг сидели эскимосы. Они заботливо смотрели на Ушакова.
— Умилек, — сказал Тагъю, — Как ты думаешь, сколько нам нужно заготовить мяса на следующую зиму?
На следующую зиму! Значит, эскимосы не уйдут с острова. Они остаются!
Значит, не придется теперь уговаривать их: охотьтесь, создавайте запасы — иначе в Арктике нельзя встречать полярную ночь.
Начало всему — подготовка к долгой и трудной зиме.
Это залог успешной работы любой экспедиции, в которой он будет участвовать, если она проходит с зимовками.
Всем надоела полярная ночь.
Люди истосковались по солнцу. Они устали от долгих потемок, от чадящих керосиновых ламп и жирников, от морозов и от метелей. К сильным морозам, к воющей пурге привыкнуть нельзя. Можно их переждать, нужно — вопреки им — жить, работать, охотиться. Но привыкнуть…
И собаки ждали весны. Они ждали весенних свадеб, веселых задиристых игр.
Сам остров, казалось, притих в предчувствии Большого дня, когда совсем иная жизнь начинается в Арктике.
Скоро должно было появиться солнце.
Никто не хотел пропустить эту минуту. Самые нетерпеливые лезли на вершину ближайшей горы. Они надеялись, что оттуда увидят солнце раньше других.
— У меня характер такой, — объяснял Скурихин, спустившись в очередной раз с вершины. — Ох, не могу больше ждать, Алексеич. Может, кто держит солнце за хвост? Не пускает его в небо?
— И у меня каратер, — говорил Аналько. Он тоже лез каждый день на гору.
И вот у горизонта началось… Небо побледнело, разбежались по нему розовые отблески. Зарделись высокие облака, остановили свой бег, замерли в тишине. А снизу — все ярче, ярче — золотое свечение. Показался краешек солнца! Кто-то крикнул «Ура!», залаяли собаки, несколько выстрелов — салют солнцу — раздалось с вершины горы.
— С праздником! — поздравляли друг друга островитяне. — С солнцем!
До чего же хорошо: серые снег и лед стали вдруг нежноголубыми, небо как бы раздвинулось, легче было дышать.
Сил у солнца еще мало. Оно не греет, только краешек своего кирпично-оранжевого диска смогло приподнять над горизонтом. И пробыло оно на небе меньше получаса, скатилось вниз — передохнуть. Но люди знали: теперь солнце не исчезнет надолго. С каждым днем оно будет подниматься все выше, светить ярче, все теплее будут его лучи. И не так уж далеко время, когда настанет полярный день, пора незаходящего солнца.
Веселится поселок в бухте Роджерса. В ярангах праздничный чай, женщины надели стеклянные бусы, по многу ниток. И серьги в ушах, браслеты на руках и на щиколотках. Браслеты и серьги недорогие, сделаны они из ремешков и тех же стеклянных бусинок.
«Вот и на нашей улице праздник», — думает Ушаков, выбираясь из яранги с танцующими эскимосами. Он поднимается вверх по берегу, к своему дому, до него доносятся глухие удары бубна, а в небе, как луч прожектора, мечется матово-чистая полоса северного сияния.
Дома уже накрыт торжественный стол, нарезано тонкими ломтиками мороженое медвежье мясо. Кто жил в Арктике, тот поймет, как это вкусно и полезно. Ледяные ломтики тают во рту, приятно покалывает язык.
Праздник! Пусть окна завалены снегом, пусть холодно еще за стенами дома, пусть далеко до весны, но пришло долгожданное солнце, и, значит, жить теперь будет легче.
За столом доктор, Павлов, Скурихин — он специально приехал с западной стороны острова. Ушаков внимательно смотрит на своих ближайших помощников.
Лучше всех перенес полярную ночь Скурихин. Все так же остро посматривают его маленькие глазки из-под густых бровей, все так же задорно торчит рыжая бороденка. Короткими сильными пальцами он берет куски медвежатины и неспешно жует крепкими зубами.
— Перезимовали, Алексеич. Спел бы по такому поводу, да медведь на ухо наступил.
Спасибо ему, удачливому охотнику, не теряющемуся нигде человеку. Он ничего не боится, у него учатся эскимосы ставить капканы на песца. Хорошо, что Скурихин оказался на острове Врангеля.
Спасибо и Иосифу Мироновичу Павлову. За рассказы об эскимосах, за помощь.
Когда болел Ушаков, всеми делами поселка занимался Ивась. На смуглом лице Павлова всегда ласковое внимание, в глазах — добрая улыбка. Не суетится в работе Павлов, не торопится, а дело, за которое он берется, дело это всегда будет сделано быстро и четко. Знает Ушаков, что Ивась один ездил на охоту после смерти Иерока. Что часто вместо доктора ходил на метеостанцию в пургу.
Вот с доктором все сложней. Нелегко дались ему два месяца беспрерывной ночи. Лицо его припухло, весь он вялый, совсем мало разговаривает. Ему надо больше двигаться, больше уставать. Жаль, что доктор не поладил с собаками. Первая его самостоятельная поездка стала последней.
Сопровождал его Ивась. На остановке собака из упряжки Павлова перегрызла ремень. Павлов проучил ее за это. Доктор долго возмущался, говорил о бессмысленной жестокости, о том, что собака — друг, помощник. А потом… Потом в упряжке доктора началась драка. Сначала схватились два пса, к ним присоединились остальные. Савенко бросился их разнимать. Мелькали хвосты, лапы, оскаленные пасти, псы клацали зубами и хрипели. Одна собака тяпнула доктора за руку. Она, конечно, не собиралась нападать на человека. Просто не разобралась в пылу драки.
Доктор несколько секунд смотрел на окровавленные пальцы и набросился на собак, начал топтать их ногами. Павлов еле оттащил его.
— Наказывать собак надо, — сказал он, — Но ломать им кости…
С тех пор Савенко не ездит на собаках и не говорит, что это самые лучшие, самые умные животные в мире.
Ушаков заглядывает в зеркало. Он тоже изменился за эти месяцы. После болезни — мешки под глазами, пожелтела кожа лица. Недавно густые еще волосы поредели, и легли около губ две резкие складки. Жизнь… И в этой жизни — на острове Врангеля — он понял: все наперед рассчитать нельзя, надо быть готовым к любым неожиданностям.
Товарищи зовут его к праздничному столу.
— Я предлагаю тост в честь ворона, — говорит Павлов.
— Почему за него? — удивляется доктор.
— Потому хотя бы, что он не покинул нас в долгую зиму. Улетели все птицы, а ворон остался зимовать на острове. Но не в этом дело. У ворона есть и другие заслуги.
— Его «кар-р», «кар-р»? Вы хотите сказать, что он пел нам во мраке ночи? Мне его песня не казалась прекрасной.
— Сейчас вы измените свое отношение к нему. Аборигены Чукотки чтут его за то, что он подарил людям солнце.
— Ворон? Подарил? Такой маленький…
— Слушайте. «Когда-то на земле была вечная ночь, люди жили при свете костра. А над ними летал ворон. Не понравилось ему, как устроена жизнь на земле, полетел он на небо. К злому духу Кэле, у которого было спрятано солнце.
Стал ворон играть с дочерью Кэле в мячик. Играют, играют, и говорит ворон:
— Плохой у тебя мяч. Пойди к отцу, попроси солнце. Вот тогда поиграем.
Пошла дочь к отцу. Просит солнце. Тот не дает.
— Потеряешь еще.
Еле выпросила дочка, принесла. Солнце завернуто в кожи, нет от него света.
Стали они с вороном играть. А ворон схватил солнце и полетел. Летит он, рвет клювом кожи. За ним гонится Кэле. Ворон клюет, клюет. Наконец, расклевал. Солнце как засияет, поднялось высоко в небо. А Кэле убежал».
— Что ж, в таком случае ворон заслуживает доброго слова, — соглашается доктор.
— И эскимосы, — вставляет Георгий Алексеевич. — Без них нам было бы труднее в полярную ночь.
— Труднее? — переспрашивает Савенко. — Не легче ли?
— Нет. Эскимосы — дети полярной природы. Мы бы думали только о ветре, морозе, о собственных ощущениях. Нам тошно в дни мрака северного безмолвия. И вот — эскимосы. Хлопот с ними было немало, но они отвлекали нас от грустных мыслей. Я уверяю вас: без эскимосов мы тосковали бы сильнее. Вот знаменитый Пири, тот самый Пири, что двадцать три года жизни потратил на то, чтобы добраться до Северного полюса, — он всегда брал с собой эскимосов.
— Они же помогали ему.
— Верно. Но он брал не одних мужчин. Эскимосы ехали в экспедицию семьями — с женами, малыми ребятишками. Казалось бы — обуза, мешают. А в результате — больше пользы, хорошее настроение.
— Вы правы, — подтвердил Павлов. — Хотя не исключены и сюрпризы от этих детей природы. Вот у нас… Вы думаете, они совсем забыли о черте с северной стороны острова? Как бы не так.
— Один раз черта мы уже победили, — засмеялся Ушаков. — Придет время, с ним будет покончено навсегда.
— А знаете, что просит у меня на складе Аналько? Вы уговорили его переселиться на север. Он просит сосиски.
— Что ж тут такого?
— Увидите. Ведь вы собираетесь туда ехать.
— Но сначала отпразднуем приход солнца.
…На север едут Аналько, Нноко. Еще несколько эскимосов — Тагью, Кмо и Етуи — тоже хотят перенести яранги на новое место. А давно ли они боялись отходить от поселка? Давно ли соглашались ехать куда-нибудь только с Ушаковым? Сейчас он едет лишь для того, чтобы показать удобное место для яранг. В прошлом году там собран и сложен в кучи плавник…
На вторые сутки пути они уже на северном берегу острова. Доехали быстро, хотя не легкой была дорога. Зима еще не отступила, она по-прежнему хозяйничает на острове. Не раз на мордах собак намерзала ледяная корка чуть ли не в палец толщиной. А на земле снег плотный, твердый. Чтобы собаки могли отдохнуть, приходилось ножом вырубать в снегу ямку. Только там собаки прятались от мороза и ветра.
Аналько устраивается на севере основательно. Яранга его не очень велика, зато в ней жарко. Гудит печка, эскимосы раздеваются догола. На лицах — удовольствие. Сытная еда и тепло — что еще надобно человеку, когда за пологом трещит тридцатиградусный мороз?
На следующий день Аналько достал сосиски.
— Умилек, — сказал он. — Ты не веришь в черта. И ты сильнее его. А мы верим немного… Я буду жить тут. Черт здесь хозяин. Мне надо поговорить с ним.
Он сел посредине яранги.
— Тугныгак! Я знаю, что ты любишь больше всего. Ты любишь кывик, толстую кишку оленя, набитую кусочками оленьего жира. У нас нет оленей, нет кывика. Не сердись. Кушай сосиску. Она вкусная. Я дам тебе еще. И не посылай метели, холодный ветер. Не посылай болезни. — Так разговаривал с Чертом Аналько.
А через полчаса он угощал сосисками Нноко:
— Кушай, кушай! Будем жить дружно. Бери сосиску. Ты мой сосед, не будь чертом. Я дам еще. У умилека много товаров.
И оба хохотали до слез…
В поселок Ушаков возвращался один. Непрерывный топоток собачьих ног не мешал думать. Теплые меха защищали от небольшого, но морозного ветра. Светила чистая луна.
Теперь пора заняться другими делами. Есть натренированные собаки, появилось солнце, большинство эскимосов разъехалось по всему острову.
Пора браться за изучение Земли Врангеля.
Все готово к поездке, осталось «подковать» нарты.
Ушаков и Павлов вытаскивают их из снега, переворачивают вверх полозьями. Собаки, привязанные около дома, все поняли и скулят. Они любят дорогу.
Георгий Алексеевич ласкает псов из своей упряжки. Этого потреплет за ухо, того погладит, третьего похлопает по спине. Никого нельзя пропустить. Нельзя приласкать только любимца. Псы ревнивые, тут может случиться непоправимое. Они набросятся на счастливчика, и не останови их — загрызут.
Все должно быть поровну — и мясо, и ласка, и тяжелый труд.
Павлов выносит из дому горячий чайник, «проваривает» кипятком деревянные полозья. Сейчас они с Ушаковым будут «войдать» — подковывать льдом нарты.
Георгий Алексеевич берет кусок медвежьей шкуры, обливает ее холодной водой и быстро проглаживает мехом полоз. На нем тут же появляется тонкая пленка льда.
Так делает он много раз. Слой льда растет и растет, полозья становятся гладкими. Теперь они будут хорошо скользить по снегу. Войда — лед на полозьях — продержится десяток-другой километров, а потом придется снова войдать.
— Хок! Хок!
Собаки дергают нарты. Павлов и Ушаков прыгают в сани, каждый в свои, поудобнее усаживаются на вещах.
Путь долог — не меньше пятисот километров. Надо обойти вокруг острова, составить карту его берегов.
Погромыхивает пристроенное к задку парт обыкновенное велосипедное колесо. На нем счетчик оборотов — тоже обыкновенный. Только так можно измерить пройденное расстояние, узнать длину береговой линии, протяженность мыса или залива. Рулеткой не обмеряешь остров.
Велосипедное колесо со счетчиком и буссоль — прибор с компасом, он помогает определить азимуты — вот и вся научная аппаратура. Карандаш, бумага, фотоаппарат… Больше не надо ничего. Впрочем, нужен еще один «инструмент», без которого никакая работа невозможна. Это погода. Нужны ясные дни.
Ушаков и Павлов хотят за месяц проехать вокруг своих владений и вернуться с точными очертаниями острова Врангеля.
Такого чертежа нет. Ни у Ушакова, ни у моряков, ни в Академии наук. Есть лишь приблизительная схема, которой — Ушаков убедился — доверять нельзя.
Вперед, вперед — навстречу неизведанному. Быстрее неситесь, нарты! Что ждет исследователя вон за тем утесом? Так и хочется заглянуть за него, чтобы увидеть: какой там берег, из каких он сложен пород, какие следы оставили тысячелетия на его скалах?
Короткая остановка — взяты азимуты, записаны коченеющими пальцами показания прибора, и снова в путь.
Ушаков оглядывается на спутника. Понимает ли Павлов его настроение? Каждый час ты видишь что-то новое! Каждая остановка — вроде подарка, ведь ты ходишь по земле, где до этого не ступала нога человека!
Где-то позади, далеко-далеко, трудные месяцы жизни на острове Врангеля. Позади болезнь, мысли о смерти, страх — не получится все то, что задумывал, что обещал.
Все получится!
— Хок! Хок!
Мороз забирается под кухлянку. Ушаков соскакивает с нарт и бежит рядом.
Вперед! Тайна торопит и манит. Желание раскрыть эту тайну не дает покоя, увлекает в дорогу.
Такая работа, такая жизнь — что может быть лучше? Сегодня ты ночуешь под высокой скалой, искрящейся сизыми подтеками льда, завтра — под боком зеленой льдины, которую море выдавило на берег. А потом будут горы с тяжелыми шапками снега, снежная пещера, где, чудится, много теплее, чем на равнине, и где белый солнечный свет превращается в голубоватое нежное сияние.
Спасибо тебе, Арктика!
За то, что богата ты тайнами!
За то, что не даешь легко проникать в эти тайны.
Тем дороже открытия, большие и маленькие, тем упорнее становишься и смелее.
Обследуя узкий заливчик, Ушаков едва не свалился с обрыва, а Павлов чудом проскочил трещину в прибрежном льду… Все бывает на пути, которым идешь первый. Но уже не отнять Арктике торопливых цифр в блокноте, беглых рисунков — они и станут настоящей картой острова.
Ушаков не сразу заметил, что подул встречный северный ветер. Размылись вдали очертания берега, закурился снег. Побежали снежные ручейки. Ветер крутит снежную пыль, она поднимается, словно пар.
Растут ручейки, быстрее бегут, соединяются друг с другом, и вот уже снежная река несется навстречу. Неглубокая эта река, всего метра два от земли, но она со свистом бьет по лицу, не дает дышать и смотреть.
И все равно — вперед! Лицо уже не чувствует уколов, оно покрыто смерзшейся снежной кашей. Задубела одежда, все глубже — ближе и ближе к телу — проникает холод. Трудно, невозможно дышать. Нет сил помогать собакам.
Ушаков садится в нарты. Он бежал рядом, помогал собакам, теперь нужно хотя бы минуту передохнуть.
Но что это? Что случилось? Нарты рванулись вперед. Неужели собаки почуяли медведя? Ушаков едва удерживается в санях. Свистит в ушах ветер, кружится от бешеной гонки голова.
Надо остановить собак, прекратить эту гонку.
Ушаков тормозит, всем телом наваливается на остол… Что за чудеса? Остол легко уперся в снег.
Да разве?.. Ушаков глядит на собак. Они спокойно лежат, некоторые уже наполовину занесены снегом. И полозья у нарт замело. Значит, не было бешеной гонки? Значит, это был обман ветер бил с такой силой, что возникло ощущение: ты мчишься с дьявольской скоростью.
Георгий Алексеевич слезает с нарт и, сгибаясь, бредет к Павлову. Собаки второй упряжки тоже свернулись в клубки, лежат в снегу, а Павлов сидит спиной к ветру и кричит время от времени:
— Хок! Хок!
Смех одолевает Ушакова. Он трогает Павлова за плечо. Тот удивленно оборачивается.
— Куда едем? — кричит Георгий Алексеевич.
— Вперед. За вами, — отвечает Павлов.
— И давно?
— А в чем дело? Почему?..
Павлов соскакивает с нарт и оглядывается.
— Собак держите, — подшучивает Ушаков.
Павлов хватается за нарты, видит неподвижных собак и… все понимает.
— Чертова метель! Я бы так «ехал» до самой ночи.
Они поднимают собак. Куда направить упряжки? По берегу нельзя — встречный ветер замучает собак и их самих. Надо прятаться. Надо бежать от метели в какую-нибудь низину.
А ветер не дает ехать туда, куда хочешь. Он режет лицо, больно глазам. Надвинешь поглубже шапку — ничего не видно, сдвинешь повыше — получай одну за другой пулеметные очереди снежных уколов.
Вот и лощина. Обступившая темнота мешает выбрать место получше. Ветер тут слабее, но он совсем не ласков, рвет палатку из рук.
Наконец застегнут полог и разожжен примус. Без сил сидят друг против друга Ушаков и Павлов. Лица у них горят, будто натерли их жесткой мочалкой. Хорошо еще, что не обморозились.
— Будь они неладны, эти карты, — Павлов Достает свою трубочку и долго раскуривает ее. — Смотришь в атлас — красивые рисунки. Теперь-то я знаю… Теперь я по-другому буду смотреть на них.
— Будете вспоминать этот поход!
— Не только. Погляжу на очертания какого-нибудь полуострова и подумаю: человек, который нанес его на карту, рисковал жизнью. А вот здесь, у этого маленького острова, его едва не унесла в море льдина. А тут, где съемку вели с корабля, случилось несчастье, корабль раздавили льды.
Они быстро засыпают, надеясь на хорошую погоду завтра. Но и следующий день, и второй, и третий пурга не дает дороги. И рады бы еще поспать путешественники, да не получается. Высунешь из палатки нос, задохнешься порывом ветра и скорее в спальный мешок. А сон не идет, выспались на неделю вперед.
Только шестой день принес ясное небо. И — кучу неприятностей. У Павлова исчезла собака. Ушаков хотел сфотографировать лагерь и вынул фотоаппарат из футляра… по частям. Вдобавок он сильно ушиб ногу.
— Вернемся? — предлагает Павлов.
— С картой острова Врангеля, — твердо отвечает Ушаков.
Он достает буссоль, определяет нужные азимуты, чертит в блокноте.
Пора выбираться из лощины. Она тянется к морю двумя рукавами, и надо, чтобы закончить съемку, проехать северным, самым крутым рукавом. Ох и подъем! Собаки останавливаются через каждые десять — пятнадцать метров. Они вывалили от усталости языки, вязнут в рыхлом снегу. Люди стараются им помочь; сбросили часть одежды — хоть и мороз, а пот так и льет с Ушакова и Павлова.
Потом полчаса сидят они около нарт, унимая дрожь в ослабевших руках и ногах.
— Сколько прошли? — спрашивает Павлов и кидает в пересохший рот кусочек снега.
Ушаков нагибается к счетчику.
— Четыре километра.
— А времени потратили?
— Три часа с лишним.
— Ну и темпы! С такими темпами не обойти остров и за полгода.
К вечеру их настигает туман» Дальше двадцати метров ничего не видно. Не отличишь, где небо, где земля, где море. Опять надо отсиживаться в палатке.
Седьмой… десятый… двенадцатый день. Жизнь в молоке. Кругом молочная завеса тумана. Каждое утро Ушаков и Павлов запрягают собак, смотрят с надеждой на небо и… распрягают упряжки. Даже есть не хочется, не то что спать. Одни собаки не грустят, и аппетит их нисколько не поубавился. А запасы еды заметно уменьшились.
Ушаков достает свои зарисовки, листки с неровными колонками цифр. Павлов внимательно следит за карандашом Ушакова. Вот на бумаге рождаются очертания местности. Какая-то низина. Один рукав, второй — он круче.
— Наша лощина! — не выдерживает Павлов.
— Верно. Вы имеете полное право дать ей название.
— Вьюжная, — ни секунду не раздумывает Павлов. — Пусть все знают, какая тут может случиться метель.
— Итак, — торжественно произносит Ушаков, — предложенное вами название ляжет на все карты, советские и зарубежные.
Павлов смущенно лезет за своей трубкой.
Понятно его смущение. Недавно шел он по этим местам, не считая, что делает что-то очень важное, нужное. И вот… Эти линии станут картой, они сохранятся на века, и другие люди потом помянут первопроходцев добрым словом.
Семнадцатый день похода. Пройдено совсем немного. Метели либо туман не дают двигаться дальше. Ненадолго прояснится небо, и снова мгла окутывает палатку.
— Вернемся? — это уже предлагает Ушаков.
— Нехорошо возвращаться, — вздыхает Павлов. — Вы сами заразили меня: вперед и вперед. А карта как же? Я теперь только о ней и думаю.
Но на двадцать пятый день они принимают решение: поворачивать нарты к дому. Придется отступить. Даже хорошая погода сейчас не поможет. Корма для собак и еды для самих путешественников осталось чуть-чуть.
Жаль, но ничего не поделаешь. Отступление — это еще не поражение. Если, конечно, не повторяешь в других походах прежних ошибок.
— Да какие ошибки? — Невозмутимый обычно Павлов так резко поворачивается к Ушакову, что едва не сбивает палатку. — Не наша вина, что за это время мы убили лишь трех медведей.
— А чья вина? Белых медведей? Мы должны были подготовиться.
— Не понимаю, Георгий Алексеевич. Выехали с полными нартами. Положить больше груза — не потянут собаки. Так?
— Так. Но я не об этом. Все равно всего с собой не увезешь, если поход длится месяц или два.
— Что же делать?
— Вот я и думаю в последние дни: как нам быть?
Они стоят возле палатки. Собаки поглядывают на них, как будто прислушиваются к разговору. Животные стали белыми — туман оседает инеем на собачью шерсть. И в палатке иней, и на одежде Павлова, Ушакова. Каждый похож на Деда Мороза: иней разукрасил брови, ресницы, отросшие за месяц усы и бороды.
— Вспомните, Ивась, большие арктические походы. Тот же Фердинанд Врангель, именем которого назван наш остров. Не экспедиции были у него — целые караваны. Много людей, десять, а то и пятнадцать нарт. Полторы сотни собак! Зачем? Причина одна — продовольствие. Везли еду для себя, корм для собак.
— И нам брать в поездку всех эскимосов с упряжками?
— Нельзя. Мы не можем отрывать их надолго от охоты, от привычной жизни. Да и бесполезно. Чем больше людей, собак, тем больше бери продуктов. Из-за всего этого экспедиция медленно идет вперед, а продовольствия все равно не хватает. Иной раз Врангелю приходилось возвращаться только потому, что кончался провиант. Как у нас.
— Получается заколдованный круг. Остается просить помощи у добрых волшебников или эскимосских духов. Пусть они через каждые сто или сто пятьдесят километров встречают нас с мешком продуктов.
— Ивась, а ведь я как раз об этом думаю.
— О волшебниках? Духах? Сказки…
— Совсем нет. Добрыми волшебниками станем мы сами. Смотрите. — Ушаков чертит на снегу большой круг, — Это наш остров. Вот поселок в бухте Роджерса. — От куска снега, обозначившего поселок, Ушаков проводит три линии к разным точкам окружности. — Склады. В эти места мы завезем все то, что понадобится нам и собакам. А потом — в экспедицию по берегу острова. Подходят к концу припасы — неподалеку склад. Тот самый мешок волшебника, о котором вы говорили.
Павлов сосредоточенно пыхтит трубкой, глядит, сдвинув покрытые инеем брови, па рисунок.
— Не согласен. Посудите сами, Георгий Алексеевич, когда мы склады будем устраивать? Светлое время и самый лучший санный путь — март и апрель. Начнем развозить продовольствие, истратим эти два месяца. Опять срывается экспедиция.
— Теперь я не соглашусь с вами. В том-то и дело, что я предлагаю заниматься складами зимой.
— В полярную ночь? В темень?
— Верно, в полярную ночь. А темнота… Вы сами знаете, что абсолютной темноты тут не бывает. Для непродолжительных поездок она не помеха.
Павлов приседает на корточки. Шевелит губами, чертит на снегу палочки — что-то подсчитывает.
— Согласен, — тихо говорит он, — Здорово придумано, — Павлов поднимается. — Очень здорово. Хотя будет трудно.
— В Арктике легко не бывает. — Ушаков вплотную подходит к Павлову. — Ивась, хотите, скажу… Пока секрет.
— Что?
— Если наш опыт удастся… Если мы справимся, а мы справиться должны… Северная Земля! Тогда можно будет отправиться на Северную Землю! Вы слышали о ней?
— Знаю, что о ней почти ничего не известно. Наткнулись на ее южный берег — и все сведения.
— Вот именно. И мы…
— Возьмете меня с собой?
— Да. Небольшая экспедиция. Трое или четверо. На собаках.
Павлов ныряет в палатку, вылезает оттуда с двумя винчестерами. Один отдает Ушакову.
— За волшебные склады!
Гремит залп. Взбудораженные собаки носятся около палатки.
— За наш удачный поход вокруг острова Врангеля!
Еще два выстрела разрывают тишину.
— За Северную Землю!
Туман редеет, как будто испугали его выстрелы путешественников. Можно собираться в обратный путь.
Ушаков все делает механически — складывает палатку, таскает и грузит вещи на нарты, запрягает собак. И не смотрит, как обычно, по сторонам, когда трогается упряжка.
Мысли его далеко — на Северной Земле. Странная, загадочная земля… И совсем неизведанная, хотя от мыса Челюскина на полуострове Таймыр до нее меньше шестидесяти километров.
— Поезжайте вперед! — кричит Ушаков Павлову — Я за вами.
Его собаки побегут за упряжкой товарища, и не надо будет отвлекаться на поиски хорошей дороги.
Почему так долго — до 1913 года — не могли обнаружить Северную Землю? Ведь были догадки Ломоносова, Кропоткина, других ученых и исследователей. Наверное, потому, в первую очередь, что это Арктика, тут не разгуляешься, как в теплых, не знающих льдов морях. Человечество тогда еще, наверное, не почувствовало нужен, очень нужен Северный морской путь из Атлантического в Тихий океан.
Ушаков уверен, что только освоение Северного морского пути помогло открыть Северную Землю. А сделали это русские моряки, ведь Россия больше других была заинтересована в водных дорогах вдоль своих арктических берегов.
Поразительная судьба иного открытия! Вроде бы созрело оно, предсказано, ходят рядом с неизвестной землей корабли, но тайна остается тайной.
Сколько экспедиций было неподалеку от Северной Земли, и… никто ничего не заметил. Прошло мимо мыса Челюскина судно Норденшельда «Вега». Побывал там Фритьоф Нансен на своем знаменитом «Фраме». Потом близка была к открытию русская экспедиция Толля. Все они торопились как можно быстрее пробраться с запада на восток и не пытались исследовать пространства, лежавшие немного севернее мыса Челюскина.
Ну хорошо, у этих мореплавателей были иные задачи. Норденшельд, например, впервые преодолел Северный морской путь до Берингова пролива. Нансен стремился к Северному полюсу. Но другие экспедиции, те, которые хотели изучить как раз эти районы? Снаряжались такие экспедиции?
Ушаков знает — снаряжались. Пытался проникнуть туда Говгард на «Димфне» — не получилось. Собирался в те края Шредер-Штранц, серьезно готовился, но погиб во время тренировочной экспедиции на Шпицбергене. Наконец, пробился туда на «Геркулесе» Русанов в 1912 году, но что с ним стало, где его могила, что он обнаружил — неизвестно до сих пор.
Вот как оберегала Арктика тайны новых земель.
Чуть-чуть осталось до открытия. Капитан Иоганнесен нанес на карту остров Уединения, а этот остров лежал неподалеку от западного побережья Северной Земли. Правда, Иоганнесен не искал острова, он бил зверя, охота завлекла его сюда и помогла найти новый кусочек суши. И Брусилов, который дрейфовал в 1912 году вблизи Северной Земли, тоже оказался тут случайно.
Лишь в 1913 году свершилось открытие. Сделала это русская гидрографическая экспедиция, которая специально занималась Северным морским путем и пыталась преодолеть его с востока на запад. Но она проплыла вдоль восточных и южных берегов новой суши — дальше не пустили льды. И теперь на картах мира Северную Землю обозначают так: волнистая линия берега с юга и востока, а дальше — загадочный пунктир.
Где кончается эта земля? Один это остров или несколько? Что там растет и кто из животных, птиц обитает?
Об этом можно было лишь гадать. Экспедиций на Северную Землю не снаряжали. Но конечно же, отправятся туда исследователи — через год, два или три.
Ушаков сидит на привале, греет руки горячей кружкой чая. Он не замечает, как стынет на морозе чай. Северная Земля… Экспедиция… Он сам. Павлов. Радист — обязательно нужна радиостанция. И опытный топограф или геолог. Люди должны уже знать Север, должны быть готовы к исследованиям в Арктике. Недорогая и хорошо подготовленная экспедиция… Они высадятся, построят дом — там будет их база. И когда наступит полярная ночь, когда, казалось бы, сиди в тепле и мечтай о санных поездках, они…
— Ваш чай скоро покроется корочкой льда, — говорит Павлов Ушакову.
Георгий Алексеевич спохватывается и пьет чуть теплую жидкость.
— Ивась, — признается он, — я не хочу, чтобы кто-то опередил нас. Сижу и колдую: пусть никто не попадет на Северную Землю, пусть она дождется нашего возвращения с острова Врангеля. Это нехорошо?
— Не знаю. Но я тоже хочу этого…
В бухте Роджерса на них смотрят с удивлением. Мешали туманы? Не давали ехать метели? Весь месяц тут светит солнце, даже облака редко появлялись на небе.
Вот чудеса! Наверное, южная гряда гор не пускает сюда туманы и ветры.
Не успевает Ушаков разгрузить нарты, как его тянет за рукав Нанаун. Он переминается с ноги па ногу.
— Ты приехал. Я тебя жду-жду, умилек. Открывай склад, — нетерпеливо говорит он.
Ушаков не понимает, в чем дело.
— Что ты торопишься? Я еще не выгрузил вещи. Подожди часок.
В глазах паренька мольба.
— А сразу не можешь? Мне очень надо.
По поселку ходит счастливый Нанаун. У него сегодня особый день. Отец сдал песцовые шкурки и взял на складе новый винчестер. Для Нанауна. Теперь у него свое оружие, теперь он может охотиться сам.
Нанаун поплевал на ладони, провел ими по холодному прикладу. Он не верит еще, что оружие принадлежит ему. Когда эскимос хочет убедиться, что вещь в самом деле у него в руках, что это не мираж, не обман духов, он поплюет на ладони и проведет ими по предмету.
Винчестер не исчез, не испарился!
— Пусть у тебя будет твердая рука, зоркий глаз, — сказал умилек, выдавая винчестер. — Помогай отцу.
— Я учил тебя, — добавил отец. — Делай так. Мать ждет твоей первой добычи.
Нанаун решил поохотиться возле поселка. Разве дождешься, когда отец получит все товары, когда поедут они на мыс Блоссом, где стоит теперь их яранга? Отец может задержаться тут на день и на два. Он давно уже не видел других эскимосов, а сейчас все съезжаются к складу.
Винчестер жег Нанауну руки. Он взял пачку патронов, длинный ремень и ступил на лед.
Ярко светило солнце. Зеленоватые глыбы торосов перегораживали путь. Змеились трещины, их надо было опасаться особенно. Бывают трещины, заметенные снегом. Попадешь в такую — будет плохо.
Подросток шел по льду, постепенно удаляясь от поселка. Он искал полынью. В такую погоду нерпа вылезает погреться на солнце. Она отдыхает, спит, но каждые десять — пятнадцать секунд поднимает голову, оглядывается. Зрение у нее плохое, она замечает только движущиеся предметы. Больше всего нерпа боится белого медведя. Тот подкрадывается, прикрыв лапой черный нос. Белая его шкура сливается со льдом и снегом.
Нанаун будет охотиться так, как учил его отец. Увидит издалека нерпу, ляжет на лед. И поползет. Поднимет нерпа голову, он замрет на льду. Опустит голову — поползет дальше. Отец иногда подползал к добыче несколько часов. Ведь нерпа, заподозрив неладное, тут же бросится в воду. Нужно стрелять метко. Раненая нерпа тоже соскользнет со льда.
Отец стрелял с расстояния в сто метров. Нанаун хотел подползти поближе. Чтобы выстрелить наверняка.
Он представил себе, как вернется с добычей. Первый день охоты — и добыча! Кусок мяса они с отцом сварят. Жир и остатки мяса отвезут домой. И шкуру отвезут в ярангу. Мать сошьет из нее штаны Нанауну. Крепкие, красивые штаны.
Это было так приятно: воображать безмолвное одобрение отца, шумную гордость матери, радостный визг сестренки. И потом много-много будет убитых им нерп, моржей, медведей. Больше, пожалуй, чем у всех. Но сейчас надо убить хотя бы одну нерпу.
Нанаун влез на торос, чтобы оглядеться, и сразу присел на выступ льда. Далеко, черной точкой на льду, виднелась спящая нерпа. К ней подкрадывался белый медведь. Ветер дул в сторону Нанауна, медведь не мог почуять его.
Мысли заметались в голове молодого охотника. Можно убить медведя. Это много мяса, большая шкура. Такая добыча — почетная и дорогая. Не каждому удается начать охоту с медведя. Он не боится нанука, он попадет в него из винчестера — тот недалеко и увлечен своей нерпой.
Но и нерпу не хотелось Нанауну упускать. Очень уж ясно видел он, как притащит ее в поселок. Если бы и медведя и нерпу сразу… Выстрелишь в нанука, нерпа уйдет под лед. Стрелять в нерпу? Жаль медведя, он убежит.
Нанаун растерялся. Он уже поднял винчестер, потом опустил его.
Зачем торопиться?
Надо сделать так: пусть медведь убьет нерпу, а Нанаун убьет медведя. Вот и будет у него два зверя.
Он прилег на лед, устроился поудобнее и стал наблюдать за белым медведем. Тот полз, не спуская глаз с добычи. Короткий хвост вздрагивал от напряжения. Если встречался на пути бугорок, медведь прятался за ним. Тогда виднелся только бледно-желтый зад. Чем ближе к нерпе, тем осторожнее медведь. Лапой он прикрывает черный нос.
Нерпа беспокоится, она что-то чувствует. Чаще поднимает голову, оглядывается. Медведь замирает. И снова ползет вперед — в те секунды, когда нерпа дремлет. То он отталкивается передними лапами, задние волочит. То, навалившись грудью на передние, работает задними лапами.
Нанаун доволен своей хитростью. Если бы не медведь, ему пришлось бы сейчас ползти, вжимаясь в лед. «Старайся, старайся, нанук. Будь осторожен, нерпа уже близко. Ударь ее по голове, оттащи от воды».
Медведь приготовился к прыжку… Тело его напружинилось. И в то же мгновение, когда он прыгнул, нерпа скатилась в воду. Медведь оторопело смотрел на расходящиеся круги. А нерпа вынырнула на безопасном расстоянии, уставилась на косолапого. Тот заревел от обиды, ударил лапой об лед.
Нанаун тоже расстроился. Жаль расставаться с мечтой о двойной добыче. Что ж, хватит и одного медведя. Он положил на лед винчестер, чтобы стрелять наверняка.
— Куда же ты, человек?
Он сказал это вслух. Иногда эскимосы называют медведя человеком. «Человек», пока Нанаун готовился, зашел за торос и скрылся из глаз. Нанаун бросился за ним. Он старался не шуметь, держался с подветренной стороны и внимательно поглядывал — не сторожит ли его нанук за какой-либо глыбой льда?
Медведя он обнаружил минут через сорок. Тот опять охотился. Перед ним был небольшой сугроб. Медведь, поджав задние лапы, замер. Нерпы нигде не было видно.
«Лунка», — догадался Нанаун. Под сугробом медведь учуял лунку нерпы. Такие лунки — агло — нерпа сооружает для себя и своих детенышей. Нанаун подумал-поду-мал и решил не спешить. Медведь никуда не денется. До него метров шестьдесят, не больше. Теперь он не даст уйти зверю.
Медведь вытягивал шею, словно принюхивался и прислушивался к чему-то. Затем присел еще ниже и ринулся на сугроб, тот с хрустом провалился под ним. Медведь заработал лапами. Снег так и летел во все стороны. Нанук сунулся к лунке, что-то подцепил там. Нанаун увидел щенка нерпы. Тот, видимо, лежал на льду, пока мать кормилась в море.
«Вот и есть два зверя, — радовался Нанаун. — Пусть только медведь убьет щенка и…»
Но медведь вел себя странно. Оттащил детеныша подальше от воды, аккуратно разгреб снег вокруг лунки. Потом столкнул щенка в воду.
«А-а, — удивился Нанаун. — Какой хитрый нанук. Он хочет поймать и взрослую нерпу. Щенок не умеет еще плавать, сейчас мать бросится ему на помощь. Умный нанук. А Нанаун еще умнее».
Медведь, поддерживая лапой нерпенка в воде, ждал. Под водой показалась мать. Она ластами толкала детеныша на поверхность. Вот голова ее над водой. Мгновенный удар лапой. Медведь цепляет нерпу когтями, выбрасывает на лед. Туда же летит детеныш.
Нанаун затаивает дыхание и спускает курок.
Белый медведь падает рядом с нерпами.
Эскимос кричит от радости и прыгает на льду.
Три! Три зверя! Одним выстрелом! Увидит отец. Все увидят. Умилек даст за шкуру товары. Из шкуры детеныша нерпы — шапка сестре.
Он разделывает медведя — отец научил его. Медведя надо разделать сразу, потом шкуру трудно отделить от мяса и жира. Нанаун старается работать так, чтоб не испачкать шкуру кровью. Все надо делать хорошо, как настоящий охотник.
Теперь он настоящий охотник. Никто еще не приносил домой такой добычи.
Нерпенок уже зацеплен ремнем. Нанаун хватается за ремень, кладет его на плечо. Снег и лед вокруг покрыты пятнами крови и жира. Ощерена зубастая пасть медведя. Взрослая нерпа застыла, выбросив ласты, — словно собирается поползти к лунке. Никуда теперь она не уйдет.
Нанаун поудобнее устраивает ремень на плече и бежит к поселку. Нерпа волочится по льду. Всей добычи ему не забрать, придется просить о помощи. О такой помощи приятно просить.
Он не чувствует ни усталости в ногах, ни тяжести нерпы на ремне. Он просто торопится, сдувая с верхней губы капли горячего пота. Здесь можно торопиться, в поселке Нанаун пойдет шагом, пойдет спокойно — так возвращается с охоты мужчина.
Еще издали он замечает людей у склада. Ему хочется, чтобы много людей увидели его с добычей. Медленно, с каменным, как кажется Нанауну, лицом подходит он к отцу. Тот не сделал ни шагу навстречу.
— Ты пришел, — говорит ровным голосом отец. — Ты охотился.
— Я пришел. Винчестер стреляет хорошо. Там медведь, еще нерпа. Я потратил на них одну пулю.
— Кай! — удивляется кто-то. — Одной пулей три зверя. Нанаун совсем большой.
Нанаун рассказывает, как обхитрил он медведя. Кругом смеются, хвалят Нанауна. Отец щиплет редкие усики, прячет в ладони радостную улыбку. Ушаков говорит отцу:
— Если Нанаун будет так охотиться, у меня не хватит товаров. Придется просить Нанауна, чтобы он меньше охотился.
Паренек опускает голову. Губы не слушаются его, расползаются, открывая белые зубы.
— Что ты хочешь? — спрашивает умилек. — За такую добычу… Бери на складе. Это мой подарок.
Нанаун смотрит на отца. Тот молчит. Нанаун набирается смелости.
— Подари мне тот шар. Ты говорил — наша земля. Он крутится на железной палке.
— Глобус, — догадывается Ушаков. — Хорошо. Я дарю его тебе. Приходи ко мне в комнату, забирай.
— Подожди, — останавливает Нанауна отец. — На льду лежит медведь, лежит нерпа. Ты снял шкуру?
— Я снял шкуру.
— Надо все привезти сюда.
— Мы поможем Нанауну, — говорит Ушаков. — Я сделаю ему еще один подарок. Я сфотографирую его у добычи, дам ему снимок. Через много лет он покажет этот снимок своему сыну. Когда тот соберется на первую охоту.
Упряжка пробирается между торосами. Следом идет Ушаков с фотоаппаратом. Нанаун никогда еще не фотографировался, ему немного страшно. Это ведь не на нерпу, не на медведя охотиться. Там все понятно.
— Внимание. Смотри сюда. И не моргай.
В напряженной позе сидит Нанаун на льду. Глаза его вытаращены — оказалось, что не моргать трудно. Рядом с ним нерпа. На коленях голова белого медведя. В пасть вставлена палочка, чтобы на фотографии лучше были видны клыки нанука.
— Ты как медведь, — усмехается отец. — Закрой рот.
Подросток сглатывает слюну, закрывает рот. Охотиться легче, чем фотографироваться. Но ему приятно, что умилек делает что-то для него, Нанауна. Все эскимосы уважают умилека.
Вечером он сидит в комнате Ушакова. То ли от горячего чая, то ли от напряжения взмокла спина. Умилек крутит глобус, объясняет, где моря и океаны, материки. Северный и Южный полюсы, меридианы.
Не все понимает Нанаун. Но хочет понять. Потом расскажет сестре. Сам будет крутить шар и разглядывать сушу, где живут разные люди — белые и черные, желтые и смуглые. Так говорит умилек.
Все-таки Нанауну странно, что земля — привычная ровная поверхность, пусть с горами и ложбинами, — это шар. Да еще этот шар вращается.
Кто же крутит его, такой большой шар? Умилек уверял, что бога нет. Ни эскимосского, пи русского, ни чукотского, ни алеутского.
Кто же делает так, что сначала день, а потом ночь? Сначала большой, большой день, потом длинная, длинная ночь, когда месяцами нет солнца, нет света. Вот он, остров Врангеля, букашка на глобусе. Настоящий остров не крутится. Нанаун не чувствует этого. А день сменяется ночью.
Нанауну интересно и непонятно. Он вырежет из моржового клыка байдару, поставит ее на глобус и поплывет в другие края. Туда, где тоже есть нерпы, медведи, льды. В жаркие земли, где ходят голыми, ему не хочется. Может быть, только на один день туда заплыть, посмотреть.
— Я тебе сейчас все объясню, — предлагает Ушаков. — Покажу, как получается полярный день и полярная ночь…
Он зажигает свечу, закрывает окна занавесками. Ставит свечу и глобус на пол. Нанаун соскальзывает со стула. Горит, мигая, свеча, таинственно поблескивает глобус.
«Мы шаманим, — думает со сладким страхом Нанаун. — Ушаков в полумраке похож на шамана. Глобус — это бубен. Сейчас умилек ударит в него, позовет духов Большого дня и Длинной ночи…»
— Это солнце, — Ушаков передвигает свечу в центр комнаты. — Вокруг него по орбите, по кругу такому, он немного вытянутый, летит земля. Наш шар…
Ушаков поискал рукой на столе, достал кусок мела. Несколько мелков Павлов привез с материка, для занятий с ребятишками. Один мелок Ушаков взял себе — им он размечает шкуры, когда шьет одежду по своему замыслу и покрою.
— Вот она, орбита, — он чертит мелком по линолеуму. — Вот точки весны, лета, осени, зимы.
Ушаков ставит глобус в эти точки, легонько толкает его. Тот вращается.
— Видишь? День сменяется ночью. Там, где светит солнце, день. Где солнца нет — ночь. Видишь? Земля крутится. То светло, то темно.
Нанаун зачарованно смотрит на шар. В его глазах отражение глобуса. Словно зажглись в глазах паренька голубые звездочки.
— Я вижу, умилек. У тебя везде день и ночь одинаковые. И летом, и зимой. У нас не так, ты знаешь. Как же получается длинная ночь, большой день?
— Смотри. Хорошо смотри. Земля, этот шар, не стоит на ножке, как у нас. Он вертится вокруг оси, вокруг этого железного прутка. И еще наклоняется. Вот так…
Ушаков наклонил глобус. Остров Врангеля с Северным полюсом оказался в противоположной от солнца стороне. Там царил сумрак.
— Это наша полярная ночь. Земля вертится, а у нас все ночь и ночь. Солнце не попадет сюда.
— Кай! — вскрикнул Нанаун, — Совсем темно там. Сделай теперь день. Я хочу, умилек.
Глобус, вращаясь и наклоняясь в другую сторону, медленно двинулся по орбите. Вот у Северного полюса началась смена дня и ночи. Вот день длиннее. И вот — нескончаемый день, незаходящее солнце.
Нанаун в восторге вскакивает, задевает свечу. Она падает, гаснет.
— Ты хочешь жить в темноте? — смеется Ушаков и достает спички.
— Нет, умилек, — с дрожью в голосе отвечает Нанаун. — Я люблю, когда день.
— Да будет свет, — торжественно говорит Ушаков и зажигает уже не свечу, лампу. — Теперь ты можешь объяснить всем, как крутится Земля и как ночь уступает место дню.
Нанаун берет глобус, прижимает его к себе.
— Я сделаю так, умилек. Я сделаю солнце из жирника.
Ушаков кладет руку ему па плечо. Сегодня родился новый охотник. Сегодня человек много увидел и узнал. Он удивился сложному устройству жизни и открыл для себя одну из ее тайн. Без бога, без шаманов, без духов.
Не хочется отпускать Нанауна из комнаты. Так приятно смотреть па его смышленое лицо.
— Сейчас мы проявим с тобой пластинку. Я ведь фотографировал тебя. У меня все готово.
И опять Нанауну кажется, что они шаманят в темноте дома. Щелкает кассета, булькает какая-то жидкость — она непривычно и резко пахнет.
— Сначала проявитель, потом закрепитель, — произносит непонятные слова Ушаков.
Их сразу не запомнишь. За один день так много нового.
Ушаков зажигает свет, промывает в чистой воде стеклянную пластинку с темными пятнами изображения.
— Взгляни. Узнаешь?
Эскимосу становится не по себе. На пластинке что-то знакомое и чужое одновременно. Он постепенно различает нерпу, голову медведя с разинутой пастью, фигуру человека с винчестером в руках.
— Кто это?
— Да ты, ты. Со своими трофеями.
Подросток смотрит еще. Вроде он. Он на пластинке. Его медведь и его нерпа.
Разве может шаман Аналько сделать так, как умилек? Умилек может все. Хорошо, что он приехал на остров вместе с ними.
И хорошо было бы, если бы умилек никогда отсюда не уезжал.
Нанауну совсем не нужно, чтобы появился в бухте Роджерса пароход. Зачем? Вдруг пароход заберет Ушакова.
Вот как думает жить дальше Нанаун: охотиться на медведей и моржей, ловить песцов. Он построит, когда станет совсем взрослым, ярангу из дерева. С печкой. Хозяйкой там будет девушка… есть одна девушка, увидев которую, Нанаун краснеет, а язык его прилипает к гортани.
Эта девушка испечет из муки лепешки, в гости придет умилек, детям своим Нанаун расскажет, как получается длинная ночь.
И еще много чего он расскажет: умилек научит его фотографировать, рисовать карты, узнавать по приборам погоду и читать толстые книги про разные страны, про жизнь разных людей.
Знал, точно знал Ушаков, что не будет парохода в этом году. Но все равно шел к берегу, стоял на ветру и смотрел в море, к чему-то прислушивался.
К чему? К шорохам оседающего снега? К бульканью робкого ручейка? К хрусту льдинки, которая стала прозрачно-тонкой и рассыпается под ногою на десятки осколков?
Разве услышишь шум парохода за сотни километров отсюда? И разве не обступили остров ледяные поля, которые не пробьет ни один пароход?
Но все равно… Что за жизнь без ожидания чуда? Ушакову очень хочется чуда.
Так бывает весною. Надежда — на самое-самое лучшее, самое невероятное — вдруг приходит к тебе. И как ни гони ее, как ни доказывай себе: это твои выдумки, это обман, — надежда долго еще кружит голову и мешает спать.
Весна! Конечно, все дело в весне.
Вот над дверью выросла длинная и толстая сосулька. Звонкие капли срываются с нее, весело разлетаются, ударившись о порог, мелкими серебристыми брызгами. Эту музыку Ушаков может слушать часами.
Вот во льду бухты появилась первая глубокая трещина. Началось! Еще не скоро вскроется, освободится ото льдов бухта, но ведь важно начало. Потом льды отойдут от острова, и кто знает… Да-да, кто знает: вдруг на горизонте возникнет дым из трубы парохода, и капитан Миловзоров…
Где вы, смелый и добрый капитан?
Как ярко светит солнце! В полдень от освещенной им стенки дома струится теплый воздух. У людей загорелые лица, будто они приехали с Черного моря. Искрится под солнцем снег. На него больно смотреть, и глаза надо закрывать черными очками.
Еще набегают туманы. Иной раз взметнется метель, загудит, забушует, но сил у нее мало. Нет прежней злости.
В середине апреля прилетели пуночки, северные воробьи. Они порхают в поселке, ищут остатки еды. Незатейлива их песенка, да разве в этом дело? На душе веселей, когда слышишь птичий гомон, когда видишь на снегу отпечатки маленьких лапок.
Прилетели пуночки — весна победила зиму.
Можно откапывать окна. И хотя работа эта трудная, хотя метель в два счета может занести окна опять, трудов Ушакову не жаль. Солнечный луч ворвется в окно и ярким желтым пятном уляжется на полу. Поднесешь к нему руку — тепло.
А раз тепло — другая жизнь начинается в Арктике.
Как будто холодное северное сердце оттаяло и стало биться быстрее.
Так кажется Ушакову, когда он бродит по острову.
У него и теперь много работы. Все больше птиц — они летят с юга, и надо сделать чучела, осмотреть гнезда. Надо подробно записать в дневник, как живут здесь пернатые, что едят, кто их враги и кому они угрожают сами.
И еще нужно узнать, как называют птиц эскимосы.
— Алъпа! — кричит Таян. Ему нравится помогать умилеку. — Смотри, алъпа летит.
Медленно и неуклюже машет крыльями толстоклювая кайра. Кайр сотни, тысячи, они облепили скалы, кричат, ссорятся… Что же это такое — даже в небе, между своими, нет мира! Глупые драчливые птицы. Сначала дерутся на скалах, продолжают драку в воздухе и так калечат друг друга, что, упав на землю, не могут больше взлететь. Теперь это добыча прожорливых песцов.
— Пиши дальше — самсыхагак, — продолжает Таян, — Слышишь мотор?
Прислушивается Ушаков. В самом деле, вроде бы доносится звук маленького мотора. Но это не мотор — это чистик, он часто-часто взмахивает крыльями, вот и получается равномерный шум.
Пронзительно орут чайки-моевки — будто мяукают кошки, — пикируют с высоты и, выхватив из воды рыбешку, взмывают вверх. На краю утеса сидит баклан, издалека он похож на бутылку. Крик его — глухое мычание.
— Нет, умилек, — Таян не согласен. — Нылъкак не умеет кричать. Раньше он умел, давно. Потом увидел у чайки-моевки белые перья, захотелось ему такие. Обменял свой язык на перья. Теперь он красивый, а говорить не может. Теперь чайка-моевка много кричит, а красивых перьев у нее нет.
Стая черных Казарок летит над ними. Таян подбивает одну. Сделав круг, уносится стая. Только одинокий самец с жалобным стоном кружится над охотниками, плачет, зовет подругу.
В тундре сошел снег, и однажды Ушаков заметил у себя под ногами что-то розовое. Это цвела полярная ива, ветви которой стлались по самой земле.
Первый цветок, увиденный в Арктике!
А солнце все выше, оно не уходит за горизонт, светло круглые сутки. Люди не различают, когда день и когда ночь. Как жить? Да очень просто: захотелось спать — спи, все равно темноты не дождешься.
Лето. Тепло. Температура поднялась до пяти градусов. А если термометр показывает плюс десять, то это — жара. Можно ходить в рубашке. Но нельзя забывать о плотной куртке и шапке, потому что через час вдруг похолодает и повалят с неба крупные хлопья снега.
Такой уж этот остров — осколок арктической суши, земля далеко-далеко за Полярным кругом.
Ушакову нравится эта земля.
Где еще такие красивые северные сияния? Где бывает столько белых медведей и моржей? И разве где-нибудь еще ездят летом на санях? По реке!
Необычны реки острова Врангеля. Нет в них зимой воды — только снег заполняет русло по самые берега. Когда приходит тепло, снег сверху тает, собирается в ручейки, ручейки сливаются — и вот сильный поток несется к морю. Снег под водой уплотняется, превращается в лед. Прошла вода — осталась на дне ровная ледяная дорожка.
По такой дороге мчатся упряжки Таяна и Ушакова. Бегут, изнывая от солнца, собаки. Путь — в глубь острова, к гнездам гусей.
— Стой, умилек! — Таян нажимает на остол, тормозит упряжку. — Видишь?
Ничего не видит Ушаков. Но доверяет зорким глазам эскимоса, карабкается за ним на берег и бредет по вязкому грунту.
— Вот! — Таян хватает торчащее из земли тонкое бревно.
Бивень! Бивень мамонта!
Долго возятся они, откапывая клык древнего животного. С трудом поднимают тяжелый костяной завиток. Ушаков ножом соскребает грязь.
Прекрасная кость! Значит, начинают они еще один промысел на острове — сбор бивней. И еще одно открытие сделано — жили, оказывается, здесь мамонты, ходили тысячи лет назад большими стадами.
Стадами? Большими? Конечно. Вот торчит еще один бивень, и еще, и еще…
— Знаешь, Таян, как назовем эту речку?
— Ся. Не знаю.
— Пусть называется она — Мамонтовая.
Долина реки расширяется, она окружена горами, и ветру сюда не попасть. Путешественники ставят палатку, нежатся на горячем солнце… Тундра кругом — в белых пятнах снега. Так кажется издалека. А если вглядеться в бинокль, то видишь: белое — это гуси. Одни сидят на гнездах, другие с гоготом спешат кормиться к морю, третьи возвращаются после кормежки и замирают около гнезд, лишь изредка переступая с ноги на ногу.
Трудно поверить Ушакову, что он в Арктике. Сочно зеленеет у южных склонов трава, в ней рассыпались цветы, искрятся под солнцем ручейки и маленькие озерца. Пролетел, басовито гудя, шмель. Вспорхнула и скрылась из глаз бабочка. На брезент палатки выполз паук, вздрагивают его тонкие ножки.
Благодать! В клетчатой рубашке и в непромокаемых сапогах ходит Ушаков по долине. Рвет растения — это будет гербарий. В рюкзаке — коробки из-под спичек. Там шмель, за которым пришлось погоняться, жуки, пауки, мухи. Даже комар — редкость в здешних местах — попался Георгию Алексеевичу.
Все пригодится в коллекции. Каждая травинка, каждое насекомое многое скажет ученым об острове Врангеля. И не исключено, что вот этот жук с желтыми крапинками на крыльях — не просто жук, а неизвестное до сих пор науке насекомое. И бабочка — не встреченный нигде экземпляр.
Таян собирает гусиные яйца, но скоро ему становится скучно, и он зовет Ушакова:
— Умилек! Разве ты не любишь яичницу?
Вместе они идут от гнезда к гнезду. Гуси вперевалку ковыляют в сторону, а потом потихоньку возвращаются обратно. Охотники не берут все яйца, надо оставить в гнезде хотя бы одно — гусыня отложит еще.
Но вот гуси заволновались, все громче их гогот. В небе враг — бургомистр. Он кружит над гнездами, не обращая внимания на людей.
Ушаков хватается за винчестер.
— Подожди, — спокойно говорит Таян. — Не стреляй.
Что-то прошумело над их головами. Полярная сова, анипа по-эскимосски. Она набросилась на бургомистра, и тот, не сопротивляясь, летит прочь.
— Анипа — как пастух, — объясняет Таян Ушакову, — Гуси — ее стадо.
Гнездо совы в центре гусиной колонии. Самка сидит на яйцах, а самец неподалеку, на пригорке. Он охраняет подругу, яйца да и гусей заодно.
Много врагов у гусей. Бургомистры, поморники, вороны. И песцы. Всем хочется отведать гусиных яиц. Единственная защита — сова, которая никогда не подпустит к себе этих разбойников. Вот и устраивают гуси свои гнезда поближе к совам.
Смелый боец — сова. Самец не боится даже человека.
Ушаков подходит к нему поближе. Самец сначала хитрит, делает вид, что у него повреждено крыло — волочит его по земле. Если попадешься на эту хитрость, поверишь, побежишь за птицей, она долго будет водить за нос, заманит далеко от гнезда, а потом легко поднимется в воздух и улетит.
Не поддается на эту уловку Георгий Алексеевич. Шаг к гнезду. Самец шипит, щелкает клювом, грозно вращает желтыми глазищами.
Еще шаг. Сова бросается в бой. Носится над головой, кричит, громче стучит клювом.
Ушаков шагает снова. Где же отважный боец? Испугался? Удрал? Но нет. Самец набрал высоту и камнем падает на человека. Ушаков не успевает защититься — сова вцепилась когтями в шапку, взмыла вверх и отпустила ее. Та упала неподалеку.
Вот так сова поступит с песцом, который угрожает гнезду. Вцепится ему в спину, взлетит повыше, а потом кидает песца на верную смерть.
Пора найти шапку, нахлобучить на голову. И вовремя сделал это Ушаков — сова продолжает атаку. Хоть и поднял Георгий Алексеевич винчестер, прикрывается им, но все равно ему не по себе. Мурашки ползут по спине. Ведь падает на тебя — с большой скоростью — живая «бомба», и у нее сильные когти, мощный клюв.
Надо отходить от гнезда.
И надо покидать это райское место, Гусиную долину, пора возвращаться в поселок. Таян грузит на нарты яйца, целых восемьсот штук. Ушаков осторожно пакует коробочки с насекомыми, листки бумаги, между которыми растения и цветы.
Свешивается с нарт изогнутый конец мамонтового бивня.
Гогочут, будто прощаются, белые гуси.
Собаки, вытащив сани в русло реки, бегут неспешной рысцой. На остановках они лижут лед, одна пытается грызть его, но у нее ничего не получается.
Лед кончается. Впереди голая земля, а груз набрался немалый. Таян задумчиво щиплет редкие усики, потом решительно выпрягает своих собак, пристегивает их к упряжке Ушакова. Готовит одну лямку для себя, другую — для Георгия Алексеевича.
— Раз-два — взяли! — кричит Таян. Он научился этому «раз-два — взяли» у Скурихина.
Сани с трудом сдвинулись, заскребли по глине.
— Давай-давай! — подбадривал Таян.
Чиркают полозья по камням, застревают. Два человека, как бурлаки, тянут свои лямки, помогают собакам. Упряжка наконец добирается до земли, покрытой травой и мхами. Сразу убыстряется ее ход.
Таян выпрягает собак, возвращается к оставленным перед трудным участком саням.
— Давай-давай! — снова кричит эскимос. Ушаков изо всех сил налегает на лямку. Так он в Арктике еще не передвигался…
Вот и берег бухты Роджерса. Можно угостить всех яичницей из гусиных яиц. Но что это? Бегут навстречу Павлов, Скурихин, Анъялык… В руках у каждого винчестер. Даже Инкали, теща Павлова, вооружена.
Замирает у Ушакова сердце. Что случилось?
— Гости, Алексеич! — возбужденно кричит Скурихин.
— Где гости? Какие?
— Гости непрошеные. Иностранная шхуна.
— Да где она?
Ушакову дают бинокль. Он видит в море шхуну под американским флагом. Судно движется к бухте Роджерса.
Неужели опять Стефансон? Или кто-то другой, мечтающий завладеть островом?
Ушаков посылает за эскимосами в бухту Сомнительную, на мыс Блоссом. Все должны быть здесь. С оружием. Свой остров они не уступят никому.
Шхуна подходит ближе. На мачте появляются разноцветные флажки. Эти флажки означают: губернатора острова приглашают посетить судно.
— Нельзя, Алексеич, — Скурихин становится перед Ушаковым. — Кто знает, что у них на уме?
Павлов берет начальника острова за ремень винчестера, как будто хочет задержать. Эскимосы окружают Георгия Алексеевича.
— Не ходи, не ходи, умилек. Будем здесь вместе.
Ушаков растерянно улыбается.
— Да я и не собираюсь, с чего вы взяли? Мне там делать нечего. А вот наблюдать за шхуной будем круглые сутки. И в случае чего…
Двое суток крейсирует судно у бухты. Двое суток наблюдают за ним островитяне. Если гости явились с недобрыми мыслями, им непоздоровится. Если с миром пришли, пусть спускают шлюпку, можно поговорить.
Но не плывет шлюпка к берегу, и уже сняты флажки, приглашающие губернатора на шхуну. А на третий день судно исчезает.
Спрятано оружие. Разъезжаются на охоту эскимосы. Только Ушаков подолгу стоит на берегу.
Раз сумела подойти к острову легкая шхуна, то почему бы не прийти пароходу Миловзорова?
Ну, ладно, мечты о пароходе пустые, но — самолет?! Обещал же Красинский, прощаясь с Ушаковым: «Если я организую летную экспедицию, обязательно залечу к вам».
Залетите, Георгий Давидович! Так хочется знать, что делается в мире. Хочется получить письма, посылки, газеты…
— Вот мы и встретились, — капитан Миловзоров крепко жмет руку Красинскому. — Говорил ведь вам в прошлом году: кто побывал за Полярным кругом, обязательно захочет туда вернуться.
— Что ж, не буду скрывать, — «заболел» Севером, Дальним Востоком. Как лечиться от этой болезни?
— Проще простого. Приезжайте в наши края почаще.
— Стараюсь. И особенно мне приятно, что опять станем работать вместе. Весьма рад такой компании.
Они снова жмут друг другу руки. Миловзоров смущенно теребит усы. Красинский гладит бороду. После таких слов не знаешь, что говорить дальше.
Волею судьбы Красинский третий раз оказался на Дальнем Востоке. Насчет судьбы, правда, у него особое мнение. Известную поговорку «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе» Красинский переделал. И говорит так: «Судьба играет человеком, это так. Но по плану, который составил он сам. Если, разумеется, человек умеет планировать свою судьбу».
Красинский, наверное, умеет. Северо-восток страны стал частью его судьбы, и он стремится попасть туда при первой возможности. Всегда это связано с делом государственной важности.
Сначала — поход на «Красном Октябре» в 1924 году. Экипаж корабля освободил остров Врангеля от посланцев Стефансона.
Потом — заселение Земли Врангеля.
Теперь — сразу три важных дела.
Полеты на гидропланах там, где до сих пор на самолетах не летали. Авиационное, что ли, освоение северных территорий. Это раз.
Помощь первому в истории плаванию грузового судна из Владивостока в устье реки Лена. Эта два.
Попытка установить авиасвязь с островом Врангеля, с Ушаковым. Это три.
Авиационной экспедицией из двух самолетов руководит Красинский. Судно — пароход «Колыма» — ведет к реке Лене капитан Миловзоров. Так что работа у них общая. Вот только на остров Врангеля Миловзорову не попасть, нельзя покидать пароход.
— А почему нет Кальвицы? — спрашивает Миловзоров. — Того летчика, который был с нами на острове Врангеля? Ведь он уже знает Север.
— Так… Не получилось, — неопределенно отвечает Красинский. Не станет же он рассказывать капитану, что с Кальвицей они рассорились.
Дело в том, Красинский сам не ведет самолет, но считает своим правом указывать летчику, что и как нужно делать. Не каждому это нравится, Кальвица, во всяком случае, отказался летать с Георгием Давидовичем. Вот и пришлось подбирать других пилотов, более покладистых. Пусть не знают они Арктики — зато послушно исполняют приказы.
Пароход ушел из Владивостока в конце июня. Он побывал в Японии, в Петропавловске-на-Камчатке, миновал мыс Дежнева и четырнадцатого июля добрался до мыса Северного. Путь дальше был закрыт льдами. Но, окажись впереди чистая вода, «Колыма» все равно задержалась бы здесь. От мыса Северного недалеко до острова Врангеля. Тут удобное место для стоянки судна, можно защититься от движущихся льдов. И здесь же чукотское поселение, фактория.
К полудню «Колыма» встала на якорь. Капитан Миловзоров исхитрился и «зацепил» проплывавшую под бортом большую льдину. У нее была ровная поверхность.
— Вот вам аэродром. Спокойно соберете свои самолеты. Потом опустите их на воду.
— Слов нет, — развел руками Красинский. — Мастерство на грани искусства.
— Не будем об этом. Я вам вот что скажу: каждый кулик, конечно, свое болото хвалит. Я моряк, мне на судне в Арктике спокойней. Почему к Ушакову решили послать самолеты, а не морскую экспедицию? Вы извините, но ваши птички не вызывают у меня большого доверия. Кажется, нажми рукой — и сломаются.
— О, Павел Григорьевич, вы ошибаетесь. У авиации на Севере великое будущее. Скажите, далеко ли вам видно с вашего капитанского мостика?
— Кое-что вижу, — обиженно ответил Миловзоров, — Сколько рейсов, и все без серьезных происшествий.
— Вы не обижайтесь, пожалуйста. Я верю в ваш талант капитана. Но как далеко можно увидеть с мостика? Километров на десять, пятнадцать? Разве вам не хотелось бы видеть дальше? Знать: сплошные впереди льды или разреженные? Где чистая вода, полыньи?
— Конечно, хотелось бы.
— Вот мы пойдем с вами дальше, к устью Лены. Встретятся нам льды. Поднимем в воздух самолет. С высоты в тысячу метров я увижу километров на восемьдесят вперед. За полчаса полета узнаю обстановку в пределах ста сорока километров. А если поднимусь еще выше?
— Куда уж выше, — все еще хмурился капитан.
— Серьезно. Вы сами убедитесь. Самолеты станут вашими глазами, помогут принять верное решение — куда плыть. Вы — капитан, последнее слово за вами. Но его будет легче произнести, это последнее слово.
Миловзоров ответил не сразу.
— И все же, думаю, куда надежнее было бы послать к острову Врангеля судно. Я весь этот год вспоминаю Ушакова, эскимосов. Ведь отрезаны ото всех люди. Вдруг что-то случилось?
— Я верю в Георгия Алексеевича.
— И я верю. А на сердце все равно неспокойно.
К вечеру самолеты на льдине собраны. Один из них взлетел — в короткий пробный полет. Чукчи остолбенели от изумления. Они видели птиц, плавали на байдарах. Но чтобы байдара летала? Чтобы так быстро? И, не маша крыльями, пронеслась над головами? Чукчи никак не могли прийти в себя.
— Так рождаются сказки о летающих байдарах, — сказал Миловзоров, наблюдая за взволнованными чукчами.
— Ничего, привыкнут. Скоро сами полетят в самолете, — Красинский был в этом уверен. — Сначала пассажирами, потом — за штурвалом.
— А не торопите вы события?
— У нашего века большие скорости. Всего семь лет назад я летел на самолете из Германии, и приземлились мы неподалеку от деревни Тыщи. Это в ста километрах от Смоленска. Деревенские приняли нас за чертей. Чего ж удивляться, что так сильно поражены чукчи, впервые увидевшие полет самолета? Иначе и не могло быть. Удивляться придется другому: через несколько лет эти самые чукчи освоят моторы для вельботов, познакомятся с электричеством, научатся писать и читать, полетят на аэроплане.
— Вы безнадежно «больны», — махнул рукой Миловзоров. — И «болеете» не только Севером, но и авиацией. Не разберусь, что перевешивает? Чему отдаете предпочтение?
— Одно помогает другому, Павел Григорьевич. А теперь… Что передать Ушакову?
— Я тут письмо ему написал… И еще… — Миловзоров принес из каюты связку чеснока. — Самое лучшее средство от цинги. Попутного вам ветра.
Первая машина легко поднялась и ушла к острову Врангеля. А взлет самолета, в котором сидел пассажиром начальник воздушной экспедиции Красинский, был неудачным. Льды сгрудились у парохода, и когда добавили скорости, чтобы укоротить разбег, нос самолета зарылся, вода потекла в люк. Ее долго вычерпывали, потом все-таки взлетели, едва не столкнувшись с большой льдиной.
Неудачи в тот день преследовали самолет с Красинским на борту. В тумане остров Врангеля не нашли. Вернулись — и не смогли сесть рядом с пароходом, вокруг него плавали льды. Сели на озере в тундре. И всю ночь таскали туда бензин, масло.
Красинский старался не смотреть на Миловзорова, но тот ничего не говорил, только деликатно покашливал в усы.
Зато на следующий день — удача за удачей. Погода как по заказу: солнце, нет облаков. Разбег. Взлет. Набор высоты. Сразу же открывается остров Врангеля — темной полоской на горизонте. А вот пролив Лонга забит льдом.
«Так-то, капитан, — усмехается Красинский. — Попробовали бы вы пробиться к Ушакову на пароходе».
Все ближе, ближе остров. Уже заметны горы, уже можно различить бухту Роджерса, домик на откосе, людей, второй самолет их экспедиции. Ему вчера удалось найти «дырку» в тумане.
Встреча на берегу. Крепкие объятия Ушакова. У него загорелое лицо. Чуть-чуть осунулся, похудел. Но глаза спокойные, взгляд уверен и тверд. Намного увереннее выглядит Ушаков по сравнению с прошлым годом.
Он прямо-таки набрасывается на Красинского. Что в стране, что нового? Какие события произошли за год в мире? Посланы ли новые арктические экспедиции?
— Я сам вас хочу порасспросить, — пытается остановить Ушакова Красинский.
— Георгий Давидович… Мы ведь ничего, вы понимаете, ничегошеньки не знаем. Без радио, без газет, без телеграфа. Вы первый человек с материка.
— Извините, — спохватывается Красинский и долго рассказывает. Но все-таки не выдерживает: — В конце концов, я вам привез подшивку газет за год. Читайте каждый день по одной — будто получаете свежую. А сейчас ответьте мне поскорее: жить на острове можно?
— Еще как! Начали мы не очень успешно. Умер Иерок, вы помните его?.. А потом все наладилось. Нас даже больше стало — родилось четверо малышей.
— Вот им на зубок, — Красинский протягивает связку чеснока. — Это от Миловзорова.
— Царский подарок. А хозяйственное мыло не захватили случайно?
— Нет. — Красинский растерянно шарит по карманам, — Не догадался. Ваше уже кончилось?
— Не начиналось. Мы его просто забыли во Владивостоке.
— И как же?..
— Приноровились. А эскимосы давно обходятся без него.
— Я вижу, у вас неплохое настроение. — Красинский с Ушаковым идут вдоль берега, садятся на перевернутую байдару. — Рассказывайте обо всем, с подробностями. Мне интересно. И в Москве ждут подробностей…
Быстро летит время. Кажется, всего несколько минут назад приземлился Красинский, а вот пора расставаться.
Все население острова Врангеля на берегу. Летчики фотографируют эскимосов у самолета. Нанаун держится за пропеллер, он о чем-то расспрашивает механика. Гостям дарят по моржовому клыку.
Красинский смотрит на часы.
— Время… Постараюсь залететь к вам через год. Будет большой трансарктический перелет. Под моим руководством.
— Мимо нас? — спрашивает Ушаков.
— Маршрут такой: Владивосток — Николаевск — Петропавловск-на-Камчатке — Уэлен — мыс Северный. Оттуда попробуем заскочить на остров Врангеля. Не забуду и мыло.
— И фотопластинки. Еще неплохо бы несколько пластинок для патефона.
— Будет исполнено. Привезу, Георгий Алексеевич. А потом полечу дальше. Нижне-Колымск, остров Большой Ляховский, бухта Нордвик… С мыса Челюскина — это самое интересное — слетаем на Северную Землю…
— На Северную Землю! — почти закричал Ушаков, — Вы туда собираетесь?
— Да. С 1914 года никому не удавалось…
— Это я знаю. Значит, опоздал.
— Куда вы опоздали?
— Да на Северную Землю. Я хочу в экспедицию туда. Сразу после острова Врангеля.
Красинский с удивлением смотрит на Ушакова.
— Но, Георгий Алексеевич, вы еще не объехали вокруг острова Врангеля. Не составили его карту.
— Будет карта, обязательно будет. И в этом походе я собирался… Я думал, эта поездка станет репетицией поездок по Северной Земле. Мы вот что решили: зимой, в темное время, создать продовольственные базы. Вдвоем с Павловым. Тогда не опасно отправляться в далекий маршрут. Хоть метели, морозы — не страшно. Мы будем спокойны: неподалеку есть запас продовольствия, топлива.
— Неплохо задумано, — Красинский погрузил пальцы в свою бороду. — А знаете… Вы не опоздаете.
— Так вы же сами летите.
— Ну и что? В лучшем случае посмотрим па Северную Землю сверху, может быть, сядем в каком-то одном месте. А для серьезного исследования нужна настоящая экспедиция. Нужно там пробыть год или два. Самолеты вам не конкуренты. Так что готовьтесь спокойно, репетируйте.
Красинский обнял Ушакова. Всем помахал фуражкой.
— Счастливой зимовки. Через год к вам придет судно. И самолет, и судно — ждите гостей.
Ревут моторы. Хлопают дверцы кабин. Машины скользят на поплавках подальше от берега, разбегаются…
Люди на берегу долго смотрят, как удаляются самолеты — тающие в синеве неба точки. Еще год без известий с материка. Или — два, если по каким-либо причинам Красинский не прилетит на остров, не пробьется сквозь льды пароход.
Легко ли выдержать эти два года?
— С каким удовольствием я улетел бы вместе с Красинским, — тихо говорит доктор, — Мне ведь не надо готовиться к походам по Северной Земле.
Мартовское солнце опять, гуляет по небу. Отраженное кристаллами снега, льда, оно забирается в каждый уголок.
Март — месяц рождения нерп. Так говорят эскимосы.
Еще одна весна на острове Врангеля. Для переселенцев — особая весна.
Давно забыты страхи, давно не вспоминают эскимосы о возникшем было решении уйти с острова. Разве найдешь еще такое место, где было бы столько дичи, зверя? Где будет у них такой умилек, как Ушаков? Он — настоящий друг. Он честен, добр, всегда научит тому, что знает.
Эскимосам хочется помочь умилеку. Они рассказывают ему, как лучше сшить одежду из шкур, как без компаса ориентироваться в походе, как строить дом из снега.
Умилек собирается в какую-то экспедицию. Какая-то Северная Земля… Да разве их земля — не самая северная? Но если хочет умилек, пусть едет.
Ушаков в самом деле готовится к экспедиции на Северную Землю. Серьезно готовится. Забота об эскимосах отпустила, с ними все в порядке. Теперь главное — набраться опыта для будущих походов и во всех мелочах отработать тот план, ту идею, которая осенила его прошлой весной.
Идет генеральная репетиция.
Вернее, второй этап ее. Первый был в дни полярной ночи. В стылое сумрачное время развез Ушаков с Павловым — и эскимосы, кстати, ездили с ними — продовольствие по нескольким точкам предполагаемого маршрута.
Оказалось, вполне по силам такие поездки. Реальное, стало быть, это дело — создание складов в пору, непригодную для экспедиционных работ. И выяснилось также, что Ушаков уже умело, наравне с эскимосами, ведет упряжку, наравне с ними охотится.
Кое в чем, по мнению эскимосов, он превзошел их. Ничего и никого не боится. В пургу не страшно ему в палатке, он там даже читает. Перекроил эскимосскую одежду. Да, они согласны, что она вроде бы удобнее для походов, только вот трудно решиться, отказаться от привычного, завещанного отцами и дедами покроя.
А как быстро умилек разделывает медведя! Как точно стреляет в осторожных весною нерп!
Правильно сделали они, что поехали с ним на остров Врангеля.
И Ушаков рад, что ему удалось попасть сюда. Генеральная репетиция… Репетиция не только экспедиции на Северную Землю, но и походов по другим арктическим землям…
Хороша вторая весна. Все идет по намеченной программе. Веселое настроение у него самого и у эскимосов.
Море света, голубое небо — такого неба не увидишь нигде, кроме Арктики. Прекрасный санный путь.
Весенний воздух чуть-чуть кружит людям голову.
В такие дни хорошо проветрить ярангу. Поднят полог, пыльные шкуры разбросаны на белом снегу. Ребятишки, закутанные в меха, вертятся под ногами, норовят устроить из шкур санки.
Женщины вытряхивают шкуры, покрикивают на мужчин, которые курят в стороне. Лентяи, ишь, расселись на солнышке!
Мужчины слушают женщин вполуха. Не мужское это дело — трясти пыль. Они только что вернулись с охоты — били на льду нерпу.
Охотникам есть что рассказать друг другу.
В их плавную беседу врываются пулеметные очереди женских голосов. Тра-та-та-та! Как это женщинам удается так быстро и без пауз сыпать словами?
Три упряжки готовы к походу. Три человека проверяют, прочно ли уложены на нартах вещи. Ушаков, Павлов и Анакуля прощаются с жителями поселка. Путь их долог — вокруг острова.
Подскакивает на буграх велосипедное колесо, пристроенное к нартам. Растет на счетчике число пройденных километров. В блокноте — рисунки, цифры.
Остановка — взяты азимуты.
Еще остановка — зарисованы очертания мыса.
Щелчок затвора — фотоснимок поможет потом восстановить эпизод путешествия.
Заполняются страницы дневника. Тут подробности работы, сведения о погоде, описание прибрежных льдов. Павлов вспомнил сказку, и она записана. Дневник — это и собеседник, и хранитель сокровенных мыслей, и хронолог научных наблюдений.
Это конспект будущей книги о жизни на острове Врангеля, о походах по берегам его и долинам, об охоте, обычаях зскимосов. В нем дорога каждая карандашная строчка.
И геологический «дневник» тоже важен. Только вот весит он… В мешке уже немало обломков скал, камней, подобранных на берегу. Они позволят судить о геологическом строении острова, о его полезных ископаемых.
Анакуля не одобряет увлечения Ушакова камнями. Вечером, на привале, он поднимает мешок, кряхтит. Мол, очень уж тяжело.
— Что ты мне не сказал? Я бы тебе натаскал этих камней у дома, — говорит он.
— Мне другие нужны. Со всего острова.
— Зачем? Камни везде одинаковые.
— Не везде, Анакуля. Вот соберем их, отдадим геологу. Он посмотрит и скажет: ага, тут надо поискать уголь. Или строительный материал. Зачем возить сюда кирпич из Владивостока, если есть своя глина? Или олово, вольфрам заметит. Приедет зкспедиция, скажут: Анакуля, покажи, где взял этот камень. Поедут с тобой, все осмотрят и вдруг откроют месторождение.
Анакуля доволен таким поворотом дела. Он с уважением посматривает на мешок с камнями.
— А еще мы поможем ученым узнать прошлое нашего острова. Ты видел в тундре бивни мамонта? Как они попали сюда?
— Не знаю, умилек.
— По льду пришли? Нет. Значит, когда-то остров соединялся с Чукоткой, была одна земля. Потом суша, где сейчас пролив Лонга, опустилась, ее залила вода.
— Ты знаешь, что так было?
— Я так думаю. Ученые скажут точно. И опять наши камни подскажут. Если они похожи на камни с материка, вдруг и подтвердится наша догадка.
— Умилек, — оживился Анакуля, — Земля, говоришь, опустилась. Подняться она сумеет?
— Конечно.
— Снова остров соединится с Чукоткой? Будем ездить к родственникам, да?
— Ты уж очень торопишься. Мы не доживем. И дети наши, и внуки.
— А быстрей нельзя?
— Нельзя, Анакуля. Человек не в силах заставить землю опускаться или подниматься. Предсказать — дело другое. А для этого сколько знать надо! Особенно прошлое нашей планеты. Вот слушай, я тебе расскажу одну историю. Сто лет назад по берегам Северного Ледовитого океана путешествовал человек. Звали его Фердинанд Врангель.
— Кай! — вскрикнул Анакуля. — Наш остров тоже зовут так.
— В том-то и дело. Слушай. Он искал землю в океане. Он очень хотел ее найти. Врангель был смелый, сильный. Он шел по льду, не боялся ничего. Льды, вода не пустили его. Один чукча сказал ему: в океане в ясные летние дни видны горы. А однажды, давно это было, туда поплыла байдара с людьми. Вернулась она или нет, никто не знает.
— Погибла, наверное. Это ведь простая байдара, не железная. У нас тоже люди погибали в море.
— Про байдару ничего неизвестно. Может быть, и добрались те люди до острова. Если они жили здесь, что-то осталось от них. Вещи какие-нибудь.
Анакуля встревоженно глядит на Ушакова.
— Предположим, ты бы нашел эти вещи. Ученые на руках стали бы тебя носить. Археологи, есть такие ученые. И все узнают: задолго до того, как пришел сюда первый корабль, на острове жили люди.
— Умилек, — хрипло говорит Анакуля. — Я нашел.
— Что ты нашел?
— Нашел этих людей, они тут.
— Живые люди?
— Нет, умилек, — заторопился эскимос, стал рыться в своем мешке. — Сейчас, сейчас тебе покажу. Вот.
На темной ладони Анакули лежит наконечник копья из моржовой кости.
Ушаков хватает его, долго рассматривает.
— Где ты нашел? Что там еще было? Да ты знаешь, какую важную вещь нашел? Это подарок из прошлых веков. Значит, тот чукча говорил правду. Где ты взял наконечник?
— Там, — немного испуганно отвечает эскимос. — На западном берегу.
— Можешь показать место?
— Наверное, смогу. — Голос Анакули не очень уверен.
— Ты вспомни, обязательно вспомни. Ничего больше там не было?
Анакуля улыбается, радостно чешет в затылке.
— Было. Плохие вещи. Ты бы увидел, не взял. Обломок деревянного копья. Лопатка деревянная. Маленькая лопатка, я ее детям отдал.
Павлов хватается за голову.
— Ивась, что? Нельзя было отдавать?
— Ладно, ладно, продолжай. Были другие вещи?
— Весло старое, бусинка одна попалась… Там в земле бревна, кто-то жил. Землянка, наверное.
— Анакуля, поведи нас на это место. Очень важная находка.
— Я не знал, что это важно. Ехал на собаках, была гора. Застряла нарта. Тащу ее, вижу, куски дерева. Стал смотреть, нашел наконечник, бусинку, лопатку…
Анакуля не знает, радоваться ему или нет. Место находки он помнит плохо.
— Поищу, — говорит эскимос и лезет из палатки за снегом для чая.
Он совсем не помнит то место. Какая-то гора, а гор много. Застряла нарта, собаки не могли ее тащить. Он слез и увидел.
Ему не хочется огорчать Ушакова. Умилек так обрадовался находке. Анакуля возвращается в палатку, думает немного и объявляет Ушакову:
— Возьми себе наконечник из кости. Пусть ученые носят тебя на руках. А лопатку дети сломали. Плохая была лопатка, старая. Ты не жалей.
Ушаков укоризненно качает головой.
— Давайте спать, — предлагает он. — Вдруг ты вспомнишь во сне!
Сам он долго не может заснуть. Что еще найдут они на этом острове? Жилище древних людей все равно обнаружат. Через пять, десять или через двадцать лет. Остров со временем изучат вдоль и поперек.
Главное — надо начать, зацепиться за что-то. Это и есть работа исследователя, идущего первым.
Тем-то и хорош остров Врангеля — всевозможными находками, «белыми» своими пятнами.
Тем-то и хороша Северная Земля — ее вообще никто как следует не разглядел.
И еще могут быть земли в Арктике, о которых никому не известно. Хватило бы сил — всю жизнь искать новые острова, изучать их, составлять карты, мчаться на нартах по нехоженым землям.
Как непохоже все на прошлогоднюю поездку!
Каждое утро — хорошая погода. Собаки взвизгивают от нетерпения, им самим хочется в путь, хочется быстрого бега под ярким, но холодным пока солнцем. Морозец, синее небо, тишина… Павлов уже разжег огонь в палатке, Анакуля проверяет упряжки. Ушаков, не вылезая из спального мешка, рассматривает старую схему острова Врангеля.
Сплошных линий, показывающих берег, на ней не много. Большая часть побережья помечена пунктиром. Надо все уточнить, а кое-где и заново составить карту.
— Медведь! — кричит Анакуля. — Два медведя. Давай винчестер.
Ушаков и Павлов вылетают из палатки, мчатся за Анакулей. Но их кросс, кажется, напрасен. Медведи быстро прячутся в торосах.
— Умилек, — Анакуля тычет пальцем вниз и смеется, — ты… ты…
Георгий Алексеевич смотрит на ноги. Они босые. И Павлов выскочил из палатки босиком. А мороз — не меньше двадцати градусов.
Они бегут к палатке, суют ноги в теплые еще спальные мешки. Анакуля уже икает от смеха.
— Беги еще, фотку буду делать, все будут видеть.
— Да-а, Георгий Алексеевич, — говорит Павлов, растирая ступни. — Со стороны выглядели мы… Посудите сами, разве нормальный человек побежит в мороз босиком?
— Так то нормальный, Ивась. А мы — охотники. Нам нужно подкормить собак мясом.
— Вас медведь испугался, — веселится эскимос. — Такого человека не видел — нога красная…
И снова три упряжки идут берегом острова Врангеля, щелкает за спиной Ушакова велосипедный счетчик. Утесы мыса Уэринга. Мощные, великолепные обнажения порфиров. Еще один камешек летит в мешок. После черно-серых глинистых сланцев, преобладающих на острове, приятно смотреть на коричневые порфиры утеса. И сам мыс выглядит красиво. Поднялся высоко над морем, изрезан волнами — в нем арки, гроты, а наверху башни, балконы…
Коса Бруч. Галька со снегом, плавник, следы белых медведей. Ушаков рисует очертания косы. За ней неоглядное пространство льда. Георгий Алексеевич идет от берега в море, доходит до огромной льдины. Высота ее сто двадцать восемь метров. Чуть ниже мыса Уэринга. А насколько красивее. Глыба льда нежно-голубого цвета.
— Умилек! — слышит он издалека.
Раздается выстрел.
Надо возвращаться на берег. Там еще одна упряжка. Аналько. Он заметил их, объехал утес и теперь приглашает в гости. Вот так. Теперь можно быть далеко от бухты Роджерса, от поселка и попасть в ярангу на чай. Как хорошо, что эскимосы расселились по острову. Вся суша — их родной дом, обжитая земля…
Сколько кружек он уже выпил? В яранге — Аналько, его немногословные соседи Тагъю и Етуи. Север суров, он выковывает характеры твердые. Здесь не услышишь: я счастлив увидеть тебя, мне приятно с тобой побеседовать. Северный человек коротко поздоровается, пригласит к очагу, накормит, уложит спать. Чаще всего — без лишних слов. Так и сегодня. Но глаза говорят то, что не слетит с языка.
— Что слышно от черта тугныгака?
Аналько подхватывает шутку:
— Заболел. Не выходит из яранги. Жалуется — никто не боится его.
— А не говорил черт, что у меня важное дело к Етуи?
Все смотрят на Ушакова. Шутит он сейчас или говорит серьезно?
В самом деле, важное у Ушакова к Етуи поручение. Он должен выполнить просьбу Анъялыка.
«Некому мне шить штаны, — жаловался Анъялык. — Некому следить за жирником. И детей рожать некому».
Он просил Ушакова найти ему жену.
Была на острове одна девушка, дочь Етуи. Кто ни сватался, не шла замуж. Не соглашался отец. Согласия дочери или сына зскимосы не очень-то спрашивают. Отец все решает. Нет отца — слово за братьями. Нет братьев, дядя скажет «да» или «нет».
Етуи жалел дочь. На материке понравился ей эскимос, который пас оленей в тундре. Олений человек. Такой человек нужен в яранге охотника, добывающего морского зверя. Самое вкусное мясо — оленье. Самая лучшая одежда — из оленьих шкур.
В первый год на острове Врангеля девушка тихо плакала, вспоминала своего пастуха. Теперь, заметил Ушаков, девушка поглядывает на Анъялыка. Можно посватать ее.
Придется умилеку стать сватом. Анъялык сам бы мог прийти и попросить девушку в жены. Но он боится рисковать. Он надеется, что Ушакову не откажут.
«Умилек, Етуи возьмет от тебя подарки, отдаст мне дочь».
Утром Ушаков идет в ярангу Етуи. Тот понимает, почему умилек захватил с собой оленью шкуру, табак, красивый поднос, голубые бусы. Понимает, но делает вид, что принимает просто гостя. На подарки вроде бы не обращает внимания. Нельзя нарушать обычай сговора. Сейчас будет чай, будут разговоры о посторонних вещах.
— Я пришел, — начал, стараясь следовать обычаю, Ушаков.
— Ты пришел. Что видел на небе?
— Мало облаков. Можно спокойно ехать на охоту. Как твоя охота в этом году, Етуи?
— Пятнадцать песцов поймал. Пора ехать к тебе на склад, брать товар. Патроны брать, муку. Есть мука?
— Все есть. Твои собаки не болеют?
Етуи оживился. Он любил собак и любил поговорить о них. Рассказал Ушакову целую историю о том, как одного пса из его упряжки собаки искусали до смерти. Так и думал — умер пес. А он день пролежал в стороне, приполз к яранге. Отъелся, затянулись раны — и снова в драку.
Ушаков откашлялся.
— Етуи! Ты знаешь, у Анъялыка нет жены. У тебя есть дочь. Анъялык смелый охотник, он уже добыл двадцать песцов. Он хорошо стреляет нерпу, моржа, он много берет товаров на складе. Но пусто в его яранге. Нет жены, нет детей, некому подарить бусы. Он смелый и сильный на охоте, а в своей яранге скучает, плохо ест. Такая жизнь не нравится ему. Плохо спит Анъялык.
Етуи сидит с каменным лицом и молчит.
— Отдай свою дочь Анъялыку. У них будут дети, твои внуки. Оставить подарки, Етуи?
Обычай таков: если подарки остаются, сговор состоялся. Если отец молчит, надо собирать подарки и уходить.
— Ну, оставь, — соглашается Етуи, — Пусть лежат.
Ушаков смахивает со лба пот. Ну и работенка — сватать невесту. Легче проехать на нартах сто километров.
— Пусть приезжает Анъялык. — Етуи наконец-то оборачивается к дочери и спрашивает ее: — Ты хочешь?
Это больше для Ушакова вопрос. Етуи сам все решил. Девушка смущенно улыбается, краснеет и опускает голову.
— Хочет, хочет, — отвечает за нее Етуи. — Анъялык будет жить здесь. Ты говоришь, он хорошо охотился в этом году?
Ушаков вылезает из яранги, просят Анакулю съездить в поселок за Анъялыком. Предстоит еще один ритуал: встреча жениха с невестой. Девушка закроет перед Анъялыком дверь. Тот должен будет «выломать» ее. Девушка может запирать дверь и два раза, и три.
Но не это смущает Ушакова. «Анъялык будет жить здесь», — сказал Етуи. Что он имел в виду? Жить в яранге рядом с Етуи или в яранге самого Етуи? Раньше считалось, что муж должен долго работать на отца своей жены. Нноко работал за жену три года, Паля — четыре, Таян почти пять. Рекорд поставил Кивъяна: восемь лет.
На третий день приезжает Анъялык. Рот у него до ушей.
Он идет к яранге невесты. «Выламывает» дверь. Ушаков смотрит — не заставит ли невеста повторить эту процедуру.
Судя по всему, она не собирается искушать судьбу. Анъялык остается в яранге.
В дорогу, в дорогу, в дорогу. Если ты путешествуешь, если есть у тебя цель: составить карту, найти новый кусочек суши или разгадать тайны прошлого; если в походе чувствуешь: жизнь прекрасна, потому что дано тебе многое увидеть первому, подарить это увиденное миру, если это так, то — в дорогу.
Неплохо побыть в гостях, отдохнуть от тесной палатки, метелей. Но проходит день, другой, и невозможно уже сидеть, лежать, разговаривать. Забыты неудобства пути, и кажется вовсе нетрудно штурмовать горы, пробиваться через торосы.
Тундра Академии расстилается перед Ушаковым, Павловым и Анакулей. Да, теперь она будет называться так — тундра Академии, в честь ученых страны. Справа море, забитое льдом, слева — кочковатое пространство земли, кустики обожженной ветрами и хрупкой на морозе прошлогодней травы. Это пространство замыкают далекие горы, то вспыхивающие на солнце, то темные, когда солнце скрывается в облаках.
Уже есть на карте бухта Давыдова, утес Миловзорова, гора Трехглавая. Есть остров Находка и бухта Песцовая. Ее предложил назвать Песцовой Анакуля. Он нашел па ее льду и по берегам много следов песца.
Пройдена почти половина пути. Двадцать дней, не считая задержки у эскимосов, тянут собаки нагруженные нарты вокруг острова. Около трехсот километров уже позади, и береговая линия описана, положена на карту. Всякое было за эти двадцать дней. Застревали в снегу, на себе перетаскивали снаряжение — там, где не могли пройти собаки с нартами; бились с торосами, а в тихие, ясные дни скидывали лишнюю одежду, загорали на солнце.
Сегодня рядом с продовольственной базой застал туман. Он наплыл, окружил, сразу все отсырело. Ехать дальше нельзя. Вместо солнца мутное, едва различимое пятно, ничего не видно в десяти метрах. Ходить опасно. Рассеянный свет скрадывает пригорки, ямы, обрывы. Идешь, идешь, все вроде бы ровно, и вдруг под ногами пустота — летишь вниз. Хорошо еще, если упадешь в мягкий снег. Лежишь и дивишься: в метре от себя не заметил обрыва! Вот как опасен в Арктике рассеянный свет. И не только в туманные дни. Облака тоже дают такой эффект.
— Давайте устроим баню, — предлагает Павлов. — Самое время. Двадцать дней не мылись.
Анакулю баня не интересует. Он противник водных процедур, тем более горячих. Умываться в походе его не заставишь. Анакуля готов объяснить, почему он не моется.
— Жир защищает лицо. Помылся — кожа от ветра болит, обморозишься.
В сильные холода Ушаков, как и эскимосы, не умывается и еще мажет лицо жиром. Но отказаться от бани?.. Сразу зачесалось все тело.
Однажды Ушаков уже мылся в палатке вместе с Павловым. Сложным оказалось это дело. Палатку накрыли брезентом, разожгли два примуса, нагрели воды. Пола в палатке нет. под ногами снег. Такой же, как и на улице. Бросили на снег два куска фанеры — только-только бы встать.
Ушаков тогда начал мытье с головы. Волосы мгновенно оледенели. Пришлось натягивать на мокрую голову шапку.
Теперь решено мыться по-иному.
Они дождались, когда туман разошелся немного, и нашли на галечной косе удобное место. Ровное, не заметенное снегом. Натаскали туда выброшенных морем бревен, разожгли огромный костер. Целый штабель бревен горел, согревая гальку. В банках и в чайнике грелась вода.
— Ох, что будет, что будет! — предвкушал удовольствие Павлов. — Парная. Веничек бы, березовый, духовитый.
— Зачем веник? — не понял Анакуля.
— Похлестать себя.
Анакуля очень удивился:
— Бить себя? Веником? За что, Ивась?
— Не для тебя, Анакуля, это российское наслаждение. А какой запах у распаренного веника!
Костер прогорел. Головешки, зола, уголь сметены в сторону. Быстро поставлена на место костра палатка. Можно мыться. Галька оттаяла и нагрелась, в палатке тепло.
Ушаков раздевается и встает босыми ногами на крышку от ящика. Из-под ног пышет жаром. Льется на раскаленный пол вода из кружки. Горячий пар обволакивает тело. Какое блаженство!
После бани они расстилают на теплой еще гальке брезент, забираются в спальные мешки. Чай пьют прямо в мешках.
— Когда-нибудь построим на острове настоящую парную, — мечтает Павлов. — Попросим прислать с материка веников. Откроем клуб банелюбов.
— Все будет на острове Врангеля. Кино тоже. Анакуля, ты спишь?
— Нет, умилек.
— Тепло?
— Жарко. Пол греет.
— Теперь поедешь на охоту, разжигай костер и спи на горячей гальке.
— А где дрова взять? Дрова не везде есть.
— Это ты верно заметил.
— Эскимосы без дров могут в тепле сидеть. Лампа керосиновая — и тепло. Или жирник. Можно рубашку снимать. В снежном доме. Вот я вам покажу, — вертится в спальном мешке Анакуля. — Я вам построю снежный дом. Иглу он называется по-эскимосски.
На следующий день, к вечеру, Анакуля попросил не раскладывать палатку. Он прошелся по снегу, прислушиваясь к скрипу. В одном месте остановился. Снег там издавал сухой, хрустящий звук.
— Здесь будет иглу.
— Долго ты будешь строить?
— Не замерзнете. Немного помогать надо. Смотри.
Анакуля достает с нарт широкий и длинный нож. Вырезает большие снежные кирпичи. Выкладывает их кругом. Получается круг диаметром примерно в три метра.
— Теперь режь такие, подавай мне. — Анакуля начертил на снегу фигуру, похожую на трапецию.
У Ушакова нож Анакули, Павлов достал пилу. Кирпичи они подают эскимосу, который стоит внутри круга. Он быстро растет, постепенно сужаясь к центру. Уже ясна форма будущего дома — шатер.
— Давай, давай! — покрикивает Анакуля. — Не надо такой толстый кусок. Делай тонкий сейчас.
Сам он ловко орудует ножом поменьше, подрезает снежные трапеции, подгоняет их друг к другу.
— Стой немного.
Анакуля прорезает у основания дома отверстие.
— Потом тут закроем. Подавай снег через отверстие.
Вскоре Анакуля вылезает из дома.
— Все? — Ушаков смотрит на часы. Прошло чуть больше двадцати минут.
— Нет, ум илек. Сейчас будет все.
Анакуля строит с удовольствием, легко и быстро. Из поданных Ушаковым и Павловым кирпичей соорудил в иглу возвышение. Сделал под дом подкоп. Вход оказался ниже уровня пола.
— Теперь все, — гордо объявил эскимос. — Заходи.
Заходить? Это невозможно. В дом надо ползти. Вместо двери Анакуля приладил откидывающийся мешок. На возвышение из снега набросал шкур, положил спальные мешки.
— Холодно? — спросил он.
— Да не жарко.
— Смотри дальше.
Анакуля достал свечу.
— Может, камелек разожжем?
— Живи, как эскимос.
Он зажигает свечу. Через несколько минут Ушаков чувствует, что в снежном доме становится теплее. Вот уже можно снять шапку. Под потолком воздух совсем теплый. Там снег чуть-чуть оплывает, покрывается тонкой зернистой корочкой льда.
Еще через несколько минут можно снимать кухлянку. Стены арктической хижины поблескивают. Анакуля протыкает в потолке дырку.
— Тепло есть, воздух есть, стена крепкая. Живи, спи, чай пей. Хочешь совсем жарко, топи печку.
Павлов устанавливает походный камелек, растапливает его. В иглу тепло. У входа на полу минусовая температура, а на снежном возвышении не зябко и в рубашке. Теплый воздух поднимается кверху, греет. Часть его выходит в дырку, но это не страшно.
— На Аляске эскимосы строят большой иглу. Там дети бегают. Голый по пояс ходи, не мерзни. Строят один иглу, второй, третий, роют ход, сверху закрывают его. Хочешь в гости? Иди под снегом. Пурга, а ты иди, везде тепло.
Анакуля устраивается спать, потом вскакивает:
— Умилек, сколько я строил?
— Минут двадцать пять.
— Быстро?
— Быстро.
— Хорошо тебе?
— Очень хорошо. Я теперь тоже буду строить снежные дома. Спасибо, ты научил.
Ушаков в самом деле доволен. Он узнал, как можно сложить теплый дом в Арктике. Чего-чего, а снегу на Севере много. Двадцать пять минут — и жилище готово.
Вдруг на Северной Земле придется строить такие иглу?
Все то, чему научится он на острове Врангеля, пригодится в походах по Северной Земле… Надо готовиться, надо верить, что Северная Земля дождется его и Павлова.
— Три иглу прошли, — говорит Анакуля вечером.
На следующий день он уточняет:
— Четыре иглу проехали.
Так считает он переходы. День кончился — привал: Анакуля с товарищами строит снежный дом. Утром покидают его, едут двадцать или тридцать километров, наносят на карту извилистый берег — и снова рождается из снежных кирпичей жилище.
— До бухты Роджерса десять иглу, — эскимос уже соскучился по семье. — И десять мешков камней. Даже пароход не увезет твои камни, умилек.
Геологических образцов скопилось немало. Они не помещаются на нартах Ушакова. Приходится нагружать нарты Павлова и Анакули. Ушаков в геологии не специалист, но кажется ему — среди образцов есть кусочки каменного угля. И обломки горного хрусталя попались. Вот только нечем обрадовать Скурихина. Тот надеялся найти на острове золото. Нет, не блестят в камнях желтые крупинки.
Зато в гальке, на самом берегу моря, попался обломок янтаря. Коричнево-желтый обломок — окаменевшая смола, словно привет из дальних краев, где растут сосны и ели, где в теплый летний день голова кружится от нагретой хвои и смолистая ветка в костре взрывается салютом искр.
Почему так часто в походах вспоминается родное село, тайга?
Во сне он видит раскидистые кедры, заросли папоротника, слышит грустноватый голос кукушки, и чудится — ноздри щекочут запахи парного молока, душистого домашнего хлеба.
Что будет сниться ему, когда он вернется на материк, станет жить среди лесов и полноводных рек?
Наверное, приснятся ему белые снега, северное сияние, собаки, бегущие в безмолвии северной пустыни, яранги эскимосов…
Сны — это память о самом дорогом в жизни.
— А я уже устал от снов, — говорит Анакуля, потягиваясь на шкурах.
На шестом иглу они застряли. Снежный дом защитил их от пурги, и вот уже несколько дней отсыпаются они в нем — ехать дальше нельзя. Температура опустилась до тридцати градусов мороза, но у них тепло.
— Кто придумал такой хороший дом? — спрашивает Ушаков у эскимоса.
— Нанук придумал.
— Медведь?
— Медведь. Он так делает берлогу. Эскимосы увидели, давай жить в снегу.
— Ты не ошибаешься? Чем же похожа берлога на наш дом?
— Очень такая, умилек. Медведь умный. Смотри сам. У медведицы дети будут. Она роет в снегу берлогу. Дышать надо? Надо. Снег пропускает воздух. Тепло надо? Надо. Она роет так: снизу вверх. Вход внизу, теплый воздух в берлоге.
— У нее же нет печки, откуда тепло?
— Сама дышит. Медвежата потом дышат. Хорошо им.
Путешественники лежат в спальных мешках. Не вылезая из них, разжигают примус.
За снегом для воды идти не нужно — в хижине запас снежных кирпичей. Банку со сгущенным молоком разрубили пополам, молоко твердое, как кусок льда. Половину бросили в чайник. Через десять минут каждый лежа попивает чай из кружки. Перед этим съели сырое моржовое мясо с кусочками сала.
— Спасибо медведю за науку, — говорит, прихлебывая чай, Павлов, — Мне он тоже однажды помог. Убил я моржа и оставил у самой воды. Морж тяжелый, а берег высокий. Придется, думаю, рубить тушу и таскать по частям. Утром прихожу — нет моржа. Что такое? Взять никто не мог, у нас такое не принято. Смотрю — след. Я по нему наверх. И вижу: мой морж лежит. Это медведь вытащил его. Метров сто тащил, а в туше не меньше тонны. Правда, большой кусок он отъел, но я не сердился на него. За помощь надо платить, верно?
— Мой теперь очередь. — Анакуля наполовину высовывается из мешка, — Меня медведь ел.
— Где это было? — Павлов не очень-то верит. — Не заметно, чтобы медведь откусил от тебя. Руки и ноги целые.
— Зачем не веришь? — обижается Анакуля, — Не буду говорить.
Ушаков и Павлов упрашивают его. Анакуле хочется рассказать, он вскоре соглашается.
— Был еще не взрослый, только охотиться начинал. Поехал с братом. Сделали из снега дом, медведя стреляем. Брат утром ушел, я на собаках около берега еду. Медведица идет, два медвежонка еще. Собаки совсем стоять не хотят, бегут к зверю. Я остановить не могу, лед скользкий. Выскочил рядом с нануком, стреляю. Плохо попадаю. Он идет ко мне, близко, патронов в винчестере нет. Думаю, умирать буду. Упал на лед, закрыл голову руками. Слышу, медведь сзади берет за спину, поднимает. Собаки тут медвежат поймали. Нанук меня бросил, к детям побежал. Вот здесь схватил, — Анакуля показывает на спину.
— Прокусил?
— Кусал за кухлянку, до спины не дошел. Он думал, мертвый я. Я лежал тихо, не дышал.
Ушаков прислушивается. За снежной стеной тихо. Пока рассказывали они охотничьи истории, кончилась пурга.
Он вылезает из мешка, натягивает кухлянку.
— Заговорились мы. Ехать надо. И знаете что? Я бы не отказался от ломтя свежей медвежатины.
— Собаки тоже не откажутся, — подхватил Павлов.
— Анакуля знает, где есть берлоги, — сказал эскимос. — Скоро горы будут, найдем берлогу.
Горы действительно были близко. Неподалеку от них остановились — обнаружили безымянный мыс. Ушаков нанес его на карту и замер: в море возник мираж. Огромные белые дома поднялись над торосами и тихо поплыли, не нарушая строя. Потом их скрутило в жгуты, они начали быстро подниматься к небу и пропали, растаяли в голубом пространстве…
Так можно сидеть часами. Смотреть в море, на горы, следить за облаками, прислушиваться к тишине, таящей в себе нечто таинственное и мудрое.
О чем ты молчишь, Арктика? Каждый год на острове — это несколько раскрытых твоих загадок. Ты знаешь об этом? Или тебе все равно, ты слишком велика, сильна, чтобы обращать внимание на горстку людей, на их суету? Быть может, ты занята собой, своими важными делами? Но не прослушай того часа, когда человек твердо встанет на северных землях, научится в любую погоду, в любое время плыть твоими морями.
Тогда ты тоже будешь гордо молчать, Арктика?
— Не пора ли нам ехать дальше? — напомнил Павлов.
— Вот придумаю название этому мысу, и двинемся.
— А какие названия ты написал уже? — спросил Анакуля.
Ушаков перечислил названия островов, утесов, мысов и бухт.
— Умилек, — встал с нарт эскимос. — Я тебе скажу. Ты через год уедешь. Но ты не должен уезжать никогда.
— Почему, Анакуля?
— Ты оставайся здесь. С нами, с нашими детьми. Назови: мыс Ушакова. Я проеду, другой — умилек тут, вспомним тебя. Сделай, Анакуля просит. Все эскимосы попросят.
— Он прав, — поддержал Павлов. — Анакуля сказал хорошо: вы останетесь здесь навсегда.
— Подумаю, подумаю, — пробормотал Ушаков, отворачиваясь. Он отвернулся, чтобы никто не заметил, как взволновали его слова эскимоса.
К вечеру они были около горы Дрем-Хед. Анакуля воткнул остол в снег, отстегнул одну собаку.
— Хочу мясо нанука. Давай берлогу искать.
— Ты уверен, что найдем?
— Собака скажет. Бери лопату, винчестер. Будем смотреть дом медведя.
Ушаков с любопытством глядит на горы. Покрытые снегом, они кажутся безжизненными. Ни следов, ни звука. Только легкий ветер посвистывает в дуле винчестера да над самой вершиной Дрем-Хеда курится снежная пыль.
— Пошли, — торопит Анакуля. — В берлоге сядем, там отдыхать будешь.
Он идет по снегу, за ним остается цепочка больших вмятин и ровная строчка собачьих следов. Около склона эскимос отпускает собаку. Та быстро несется вверх. Вот она метнулась вправо, потом влево и закрутилась на одном месте. На ней поднялась шерсть. Собака залаяла и лапами начала разгребать снег.
— Сидит нанук, — обрадовался Анакуля.
Они поднимаются к собаке. Ушаков не видит никаких признаков берлоги.
— Копать надо, — говорит эскимос.
— Да где берлога-то?
— Ты не видишь? — удивляется Анакуля. — Вот.
Он показал на небольшой холмик чуть ниже. Холмик и холмик. Может быть, камень под снегом лежит?
— Здесь нанук принялся рыть берлогу. Рыл, рыл, ногами снег толкал назад. Горка получилась.
Он взял лопату и воткнул в склон. Ушаков и Павлов подняли винчестеры. Анакуля делал узкое отверстие, в ширину лопаты.
— Широко копаешь — нануку помогаешь. Прыгнет.
Чем дальше, тем осторожнее копает эскимос.
— Ручка у лопаты стала короткая. Близко к медведю, ручка короче.
Лопата почти совсем уходит в снег. Вдруг Анакуля отскочил от прорытого им узкого колодца. Все услышали, как клацнули по железу лопаты зубы. Донеслось глухое ворчание.
— Сидит. Сердится.
Ушаков глянул в глубокую дыру и увидел темный глаз медведицы. Она возмущенно фыркнула, струйка снега брызнула вверх.
В это время на соседнем склоне залаяла собака.
Анакуля оглянулся. Из провала в снегу выскочила медведица, прыгнула за собакой. Та скатилась по склону, сделала круг и снова помчалась наверх.
— Пошли туда, — загорелся эскимос. — Там лучше.
Павлов и Ушаков не знали, слушаться ли Анакулю. Чем лучше? Тут зверь сидит под толстым слоем снега, он не опасен. Зачем соваться в открытую берлогу? Они хорошо видели, как прыгает медведица. Прыжок — метра четыре в длину.
— Там лучше, — упрямо повторил Анакуля. — Здесь стреляй, потом долго снег копать будешь. Не убил, только ранил, нанук злой. Бросится.
— А из той берлоги не бросится?
— Пусть. Убьем. Копать не надо, тащить не надо.
Они полезли на другой склон. Он был круче, снег плотно слежался, и ноги все время скользили. Анакуля лопатой вырубает ступеньки. Вот и дыра в снегу. Около нее неуютно стоять.
Анакуля сует в берлогу лопату. Оттуда ни звука. Эскимос откалывает несколько кусков снега, кидает в дыру.
Медведица высовывается, рявкает и мгновенно прячется.
— Я буду кидать, вы сразу стреляйте.
Павлов и Ушаков берут винчестеры на изготовку. Анакуля поднимает кусок снега побольше и бросает его глубоко в берлогу. Медведица высунулась из-под снега — грянули два выстрела. Зверь лежал мертвый.
— Хорошо стреляли, — похвалил Анакуля.
Втроем они вытащили медведицу на склон.
— Не копали снег, не лезли туда, — говорит эскимос. — Зачем зря работать?
Он уже орудует ножом. Вдалеке, около нарт, воют и лают от нетерпения псы трех упряжек. Путается между ног собака, которую взяли на охоту. Анакуля успокоил ее увесистым ломтем медвежатины.
Ушаков опустился на колени и полез в берлогу. Двухметровый ход заканчивался круглым помещением. Там можно было стоять только согнувшись. С потолка, покрытого, как и у них в снежной хижине, бугристой корочкой льда, свисали длинные белые шерстины. В берлоге было чисто и гораздо теплей, чем на склоне горы. Ушаков сел на утрамбованный огромным зверем пол.
И в этот момент кто-то схватил его за ногу. Медвежонок! Еще один! Они прятались в темном углу.
Медвежата ворчали и вытягивали черные губы трубочкой — сердились. Ушаков протянул руку. В нее тут же вцепился зубами зверек. Был он маленький, но зубы у него оказались острые. Едва не прокусил рукавицу.
Пришлось схватить медвежонка за шиворот. Тот от страха и возмущения заверещал по-поросячьи. Замелькали в воздухе его лапы. Очень сильные для трехмесячного звереныша. Второй нападал на Ушакова сзади, царапал меховые штаны…
Теперь в экспедиции было два маленьких медведя. Ели они сгущенное молоко, в походе сидели на нартах, а на остановках не отходили от Ушакова. Медвежата с удовольствием сосали его палец.
Так, с двумя медвежатами на нартах, и въехали они в поселок. Точно уложились во время — ровно сорок дней продолжалась их экспедиция. Продовольственные базы помогли быстро пройти весь маршрут.
Медвежат посадили на цепь. «Прилетит Красинский и заберет для московского зоопарка», — решил Ушаков.
Сам он целыми днями не вылезал из-за стола — готовил отчет об исследованиях, чертил карту острова Врангеля. Все это нужно было сделать к приходу парохода или прилету самолета.
А потом, освободившись, Ушаков набросал четкий план североземельской экспедиции. После последнего похода по острову Врангеля этот план был продуман до мелочей. Его он хотел представить на рассмотрение в Академию наук и в правительственную комиссию по изучению Арктики.
Георгий Алексеевич был уверен, что план не будет отвергнут. Ведь он прост, не требует зимовки судна, а стало быть, и больших денег, и предусматривает весь цикл исследований в самые короткие сроки. Два, максимум три года, и страна получит достоверные сведения о Северной Земле, точную ее карту, образцы геологических пород и многие другие данные, необходимые ученым.
Что для этого нужно? Какое-нибудь судно, попутное, проходящее проливом Вилькицкого, которое, не очень-то отрываясь от своего дела, доставит экспедицию к месту зимовки. И пусть себе следует дальше, всю остальную работу они проделают сами, на собаках.
Собаки — это и транспорт, и помощники на охоте, и защитники от дикого зверя. Единственная с ними морока — накормить досыта, иначе путешественникам в прямом смысле далеко не уйти. Пищу им даст Арктика, если, конечно, не станут зевать охотники — члены экспедиции. Об этом надо позаботиться сразу, как только судно высадит их на сушу.
Что еще? Трехлетний запас продовольствия и топлива. Небольшой деревянный домик для центральной базы экспедиции. Инструменты для маршрутных съемок и прочих исследований дадут научные учреждения. Само собой, потребуется радиостанция. Ну, и меховая одежда.
А вместо двадцати — тридцати человек, как предполагают, по словам Красинского, другие полярники, можно обойтись вчетвером. Он, Ушаков, плюс ученый широкого профиля, радист, охотник-каюр. Не нужны повара, хлебопеки, уборщицы и прочие подсобные рабочие. Никакого обслуживающего персонала. Даже врач не обязателен. В составе экспедиции будут сильные, здоровые люди, медицинскую помощь они окажут друг другу сами. Сами станут и поварами, и рабочими, и погонщиками собак. Это сократит расходы, к тому же в нелегких условиях Северной Земли лишние люди — обуза. Известно ведь, что победа достигается не числом, а умением.
И самое главное, в походах они откажутся от вспомогательных партий. Как и здесь, на острове Врангеля, в темное время создадут на будущем пути базы, завезут туда все необходимое, а в светлую пору — за основные дела.
Вот и весь план. Только бы его приняли… Успеть бы с этим предложением в правительство… И найти единомышленников в Москве, в Ленинграде.
Георгий Алексеевич выходит из дома. Справа — пологий берег острова Врангеля, слева — склад поселенцев. Он видит, как Павлов вытаскивает из склада и вешает для просушки шкуры белых медведей, песцов.
По берегу бродит доктор, всматривается в даль. Две зимы на острове дались ему нелегко. Он надеется, что в этом году его сменят, пришлют другого врача.
Но ни в июле, ни в августе льды не отошли от острова. Ушаков чувствует: никакое судно к ним не пробьется. Ничего не поделаешь, надо готовиться к третьей зиме в Арктике. Сложная будет зима. Мало в этом году нерп, мало моржей. Очень был бы кстати пароход — пополнить запасы масла, муки, консервов…
— А я не хочу больше зимовать на этом проклятом острове! — Доктор тоже понял, что надежд на пароход нет.
Он долго протирает очки, вздыхает.
— Извините меня, Георгий Алексеевич. Нервы пошаливают. Надо держаться, а?
— Конечно, доктор. Мы продержимся. Я ведь тоже, как и вы, ждал пароход.
— Вы арктический человек. Пароход вам нужен, чтобы отправиться в новую экспедицию. А мне хочется на материк, хочется вернуться в большой город. Ну, ничего… Письма бы получить, медикаменты. А так все хорошо.
— Все хорошо, доктор.
— Я совершенно спокоен. Совершенно…
Ушаков убрал подальше отчеты, карту острова Врангеля, план североземельской экспедиции. Теперь его волновало другое: что с экспедицией Красинского?
На пароходе, если даже он застрянет во льдах, продуктов хватит надолго — до весны, до чистой воды. На пароходе есть топливо, постели, радиостанция, шлюпки, наконец. Если что-то случилось с самолетом…
Вылетал к ним Красинский или не вылетал?
Свой трансарктический перелет экспедиция Красинского начала во Владивостоке. «Советский Север» — так назывался самолет, мощная двухмоторная лодка.
Впереди были четырнадцать тысяч километров воздушного пути: неизвестные, никем до сих пор не пройденные дальневосточные и северные километры. Еще Красинский собирался залететь к Ушакову, на остров Врангеля. И еще — пусть без посадки — хотя бы взглянуть на загадочную Северную Землю.
Самолет благополучно прошел над Охотским морем. Позади остался Камчатский полуостров. Вот и Чукотка. Посадка в Анадыре, посадка в заливе Лаврентия… До Северного Ледовитого океана восемьдесят километров. Уэлен. Это поселение уже на берегу студеного океана. Студеного? Стоит необычная для Чукотки жара — двадцать один градус тепла. Около берега плавают льдины.
Последняя ночь перед полетом на остров Врангеля. Через несколько часов «Советский Север» взлетит и сядет в бухте Роджерса. К нему выбегут Ушаков, Павлов, доктор, эскимосы…
Ревут моторы. Самолет несется по воде, тяжело отрывается и летит над океаном.
Все гуще и гуще лед под крылом. Через полтора часа пути Красинский замечает внизу пароход «Ставрополь». Судно возвращается из рейса. Капитан «Ставрополя» — Миловзоров. Он должен зайти в бухту Лаврентия, пополнить запасы угля и тоже отправиться к острову Врангеля.
Повезло в этом году островитянам: и самолет залетит, и бросит в бухте Роджерса якорь «Ставрополь». Наконец-то Миловзоров повстречается — через два года — с Ушаковым.
Справа туман. Что-то барахлит бензопомпа. Командир «Советского Севера» Волынский пишет записку Красинскому.
«Думаю, — написано в ней, — надо сесть и починить помпу».
Красинский соглашается.
Они снижаются и садятся в Колючинской губе. Помпа приведена в порядок. Снова взлет.
Но через полчаса «Советский Север» вынужден возвратиться в Колючинскую губу. Над океаном туман, облака.
Лучше переждать непогоду. Сегодня, видимо, встреча с Ушаковым не состоится.
Самолет стоит на якоре. Экипаж отправляется на берег в легкой резиновой шлюпке.
Горит костер. Закипает чайник.
— Час летишь, три дня отсиживаешься, — Волынский впервые в Арктике и не знает, что туманы в летнее время здесь очень часты. Он уныло смотрит в огонь.
— Кто хочет летать на Севере, — говорит Красинский, — тот должен уметь ждать.
— Как бы нам не дождаться зимы…
Красинскому тоже не нравятся задержки, но что тут сделаешь? Они возвращаются на шлюпке к самолету.
К вечеру сильный ветер поднимает крупные волны. Они раскачивают, рвут с якоря «Советский Север».
Короткое совещание в кабине самолета. Два пилота, два бортмеханика и Красинский. Что можно предпринять?
Взлететь — невозможно.
Оставаться на открытой воде, среди волн, на ветру — очень опасно.
Значит — перебираться в укромное место. В какой-нибудь заливчик, под защиту высокого берега.
Долго пытаются запустить моторы. Ничего не получается. Моторы не хотят заводиться.
Пятеро — измученные, замерзшие, мокрые — снова собираются в кабине.
Они молчат. Дело нешуточное. На многие километры вокруг ни души. Помощи ждать неоткуда.
Не сговариваясь, опять пробуют завести моторы. Спасение в них.
Двигатели безмолвны.
Ночь. Уже бушует настоящий шторм. Идет снег. Самолет кидает на волнах, как резиновый мячик. В нем что-то тоскливо скрипит.
Утро начинается с неприятностей. Якоря не могут удержать самолет. Его несет в глубь губы. Моторы по-прежнему не заводятся.
— В заднем отсеке вода! — кричит бортмеханик.
Через пятнадцать минут новая беда: машина накренилась набок, вот-вот волны зацепят крыло…
Двадцать второго августа 1928 года «Советский Север» выбросило на берег. Сильный береговой накат бил и бил в самолет. Лопнули лонжероны, погнулись стойки, поддерживавшие моторы. Тяжелая гондола рухнула на бензобаки. Потек бензин. Появились трещины в фюзеляже.
Это был конец.
Пятеро стояли на берегу у исковерканной машины. Они прощались с нею, прощались с задуманным — пролететь четырнадцать тысяч километров от Владивостока до Архангельска. Не будет ни острова Врангеля, ни Северной Земли. И неизвестно, что станет с ними.
Красинский вдруг взрывается:
— Не могли сохранить машину! Летчиками называетесь… Вам не летать, а…
— Садились бы за штурвал сами, — мрачно отвечает командир корабля Волынский.
— Сам… А вам все на блюдечке преподнеси. Я организовал экспедицию. Знаете, чего мне это стоило?.. Не сумели завести двигатели! Позор!
— Мы, значит, во всем виноваты? А кто выбирал самолет? Ясно, как дважды два — четыре, система запуска двигателей на нем не годится для Арктики. Если бы я хоть раз до этого побывал на Севере… сразу бы понял это.
— Раньше надо соображать.
— Вот что, товарищ руководитель перелета. Теперь я знаю, почему вы каждый раз берете с собой новый экипаж. Кальвица мне говорил… И другие. С таким характером… Больше никогда…
— Я и сам больше не полечу с вами.
Они вытащили из самолета резиновую шлюпку, запасы еды. Продуктов хватит, пожалуй, дня на три — галеты, несколько банок тушенки, шоколад, сгущенное молоко.
Холодно. Серые очертания сопок вдали. Куда идти?
— У нас выбора нет, — говорит Красинский. Все ждут решения от него. — Надо выбраться берегом залива к открытому океану. Только там кого-нибудь встретим.
Он старается не думать об Ушакове, о провале экспедиции, о собственных ошибках, которые, возможно, и послужили причиной…
Люди бредут по болотистой тундре, под ногами чавкает жидкая грязь. Сыплется мелкий дождик. Одежда промокла, прилипла к телу — неприятно и зябко. Негде, нечем обсушиться — нет дров.
На пятый день вышли к океану. Берег был Пустынный, мрачный. Около него стояли льды, и все это совсем не походило на лето. Далеко-далеко над волнами летала чайка. Она легко взмывала вверх, плавно парила в воздухе и так же плавно, кругами, спускалась к воде.
Счастливая чайка! У нее есть крылья.
Летчики не могли оторвать глаз от птицы.
Красинский нашел плавник — много-много выброшенных морем бревен. Дрова! Костер!
Развели сразу два костра. Улеглись между ними. Первая за пять суток ночь в тепле.
Утром проснулись и увидели метрах в двадцати собаку. Мираж? Нет, собака вроде бы настоящая. Да ведь это — спасение! Значит, где-то поблизости люди, они помогут, накормят.
— На-на-на! Иди сюда.
Собака глядела на незнакомцев, наклонив голову набок. Одно ухо у нее вздрагивало.
— Полкан! Бобик! Рекс!
Собака отвернулась и побежала. Пятеро грязных, усталых, обросших щетиной людей бросились за ней.
Только бы не отстать! Только бы не потерять пса из виду!
К вечеру они вышли к ярангам. Лают собаки, кричат что-то ребятишки, напряженно всматриваются в пришельцев женщины.
— У-у-у! — гудит чукча, подражая гулу мотора. Мол, видела самолет, когда он летел вдоль берега. Мол, понимает, что перед нею летчики.
Чай. Моржовое мясо. Они не могли даже сказать, вкусное оно или не вкусное. Главное — есть еда. Есть крыша над головою, огонь жирника, люди.
Вскоре вернулись с охоты мужчины, пообещали проводить Красинского и его товарищей к заливу Лаврентия.
Хочется спать. Как хорошо спать в сухой яранге, на мягких шкурах. Еще минуту слышны голоса чукчей, потом Красинский куда-то проваливается…
Лишь восемнадцатого сентября, почти через месяц после гибели самолета, добрались они до поселка в заливе Лаврентия.
— Где «Ставрополь»? — первым делом спросил Красинский.
— Был здесь, ушел к острову Врангеля, — ответили ему. — По дороге во Владивосток опять зайдет сюда.
У Красинского отлегло от сердца. Капитан Миловзоров пробьется к Ушакову. Он самый опытный, самый удачливый капитан на Дальнем Востоке.
Когда-то был спор с Миловзоровым, что лучше, надежнее для связи с островом Врангеля — самолет или пароход? В прошлом году Красинский доказал преимущества авиации. Теперь, видимо, Миловзоров возьмет реванш.
Успеха ему! Попутного ветра!
В конце сентября в бухте Лаврентия снова прозвучал басовитый гудок «Ставрополя». Красинский выскочил из дома. К берегу шел катер. На нем был капитан Миловзоров.
— Почему вы здесь? — первым спросил капитан у Красинского. — Разве… Что-нибудь случилось?
— Потом об этом. Были на острове? Видели Ушакова?
Миловзоров тронул усы, выдохнул:
— Нет.
— И вы…
— Самолет тоже не долетел?
— В Колючинской губе остались без машины. Ее разбило волнами.
— А я думал…
Они несколько минут молчали, не глядя друг другу в глаза. Миловзоров сказал:
— Поздно. Слишком поздно «Ставрополь» пошел к острову. Там уже зима. Если бы сразу туда… Придется нашему другу подождать до будущего года. Выдержат они там?
— Должны.
— Ушаков ждал и самолет, и пароход. Представляю, как он там волнуется. Я виноват перед ним. Не пробился…
— Они продержатся, Павел Григорьевич. А следующим летом мы обязательно будем у них.
«Ставрополь» пополнил запасы угля и отправился во Владивосток. Была холодная, мглистая осень. Часто штормило. В свободное от вахты время Миловзоров угощал Красинского чаем собственной заварки. Они мало разговаривали, а если и начинался разговор, то только об Ушакове, о поселке в бухте Роджерса.
В один из таких дней в каюту капитана принесли радиограмму.
«Срочно. Красинскому. Немедленно сообщите соображения посылке остров Врангеля зимнее время самолет или экспедицию на собаках. Арктическая комиссия».
Самолеты? Ведь приближается полярная ночь. И как можно пройти пролив Лонга на собаках? Красинский не понимал, откуда взялись столь рискованные проекты.
Наверное, в Москве считают, что люди на острове Врангеля нуждаются в срочной помощи.
С приближением зимы совсем захандрил доктор Савенко. Он не скрывал, что мечтает об одном: расстаться наконец-то с островом.
Мало осталось на складе сахару и жиров.
Появилась цинга. Почему-то околели две ездовые собаки.
И снова эскимосы потянулись к шаманам. Зарокотали в ярангах бубны. Шаманы «вызывали» духов, «разговаривали» с чертом, «лечили» от разных болезней.
Шаманов на острове было четыре. Аналько, самый популярный. Тагъю и два его брата — Етуи и Кмо.
— Многовато шаманов-шарлатанов, — жаловался доктор. Ему они мешали лечить эскимосов.
— Ваши конкуренты, — посмеивался Павлов. Он видел, что у доктора плохое настроение, и старался разговаривать с ним в шутливом тоне. — Шаман может вызвать духа болезни, поговорить с ним. А вы? Сунете градусник, постучите по ребрам, дадите проглотить горькое лекарство. Эскимосу страшно. И на бубне вы не умеете играть, не поете. Хотите, сделаю вам настоящий, шаманский бубен?
— Вы все смеетесь. Мне не до смеха. Я лечу, эскимос принимает лекарства и зовет в ярангу шамана. Потом шаман заявляет, что болезнь прогнал он.
— Вся слава ему, да? И шаман не отказывается от платы за работу. Значит, он что-то делает, трудится. После того как поговорит с духами, валится на пол без сил.
— И мне прикажете дергаться, как полоумному?
— Не сердитесь, доктор, на мои шутки. Эскимос всю жизнь провел в соседстве с шаманом. Привык к нему, к его заклинаниям. Суеверия не исчезают вмиг.
— Надо утихомирить шаманов. Особенно Аналько разошелся. Это жулик высокого класса. Лечу я как-то Агык, у бедной женщины от полусырого мяса все время боли в животе. Лечение медленное, нужна диета, нужно лекарства пить в строго определенные часы. Дело идет к выздоровлению. И тут муж Агык, ему лечение показалось очень уж долгим, зовет к своей жене Аналько. Тот ставит диагноз: от Агык отлетела тень. Вы слышали нечто подобное?
— Приходилось. Со своими тенями у эскимосов сложные отношения. У каждого человека их пять. Когда человек умирает, тени уходят от него. По одной в год. И превращаются в злых духов. Представляете теперь, сколько разной нечисти окружает эскимосов? Надо все время ублажать духов. Или, на худой конец, пугать.
— Неужели эскимосская нечистая сила пугается?
— Еще как. Если громко бить в пок, в надутую нерпичью шкуру. Вылить возле яранги перегоревший в светильнике жир.
— Тысяча и одна ночь, Ивась. Прямо не знаю, как бороться с этой чертовщиной. Придумали же такое — отлетела тень?!
— Обыкновенное для эскимосов дело. За тенями охотится черт, враг человека. Нет тени — нет здоровья. Вот и зовут шамана, чтобы он помог возвратить тень. Аналько справился с этой задачей?
— В два счета.
— Я таких фокусов видел немало.
— Самое обидное, приход шамана совпал с концом лечения. Женщине стало лучше. Вот и докажи, что не шаман, а диета, лекарства вылечили эскимоску. Может, и вправду мне надо учиться бить в бубен, а? Больше будет пользы, честное слово. Поиграю, спою — дам лекарства. Заговорю духа, верну тень — и поставлю горчичник.
— Э-э, доктор, у вас нет фантазии. Смогли бы вы, например, предупредить заболевание ребенка, который не родился?
— Что за чушь?
— Вот именно. Вам помешают стать шаманом здравый смысл и знания. А неграмотный Аналько может все. Может сказать, где лежат моржи, где пройдут киты. Может заставить моржей выйти на берег. Способны ли вы на это?
— Шутки шутками, а лично мне шаманы надоели. Георгий Алексеевич — начальник острова, и пусть прекратит эту шаманоманию.
— Приказ не поможет, доктор. Только повредит.
Ушаков давно присматривался к шаманам. Аналько среди них самый опасный. Разговаривает негромко, никогда не повышает голоса и не спорит, но всегда получается, что последнее слово — его.
Если на сородичей Аналько поглядывал свысока, то с Ушаковым держался почтительно.
— Я эскимос, плохой человек, мало знаю. Ты, умилек, умный, ты все можешь, — При этом он заискивающе смотрел Ушакову в глаза. — Георг Аксеч, не пей этот чай. Тебе свежий сделаю. Старый мы выпьем.
— Я особого чая не пью, — отвечал Ушаков. — Какой вы, такой и я.
— Нельзя, ты начальник. Ты большой человек. Начальнику всегда лучше надо.
Наверное, подхалимничать он научился на американских судах, на которых плавал в молодости. Там матроса, да еще эскимоса, держали в черном теле. Приходилось льстить начальству.
— Клади вещи на мою нарту, умилек, — приставал перед поездкой куда-нибудь Аналько. — На легкой нарте лучше ехать будешь. Начальник один, нас много.
Пока Аналько жил в бухте Роджерса, он остерегался шаманить. Если и звучал его бубен в ярангах, то в дни болезни Ушакова. Но вот Аналько перебрался на север и заявил, что хозяин той части острова — черт тугныгак — слушается его. Эскимосы поверили. Они ездили к Аналько, по их просьбе он беседовал с чертом, «лечил» от всех болезней.
Ушаков пытался отговорить эскимосов от этих поездок, просил не лечиться у шамана. У Кивъяны, первого силача на острове, как-то заболела спина. Скорее всего, это был радикулит. Доктор быстро вылечил бы эскимоса, но, как назло, он уехал в бухту Сомнительную. Кивъяна собрался к Аналько.
— Тебе еще хуже станет, — уговаривал Ушаков, — Подожди доктора.
— Доктор лечит медленно, а Аналько быстро. Я поеду.
Вернулся он через неделю. Был очень доволен.
— Как же тебя лечил шаман?
— Он поиграл на бубне и спел. Потом разрезал мне спину, вытащил оттуда что-то и съел.
— Спина больше не болела?
— Немножко болела. Я пил горячий чай и лежал под теплой шкурой. И вот все прошло.
— Почему же прошло?
— Аналько прогнал болезнь.
— Да пойми, Кивъяна, тебе надо было просто погреть спину. Аналько тут ни при чем. Я тоже могу так вылечить тебя.
Кивъяна обиделся. Он нахмурился, отвернулся к стене. Сказал недовольно:
— Ты думаешь, Кивъяна совсем глупый, ничего не понимает.
— Ну, покажи спину. Там должен быть шрам. Аналько ведь резал тебе спину.
Эскимос разделся. Никакого шрама на спине не было.
— Не резал он тебя, обманул.
— Нет, резал. Я чувствовал. Он шаман, он режет без шрама. Ты говоришь, как будто я не мужчина — ребенок маленький.
В конце концов эскимосы стали ездить к Аналько тайком от Ушакова. Или хитрили:
— Поеду к родственникам. Давно не виделись.
— Не к шаману?
— Ты что, умилек! Ты сказал — не ходи к шаману, я не хожу.
Но по лицу было видно, что дело не в родственниках.
— Пора с чертом кончать, — решил Ушаков, когда очередная упряжка направилась на север. — Ивась, запрягай, поедем и мы.
— А как с ним кончать?
— По дороге придумаем. Неужто черт со своими Аналько умнее нас?
К ярангам они подъехали в темноте. Ушаков сделал Павлову знак.
— Тише. Подождем здесь.
Они подошли поближе к ярангам. Слышен был бубен, пение.
— Что он поет? — шепотом спросил Ушаков. — Я плохо разбираю.
Павлов почти уткнулся в стену. Даже приподнял шайку над ухом.
— Не пойму, — пробормотал он.
В это время Аналько прекратил пение и стал кричать.
— Ага, — оживился Павлов. — Заклинает черта. Зовет тугныгака. Откликнись, кричит, я зову тебя.
Ушаков сильно ударил остолом по стене. В яранге кто-то вскрикнул, это был голос женщины. Наступила тишина. И снова заговорил Аналько.
— Что теперь?
— Зовет черта.
Ушаков опять ударил по стене. И еще раз.
— Ну?
— Рассказывает им о своей беседе с чертом. Говорит, черт сообщил: летом к острову подойдет большая байдара. Пароход, значит.
— Я сам сообщил об этом.
— Черт обещает не посылать сильного ветра. Он сказал Аналько, что умилек, вы то есть, даст много товаров. И что он вас не будет купать в воде, не станет насылать болезни.
— Ох, знает, старая лиса, что я выздоровел и берегу почки.
— У Кивъяны появится новое ружье…
— Пройдоха!
— Тише, тише… Песца поймают в этом году мало. Черт не хочет подгонять к капканам песцов. Одному Аналько много пригонит.
— Ну, хватит. Сейчас мы устроим спектакль под названием «Черт и Аналько, или Разоблачение старого шарлатана».
Они влезли в ярангу. Эскимосы остолбенели.
— Что же вы не здороваетесь? Чай пили? Сказки рассказывали?
— Да-да-да, — заторопился Аналько. — Сказки. Будешь слушать?
— Ты мне, наверное, про черта придумаешь. Как он ударил сейчас в стену яранги.
Эскимосы переглянулись, уставились на Ушакова.
— Сначала один раз ударил, потом два раза. Было такое?
— Ум-милек, — Кивъяна даже заикаться стал от удивления. — Откуда ты знаешь?
— Я — тугныгак.
— Ты?!
— Конечно. Если не верите, я повторю все, что говорил черт.
— Ты можешь? Кай!
— Да, я — черт. Слушайте. Летом к нам придет большая байдара. Не будет сильного ветра. Умилек даст много товаров, он не заболеет. Так?
— Кай! Ты слышал черта.
— Я сам — тугныгак. Разве не пообещал от моего имени Аналько, что у Кивъяны появится новое ружье? Разве я не дам Аналько много песцов, а вам — мало?
— Он говорит, как черт. Но ведь ты умилек, а не черт.
— Черта придумал Аналько. Он обманывает вас. О пароходе ему известно от меня. Ветер не станет слабее. Кивъяна вполне обойдется старым ружьем, оно еще хорошее. А песцы… Я знаю, почему Аналько хорошо ловит их, а вы плохо. Он умеет менять приманку. Я научу вас, и вы будете ловить много песцов.
Аналько сидел, низко опустив голову.
Вдруг засмеялся Кивъяна:
— Аналько. Умилек не даст мне ружья. Давай свое. Черт обещал, ты говорил.
Остальные эскимосы тоже смеются:
— Перепутал черта с умилеком. Наверное, у него ветер свистит в ушах.
— Мало дал тугныгаку сосисок. Сам половину съел. Черт обиделся и наказал Аналько.
Смеясь, Тагъю берет бубен, бьет в него. Кивъяна надевает оленьи рукавицы. Он поворачивается то вправо, то влево, поднимает руки вверх — зовет черта. Изображает в танце все, что происходило в яранге. «Стучит» в стену, «разговаривает» со злым духом…
— Аналько, — говорит после танца Ушаков, — Завтра мы поедем в бухту Роджерса. Соберем всех эскимосов. Ты расскажешь, что нет никакого черта.
Аналько курит трубку, глаза его полузакрыты. Чуть-чуть дрожат пальцы. Такого позора в его жизни еще не было. Как сказать людям, что ты обманываешь? Если бы не умилек, он что-нибудь придумал бы, вывернулся… Умилек все знает.
— Я расскажу, — глухо произносит шаман. — Ты так хочешь?
— Я хочу, — твердо отвечает Ушаков. — Утром поедем.
Шесть упряжек несутся к бухте Роджерса. Собак подгонять не надо. Они помнят дорогу, видят прошлый свой след. Снежная пыль оседает на шапках. Седоки молчат. Но на остановках каждый считает своим долгом побеседовать с Аналько.
— Ох, спина болит, — притворно жалуется Кивъяна и показывает, что не может разогнуться. — Режь спину, Аналько.
Потом подпрыгивает, хохочет.
— Умилек, смотри, есть шрам? Разрезал меня шаман?
В комнате Ушакова не протолкнуться. Эскимосы хотят послушать Аналько. У него они «лечились», он говорил, что может вызвать духов. Они верили…
Ушаков поднимает руку. Прекращаются разговоры.
— Почему ты решил, Аналько, что ты — шаман? Когда это было?
— У меня отец был шаманом. Отец меня учил. Он говорил, что каждый шаман может властвовать над несколькими духами. И чем лучше шаман, тем больше духов ему подчиняется.
— Тебе они подчинялись?
Аналько молчит. Очень уж трудно отказаться от почетного прошлого.
— А как духи приходили к тебе? — спрашивает Кивъяна.
— Дух превращается в мышь, в песца, в моржа.
— Вот ты лечил. Ты верил, что лечил? — это не выдерживает доктор.
— Немного верил. Ведь одни умирают, а другие выздоравливают. Думал, что лечу.
— А где мой шрам, если резал спину? — опять наседает Кивъяна.
— Это игра. Вы думали, я отрезаю себе язык, глотаю камни, ухожу из закрытой яранги. Я ничего этого не делал, только играл на бубне и пел.
Кивъяна хмурится. Ему не нравится, что его обманывали. И остальные эскимосы сердито смотрят на Аналько.
— Будете еще лечиться у него? — спрашивает Ушаков.
— Нет. Плохой человек. К доктору пойдем.
— А черт? Есть черт?
— Наверное, нет. Если есть, Аналько не умеет говорить с ним.
Что ж, спасибо и на этом. Веру в черта сразу не истребишь. Зато к шаману они теперь ездить не станут.
— Умилек, — Аналько поднимается с пола. — Я скажу. Говорю всем: не просите меня камлать. Кончил.
Он подходит к столу, берет ножницы. Передает их Ушакову.
— Отрежь волосы. Это значит, я сказал правду.
Ушаков отрезает прядь волос Аналько. Она падает на пол.
Конец козням черта! Конец сильному шаману на острове! Теперь эскимосы займутся делом — самое время сейчас охотиться на белых медведей, добывать мясо.
Без свежего мяса трудно будет переждать зиму.
Как раз в те дни, когда воевал Георгий Алексеевич Ушаков с чертом и шаманом Аналько, в нашей стране и даже за рубежом очень были обеспокоены его судьбой, судьбой поселенцев.
Слухи, один страшнее другого, поползли по страницам иностранных газет.
«Ужасное положение жителей острова Врангеля», — писала одна.
«Большевики бросили шестьдесят человек на произвол судьбы», — писала другая.
«Есть ли кто живой на острове, кроме песцов и белых медведей?» — вопрошала третья газета, выходившая в Берлине.
На этот вопрос нетрудно было бы ответить, если бы на берегу бухты Роджерса стояла радиостанция.
Но радиосвязи с Ушаковым не существовало.
Никто не знал, здоровы ли островитяне, достаточно ли у них продуктов.
Как это узнать? А вдруг… Что происходит на острове, до которого не долетел самолет «Советский Север», не дошел Миловзоров? И если люди, отрезанные от всего мира, нуждаются в помощи, то как помочь?
В Москве тревожное настроение. Многие убеждены: надо спасать людей. А как?
Пароход? Нет на Дальнем Востоке ледокола, который мог бы сразиться с тяжелыми зимними льдами.
Самолет? «Возможно ли, — пишут «Известия», — оказать помощь населению острова Врангеля путем посылки аэроплана с грузом медикаментов и противоцинговых средств?»
В Осоавиахиме ответили: сейчас такой перелет невозможен, надо дождаться весны.
Что же еще предпринять?
«Остается пока, по-видимому, лишь один путь — сделать попытку отправить на остров экспедицию на собаках или, быть может, на оленях; из ближайших к острову населенных пунктов. Но и эта экспедиция, как полагают в Совторгфлоте, сопряжена с колоссальными трудностями и вообще представляется проблематичной. Все же владивостокским организациям предложено срочно этот вопрос выяснить».
Эта заметка была опубликована в «Известиях» 11 октября. На следующий день появилась другая. Называлась она: «Б. Г. Чухновский — о полете на остров Врангеля».
Известный полярный летчик сказал корреспонденту газеты, что лететь на остров в это время можно, хотя и очень рискованно. Нужен мощный самолет. Лететь придется по компасу. Маршрут примерно такой: Якутск — остров Врангеля — и обратно. Без посадки. Груз будет сброшен с воздуха. Авиарейс займет тридцать — сорок часов непрерывного полета.
Спросили Чухновского об оленях и собаках.
«Достижение острова на оленях в условиях торосистых льдов я считаю невозможным. Иначе обстоит дело с санной экспедицией на собаках. Но для подобной экспедиции, которую проделывали Амундсен, Пири и другие смелые полярные исследователи, нужна колоссальная тренированность всего персонала. Условия для передвижения на санях в этой части Арктики исключительно тяжелые, и скорость передвижения экспедиции не будет превышать пятнадцати — двадцати километров в сутки. Эту экспедицию, равно как и летную, я считаю весьма рискованной».
Все говорили о риске, о том, что наступает полярная ночь. И тем не менее дискуссия продолжалась. Самолет? Собаки? Олени? У каждого вида транспорта были сторонники и противники.
Но вот в «Известиях» появилась корреспонденция, совсем не похожая на предыдущие. Это была первая попытка спокойно обдумать — что же произошло? Нужны ли поспешные шаги?
«Как сообщили сотруднику «Известий» из авторитетных кругов… основное продовольствие было завезено на два года, и для третьего года имелись запасы резервного характера, ибо считалось, что в 1928 году туда сможет зайти пароход и облегчить участь жителей этого острова… Из отчета Красинского известно, что положение тогда было совершенно благополучным, если не считать, что доктор тяготился дальнейшим пребыванием на острове и убедительно просил вывезти его на материк».
Газета рассказала читателям, как в начале XVIII века группа поморов оказалась на одном из островов южного Шпицбергена. Они провели там шесть лет. Люди охотились и смогли выжить.
И еще об одном случае было написано. Герой Арктики Нансен со своим товарищем Иогансеном вынужден был зазимовать на Земле Франса-Иосифа. Запасов пищи — никаких. На двоих одно ружье. И оно помогло им добыть мясо, продержаться до лета. Нансен говорил, что он ни разу не заболел и даже прибавил в весе.
«Достаточно этих фактов, — делали вывод «Известия», — чтобы сказать, что если обитатели острова имеют волю к жизни, то с ними все благополучно».
В это время вернулся в Москву Красинский. Его спросили: не голодают ли, по его мнению, островитяне?
— Какая может быть голодовка, если на острове есть белые медведи? — ответил Красинский. — Я уверен, что Ушаков позаботился о запасах моржового мяса. Весной эскимосы начнут охотиться на тюленей.
Вскоре состоялось совещание правительственной арктической комиссии, председателем которой был С. С. Каменев.
Совещание решило, что посылать в зимнюю пору летную или санную экспедицию бесполезно и очень рискованно.
Самое правильное — ждать лета. Летом нужно отправить к острову Врангеля не пароход, а мощный ледокол с самолетом на борту. Когда ледокол — это будет «Литке» — подойдет к Чукотке, самолет прилетит на остров и известит о близкой помощи.
В Одессе срочно заканчивался ремонт «Литке». Был выбран самолет «В-33». Командиром его стал О. Кальвица, он в 1926 году летал над островом Врангеля вместе с Ушаковым. Воздушную экспедицию опять возглавлял Красинский. Теперь Георгий Давидович понимал, как много зависит от нилота в Арктике, и в глубине души был рад, что полетит с бывалым полярным летчиком. Впрочем, это не помешает ему позже вновь рассориться с Кальвицей — нелегким характером обладал Красинский.
В конце июля, опередив ледокол, самолет вылетел из бухты Лаврентия. Посадка у мыса Дежнева. Еще одна посадка — у мыса Северного. Тридцатое июля, решающий день.
Машина поднялась в воздух и направилась к острову Врангеля.
Красинский не отрывается от иллюминатора. Внизу пролив Лонга. Он весь забит льдами, об этом надо сообщить «Литке». Виден остров. И хочется поскорее встретиться с Ушаковым, и страшновато. Вдруг что-то случилось? Вдруг все больны, не смогут даже встретить самолет?
Бухта Роджерса. Самолет делает круг. Люди должны были бы выскочить из домов, открыть радостную пальбу. Но никто не выходит на берег.
У Красинского побелели суставы — так крепко он вцепился руками в ободок иллюминатора.
Еще круг. Не могут же люди не слышать рева мотора! Где эскимосы, где Ушаков? Неужели…
Самолет удаляется к горлу бухты, он заходит на посадку. Ближе, ближе вода. Легкий удар, падает скорость.
Красинский открывает люк, высовывается по пояс. Ветер мешает смотреть, слезятся глаза. Точки какие-то. Камни это, бочки или…
Есть люди!
Стоят на берегу, машут руками. Сталкивают в воду байдару. Один выстрел, второй, третий!
Самолет рулит поближе к поселку.
Красинский выскакивает на берег, с размаху обнимает Ушакова.
— Жив! Все живы?
Ушаков удивленно пожимает плечами.
— Не голодали? Не болели? Как настроение доктора?
— Все в порядке. Есть свежее мясо. Болели понемножку, без этого не бывает. И у доктора неплохое самочувствие. А в чем, собственно, дело? Вы что, похоронили нас?
— Были такие слухи. Особенно за границей. Мол, бросили вас, больных и голодных.
— Если я похож на голодного и больного…
Красинский смотрит на Ушакова, смеется.
— К вам идет ледокол «Литке». Точнее — ледорез. Мощное судно, прорежет любые льды. Так что готовьтесь к смене.
— Мы готовы… Теперь я вас хочу кое о чем спросить. Помните, мы говорили о Северной Земле? Туда кто-нибудь добрался? Уже исследована эта Земля?
— Нет.
— Ведь вы собирались в прошлом году пролететь над нею?
— Не получилось. В Колючинской губе самолет разбился. Но я знаю, что на Северную Землю стремятся попасть многие. Так-что торопитесь, Георгий Алексеевич.
Да, Миловзоров во Владивостоке сказал:
— Не пройти «Литке» к острову Врангеля. Придется, наверное, на старичке «Ставрополе»… как в двадцать шестом году. Я плавал туда с Ушаковым, я и заберу его…
Почти месяц прошел с тех пор, как «Литке» покинул Владивосток. Всего двадцать миль оставалось до бухты Роджерса, на берегу которой стоит дом Ушакова. Уже видели моряки горы, уже готовились к встрече. Уже торжествовал втайне капитан Дублицкий: «Вот так, товарищ Миловзоров, а вы говорили…»
Но встали на пути льды, взяли в плен «Литке», и теперь ледорез дрейфует вместе с ними. Что ждет его? Дрейф на сотни километров — все дальше и дальше от острова Врангеля? Или — раздавят льды?
Брошен якорь. Он волочится по дну, не может удержать судно. Такой маленький якорь — и такая громада льдов, которая неудержимо тянет за собой «Литке»! Изредка появляются трещины, тогда ледорез пытается выкарабкаться, повернуть к острову Врангеля, но льды снова преграждают дорогу.
Течь. Обнаружена с правого борта. Ее быстро заделали досками и цементом. Льды давят все сильнее. Торосы сгрудились вокруг корабля. Капитан объявляет:
— Мы во власти стихии. Нас может отнести к Северному полюсу. Не знаю, выдержит ли судно. Тогда — высадимся на лед. Приказываю подготовить вещевые мешки.
Все заняты упаковкой провизии. Банки с тушеным мясом, сардины, галеты, чай, сахар, какао, сало и спички… Запас на сорок пять дней. И еще приготовлены войлочные палатки, резиновые шлюпки, примусы, бидоны с керосином…
Идет снег. Потом начинается настоящая пурга. Снежные шквалы один за другим обрушиваются на ледорез. Не работают мощные машины. Только легкий дымок вьется над огромной трубой «Литке».
За вечерним чаем в кают-компании вялый разговор. Говорить не о чем, надо ждать. Вбегает радист. В руках у него телеграфный бланк.
— Получил SOS. Шхуна «Елизиф»… У них большая пробоина, вот-вот пойдут ко дну. Несколько десятков километров от нас.
Все молчат. Ответить на этот страшный сигнал нечем. «Литке» не может сдвинуться с места. Он и сам… если сильнее надавят льды… Слышны орудийные выстрелы. Это ломаются, крошатся, налезая друг на друга, льдины…
Неделя дрейфа. Утром появились трещины, полыньи. Лед расходится! Ледорез ожил, освободился из плена. Развел пары и пошел своим ходом. Вот уже пройдено полторы мили. Все считают — это большая удача. Пущен пятый котел. Корпус «Литке» дрожит от напряжения.
Впереди большое ледяное поле. «Литке» отходит немного назад, потом бросается в атаку. Все-таки он ледорез. Удастся ли разрезать эту ледяную лепешку?
Удар! «Литке» на полном ходу вклинивается в лед. Льдине хоть бы что, но вот судно — ни вперед, ни назад. Сзади, за кормой, чистая вода, а нос зажат, как будто его прихватили гигантские клещи.
Работают на полную мощность машины. Кочегарам дан приказ поднять давление в паровых котлах. Гудит пламя в топках. Старается, старается «Литке» — то задним ходом пробует выбраться, то опять давит на лед. И — ничего.
Крепко держит ледяной капкан.
Капитан Дублицкий — мрачный и молчаливый — дергает ручку машинного телеграфа: «Полный вперед! Полный назад!» Он тяжело дышит, ему кажется, что не судно, а его самого сжали льды. На лбу капитана выступили капли пота.
Вытащили якоря на лед. Отволокли их подальше от судна, укрепили во льду. Теперь, если натянуть якорные цепи, удастся, быть может, сдвинуться с места… Но якоря, едва натянулись цепи, легко вывернулись изо льда: их железные когти скользят, им не за что зацепиться.
Весь следующий день моряки колют вокруг «Литке» лед, размывают его мощной струей из пожарного шланга. Перекачали воду из носовых цистерн в кормовые. Осколки льда толкают длинными шестами вдоль берега — от носа к корме. Но разве расколешь ломом или топором полярную льдину? Пустое занятие. Опять надо ждать.
Через день льды наконец начинают расходиться. Тут же запущены машины. Рывок, другой — и судно свободно. У-ф-ф! Выскочили. Но все равно — кругом льды. «Литке» медленно пробирается между ними. Курс на… Никакого курса нет, цель одна: выбраться на чистую воду.
Кто-то из моряков залезает на мачту. Он долго сидит там и вдруг кричит:
— Синяя полоса! Вижу! Вижу чистую воду!
«Литке» рвется сквозь тяжелые льды. Все чаще попадаются полыньи. Лед тоньше, меньше торосы. И вот — долгожданный плеск воды за бортом, свободный ход ледореза.
— Выкарабкались, — вздыхают облегченно моряки.
Только Дублицкий по-прежнему мрачен и неразговорчив. Выкарабкаться-то выкарабкались, но куда? В сторону от острова Врангеля. Задание не выполнено.
Неужели был прав капитан Миловзоров? Сначала ему поручили командовать ледорезом, Миловзоров поехал в Севастополь, где находился тогда «Литке», осмотрел его и сказал категорическое «нет». Судно не выдержит схватки с арктическими льдами. Оно к тому же мало берет с собой угля.
Авторитет у старейшего капитана большой, к его словам многие прислушиваются. Другие опытные капитаны поддержали Миловзорова. Он вернулся с Черного моря во Владивосток и тогда вот произнес эти слова: «Придется, наверное, мне, на старичке «Ставрополе»…»
И дальневосточные газеты были согласны с Миловзоровым. Чего только не писали они о «Литке»! Что это бывшая яхта американского миллиардера, что ходила она только в тонких прибрежных льдах, а хозяин сидел на палубе в кресле и любовался, как хорошо идет его яхта, как похрустывает за бортом тонкий ледок. Они писали: «Корпус судна к тяжелым льдам не приспособлен и будет раздавлен. Грузовая стрела «Литке» короткая, она предназначена для погрузки ящиков с пивом и вином».
Откуда такие легенды? Может быть, тем объясняются они, что в свое время пользовался «Литке» — для служебных поездок — губернатор Канады?
Тогда послали в Севастополь Дублицкого — пусть и он осмотрит ледорез, скажет свое мнение. Дублицкий плавал матросом, кочегаром, был старшим помощником на судне, которое совершило первый полярный рейс из Владивостока на Колыму. Потом он сам командовал пароходами и всегда удачно ходил в Арктику, ни разу не удавалось льдам задержать его на зимовку.
Дублицкий сказал: «Литке» пройдет к острову Врангеля. Я берусь провести его. «Литке» лучше «Ставрополя».
В японских газетах писали: «Сумасшедший или отважный капитан?»
Что делать теперь?
Помят правый борт, там с трудом заделали течь. Угля осталось всего семьсот пятьдесят тонн. Если пытаться сразу идти к острову Врангеля, то топки сожрут, как минимум, триста тонн. Столько же — на обратную дорогу, даже больше. Тонн сто сгорит за неделю стоянки у острова. Угля в обрез. Случись что, вмерзни «Литке» в лед, придется дрейфовать всю зиму без топлива. А он, капитан, отвечает за жизнь судовой команды.
Может быть, сходить на Чукотку, пополнить запасы угля? И уже тогда, с полным запасом топлива, пробиваться к острову?
Но время, время… Почти весь август провоевали со льдами. До Чукотки и назад — не меньше десяти суток. Будет сентябрь, почти половина сентября. Дело к зиме.
Капитан Дублицкий шагает по своей просторной каюте. На столе стакан с остывшим чаем. Такса Дези залезла под кресло. Ей хочется попросить у хозяина кусочек сахару, но она чувствует: сейчас не надо мешать. Хозяин не в настроении, вон как тяжело ступают его ботинки по каюте.
Да, если пойти за углем, можно вообще не попасть к острову. Как посмотреть тогда в глаза Миловзорову?
Нужно пробить льды! Подняться севернее и оттуда искать дорогу.
Снова «Литке» входит в; лед и то раздвигает его своим носом, то ложится в дрейф, отдыхая, дожидаясь разводьев. Туман. Капитану кажется, что ему завязали глаза и сказали: «Ищи». Дождь струйками сбегает со стекла рубки.
Две мили вперед. Остановка. Еще пять миль пройдено. Одна льдина сильно ударяет в левый борт. Содрогается «Литке».
Дублицкий спускается в трюм. Лопнул шпангоут, поврежденный борт прогибается, как тонкий лист фанеры.
И все равно — не отступать!
Две-три мили в час. Все реже льды, они темные, испачканы землей. Тьфу-тьфу-тьфу… Быть может, это те самые льды, что оторвались от берега острова Врангеля?
Приказ капитана — измерить глубину. Пятнадцать метров. Сомнений нет — рядом остров. Опять дождь. И как это Ушаков прожил тут три года?
Осторожно, малый вперед. Ну и погодка! Все толпятся на палубе, всматриваются в даль.
— Ура! Берег! Подходим к острову Врангеля!
Дублицкий опускается на стул. Несколько суток он провел на ногах, почти не спал. И тут же вскакивает, тянет трос гудка. Мощный рев оглашает окрестности.
Ближе, ближе берег. Судя по карте, это коса Бруч. «Литке» вышел севернее бухты Роджерса. У самой воды белеет снег. Какое-то жилье… Но никто не выходит на берег.
Капитан ведет судно вдоль острова, обходит сидящие на мели льдины. Скалы мыса Уэринга. Совсем недалеко до поселка.
Бухта Роджерса. Четыре часа утра. Будить островитян? Конечно, будить. «Литке» победно басит — долго-долго. Все смотрят на берег, где заметны дом, склад и две-три яранги.
— В доме загорелся свет!
— Бегут, бегут к лодкам!
— Стреляют, слышите? Флаг! Они подняли на мачте красный флаг. И костер разводят. Ура-а-а!
У самой воды мечутся люди и собаки. Пламя костра освещает дом Ушакова. В бинокль виден транспарант: «Привет новой смене».
На «Литке» тоже красный флаг. К ледорезу несется байдара. В ней врач Савенко, учитель Павлов, охотник Скурихин и худощавый человек в желтых высоких ботинках, в куртке мехом наружу, с биноклем на груди. Он первым поднимается на борт. Капитан шагает к нему.
— Дублицкий.
— Начальник острова Врангеля Ушаков.
Ушаков переходит из объятий в объятья.
— Ого, а выглядят островитяне получше, чем мы после полутора месяцев похода.
— Вы не голодали тут?
— Да что это такое! — возмущается Ушаков. — Красинский прилетел, первые слова: «Живы все?» Вы — о голоде… Мы прекрасно прожили бы здесь еще два года без парохода. У нас оружие, патроны. С оружием тут не пропадешь. Вы, наверное, сидите на консервах, а мы вас свежим мясом угостим. — Вдруг он спохватывается: — Добро пожаловать на остров Врангеля!
Ушаков снимает со стены самодельный календарь. За три года он ошибся всего на день.
Вот и все. Пришла пора расставаться с Землей Врангеля. Не будет больше метелей, охоты на моржей и медведей. Не будет он чаевничать в ярангах эскимосов и слушать их сказки.
Начальник острова упаковывает вещи. Полдня в своей комнате, полдня на складе. Там увязывает он в тугие пачки медвежьи и песцовые шкуры. Добыча за три года немалая: пятьсот песцов, триста белых медведей. Да еще две с половиной тонны клыков. Это клыки моржей и мамонтов.
Был бы у них мотор, о котором мечтал Иерок… С мотором добыча увеличилась бы втрое. Теперь мотор на острове Врангеля есть.
Ушаков с легкой завистью смотрит на горы грузов, которые сложены на берегу. Легче будет жить новой смене. Радиостанция, баня, моторный вельбот, даже кино. Мыла — сколько угодно. Прекрасные медицинские инструменты, новейшие приборы для научных исследований.
Но главное, конечно, радиостанция. В любой момент можно связаться с Большой землей. В любой час — новости о жизни страны.
По берегу бродят эскимосы. Они съехались со всего острова, чтобы поглядеть на пароход, проводить Ушакова, Савенко, Павлова. Эскимосы рассматривают незнакомые вещи, трогают их руками. Поднимают мешки, роются в распакованных ящиках.
Новый начальник острова Минеев поглядывает на них с опаской.
— Ничего не пропадет? — спрашивает он Ушакова.
— Почему? — удивляется Георгий Алексеевич.
— Да как же! Товары на берегу, тут же эскимосы. Растащат.
Ушаков смеется.
— Вот поживете с эскимосами, узнаете: с голода будут умирать, а чужого не возьмут.
Быстро идет строительство. Под пронзительные крики чаек поднимаются стены дома-радиостанции, бани, нового склада. Капитан Дублицкий расщедрился и подарил зимовщикам мягкие кресла из кают-компании. Ушаков оставляет Минееву свою библиотеку.
Таяна расспрашивают о жизни на острове врач Синадский и метеоролог Званцев. Таян польщен таким вниманием.
— Начальник острова тебе понравился? — спрашивают его. Спрашивают потому, что Таян по пятам ходит за Ушаковым.
— Умилек — большой человек. Он все знает. Он все делает, как эскимос. Даже лучше.
— А врач? — интересуется Синадский. — Старый врач тоже все делал, как эскимос?
— С ним всегда что-нибудь случалось, — снисходительно улыбается Таян. — То с нарты свалится, то запутается в постромках, упадет. А лечит хорошо. Лучше шамана.
Поднята мачта радиостанции. Вставлены в окна нового дома стекла.
Минеев ходит вокруг Павлова и уговаривает его остаться еще на два года.
— Ивась, — говорит он. — Позвольте мне вас так называть, Останьтесь. Без вас нам будет очень трудно. Вы все тут знаете. И кто станет учить ребятишек?
Павлов отказывается. Он собирался отвезти семью на Чукотку, а сам… Сам он будет ждать телеграмму от Ушакова. Телеграмму о том, что пора собираться на Северную Землю.
— Георгий Алексеевич, — просит Минеев, — Павлов ваш друг. Уговорите его. Никто из новых зимовщиков не знает эскимосского языка. Никто не знает привычек эскимосов.
— Мне трудно просить об этом Павлова.
— Я понимаю. Три года вдали от родных мест. Хочется домой, хочется отдохнуть. Но поймите и вы меня. Без такого человека, как Павлов… Ведь вам он помог?
Ушаков долго ходит по берегу моря. Как быть? Он рад, что Скурихин, все эскимосы решили остаться на острове. Это его победа. Значит, они не боятся ни черта, ни духов. Они убедились, что на острове много зверя, хорошая охота. Но Павлов… Вместе задумали экспедицию на Северную Землю, уже готовились к ней.
И новичкам острова нужен Павлов. Очень нужен. Разве не хочет он, Ушаков, чтобы Минеев и другие зимовщики быстро привыкли к острову, подружились с эскимосами?
Он находит Павлова на складе. Они выходят на свежий воздух, садятся на бревно. Раскурены трубки. Ушаков решается:
— Ивась, может быть, останетесь? Минеев настаивает. Он просит. Я бы на его месте тоже просил.
Губы Павлова сжаты. Он не смотрит на Ушакова. Потом поднимает глаза.
— Ваше слово, Георгий Алексеевич, решит все. Вы считаете, я больше буду полезен здесь?
— Да, Ивась.
Забыты трубки. Молчат друзья.
— Хорошо, — говорит наконец Павлов, — Теперь я вас попрошу… Там, в бухте Провидения, могила моего сына. Я хотел… Сходите, пожалуйста…
Наступает день отъезда. Последние часы на острове. Надо торопиться: к берегу подступают льды. «Литке» задерживаться опасно.
Эскимосы несут Ушакову подарки. Инкали подарила торбаса. Она расшила их бусинками, оторочила мехом песца. Таян молча сует вырезанного из кости медведя, Аналько принес большой шаманский бубен.
— Ударишь в Москве, вспомнишь Аналько.
Нанаун мнет в руках шапку из нерпы.
— Умилек, это из той нерпы. Помнишь, ты фотографировал?
Лодки, байдары плывут к «Литке». Эскимосы просят передать родственникам на Чукотке моржовое мясо. Его поднимают на палубу.
Прощальный чай, грустное настроение. Длинный гудок ледореза.
Капитан встает из-за стола, от волнения у него першит в горле. Дублицкий откашливается.
— Простимся, товарищи. Мы должны уходить.
Те, кому надо оставаться на острове, идут к трапу. Эскимосы не хотят садиться в байдары без Ушакова. Они тянут его за рукав, на глазах у них слезы.
— Умилек, зачем ты уходишь от нас? Оставайся.
Ушаков до боли прикусывает губу. Эскимосы растеряны. Кажется, только сейчас они поняли, что Ушакова с ними больше не будет.
Еще один — резкий — гудок. Отплывают от судна байдары. С них доносятся беспорядочные выстрелы. Завертелись винты «Литке», забурлила вода за кормой. Ледорез медленно отходит от острова.
Ушаков стоит у борта. Кто-то с берега сигналит фонариком. Уже ничего не видно.
Прощай, остров! Прощайте, друзья-эскимосы!
До свидания, Арктика! С тобой — только до свидания. Ведь остров Врангеля — лишь начало полярных исследований, путешествий. Так давно было задумано. Так будет.
Ушаков спускается вниз, в кают-компанию. Яркий электрический свет, белые скатерти, буфетчик — он ходит вдоль кают с колокольчиком, звонит, всех созывает на ужин. Музыка по радио. Стопка газет на столике. Ушаков отвык от такой жизни.
Утром на льдине замечают медведя. Дублицкий стреляет прямо с мостика. Тушу поднимают на палубу. Народу собирается вокруг медведя — не протолкнешься.
Ушаков засучивает рукава, вынимает нож и принимается за дело. Еще раз спасибо эскимосам за науку.
В кают-компании бурно обсуждают меткий выстрел капитана и сноровку Ушакова. Дублицкий не хочет расставаться с черепом медведя.
— Вы как эскимос, — смеется Ушаков. — Надо устроить праздник в честь «гостя». Тогда ваша охота всегда будет удачной.
— А что? — загорается капитан, — Можно и отпраздновать.
Первая остановка — около мыса Дежнева. Встали на якорь, в воду ушли водолазы — осмотреть подводную часть судна. Вернулись они с неутешительными вестями. Повреждений больше, и они серьезней, чем предполагалось. Теперь добраться бы только до Владивостока.
Бухта Провидения. Здесь три года назад Ушаков уговаривал эскимосов ехать на остров Врангеля. Здесь чуть не убил его Иерок. Здесь живут родственники островитян..
К борту подходит байдара, в нее грузят посылку с острова Врангеля — моржовое мясо. Гребец, худой и бедно одетый, жадно посматривает на него. На берегу — эскимосы, они сразу узнали Ушакова.
— Кай! Ты вернулся! Мой сын Кивъяна жив? Инкали сыта и здорова?
Ушаков рассказывает об острове, о богатой охоте. Эскимосы похлопывают по бокам ладонями — вот здорово! Жаль, что они тогда не поехали.
Из портфеля Ушаков достает пачку фотографий. Буря восторга! Радостно смеется, хлопает в ладоши мать Кивъяны. Какой здоровый сын, какая хорошая на нем одежда!
— Все так одеты. У всех есть мясо, мука, табак, сахар.
— Можно нам туда?
— Можно. Я поговорю во Владивостоке, чтобы вас отвезли на остров Врангеля.
Наконец эскимосы успокаиваются, вспоминают о подарках. Они отрезают по ломтю мяса и тут же едят его. Взвизгивают голодные собаки. Их отгоняют, но потом тоже угощают мясом.
Ушаков поднимается на холм. Там несколько могильных крестов. Маленькая могилка, обложенная дерном. Ушаков стоит перед нею несколько минут, кладет на землю пучок цветов с острова Врангеля, Они, конечно, завяли, но это неважно. Цветы — привет от Павлова и его жены.
Седьмое октября. «Литке» подходит к Владивостоку. Бегут к пристани люди, на набережной останавливаются трамваи. Гудит «Литке». Знамена, красные флаги, громкие крики… Закончен рейс. Объятья, поцелуи, поздравления. Ушакова качают. Это пострашнее, чем качка в Северном Ледовитом океане.
Сойдя на берег, Ушаков торопится на телеграф. Пишет телеграмму в адрес Арктической комиссии при Совете Народного Хозяйства СССР. В ней сказано: «Готов немедленно отправиться Северную Землю для исследований и — зимовки…»
Прошли-пробежали неумолимые годы. Десятилетие за десятилетием заслоняло, отодвигало в прошлое события на острове Врангеля, подробности других арктических экспедиций. Была война, Великая Отечественная. Стране, воюющей с фашистами, понадобилось много нефти, и Ушаков занимался ее разведкой в Башкирии. Была пора восстановления народного хозяйства после изгнания гитлеровских захватчиков, и Георгий Алексеевич организовывал поиски полезных ископаемых, необходимых для быстрого развития государства.
Совет по изучению производительных сил страны, Научно-исследовательский институт геофизики, Президиум Академии наук СССР — много дел, важных для страны и науки, выпало на долю Ушакова, но чаще всего они были далеки от Севера. Последняя экспедиция с его участием отправилась не в холодные моря, не в высокие широты, а далеко на юг, в жаркую Бразилию — ученые наблюдали там полное солнечное затмение. И последнее место работы — Институт мерзлотоведения — не дало возможности попасть в приполярные страны, хотя было с ними связано.
Так получалось, так складывалась судьба — не всегда человек волен распоряжаться собой.
Теперь — пенсия, заслуженный, как говорится, отдых. Москва. Дом полярника, квартира на шестом этаже.
Июльский, немного душноватый вечер. На Суворовском бульваре цветут липы, их нежный запах плывет в теплом воздухе, льется в окна.
Соседи Ушакова, как и он сам, по многу лет провели в Арктике. На полярных станциях, в экспедициях — летных, морских, сухопутных.
Они известны всей стране, их именами названы арктические острова, заливы, горные пики и океанские впадины, мощные ледоколы и северные поселки.
Но большинство из них не может уже, как некогда в молодости, упаковать однажды рюкзаки или чемоданы, доехать до портов Мурманска, Архангельска, Владивостока, взойти по качающемуся трапу на борт парохода и отправиться на зимовку, в рейс для изучения льдов, течений.
Возраст… Болезни… У Ушакова пошаливает сердце, страшными головными болями изводит гипертония, отрывает от рукописи будущей книги.
Теперь самое дорогое у бывших полярников — воспоминания о любимой Арктике, воспоминания об экспедициях, о зимовках на островах, на дрейфующих льдинах.
И счастливы они, если остался у них в Арктике товарищ, которому можно послать весточку.
«Здравствуй, Нанаун! Здравствуй, дорогой друг!»
Георгий Алексеевич сидит за большим письменным столом в своей комнате. Здесь все напоминает о прошлом, о Севере. Фотографии, рисунки, книги. Череп моржа с двумя изогнутыми клыками. Огромный, чуть ли не в метр диаметром, глобус. Он стоит на полу, и Арктика — макушка глобуса — всегда на виду.
Ушакову уже за шестьдесят.
Тридцать лет, даже больше, прошло с тех пор, как покинул Георгий Алексеевич остров Врангеля. А Нанаун так и живет там, охотится на моржей, ловит песцов.
«Здравствуй, Нанаун! Здравствуй, дорогой друг! Ко мне зашел товарищ перед своим отъездом на остров Врангеля, и я пользуюсь случаем, чтобы послать тебе привет.
Делаю это с большой охотой, так как, по его словам, ты еще помнишь меня. А ведь каждому приятно, что где-то на краю земли есть друг, который иногда тебя вспоминает, и что есть, чем вспомнить далекие годы. Вместе с тем мне грустно, потому что из всех переселенцев, уехавших со мной на остров Врангеля, остался ты один… И теперь мне часто кажется, что я отчетливо слышу голоса всех друзей, когда вспоминаю нашу жизнь».
Ушаков прикрывает глаза ладонью.
«Умилек! Компани! — это голос умирающего Иерока. — Я привез тебе песца. Он твой».
Другой голос. Он принадлежит верному помощнику Иосифу Мироновичу Павлову. Они плывут к острову Врангеля, разговаривают в каюте. Ушаков мечтает подружиться с эскимосами. Павлов говорит:
«Это не трудно сделать. На добро эскимос отвечает добром. Только запомните: надо быть с ними честным. Надо уметь делать все, что умеют они. Хорошо стрелять, управлять упряжкой собак. Снять шкуру с белого медведя, разделать тушу моржа. Иначе они не станут вас уважать, слушать. Скажут: «Ты не умеешь жить». Это самое сильное оскорбление для эскимоса. А если вы завоюете у них авторитет, то услышите: «Ты все делаешь, как эскимос».
Ушаков услышал эти слова. И еще прочитал в газете «Правда», это было летом 1936 года, письмо старожилов острова. Они говорили о нем, о своем умилеке…
«Десять раз зимой пряталось солнце, и было десять больших ночей. Десять раз солнце летом долго оставалось на небе, и было десять больших дней. Десять раз приходили летом моржи и прилетали птицы. Столько мы живем на острове Врангеля.
Иногда мы смотрим назад, чтобы увидеть старую жизнь на Чукотке. Всем нам было тяжело оставлять землю отцов и ехать на неизвестный остров, куда нас звал умилек Ушаков. С каждым из нас долго говорил Ушаков, мы ему поверили. Поехали. Он нам сказал правду. Мы нашли хорошую жизнь.
Когда мы смотрим назад, мы видим, как с умилеком Ушаковым учились узнавать дороги, места, где живет зверь… Еще когда смотрим назад, видим, как один раз с Ушаковым шли пешком через остров. Началась пурга, потом сильный туман. Мы шли очень долго, устали, думали, умрем. Тогда Ушаков нашел у себя в сумке и делил с нами маленькие кусочки хлеба и мяса, и мы остались живы. Тогда мы узнали, что советские люди не боятся опасности. И мы узнали, как большевик относится к эскимосу…»
Ушаков читал письмо, газета дрожала в его руках, от волнения перехватило дыхание. Письмо подписали Таян, Инкали, Нноко, Кивъяна, Аналько, Етуи…
Теперь нет Павлова. Нет веселого великана Кивъяны. Это он убил первого их медведя — в первом походе на северную сторону острова. Ушли из жизни Таян, Етуи, Тагъю.
Все они помогали составлять карту острова, собирать образцы геологических пород, растения.
Сами того не подозревая, эскимосы служили науке. Они думали, что Ушаков просто так — из любопытства — интересуется камнями, мхами, насекомыми и цветами.
Эскимосы учили Ушакова пережидать пургу, ориентироваться без компаса, шить теплую удобную одежду, бить зверя и быстро разделывать его.
Все это пригодилось Георгию Алексеевичу в походах по Северной Земле.
Кого ни вспомни — сразу возникает перед глазами эпизод из жизни на острове. С Анакулей он строил иглу, северный снежный дом, в котором не страшны самые большие морозы. С Анъялыком плыл в бухту Сомнительную — на разведку, туда он хотел переселить эскимосов.
На берегу этой бухты, после дождя, Ушаков выбрался из палатки, пошел прогуляться по песчаной косе и увидел покосившийся белый крест.
Могила. Здесь лежал Найт. Он был послан сюда Стефансоном, который хотел присоединить остров Врангеля к владениям Англии.
Страшная судьба! Найт — Ушаков знал это — тоже любил Север, тоже хотел путешествовать, служить науке, мечтал о больших открытиях.
Погиб в расцвете лет.
Ушаков стоял тогда у могилы и думал о том, что его судьба должна быть счастливее. Что не отвергнет суровый Север его любви. Что остров Врангеля будет первой, но не последней из арктических земель, исследованию которых он решил посвятить жизнь.
Через тридцать лет можно сказать себе: мечты сбылись, задуманное осуществилось.
Лучшие свои годы он отдал Арктике.
И самое важное в жизни — открытия, победы — подарила ему Арктика.
Подарила? Каждая победа была вырвана, завоевана у нее. Потому и дорого ему все это, что не досталось легко, просто. Трудное счастье — всегда дороже.
Ушаков встает из-за письменного стола, подходит к большому глобусу. Давным-давно, во Владивостоке, в такой же поздний час он писал письмо. Письмо с просьбой послать его на остров Врангеля. И так же глядел на глобус, на его макушку, где расположены полярные страны.
Тот глобус, владивостокский, он подарил Нанауну. Сохранился ли школьный шар из папье-маше, и помнит ли Нанаун, как с помощью свечи они «удлиняли» день, устраивали «полярную ночь»?
Легким прикосновением руки Ушаков приводит глобус в движение. Медленно кружатся экваториальные области. Они, точно сытый живот толстяка, выпирают вперед. Так кажется потому, что свет от настольной лампы лучше их освещает.
А сверху и снизу — темнее, свет туда падает косо.
Для Ушакова этот макет Земли — не просто «шарик». Сколько довелось поездить по свету! Япония, Китай, Бразилия, Аргентина, Америка, Англия… И теперь, вращая глобус, следя за оборотами зелено-коричневых материков, он легко вспоминает былое.
Лишь уловит взгляд место, где пришлось побывать, и начинается необыкновенное.
Рука сама, невольно, замедляет вращение «шарика» на медной оси, а знакомое пятно на его гладкой блестящей поверхности вдруг становится рельефнее, как бы оживают леса, поля и горы, города и реки, все наполняется звуками, запахами…
Но сколько бы вот так ни путешествовал Ушаков, всегда его мысленный маршрут заканчивается в Арктике.
Нет ничего приятней, чем воспоминания о ней.
Только человек, ни разу там не бывавший, скажет, что Крайний Север уныл, однообразен, мрачен и неинтересен. Для Ушакова он — самая красивая часть земли, самая яркая. Чистая зелень или голубизна льдов. Бесконечная скатерть снежной искрящейся равнины, не тронутой следами. Бегут в тишине собаки, сзади — сине-фиолетовый след от саней, впереди — такие же фиолетовые, но гуще тени собак. И никого больше на всем белом свете. Лишь багряное солнце у горизонта, редкие перламутровые облака на небе, редкий мираж.
И это октябрь, начало арктической зимы, начало полярным волшебствам!
Лишь люди, никогда не пересекавшие Полярный круг, могут утверждать: там, за Полярным кругом, — безжизненная, застывшая арктическая пустыня.
Все наоборот! Когда Ушаков плавал в Тихом и Атлантическом океанах, когда бороздил на судах Средиземное, Японское моря, вот тогда думал он о пустыне. Теплой, мягкой, ласкающей взгляд, но — безжизненной по первому впечатлению.
А в Арктике, летом, конечно, жизнь полна, бурна, многоголоса. Тысячи птиц кричат на скалах, носятся над водой, около льдов, заполняют береговые лагуны. В море — тюлени, моржи, морские зайцы, стада белух. Видел Ушаков и фонтаны китов.
Белые медведи, песцы, лемминги… Дикий олень… Полярные совы…
Все живое торопится за считанные недели произвести потомство, набраться сил, накопить жиру, чтобы потом отправиться в далекое путешествие на юг или достойно встретить полярную ночь.
Этих картин не забыть никогда.
Но разве лишь необычной красотой своей, бьющей через край жизнью в летние месяцы, своеобразием полярной ночи дорога Арктика Ушакову?
Главное — трудная и захватывающая борьба, преодоление тех неимоверных трудностей, на которые Арктика особенно щедра, победы над собой и над суровой природой.
В одном из походов за Полярным кругом, когда единственной дорогой была узкая полоска на крутом склоне, когда нарты то застревали, то неудержимо сползали к крутому обрыву, когда только вдвоем с Урванцевым удавалось вырвать упряжку из плена ледяных глыб — было двенадцать километров такого пути, а поклажи оказалось не меньше четырехсот килограммов на каждые сани, — и тогда не повернули назад, хотя, казалось, наступил предел человеческим силам, хотя не могли уже идти собаки и пришлось самим чуть ли не на руках тащить сани.
Этой ночью в палатке Ушакову снилось, что он застрял между скалой и льдами, что сейчас будет обвал и его раздавит, сомнет… Он проснулся в холодном поту, не понимая еще, что с ним и где он. А рядом скрипел зубами, беспокойно ворочался осунувшийся, заросший щетиной Урванцев…
Так давались походы по нехоженым землям. Так шли они от одной победы к другой. Ежедневный риск, обжигающие морозы, пропасти, припорошенные снегом трещины во льду, холодные морские ванны, завалы торосов… И — радость открытия! Великое удовлетворение, которое не могли притушить ни усталость, ни слепота, иногда настигавшая путешественников в этом краю сверкающих под солнцем снега и льда, великое счастье: еще одним «белым пятном» в Арктике меньше, еще одна загадка разгадана, еще одна крупица добавлена в копилку знаний об Арктике.
«Время летит, — снова пишет в ночной тишине Ушаков далекому Нанауну, — прошло много лет. Я состарился. Да и ты уже не молодой. Жизнь — и моя, и твоя — прошла в борьбе за Арктику, и мне кажется, что мы оба можем быть довольны результатами, так как трудились честно и делали все, что могли. Теперь идут новые, молодые люди. Они с новыми силами и новыми средствами продолжат то, что мы начали много лет назад. Можно пожелать им только успеха…»
Пусть молодые так же упорно, так же настойчиво осваивают, изучают Арктику, как и они в свое время. Сколько там дел — на побережье, на островах, в самом Ледовитом океане — для любознательного, пытливого, не боящегося трудностей человека! Сколько тайн! Арктика далеко еще не покорена, не обжита. Она не стала теплее, приветливее и безопаснее. Надо помнить о ее суровом характере, надо быть готовым к большим испытаниям, и тогда все получится, все сбудется. Лишь одно уже не удастся никому и никогда — открывать архипелаги, шагать по каменистой земле, на которую до этого не ступал никто.
Ему удалось — так было во время походов по Северной Земле, в пору высокоширотной экспедиции на «Садко».
Сразу после острова Врангеля, после трехлетнего пребывания за ледяной стеной, Ушаков отправился в следующую экспедицию, в самую главную, как потом выяснилось. При высадке на маленький островок в Карском море — полярники назвали его Домашним, там был их дом, их основная база — ему вручили солидное удостоверение. В нем говорилось:
«Георгий Алексеевич Ушаков назначается начальником Северной Земли и всех прилегающих к ней островов со всеми правами, присвоенными местным административным органам Советской власти.
Г. А. Ушакову предоставляется, в соответствии с законами СССР и с местными особенностями, регулировать охоту и промысла на вверенной ему территории и вывоз и ввоз товаров, а также устанавливать правила въезда, выезда и пребывания на Северной Земле иностранных граждан».
Был он начальником острова Врангеля. Стал в 1930 году начальником Северной Земли. Но если в первый раз он хоть немного знал о своих подмандатных владениях, то во второй… Легко, конечно, отстукать на пишущей машинке: «назначается… со всеми правами… предоставляется устанавливать правила…» А что представляла собою Северная Земля и прилегающие к ней острова — тогда было известно, наверное, только северному быстрому ветру и незаходящему летом солнцу.
«Регулировать охоту и промысла». Да кто там мог охотиться, заниматься промыслами? «Устанавливать правила въезда, выезда и пребывания на Северной Земле иностранных граждан». Они сами-то не могли попасть на эту Землю, пароход не пробился к южной ее оконечности, вот и пришлось высаживаться на островке, в десятках километрах от желанной суши. Иностранцы… Встретились, безусловно, но были это четвероногие посетители, без паспортов и других документов, громадные белые медведи, которые не признавали государственных границ, бродили в арктических просторах, принадлежавших и Советскому Союзу, и Америке, и Швеции, и Норвегии, и Канаде.
О тех незабываемых двух годах, проведенных с тремя товарищами в Арктике, написана книга. За два года они составили подробную карту Северной Земли, загадка которой волновала весь мир. «Последнее географическое открытие XX века» — так писали газеты после экспедиции, об этом приятно вспоминать и по прошествии стольких лет.
Теперь во всех атласах, на всех глобусах вместо короткой береговой линии и уходящего к северу пунктира обозначены острова большого архипелага. Среди них четыре крупных. Остров Октябрьской Революции. Остров Большевик. Остров Комсомолец. Остров Пионер.
Тридцать семь тысяч квадратных километров суши было вырвано у ревниво сохраняющей свои тайны Арктики. Обследованы проливы и заливы, возвышенности и ледники, получены первые сведения о полезных ископаемых, о животном и растительном мире, данные о погоде в здешних местах — все это сделала экспедиция под руководством Георгия Алексеевича Ушакова.
И на всю неимоверно трудную работу ушло лишь двадцать четыре месяца. Без самолетов и вездеходов — одни собаки помогали полярникам преодолеть многие тысячи километров пути. Случись что, вряд ли кто сумел бы вызволить смельчаков из беды.
Почему они смогли — вчетвером! — так много сделать в этой экспедиции?
Конечно, они были отлично подготовлены, снабжены всем необходимым для походов и для жизни в отрыве от цивилизации.
В экспедиции подобрались смелые, сильные, умелые люди — никто не дрогнул перед Севером. А два товарища Ушакова — Урванцев и Журавлев — сами по многу лет провели за Полярным кругом. Только Ходов был новичком в Арктике.
Но и другое мог бы назвать Георгий Алексеевич: помогало все то, чему научился он раньше — на острове Врангеля, в первую очередь. Без этой науки, возможно, они не успели бы исследовать Северную Землю в столь короткие сроки.
Чем занялись зимовщики сразу, едва высадившись на островке Домашнем? Стоял мрачный сентябрь, низкие облака ползли над самою головою, часто набегали туманы, налетали штормы со снегопадами. Дорог каждый день, каждый час — у экспедиции масса срочных дел. Надо было докончить работы в доме — достроить его и утеплить. Разобрать снаряжение, привести его в порядок, часть спрятать на складе. Штабеля грузов лежали на голой земле. Оставь их здесь, и метели занесут все снегом так, что потом ничего не разыщешь, не раскопаешь.
Приближалась зима. Несмотря на все прочие неотложные дела, Ушаков поставил задачу: заготовить как можно больше мяса. Ведь у них было сорок собак, и у каждой отменный аппетит. До весенних походов, когда псов-работяг кормили пеммиканом, собачьими консервами — смесь китового мяса, жира и риса, — семь самых трудных месяцев.
Псы были очень прожорливы, легко расправлялись с тонной корма за месяц. Псов надо было беречь. От болезней, морозов, ветров. Главное лекарство — сырое, богатое витаминами мясо. Ушаков знал: погибнут собаки, не осуществить задуманное, не проследить берега Северной Земли.
И потому, помня уроки острова Врангеля, зимовщики спешно занялись охотой. В полярную ночь добыча случайна, не так уж часто попадался белый медведь. Осенью еще хорошо был виден зверь, еще не замерзло море, к берегу подходили моржи, нерпы, морские зайцы.
Ушаков и Журавлев, лучший охотник с Новой Земли, ежедневно, если позволяла погода, отправлялись за добычей. В море били нерпу и зайцев, свозили их на лодке к берегу, разделывали и, не отдохнув, не сомкнув глаз, снова гнали лодку по волнам.
А на запах нерпичьего жира подходили медведи. Увидев людей, они пытались бежать, но участь их была предрешена — от выстрела Журавлева никто еще не уходил. И Ушаков после острова Врангеля стрелял отменно.
Не каждый день был удачен для охоты. Мешал ветер, тонула в воде добыча, обходили островок белые медведи. Но когда море покрылось льдом, у экспедиции уже был запас мяса в семь тонн.
Не раз на Северной Земле помянул Ушаков добрым словом остров Врангеля. За приобретенное там умение быть готовым ко всем сложностям. За вошедшее в плоть и кровь — не шутить с Арктикой. Какой у полярника самый ценный груз, ничего не весящий, не занимающий места? Наиболее полезная поклажа, не затрудняющая, а облегчающая движение, поиски? Это — опыт. Опыт предшествующих экспедиций.
Не были бы удачны их походы по Северной Земле в светлые дни, если бы полярной ночью — когда нельзя вести инструментальную съемку, собирать минералы и зарисовывать очертания береговой линии, — если бы в эту пору не развезли они по разным точкам архипелага продовольствие для себя и собак, керосин, патроны.
Так появлялись на Северной Земле промежуточные склады. Павлов говорил о подобном складе — «мешок волшебника». Это на острове Врангеля вместе с Павловым было придумано: и в темное время ходить в походы, создавать склады.
Там же Ушаков продумал все детали будущей экспедиции в Карском море, проверил себя в поездках, проверил даже, какой должна быть нагрузка на сани, чтобы не уставали собаки. И северная баня — тоже опыт острова Врангеля.
Северная Земля… В первом же весеннем походе по ней было сделано выдающееся открытие. Георгий Алексеевич хорошо помнит, что он записал тогда в своем дневнике:
«В два часа 8 мая мы оставили обжитой лагерь и тронулись на север, в неизвестность.
Сани были нагружены до предела. Полозья выгибались, все крепления жалобно скрипели…
Мы сравнительно легко продвигались вперед… и через несколько часов вступили в область пунктира. Сплошная линия, хоть и неправильно, но показывающая на карте очертания берегов, кончилась. Высоты сразу понизились… На всем видимом пространстве Землю покрывал ледниковый щит».
Экспедиция направлялась к северной оконечности архипелага. Где она, как выглядит — этого не знал еще ни один человек в мире. Планшет фиксировал каждый изгиб берега, каждую высотку.
Преграда за преградой вставала перед упряжками путешественников.
Сначала, поднявшись на ледник, они попали в полосу трещин. Чудом не провалился в пропасть Ушаков, упряжка которого шла впереди. Собаки рванулись по снежной перемычке, Ушаков услышал глухой шум, оглянулся и увидел сзади темный провал.
Потом они выбрались из опасного района, но от яркого света, отраженного снегом, заболел снежной слепотой Журавлев. Полуослепший, он лежал несколько дней в палатке с завязанными глазами.
Только Журавлев выздоровел, как Арктика вновь показала характер, наслала на упрямых путешественников шторм. Завертелись огромные снежные смерчи, обрушились на тонкую палатку. Завыл, сбивая с ног, ветер, загудел, засвистел. Ушаков попробовал выползти из палатки и так, лежа, измерил с помощью анемометра скорость ветра. Двадцать семь метров в секунду!
А позже, когда снова двинулись в путь, были новые трещины, густые снегопады, буйные метели…
Но вот наступило 16 мая. Великий день, вознаградивший за все мучения, за все тяготы изнурительной дороги.
«Район вокруг нового нашего лагеря был сложен небольшим ледниковым щитом, высшая точка которого была расположена несколько южнее лагеря. Ледник полого спускался к морю и только в одном месте, в северо-западной части, на очень небольшом протяжении образовывал отвесный шестиметровый обрыв. Около него тихо лежало открытое море.
Здесь сливались волны двух морей — Карского и Лаптевых. К северу начинался Центральный бассейн Северного Ледовитого океана…
Так выглядела северная оконечность Северной Земли в день первого достижения ее людьми. Этими людьми были мы — посланники советского народа».
Перед уходом путешественники вморозили в лед бидон из-под керосина. К ручке бидона была привязана бутылка с запиской. В ней говорилось, кто и когда открыл северную оконечность Северной Земли.
За этот подвиг Ушаков был награжден орденом Ленина. Уже тридцать лет Северная Земля хорошо известна людям. Теперь там полярные станции. Наблюдения за погодой, ледовым режимом ведутся изо дня в день. Туда летают самолеты и вертолеты. И деревянный домик, который привезла их экспедиция, до сих пор служит зимовщикам.
Георгию Алексеевичу удалось еще раз повидать Северную Землю. Во главе высокоширотной научной экспедиции на «Садко» в 1935 году он подходил к архипелагу, поднимался выше его. А вот на остров Врангеля он выбраться так и не сумел. Оттуда приезжают люди, рассказывают, что поселок разросся, эскимосы и чукчи пасут завезенных на остров оленей. Изучать белых медведей ежегодно приезжают ученые, и если стреляют в них, то только шприцами со специальным лекарством, от которого звери на полчаса или на час теряют способность двигаться. Этого времени хватает, чтобы взвесить, измерить зверей.
На острове работает полярная станция, одна из самых крупных в Арктике, и в библиотеке этой станции хранятся книги, оставленные Ушаковым в 1929 году. Берет ли, читает ли их Нанаун?
«Больше всего, — продолжает письмо Георгий Алексеевич, — мне хотелось бы снова побывать на острове, посмотреть на знакомые картины, а потом сесть рядом с тобой и поговорить о прожитом и о тех друзьях, которые ушли из жизни, но в моей памяти остаются живыми. Может быть, это еще и сбудется. Посылаю тебе на память свою книгу о Северной Земле (это для меня тоже дорогие воспоминания), и если ты, читая ее, лишний раз вспомнишь Ушакова, он будет счастлив.
Крепко жму твою руку. Желаю здоровья и хорошей охоты.
Привет всем жителям нашего острова
Георгий Ушаков».
Он выходит на балкон. Здесь запах цветущих лип сильнее.
В Арктике, в снегах, так хотелось иногда увидеть траву, зеленые деревья, поле с васильками или ромашками. Казалось, пол-Севера можно отдать за букет душистых флоксов или роз, за теплое солнце, ласково моросящий в июле дождик.
А теперь… Теперь Ушакову снятся арктические сны. Теплой летней ночью он мечтает о ночи другой — холодной, звонкой от тишины, бескрайней, когда вдруг над головой вспыхнет и расцветет…
Впервые это случилось в октябре 1926 сода на острове Врангеля. Врач Савенко пришел с улицы и сказал: «Уже началось». Ушаков, не одевшись как следует, выбежал из дому. Да, на небе начиналось… Сначала возникли два сизых прямых луча, они медленно передвигались среди неподвижных крупных звезд. Потом — сноп лучей, нежные переливчатые краски — от желтого до малинового. Лучи расходились веером, они клонились к горизонту, снова росли, теряли яркость и разгорались вновь.
Прекрасная безмолвная музыка, от которой так возбужденно стучало сердце.
Знаменитое северное сияние, о котором он мечтал, читая книги о полярниках, об их походах полярной ночью.
Нежная улыбка Арктики.
Теперь эта улыбка навсегда в памяти Ушакова, она снится ему в минуты воспоминаний об острове Врангеля, о Северной Земле. Теперь она с ним до конца, до последних его дней.