А «Макрель» двигалась к неприятельским кораблям. На небольшой глубине её заметил белогвардейский самолёт и стал бомбить. Но «Макрель» упорно шла на сближение с врагом. Английские и белогвардейские комендоры весь свой огонь сосредоточили на квадрате моря, где находилась подводная лодка, почти прекратив стрельбу по гавани. Им становилось страшно от мысли, что сейчас вот-вот из глубины мелькнёт узкая тень торпеды и страшный удар расколет монитор надвое. Никто не знал, какой корабль первым подвергнется такой участи.

Наконец, не выдержав нервного ожидания подводного удара, неприятельские корабли повернули назад. Фактически нападение одиннадцати кораблей на форт было отбито одной «Макрелью». По ходатайству командира лодки и комиссара дивизиона боцман Лашманов был награждён орденом Красного Знамени.

Вскоре в Астрахань из Петрограда прибыли по железной дороге «Окунь» и «Касатка». Теперь Каспийская военная флотилия имела свой боевой дивизион подводных лодок. Это сразу изменило соотношение морских сил на Каспии, где шла борьба за советскую Волгу, за советскую нефть, за советский Кавказ.

После революции в Германии навязанный России Брестский договор потерял свою силу. Немецкие корабли покинули воды Финского залива. Однако не мир пришёл на Балтику, а английские эскадры. Они шли для оказания «бескорыстной помощи прибалтийским странам и обеспечения их независимости». Но снаряды в артпогребах были приготовлены для стрельбы по Кронштадту и Петрограду.

Действия интервентов в море сковывали советские подводные лодки, и для борьбы с ними англичане направили в Финский залив свои субмарины. 4 июня английская L-55 в Копорской губе пыталась атаковать эскадренные миноносцы «Азард» и «Гавриил» и в короткой схватке с ними погибла.

Подводные лодки Красного Флота наносили интервентам ощутимые удары.

Утром 31 августа 1918 года «Пантера» крейсировала в районе Копорской губы и острова Бьерке. Командовал лодкой двадцатичетырёхлетний Александр Бахтин.

У Копорской губы Бахтин обнаружил в перископ английский эскадренный миноносец «Витториа» новейшей постройки. Он был так близок, что Бахтин различал людей на его мостике и палубе... И всё-таки командир отказался от атаки. Отказался потому, что, во-первых, надо было выяснить, сколько кораблей пришло в этот район, и, во-вторых, нужно было установить на торпедах такую глубину движения под водой, чтобы они попали в борт эсминца, а не прошли под его днищем. «Витториа» вдруг направилась к «Пантере». Бахтин увёл лодку на глубину. Шум винтов нарастал, завибрировало в ушах, затем клёкот винтов стал стихать. Эсминец прошёл над лодкой, видимо не заметив её.

Когда «Пантера» всплыла под перископ, «Витториа» удалялась в дымке в сторону острова Бьерке. Видимость была плохой, и Бахтин повёл лодку на глубине 20 метров, решив к ночи всплыть для зарядки аккумуляторной батареи. Через пятьдесят минут, снова подняв перископ, Бахтин различил эсминец, а ещё через десять минут увидел второй эсминец, недалеко от первого.

Оставаться в этом районе для зарядки было опасно, и Бахтин решил идти в Копорскую губу поближе к своему берегу. Через три часа он в перископ снова увидел эсминцы, ставшие на якорь.

Тогда «Пантера» легла на грунт, и торпедисты, выдвинув торпеды из аппаратов, изготовили их для стрельбы по эсминцам. Затем подводная лодка пошла на запад, стараясь занять позицию для атаки со стороны заходящего солнца. Было около восьми часов вечера.

В отсеках раздалась команда:

— Открыть передние крышки носовых торпедных аппаратов! И через пятнадцать минут:

— Носовые аппараты — товсь!

Из первого отсека доложили о готовности.

— Правый аппарат — пли!

Лодка вздрогнула от отдачи выброшенной сжатым воздухом торпеды, словно натолкнулась на препятствие.

— Левый аппарат — пли!

Снова толчок. В наступившей тишине слышался шум винтов удалявшихся торпед. Затем грянул сдвоенный взрыв, и одновременно облегчённая «Пантера» круто пошла на всплытие. Рубка её показалась над поверхностью. Второй эсминец открыл по «Пантере» огонь ныряющими снарядами. Помощник командира Шишкин скомандовал:

— Все свободные — в нос!

Моряки бросились в носовую часть лодки, и «Пантера» пошла на погружение.

Грохотали орудия эсминца, вспарывали воду английские снаряды, а «Пантера», касаясь днищем грунта, уходила в море.

Удивительная судьба досталась этой подводной лодке. «Пантера» была спущена на воду 16 апреля 1916 года и находилась в строю до 1955 года. Почти 40 лет! Пожалуй, это самый беспримерный по длительности стаж среди подводных кораблей. Она верно несла службу в годы первой мировой войны и беззаветно сражалась на гражданской войне. Но вот грянула Великая Отечественная война. «Пантера» стала плавучей зарядной станцией: она заряжала аккумуляторные батареи подводных лодок, чтобы они берегли свои дизели для действий в море.

Черноморский отряд ЭПРОНа поднял несколько подводных лодок, затонувших в первую мировую войну и в годы гражданской войны.

В те годы слава ЭПРОНа гремела по всей стране. Мы, мальчишки, без устали смотрели фильмы о водолазах, а после до хрипоты пели песни из этих фильмов:

Тогда, мечтая стать художником, я не допускал даже мысли, что мне придётся надевать водолазное снаряжение и опускаться под воду, быть инструктором легководолазного дела, инженером-механиком подводной лодки. И уж конечно не предполагал, что буду встречаться в домашней обстановке с начальником прославленного ЭПРОНа контр-адмиралом Фотием Ивановичем Крыловым. Он держался очень просто, даже застенчиво и немногословно острил.

...Однажды к плавбазе подошёл на катере молоденький лихой лейтенант и, увидев греющегося на солнышке пожилого мужчину, властно крикнул:

— А ну, дядя, проводи-ка меня к адмиралу Крылову!

Щурясь на солнце, «дядя» одним глазом посмотрел на лейтенанта и ответил:

— Да говори мне.

— Брось трепаться! — рявкнул лейтенант. — Мне не до шуток. Сказано тебе — веди!

«Дядя» не спеша оглянулся, заметил на палубе матроса и крикнул ему:

— Гриша, китель мне и фуражку!

Матрос тотчас принёс китель с адмиральскими погонами и фуражку с расшитым золотом козырьком, и «дядя» спросил лейтенанта:

— Мне переодеться или так поговорим?..

...Я слушал рассказы Фотия Ивановича, и мне не верилось, что этот простоватый человек с огрубевшим, изрезанным глубокими морщинами лицом воспитал целое поколение отважных и умелых водолазов. Они и поныне творят чудеса, возвращая Родине затопленные сокровища, работают под водой на бесчисленных стройках нашей Родины. Даже в Тюменской области на нефтяных и газовых промыслах есть бригады водолазов. Они обслуживают и ремонтируют затопленное во время весенних паводков, но уже работающее нефтяное и газовое оборудование.

В будущем, когда в газетах и журналах, на экранах телевизоров появятся изображения и описания глубоководных городов на дне морей с рудниками и заводами, с тучными пастбищами для многочисленной морской живности, с плантациями ценных для человека водорослей, вспомните, что первые шаги в морскую пучину советские люди делали в трудные годы становления нашего государства.

После «Декабриста» конструкторы взялись за более мощный корабль для действий в открытом море и океане. Так родился тип подводной лодки «Л» («Ленинец») подводным водоизмещением 1400 тонн. Он был вооружён шестью носовыми торпедными аппаратами, имея в запасе 12 торпед, одновременно в кормовых минных трубах он нёс 20 мин, а для надводного боя служили одна стомиллиметровая и одна сорокапятимиллиметровая пушка.

Первые «ленинцы» начали вступать в строй в 1936 году, а через два года вспенили воду своими форштевнями уже более совершенные корабли типа «Л-ХI». Они в основном предназначались для Тихого океана, и поэтому конструкторам пришлось предусмотреть разборку лодки на транспортные узлы. Ведь вес такого корабля в собранном виде равнялся весу целого грузового железнодорожного состава — свыше 1000 тонн. За ним вошли в строй «Л-ХIII». Эти корабли надводным водоизмещением 1200 тонн с помощью двух дизелей по 2000 сил каждый развивали скорость 18 узлов.

Одновременно с океанскими подводными лодками создавались лодки среднего водоизмещения. Первенцами был тип «Щ» («Щука») водоизмещением 580 тонн. Они предназначались для действия в закрытых морях — таких, как Балтийское и Чёрное.

В Западной Европе наращивал свои силы фашизм, на Дальнем Востоке о «великой империи до Урала» кричали японские милитаристы. Поэтому уже в 1932 году Советское правительство решило создать Тихоокеанский флот.

Для того чтоб быстрей его вооружить, были построены лодки типа «М» («малютки»). Одну группу лодок отправили по железной дороге, другую уложили в трюмы пароходов, как сардины в банке, и отправили морем во Владивосток. Но эти «малютки» оказались слишком малыми для Тихого океана, даже для действий у своих берегов.

Недаром говорится: большому кораблю — большое плавание.

Поэтому конструкторы спроектировали более сильную «Малютку». Их начали строить в 1936 году. Впервые кораблестроители стали сваривать корпуса лодок. До этого их клепали. Заклёпочные швы утяжеляли корпус, сварные же корпуса были легче и прочнее клёпаных, но требовали высокого мастерства от сварщиков.

Одновременно с «малютками» советские конструкторы создали наиболее совершенную для довоенного времени подводную лодку среднего водоизмещения в 780 тонн типа «С». Она была вооружена четырьмя носовыми и двумя кормовыми торпедными аппаратами. Несла на надстройке одну стомиллиметровую и одну сорокапятимиллиметровую пушки. Надводный ход достигал 20 узлов.

Накопленный в проектировании и строительстве опыт позволил приступить к созданию самой мощной в нашем флоте подводной лодки типа «К». Весной 1938 года первый советский подводный крейсер сошёл на воду. Его подводное водоизмещение составляло 2200 тонн. Два дизеля по 4200 сил каждый двигали его со скоростью 22 узла, подводная скорость была 10 узлов. Шесть носовых и четыре кормовых торпедных аппарата составляли его подводное вооружение; кроме этого, крейсер мог поставить 20 мин. Две стомиллиметровые пушки делали этот корабль способным к серьёзному артиллерийскому бою.

Лодки типа «К» были океанскими, рассчитанными на длительное пребывание в походе вдали от своих берегов. Большое водоизмещение позволило создать для подводников лучшие условия жизни, чем на других подводных лодках. Например, на «малютках» была двухсменная вахта и не все матросы имели койки. Половина команды в походе должна была стоять на вахте у машин и механизмов. Это было тяжело, но и автономность «малюток» не превышала двух недель. Автономность же крейсерских подводных лодок исчисляется месяцами, и поэтому там уже была трёхсменая вахта, каждый член экипажа имел своё спальное место, а офицеры отдельные каюты. Имелась душевая и чудо тогдашних бытовых удобств — холодильная провизионка.

Условия современной войны требовали от подводных кораблей длительного пребывания под водой. Но ведь люди должны дышать воздухом. Значит, воздух нужно очищать и, в первую очередь, удалять из него углекислый газ. Ведь даже незначительная концентрация углекислого газа вызывает отравление. Поэтому учёные создали приборы регенерации воздуха, очищающие его от углекислого газа и других вредных примесей. Такие приборы работают подобно растениям: поглощают углекислый газ и выделяют кислород.

Пытались учёные и увеличить ёмкость аккумуляторных батарей, то есть запас в них электрической энергии. Ведь несмотря на то, что свинцовые аккумуляторы весили много тонн и занимали в отсеках лодки немало места, запас энергии был недостаточен. При полном ходе подводного корабля этого запаса хватало на час-полтора. Поэтому лодки были вынуждены ходить под водой со скоростью пешехода — лишь бы поменьше расходовать энергию батарей. В предвоенные годы учёным не удалось существенно увеличить ёмкость аккумуляторных батарей. Не смогли они и создать для подводных лодок какие-либо другие источники энергии. Поэтому к концу 30-х годов во всех флотах мира были только дизель-электрические подводные лодки. Дизели на них служили для плавания над водой и зарядки аккумуляторных батарей. Под водой гребные винты лодки вращали электромоторы, получая энергию от аккумуляторных батарей.

К началу Великой Отечественной войны Советский Военно-Морской Флот имел 218 подводных лодок и по их числу превосходил флоты всех капиталистических государств. Наши подводники много плавали, учились по многу дней находиться в море. На Тихом океане подводная лодка «Щ-117» вернулась в базу только через сорок суток. Весь экипаж корабля был награждён орденами. Примеру тихоокеанцев последовали подводники и других флотов: Северного, Краснознамённого Балтийского и Черноморского. И они полтора-два месяца бороздили море, не заходя в базу. А подводная лодка «Л-6» на Чёрном море поставила рекорд плавания под водой — две недели не поднималась она на поверхность! Нужно представить себе, как всё это важно. Ведь чем дольше субмарина может быть в море, тем больше вероятности, что она найдёт врага и пустит его ко дну. А если лодка несколько дней или даже недель таится под водой — не всплывает, то, значит, за это время можно скрытно подойти к берегам противника, оставаясь незамеченной ни дозорными кораблями, пи самолётами.

«Трудно в учении — легко в бою», — говорил Суворов. Нелегко приходилось нашим подводникам в трудных походах, зато они хорошо подготовились к войне. Впрочем, Николай Павлович Египко, командир «Щ-117»,той самой тихоокеанской лодки, что поставила рекорд пребывания в море, встретился в бою с фашистами ещё раньше. И не он один...

В 1936 году в Испании вспыхнул фашистский мятеж. Мятежникам пришли на помощь фашистские Германия и Италия. Наша же страна всем чем могла помогала республиканскому правительству, народу Испании. Многие морские офицеры изменили республике, перешли на сторону фашиста Франко. Двадцать девять советских моряков-добровольцев приехали в Испанию, чтобы помочь управлять кораблями, учить воевать на море. На надводных кораблях советские волонтёры стали советниками, на подводных лодках — командирами. Ведь на лодке надо действовать быстро, нет времени на советы. Н.П. Египко командовал «С-6». Дважды ему удавалось выйти в атаку на крейсер мятежников, но подводили ненадёжные итальянские торпеды: попадая в цель, они не взрывались. И всё-таки победа пришла: «С-6» подкралась к канонерской лодке франкистов, обстреливающей из орудий позиции республиканцев, и метким торпедным залпом отправила её на дно Бискайского залива. А потом Египко принял командование лодкой «С-2». Из французского порта Сен-Назер в Бискайском заливе он привёл свой корабль в Средиземное море. О выходе «С-2» в море фашисты узнали от своих тайных агентов. На подходе к Гибралтарскому проливу лодку искали итальянские крейсера, немецкие миноносцы и торпедные катера. Фашисты передали по радио, что потопили «С-2», потом — что захватили её, но всё было ложью: лодка благополучно пришла в военно-морскую базу республиканцев Картахену. Дважды прорывалась через Гибралтарский пролив и «С-1». Этой лодкой командовал также советский волонтёр Иван Алексеевич Бурмистров. Бурмистров и Египко стали первыми в нашей стране подводниками Героями Советского Союза.

Мужество и воинское мастерство советские подводники показали и зимой 1939/40 года во время войны с Финляндией. Помощь бело-финской армии шла из Швеции — на транспортах в порты на берегу Ботнического залива доставлялось оружие и боеприпасы. В Балтийском море и Финском заливе господствовали советские корабли, и вражеским транспортам плавать было опасно. Вход же из Балтики в Ботнический залив преграждали минные поля, а потом и лёд — проливы сковали морозы. Но наши подводные лодки преодолели и минные заграждения и льды. В Ботническом заливе они потопили несколько вражеских судов. Выполнив боевое задание, подводные лодки много часов шли подо льдами, прорываясь на юг — в Балтийское море. Так впервые в мире во время войны совершили подлёдные плавания советские субмарины. Три командира подводных лодок стали Героями Советского Союза — Ф.Г. Вершинин, А.В. Трипольский и А.М. Коняев, а их корабли «Щ-311», «С-1» и «Щ-324» были награждены орденами Красного Знамени. Так в Советском Военно-Морском Флоте впервые появились Краснознамённые подводные лодки. В Испании, в боях на Балтике прошли проверку на прочность наши подводники. Но главные испытания были ещё впереди...

Старик присел на ящик, тяжело дыша, челюсть у него отвисла, глаза стали безучастными.

Старшина принёс кусок штукатурки. Каравашкин взял его, присел перед сундуком и стал выцарапывать. Разлётов вслух читал:

— Кон-тей-нер... Что это такое?

Каравашкин стёр рукавом буквы, подумал и решительно вывел: «Не трогать! Не вскрывать! Смертельно!» Выпрямился и строго взглянул на Разлётова:

— Стойте здесь до моего возвращения. Никого не пускать. И показал старику на дверь:

— А ну поехали в комендатуру.

Комендант города, капитан-связист, был только что назначен на эту должность, суетился и орал на всех без разбору, распираемый двумя чувствами: властью и растерянностью. Он отсылал Каравашкина в трофейную команду, но не знал, где она находится. Каравашкин требовал кого-нибудь из контрразведчиков. Капитан утих и послал связного...

А через несколько часов Разлётов и шофёр Кочкин, уставшие и голодные, в пудовых от налипшей грязи сапогах, перешагивали через поваленные деревья, обдирая руки о края разбитого мрамора и гранита, измеряли шагами расстояние до воронок от развалин часовни. Разлётов вспомнил сегодняшнюю встречу со стариком и тотчас прозвал своего начальника «герр обер-лейтенантом Каравашкиным» — здорово смешно звучит. Надо рассказать ребятам.

Стоя возле развалин, Каравашкин покрикивал то на старшину, то на шофёра, спрашивал, сколько шагов намеряли, в уме переводил шаги в метры и что-то отмечал остро отточенным карандашом на планшете. Он не замечал побелевших от усталости и злости глаз Разлётова и Кочкина, когда они подходили к нему, грязные и потные, и давал новые задания.

После тротиловой вони воронок, кислого запаха пожарищ, горелого тряпья воздух за городом казался особенно чистым. Из узорчато-прозрачных рощиц наплывали свежесть последнего снега, аромат прелой листвы, и всюду царил какой-то приятный, неуловимый, волнующий запах весны. Высоко в небе пролетела галка. В лучах садящегося солнца она поблескивала, как медная. Каравашкин, сидя с шофёром, смотрел на текущую под колёса машины дорогу, на причудливую длинную тень от машины, бегущую по рыжему краю поля, и думал о своём.

Вспоминались университетские товарищи, первые дни в научно-исследовательском институте. Как тогда спорили по поводу статей Энрико Ферми и Иды Ноддак. Первый заявил, что обнаружил ядра трансурановых элементов после облучения урана нейтронами. А вторая предполагала, что в этом случае ядра урана, вероятно, распадаются на ядра более лёгких элементов. Многие физики заявили, что это абсурд.

И только молодым фантазёрам, вроде Каравашкина, хотелось верить в вероятность невероятного. Когда это было? Кажется, давным-давно. А потом физики вдруг обнаружили появление бария в уране и тории после бомбардировки их нейтронами. Вновь разгорелись споры и в печати и в лабораториях. Спорили видные учёные и новички. Вспоминали опыты Ирен Кюри и югославского физика Савича, доказывавших, что ядра урана делятся. Их опровергали другие учёные. А потом, перед самой войной — да нет, война в Европе уже началась,— стали поступать вести из Копенгагена, где в лаборатории Нильса Бора укрылись от Гитлера немецкие физики Луиза Мейтнер и Фриш. Фредерик Жолио-Кюри опубликовал в Париже результаты своих работ по делению ядер урана. За полгода до нападения Гитлера на Советский Союз в «Журнале экспериментальной и теоретической физики» Академии наук СССР появилась статья наших учёных «Кинетика цепного распада урана». А потом грянула война. В раздумья Каравашкина ворвались вести с фронта, гомон райвоенкомата.

«Куда мне вас деть? — возмущался военком. — Ну, раз образование высшее — идите на ускоренные курсы младших лейтенантов».

...Да, тогда спорили, и всё-таки не верилось, что в глубине вещества сконцентрированы огромные силы, такая невероятно большая энергия. Это никак не укладывалось в обычном человеческом сознании, как не может уложиться в нём понятие о бесконечности мира, Вселенной, времени.

Каравашкин вытянул шею, подставляя разгорячённое лицо встречному ветру. «Неужели это скоро станет реальностью? Неужели эти спорные длинные и сложные расчёты, заканчивающиеся девятизначными цифрами выводов, действительно превратятся в тепло, свет, силу?» Это казалось далёким, как полёт на Луну.

...Однажды Игорь Васильевич, руководитель научно-исследовательских работ, заявил, что цепная реакция деления ядер урана близка к реальности, но ещё совершенно неясно, сможем ли мы ею управлять. Если не сможем, то произойдёт взрыв с бесполезным рассеиванием делящегося вещества, не успевшего вступить в реакцию, выделится так много тепла, что температура взрыва достигнет миллионов градусов. Вспышка окажется в сотни раз ярче Солнца, тепло пойдёт на расширение воздуха, и возникнет чудовищная ударная волна. Надо учесть и радиоактивные осколки деления. Потоки нейтронов вызовут радиацию окружающих предметов и почвы. Всё это будет более страшным и опасным, чем извержение вулкана...

Каравашкин оглянулся. На горизонте, на фоне заката, зловеще чернели развалины города.

А ведь этот маленький лейтенант из контрразведки, за которым посылал растерянный комендант, сразу встрепенулся, взял с собой троих автоматчиков и вместе с Каравашкиным помчался на машине. Значит, нашим кое-что известно. А знал ли тот старик, что и для чего он исследует? Наверняка нет. Проводил опыты по узкой программе. Все сбежали, а он остался с контейнером. Если б знал — удрал бы тоже. Каравашкин достал папиросу, начал щёлкать зажигалкой. Но ветер куролесил в машине и сдувал крохотное пламя.

Каравашкин вспомнил, что так же безуспешно он пытался прикурить в прошлом году. То ли дрянной был бензин, то ли истёрся кремень. День тогда был тусклый, накрапывал мелкий дождь. Рядом стонала, гудела, ругалась и грохотала фронтовая дорога. Прижавшись друг к другу, Каравашкин и Георгий Николаевич сидели на одном пеньке. Вокруг была мокрая трава, а ноги ныли от усталости.

Вспоминали общих знакомых. Георгий Николаевич становился всё рассеяннее и рассеяннее, смотрел куда-то мимо деревьев, тяжёлые покрасневшие веки, вздрагивая, опускались на глаза. Он вдруг сказал, перебив собеседника:

— Послушайте, Каравашкин, что вы думаете о заявлении Геббельса: «В глубоких шахтах Германии куётся новое оружие»? А?

Каравашкин хотел что-то ответить, но Георгий Николаевич не слушал.

— Или... как это... «Гитлер сожжёт Москву двумя литрами»? Они, видимо, считают, что произойдёт выделение огромного количества тепла? Почему литры, а не килограммы? — Он повернул к Каравашкину худое обросшее лицо, но смотрел куда-то вдаль, как бы сквозь собеседника. Мокрая плащ-палатка нелепо топорщилась на его плечах.

Георгий Николаевич достал папиросу, вытащил из кармана коробку спичек. Она размокла. Он скомкал её и выбросил. Каравашкин стал щёлкать зажигалкой. Из-под колесика вылетали белые искры и гасли.

— Постой, — сказал Георгий Николаевич, усмехнувшись, — у меня в сумке чудо техники есть, солдаты в день рождения подарили:

Он раскрыл плоскую баночку из полированной латуни, установил её на колене, потом достал серый камешек и обломок драчового напильника, резко им ударил по камню, густой сноп белых искр брызнул в баночку, и в её чёрном нутре появилось расширяющееся алое пятно. Георгий Николаевич протянул баночку Каравашкину, тот с папироской склонился к ней. В ноздри ударил едкий запах жжёной тряпки.

Закурив и закрыв баночку, Георгий Николаевич снова усмехнулся:

— Видал? Ударь посильнее — и, чего доброго, начнётся цепная реакция.

Сделав несколько затяжек, он снова задумался, снова прикрыл глаза и покачал головой.

Неимоверно трудно доказывать что-либо тем, кто себе верит больше, чем другим, и признаёт реальным только то, что можно пощупать рукой. Разве фотографии с короткими белыми штрихами и полосками могут быть для них доказательством, подтверждением сложных и непонятных расчётов? Но кажется, самые смелые прогнозы сбудутся, и в самом зловещем варианте.

...Машина остановилась возле аккуратного хутора, совершенно не тронутого войной. Он походил на пряничный домик из старинной немецкой сказки.

— Давайте, товарищ старший лейтенант, остановимся здесь, перекусим, водой машину заправим, — предложил шофёр.

Каравашкин молча кивнул, жуя папиросу. Щёлкнул зажигалкой. Она сразу загорелась.

— Я тоже пойду, — сказал Разлётов и посмотрел на старшего лейтенанта. Тот, не вынимая изо рта папиросы, громко раздельно произнёс:

— Герр обер-лейтенант Каравашкин...

Разлётов испуганно отпрянул, оторопело глядя на своего начальника. От него чего угодно можно ожидать, но читать чужие мысли...

Каравашкин задумчиво усмехнулся, и Разлётов понял, что тот тоже вспоминает сегодняшнего старика.

Залаяла собака, донёсся стук в дверь.

«Н-да. Порой учёному легче сделать открытие, чем доказать людям его практическую ценность...» И снова перед глазами мокрый лес и утомлённое лицо Георгия Николаевича. Он тогда сказал:

«Хоть гитлеровцы и разогнали всех лучших учёных, они рано или поздно должны были прийти к мысли о ядерной энергии. А особенно теперь, когда им надеяться больше не на что. Но это их не спасёт. Они всё равно не успеют. Мы их разгромим. А то, над чем они лихорадочно бьются, рано или поздно сделают другие и сделаем мы. Я написал несколько писем Игорю Васильевичу. Надо как можно скорее развёртывать работы в этой области. Изложил свои практические предложения. Пока хоть этим поможем ему. Я не сомневаюсь, что он по-прежнему настаивает на своём...»

Спустя несколько дней Каравашкин приехал в штаб армии по делам и зашёл в отдел кадров, чтобы узнать, где находится Георгий Николаевич. Вчера, промучившись всю ночь, Каравашкин тоже написал письмо своему учителю, которое, как и письмо Георгия Николаевича, начиналось словами: «Уважаемый Игорь Васильевич!» Но он не знал адреса профессора.

В коридоре и комнатах особняка стояла обычная штабная суета. Вошёл генерал, строго оглядел всех, заметил Каравашкина:

— Вы кто?

Каравашкин доложил.

— Здесь зачем?

Каравашкин стал объяснять, что вот ищет товарища по прежней работе на «гражданке». Генерал было пошёл в свой кабинет, но, услышав слово «физик», остановился, позвал Каравашкина к себе и потребовал у писаря какое-то дело. Ему тотчас принесли папку. Полистав бумаги, генерал испытующе посмотрел на старшего лейтенанта.

— Что вы делаете в этой артбригаде?

— Как что? — растерялся Каравашкин. — Служу, то есть воюю. Ну, занимаюсь инструментальной разведкой.

Генерал крикнул:

— Матюхина ко мне!

Прибежал высокий подполковник и застыл перед генералом. Тот показал большим пальцем на старшего лейтенанта и сказал:

— Его фамилия Каравашкин. Почему он здесь, у нас?

Подполковник сбивчиво объяснил, что командир артбригады просил штаб армии не откомандировывать Каравашкина, так как он хорошо организовал инструментальную разведку, а без него бригада ослепнет...

Генерал поднёс к самому лицу подполковника раскрытую папку и рявкнул:

— Смотрите, кто подписал шифровку!

Подполковник отшатнулся, опустил плечи и сразу вспотел. А генерал приказал:

— Немедленно оформить предписание и все документы. Личное дело вышлем потом. — И повернулся к Каравашкину: — Марш в бригаду. Два часа на сборы и сдачу дел. Чтоб через три часа вас не было в пределах дислокации армии.

— А куда?

— В Москву, в распоряжение Совета Обороны. Дальше не знаю.

Сидя в кузове трофейного бронетранспортёра, держа вещмешок на коленях, Каравашкин курил в кулак, смотрел на проносящиеся мимо силуэты развалин. Иногда их освещал трепетный свет: не то вспышки дальнобойных орудий, не то зарницы.

Руководство работами по освоению ядерной энергии правительство возложило на учёного-физика Игоря Васильевича Курчатова. С тех пор за ним закрепилось прозвище Генерал. И на самом деле, в тяжёлые военные годы Игорь Васильевич сумел разыскать разбросанных по всем фронтам и заводам страны физиков-атомников и собрать их в свой временный штаб, расположившийся в Пыжевском переулке Москвы. Каждого человека приходилось вырывать с боем, никто из начальников не хотел отпускать с фронта или работы хороших специалистов.

Первым практическим шагом было создание циклотрона. Его решили монтировать в пригороде Москвы Покровско-Стрешневе, в недостроенном здании травматологического института. Материалы и оборудование с началом войны были закопаны в землю в Ленинграде и сохранились. Уцелел и семидесятипятитонный электромагнит. Рабочие и инженеры «Электросилы» подготовили его к отправке, но вывезти такое сооружение из осаждённого Ленинграда оказалось невозможным.

Кстати, одной из главных причин, по которой немецкие физики не смогли создать атомное оружие, было то, что они не имели циклотрона. По этой же причине тормозились работы английских физиков в Кембридже. А американские учёные с помощью циклотрона получили хотя и ничтожное, но достаточное для исследований количество плутония.

На московских заводах, до предела загруженных военными заказами, стали изготовлять новый мощный электромагнит.

«Трудные были дни. Некоторые даже говорили: на фронте легче, там хоть на отдых отводят, — вспоминал впоследствии один из создателей циклотрона Л.М. Неменов. — Частыми были такие сцены. Группа специалистов рассматривает чертежи. Один из участников обсуждения вдруг опускает голову на руки и засыпает... Остальные забирают чертежи, отходят в сторонку и продолжают работать».

П.Т. Асташенков в книге «Академик И.В. Курчатов» сообщает, что в историю освоения ядерной энергии вошло имя А.К. Кондратьева. В те годы, когда он начал работать в лаборатории Курчатова, ему шёл только четырнадцатый год. Знакомясь с Курчатовым, он представился, стараясь говорить басом:

— Алексей Кузьмич Кондратьев.

— Значит, Кузьмич... Ну хорошо, работай, — ответил Игорь Васильевич новому сотруднику.

С тех пор, даже тогда, когда Курчатов приходил в ЦК партии, его обязательно спрашивали:

— Ну как поживает Кузьмич?

— Кузьмич растёт, как и наше дело, — обычно отвечал Игорь Васильевич.

Осенью 1944 года, когда сотни тысяч наших орудий обрушивали на фашистов ливень снарядов, к их победному грохоту присоединилась беззвучная стрельба в Покровско-Стрешневе. Разогнанные циклотроном, построенным в немыслимо короткие сроки в невероятно трудное время, ядра тяжёлого водорода — дейтроны — бомбардировали бериллиевую мишень. Под их ударами бериллий испускал нейтроны, которые замедлялись в парафине и били в ядра урана. Работы велись круглосуточно.

Почти одновременно с началом строительства циклотрона учёные занялись созданием урано-графитового реактора. Расчёт реакции был сделан Курчатовым, начинать работу он поручил И.С. Панасюку. По теоретическим расчётам, нужно было около пятидесяти тонн урана и несколько сотен тонн графита такой чистоты, о какой даже не думали на графитовых заводах. Надо было организовать работу цепи предприятий, производящих уран, начиная с рудников и кончая получением металлического урана.

21 декабря 1946 года в лаборатории начался большой аврал. Все сотрудники превратились в каменщиков. Они складывали из графитовых кирпичей полусферическое сооружение в бетонном котловане под зданием. Затем Курчатов просто сказал:

— Приступаем к активной зоне.

Начали выкладывать из кирпичей внутреннюю сферу, но теперь в кирпичах имелись гнёзда для цилиндриков урана, похожих на гирьки. В кладке оставили вертикальные каналы, куда ввели регулирующие стоп-стержни из кадмия, заключённого в металлическую оболочку.

Вечером 25 декабря 1946 года Курчатов приказал включить все приборы, световую и звуковую сигнализацию, проверить систему управления и защиты. Затем разрешил И.С. Панасюку поднять из активной зоны два стоп-стержня и держать их наготове, чтобы в любой момент, если разбушуется ядерная реакция, нажатием кнопки уронить стоп-стержни в активную зону и остановить цепную реакцию. Затем стали поднимать регулирующий стержень. Приборы забеспокоились, всё чаще и чаще мигали сигнальные лампочки, сильнее гудели звуковые сигнализаторы, стрелки приборов стронулись с места.

— Атомное пламя зажгли, — сказал Курчатов, — попробуем теперь погасить. — И нажал кнопку сброса стоп-стержней.

Звуковые сигналы стали реже и реже, реже мигали сигнальные лампочки, а потом и совсем погасли. В наступившей тишине прозвучал голос Игоря Васильевича:

— Атомная энергия подчинилась воле советского человека!

Так был пущен в работу первый в Европе урано-графитовый ядерный реактор.

* * *

Космонавты рассказывают, что когда они смотрят в иллюминатор космического корабля, Земля представляется им громадной водной поверхностью, кое-где разделённой островами суши. Может быть, нашу планету правильнее было бы назвать не Землей, а Океанией? Ведь почти три четверти её поверхности покрыты водой.

Все знают, как велико значение океана для связи между собой самых отдалённых частей планеты. Тысячи судов бороздят его просторы, перевозя самые различные грузы. Не меньшее число судов ловит рыбу. Десятую часть пищи люди получают из морей и океанов. И всё же Мировой океан отдаёт человечеству лишь малую часть своих богатств.

На поверхности и в толще его дна находятся громадные запасы полезных ископаемых. На прибрежном шельфе, участке дна океана от берега до глубины в двести метров, обнаруживают россыпи золота и платины, некоторых других минералов, драгоценные камни: алмазы, рубины, сапфиры, изумруды.

Но самые большие богатства на дне океана нашли около ста лет тому назад. Странные круглые шарики подняли на поверхность с больших глубин. Оказалось, что они состоят из железа, марганца, меди и многих других металлов. Запасы таких шариков (их называют конкреции) так велики, что они удовлетворят нужды человечества в металлах на сотни лет. Добыча конкреций только начинается. А вот нефть, залегающую под дном в прибрежных районах, добывают уже во многих странах. В СССР стальные платформы с буровыми вышками шагнули в море на Каспии и у берегов острова Сахалин, у полуострова Ямал в Северном Ледовитом океане. Добывают нефть с морского дна и у берегов Северной Америки, Аравийского полуострова...

Для добычи полезных ископаемых с больших глубин, осмотра и ремонта оснований стальных платформ и бурового оборудования, для исследований учёными толщи вод и океанского дна не обойтись без специальных глубоководных подводных лодок и подводных аппаратов. Много лет советские учёные вели наблюдения жизни рыб с подводной лодки «Северянка». С помощью советских исследовательских подводных лодок «Пайсис» и «Север-2» можно опускаться на глубину до двух километров. Не думайте, что подводные путешествия легки. В глубинах океана полная тьма и холод, сотни тонн давят на каждый сантиметр поверхности корпуса подлодки. Исследователей глубин, тех, кто работает в их толще, называют акванавтами, потому что аква по-латыни — «вода». Акванавты мужественные люди! Ведь они должны действовать в среде, не менее враждебной, чем космос.

В 1980 году подводная лодка «Аргус» с тремя советскими акванавтами на борту изучала подводное ущелье на дне Чёрного моря около Геленджика. Случилось так, что «Аргус» попал в ловушку: он застрял между толстым подводным кабелем и дном ущелья. Почти двое суток акванавты не могли всплыть. К счастью, на помощь пришёл корабль-кабелеукладчик. Он поднял кабель и освободил «Аргус».

Океан исследуют и подводные аппараты, опускающиеся на ещё большие глубины. Швейцарский учёный О. Пикар и его сын Ж. Пикар построили глубоководную подводную лодку — батискаф. В 1960 году их батискаф «Триест» опустился на 11 километров, достигнув дна Марианской впадины в Тихом океане, самого глубокого места на планете. Дело, однако, не в том, чтобы ставить рекорды на глубину погружения. Подводные аппараты должны работать. Ими управляют с поверхности воды, подавая команды по кабелю, соединяющему подводный аппарат с кораблём-маткой, или с помощью гидроакустических сигналов. И подводные роботы, подобно аппаратам в космосе, получающим команды по радио, выполняют приказания человека. Их механические руки-манипуляторы собирают конкреции или моллюсков, бурят дно и берут пробы грунта, ремонтируют подводные сооружения — нефтевышки, трубопроводы... Возможно, что управлять такими роботами будут акванавты из подводных домов, установленных на дне. А если понадобится, акванавты выйдут из них и поплывут над дном в небольших подводных лодках.

Можно ожидать в скором времени и появления больших грузовых подводных атомоходов. Они будут плавать под льдами Арктики.

Трудно кратко рассказать о замечательном будущем подводной техники. Важно понять, что освоение подводного мира только начинается. И может быть, тебе, дорогой читатель, предстоит в будущем стать акванавтом, чтобы раскрыть тайны океана, чтобы спуститься в таинственные глубины за его сокровищами.

Океан — будущее человечества, и путь в него проложат подводники. Поэт-подводник Алексей Лебедев писал:

Нам дали даются любые, Но видишь сквозь серый туман — Дороги блестят голубые, Которыми плыть в океан.