Литературно-художественный и общественно-политический ежемесячный журнал
«Наш современник», 2005 № 07
ver 1.0 — создание FB2 из RTF (Sergius).
ver 1.1 — дополнительное форматирование, обработка скриптами (Sergius).
Впервые я узнал о славном существовании Вадима Валериановича Кожинова будучи в армии. В 1966 году меня, сержанта, судьба забросила из Эстонии в белорусские Барановичи. Там я, давний книголюб, не мог не зайти в книжный магазин. Зашел и купил сборник статей о литературе «Слово и образ». В этой довольно объемистой книге бросилась в глаза статья Кожинова. Фамилия запала в память.
Через четыре года в Костроме прошло очередное совещание молодых литераторов. Гостями нашими были С. Михалков, Л. Ленч, В. Боков, В. Кожинов и другие москвичи. Кто-то из присутствующих спросил Кожинова во время его выступления, как он относится к А. Вознесенскому. Вадим Валерианович ответил коротко: «Это шарлатан». Возмутился В. Боков, тогдашний друг разрекламированного стихотворца. Вскоре «Литературная газета» поместила реплику Бокова в адрес Кожинова. Дескать, некорректно вел себя в Костроме критик.
Минуло двенадцать лет. Настало 25 ноября 1982 года. День для меня счастливейший. Я получил бандероль с книгой Кожинова «Статьи о современной литературе». На книге надпись: «Поэту Виктору Лапшину от души. 22/XI 82». В книгу было вложено письмо. Да какое письмо!
22/XI 82.
Несколько лет назад Вы прислали мне Вашу маленькую книжку и рукопись. Поверьте, я очень долго мучился, не зная, что Вам ответить, и горечь оставалась во мне до самых последних дней. Из стихов (особенно, конечно, неопубликованных) было очевидно, что Вы по-настоящему даровитый и глубокий человек. Но все же, все же стихи были не высшего класса. И я решил, что не должен тратить силы и время, добиваясь их опубликования (а это всегда трудно) и, так сказать, признания. Именно не должен — потому что много раз я принимал на себя долг — относительно тех или иных стихов.
Я даже хотел написать Вам, чтобы Вы постарались выразить, воплотить себя не в стихах, а в чем-то другом. Рад теперь, что не сделал этого — да и приятно ли было бы получить такое письмо? А написать Вам, что, мол, Ваши стихи небезынтересны, но пока… и т. д., тоже не хотелось. Вы же сами знали, что и те Ваши стихи были лучше 90 или даже 98 % того, что публикуется. Просто я-то занимаюсь одним процентом. Все это достаточно спорно, но я надеюсь, Вы меня поймете, а значит, простите.
Несколько дней назад Юрий Кузнецов показал мне десятка два Ваших теперешних стихотворений — без сомнения, первоклассных. Дай Вам Бог сохранить высоту!
Уверен, что большинство этих стихотворений появится в «Дне поэзии — 1983» + присланная только что «Василиса».
Известны ли Вам книги: Николай Тряпкин «Избранное». М., 1980 и Василий Казанцев «Выше радости, выше печали». М., 1980. Я имею в виду именно эти книги, а не этих поэтов вообще. Сразу же сообщите мне, знаете Вы эти книги или нет — я вам их пришлю, т. к. убежден, что Вам необходимо их знать.
От души желаю Вам всего самого доброго. И прежде всего — не терять высоту.
В то время я находился под впечатлением великолепной книги Кожинова «Как пишут стихи». Дивился ее глубине, радовался свободе изложения не таких уж простых истин. Постоянно следил за творчеством Вадима Валериановича, справедливо считая его одним из своих безусловно авторитетнейших учителей. Навсегда запомнилось его утверждение: «…Поэзия… вбирает в себя и осязаемо поглощает глубокий и прекрасный смысл того самого человеческого бытия, ради поддержания и внешнего облегчения, улучшения которого люди занимаются трудом и наукой. Она есть оправдание нашего бытия, она как бы утверждает за нами право на ту жизнь, которую мы прожили……».
Письмо Кожинова стало для меня поистине судьбоносным. Во втором письме ко мне Вадим Валерианович продолжал подталкивать меня к истинному пути. В то же время меня нет-нет да и заносило за обочину: я почитывал о дзен-буддизме, задумывался благодаря Рериху о Шамбале, интересовался писаниями В. Сидорова. А тут еще отяготела надо мной «Влесова книга». Не удержался и что-то о ней написал Кожинову. Он плеснул на мою горячую голову холодной воды.
4 дек. 82.
Спасибо за богатое смыслом письмо. «Поэзию» № 34 я уже видел, там четыре Ваших стихотворения, но скажу прямо — они ниже тех, которые должны появиться в «Дне поэзии-1983», кроме разве «Осенней элегии», и то частично.
Вы ничего не сказали об имеющихся, оказывается, у Вас книгах Тряпкина и Казанцева. Уверен, что в них есть по два десятка поистине классических стихотворений, которые не стыдно было бы показать поэтам XIX века.
По-моему, Вы зря увлеклись «Влесовой книгой». На 99,9 % уверен, что это фальсификация. Но дело даже не только в этом. Сейчас есть мода на все «неопубликованное». Люди, которые в сущности совершенно не читали Пушкина и о Пушкине, гоняются за всякими «новыми» материалами и т. п. О «Влесовой книге» писали, что это, мол, IV век (что вообще уж смешно). Теперь Кобзев относит ее к IX веку. А ведь нет никакого сомнения в том, что Кобзев в глаза не видел древнейшее — начала XI в. (и одно из трех; остальные — «Слово о полку» и «Житие» Аввакума) — творение допетровской словесности — «Слово о законе и благодати» Илариона 1037 г. Если и читал, то в совершенно непонятных обрывках, помещаемых в хрестоматиях. Эта гениальная поэма создана за 150 лет до «Слова о полку» и соотносится с ним, как Пушкин с Блоком. «Слово о полку» — это, если угодно, «перезревший» плод со всякими сложными изысками, а его все воспринимают как лепет младенца.
«Слово» Илариона, увы, не издавалось в России (обрывки, огрызки в хрестоматиях не в счет) 70 с лишним лет. Собственно говоря, даже и 130 с лишним лет, т. к. основная полная редакция была опубликована О. М. Бодянским последний раз в 1848 году (чтения в Обществе истории и древностей российских, 1848, т. III, вып. VII). Между тем без этого творения никак нельзя мыслить ни о русском Слове, ни о русской Истории.
О «Слове» Илариона неплохо написал Лихачев в кн. «Великое наследие» (1980) и в 1-м томе «Памятников литературы Древней Руси» (поистине смешно, что «Слово» Илариона объемом в 1,5 авт. листа Лихачев не смог поместить в этом томе! Слишком уж жгучее это «Слово» и через 950 лет после его создания). Но Лихачев обошел то существеннейшее, о чем сказано в работе М. Н. Тихомирова «Философия Древней Руси» в его кн. «Русская культура X–XVII вв.», 1968).
Но я заговорился. Если все это Вам необходимо, напишите, — я расскажу подробнее. И уж во всяком случае лучше узнать все про «Слово» Илариона, чем нечто о т. н. «Влесовой книге».
Всего Вам доброго.
Дек. 1982 г.
1) В «Современнике» Ваша книга если пойдет, то уж наверняка без лучших стихотворений. Там вообще превосходные редакторы: они имеют безошибочное чутье на истинную поэзию. Если публиковать то, что они выкидывают, получились бы хорошие книги.
Предлагаю Вам другой вариант. Если Вам это по душе, подпишите заявку и немедля (чтобы заявка пришла в редакцию в этом, 1982 году) отправьте. Вдруг у Вас большого конверта нет — посылаю готовый для отправления заявки. Название я взял у Вашего стихотворения (в книжке), оно, по-моему, очень точное и многозначное (вплоть до того, что в Галич весна приходит позднее, чем в Москву).
2) Зачем вам Гималаи и прочее? В своем сначала надо разобраться…… Об Иларионе в двух словах не скажешь. Я писал о нем в № 11 «Нашего современника» за 1981 год. Кстати, чтобы понять «Слово» Илариона, нужно знать отечественную историю VIII–X вв., когда Русь истекала кровью в борьбе с хазарским игом — неизмеримо более страшным, чем монгольское. Пусть Кобзев издает «Влесову…», а Вал. Сидоров возится с йогой; но надо же кому-нибудь и делом заниматься, а не гаданием на кофейной гуще……
Монголы нас многому научили. Они были носителями величайшей нравственности — о чем так прекрасно сказал, например, Серапион Владимирский в своем «Слове о маловерии», произнесенном в 1272 году в Успенском соборе Владимира (что превосходно описано самым нашим выдающимся историческим романистом Дмитрием Балашовым, автором почти гениального романа «Бремя власти» (1981), но о Серапионе — в другом его, более раннем романе «Младший сын»).
«Слово» Илариона не поймешь без изучения хазарского ига. Кстати, и большинство наших былин описывают не что иное, как смертельную борьбу с хазарами (потом замененных чисто словесно — «татарами»). Но материалы о нем трудно достать. Рекомендую Вам статью Л. Н. Гумилева «Сказание о хазарской дани» в журнале «Русская литература», № 3 за 1974 год и книжечку крупнейшего нашего археолога С. А. Плетневой «Хазарии» (М., 1976, тираж 120 000); но книга эта при издании ужасно урезана, нужно читать буквально между строк……
Кстати, с монголами мы никогда не воевали; Мамай не был монголом, и уничтожил его монгол Тохтамыш, пославший весть Дмитрию Донскому: я, мол, прикончил твоего и моего злейшего врага. Тоже сложная тема.
Известите меня сразу же о Вашем решении с заявкой.
Всего Вам доброго.
Внимательный читатель обратит внимание на то, что Вадим Валерианович пишет фамилии наших ученых и литераторов непременно с инициалами или с полными именами…… Не мог я согласиться в вопросе о русском «невоевании» с монголами. Кто был Батый? Не он ли опустошил Русь вплоть до Галича Мерьского, как говорит летопись?.. Тот же Тохтамыш вскоре напал на Москву, и Донскому пришлось бежать.
По предложению Кожинова я впервые попытал свои силы в переводах. Неудачно. Не справился с переводом стихотворения Виктора Дыка. Вадим Валерианович сделал такое заключение.
2/II 83.
Перевод не очень удался; раз уж Вы собираетесь в Москву, поговорим при встрече. Письмо со стихами я не получил, увы.
Приезжайте не 12.2, а 14.2 — т. к. 12.2 меня не будет в Москве. Если 14-го не выходит, известите о другом дне (а то мало ли как сложится жизнь).
Хочу рекомендовать Вам книгу Бориса Тарасова «Паскаль», изданную в 1982 (или, м. б., 1980?) году в серии «Жизнь замечательных людей». Это, без сомнения, лучшая книга всей этой серии и вообще большое культурное событие. Между прочим, Борис Тарасов уже лет 15 живет в достаточно глухой деревне в 120 км от Москвы. Дети его (старшему около 15) не знают, что такое телевизор или хотя бы метро и т. д. Но это между прочим.
Всего Вам доброго. До встречи.
О злополучном (для меня) Дыке при встрече мы как-то забыли, поэтому Вадим Валерианович напоминает о нем в письме от 10/III 83 г.
1. Поэмы твои понемногу читаю, в них немало интересного, хотя они менее значительны, чем стихи. Печатать их следует, но что и как — еще надо подумать.
2. О стихах Дыка. Ты, по-моему, не разглядел, что Дык в этом «все колеблется», «все дрожит» видит страшную, хотя и очень притягательную, болезнь века. А у тебя об этом (в переводе) — «нейтрально». Резкости тоже не надо, но все же.
3. Признаюсь, что, прочитав твою просьбу заняться судьбой Святова, я разозлился. Ведь ты, вероятно, ощутил мою крайнюю «занятость» (хотя на самом деле она, занятость, гораздо более обширна, чем это можно увидеть со стороны). А тут вдруг — о художнике, что, в общем-то, очень далеко от меня. Лет 20 назад я интересовался живописью, но сознательно отсек это от себя, ибо ведь все же нельзя объять необъятное. Но, разозлившись, я потом умилился тем, что ты, сам такой «неустроенный», сразу же начинаешь хлопотать за другого. Мне это так близко.
К счастью, вспомнил я, что у одного моего приятеля друг — Гелий Михайлович Коржев, народный художник, председатель правления СХ РСФСР, зав. кафедрой в Строгановском училище, лауреат и даже при всем том небезынтересный живописец (серия «Опаленные огнем войны»). Добился, чтобы Коржев посмотрел рисунки Святова. Суждение его двойственное. Он сказал, что Святов — «способный» (а, как уверяет мой приятель, Коржев говорит это в редкостных случаях). Кроме того, он одобрил чисто человеческую серьезность, чистоту его. Но, сказал Коржев, Святов пока ничего не умеет, ничего. Ему нужно начать с азов. Он не сдаст экзаменов — никак. Для этого (чтобы сдать) Святову нужно минимум год работать по шесть часов в день. Коржев согласился принять сейчас у себя Святова с работами (побольше) и дать советы и прочее. Если он за год потом сможет подготовиться — рекомендовать его в Строгановское училище. Следует Святову скорее собраться в Москву, предварительно известив меня по телефону о времени приезда (чтобы договориться с Коржевым). Вот такие дела.
Стихи твои в «Дне поэзии-1983» стоят твердо……
Всего тебе самого доброго. Пиши, буду стараться отвечать.
К сожалению, Андрей Святов, мой земляк, так и остался самодеятельным художником. Кожинов же продолжал заботиться обо мне.
7. IV 83.
Скоро пришлю тебе подробное письмо о «делах поэтических» — пока же несколько частных вопросов.
1. Фотографию лит. объединения обещали тебе выслать.
2. Оч. хорошо, что ты прочитал книгу Прохорова, но всячески советую прочитать его статью в издании «Труды Отдела древнерусской литературы», ИРЛИ, том XXXIV (1979) и том XXXII (1972) — здесь две его статьи, верна вторая — «Прения Григория Паламы» (Читать надо с сугубым вниманием).
3. С Дыком ты в самом деле несколько запутался — почему у тебя всюду вылезает «смерть», о коей у Дыка нет и речи?
Срочно пришли две своих фотографии на случай публикаций готовящихся — та, которую ты мне подарил, не очень четкая (мастер делал средний), лучше без очков — только потому, что очки у тебя «не той» формы (будешь в Москве, напомни, помогу достать удачные).
5. Беспокоюсь я — не пьешь ли? Честно напиши мне об этом. Я имею право задавать такие вопросы, так как сам я — почти чудом спасшийся хронический алкоголик (лет семь вычеркнуто из жизни).
Всего тебе доброго.
Фотографию из объединения, которым руководил Кожинов, мне прислали. Вадим Валерианович увлек меня на литературный концерт в квартире-музее Маяковского 14 февраля 1983 года, где пришлось читать стихи и мне.
Хотелось мне узнать, какие мои стихи Кожинов одобряет, какие отвергает. Он не замедлил с ответом.
20. IV 83.
Раз уж ты так настаиваешь на «отзыве», пишу наскоро и недостаточно — об успехах (а они, поверь, очень значительны) напишу в следующий раз, когда еще, кстати сказать, нечто окончательно выяснится.
1. «Кузнецовщина» (от коей в самом деле надо освободиться): «Легенда», «Кольцо», «Душа», «Овраг», «Наваждение», «На Балчуге», «Братья», «Кольчуга», «Статуя», «Свеча», «Гонец», «Приказ», «Поезд», «Колодец». Это наиболее очевидно.
2. Ты создал замечательную поэму, или там балладу — «Васька». Отталки-вался, в конечно счете, от Буслаева, но сотворил совершенно свое. Без лишних околичностей скажу, что это превосходно, это сильнее близких по «манере» вещей А. К. Толстого. Радуйся!
Но целый ряд вещей на «былинной» основе не содержит истинного, чудодейственного творчества — «Сума», «Добрынина скорбь», «Святогор», «Исцеление» и др. Тут получается как бы провал: рядом с истоками (то есть былинами, старинами) эти вещи — ничто, а своего сотворения маловато. Если уж ты берешься за такое, надо, как в «Ваське», отойти подальше, взяв только один пафос, настрой, и творить свое. А перечисленные вещи — как бы между двух стульев. Говорю наскоро, но, надеюсь, поймешь.
3. Многие трехчастные послания (по 18 строк) предстают как обездушенная форма (впрочем, об этом я тебе уже говорил). Надо писать в этом жанре только по непреодолимой необходимости, а не для того чтобы пополнить коллекцию (многие звучат именно так).
О поэмах — особый разговор. Пока скажу, что для книги ряд из них годится. Особенно — главы из «Дворовых фресок».
Что-то кольнуло — боюсь, огорчил тебя. Посему скажу все же, что следующие вещи — прекрасны: «Красава», «Желание», «Васька», «Василиса», «Землекоп», «Лермонтов», «Никто светил не возводил…», «Природы знаками немыми…», «Звук бестелесный…», «В дороге», «Туча вспучила…», «Утро ветреное…», «Мой гордый друг…», «Вечер» (не обязательно языческий), «Нигде я мертвого не вижу……». Эти, плюс еще несколько, печатаются в «Дне поэзии-1983» (выйдет в октябре-ноябре). Готовится к печати еще подборка, куда, в частности, должны войти: «Вступление», «„Гуси“ летят», «Не одно, так другое…» без средней строфы (и хорошо бы «океанит» заменить), «Врагу», «Камень» (без 3-й и 5-й строф — не нужны), «Я на грозу не налюбуюсь» (без последней строфы — лишняя)……
Все это на самом высоком уровне современной поэзии (т. е. Кузнецов, Тряпкин, Казанцев — который именно сейчас достиг высоты). Так что успокойся.
Сокращаю стихи я, поверив тебе, что ты мне доверяешь. Для «Дня поэзии» кое-что правил Кузнецов, но, право же, хорошо (он, кстати, всех правил, кто ему дорог, а не только тебя). Для книги будешь сам решать.
У Г. Русакова есть несколько очень сильных стихов (самое сильное — в «Дне поэзии-79»), но много от него не жду. Сдавленный голос + слишком ушиблен Пастернаком.
Вот, наверное, слишком много наговорил. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — это про наше время. Что не пьешь — слава Богу. В Галич, надеюсь, выберемся, но не в начале лета, надо закончить «Тютчева».
Всего тебе самого доброго, пиши. (Ответь, кстати, и на это.)
В письме от 7 мая 1983 года Вадим Валерианович продолжает, так сказать, меня воспитывать.
а) Ты меня не понял: в «Не одно, так другое» — вторая строфа, право же, вообще не нужна. А первая — замечательно, кроме чересчур «изысканного» «океанит»; но ладно уж, пусть так остается.
б) Относительно подборки пока просто уж умолчу. Дело непростое хотя бы уж потому, что страшная конкуренция: пишущих стихи, в том числе страшно пробивных и влиятельных — тьма тьмущая. Подожди, словом, пока все выяснится до конца.
в) Стихи, присланные тобой, я пока только просмотрел. Все интересно, но как-то, извини, абстрактно. Нет цельного, конкретного образа (какой есть в «Гуси летят», «Туча вспучила…» и даже «Нигде я мертвого не вижу……» и т. д.).
г) Рад, что ты понимаешь Казанцева. М. б., это будет иметь значение и для твоей собственной работы. Посылаю тебе потому первую часть (лучшую) его составленной мною (предисловие еще не написал) книги к 50-летию (1985). Многие стихи ты, вероятно, читал, но, значит, часть из них существенно переделана (Казанцев этим постоянно занимается). Посему читай все. Но не затягивай, пришли мне обратно рукопись, т. к. она мне необходима для сочинения предисловия. 4–5 дней, надеюсь, тебе хватит для освоения?
Для меня несомненно, что стихи в этой рукописи принадлежат к подлинным ценностям поэзии вообще (любого времени в смысле). Здесь даже некие сбои и шероховатости — необходимы. Это неизбежные для нашего времени деформации — от страшного сопротивления «материала».
Кузнецов Казанцева ценит, он просто очень сдержан в оценках и противоречив. Я же всегда ему говорю «всю правду» о нем. Но он буквально сгорает на огне своих прозрений — прошу прощения за высокопарную фразу, она все же точна.
В Галич выберусь, только не могу сейчас назвать точно срок. Лодка-то найдется, чтобы по озеру погулять?
Всего тебе самого доброго, от души.
В письме от 26 июля 1983 года говорится о поездке в Галич.
По возвращении из Галича я еще путешествовал (так получилось) и лишь вчера вернулся и прочитал твое письмо. Странно, что ты как бы стыдишься своей истории — она драматическая, а не постыдная. Хорошо понимаю, сколько тяжелого выпало тебе на долю. Думаю, ты из тех людей, которых тяготы по-своему поднимают, а не швыряют вниз. Но кто знает — может быть, если все было бы благополучно и однолинейно, ты не развился бы столь серьезно духом и душою.
Все мы с великой радостью вспоминаем наше пребывание в Галиче и очень-очень благодарны тебе и всей семье — не забудь передать нашу благодарность……
Я договорился с Лебедевым (Ю. В.) о твоем большом вечере в Пединституте, на который из Москвы приедут несколько весьма известных литераторов. Студенты будут декламировать твои стихи, но ты и сам все же попробуй научиться читать их четко: громко и выразительно (лучше учиться перед зеркалом, когда дома никого нет, но и перед Алей тоже). Еще лет 5–6 назад Ю. Кузнецов тоже не умел читать, но научился и иногда превосходно читает.
Всего тебе самого доброго. Привет всем. Пиши.
И в конце сентября 1983 года Вадим Валерианович все еще находится под впечатлением от поездки в Галич.
20 сент. 83.
Не обижайся, что так долго не писал — был переезд на другую квартиру, а это, особенно с моими книгами, коих 78 тысяч, — дело нелегкое и нервное. Кстати. Помог мне и твой друг Анатолий (Новиков. — В. Л.), очень я ему благодарен.
Тетрадь твою я внимательно прочитал, и очень хорошо, что ты ее прислал — я многое понял лучше.
Готовится твой вечер в костромском институте. Приедут Ал. Михайлов, В. Костров и др. (еще не все утверждены). Это секретари СП, что важно для дела. М. б., приедет наш крупнейший соврем. композитор Георгий Свиридов.
Вспоминал здесь я Галич — вышла замечательная книжка «Читатели изданий Московской типографии в середине XVII века». (Л., «Наука», 1983, тираж 5000, цена 1 руб). Это приходная книга Печатного двора, в которой записывалось в 1650–1660-е гг., кто и какие книги купил. Оказывается, галичане были великими грамотеями 300 лет назад. В приходной книге упомянуты покупатели из около 100 русских городов и селений. И Галич — на шестом месте! (Больше книг купили лишь читатели из Новгорода, Рязани, Смоленска, Ярославля, Каширы; Галич не уступал Костроме! — надеюсь, ты послужишь возрождению галичской культуры!)
Всего тебе самого доброго, дружески обнимаю. Сердечный привет от меня и от моего семейства всем твоим.
Пиши.
Из-за меня Кожинов был в известных хлопотах.
19.1.84.
Не сердись, что долго не писал: представь себе, как-то неожиданно запил да еще обварил ногу крутым кипятком (ожоги до 3-й ст.!). Дней десять был как в тумане.
…Книгу твою в «МГ» (удалось добиться этого) поддерживает Костров, рабоч. секр. Моск. организации. Чуть не забыл: 17 янв. обсуждали «День поэзии» в ЦДЛ. Ты был одним из главных героев обсуждения.
Сердечный привет твоим близким от всех нас. Обнимаю.
Близился выход моей книги в «Молодой гвардии». Но Кожинов думал и о книге в «Современнике».
9.11.84
Твердо надеюсь, что ты освободишься от тяжелого недуга. Постарайся уж!
Положение с книгами достаточно сложное, ибо обе редакции будут целенаправленно стремиться снять лучшие стихи……
Думаю, что целый ряд поправок Кузнецова следует принять. По секрету — и большому — скажу, что сам он, при всей его гордыне, принимает многие мои поправки (Казанцев — все)……
О выходе моей книжки Кожинов сообщил не из Москвы.
22. IX.85
Находимся в Тотьме — только что торжественно открывали памятник Николаю Рубцову на берегу Сухоны. Еще были в Никольском — родном селе. В руках у меня была только что вышедшая в свет твоя книга «Поздняя весна», и я читал твои стихи землякам Рубцова как стихи его продолжателя. Здесь Передреев, Куняев, и, конечно, Михаил Карачев, и Сопин. И Белов.
Привет тебе из Тотьмы.
Вадим Валерианович нашел время для совета в связи с моей необходимостью отвечать на отзыв о моих стихах одного из сотрудников тогдашнего «Нашего современника».
18. XI.86.
Ты хочешь совета насчет «Нашего современника». По-моему, все-таки неплохо, что твои стихи там появятся. Конечно, противно, что кто-то их «правит», но судьба поэта вообще горька. В книге ты их дашь в истинном виде……
Что тебе посоветовать? М. б., вообще не отвечать? Или же ответить «уклончиво». (Знаешь анекдот: «старшина докладывает замполиту о занятиях в роте. — Провокационные вопросы были? — Да, рядовой Сидоров спросил: почему мы на Луну не высадились? — Ну а вы что? — Я ответил уклончиво. — Как это так? — Ну, я сказал — пошел ты к е…… матери!» (Я шучу. Если считаешь нужным ответить, напиши ему нечто глубокомысленное (как он), не имеющее отношения к делу……
Обнимаю тебя, привет твоим от всех нас.
Я «напугал» его решением уйти из редакции райгазеты. Тотчас получил предостерегающее письмо.
30. XI.86.
Должен сказать тебе и от своего имени, и от Юрия — рано ты решил уйти с работы. Боюсь, что от простодушия. Ты, вероятно, не знаешь, что никто, кроме человек десяти (общеизвестных), не живет «со стихов». Все либо где-то работают, либо много переводят, либо постоянно где-нибудь выступают за деньги…… Кузнецов ушел с работы, когда уже был завален предложениями переводить и т. д. Я бы без работы (в Ин-те мировой лит-ры АН) никак не мог бы прожить. Так что, Витя, семь раз примерь сначала……
Почитай статью Володина и Попкова в № 4 журнала «Москва» за 1983 год — это важнее книги Романенко.
Всего тебе доброго, привет всем. Пиши.
И вот, наконец, последнее письмо Вадима Валериановича ко мне. Комментарии тут излишни.
17. XII.94.
Положение, конечно, мрачное, и к тому же нет никаких оснований сказать, что хуже не будет. Тем не менее с Новым годом, Витя! Журнал тебе выслан из редакции.
Живется трудно, особенно если учитывать, что живущая со мной младшая дочь, опровергая все демографические прогнозы, родила в 1991 году сына, а в 1993 году дочь. А они с мужем — гос. врачи. Но что поделаешь?
В твоем письме я, признаюсь, не понял — или не хочу понять слов, касающихся поэзии («восторги миновал» и прочее). Кузнецов много и вдохновенно пишет и восторга не теряет.
Есть прекрасная русская пословица: «Помирать собрался — а рожь сей». Конечно, не мне решать, что я сею — рожь или сорняки, но во всяком случае последние три года я работаю так, как никогда в жизни. Написанное за эти три года составило бы три или четыре объемистых тома. Особенно примечательно, что в основных изданиях, где я печатаюсь, гонорар чуть-чуть превышает деньги, которые я плачу машинисткам за перепечатку; берут 1000–1500 за стр. (печатать на машинке я не умею, т. к. в «мое время» пиш. машинка была роскошью). Так что пишу так много только потому, что помирать собрался (или по меньшей мере собираюсь). Как с присущей ему беспощадностью написал мне Кузнецов:
Не рассчитывать на победу — Высшая Победа. Пораздумай. А вообще обнимаю, с Новым годом тебя и семейство.
P. S. Да и как унывать, когда являются на свет такие превосходные вещи, как «Геополитический романс» Юрия Козлова («Н. с.», 1993, № 11) и «У стен расстрелянного дома» Евгения Курдакова («Н. с», 1994, № 3(?), тогда ты, слава Богу, еще выписывал «Н. с».
Ты пишешь о гибели деревни — о чем Толстой писал в 1850-х гг., Чехов в 1900-м, Есенин в 1920-х и т. д. Тот же Юрий Козлов страшнее всех написал об этой гибели сегодня — читаешь и холодеешь (посмотри его роман «Одиночество вещей» в жур. «Москва»,1992, № IX–X и № XI–XII сдвоенные. Роман, правда, намного слабее его «Романса», но о деревне еще никто так не писал).
Так же Куняев говорит о своей зависти к Рубцову, Передрееву и др.:
Держись!
Примечание.
17 декабря 1993 года я получил из Москвы телеграмму:
В 1959 году, отработав после университета свой долг перед государством, я вернулся из Сибири в Москву и после некоторых мытарств устроился в молодёжный журнал «Смена». Главным редактором «Смены» тогда был Анатолий Васильевич Никонов, который впоследствии возглавил «Молодую гвардию» и сделал её знаменитым журналом 60-х годов.
Однажды в «Смене» появился молодой человек, модно одетый, обаятельный, пышноволосый. Под мышкой он держал картину, завёрнутую в полотно. Он смело вошёл в кабинет Никонова, а вскоре туда позвали и нас, сотрудников журнала.
— Знакомьтесь! Это — талантливый русский художник Илья Глазунов. Он принёс нам портрет Владимира Ильича Ленина и предлагает напечатать его к 90-летию вождя. Портрет интересный. Прошу всех внимательно посмотреть.
Ленин на портрете был действительно необычен. Его живое лицо на фоне алого зарева как будто вылезало из рамы. Громадный лоб, печальные умные глаза. Глубокие трагические морщины. Портрет никак не вписывался в привычную официальную Лениниану. Не было в нем никакой плакатной риторики, но и никакого ёрничества, ничего глумливого…
Художник стоял возле портрета и смотрел на нас таким же печальным, как у Ленина, взглядом усталого человека, завершившего большое дело…
Через 30 лет в знаменитых «Мистериях» этот же персонаж будет изображён Глазуновым в карикатурном стиле, а в его воспоминаниях фигурировать как «палач», «русофоб», «тиран» и даже «сифилитик»… Но тогда! Тогда это был другой Ленин, которого я видел лишь один раз, поскольку таинственный портрет не вошёл ни в один из многочисленных альбомов художника. И, как мне помнится, лишь однажды выставлялся в Манеже к 100-летию Ленина в 1970 году. Видимо, художник вовремя понял, что совершил ошибку, сотворив человечный образ вождя русской революции. Анатолий Васильевич Никонов, по-моему, не решился тогда опубликовать в журнале необычного Ленина. К сожалению. Потому что куда делся портрет — пылится ли где-нибудь сегодня на дачном чердаке в Жуковке или в глазуновской Академии, — известно лишь одному автору. А может быть, портрета уже не существует? Ведь не только поэты жгут свои стихи, а прозаики романы…
Такова была моя первая встреча с Ильёй Глазуновым весной 1960 года.
Неожиданно для меня самого мои воспоминания о Вадиме Кожинове из июльского номера «Нашего современника» за 2002 год отозвались драматическим эхом. Может быть, я весьма опрометчиво вспомнил о том, как Илья Глазунов искал у Кожинова понимания и не нашёл его, поскольку Вадим считал, что «работы художника последних лет — это китч». Как бы то ни было, но, прочитав «кожиновский номер», Илья Сергеевич позвонил в редакцию и заявил, что больше не желает сотрудничать с «Нашим современником». Конечно же, я огорчился, но потом понял, что иначе и быть не могло: как я умудрился позабыть о его славе, о его рейтинге, о его дворянском гоноре! С моим заместителем Геннадием Михайловичем Гусевым мы сразу же вспомнили, что в 1996 году, когда печатали в журнале глазуновскую книгу «Россия распятая», то в первой же строчке редакционного предисловия к книге (написанного, кстати, самим художником) исправили один эпитет: слово «гениальный» заменили на «знаменитый». Илья Сергеевич прочитал вступление, прожёг каждого из нас поочерёдно негодующим взором и сказал:
— Не пойдёт!
— Что не пойдёт?
— «Знаменитый» — не пойдёт. Другое слово нужно.
— Ну давайте скажем «выдающийся»!
Глазунов посмотрел на меня как на идиота…
— Ну «великий», — дрогнул я, не веря, что Глазунову придётся по душе такая грубая лесть.
— Нет, — отрезал художник, — только гениальный!
Мы переглянулись и поняли, что он не шутит. Дело серьёзное. Седовласый мэтр гневно щурил глаза, торопливо затягивался сигаретой, желваки на его породистом лице ходили ходуном.
«Как бы не забрал рукопись! — мелькнуло в моей голове. — Надо соглашаться на „гениального“».
И, словно прочитав мои мысли, Илья Сергеевич процедил сквозь зубы:
— Вы не понимаете, что, печатая мою книгу в десяти номерах, вдвое или даже втрое поднимете тираж своего умирающего журнала!
Забегая вперёд, скажу, что тираж после публикации «России распятой» не то чтобы поднялся, но даже немного упал, однако, щадя самолюбие художника, ни Гусев, ни я не решились сказать ему впоследствии о таком казусе. А в тот вечер мы всё-таки уговорили его остановиться на «великом», потому что — не хуже, чем «гениальный», а народу понятнее. Но в конце разговора я всё-таки не удержался и съязвил:
— Илья! Вот когда умер Суворов и собрались царедворцы, чтобы решить, какую надпись сделать на могильной плите полководца, то многие предлагали все титулы, придворные и воинские, выбить на мраморе и высочайших эпитетов советовали не жалеть… Но поэт Гавриил Державин вдруг произнёс три простых слова: «Здесь лежит Суворов». И все пришли в восторг, сообразив, что имя Суворов само по себе значительнее всех титулов и званий!
Однако на мякине провести Глазунова не удалось.
— Когда помру — тогда и пишите: «Здесь лежит Глазунов», а покуда жив — только «гениальный» или, в крайнем случае, «великий»!
Глаза его сверкали, дым от «Мальборо» валил изо рта, щёки дергались. Он не шутил…
И такого искренне и беспредельно уверенного в своём величии человека я посмел уязвить несколькими легкомысленными суждениями?! Впрочем, они принадлежали не мне, а покойному Кожинову, и утаить их я тоже не имел права.
Однако надо было искать пути к примирению, при этом не теряя лица, и я сочинил в очередной номер журнала краткое объяснение для читателей.
Многие читатели нашего журнала, получив августовский номер, будут разочарованы: они не смогут познакомиться с новой главой из мемуаров И. С. Глазунова, которую мы обещали опубликовать.
Дело в том, что Илья Сергеевич прочитал в предыдущем июльском выпуске журнала воспоминания Станислава Юрьевича Куняева о Вадиме Валериановиче Кожинове, в которых на странице 159 есть несколько абзацев о том, как Кожинов относился к творчеству Глазунова, с небольшими пояснениями Ст. Куняева. Эти, на наш взгляд, объективные полстранички текста настолько расстроили знаменитого художника, что он срочно прислал в редакцию телефонограмму, в которой «категорически» потребовал снять публикацию из номера.
В связи с этим нам хочется напомнить читателям, что сделал журнал, в последнее время сотрудничая с «народным художником СССР, профессором, действительным членом Академии художеств» (так подписана телефонограмма).
В течение почти всего девяносто шестого года «Наш современник» в девяти номерах печатал книгу «Россия распятая», хотя многие исторические и политические размышления автора, мягко говоря, противоречили позиции журнала. Глазунов как литератор состоялся, без всякого преувеличения, на страницах «Нашего современника».
В 2000 году мы опубликовали к 70-летию мастера фундаментальную статью искусствоведа В. Новикова о его жизни и творчестве.
В 2002 году в третьем номере журнала появились размышления его талантливого ученика, художника М. Шанькова, о педагогическом даре своего наставника и его деятельности в Академии, им созданной.
Более того, нами заказана статья А. Проханову о «феномене Глазунова», которую мы обязательно опубликуем, как бы ни складывались дальнейшие отношения столь ревнивого к своей славе художника с журналом.
Но мы не теряем надежды на то, что, вспомнив о нашем плодотворном сотрудничестве, вспомнив о своих читателях, Илья Сергеевич все-таки изменит своё решение…
«Изменит решение!..». Куда там! Великий художник закусил удила, и вскоре в «Литературной газете» под зловещей рубрикой «К барьеру!» появилось письмо.
Дорогие мои зрители и читатели! Я заканчиваю первую часть моей книги «Россия распятая», переработанную в сравнении с уже вышедшим изданием в «Роман-газете». В ней рассказывается не только о моей реальной, никому не известной во многом жизни художника, но и выражается моё мировоззрение и понимание искусства, русской и мировой истории, что показано в моих работах. Я счастлив, что миллионы зрителей у нас и за рубежом посетили мои выставки. Редакция журнала «Наш современник», возглавляемая Станиславом Юрьевичем Куняевым, обратилась ко мне с просьбой напечатать мою главу «Киев», в которой я рассказываю о восстановлении мной могилы Столыпина, закатанной под асфальт уже в хрущевские времена. Глава моей книги должна была быть опубликована в восьмом номере сего года. Однако, прочтя отрывок из мемуаристики С. Куняева о В. В. Кожинове, будучи возмущен ложью, отказался печататься.
Я, как и многие, был знаком с «широко известным в узком кругу» литературоведом В. Кожиновым, ныне покойным, который был во многом идеологическим цензором-комиссаром органа Союза писателей. О Кожинове мнение было разное. Я был удивлён ложным утверждением Куняева, что мне для «полного счастья» не хватало признания Кожинова, которого я якобы приглашал на свои выставки, мечтая услышать его восторженное мнение. Должен сказать, что у меня даже не было никогда его телефона, и я не стремился к общению с ним, не считая его для себя авторитетом в литературоведении и тем паче в живописи, а также в истории, которой он начал заниматься последние годы своей жизни, став яростным норманистом. Для объективности добавлю, что подаренное мне одним приятелем сочинение Кожинова о «Черной сотне» нахожу достаточно скрупулезным исследованием. В свою очередь, Кожинов не раз обращался ко мне, а в начале 90-х, несмотря на наше шапочное знакомство, попросил быть его представителем на предстоящих выборах в какие-то городские или районные депутаты. Несмотря на удивление моих знакомых, я согласился, чтобы ещё и ещё раз утвердить взаимную поддержку русской интеллигенции, а не смертельную зависть и рознь. Мне безразлично и абсолютно неинтересно мнение покойного литературного критика В. Кожинова о моих работах, но меня поразило хамство посредственного поэта, автора скучнейшей книги о Есенине С. Куняева, которого я знаю очень давно. Я понимаю, что, унижая меня и других этим, он думает возвысить своего друга и учителя Кожинова. Очень недостойный и низкий приём, свидетельствующий о мелкости души редактора «Нашего современника».
Судя по обложке журнала, его символами являются Минин и Пожарский, спасители России в страшное лихолетье Смутного времени.
Этот образ, как и само название журнала, обязывает вас, Станислав Юрьевич, не скатываться в болото склок на кухне вашей коммунальной квартиры. И когда же закончится мышиная возня самолюбий и амбиций в так называемом русском патриотическом стане? Наш современник ждет от вас другого!
Забавнее всего было то, что Глазунов ни в грош не ставил Пикассо, считая его авантюристом, атеистом и неисправимым модернистом, о чём я слышал из его уст много раз. В своей только что вышедшей книге «Россия распятая» он с восторгом вспоминает, как президент Академии художеств Александр Герасимов на встрече с молодыми художниками получил записку: «А что Вы думаете о Пикассо?» — и ответил так: «А что о нём думать? Единственно, что могу сказать хорошего, что он наш человек — коммунист. А все его работы могу сделать за один вечер. Это безобразие! Шарлатан он, хоть и коммунист. Еврейские штучки!». Но поскольку испанец (или еврей, по утверждению Герасимова?) убедил весь мир в своей гениальности, как не козырнуть, что ты «кавалер награды ЮНЕСКО за вклад в мировую культуру „Золотой медали Пикассо“»!
Десятилетиями Глазунов страдал из-за того, что его долго не принимали в Академию художеств, но недавно, помирившись с Зурабом Церетели, стал академиком и с удовольствием подписался этим званием, и «народным художником СССР» подписался, забыв на время о всей своей сегодняшней ненависти к советской эпохе и всем её официальным титулам.
Прочитал я письмо и почесал свою седую голову: опять невольно ввязался в рукопашную — да с кем? С единомышленниками! Ну почему мы такие, что слово правды, если она против шерсти, не скажи! Пришлось садиться за стол и сочинять письмо «униженным и оскорблённым» для «Литгазеты».
«К барьеру!» Да упаси Господи! Ноги подгибаются и руки дрожат, как подумаю, что придётся сражаться с художником — почётным членом Королевских Академий художеств Мадрида и Барселоны, с кавалером «Золотой медали Пикассо».
Нет, я заранее стреляю в воздух!
Да и не вызывал я Вас, Илья Сергеевич, на дуэль. Моей задачей в воспоминаниях было воссоздать объёмный облик Вадима Кожинова, а Вы (впрочем, как и я сам) стали просто персонажами этой главы, каковых в ней немало. Меньше всего я думал о Вас.
Вы же, Илья Сергеевич, лукавите, когда пишете, что «мне безразлично и абсолютно неинтересно мнение покойного литературного критика В. Кожинова о моих работах». С чего бы тогда Вам столько лет держать в памяти его слова из какой-то польской газетёнки о том, что иные Ваши работы исполнены в жанре «китча»? Да и ничего обидного в этом нет. Вадим Валерианович неглупые мысли не раз высказывал о Вашем творчестве. Ну, например, помните: «Картины Ильи по-своему хороши, и вот если бы их размножить и вывесить, как плакаты на железнодорожных станциях, эффект был бы великолепен!».
Зря Вы пишете, что «у меня даже не было никогда его телефона и я не стремился к общению с ним, не считая его для себя авторитетом в литературоведении и тем паче в живописи, а также в истории». Да были у Вас всегда все наши телефоны: и мои, и Кожинова. Не такой Вы человек, чтобы не иметь их. А если «не считали авторитетом», зачем тогда (позвонив по телефону) приглашали его читать лекции в Суриковском институте? Зачем, когда технари из города Королева уговорили Вадима в 1989 году баллотироваться в народные депутаты СССР (а не «в какие-то городские или районные», как язвительно пишете Вы), подписали предвыборную листовку, гласящую о том, что Кожинов «выдающийся деятель нашей культуры», «честный человек», борец за «свободу церкви» и «свободу совести» и т. д. Вот кем был он для Вас в те времена, а теперь стал «цензором-комиссаром» и «яростным норманистом»…
Что же касается Вас, Илья Сергеевич, то не гневите судьбу, говоря, что я «унижаю» Вас. В течение всего девяносто шестого года «Наш современник» в девяти номерах печатал книгу «Россия распятая». Вы как литератор состоялись, без всякого преувеличения, на страницах «Нашего современника».
Этой весной по настоятельной Вашей просьбе я пошёл на то, чтобы мой заместитель Г. М. Гусев на три месяца оставил работу в журнале и поступил в полное Ваше распоряжение для редакторской работы над очередным томом «России распятой». (Так что и Вы в нас нуждались.) Ну разве все это не есть свидетельство того, что и журнал, и его главный редактор ценили Ваше многогранное творчество?
А какие слова мы нашли, анонсируя в злополучном июльском номере Ваши будущие главы, подготовленные Гусевым к печати: «великий художник», «патриот-подвижник», «мыслитель», «историк», «страстный публицист». Ну разве без ощущения масштаба человека, глядящего с обложки журнала в будущее, возможно было напечатать такое?
А тот английский галстук (за 50 долларов), который Вы мне подарили во время работы над «Россией распятой», я уже четыре года не перевязываю, памятуя о том, что к узлу прикасались Ваши гениальные руки.
Скажу то, чего до сих пор никому не говорил. Вы даже не знаете, что в начале 90-х годов, когда в редколлегию журнала вошёл Владимир Солоухин, он сразу же предложил мне опубликовать повесть «Последняя ступень», в которой главный герой — талантливый фотохудожник, «мыслитель» и «историк» — является в то же время человеком, тайно связанным с КГБ, чуть ли не провокатором.
Когда из разговора с Солоухиным, да и из самой повести мне стало ясно, что прототипом этого обаятельного героя является знаменитый русский художник, ужас объял меня.
— Я не верю! — закричал я Солоухину. — И никогда не буду этого печатать! Возьмите рукопись назад и, умоляю, никогда не публикуйте её!
К сожалению, Солоухин не послушался меня, и рукопись в несколько смягчённом варианте всё-таки стала книгой.
Прочитали Вы, Илья Сергеевич, мои воспоминания о Кожинове, и я сразу стал для Вас «посредственным поэтом». Пришёл я домой расстроенный, «посредственный», достал Ваш альбом, некогда подаренный мне, открыл — а на титульной странице слова, греющие душу: «Дорогому Стасу Куняеву, прекрасному поэту, с давней дружбой, с уважением и благодарностью за всё доброе! Твой И. Глазунов. Надо держаться! 1989 год, декабрь».
Читаю, чуть ли не плачу и думаю: авось, и Илюша оттает.
Ну нельзя так круто менять мнения, Илья Сергеевич! Мы же люди публичные…
А наша с Вами распря не политическая, не идеологическая и, что чистая правда, не национальная. Просто Вам, Илья Сергеевич, всегда были нужны не соратники и товарищи, а исполнители Вашей воли и верные слуги. Каких всегда было много вокруг Вас. Но в этом кругу не могло быть ни Вадима Кожинова, ни меня…
Но самое скверное в этой истории то, что Вы не столько на меня негодуете, сколько пытаетесь принизить литературное и историческое значение Вадима Валериановича. «Широко известный в узких кругах». А известно ли Глазунову, что в мае этого года в Армавирском пединституте состоялся съезд филологов и историков многих провинциальных институтов и университетов России, и за несколько дней буквально участники съезда, посвященного Кожинову, собрали и издали два тома воспоминаний о нём и размышлений о его значении для русской культуры? Так что у Вадима тоже была своя академия, может быть, не менее значительная, чем Ваша Академия художеств.
А если совсем серьёзно, то меня меньше всего сейчас волнуют всякого рода картины нашей прошедшей жизни, надписи на книгах, небольшие творческие победы. Мы на данном историческом отрезке (верю, что не навсегда!) проиграли русское дело. И рядом с этой трагедией наши достижения в жизни вроде росписи Кремлевского дворца, право, кажутся такими частностями. Полного признания, как и полного счастья, не бывает. Особенно в России. А потому — что нам остается? Разве что быть независимыми от кого бы то ни было и со спокойствием и бесстрашием поведать потомкам, на каком фоне происходила эта самая русская трагедия. Что я стараюсь делать в меру своих сил. Хотелось бы следовать есенинскому завету:
А таинственная солоухинская рукопись о фотохудожнике заканчивалась так: автор, проезжая на машине по Лубянской площади, с ужасом и отвращением случайно видит, как его кумир Кирюша («Илюша»),
В книге «Последняя ступень», опубликованной Солоухиным в 1995 году, финал несколько смягчён: монах Троице-Сергиевой лавры отец Алексей в доверительной беседе с писателем открывает ему глаза на их общего приятеля фотохудожника Кирюшу:
«Хорошие люди уверяют нас, что Кирилл Буренин со всех сторон окружён чекистами и провокаторами… Я не хочу сказать (а это пришлось бы доказывать), что он сам… этого, может быть, и нет… Но он „под колпаком“, и, следовательно, каждый, кто оказывается рядом с ним…».
«Не может быть!» —
«Может, Владимир Алексеевич, всё может быть. К сожалению, так и есть», —
«Но как же так? —
В дополнение к этому можно добавить ещё вот что. Когда у Глазунова были какие-то сложности с организацией выставок в Москве, он звонил не кому-нибудь, а всесильному председателю КГБ Ю. В. Андропову. Результат был поразительный:
Летом 1991 года я получил разрешение для работы в архивах КГБ над уголовными делами, заведёнными в 20–30-е годы на Есенина, на его родных, на близких ему писателей и поэтов. Такая возможность представилась мне и моему сыну, поскольку мы должны были написать к столетию со дня рождения поэта книгу о нём для знаменитой серии «Жизнь замечательных людей».
Офицеры Комитета, доставлявшие нам дела из архива, были люди образованные и умные. Отношения между нами сложились доверительные. Поэтому я сразу же после событий 19–21 августа 1991 года попросил одного из них:
— Сергей Фёдорович! В писательском мире давно блуждают слухи о тайном сотрудничестве с Комитетом некоторых наших собратьев по перу… На дворе революция. Что произойдёт завтра с кадрами и структурами ведомства — никому не известно. Пока в государстве безвластие, пока не уничтожены списки осведомителей, их личные дела — можно подержать их в руках, заглянуть в них?
— А какие имена вас интересуют? — спросил полковник.
— Имена тех, кто ездит за границу когда угодно и куда угодно, как мы с вами в Рязань или Калугу. Ну, к примеру, Евгений Евтушенко, Юлиан Семёнов, Генрих Боровик, Виталий Коротич, Андрей Вознесенский… Ну не может быть, чтобы они не работали на ваше ведомство… Пока не поздно! Дайте мне в руки хоть какие-нибудь факты, списки, документы. Ведь вы патриот-государственник, а эти люди сейчас всё делают, чтобы разрушить наше государство! Надо показать их двуличие!
Лицо полковника потемнело.
Я увидел, как тяжело ему было слышать мои слова.
— Нет, это невозможно, — после тягостного взаимного молчания сказал он. — Какими бы они ни были, как бы ни повернулась история, у нашего ведомства есть основной закон: своих информаторов, своих секретных сотрудников не сдавать и не рассекречивать никогда и ни за что…
С рукописью книги Владимира Солоухина «Последняя ступень» тогда я ещё не был знаком…
Время от времени я беру в руки громадный, в сафьяновом одеянии, альбом Глазунова (полпуда весом), подаренный им после публикации его мемуаров не только мне, но всей редакции.
— Пятьсот долларов стоит! — с гордостью сказал художник, передавая альбом из рук в руки.
Листаю тяжёлые страницы, вглядываюсь в блистательно выполненные репродукции… На одни гляжу с восхищением, на другие с недоумением, на третьи — с брезгливостью. Размышляю, удивляюсь, негодую, спрашиваю сам себя: что случилось с ним, столь одарённым от природы цепким зрением, точным чувством цвета, уверенным рисунком, смелостью и размахом в замыслах?
Слава и деньги… Сколько талантов русских изловили два этих соблазна! Больше сгубила только водка. Глазунов не пьёт водку, но без наркотического напитка славы, который куда крепче «Смирновской», он жить не может. Им, этим напитком, ему надо похмеляться каждый день.
В Советском Союзе 60–70-х годов славу и деньги можно было получить двумя путями. Один — медленный, но честный: работа на Родине, постепенно расширяющееся признание, общественное поощрение, выставки, государственные награды.
Каждый член Союза художников, даже безвестный, даже в провинции, имел право на творческую мастерскую и, как правило, получал её. Словом, выбор был: хочешь — получай госзаказы и работай для денег. Хочешь — твори для души. Есть силы — совмещай и то и другое. В наше время многие обнищавшие художники выжили благодаря этим мастерским; кто-то их приватизировал и продал. Кто-то сдал квартиру и переселился жить в мастерскую, которые сегодня у художников начинают отбирать.
Второй путь к деньгам и славе был более рискованным, но и более соблазнительным. Поиски противостояния с государством, «бульдозерные выставки», а для страховки — опора на дипломатические и журналистские круги в Москве; связи на Западе с сильными мира сего, с королями и президентами, с масонскими ложами, издательствами, кино- и поп-звёздами, «голосами»…
Виртуозно шантажируя советскую верхушку, такими возможностями пользовались Евтушенко и Юрий Любимов, Вознесенский и Аксёнов, Эрнст Неизвестный и Солженицын…
А из патриотов на этом поприще блестящих успехов добился единственный: Илья Глазунов.
Я не был в 1957 году в Москве, когда в ЦДРИ проходила первая выставка Глазунова, после которой он сразу стал знаменитым. Но его портреты, сделанные им в молодости, помню хорошо. Как живые стоят они перед глазами.
Листаю знаменитый альбом стоимостью в 500 долларов с дарственной надписью от самого Глазунова:
«Дорогому Стасу Куняеву, поэту, издателю русского журнала, его соратникам и товарищам по работе с сердечными пожеланиями удачи и счастья во всём. Русский художник Илья Глазунов».
Вглядываюсь в портреты: «Нина» — 1955 год, «Старик» — 1952 год. «Портрет писателя Вржосека» — 1951 год. Искренне восхищаюсь. Душевная глубина образов, власть над светом и тенью, свобода в работе крупными мазками, рисунок — все в лучших традициях мировой и отечественной живописи. И в то же время молодой художник нигде не опускается до натуралистического копирования, до рабского подражания природе.
А портрет учительницы Трубчевской (1948 г.) или «Деревенской женщины» (1949 г.)! Трудно поверить, что они принадлежат кисти девятнадцатилетнего юноши. Поистине, как говорил Гёте, «образование к избранным приходит во сне».
И вся его натура той поры — незнаменитая, простонародная, почти безымянная, в которой живопись говорит сама за себя. О такого рода даре Николай Васильевич Гоголь писал в повести «Портрет»:
«Везде уловлена была эта плывучая округлость линий, заключённая в природе, которую видит только один глаз художника-создателя и которая выходит углами у копииста. Видно было, как всё, извлечённое из внешнего мира, художник заключил сперва себе в душу и уже оттуда, из душевного родника, устремил его одной согласной торжественной песнью. И стало ясно даже непосвящённым, какая неизмеримая пропасть существует между созданием и простой копией с природы».
Следующий этап творческой судьбы Глазунова — 60–70-е годы — противоречив и спорен. Художник познал вкус и славы, и денег, и власти над публикой. Он уже обслуживает дипломатический корпус, объясняя это необходимостью ускользнуть от идеологических пут и партийного «досмотра», преподаёт азы живописи бесталанным жёнам влиятельных послов, «лудит», как любил говорить Фирсов, их портреты; те заступаются за него перед высшими партийными кругами, которые хочешь не хочешь, но вынуждены отпускать его по вызовам за границу. Сегодня к шведскому королю, завтра к президенту Италии, послезавтра к Индире Ганди или Джине Лоллобриджиде. Словом, началась судьба солоухинского «Кирюши». Да и не ускользнул он окончательно от опеки Суслова и Фурцевой: время от времени ему вменяют в обязанность изобразить жизнь революционеров Чили, Вьетнама, Кубы, нарисовать их вождей, что он делает легко и умело. Всё равно приходится платить за льготы, данные властью! Платит же Евтушенко стихами об острове Свободы, о Кастро, о том же Вьетнаме. Но одновременно художнику приходится расплачиваться у себя на родине за рекламу, за издания альбомов, за роскошную мастерскую, за выставки… Разве тут обойдёшься без портретов Брежнева, Суслова, Громыко, Косыгина, Щёлокова, Сергея Михалкова, Анатолия Софронова. Это была скрытая или явная плата за услуги. «Ты мине, а я тибе». Наши вожди, видимо, сообразили: «Зачем его перевоспитывать? Лучше — позировать, пусть пишет наши парадные портреты. При всех наградах».
Илья Глазунов, когда заходила речь о его бесконечном, создаваемом на протяжении всей жизни сериале, посвящённом сильным мира сего, всегда говорит, что, выполняя заказные портреты, он пишет историю. Недавно, перед открытием своей московской галереи на Волхонке, он пошёл дальше и честно признался в том, что его талант всегда подчинён воле заказчика.
«Художник создан для того, чтобы откликаться на предложения, и, допустим, если ваш банк закажет портреты ваших президентов, конечно, это будет очень интересно. Я с удовольствием соглашусь».
Однако не так прост был Глазунов, чтобы в расцвете сил легкомысленно и бескорыстно растрачивать свой талант на небогатую и бесперспективную натуру. Я помню, с каким восторгом молодые русские патриоты 70-х годов обсуждали в Манеже его исторические картины… Куликово поле, зловещий закат над Русью, князь, дланью указующий отроку-сыну путь победы, синеглазая девочка с бабушкой на фоне древних церковных стен и лазурных куполов.
Картины, в которых был заложен мощный национальный, идеологический и даже политический пафос, будоражили молодые сердца, звали к борьбе — за что? — трудно сказать! — но все чувствовали: за Россию… Правда, в них уже присутствовал элемент не то чтобы «окон РОСТа», но пропагандистского китча, в них уже были заложены зёрна «упрощения», зёрна будущих, на короткое время ставших знаменитыми, однообразных многофигурных полотен. Но кто тогда глубоко задумывался над сущностью живописи? Кто решился бы провести в митинговую эпоху грань между вечным и временным в искусстве? Не до этого было молодым людям с их жаждой немедленного действия. И Глазунов, как никто другой из художников, обладал способностью уловить и выразить эту жажду.
Но одной древнерусской истории для него уже было мало. Он, снискав себе лавры патриота и в официальных, и в культурных кругах, ищет и находит людей, судьба которых ещё окончательно не раскрылась, чей путь ещё загадочен и неясен, он чувствует, что за ними есть некое историческое будущее… Даже за бывшим членом Государственной Думы В. Шульгиным, за писателем, вышедшим из того же сословия, что и Глазунов, — Олегом Васильевичем Волковым. Но одновременно художник ищет опору в нарождающемся движении «Память», приближая к себе «Дим Димыча» — Дмитрия Васильева, не гнушаясь «плебейским» происхождением вождя «Памяти» и его соратников. Своим чутким слухом он уже слышит зловещие скрипы в железобетонных конструкциях социализма и осторожно ищет поддержку и понимание у русских патриотов с «диссидентским уклоном» — Шафаревича (1977 г.), Л. Бородина (1974 г.), Иванова-Скуратова (1976 г.), Солоухина (1983 г.)… Не зря в это же время он пишет портрет В. Распутина (1982 г.)
Талантливо угадывал натуры Илья Сергеевич!.. Все они останутся в истории. Все его персонажи.
И что правда, то правда — Илья Сергеевич в 70–80-е годы, сделав ставку на русских националистов, предпочёл не связываться с диссидентами еврейскими. Никаких портретов Бродского и Щаранского из-под его кисти не вышло. Он знал, что русские патриоты их не любят…
Помню, как на свое 60-летие в ресторане гостиницы «Россия», где собралось сотни три гостей и где Борис Брунов был конферансье и тамадой одновременно, Глазунов подошёл к столу, за которым сидели мы с Фирсовым, и, хитро улыбаясь, вполголоса сказал:
— Видишь, как я заставляю евреев работать на себя!
Но как он ни заставлял их работать на себя, в конце концов стал работать на них, потому что еврейские лица в галерее его портретов, отразившей борьбу и смену власти, появятся (в изобилии!) в качестве победителей сразу после 1991-го и особенно после 1993 года. С победителями обязаны считаться все, даже «великие», даже «гениальные»…
После первого свободного, реалистического периода, после второго, замешанного на русской национальной идее с приправами из плаката и китча, портретная галерея Глазунова стала официальной галереей победителей Великой криминальной революции и новых хозяев жизни.
Постепенно имена мировой и отечественной номенклатуры вытеснили из глазуновского творчества образы Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, Ивана Грозного, а заодно с ними Распутина, Шафаревича, Солоухина, Бородина. А уж никому не известные, естественно вошедшие в мир юного Глазунова представители натуры простонародной окончательно остались в далёком, вдохновенном прошлом.
Объяснить всё это, к сожалению, достаточно просто: портретный ряд мировой элиты обеспечил его баснословными средствами, на которые можно было приобретать редчайшие картины старых мастеров, бесценные иконы, содержать квартиру-башню над новым Арбатом, построить загородный дворец в Жуковке, а уже в демократическое время открыть галерею на Волхонке, рядом со знаменитой галереей Шилова, и заиметь особняк между двумя полюсами власти — Московской мэрией и американским посольством.
В этом особняке я побывал в 1995 году. За узорчатой чугунной оградой стоял охранник в бронежилете, с автоматом. У его ног сидела овчарка… В обеденном зале, обрамлённом мраморной лестницей и портретами российских императоров (в подлинниках!), меня встретил хозяин с Дмитрием Васильевым, вождём общества «Память», ныне, как некий морок, исчезнувшим из нашей политической жизни.
— Что, старичок, — набросился на меня Илья Сергеевич, увидевший, как я ошеломлён всей этой роскошью. — Художник должен быть богатым. К чёрту эту русскую нищету, эту пьянь в грязных рубахах и валенках!
При этом он картинно перекосил лицо, растрепал ладонью волосы и вытаращил глаза, как бы изображая русскую пьянь — бедную, немытую, завистливую.
— Все эти ваши поэты — рубцовы, тряпкины, пупкины!..
Я хотел было прервать эту много раз разыгрываемую на моих глазах мизансцену и сказать, что — да, среди русских писателей и художников были люди богатые — Лев Толстой, Иван Тургенев, Василий Суриков, Сергей Аксаков, но была и «русская нищая пьянь» — Мусоргский, Саврасов, Аполлон Григорьев, Сергей Есенин… Да и Гоголь умер в бедности и безбытности. Но Глазунов не дал мне ни на мгновение вклиниться в поток его негодующей речи.
— Напьются, бородами в винегрет упадут, языки высунут (Глазунов высунул язык набок) и плачут о судьбе России! Упиваются своей независимостью от денег! Нет! — сверкнул очами Илья Сергеевич. — Художник должен быть богат! Знатен! Должен хорошо жить, хорошо одеваться! Ты что пришёл в каком-то рабоче-крестьянском костюмчике? И ворот нараспашку!
Он потащил меня в соседнюю комнату — спальню, распахнул дверцы какого-то немыслимого по красоте шифоньера, вывалил из него груду галстуков, хищно впился в них взглядом и точным движением руки, словно заклинатель змей, вытащил один из них из клубка за хвост.
— Вот тебе на память! Носи каждый день! Шёлковый! Пятьдесят долларов стоит!
После такой сцены мне только и оставалось, что, придя домой, снять с полки томик Гоголя и прочитать размышления из повести «Портрет» о художнике, который
«сделался модным живописцем во всех отношениях. Стал ездить на обеды… щегольски одеваться и утверждать гласно, что художники одеваются, как сапожники, не соблюдают высшего тона и лишены всякой образованности».
Но если говорить серьёзно, то в глазуновских монологах вольно или невольно прорывалась чудом уцелевшая за десятилетия жизни в общенародной советской цивилизации кастовая, если хотите классовая, дворянская неприязнь к простонародью, некий социальный расизм, который преодолели Толстой, Достоевский и Блок, но всю жизнь лелеяли в своей душе Иван Бунин или Владимир Набоков. Социальная спесь, меняя обличья, в самых причудливых формах сохранялась в советском обществе даже в 30-е годы, тонкой трещинкой проходя по бытовым и даже культурным территориям, чтобы расцвести ядовитым и пышным цветом во время перестройки, с её комически уродливыми попытками возродить дворянство, купечество, аристократию. По себе знаю, насколько заразен соблазн гордыни своим происхождением.
Когда я в конце 80-х годов узнал, что мой прадед по отцовской линии дослужился до чина коллежского асессора и что его потомство имеет право считать себя выходцами из служивого дворянства, я испытал некоторое душевное удовлетворение (слаб человек!) и в каком-то интервью сболтнул об этом. Вскоре ко мне пришла (в 1990-м или 91-м году) девица с предложением вступить в московское дворянское собрание, но, слава Богу, у меня хватило ума отшутиться и поблагодарить князя Голицына за столь лестное предложение.
Многие мои товарищи по литературной судьбе стали писателями, выбившись из полной бедности, нищеты, безотцовщины. Борьба за кусок хлеба, за крышу над головой, за одёжку и обувку были для нас обычным и необходимым делом. Мы повторяли горьковский, народный путь в литературу — из детдома, русской колхозной избы, рабочего общежития, солдатской казармы, учительской семьи, коммунальной квартиры. Вспомним хотя бы Василия Белова, Владимира Личутина, Валентина Распутина, Николая Рубцова, Игоря Шкляревского, Александра Вампилова, Анатолия Передреева, Виктора Лихоносова, композитора Валерия Гаврилина, скульптора Вячеслава Клыкова, народную певицу Татьяну Петрову и многих других ныне славных наших современников.
Что и говорить: их судьба, их путь к признанию и честной славе были несколько иными, нежели судьба детей из партийной номенклатуры (Юлиана Семёнова, Булата Окуджавы, Василия Аксёнова), или из высокой кагэбэшной среды (поэтессы Беллы Ахмадулиной, кинорежиссера Сергея Соловьёва), или из семьи карьерных дипломатов (Виктора Ерофеева). Да и Михалковым-Кончаловским с Ильёй Глазуновым куда легче было обрести себя, нежели Василию Шукшину или Сергею Бондарчуку. А если вспомнить военное поколение писателей? Оно резко делится на крестьянских детей (Фёдор Сухов, Виктор Астафьев, Виктор Кочетков, Владимир Солоухин, Михаил Алексеев, Федор Абрамов, Николай Тряпкин) — и детей юристов (Александр Межиров), врачей-венерологов (Давид Самойлов), директоров магазинов (Александр Галич), нэпманов (Александр Чаковский)… Конечно, в целом «вышли мы все из народа» и «без меня народ неполный», но, как сказал крестьянский сын Александр Твардовский, «и всё же, всё же, всё же…». У одних общенародные боли и заботы, у других если не классовые, то сословные или кастовые интересы.
Сталин очень хорошо чувствовал желание советской бюрократии стать над народом, отделиться от него, превратиться в новое дворянство и не раз повторял: «Каста проклятая!».
И, как это ни парадоксально, порой русские таланты, выраставшие в атмосфере «сословного», «кастового» воздуха, насыщенного вирусами социального расизма, легче сближались с родившимися в 20–30-х годах еврейскими сверстниками, нежели с родными по крови Беловыми, Шукшиными, Рубцовыми. И вполне закономерно, что в наше «новорусское» время бывшие еврейские или космополитические диссиденты вроде Войновича или Аксёнова и потомки дворянских родов Глазуновы и Михалковы стали людьми общей касты, которую, условно говоря, можно назвать сегодняшними новыми «детьми Арбата». Отныне их объединяет общая неприязнь к русскому простонародью. У одних социальная, у других — национальная.
Особенно наглядно история продемонстрировала этот феномен, когда молодой русский парень из окружения Лимонова на какой-то пресс-конференции или презентации, проводимой русским человеком Никитой Михалковым, чем-то возмущённый, бросил в знаменитого режиссёра то ли яйцо, то ли помидор. Охранники Никиты Сергеевича тут же схватили наглеца, заломили ему руки, а к обидчику подошёл лощёный, элегантный отпрыск дворянского рода и без замаха, как хороший футбольный форвард, вонзил ему свой остроносый модный ботинок в низ живота… Словом, поступил с простолюдином по-дворянски… И миллионы людей видели по телевидению эту позорную сцену.
Слепая сословная ненависть к низам не раз выплёскивается на страницы глазуновской книги «Россия распятая»:
«Шудры — рабы, слуги общества»; «именно из шудр, черни — отбросов сословного общества, всегда готовых грабить и убивать, во все времена формировались легионы „сознательных пролетариев“, рушащих алтари и троны»; «пролетарии и шудры — это фактически одно и то же».
А что, разве с этой точки зрения нынешние несчастные скинхеды, выброшенные из общества, не являются шудрами? Так же как нищие подростки, которых на знаменитых бразильских пляжах Копакобана время от время отстреливают специальные отряды, как бы очищающие от этих париев город, как от бродячих собак. Молодая, но уже известная поэтесса Марина Струкова — крестьянская дочь из Тамбовской губернии, любимица ребят из РНЕ и сегодняшних скинхедов, на мой взгляд, куда более русский человек, нежели дворянин Илья Глазунов, потому что она знает: нынешние шудры — это дети народа:
Да, время от времени Илья Сергеевич проклинает новое время в своих мемуарах, в картине «Рынок русской демократии», но это — для публики. Для элиты же он работает честно, добросовестно, профессионально, создавая галерею её отцов-основателей, её идеологов и лидеров, увековечивая победу элиты над народом.
Забыл Илья Сергеевич, называющий себя христианином, что всё окружение Христа — от апостолов до Марии Магдалины и разбойника, висевшего на Кресте рядом со Спасителем, — было для римской и иерусалимской знати своеобразными «шудрами» той эпохи; забыл о том, что мы все равны перед Богом… Забыл великую картину Александра Иванова «Явление Христа народу»: вокруг Спасителя почти все — шудры, «мир голодных и рабов», у одного даже обрывок верёвки на шее…
Но зато каков у Ильи Сергеевича в его книге инстинкт социального расизма! Поглядел на человека и всё понял: «В нём сразу угадывалась дворянская кровь».
В новорусской жизни спрос на Глазунова поднялся до фантастических высот. В результате завершившейся Великой криминальной революции настало его подлинное время. Зачем ему теперь послы с их жёнами, европейские короли и президенты, если у нас в России появились свои миллионеры и миллиардеры, способные платить за портреты не меньше любого шведского короля!
Им не нужно никакой рембрандтовской игры тени и света, никаких психологических нюансов, присутствующих в аскетическом, со впавшими щеками, лике Леонида Бородина, или пышущем русским кустодиевским здоровьем портрете синеглазого Солоухина, или в образе Шафаревича — полном трепета и колебания перед выбором судьбы.
Нет. Образы из новой галереи — это прежде всего золочёные резные кресла, в которых восседают хозяева жизни. Это перстни и кольца, сверкающие на их пальцах, это тщательно изображённые костюмы, шляпки и галстуки от самых что ни на есть знаменитых кутюрье. Это дотошно выписанные кружева и складки нарядов. Это натуралистически отточенные, предельно узнаваемые, безошибочно схваченные лица, руки, глаза, лысины, ордена, фуражки, мундиры. Впечатление таково, что сначала персонажи были вылеплены из воска и выставлены в салоне мадам Тюссо. Потом с восковых фигур сделаны цветные фотографии. И только потом художник с этих фотографий писал парсуны.
«…Слава его росла, работы и заказы увеличивались. Уже стали ему надоедать одни и те же портреты и лица, которых положенье и обороты сделались ему заученными. Уже без большой охоты он писал их, стараясь набросить только кое-как одну голову, а остальное давал заканчивать ученикам […] Кисть его хладела и тупела, и он нечувствительно заключился в однообразные, определённые, давно изношенные формы. Однообразные, холодные, вечно прибранные и, так сказать, застегнутые лица чиновников, военных и штатских не много представляли поля для кисти…».
Листаешь тяжелые, глянцевые страницы, и перед тобой проходят лики сильных мира сего. Назарбаев (1990 г.) и Павел Бородин (1991 г.), папа римский (1995 г.) и бывший начальник «Росвооружения» генерал Котелкин (1994 г.). Следом за ними московский мэр. И — жена (1998 г.).
Рядом с Лужковым, конечно же, должны быть портреты его вернейших соратников — и действительно, вот они: Олег Толкачев, бывший хозяин московского имущества, и главный строитель Москвы Владимир Ресин, тут же и бессменный помощник мэра господин Ким (1996 г.)… Целыми номенклатурными ульями уснастил художник свой знаменитый альбом. В советское время до помощников генсеков ни он сам, ни кто-либо другой из художников не опускались…
Затем следует клан персонажа, оплатившего художнику работы по реставрации интерьеров Кремлёвского Дворца: Виктор Столповских (1997 г.) в окружении портретов жены, матери и, видимо, двоих детей, которые, как два цесаревича, красуются в овальных золочёных рамах.
А сколько политиков, совершавших криминальную революцию, обрели «вечную жизнь» от прикосновения к холсту кисти Ильи Глазунова! Шохин с супругой. Чета Собчаков. Он в наполеоновской позе со скрещенными на груди руками, она в туалетах, не снившихся Екатерине Великой. А Валентина Матвиенко, вся в золоте и кружевах!
Персонал, обслуживающий элиту (певцы, журналисты, поэты), тоже необходим в альбоме. Круг деятелей культуры неширок, поскольку с обнищавшими, когда-то славными именами русских патриотов давным-давно покончено. Общественная их роль — отыграна. А больших гонораров за свои портреты они платить не могут. То ли дело Иосиф Кобзон с супругой Нелли (1990) или знаменитый поэт современности Илья Резник с бабочкой на шее и с книгой бессмертных стихотворений в холёных руках (1999).
Ну и, конечно, в альбоме скромно, но всё-таки представлены люди из демократической империи СМИ, подновившие вокруг головы художника ореол славы, который на переломе эпох начал было тускнеть. Это и журналист Лев Колодный, попавший в альбом, видимо, за книгу о И. С. Глазунове; здесь же начальник российских журналистов Виталий Игнатенко, любимый собеседник Юрия Лужкова на телеэкране — Павел Горелов и другой Павел — главный редактор «Московского комсомольца» по фамилии Гусев. Первый удостоен кисти Глазунова за организацию телепередач с Ильёй Сергеевичем, второй за то, что напечатал в 1997-м или 1998 году в нескольких десятках номеров своей популярнейшей газеты целую книгу воспоминаний художника.
Особо нужно остановиться на портрете забытого журналиста-международника (была такая профессия) Томаса Колесниченко. В «России распятой» Глазунов тепло вспоминает о нём:
«На всю жизнь я сохранил дружбу с Томом Колесниченко, умным, обаятельным, исполненным глубокого юмора, талантливым человеком. Он тогда предоставил мне свою квартиру… К нему заходили его друзья по университету Женя Примаков и Стёпа Ситарян… Его отец был в то время заместителем министра… Он (Т. Колесниченко. — Ст. К.) знакомил меня со сменяющимися редакторами „Правды“ — Сатюковым, потом с Зимяниным и Афанасьевым… стремясь помочь мне, мой друг познакомил меня с дочкой Булганина и дочкой зам. министра иностранных дел Ритой Фирюбиной. Портреты их были написаны…».
Так что с молодых лет дворянский отпрыск И. Глазунов жаждал стать своим в высшем слое советской элиты.
Лишь один из писателей-патриотов — единственный за последние 15 лет — был запечатлён Ильёй Сергеевичем. Случилось это после того, как Проханов сам написал и напечатал в газете «Завтра» роскошную полосу с фотографиями под шапкой «Империя Глазунова». Его портрет маслом с бабочкой на лацкане пиджака, сделанный тут же в самые короткие сроки, весьма выразителен…
Дядя Ильи Сергеевича — академик медицины и страстный любитель русской живописи Михаил Глазунов говорил племяннику в пору его студенческой молодости:
Умный и честный советский человек, обладавший хорошим художественным вкусом, «дядя Миша» не раз советовал племяннику уходить «от дешёвой социальной критики, лежащей в основе многих работ передвижников». Слава Богу, что он не успел увидеть «Мистерию ХХ века», «Разгром церкви в пасхальную ночь», «Костры Октября» и прочие аляповатые полотна, замечательные разве только гигантскими размерами…
Но дело не только в том, что у нашей новой элиты, из грязи попавшей в князи, в результате того, что она всё «захапала и поделила», появились громадные деньги. Всё несколько сложнее.
Какими бы монстрами-прихватизаторами или хищниками ни были эти «новые русские», но всё равно ведь хочется в глазах детей и внуков, в памяти грядущих поколений остаться хоть в каком-нибудь ореоле благородства, благолепия, порядочности. А что для этого надо? Самое простое — пожертвовать на храм, что с успехом делали олигархи, «отстёгивая» на строительство храма Христа Спасителя, о чём в храме говорит памятная доска, запечатлевшая их имена, или заказать парадный портрет великому русскому художнику-патриоту. Глядишь, сиянье его патриотической харизмы их грешные лики подсветит… Они ведь тоже люди. Помню, как однажды зашёл я на кладбище Александро-Невской Лавры поклониться митрополиту Иоанну Санкт-Петербургскому и Ладожскому. Заодно прошёл мимо могилок Собчака и Галины Старовойтовой, закономерно убиенной, поскольку, согласно мировому закону, всякая революция рано или поздно пожирает своих детишек… А наша-то революция — криминальная… Неподалёку от Собчака и Старовойтовой увидел монументальное надгробие, сверкающее отполированными гранями мрамора и базальта, и понял, что передо мной эпохальное захоронение ещё одного дитятки, пожранного чудовищной матерью-революцией. Эпитафия на мраморе гласила:
Под надгробием покоился один из бывших комсомольских функционеров Ленинграда, ставший в 90-х годах то ли нефтяным магнатом, то ли владельцем морских портов и застреленный своими друганами-соперниками…
Но как хотелось его близким изобразить покойного русским патриотом, любимцем народа, «великим гражданином» (почти как Сергея Мироновича Кирова посмертно назвали!). Нет, неизбывна тоска у русских грешников по идеалу, по благодати, по святости, потому и становятся в очередь к Глазунову и просят: «Илья Сергеевич, сделай парсуну, за ценой — не постоим!..».
Люди сильны, но ход времени сильнее. Даже таким крупным и на словах независимым фигурам, как Илья Сергеевич, приходится склонять перед ним голову, соответствовать новой рыночной идеологии, присягать новым отношениям художника с властью.
А то, что за эти парсуны художник получал гонорары из ваучерных, украденных у нищей шудры грязных денег — ну и что? Деньги не пахнут. Но требуют от художника благодарности за переустройство жизни, осыпавшее его всяческими благами. И эта благодарность следует. Не прямо. Не по-лакейски подобострастно, а изощрённо, по-глазуновски. Ведь главная отработка даже не в постоянной готовности изготовлять лики хозяев жизни, а в том, чтобы советскую эпоху унизить и «коммуняк опустить» как можно ниже. Размашисто и страстно выполняет эту социальную задачу потомственный дворянин Илья Сергеевич.
То заявит в телепередаче у Караулова, что в первые два месяца войны 5 миллионов советских солдат попали в плен*. То объяснит нам, что
К истории у Глазунова своё, трепетное отношение. Во время телефонной беседы с читателями «Московского комсомольца» 30 августа 2004 года он так скажет учителю истории из средней школы: «Я считаю себя, после художника, профессиональным историком, который оперирует не идеологическими постулатами, а реальностью, фактами и документами».
Каковы же «факты и документы», на которые опирается профессиональный историк Глазунов?
Вот несколько отрывков из его книги:
«Уже с февраля-октября по 1923 год были уничтожены 18 миллионов человек».
Но этого Глазунову показалось мало, и на стр. 184 он пишет: «Подсчитано, что в ХХ веке около двухсот миллионов человеческих жизней, включая победоносную войну Сталина и его союзников против Гитлера, потерял русский народ и народы России». «Подсчитано»**…
«Говорят (кто говорит? — Ст. К.), однажды Сталин ночью вызвал к себе Ягоду и приказал создать тюрьму для личных врагов Сталина».
«Рассказывают (кто рассказывает? — Ст. К.), что годами позже Берия и Сталин любили вызывать из „зверинца“ гигантского роста шведа Валленберга… Кто-то (кто именно? — Ст. К.) из бывшей обслуги „Сухановки“ видел его, превратившегося в скрюченного, словно от ревматизма, старика».
«В конце 40-х годов в бериевском корпусе, по слухам (? — Ст. К.), ещё существовала каптёрка, где висели костюмы и маршальские кители с бирками фамилий врагов народа».
И так — до бесконечности: «говорят», «рассказывают», «по слухам», «как пишут военные историки», «у западных исследователей» — вот они все факты и документы «профессионального историка» Глазунова.
А вот ещё один исторический перл:
«Многие историки (кто? — Ст. К.) доказывают, что он (Керенский. — Ст. К.)
Когда я писал эти строки, то услышал, как по «Радио России» некий доктор Дубровин рекламирует чудодейственные капли «Князь Серебряный», лечащие от всех болезней: «препарат проверен во многих ведущих клиниках», и понял, что «во многих ведущих клиниках» — фраза, родная глазуновской — «многие историки»; от обеих пахнет вольным или невольным мошенничеством.
Об уничтоженных Сталиным «60 миллионах» русских людей Глазунов вычитал у Солженицына. «Исторический факт», свидетельствующий о том, что в 30-е годы из ленинградской Лубянки с Литейного спускали по канализации столько крови расстрелянных за ночь жертв, что «с моста в Неве было видно красное пятно, которое разгонял специально прибывший катер», Глазунову по секрету сообщил ещё один «профессиональный историк» — Аркадий Райкин.
Обо всех ужасах «сталинского зверинца» в подмосковной Сухановке, где сидели якобы только высокопоставленные враги народа, личные враги Сталина, художнику рассказал некий реставратор-архитектор, который тоже пользовался слухами:
«Меня уверяли (кто? — Ст. К.), что ещё до войны были живы Зиновьев, Рыков, Каменев, Бухарин и другие. В подземелье сделали железные клетки, приблизительно в высоту один, а в ширину два метра… Отсюда и определение Сталина „мой зверинец“. „Бывших наркомов и товарищей по партии приводили из клеток, и Сталин любил с ними беседовать за роскошным столом“».
«Рассказывали (кто? — Ст. К.) также, что Сталин любил через глазок в стене наблюдать за допросами».
Вся восьмисотстраничная книга воспоминаний И. Глазунова наполнена слухами, сплетнями, анекдотами, фантастическими сюжетами. Один из его главных информаторов — тот же Аркадий Исаакович Райкин — поведал ему о некоем таинственном человеке, который в довоенные годы за пять минут до отхода «Красной стрелы» появлялся на перроне Московского вокзала, — дальше цитирую по книге Ильи Сергеевича:
«Проводники с затаённым ужасом смотрели, к какому вагону он направляется. Называли они его между собой „товарищ Смерть“. Он садился, предъявив проводнику билет на одно из мест мягкого двухместного купе. Заказывал чай, читал газету, с улыбкой беседовал со своими визави по купе. Но проводник знал, что на станции Бологое, единственной остановке между Москвой и Ленинградом, он постучится в дверь к проводнику и скажет, что с его соседом по купе плохо. И самое удивительное, — внимательно посмотрел на меня Аркадий Исаакович, — что всякий раз санитары с носилками уже ожидали на перроне. Они аккуратно клали умершего человека на носилки, покрывали простынёй, а поезд продолжал стремительно мчаться в ночи…». Эту жуткую историю Райкину рассказал какой-то «последний из могикан» — старый проводник, естественно, безымянный…
Ну как не расписать подобный сюжет, достойный фильма ужасов, о палаче сталинской эпохи, лицо и деяния которого якобы знали проводники всех поездов, уходивших с Московского вокзала!
Но даже эта история бледнеет перед событием, которое, по словам Глазунова, сохранилось в памяти ещё одного безымянного очевидца.
«Позволю себе, — пишет Илья Сергеевич, — впервые опубликовать для нашего широкого читателя леденящую душу статью „Венец злодеяния“ из журнала „Двуглавый орёл“ (№ 24, январь 1924 года), издававшегося русской эмиграцией в Париже. Скажу откровенно: лично мне содержание этой статьи представляется наиболее достоверным. В основу её положен рассказ очевидца, записанный немецким пастором Купч-Ризенбургом и опубликованный в газете „Войхсель цайтунг“ 16 ноября 1928 года».
Суть истории состоит в том, что большевистская верхушка через 10 дней после расстрела на Урале царской семьи решила устроить на одной из кремлёвских кухонь ритуальное сожжение головы Николая Второго.
«По приказанию Ленина» все вожди якобы собрались в Кремле, подписали протокол, в котором голова была признана подлинной, и большинство проголосовало в ночь с 27 на 28 июля 1918 года эту голову сжечь.
Безымянный очевидец, сохранивший историю злодеяния в своей памяти, сообщает, что помимо вождей свидетелями события было множество народа: «комендант», «караульный начальник», «у входа сидит часовой», «куча людей» рядом с кухней «курит, разговаривает вполголоса…»
В «небольшой комнате» с «растопленной печью» сидели «около двадцати человек, в их числе Эйцух, Смирнов, Бухарин, Радек с сестрой и некоторые другие. Потом появляются Петерс с Балабановой; за ними следуют: Коллонтай, Лацис, Дзержинский и Каменев».
Коллонтай стало жарко, и она вскоре исчезла. «Появились зато другие любопытствующие. Среди них я видел Крестинского, Полякова, несколько матросов и женщин». И наконец наступил торжественный момент: Троцкий приказал перенести сосуд с царской головой «к пылающей печи».
«Пламя охватывает голову царя Николая, и невыносимый запах горящего человеческого тела наполняет душную комнатку».
С этой историей может соперничать только следующее повествование, не менее мистическое, о том, куда исчезали после убийства Кирова из Ленинграда остатки несчастного дворянства:
«Говорили (кто? — Ст. К.), что путь „дворянских поездов“, идущих из бывшего Петербурга в Азию по специально построенным (! — Ст. К.) веткам железной дороги, обрывался в песках Кара-Кумов. Заключённых выкидывали на раскалённый песок, а пустые составы возвращались за новыми жертвами в Ленинград…» («Россия распятая», стр. 121).
Вот такими бульварными «двуглавыми утками» и сплетнями, почерпнутыми из самых что ни на есть жёлтых эмигрантских изданий 20-х годов таких же «профессиональных историков», как и сам Илья Сергеевич («Сатанисты ХХ века» З. Шабельской, «КПСС у власти» Н. Рутченко, «Крестный путь» Ф. Винберга), изобилует эпохальный труд художника. Глазунов горюет по поводу того, что эти книги до сих пор не изданы в нынешней России. Но почему? Столько антисоветских «исторических исследований» пылятся ныне на книжных развалах! И, однако, всему есть предел: истории, подобные той, что произошла на кремлёвской кухне, даже нынешние «отвязанные» демократические издательства, видимо, стесняются печатать.
Феноменальное невежество знаменитого художника сыграло с ним злую шутку. Каждую бульварную антисоветскую книгу, каждый разговор с каким-нибудь эмигрантом первой или второй волны, каждую кухонную политическую сплетню о Сталине он встречал с экзальтированным восторгом, как великую истину, ему открывшуюся. Именно ему, великому художнику, человеку голубой крови, отпрыску славной фамилии, поклонники и единомышленники доверяли сокровенные тайны:
«Слова старого Вржосека <…> потрясли до основания мою душу» (старый писатель Вржосек, знавший Ленина, поведал Глазунову свои впечатления о нём):
«Придя домой, я долго не мог заснуть, потрясённый словами друга» (друг его юности Костя рассказал Илье Сергеевичу о том, какой негодяй Сталин).
«Меня потрясло стихотворение никому не известного поэта Н. Воробьёва „Кадету“» (Н. Воробьёв — поэт первой эмиграции).
«Его книга ошеломила меня, я дотоле не читал ничего подобного… Вот почему, рискуя многим, я провёз её через границу под рубашкой на животе…
Она ответила на многие мои исторические вопросы» (речь идёт о книге эмигранта Н. Н. Рутченко «КПСС у власти»).
И такими гимназическими эмоциями — «потрясло», «ошеломило», «поразило» — переполнены страницы повествования И. Глазунова.
Ещё бы! Ведь с ним доверительно разговаривали не кто-нибудь, а Василий Шульгин, сын Петра Столыпина Аркадий, активист Народно-трудового Союза Николай Рутченко, основатель журнала «Вече» Олег Красовский. Как тут не «потрясаться»!
А может быть, просто психика у него была такая внушаемая, непрочная, болезненная…
«Профессиональный историк» Илья Глазунов был так же потрясён, прочитав «кодекс чести белого движения», написанный В. Шульгиным, который он коленопреклонённо цитирует в книге:
«Белые честны до донкихотства. Грабёж у них несмываемый позор… Белые убивают только в бою. Белые рыцарски вежливые с мирным населением… Белые тверды, как алмаз, но так же чисты… Карающий меч в белых руках неумолим, как судьба, но ни единый волос не спадёт с головы человека безвинно. Белые имеют Бога в сердце. Белых тошнит от рыгательного пьянства, от плевания и от матерщины… Они рассматривают врага холодными, бесстрастными глазами… и ищут сердце… И, если нужно, убивают его сразу… чтобы легче было для них и для него…
Разве это люди?.. Это почти что святые».
Ну что тут сказать? Почитал бы лучше историк Илья Сергеевич дополнительно к шульгинской характеристике этих святых или почти ангелов страницы из книги члена поместного Собора Православной Российской Церкви, епископа Севастопольского, епископа армии и флота при Врангеле владыки Вениамина, который в своих воспоминаниях «На рубеже двух эпох» пишет о своих впечатлениях участника гражданской войны и белого движения:
«Слышу, как он самой площадной матерной бранью ругает и Бога, и Божью Матерь, и всех святых. Я ушам своим не верю. Добровольцы, белые — и такое богохульство!».
«Везде матерная брань висела в воздухе… Генералы говорили, будто бы без этой приправы не так хорошо слушают солдаты их приказания».
«Помню, как в Александровске при крестном ходе в штабе стояли офицеры за окном и небрежно курили, смотря на процессию с абсолютным равнодушием, думали, что их никто снаружи не замечает».
Это писал не «профессиональный историк», а выдающийся церковный деятель, свидетель и участник белого движения и трагического русского исхода, просто честный русский человек. Но, может быть, Глазунов не поверит митрополиту Вениамину, выходцу из крестьян, из народных низов?
Тогда надо будет его познакомить с дневниками человека его сословия — барона Будберга, министра в правительстве Колчака, которому недавно демократическая власть Иркутска поставила памятник на берегу Ангары:
«Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и, что ещё хуже ненависти, оно нам уже не верит, не ждёт от нас ничего доброго… Мальчики думают, что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей… Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержу насильничают, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодарных для них союзников».
Если это не убедит Илью Сергеевича в том, что белые не ангелы Божии, то советую ему прочитать страничку из воспоминаний штаб-ротмистра Фролова, командира драгунского эскадрона в корпусе Каппеля:
«Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню. Деревня Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевикам пришлось расстрелять всех мужиков от 18 до 55-летнего возраста, после чего „пустить петуха“. Убедившись, что от Каргалинска осталось пепелище, мы пошли в церковь… Был страстной четверг. На второй день Пасхи эскадрон ротмистра Касимова вступил в богатое село Боровое. На улицах чувствовалось праздничное настроение. Мужики вывесили белые флаги и вышли с хлебом-солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков, Касимов собирался покинуть Боровое, но его „излишняя мягкость“ была исправлена адъютантами начальника отряда поручиками Кумовым и Зыбиным. По их приказу была открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню».
Ну и напоследок отрывок из книги Николая Росса «Врангель в Крыму», изданной эмигрантским издательством «Посев» ещё в 1982 году, которую Илья Сергеевич так же, как книгу Н. Рутченко, мог бы тайно провезти в СССР на животе под рубахой:
«…грабежи, разбои и другие имущественные преступления не подвергались надлежащему преследованию, стали в войсках обыденным явлением. Честный солдат обращался в гнусного мародёра, исчезала всякая идейность и даже простая порядочность, и на смену им приходили низкие корыстные мотивы и грубый произвол.
Население, восторженно встречавшее войска, вскоре с ужасом отшатывалось от грубых пришельцев…».
Владыка Вениамин в своей горестной и правдивой книге честно признался: «Мы не белые, мы — серые». Может статься, что и Вы, Илья Сергеевич, совсем не белый, как Вам это кажется, а серый историк?
Главная историческая фигура, вызывающая у Глазунова судорожные приступы ненависти, — конечно же, Сталин.
«Я всей своею генной и жизненной памятью ненавижу пресловутого Кобу, а затем Сталина».
Чего только не наговорил «профессиональный историк» о Сталине, собрав в своей книге все слухи, всю ложь, все сплетни прошлых времён. И о том, что гражданской женой Сталина была Роза Каганович; и о том, что рост его был всего лишь 165 сантиметров; и о том, что, по сообщению «Вестника Бнай-Брит» от 3 марта 1950 года, Сталин был евреем; и о том, что Сталин, произнесший в 1945 году знаменитый тост за здоровье русского народа, тут же добавил на грузинском языке какому-то безымянному «своему соплеменнику»:
«Сталин расстрелял замечательного актёра Михоэлса…»
Историк даже не знает, какой смертью погиб Михоэлс.
Эти исторические изыскания недостойны того, чтобы их опровергать. Но когда Глазунов пишет о Сталине: «Его обращение к памяти великих предков было, когда немцы стояли под Москвой и под Ленинградом», то он, как гоголевская унтер-офицерская вдова, сечёт сам себя, потому что в своей же книге пишет о том, как его поразили идеологические перемены предвоенных лет:
«Вспоминается, как впервые в жизни ещё до войны, после увиденных мною спектаклей „Суворов“ и „Иван Сусанин“, я был потрясён…».
Потрясён был и его отец:
«Придя однажды домой, помню, сказал, что его просили сделать доклад о „Науке побеждать“ Суворова. Странно, — комментировал он. — Десять лет назад за такой доклад с работы бы сняли и в Соловки отправили. Вспомнили о Суворове, когда Гитлер пол-Европы отхватил. Удивительно, что и Эйзенштейн после лжи „Броненосца Потёмкина“ получил социальный заказ на „Александра Невского“. Воображаю, какую агитку состряпает…».
Так что Сталин обратился «к памяти великих предков» не тогда, «когда немцы стояли под Москвой и под Ленинградом», а за два, а то и за три года до начала войны.
Только после того как из высших эшелонов власти — политической, военной, чекистской — ему удалось вычистить всех идеологов мировой революции, всех воспитанников Троцкого, в том числе из генералитета и высшего офицерства, всех фанатиков-интернационалистов, страна смогла вспомнить Александра Невского, Ивана Сусанина, Александра Суворова… Отец Глазунова удивился этой перемене, но не понял её смысла. А сын до сих пор не понял и всё талдычит о том, что Сталин вспомнил о героях русской истории лишь в ноябре 1941 года.
Где корни этой ненависти? В происхождении? Может быть… Родня так или иначе была ущемлена в правах, особенно в первые послевоенные годы, кто-то сидел, кто-то был сослан. Роптали. Осуждали. Терпели.
Но время делало своё дело. В тридцатые годы отец художника, несмотря на то, что в гражданскую воевал с красными, получил серьёзную должность в наркомате пищевой промышленности, без защиты диссертации был удостоен учёной степени кандидата наук, читал лекции по истории и экономике России в институте имени Энгельса, был доцентом географического факультета Ленинградского университета.
Его старший брат Михаил после Военно-медицинской академии служил во время гражданской войны на стороне красных, а в 1941–1945 годах был патологоанатомом Советской армии. Даже в партии состоял и умер в звании академика медицины.
Так что дворянское происхождение Глазуновых в 30-е годы, которые хорошо помнит Илюша, уже не мешало им жить и работать.
Откуда в таком случае взялась его патологическая ненависть к Сталину и когда она сформировалась?
Сам Глазунов умеет и любит властвовать над людьми — тому я свидетель. Он знает, как подчинить их своей воле, обладает обаянием и почти мистической силой внушения. То есть он — человек авторитарного склада, умеющий во что бы то ни стало добиваться своих целей, человек, создавший, по словам Проханова, свою «империю».
Однажды, лет пятнадцать тому назад, мы втроем — хозяин, Татьяна Доронина и я — ужинали на Арбате в глазуновской башне, в главном её зале, обрамлённом бесценными иконами.
Разговор шёл о разном, но хорошо помню страстные речи Ильи Сергеевича об арийских корнях европейской культуры, о сакральных смыслах свастики, о расовых тайнах человечества и о трагической ошибке истории — войне двух великих народов Европы: немецкого и русского.
Много раз до и после этого вечера Глазунов, когда прямо, а когда таинственными намёками, обозначал свой пиетет перед автором книги «Майн кампф». Свято место пусто не бывает. Там, где оно занято Адольфом Гитлером, — там нечего делать его победителю Иосифу Сталину. И недаром в бессильном желании отомстить истории Глазунов в «Мистерии ХХ века» поместил в гробу на катафалке у Бранденбургских ворот Сталина, а не Гитлера, обгоревшие останки которого рядом с этими воротами были закопаны в воронке из-под советского снаряда.
Глазунов восторгался замыслом Гитлера, который распорядился после взятия Парижа сделать в столице Франции выставку, на которой были выставлены портреты художников-авангардистов и тут же — фотографии больных из европейских психиатрических клиник.
Он с восхищением отзывался о романах писателя первой эмиграции Петра Краснова, который прославил до небес и фюрера, и великую историческую миссию Третьего рейха. Откуда у русского монархиста такие взгляды? Это личное или семейное? Не буду гадать. Но знаю из глазуновской книги: больше всего интереса и внимания Глазунову оказывала антисоветская русская эмиграция ещё и потому, что один из старших братьев его отца, Борис Фёдорович, будучи в оккупации в Царском Селе, пошёл в услужение к немцам и стал работать в комендатуре переводчиком и делопроизводителем. Он был и одним из активных деятелей Народно-трудового союза.
«В семье при мне не поднимали тему, где семья дяди Бори — его жена и две мои двоюродные сестры, Таня и Наташа, хотя я и знал, что он, как и многие тогда, ушёл в потоке отступавшей немецкой армии на запад».
Когда Илья Глазунов встретился в Париже с историком-эмигрантом Н. Н. Рутченко и тот узнал, что Борис Глазунов — родной дядя художника, то воскликнул:
В нашей калужской семье была похожая беда. Сестра моей матери тетя Дуся до войны вышла замуж за дядю Женю — сына церковного старосты.
Брат дяди Жени Валентин во время короткой двухмесячной оккупации Калуги пошёл работать помощником к калужскому бургомистру, назначенному немцами… Калугу освободили под новый, 1942 год внезапно, и почти все, кто сотрудничал с оккупантами, убежать не успели. Валентина поймали и расстреляли безо всякого суда на опушке Калужского бора.
Тётя Дуся, вернувшаяся из эвакуации, узнала о семейной драме и тут же развелась с братом расстрелянного предателя. Помню, как мы забивали дверь, ведущую в комнату, где остался муж тёти Дуси. В нашей семье к этому времени уже погибли двое мужчин — мой отец и дядя Серёжа — военный лётчик, младший брат моей матери… Быть в родственных отношениях с семьёй пособника фашистов наша семья не пожелала.
В декабре 2004 года я приехал на несколько дней в родную Калугу и встретил своего старого товарища, которого знаю — страшно сказать! — более шестидесяти лет, с десятилетнего возраста.
Он рос, как и я, без отца, но его отец, как я помню по рассказам, в начале войны то ли проворовался, то ли растратил казённые деньги, был осуждён и сгинул в северных краях… Мой друг, встретив меня, неожиданно разволновался, сказал, что ему надо срочно поговорить со мной, и буквально затащил меня в гости. И рассказал душераздирающую историю о том, что его отец не проворовался и не присвоил никаких денег. А случилось то, что осенью 1941 года он, семилетний мальчик, с отцом и матерью выехал из Калуги в маленький областной посёлок, куда вскоре вошли немцы, и его отец сам пришёл к ним наниматься на работу в управу.
Через два месяца его расстреляли так же беспощадно и скоро, как и нашего Валентина, на опушке леса. Где их могилы — неизвестно.
Мой однокашник с матерью вернулся в Калугу, где никто не знал, что случилось с его отцом. На всякий случай они придумали историю об уголовном деле и всю жизнь хранили семейную тайну. Мать моего друга несколько лет тому назад умерла.
— Что мне делать, Станислав?! — с надрывом спросил меня мой ровесник, прораб-пенсионер, небритый беззубый старик с провалившимся ртом. — Я один знаю правду. Я для внучки всю жизнь свою описал: как рос, как учился, как в армии служил, как для родины газовые трубы по полям и болотам прокладывал… Но она вдруг спросит: «Дедушка, а кем был твой отец?». Да и дочь моя тоже о нём ничего не знает. Что мне им сказать? Правду писать стыдно — к немцам пошёл служить, решил, что они нас завоюют… А неправду писать — не хочу… Но ты о нашем разговоре никому ни слова!
Мы задумались, выпили молча по одной и по другой. И тогда я сказал:
— Напиши, что во время войны, когда посёлок освобождали наши, он вышел из дому и не вернулся. И всё… Пропал!
Мой друг закурил, выпил третью рюмку и благодарно обнял меня.
— Спасибо, друг! А ведь так оно и было. Вышел и не вернулся.
Сотрудничество с оккупантами считалось в наших семьях позором. Подобного рода факты люди скрывали не только потому, что это было опасно, но потому что — стыдно…
Борис Фёдорович Глазунов в 1945 году был выдан союзниками нашему СМЕРШу, получил всего лишь десять лет (по горячим следам расстреливали на месте!), в лагерях работал по специальности на инженерно-технических работах и вопреки всем ужасам ГУЛАГа, о которых пишет его племянник, отсидел свой срок весьма вольготно. Получал с воли от родных книги,
Вышел на свободу после смерти Сталина.
А тщеславный племянник дяди-коллаборациониста посвятил ему в книге воспоминаний целую главу, где, по словам поэта, «не отличая славы от позора», попытался изобразить дядю борцом с тиранией и чуть ли не героем. Совершить такой подлог в стране, которая до конца света будет считать Девятое Мая самым великим днём своей истории, по-моему, дело не только постыдное, но и безнадёжное.
Мою родную Калугу немцы захватили в первых числах октября 1941 года. Думали, что навечно. А потому через месяц начали при помощи наших коллаборационистов издавать еженедельную городскую газету «Новый путь». Девизом газеты в левом верхнем углу были слова: «Против большевизма за свободу и хлеб». В противоположном углу стояло многозначительное клише: «1-й год издания». Но, увы, этот «1-й год издания» закончился через двадцать дней. Строители тысячелетнего рейха успели издать лишь 4 номера, а 30 декабря наши войска вышвырнули их из города.
Я внимательно изучил ксерокопии этих номеров, подаренных мне калужскими архивистами. Газетёнка убого-пропагандистская. Геббельсовская. На первой полосе победоносные реляции фашистского Верховного командования. Даже в номере от 6 декабря, когда наши опрокинули немцев и погнали на запад, газетка всё ещё пишет: «В окрестностях Москвы германские войска продолжают дальнейшее наступление». Ну конечно, здесь же рассказы о том, как великая и гуманная немецкая армия освобождает русский народ от «жидов и большевиков», прославление великого фюрера, поношение изверга и палача Сталина, душераздирающие исповеди сдавшихся в плен советских солдат и офицеров о том, как ужасно они жили в колхозах, как голодали во время учёбы в военных училищах… Заодно газета предупреждает крестьян, что землю ещё делить рано, что пока нужно весеннюю страду продолжать по-колхозному, засевать не частные наделы, а общественные поля.
Я вспомнил этот непотребный листок, когда прочитал «книгу-исповедь» Ильи Глазунова. Наш «профессиональный историк» с пафосом сообщает, что за два первых месяца войны в немецкий плен попали 5 миллионов наших солдат и офицеров.
Но даже сам фюрер, хвастая победами на Восточном фронте, был скромнее. В своей речи от 11 декабря 1941 года, произнесённой в рейхстаге и напечатанной в калужской газетке, он с восторгом заявил, что за пять с лишним месяцев войны «к 1 декабря было взято 3 806 865 пленных».
Это тоже большая ложь, но все же не глазуновского масштаба. Что же касается Сталина, то проклятья на страницах оккупационной прессы («изверг», «главарь кремлёвской банды», «Сталинские лесные банды») и в глазуновской «исповеди» написаны как бы одной и той же рукой. Да и по части всяческих сплетен, исторических анекдотов и вымыслов оба издания стоят друг друга.
Аналогичная картина возникает, когда и у Глазунова и у Бунескула (главный редактор «Нового пути», предложивший, как и дядя Глазунова, немцам своё сотрудничество и расстрелянный СМЕРШем) речь заходит о сталинском ГУЛАГе. Глазунов, ссылаясь на Солженицына, считает, что в советских лагерях до войны отсидело более 60 миллионов человек. Более объективная фашистская газета ограничивается 30-ю миллионами.
На самом же деле настоящие, профессиональные историки (и советские, и российские, и зарубежные) сходятся на том, что с 1921 по 1950 год в наших лагерях побывало от двух с половиной до трёх миллионов заключённых, из которых по политическим статьям сидело 900 тысяч. Для сравнения скажем, что на сегодня в Российской Федерации (а населения в ней почти в 2 раза меньше, чем в СССР) содержится более миллиона ЗК.
Оба издания возносят до небес столыпинскую реформу и проклинают колхозы.
В газетной колонке под названием «Тройник Сталина» автор сообщает о том, как он встретился на территории освобождённой России с приехавшим из Парижа русским эмигрантом N. И тот рассказал ему потрясающую историю, объясняющую секрет немецких военных успехов.
Оказывается, в 1935 году в Париж приехал советский чекист. Его задачей было найти двойника Сталина. Одного уже нашли на Кавказе. Но этого было мало. Нужен был ещё один, чтобы три машины с тремя Сталиными (один настоящий — два фальшивых) одновременно выезжали из трёх разных ворот Кремля и сбивали с толку террористов, готовивших покушение на Сталина. Нашли «парижского Сталина» — полковника дикой Кавказской дивизии. Заключили с ним контракт, привезли в Москву. Дальше цитирую:
«И что же происходит? Через два месяца убивают первого двойника, того кавказского… месяца через три — новое покушение, и ухлопывают, как вы думаете, кого? Да! Самого настоящего Сталина! Остаётся, значит, наш полковник! Что же он делает? Поставил к стенке Тухачевского, Егорова и тысячу разных там краскомов. Всех самых опасных! Ворошилова и Будённого он оставил… Ведь они опасны не для врага, а для своей же армии… Гениально? Потом рубанул с плеча по головке компартии… А когда Германия справилась на Западе, толкнул в войну с ней Советскую Россию. Ну, результат вы знаете… Вот голова! Немцы к Москве подошли…».
Ну, чем это слабее, нежели рассказы Глазунова и Аркадия Райкина о ритуальном сожжении царской головы на кухне Кремля, или о поездах смерти в Каракумах, или о сталинском «зверинце» в Сухановке?
А вот ещё сюжет из калужской газетки. Якобы сын Молотова Георгий Скрябин попал в немецкий плен 2 ноября 1941 и выступил «27 ноября в Берлине перед представителями мировой печати», и обратился по радио к русскому народу.
Несколько отрывков из его выступления:
«Дорогой мой народ! От всего русского сердца я хочу передать вам братский, чисто русский привет. Я, сын Молотова, понял, что такое счастье жизни, которая не отдаётся за этих поганых жидов и большевиков…».
«Нам усиленно вдалбливали в голову, что Гитлер идёт истреблять русский народ. Это ложь большевиков и жидов… Жидам у нас было хорошо… жиды России сговорились с жидами всех стран, с английскими капиталистами. Вместе они хотели напасть на Германию… Теперь жиды в страхе бегут за Урал в Сибирь. И там они будут беспощадно раздавлены».
Вот в такого рода антисемитском жанре наши калужские коллаборационисты, конечно, недосягаемы. В своей «исповеди», несмотря на всю ненависть к сталинской эпохе, Илья Сергеевич, когда речь заходит о евреях, тушуется и держится в пределах здравого смысла или, может быть, интернационального воспитания, так или иначе повлиявшего на него в социалистическую эпоху. И не переходит запретную для каждого «порядочного человека» чёрту.
И ещё об одном парадоксе уходящей истории. Интересно было бы понять: почему с этой геббельсовской зоологической антиеврейской ненавистью к Сталину и к советской эпохе по своим аргументам и, главное, по яростному накалу чувств один к одному совпала через шестьдесят с лишним лет после победы ненависть многих нынешних фанатиков-русофобов.
Насмотрелся и наслушался я в апреле-мае 2005 года теле- и радиовыступлений Марка Розовского, Василия Аксёнова, Мариэтты Чудаковой, Алексея Германа, Валерии Новодворской. Забавно, а временами и страшновато было видеть их перекошенные от ярости лица, когда в состоянии чуть ли не припадочном они с пеной на губах пытались доказать, что нельзя ставить памятники Сталину, ибо он уголовник, интриган, бездарный полководец и ничтожный исторический деятель.
Им вторили по радиостанции «Свобода» в те же дни Даниил Гранин, Эмиль Кардин, Александр Даниэль и какой-то историк тоже еврейского происхождения, которые обвиняли Сталина во всех наших двадцатисемимиллионных людских потерях во время войны, где бы они ни совершались: на оккупированных землях, в лагерях советских военнопленных, среди мирного населения, угнанного на работы в Германию, в польском Освенциме, в австрийском Маутхаузене, в латвийском Саласпилсе, в немецком Биркенау…
А я слушал и думал, вспоминая призывы геббельсовской калужской газетёнки уничтожить «всех жидов», что было бы с ними, если бы мы проиграли войну, а если бы СССР рухнул подобно цивилизованной Франции, словно карточный домик… При таком весьма возможном зигзаге истории пепел, в который превратились бы все нынешние сталинские хулители, до сих пор кружился бы в небе тысячелетнего рейха.
А ещё я думал о том, что чем больше, господа, горячей слюны слетает с ваших уст, чем искажённее и безобразнее становятся ваши лица на голубом экране во время подобных представлений, тем глубже овладевает сознанием десятков миллионов наших людей одна простая мысль: независимо от того, поставят ли Сталину новые памятники или нет — он величествен и бессмертен, а вы…
Чего только я не наслушался в эти апрельские и майские дни! И что Ленинград надо было сдать врагу, и что руины Сталинграда не стоили того, чтобы их защищать насмерть, и что побеждённая Франция хорошо и спокойно жила при Гитлере… Все эти вопли были каким-то актом коллективного безумия, наверное, схожего с тем, которое овладело еврейской толпой две тысячи с лишним лет тому назад, когда она, беснуясь, кричала: «Распни Его!» Только те — жаждали увидеть распятого Христа, а нынешние — распять нашу Победу.
Из двадцати семи миллионов наших людских потерь около восемнадцати миллионов — это безоружные, беспомощные граждане — дети, женщины, старики, военнопленные… Если бы, войдя в фашистские страны Восточной Европы и в Германию, мы, как требовал любимый либералами Илья Эренбург, «уничтожали немецких самок», а после каждого выстрела в спину советского солдата расстреливали заложников; если бы мы в преддверии Победы бомбили немецкие города с той же жестокостью, как англичане и американцы Дрезден (где в конце войны от бомбёжек погибло четверть миллиона мирных жителей); если бы Сталин организовал лагеря для военнопленных по фашистскому образцу как лагеря уничтожения (а в наших лагерях после войны содержалось более чем 3 миллиона пленных), то наши общие человеческие потери могли бы сравниться с потерями фашистской Европы. И тогда бы у Глазунова и у Новодворской вкупе с Александром Яковлевым не было бы оснований кричать, что мы вымостили дорогу к победе трупами. Но Иосиф Сталин отказался от поголовного ветхозаветного мщения, называемого в наши времена геноцидом. Он даже не потребовал от фашистских государств-сателлитов (Италии, Венгрии, Румынии и т. д.) никаких репараций. А зря, если вспомнить, что сегодня венгры хотят, чтобы мы заплатили им некую компенсацию за подавление их мятежа в 1956 году, при этом забывая, что полмиллиона венгерских солдат (более жестоких, как говорят современники, нежели солдаты немецкие) остались после войны в наших лагерях для военнопленных… А латышские и эстонские эсэсовцы во времена оккупации жестоко расправлялись с нашими людьми на Псковщине и Новгородчине. (Это к тому, что прибалты тоже начинают от нас требовать какие-то компенсации.)
Поистине мы живём в страшные времена, похожие на те, о которых писал Тютчев во время Крымской войны 1854 года:
Во время нашей совместной работы над журнальным вариантом книги «Россия распятая» Илья Сергеевич, не раз обращаясь ко мне и Геннадию Гусеву, воздевал руки к небесам и трагически восклицал:
— Ну скажите мне, за что меня патриоты не любят?
А за что любить?
За глумление над памятью великого полководца Георгия Жукова?
За повторение солженицынской лжи о «шестидесяти миллионах», уничтоженных при Сталине?
За «галерею» приватизаторов и олигархов?
За то, что в разговоре с полковником Ю. Петровым, сказавшим, что Чубайс — «это же главный преступник», наш «профессиональный историк» ответил:
За клевету на великое государство?
Да под такими словами с радостью подпишется любая Новодворская и любой Сванидзе. Так что, как бы ни проклинал Глазунов «рынок демократии», когда речь заходит о Советском Союзе — он всегда рядом с идеологами и основателями этого рынка.
В 1996 году, к восьмидесятилетию Георгия Васильевича Свиридова, мы напечатали на обложке фотографию композитора, сидящего на скамейке в валенках, в старом поношенном пальто, с палкой в руках на чужой даче, которую он снимал в Подмосковье.
Под фотографией были слова Распутина и заголовок: «Повелитель мелодий». Я подарил этот журнал Глазунову.
Художник буквально впился в распутинский текст:
Лицо его налилось гневом, в словах и междометиях кипела ревность художника, который жизнь свою всегда соотносил с властью, рассчитывал и выстраивал отношения с ней, обслуживал её, одновременно ненавидя, торговался, выкраивал льготы и вдруг увидел, что есть и другая слава — слава художника, равнодушного к власти, поглощённого лишь творчеством, не жаждущего скандалов и денег, сидящего на скамейке в старом пальто, в валенках, без галстука…
— Да как он смеет быть таким! — слышалось мне в яростных восклицаниях Глазунова. — Этот образ жизни, его аскетизм, независимость, простонародное, плебейское происхождение — всё, всё — вызов мне, вызов таким, как я!
В 2002 году издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет книгу заметок, дневниковых записей, рабочих тетрадей композитора Георгия Васильевича Свиридова «Музыка как судьба». Эти записи композитор вёл с 1972 по 1994 год.
Замечателен «Указатель личных имён», завершающий восьмисотстраничную книгу. В нём около ста страниц и около полутора тысяч имён. Поскольку Свиридов не замыкался в узкопрофессиональном музыкальном мире, а жил в пространстве всей русской и мировой культуры, то указатель изобилует именами политиков, историков, кинематографистов, актёров, писателей, поэтов.
Среди них на многих страницах книги встречаются имена Сергея Есенина, Николая Рубцова, Василия Шукшина, Василия Белова, Валерия Гаврилина, Вадима Кожинова, Юрия Казакова, Владимира Крупина, Юрия Кузнецова, Владимира Личутина, Анатолия Передреева, Алексея Прасолова, Владимира Кострова…
Иных из нас он разыскивал сам, писал нам письма, приглашал к себе в гости, часами беседовал с нами, желая, как я сейчас понимаю, передать «в хорошие руки» свой опыт понимания жизни, истории, русской судьбы.
Любая возникшая на патриотическом горизонте творческая судьба интересовала его. Он читал наши книги, постоянно сам, не обращая внимания на разницу в возрасте и общественном положении, звонил многим из нас, писал письма, поздравлял с какими-то нашими успехами, с днями рождений, словом, собирал и объединял русских людей, но не как мэтр, а как старший наш друг и товарищ.
Не надо думать, что Георгий Васильевич источал своим младшим соратникам только слова восторга, любви и похвалы. Он и гневался, и язвил, и высмеивал, и горевал, и переживал за нас, за наши слабости, заблуждения, неудачи.
Но почти все мы, кого я перечислил выше, были русскими людьми именно такого склада, над которыми издевался Глазунов:
Все или почти все творческие люди русской патриотической судьбы (даже малоизвестные, второстепенные таланты) были замечены Свиридовым, все они присутствуют в тысячеимённом свиридовском «указателе имён», завершающем книгу «Музыка как судьба»… Но удивительно то, что там нет имени Глазунова. Ни одной записи, ни одного упоминания о нём нет в свиридовских двадцати тетрадях, которые он вёл более четверти века. А о художниках — вспоминал. О Борисе Кустодиеве, о Павле Корине, о Гелии Коржеве.
Когда же однажды я спросил Георгия Васильевича о Глазунове, то Свиридов помрачнел, что-то буркнул себе под нос и сделал вид, что не расслышал моего вопроса. Однако ему было что сказать мне…
Если отказываешься верить в высшую цельность мира, то вступаешь на стезю духовной и эстетической неполноценности, неизбежно кастрируешь, «упрощаешь» мир и себя — до эротических видений, плывущих в воздухе (Дали и Шагал), до демонстративно разъятых обломков бытия («Герника») и в конце концов до тотального в своём пошлом пессимизме «Черного квадрата», до последней мертвенной формы, разложить которую дальше уже нельзя. Такого рода драму поэта в своё время пережил Осип Мандельштам:
Подобная «упрощённая срамота» живёт (если у неё есть жизнь) и в китчевых громадных полотнах позднего Глазунова. Она имеет лишь одну особенность: в отличие от запредельной антиэстетической «срамоты» Малевича и Пикассо, эта «срамота» имеет человекообразные формы, хотя, в сущности, являет собой механический хаос истории, который невозможно спасти никакими искусственными вкраплениями лика Спасителя, никакими религиозными сюжетами («Разгром церкви в пасхальную ночь»)… Вот почему творчество Глазунова гораздо ближе к творчеству Пикассо, нежели это кажется самому художнику. Благими намерениями вымощена дорога в ад. В сущности, «Мистерия ХХ века» — это та же «Герника», только «недоношенная», недоразвитая. Эта действительность «разложена» («музыку я разъял, как труп») не до конца, чтобы советский массовый зритель от неё не отвернулся… Словом, ни Богу свечка, ни черту кочерга.
Цельная сложность бытия — зрительная, музыкальная, словесная («цветущая сложность», как говорил Константин Леонтьев) — всегда была дивной тайной, которую пытались разгадать и выразить Рембрандт и Моцарт, Рублёв и Шекспир, Мусоргский и Пушкин.
Но роковая особенность талантов, творивших в ХХ веке, заключается в том, что многие самые одарённые из них были изначально поражены сатанинским вирусом скепсиса, распада, апостасии. Однако, в отличие от Глазунова, они по-своему были предельно бесстрашны, доходя в «разъятии музыки» до самого дна. Никто из них не избежал этого эпохального соблазна: ни Пикассо, ни Сальвадор Дали, ни Маяковский, ни Марк Шагал, ни Томас Мур, ни Диего Ривера. Каждый из этих или им подобных закомплексованных суперменов шарахался в объятья к кому угодно — к фашистам, к анархистам, к троцкистам, к сионистам, к коммунистам и т. д. Жажда скороспелой и обязательной прижизненной мировой славы заменяла им всем жажду истины. Но если у патриархов модернизма в творчестве ещё присутствовал какой-то «честный поиск», то у их преемников всё выродилось в откровенное массовое искусство и в «прозрачный бизнес». Одновременно всех персонажей этой творческой породы объединяло мировоззрение, которое с ошеломляющей откровенностью выразил в 1935 году Пабло Пикассо:
«Нужна тотальная диктатура… диктатура художников… диктатура одного-единственного художника… чтобы… уничтожить очарование, уничтожить историю и всю остальную кучу хлама. Но здравый смысл всегда побеждает. И нужно прежде всего совершить революцию против него».
В патриархальные времена такой путь художника назывался просто: «продал душу дьяволу», «подписал с ним договор кровью» — всё, как в «Фаусте» Гёте или в «Портрете» Гоголя. Сегодня такими наивными и простодушными аргументами ничего не объяснить. Нужен другой язык, которым, как никто другой в конце ХХ века, владел Георгий Свиридов:
«Искусство нашего века несёт большую ответственность за то, что оно настоятельно и талантливо проповедовало бездуховность, гедонизм, нравственный комфорт, кастовую, интеллигентскую избранность, интеллектуальное наслажденчество и ещё того хуже: упоённо воспевало и поэтизировало всякого вида зло, служа ему и получая от этого удовлетворение своему ненасытному честолюбию, видя в нём освежение, обновление мира. Всё это, несомненно, нанесло огромный вред человеческой душе…».
Впрочем, в «России распятой» есть немало замечательных страниц.
Прежде всего это скорбное повествование о великой ленинградской блокаде, которая стала и моей трагедией. Родители Глазунова похоронены на Серафимовском кладбище, а мой отец, умерший от голода в феврале 1942 года, — на Пискарёвском.
Нельзя без волнения читать письма, посланные одиннадцатилетним мальчиком своей умирающей матери в Ленинград из новгородской деревни Гребло.
Полны чистой и печальной правды его воспоминания о сиротской жизни среди крестьян этой деревни.
Подлинностью суровой эпохи дышат страницы дневников двоюродного деда художника — генерал-лейтенанта Ф. А. Григорьева.
И конечно же, интереснейшее чтение представляют главы «России распятой», в которых речь идёт о великих русских и европейских художниках, о сущности искусства.
Я жалею лишь о том, и даже раскаиваюсь, что когда в 1996 году первая книга «России распятой» публиковалась в журнале, мы с моим заместителем Геннадием Гусевым, не выдержав «торга» с Глазуновым, его истерического напора, его артистического шантажа, иногда сдавались и позволили ему на страницах «Нашего современника» опубликовать две-три пошлые и лживые сплетни о советской эпохе.
Впрочем, именно после таких яростных идеологических споров мы решили публиковать главы из «России распятой» в конце журнала, после его последней страницы, в виде приложения, как бы показывая читателям, что мы во многом не согласны с автором. И всё равно чувствую себя перед читателями виноватым.
Не могу в заключение не процитировать отрывок из пролога к монументальному первому тому книги «Россия распятая»:
«Говоря о предательстве, я имею в виду самую страшную суть этого понятия: когда человек, а мы говорим о художнике, предаёт в силу тех или иных обстоятельств самого себя.
Предательство страшно тем, что художник, попирая святые и незыблемые истины творчества, перестаёт быть художником, меняя на чечевичную похлёбку свой Божий дар… Предательство — когда художник, изменяя себе, на деле становится рвущейся к карьере и материальным благам проституткой. Предательство — это продажа вдохновения…».
Всё ведь понимает однако…
К 100-летию со дня рождения М. А. Шолохова
Вторая половина июля 1941 года выдалась для защитников Смоленска исключительно трудной. Не хватало всего — маршевых подкреплений, оружия, боеприпасов, горючего и продовольствия. На рассвете 15 июля ударные соединения 3-й танковой группы Гота прорвались в район Ярцева со стороны Духовщины и перехватили шоссейную и железную дороги Смоленск — Москва, важнейшие коммуникации обеспечения наших войск, сражавшихся под Смоленском. Главные силы 16-й, 19-й и 20-й армий генералов Лукина, Конева и Курочкина оказались в полукольце. Окончательно прервалось их боепитание.
Ближе к полудню 16 июля ударные соединения 2-й танковой группы Гудериана сломили сопротивление заградительных отрядов 16-й армии, батальонов милиции и районных истребительных батальонов народного ополчения на подступах к городу и со стороны Михновки ворвались в Смоленск. Взорванные по приказу коменданта гарнизона полковника Малышева мосты через Днепр не позволили противнику с ходу захватить и северную часть города.
Но к исходу 20 июля, под прикрытием плотного артиллерийского огня, подразделения автоматчиков 29-й моторизованной дивизии все же форсировали Днепр ниже Нового моста и выбили передовое прикрытие 129-й стрелковой дивизии генерал-майора Городнянского с территории Тихвинского кладбища, аэродрома и городского рынка.
Все попытки командарма 16-й армии генерал-лейтенанта Лукина, возглавившего по приказу Главкома Западного стратегического направления маршала Тимошенко оборону Смоленска, восстановить исходное положение и тем более вернуть центральную часть города по левобережью так и не удались. Но бои в Смоленске не утихали ни на один час.
На рассвете 25 июля члену Военного совета 16-й армии дивизионному комиссару Лобачеву позвонил член Военного совета Западного фронта корпусной комиссар Лестев и сообщил, что к ним в штаб прибыла группа известных писателей, корреспондентов центральных газет «Правда» и «Красная Звезда». Они выразили желание непременно побывать на передовой. Главком Западного стратегического направления маршал Тимошенко решил направить их в 16-ю армию, в Смоленск, поскольку противник был отброшен от автомагистрали Смоленск — Москва. Вскоре в армейский штаб у деревни Жуково, в тринадцати километрах от Смоленска, приехали из Касни Михаил Шолохов, Александр Фадеев и Евгений Петров. Лобачев тут же представил писателей командарму. Генерал Лукин поздоровался с гостями, напомнил автору «Тихого Дона», что десять лет назад он командовал в Харькове той самой 23-й Усть-Медведицкой пехотной дивизией, боевые действия которой на Южном фронте в годы Гражданской войны красочно описаны им во второй книге.
Шолохов улыбнулся краешками губ, но тут же задал командарму 16-й неприятный, «колючий вопрос»:
— Почему до сих пор отступаем, генерал Лукин? Накануне войны много шумели о том, что будем бить любого врага на его территории, ни пяди своей земли не отдадим, побеждать будем малой кровью, а теперь вот все получается совсем наоборот?
Генерал Лукин был готов ответить на этот неприятный вопрос. Он сделал пару шагов в сторону Шолохова, сказал:
— Серьезных причин выявилось довольно много, Михаил Александрович. Сегодня у Красной Армии остро не хватает танков, самолетов, стрелкового вооружения, а также подготовленного маршевого пополнения. Оно прибывает на фронт необстрелянным, психологически не подготовленным к суровым боевым действиям. С болью в сердце я бросаю молодежь в бой, как солому в печку. Бойцы и командиры сражаются отважно, не щадя жизни. Не счесть их поистине геройских подвигов. Нам известно, что наш народ в тылу проявляет чудеса героизма. Но превосходство противника по сумме военных слагаемых очевидно. В этом одна из главных причин наших нынешних неудач и поражений на фронтах. Выправить положение до сих пор не удается.
— А что сейчас происходит в самом Смоленске, Михаил Федорович? — вступил в разговор Фадеев.
Командарм 16-й пригласил писателей к столу, на котором была разложена оперативная карта района Смоленска, пояснил:
— Южная часть города захвачена противником еще 16 июля, Александр Александрович. Бои идут на правобережье Днепра. Несколько наших попыток силами до батальона переправиться на левый берег и завязать бой за центральную часть города не увенчались успехом.
— Силы противника в городе вам, конечно, известны? — уточнил Фадеев.
— Известны, — подтвердил Лукин. — В городе находятся части 17-й и 18-й танковых дивизий, танковой дивизии СС «Райх», а также полностью 29-я моторизованная дивизия генерала Фромерая. Кстати, он назначен генералом Гудерианом комендантом Смоленска. Автоматчикам этого соединения под прикрытием артиллерии удалось форсировать Днепр ниже Нового моста, захватить территорию городского рынка, Тихвинского кладбища и военного аэродрома. Части 152-й стрелковой дивизии полковника Чернышева удерживают позиции по Днепру, западнее города до поселка Катынь. Район Колодни, восточнее города, тоже по Днепру, обороняют части 46-й стрелковой дивизии генерал-майора Филатова.
— Значит, борьба за южную часть Смоленска будет продолжаться? — вмешался в разговор Шолохов и обосновал свой вопрос: — Маршал Тимошенко сказал нам при встрече, что Ставка потребовала от него во что бы то ни стало полностью освободить город от врага.
— Поредевшей дивизии генерала Городнянского такая задача не под силу, Михаил Александрович, — твердо возразил Лукин. — Нет у нее ни танков, ни артиллерии, то есть реальных возможностей. В данный момент на Смоленск с востока, из района совхоза «Талашкино», наступают войска 34-го стрелкового корпуса генерал-майора Хмельницкого. Как мне доложено утром, 127-я дивизия пробилась до кирпичного завода, который находится в черте города, а 158-я оседлала Монастырщинский большак и тоже нацелена на Смоленск.
Присутствующий при разговоре начальник армейского штаба полковник Шалин поправил командарма:
— Генерал Хмельницкий приболел и находится в госпитале, Михаил Федорович. От вашего имени я возложил командование корпусом на начальника штаба полковника Акименко.
— И правильно поступили, Михаил Алексеевич, — поддержал заместителя Лукин. — Адриана Захаровича я знаю еще с Гражданской войны. Очень толковый был командир полка.
— Кто же все-таки виноват, Михаил Федорович, в том, что за месяц с небольшим враг оставил позади свыше семисот пятидесяти километров от границы и находится уже в четырехстах километрах от Москвы? — не отступал Шолохов. — Красная Армия слабее противника, или командование допустило серьезные просчеты в организации обороны?
— Имеет место и то и другое, Михаил Александрович, — согласно кивнул головой командарм 16-й. — Но доля вины в том, что сейчас происходит на фронте, есть и наших писателей. Разве советские литераторы все сделали до войны в военно-патриотическом воспитании молодежи?
— Командарм Лукин прав, Михаил Александрович, на все сто процентов, — тотчас согласился Фадеев.
Шолохов не только согласился с таким «обвинительным доводом» генерала Лукина, но и повел себя как-то примирительно:
— Мы все дали промашку в чем-то важном, Михаил Федорович. Но не время сейчас искать виноватого. По-моему, лучше воевать надо, крепче бить фашистов!
Тут же вступил в разговор долго молчавший Петров. Евгений Петрович обратился к командарму 16-й с актуальной просьбой:
— А можно ли нам, Михаил Федорович, побывать непосредственно на передовой, поговорить с бойцами в окопах?
Генерал-лейтенант Лукин явно разочаровал писателей:
— В Смоленске, товарищи писатели, нет окопов. Бойцы укрываются за стенами разрушенных домов, на чердаках и в подвалах. Бой идет за каждую улицу и каждый дом. Могу соединить вас по телефону с Городнянским. Его командный пункт находится в здании школы, в Садках, в полукилометре от больницы, на территории которой идет бой. Он ответит на все ваши вопросы. Ехать же в город днем очень опасно. Можно подвергнуться воздушной атаке. А задерживать вас до вечера я не имею права. Автомагистраль Минск — Москва может быть в любой момент снова перерезана танкистами Гота. Тогда невозможно будет вернуться в Касню по автомагистрали. Придется ехать кружным путем по старой Смоленской дороге через Кардымово и Соловьеву переправу.
С генералом Городнянским до конца дня переговорили все. Каждый из писателей выяснял у комдива 129-й стрелковой свой вопрос. Шолохов спросил: «Как долго, по его мнению, наши войска сумеют удержаться в Смоленске?». Фадеева очень интересовала биография самого Авксентия Михайловича, героя оборонительной «Смоленской Одиссеи». Петров пополнил свой корреспондентский блокнот фамилиями особо отличившихся в боях за родной город бойцов 3-го истребительного батальона, сформированного из коммунистов и комсомольцев промышленных предприятий Заднепровья. Это были работники авиационного завода № 35, заводов имени Калинина и «Метиза», мясокомбината и банно-прачечного хозяйства — Николай Щербаков, Леонид Буцырин, Ефим Козлов, Владимир Кирюхин, Георгий Зезюлинский, Михаил Ухин, Александр Севастьянов, Евгений Сапожков.
Расставаясь с писателями вечером, генерал Лукин заявил, что, несмотря ни на какие трудности и испытания, у него нет сомнений в нашей окончательной победе над врагом. «Вот это самое главное, — отозвался Шолохов. — И вдвойне радостно слышать такие слова из уст боевого командарма».
— Вот я и предлагаю, Михаил Александрович, — сказал в ответ Лукин, — обязательно встретиться после победы над врагом. Тогда и подведем окончательный победный итог.
На том и расстались писатели с командармом 16-й под Смоленском. В августе Петров опубликовал в «Красной Звезде» два очерка под общим названием «На войне». В основу их он положил как раз «смоленский материал». Фадеев выступил с очерком в «Правде». Шолохов поместил очерк в «Красной Звезде» под названием «На Смоленском направлении».
Нас у мамы было три сестры — одиннадцатилетняя Галя, девятилетняя Инна и я, Таня, мне было тогда четыре года. Наш родной город Коростень — по довоенным границам — это западный рубеж страны. И жили здесь перед войной военные, в основном лётчики и танкисты, и их семьи. Наш дом находился метрах в двухстах от железнодорожного полотна, а через поле, в пределах видимости, был расположен аэродром. И вот наступило утро 22 июня 1941 года, начало войны. Бомбили железнодорожный узел и аэродром. Наша хата — в эпицентре между двумя объектами бомбёжки.
Бомбёжка продолжалась не более получаса: отбомбившись, самолеты с чёрными крестами (теперь мы это хорошо разглядели и запомнили на всю жизнь эти кресты) безнаказанно ушли на Запад.
Рыдая, прибежала с работы мама: она работала дежурной в гостинице и сменилась только утром. Из репродуктора на железнодорожном вокзале передавали речь Молотова: он сообщил о начале войны. Так в мой детский словарный запас впервые вошло слово «война».
Мы притихли, успокаивали маму и удивлялись, почему наша мама, такая мужественная, смелая и весёлая (как плачет мама, мы видели впервые), так расстроилась из-за этого сообщения о войне. Но когда мы спустя час после бомбёжки побежали на нашу любимую железную дорогу, мы поняли отчаяние мамы: первые погибшие, развороченные пути, пылающие вагоны, стоны раненых. Вокзал уцелел: всё так же громко работал рупор радио и отбивали минуты часы в центре здания вокзала.
До этого дня я помню отдельные эпизоды и отрывки из моей жизни. С этого дня — сфотографирован памятью каждый день и час.
23 июня 1941 года мы эвакуировались. Эшелон был составлен из товарных вагонов, приспособленных для перевозки людей: вагон делился на отдельные отсеки, в каждом отсеке — обширные нары. Отсеки были побольше и поменьше. В отсеке размещалась, как правило, одна семья: многодетная — в отсеке побольше, малочисленная — в отсеке поменьше. Нас, детей, всё это (вагоны, суета, предвкушение путешествия в поезде), даже невзирая на мамин расстроенный вид, очень радовало! Нам попалось «купе», как назвала наш отсек мама, очень удачное: в нём было окно, и если встать на цыпочки, можно было выглядывать на улицу и радоваться свежему ветру. Окно было незастеклённым и являлось единственным способом вентиляции: в вагоне очень скоро наступила духота. Плакали грудные дети, стонали больные старики. Через двое суток путешествия нам уже не так радостно было, и мы осторожно начали спрашивать маму, когда мы поедем домой. Мы ещё не осознавали, что это всеобщее горе и мыкать нам его придётся ещё ой как долго!
Но окончательно в ужасе войны и эвакуации мы уверились в ночь с 26 на 27 июня: наш состав (как о нём теперь всегда говорили — «состав эвакуированных») был отведён на тупиковый путь станции Пинизевичи. Рядом стоял состав с цистернами горючего. Ночью налетели фашистские стервятники: сбросив на парашютах фонари и осветив железную дорогу, они принялись бомбить, делая заход за заходом. Первой взрывной волной (рвались цистерны с горючим) выбросило в открывшуюся дверь вагона маму с Галей, так как они спали с краю. Вернуться за нами с Инной они уже не смогли: сминая всё на своём пути, обезумевшие люди бежали прочь. В этом аду огня, криков о помощи, молитв о спасении (на русском, украинском и еврейском языках) мы с Инной остались одни. И совсем неожиданными для нас в этом кошмаре стали слова утешения молодой еврейки: она не смогла оставить больную маму и осталась в вагоне. Наверное, она была учительницей, во всяком случае запас её сказок был неисчерпаем! Поглаживая меня по голове, она приговаривала: «Не плачь, все цистерны уже взорвались, наш вагон не загорелся, скоро рассвет, придёт мама, спи». И правда, под её шёпот и под стихающую канонаду мы с Инной уснули.
Ночью состав представлял собой сплошной факел, и мама не могла различить наш вагон. Почти в бессознательном состоянии вместе с другими пассажирами из нашего состава она ждала утра. За эту ночь мы сразу стали взрослыми: не задавали глупых вопросов типа «когда поедем домой», не канючили «морса» (сладкой воды), ели всё, что давала мама, и, главное, присмирели. Мы поняли, что это не просто беда, а огромная беда, одна на всех!
На наших глазах уносили обгоревшие трупы из вагонов, увозили заходившихся в крике раненых детей и взрослых. Погибших хоронили здесь же, у кромки леса. Вагоны расцепили, переформировали, составили новый состав, и мы поехали дальше, на восток.
Так мы ехали до конца августа. В августе наш состав загнали на запасной путь станции Тростянец Сумской области. Пропускались дальше только поезда с ранеными, живой силой и техникой: много лет спустя из военной литературы я узнала, что это был «харьковский котёл». Нас, беженцев, временно расквартировали по домам жителей Тростянца.
Не повезло нам с хозяевами — эти люди были злобно настроены против советской власти и на всех эвакуированных смотрели с подозрением — зачем, дескать, бегут от «цивилизованных» немцев? Нам они не давали ни крошки хлеба, да и работы для нашей мамы не было, все предприятия сворачивались и эвакуировались на восток. Наступал голод.
На наше счастье, в соседнем подворье обосновалась солдатская кухня, и добрый повар «поставил нас на довольствие». Но мама ходить за едой стеснялась, мы ещё не привыкли к положению нищих. И тогда повар, подозвав меня, отрезал огромный кусок сала, достал буханку хлеба и со словами «донесёшь?» — вручил мне. От счастья накормить маму, от человеческой щедрости и доброты мои руки обхватили эти сокровища, а ноги быстро-быстро понеслись к маме! Как весело мне вслед смеялись молодые солдаты! И мне опять было непонятно, почему при виде всего этого чуда мама заплакала.
События развивались стремительно: где-то в начале сентября 1941 года наш хозяин с хлебом-солью пошёл встречать немцев, вступающих в город.
Как только вошли в город немцы, хозяева нас из дому выгнали. Мама больше не плакала, заплакала она только в 1947 году, когда отменили продуктовые карточки.
Город бомбили уже «красные», как тогда принято было говорить. В полуразрушенном двухэтажном доме мама на первом этаже «слепила» одну комнатку, смастерила печку с лежанкой для меня (я почти не ходила от истощения и холода: зимней одежды у нас не было). На развалинах мама отыскивала остатки одежды и всё, что было пригодно для нашей новой жизни. Дрова для печурки мама тоже добывала на развалинах. Еда. Желание есть, чувство голода не покидало нас даже во сне!
Сумская область — край сахарной свёклы. Часть колхозных полей осталась неубранной. Мама ходила в поля, выковыривала из мёрзлой земли мёрзлую свёклу и приносила домой. Мы её варили, пекли, выжимали сок. Это была основная наша еда. Иногда мама приносила мёрзлую картошку, тогда были лепёшки из картофельных очисток и крахмал для киселя из свёклы. Через месяц при запахе свёклы меня уже тошнило. Первый раз после Тростянца есть свёклу я смогла только в четырнадцать лет! И ещё еда: моя тёпленькая лежанка была у окна, я наблюдала за бездомными собаками. Если они оставляли большую кость, я звала Инну или Галю, они бежали и приносили кость домой. Мама кости долго-долго вываривала, остужала бульон на холоде и собирала жир. Уходя в поле, иногда на весь короткий зимний день, мама оставляла нам лепёшки, Бог весть из чего сделанные. Всем по одной. И однажды к нам зашёл просить милостыню ещё более несчастный опухший ребёнок. И Инна отдала ему свою лепёшку. Мальчик у нас на глазах жадно её съел. Мы были потрясены: значит, не мы одни так бедствуем, есть ещё более несчастные! И с трепетом ждали прихода мамы: что она скажет о поступке Инны? Когда мама пришла, мы наперебой стали ей рассказывать, какой мальчик опухший, как нам его было жаль. Мама ничего не сказала, только внимательно посмотрела на нас печальными глазами и прижала Иннину головку к своей груди. Три лепёшки мы поделили на четверых.
Наша новая жизнь на чужбине была горькой и голодной, но то, что наступило через месяц господства немцев, ни в какое сравнение с голодом не идёт!
Так получилось, что облюбованный мамой дом (где мы теперь жили) был домом, где жили до войны семьи работников горкома партии и райисполкома. Дом стоял в небольшом скверике. Вот в этом сквере фашисты установили помост и виселицы. Казни проводились почти каждый день: женщин раздевали до сорочки, мужчин до подштанников. На шею вешался кусок фанеры, на котором чёрным был начертан один из четырёх вариантов вины: «коммунист», «юде», «партизан», «бандит». Немецкие холуи — полицаи из местных жителей (слово «полицай» слышать не могу до сих пор) — прикладами винтовок сгоняли прохожих, случайно оказавшихся вблизи места казни. Когда зрителей, по мнению палачей, было достаточное количество, выходил вперёд сидевший до этого на стуле офицер, что-то гортанно каркал, «речь» обычно заканчивал одним из четырёх слов, определяющих вину жертвы. Полицай вешал на шею жертве плакат с обозначением вины и накидывал петлю на шею. Офицер-немец делал энергичный взмах рукой, и полицай выбивал тумбу из-под ног обречённого. Минуту-две полицаи зубоскалили относительно поведения повешенного. Офицер с достоинством удалялся под защитой немцев-автоматчиков.
Казнённые висели обычно 2–3 недели, а то и месяц, по мере поступления новых жертв. Стояла зима, окоченевшие трупы раскачивало ветром, виселица скрипела.
Почему я всё так детально запомнила? К нашему ужасу, окно нашей комнатки выходило на помост с виселицами. Завесить окно было нечем, уйти от этого ужаса — некуда. И так как с наступлением вечера в комнате становилось темно, раскачиваемая ветром тень казнённого перемещалась по стенке нашей комнатки. Мы засыпали под скрип виселицы и движение тени казнённого на стенке. Мама пыталась отвлечь нас от жуткой действительности: с наступлением темноты она беспрерывно рассказывала нам «Хижину дяди Тома», «Приключения Тома Сойера», «Отверженных»…
И всё-таки мы бы в эту зиму не выжили, если бы не добрые люди! Где-то в январе 1942 года в здании горкома партии (в его уцелевшей части) разместилась чехословацкая сапёрная часть. При ней была кухня. Это здание тоже находилось в сквере, как и наш дом.
Чешский язык, если к русскому и украинскому добавить жестикуляцию, вполне понятен русскому человеку. Повар кухни заприметил молодую, в отрепьях, женщину (маме было 38 лет) с выводком почти раздетых детей и заинтересовался нами. После объяснений мамы он проникся состраданием к нам: велел маме каждое утро присылать Галю или Инну на кухню за «кавой», то есть чёрным кофе, вернее, его суррогатом. У немцев настоящего не было ничего, хоть они и не пили воду: на ремне у каждого солдата была фляжка, которую он после завтрака наполнял «кавой». И пил только её, эту мерзкую «каву». Мыло у немецких солдат тоже было какое-то суррогатное, оно не мылилось и не пенилось, было похоже на смесь глины с чем-то ещё.
У входа в помещение, где располагалась кухня, стоял немецкий часовой. Повар привёл к нему Инну и Галю и попросил разрешения на выдачу детям «кавы» по утрам. Немец благосклонно разрешил. Но каждый раз, когда Инна или Галя выходили из кухни, немец снимал крышку чайника и тщательно принюхивался. Конечно, повар очень рисковал: каждый раз он бросал в чайник кусок еды, которая тонула в «каве»! Иногда это был кусок мяса, иногда — банка консервов или джема, и очень редко — брикетик топлёного масла с мёдом во влагонепроницаемой упаковке! Что делал повар, чтобы отбить запах, один он знал, но пойманы ни Инна, ни Галя немцем ни разу не были!
Мы выжили, низкий поклон этому уже немолодому чеху, который спас нас! И не только едой: печи кухни топили паркетом, который каждое утро на телеге в мешках доставлял на кухню молоденький чех. По просьбе повара этот юноша каждый день сбрасывал у нашего окна небольшую связку паркета, нам её на день хватало. Теперь в нашем доме стало тепло. И «свет» появился: теперь жир, вытопленный из костей, частично шёл на заправку «коптилки» — этого гениального изобретения военных лет (по-украински — «каганэць»).
Так продолжалось до середины марта 1942 года. В середине марта возбуждённый повар очень долго объяснялся на улице с мамой. Он был в отчаянии: их часть передислоцировалась в Киев, добрый человек боялся, что мы погибнем без них, чехов. Видя мамин испуг, он похлопал маму по плечу, попытался улыбнуться и пообещал что-нибудь придумать. Мама, в свою очередь, объяснила чеху, что от Киева до дома — Коростеня — рукой подать, всего 200 километров.
На следующий день, когда стемнело, сияющий повар забежал к нам: он договорился со своим чешским руководством, что на время пути до Киева возьмёт себе разнорабочую для чистки картофеля, якобы беженку-киевлянку, которая хочет вернуться домой. О детях не было произнесено ни слова, нас — не было! Мама от счастья не знала, что и делать, как благодарить этого удивительного человека. Выправил маме чех-повар и «аусвайс», то есть пропуск для проезда в вагоне-кухне до Киева. Работники кухни отвели нам отдельное, теперь уже настоящее купе. Мы, дети, были тише воды, ниже травы: о нас знали только работники кухни. И когда бывала проверка немцами, к нам прибегал молоденький чех, возивший паркет, и мама прятала нас в багажных ящиках нижних полок. К счастью, проверки бывали только на крупных узловых станциях или в районах активного действия партизан. Что такое «партизаны», мы тоже тогда не знали. Это было третьим новым словом после слов «война» и «эвакуация».
Недели через две состав достиг Киева. Поезд прибыл ночью, что очень обрадовало наших спасителей. Мы незамеченными вышли из вагона. Прощание наше с чехами было непередаваемым, благодарность мамы — беспредельной!
Такой пустяк — 200 километров, без денег, с пятилетним ребёнком! Но ведь как награда — родной Коростень, наша милая хата! Добирались мы, как бы теперь сказали, автостопом. Мама недаром выросла у железной дороги: она прекрасно ориентировалась в населённых пунктах, а где бывали сбои, вспоминала пословицу: «Язык до Киева доведёт»; правда, нам нужно было до Коростеня. Недели через три мы вступили в наш родной Коростень.
Города как такового, по сути, не было: центр и военные городки были почти полностью уничтожены. Остались одноэтажные окраины.
В центре города, в полуразрушенном здании Дворца пионеров находились управа и биржа труда. А на площади у дворца — огромное кострище и высоченный столб наподобие телеграфного. Вся управа, как и в Тростянце, была увешана объявлениями и приказами. Кроме привычных для нас по Тростянцу объявлений (смерть, смерть, смерть!) здесь были и новые: одно призывало «пострадавших от советской власти» зарегистрироваться, второе — сдать немедленно радиоприёмники и всю советскую литературу. За неисполнение второго — тоже смертная казнь. К советской литературе были причислены и А. С. Пушкин с Т. Г. Шевченко: они в прилагаемом перечне подлежащих сдаче авторов значились первыми. Вот тут-то мы и поняли назначение огромного кострища, которое ещё тлело: сдаваемые книги сжигались! О назначении же высоченного столба терялись в догадках.
Поняли позже, увидев одно из любимых развлечений немцев: этот столб обмазывался дёгтем. На вбитых на вершине столба гвоздях вывешивались «призы»: старые сапоги, ботинки, какое-то тряпьё. Мальчишек заставляли влезть на столб и сорвать «приз». Сытые фашисты гоготали над совершенно вымазавшимся в дёгте мальчишкой! Воистину, очень интеллектуальное развлечение! Только для нас, низшей расы, почти скотов.
По пути следования к нашему дому мы должны были пройти всю центральную улицу, перейти переезд через железную дорогу и — по боковым, окраинным улицам — на нашу милую, пыльную улицу Петровского! Дойдя до переезда, мы натолкнулись на то, что вызывало ужас в Тростянце: помост и три виселицы! Этот порядок, оказывается, действовал на всей оккупированной территории! Это страшное место мы пробежали, невзирая на усталость. Мама успокаивала нас, что наш дом далеко и видеть мы ничего не будем…
Нашу хату мы застали почти не разрушенной: только были выбиты все стёкла (вместе с рамами), вывернуто несколько брёвен из стены, выходившей на железную дорогу, была сброшена с петель входная дверь. Но самое мерзкое было в самой хате: её использовали как общественный туалет! Весь двор и огород были в воронках: следы попадания бомб и снарядов. Было начало апреля, земля уже почти прогрелась, нужно было срочно заравнивать её раны, чтобы что-нибудь посадить.
Но сначала — жильё! Все дружно выносили на улицу содержимое дома-туалета, мыли, драили. Мама находила в разрушенных зданиях куски стёкол, сохранившиеся рамы и ремонтировала наш дом…
Вообще скотство «цивилизованных» европейцев-немцев было неописуемым.
Почти возле дома на обочинах железной дороги стояли странные сооружения: «парковые скамейки» длиной метров 5–6, со спинками. Под каждой «скамейкой» — ров. Очень скоро мы поняли назначение этих «гениальных» сооружений: это были пресловутые «ватерклозеты», то есть туалеты на воздухе! Немцы, нимало не стесняясь того, что мимо проходят старики, женщины и дети, справляли свою нужду средь бела дня! Сидя с комфортом, очень часто с газетой в руках, немцы оживлённо беседовали. Иногда в руках у немца была и губная гармошка, и, не отрываясь от основного занятия, он играл!
Нас, детей, это ежедневное омерзительное скотство немцев возмутило: у каждого мало-мальски умеющего бегать ребёнка появилась рогатка. Стреляли из-под вагонов по голым задам фашистов «лётками» — согнутыми вдвое гвоздями! Пока разъярённый немец натягивал брюки, ребят под вагонами и след простывал. Иногда стреляли залпом — эффект был ещё ярче: мы расширяли наши познания в немецком языке! Взбешённые немцы орали: «русише швайне» (русская свинья), «русише шайзе» (русское дерьмо) и так далее. Очень рискуя, дети ликовали: скоро мы почти отучили немцев справлять нужду на виду у всех…
Много страшного и мерзкого принесла с собой немецкая оккупация, но самой трагичной оказалась участь евреев, населявших до войны наш город.
Особенно мы были потрясены гибелью наших соседей — евреев Мардаров. В доме напротив жили две еврейские семьи: Суходольские и Мардары. Суходольские, как и мы, эвакуировались и успели проскочить в глубь страны. И вернулись домой после войны. А у Мардаровой незадолго до войны умер муж, и четвёртого ребёнка она родила в мае 1941 года, будучи уже вдовой. Все дети были мал мала меньше. Она решила остаться.
В один день немцы всю семью вытолкали на улицу, которая уже была запружена толпой евреев: в нашем Коростене, по довоенной переписи, было 57 % евреев. Мардариха, протягивая соседям младенца, умоляла взять его. И руки потянулись. Но немец выбил ребёнка из рук матери, и колонну погнали дальше. Ребёнок погиб, его затоптали люди, сами того не ведая!
Евреев согнали на окраину города, где уже были вырыты рвы. Предварительно раздев всех почти догола, выстроили вдоль рва и открыли пулемётный огонь. Это место и по сей день называется «еврейский окоп».
Но, пожалуй, лучше было погибнуть сразу, как те евреи, чем удостоиться участи русской девушки Жени Шупаликовой, о страшной судьбе которой я хочу здесь рассказать.
Наша улица в небольшом украинском городке Коростень — окраинная. Застроена домиками (точнее, украинскими хатами, зачастую крытыми соломой), утопающими в зелени садов. Совсем рядом — огромный фарфоровый завод, славившийся своим фарфором ещё с царских времён.
Рабочие завода — как правило, жители нашей и других близлежащих улиц. А инженерно-технический персонал (ИТР) — приезжие. Специально для них и был выстроен в глубине нашей улицы жилой дом: двухэтажный, красного кирпича, на два подъезда.
Вот в этом-то доме и проживала образцовый ребёнок, мечта всех наших мам и объект нашей детской неприязни — Женя Шупаликова. Девочка-старшеклассница. Её родители были художниками фарфорового завода.
Женя, если отбросить нашу неприязнь по поводу вечного примера, была действительно удивительной для нашей пыльной босоногой улицы: тоненькая, две толстые косы цвета соломы до колен, всегда улыбчивая и уважительная к старшим (мы очень удивлялись, когда Женя помогала старушкам взобраться на железнодорожный мост или помогала нести кошёлку с продуктами), Женя была и нашей любимицей. Правда, никогда в играх старшеклассников нашей улицы Женя участия не принимала. Но общалась со всеми, даже с нами, малышами, весьма охотно: давала нам переводные картинки, используемые на Фарзде (как мы называли фарфоровый завод имени Дзержинского), небольшие книжечки-гармошки сказок. В общем, Женя была «солнечным зайчиком» нашей улицы.
В 1941 году Женя с отличием окончила десятый класс и готовилась к поступлению в Киевский университет. 22 июня 1941 года Коростень бомбили, началась война. Планы Жени, как и всех жителей страны, были разрушены.
Через два дня после возвращения в Коростень, оккупированный немцами, мы увидели на улице Женю Шупаликову: в грязном платье, перебирая нечёсаные косы, с блаженной улыбкой на лице, шла она по улице и что-то шептала. Слов было не разобрать. Не обращая внимания ни на кого, а точнее, никого не видя, Женя медленным шагом удалилась.
И мама, и мы были потрясены! Мама зашла к нашей соседке, которая в эвакуации не была, и со слезами на глазах спросила: «Что произошло с Женей?».
Соседка рассказала. Женю изнасиловали немцы. Маму Жени, пытавшуюся девочку отбить у подлецов, убили. И Женя, как сказала соседка, «тронулась умом». Теперь она одна жила в своей квартире в полуразрушенном доме. Целыми днями бродила по улицам города, находясь в своём, ином мире. Люди подкармливали Женю, но продукты оставляли в квартире в отсутствие Жени: она никого не узнавала и при попытках заговорить с ней убегала, взывая криком о помощи.
После частично рассказанного мамой мы все трое заревели, мы простили Жене и мамины слова: «Женя никогда бы так не поступила», и Женино внимание к старшим, и её отличную учёбу.
Женю мы теперь видели почти каждый день. Как правило, её появление предваряла стайка малышей лет 3–4, которые бежали вслед за Женей и, кривляясь, дразнили её: «Женя-смаженя». «Смаженя» — по-украински «яичница». Очевидно, малышам их проделка казалась очень остроумной. Старшие разгоняли мелюзгу, наказывали, но на следующий день всё повторялось. Женя, без всякой реакции на агрессию детей, следовала дальше со своей блаженной улыбкой. Это было жутко.
Иногда на Женю находило буйство. Тогда она быстро шагала или почти бежала по улице, подымала вверх сжатую в кулак руку и угрожала немцам: «Скоты, я любимому Сталину расскажу, что вы здесь делаете! Вас всех ждёт смерть, мерзавцы!». Утихомирить Женю было невозможно, при попытках её остановить Женя убегала.
И однажды случилась беда: днём по нашей улице проезжал немецкий «опель», а в нём — немецкий офицер. Женя остановила машину: даже несмотря на неухоженный вид, она была очень красивой! Офицер, улыбаясь, вышел из машины. И Женя, без всяких слов, дала ему пощёчину! Немец на секунду опешил, потом с проклятиями на немецком языке затолкал Женю в машину. Машина рванула с места и скрылась в клубах пыли. Всё это произошло на глазах жителей улицы, но никто не успел и слова вымолвить!
Через два дня Женю повесили. И хотя к месту казни пришла почти вся улица (вездесущие мальчишки доложили, что Женю ведут на казнь) и все объясняли палачам, что Женя — не в себе, её всё равно повесили. Единственно — её не раздели, как обычно поступали немцы в таких случаях. Женю повесили в платье, с той же блаженной улыбкой на лице. Оплакивала её вся улица.
И случилось невероятное: ночью тело Жени из петли исчезло! Это был первый случай за всё время господства фашистов, чтобы казнённого сняли с виселицы. Кто это сделал и где обрела свой вечный покой эта изумительная девочка — никто так и не узнал…
Как мы выживали тогда? Голодали! Голодала почти вся улица. Особенно страдали мы, дети. Еда мерещилась повсюду: группка детей нашей улицы ходила за едой на «второй лагерь», как они говорили. По сути это была помойка немецкого госпиталя, куда выливались судна и выбрасывался весь мусор госпиталя: окровавленные бинты, снятый гипс и так далее. Среди этих отбросов попадались кусочки еды: ломтики хлеба, огрызки сыра, колбасы. Узнав, что такое «второй лагерь», мама категорически запретила нам даже ходить туда. А есть хотелось.
Немцы вывозили с Украины всё, что можно увезти: вся рампа железнодорожной станции, все пакгаузы были заставлены огромными металлическими сундуками, которые очень будоражили наше детское воображение. Каково же было наше изумление, когда нам удалось поднять крышки некоторых из сундуков! В них находились спрессованные человеческие волосы и детская обувь. Как я теперь понимаю, это были трофеи после расстрела евреев нашего города.
В товарных вагонах немцы гнали на Запад выпеченный хлеб. На платформах, укрытых брезентом, вывозили сахарный песок и зерно. В цистернах — мелюс: какая-то промежуточная фракция сахарной промышленности. Мелюс был приторно-сладкой густотянучей коричневой жидкостью с резким запахом сахарной свёклы. Спирт тоже перевозили в цистернах.
Так вот, подростки нашей улицы организовались в бригаду. Тщательно изучив расписание дежурств охранников и технику охраны, ребята выработали методику грабежа продуктовых составов: выставлялись дозорные, тщательно следящие за манёврами охранников. Как только те сходились в середине состава, дозорные давали условный знак остальной команде. Это был сигнал к действию: тихо, с недетской проворностью одна половина команды нападала на «хвост» и «голову» состава. Содержимое вагонов летело на землю, где вторая половина команды подбирала сброшенное и убегала с ним. Тяжелее и опаснее всего было тем, кто нападал на состав: придя в себя от наглости детей, охранники спускали овчарок. Воровство у немцев — тягчайший порок, поэтому собаку, если она накинулась на ребёнка, не оттаскивали. Паренёк с нашей улицы остался инвалидом: овчарка отгрызла несколько пальцев на правой руке.
Руководил бригадой, как правило, умный, хитрый и очень крепкий физически паренёк. Он рассчитывал операцию посекундно. Так что случай задержания собакой участника нападения из нашей бригады, к счастью, был единственным. Другим бригадам везло меньше, был даже случай, когда овчарка загрызла ребёнка насмерть.
Вот в эту-то бригаду и вошли Галя с Инной: Инна, как правило, в дозоре, Галя — в нападавших на состав. Мама об этом узнала нескоро и случайно: дети грабили открытые площадки с семечками. На этот раз охранник, озверев сам, собаку не спустил, а она повела его по следу. Галя не успела юркнуть в развалины по пути и влетела в дом. Мама в мгновение оценила обстановку: бросив мешочек с семечками под подушку, она велела Гале лечь в постель и закрыть глаза. Через пару минут вбежал немец с собакой. Трясущаяся мама объяснила взбешённому немцу: «мадхен кранк, тиф» (девочка больна, тиф)! Вид у Гали тянул на все 40°: красная, в поту, в полузабытьи от страха. Надо сказать, немцы тифа боялись панически: перевернув в доме всё вверх дном в поисках семечек (даже не поленился спуститься в погреб), немец и не притронулся к постели!
После ухода охранника у мамы была истерика, Гале пришлось рассказать об истинном происхождении продуктов питания. До этого появление продуктов Инна с Галей объясняли маме небрежностью немцев при упаковке состава, якобы они подбирают только выпавшее или рассыпавшееся.
Мама категорически запретила эту деятельность. Но никакие запреты мамы уже не действовали, ребята продолжали обворовывать составы, рискуя жизнью, и не только своей: в случае «провала» расстреливалась, в назидание, вся семья. Остановить детей было невозможно, думаю, они руководствовались уже не только чувством голода, но и ненавистью к оккупантам, наслаждаясь чувством мести.
Вершиной этой опасной до жути деятельности был разгром нескольких фешенебельных мягких вагонов: ребята срезали эрзац-кожу на диванах и шёлковые шторы на окнах. Принеся домой эту добычу, Инна и Галя были очень горды собой: их не поймали! А мама, закопав всё это добро и одежду с детей, присыпав путь от улицы к дому и «захоронение» табаком (к тому времени мама уже курила), побежала по домам остальных участников «подвига», предупредить.
И не напрасно: такой шум со стороны немцев был впервые! Вся наша улица была обыскана, ищейки-собаки обнюхали всех детей. Но ничего найдено не было, списали диверсию на партизан. После пережитого страха ребята свою деятельность прекратили. Это была осень 1943 года. Наступали «красные».
Всё чаще отдалённо слышалась канонада. Советская авиация усиленно бомбила железную дорогу. Ночевали мы в подвалах или «щелях» (вырытых в огородах траншеях, покрытых железом или деревом и присыпанных землёй).
Похоже, немцы отступали. Отступали с ними и верные холуи: целые составы полицаев грабили и насиловали нашу многострадальную улицу Петровского.
Утром наступила звенящая тишина, а где-то к полудню в город вступила Красная Армия! Ликование охватило всех: мирные жители обнимали солдат, а солдаты угощали детей кусочками сахара и чудесными чёрными сухарями! Чёрный сухарь для меня и теперь лакомство!..
Многое ещё пришлось пережить нашей семье. Коростень переходил из рук в руки. Вернулись немцы и угнали нас далеко на запад, под Новоград-Волынский. Там, в деревне Чижовке, мы встретили окончательное освобождение. Случилось это под самый Новый, 1944 год. Помню, ещё вечером у нас в избе сидел вдрызг пьяный немецкий офицер и орал на смеси русского и немецкого языков: «Гитлер шайзе! Гитлер дерьмо! Капут! Капут!». А утром 1 января в деревню ворвались наши танки, но немцев уже и след простыл. На следующий день мы потекли в обратный путь, в наш родной многострадальный Коростень. Мы не шли пешком — везде нас подвозили на полуторках и телегах наши военные. Солдаты подкармливали нас хлебом, брикетами концентратов и даже тушёнкой. Запомнилось: все наши солдаты были ладные, весёлые, подтянутые, в шинелях с погонами. Погоны мы видели на плечах наших военных впервые. По дорогам тянулись колонны понурых пленных немцев, а по обочинам валялись трупы власовцев. Предателей в плен не брали.
10 января 1944 года мы были опять дома. В нашей хате располагались писари штаба фронта. Ребята молодые и весёлые. Одну часть избы заняли мы, в другой жили солдаты со своим писарским скарбом. Солдаты жили и в других избах: все казармы военных городков, которые уцелели при бомбёжках, при отступлении взорвали немцы.
То, что по избам жили солдаты, было замечательно: нас подкармливали, маме дали новый комплект ткани для портянок (толстая фланель белого цвета), и мама сшила нам обновы. В благодарность мама стирала на ребят, иногда готовила им пищу из их продуктов.
В городе налаживалась мирная жизнь, заработали некоторые учреждения. Первым заработал узел связи: где-то в марте мама получила денежный перевод, отправленный в августе 1941 года! Открылся детский сад, куда мама устроилась на работу поваром.
Частично решилась и проблема питания: нам выдали продуктовые карточки. В день мы получали 1 кг хлеба, это «кирпичик», какие продаются и ныне. В магазине хлеба иногда не хватало для отоваривания карточек всех прикреплённых к магазину. Чтобы хлеб получить гарантированно, нужно было занимать очередь в 4 утра. Магазин, к которому были прикреплены мы, находился километрах в трёх от нашего дома. За право съесть добавку (если она будет, то есть если «кирпичик» будет весить меньше 1 кг) добровольно ежедневно за хлебом ходила Инна. Мама хлеб делила на четыре равные части, каждому по четвертушке «кирпичика». И просила нас не съедать сразу, за один раз. Но запах свежего хлеба был настолько чудесным, что устоять было невозможно! Мы его съедали немедленно.
Школа. Какой светлой радостью вошла она в мою жизнь! Это была любовь с первого взгляда, с 1 сентября 1944 года. Мне в моей милой железнодорожной школе № 43 нравилось всё: и само здание (одноэтажное, деревянное, выкрашенное в цвет очень тёмной охры); и большой луг, прилегающий к школе (где весной и осенью проводились уроки физкультуры, так как спортивного зала в школе не было); и моя первая учительница Нина Лукинична (тоненькая, от голода такая же прозрачная, как и мы, почти девочка). В школе было всего шесть учебных классов. Учились в три смены.
Ранней весной 1945 года наши дорогие постояльцы съехали: из Коростеня часть военных подразделений ушла на запад. На прощанье ребята одарили нас бесценными подарками: чернила (в кристаллах), ручки, карандаши, бумага. Купить это тогда было невозможно ни за какие деньги!
Жизнь уже вошла в нормальное русло: мама работала, мы учились. Дядя Петя и тётя Лена учительствовали в школах Коростеня.
Город совсем не бомбили, и мы потихоньку привыкали к тишине.
И вдруг в полночь с 8 на 9 мая 1945 года вернулись самые страшные наши ощущения: стреляло и палило всё, что могло стрелять! В ужасе мы все, прямо из постелей, вылетели на улицу.
И в это время крики радости массы людей заглушили грохот пальбы: это был конец ужасам войны, Победа! Оказывается, сообщение о капитуляции Германии было получено в штабах, и связисты быстро распространили радостную весть! Дикая пальба была салютом, выражением радости по поводу долгожданной Победы!
Утром 9 мая 1945 года уже официально по радио (к этому времени в избах уже было электричество и работало радио) прозвучало известие о Победе. Город ликовал!
Так пришёл долгожданный мир на нашу многострадальную и измученную землю. Но ещё долго руины города напоминали о войне и оккупации. И сны. Сны с бомбёжками и отдельными страшными картинами войны ещё долго снились нам, детям.
К концу войны мы чётко различали контуры и гул «мессеров», «хенкелей» и «фоккеров»; мы отличали голоса миномёта, дальнобойных орудий и «катюш»; мы различали взрывы бомб, снарядов, мин и гранат…
Пусть же никогда дети мира не видят этих снов, пусть никогда им не пригодится эта недетская наука «голосов» и взрывов, пусть не знают они слова «война»!
И ещё — низкий поклон всем людям, которые помогали нам выжить!
Года два тому назад мне довелось познакомиться с одним очень скромным, но удивительно симпатичным, доброжелательным старым человеком, фронтовиком. Познакомились мы с ним в русской бане, куда я стал регулярно наведываться по причине болезни ног, совсем разбитых в долгих геологических экспедициях и походах. В нашем посёлке Селятино хорошая баня, и люди ходят туда хорошие, уважительные.
Особенно я сдружился с одним постоянным посетителем — Николаем Алексеевичем Леоновым. Во всякие банные дискуссии он не вступал, больше слушал; на вид ему под 80, среднего роста, полноватый, спокойный, волосы с проседью. Он сказал мне, что живёт неподалёку от нашего посёлка; там у него участок и небольшой дом, сад, огород, только вот баньки нет.
Через некоторое время в нашей банной компании все уже знали, кто чем занимается. Знали, что я — бывший геолог, знали, кто воевал в Отечественную войну, кто ещё работает и что делает. Бывшие фронтовики иногда вспоминали различные эпизоды из своей боевой юности. А вот Николай Алексеевич, хотя и был фронтовиком, но как-то о своих военных подвигах ничего не рассказывал. Некоторые даже подшучивали над ним: «…как же ты умудрился всю войну от звонка до звонка пройти, а как был лейтенантом, так и остался?» Он же на эти шутки ничего не отвечал.
Однажды в тёплый осенний день, когда мы вышли вместе с ним из бани, я сказал Николаю Алексеевичу, что мой отец был на фронте под Волоколамском, воевал в Панфиловской дивизии, а ускоренную подготовку проходил в Камышловских военных лагерях, и что сам я из Нижнего Тагила.
Николай Алексеевич, по своему обыкновению, помолчал немного, а потом сказал:
— Довелось мне побывать и в Нижнем Тагиле, и в Камышловских лагерях.
Я поинтересовался, где он был, может быть, и общие знакомые найдутся?
Шли мы в это время по небольшому скверику, что неподалёку от бани. Там лет сорок тому назад была воинская часть, и командир заложил этот сквер, приказал посадить деревья, да не простые здешние, а нежные зелёные туи; они прекрасно прижились и радуют жителей посёлка круглый год своим красивым нежно-зеленым цветом.
— Давай посидим немного, Васильевич, подышим свежим воздухом, а я тебе расскажу, как мне пришлось побывать на твоей родине.
Мы присели на скамеечку, поставили свои сумки с банными принадлежностями и вениками, расслабились.
— Значит, так, — начал он, — родился я в Калужской области, в деревне Стрелковке. Отец и мать до войны в колхозе трудились, да и мы с братом, как подросли, тоже там работали. Война началась, нас с братом сразу же призвали. Попрощались мы с родными, и отвезли нас в Калугу. Недели три обучались воинскому делу, но немцы уже близко были, и нас направили прямо на передовую, только попали мы с братом в разные части. Часть нашу высадили под Оршей, но доехать до неё мы не успели, там немцы уже были. Обстановка была очень тревожная, то направят в одно место, то в другое, не успеем окопаться — и снова отходим. Кругом говорят о диверсантах, парашютистах, окружении и всё такое прочее. Самолёты немецкие над нами летают, покоя не дают, а мы пока и немцев по-настоящему ещё и не видели, всё как-то они в обход нас шли. Так дошли мы до Смоленска. Тут-то и пришлось нам и немца повидать, и повоевать, и товарищей потерять. Немец прёт, не считаясь ни с чем, но и мы уже не новички были, пообстрелялись, и атаки ихние отбивали, и танки подбивали. В общем, жестокие бои были; много наших полегло там, да и врагов тоже немало. Так, наверно, недели три мы держали оборону. Потом — приказ: отступать. Немецкие танки прорвались в Смоленск, и нам окружение грозит. Через несколько дней новый приказ: наступать на Смоленск. Опыта наступать ни у нас, ни у командиров ещё не было, артиллерии и танков — кот наплакал, а авиацию нашу и вовсе не видать. По нескольку раз в день в атаки ходили, и всё напрасно, всё назад откатывались.
Дня через три слух прошёл: «Жуков прибыл», значит, чего-то ждать надо. Потом артиллерия наша подошла, танки появились, в лесах маскировались; зачитали нам приказ: «Освободить город Ельню»; подписан приказ Жуковым.
На другой день рано утром по немецким траншеям «катюши» ударили, впервые пришлось увидеть такое: прямо целая завеса взрывов на немецких траншеях. После пошли мы атаку, танки наши выехали из укрытий. Немцы отступили во вторую траншею, мы — за ними. Вот тут и схватились мы с ними. Командира нашего взвода из автомата убили. Мне передают приказ командира роты: «Командуй взводом!». Немцы с двух сторон атакуют: и со стороны Смоленска, и со стороны Дорогобужа. Артиллерия нас хорошо и вовремя поддержала, не сдали мы свои позиции, хоть и до рукопашной дело доходило. Дня три так держались, потом немцы отступили и ушли из Ельни. Но и за Ельню пришлось ещё повоевать — и всё-таки заняли мы её! Настроение у нас поднялось: ещё бы, впервые успешно наступали, город освободили.
Через день или два приказали помыться, постирать бельё, побриться; с чего бы это, никак не поймём. Выстроили нас на площади, стоим, ждём чего-то. Подъезжают три легковушки, выходят командиры, впереди коренастый, невысокого роста, фуражка на самый лоб надвинута — Жуков.
Поздоровался, поздравил с победой. Потом прошёлся вдоль строя и говорит:
— Мне сказали, что многие из вас были призваны из Калужской области. Если есть кто, три шага вперёд! — Вышло человек пятнадцать, и я с ними тоже.
— А нет ли среди вас моих земляков из деревни Стрелковки?
— Есть, — отвечаю. Он подошёл ко мне, поздоровался за руку:
— Как фамилия? — спрашивает.
— Рядовой Леонов, — отвечаю.
— Что-то знакомое, — говорит.
— Так Вы, товарищ командующий, с моим отцом в одной школе учились, — отвечаю ему.
— А верно, его Алексеем звали. — Потом спрашивает командира полка: — Как воевал боец?
— Хорошо, товарищ командующий. Он заменил в бою погибшего командира взвода.
— Молодец, земляк, — говорит Жуков, — поздравляю тебя, сержант.
— Да я рядовой, товарищ командующий, — отвечаю.
— С этой минуты ты сержант. Желаю тебе новых побед.
— Служу трудовому народу! — отвечаю.
Тут он обратился к нашему комполка:
— Смотри, полковник, чтобы и дальше мой земляк бил фашистов. Хороших бойцов беречь надо, очень нужны они нам. Ежели что случится, разжалую тебя в рядовые, а его на твое место поставлю.
— Слушаюсь, товарищ командующий, — отвечает полковник.
— Земляк, — это он опять мне, — если что, докладывай мне немедленно. — Протянул руку, а адъютант его уже листок и карандаш приготовил. Жуков что-то написал, подаёт мне.
— До свиданья, товарищи. Видите, немца бить можно, так и продолжайте.
Сел в машину и только пыль столбом — уехал.
Стоим мы. Всё ещё в себя прийти не можем. Тут подходит ко мне капитан из особого отдела и говорит: «Дай-ка сюда этот листок, у нас он сохранней будет, а то потеряешь ненароком». Ну, я и отдал листок ему. Так даже и прочитать не успел, только подпись Жукова, помню, была там.
Жизнь моя на передовой после этого случая как-то полегче стала: и в разведку лишний раз не пошлют, и землянку получше дали, и с питанием взводу поблажки — побольше дают. В общем, чувствую, оберегают меня. А у начальства голова болит: не дай Бог, со мной что случится.
В конце сентября немцы в большое наступление пошли на нас: бомбёжки, танковые атаки, по флангам обходят, окружить пытаются. Но нам повезло: в последний момент успели до Спас-Деменска отойти. Там дня три-четыре держались, а потом опять отошли к Калуге и от неё к Туле. Тулу немцы так и не смогли взять, хотя почти окружили её. Обороняли мы Тулу до ноября. В декабре наступали, отогнали немца от Тулы, прошли Юхнов, а дальше пробиться уже не могли: весна, распутица, да и немцы сильнее укрепления построили.
Почти три месяца в 42-м держали мы оборону, и немцы тоже особо не тревожили: главные бои были летом не здесь, а под Сталинградом.
Летом как-то вызывает меня командир и вручает направление в танковое училище, в город Ульяновск. Три месяца я учился, прошёл ускоренную подготовку, присвоили мне звание лейтенанта. Сформировали из нашего выпуска танковый полк и направили в город Нижний Тагил получать с Уралвагонзавода боевую технику — танки Т-34. Вот так я и попал на твою родину, Васильевич. Ну, значит, принимаем танки, испытываем их, на полигоне стреляем боевыми снарядами, но вот незадача: командиры танков есть, а бойцов — водителей и башенных стрелков — недостаёт. Меня срочно посылают в Камышловские военные лагеря, чтобы отобрать там бойцов, недостающих по штату.
Приехал я в эти лагеря, представился начальнику, он говорит: «Ходи тут, выбирай кого надо, трактористы найдутся, а стрелков сам ищи, кто подходит». Временно зачислили меня в штат обслуживания лагеря, под начало майора Федюкина. Вроде бы ничего мужик, в одном бараке с ним жили.
Хожу я по ротам, взводам, выбираю себе будущих танкистов. Время, конечно, тяжёлое, питание так себе. Вот майор и говорит: «Слушай, Николай, пошли-ка завтра из своих танкистов (а я уже человек двадцать подобрал) двух-трёх бойцов на речку Пышму рыбы наловить, а то пшённый суп и кашу пшённую каждый день есть надоело».
Хорошо, говорю ему, завтра распоряжусь. Сам опять пошёл по лагерю набирать себе команду; хожу, беседую с бойцами, вдруг слышу взрыв, грохот, крики, ну, думаю, что могло случиться?
Прибегает ко мне посыльный: срочно вызывает меня начальник лагеря. Являюсь я к нему и узнаю, что майор не хотел ждать до завтра, сам пришёл к моим бойцам, дал им пару гранат и приказал идти на реку глушить рыбу. Два бойца пошли, да, видать, плохо умели с гранатой обращаться, ну и взорвалась она у них в руках. Одного сразу насмерть, другой весь израненный.
Начальник лагеря меня выслушал и говорит: «Бойцы — ваши, и никто не имел права командовать ими. Вы идёте под военный трибунал».
Арестовали меня, посадили на гауптвахту, а через день трибунал. Трое военных юристов. Судили 15 минут. Приписали мне военный саботаж, будто я подучал солдат гранатой себе пальцы рвать, чтоб от фронта уклониться, и дали 10 лет строгого режима. Сорвали кубики с петлиц и направили под охраной в военную комендатуру. И вот к осени вместо фронта попадаю я на Северный Урал в Ивдельские тюремные лагеря. Кормёжки, считай, совсем никакой, лесоповал в тайге, снег уже по колено, а я в летнем обмундировании. Выдали мне ватную фуфайку, шапку, рукавицы и — работай, дядя.
Через пару недель я слёг. Зуб на зуб не попадает: трясёт как в лихорадке. Дошёл я кое-как до лазарета. Была там врач, Ольга Ивановна. Рассказал я ей про своё несчастье, она и говорит: «Не горюй, поправишься, будешь ещё немцев бить, а не лес валить».
Уложили меня в лазарет, силы тают. Ну, думаю, вот и конец скоро. Но помаленьку всё-таки оживать начал.
Недели через две прибыл в лагерь подполковник, боевой такой, с заданием набирать добровольцев в штрафной батальон на фронт. Их в самые опасные места посылают, где другие войска ничего сделать не могут. И воюют они до первой крови: убьют, значит, всё, амба, а ранят — амнистия, значит, вину свою кровью искупил. Снимают с тебя все судимости, и на фронте ты уже не штрафник, а настоящий боец.
Видимо, уже не раз приезжал сюда этот подполковник, знал он и Ольгу Ивановну, и начальника лагеря.
Заходит он как-то раз ко мне в лазарет, а я уже по палате ходил, и говорит мне:
— Ну, рассказывай, кто ты, где воевал, за что сидишь? — Я ему всю правду выложил.
— Молодец! — говорит. — Я тебя беру в штрафники, пойдёшь?
— Конечно, товарищ подполковник, — отвечаю.
— Ну, вот и ладно, буду о тебе с начальником лагеря толковать.
Но тут неувязка вышла, как мне потом этот подполковник рассказывал. Начальник лагеря, строгий законник, энкавэдэшник — ни в какую не соглашался меня отдать: «Уголовников имеете право на фронт брать, а политических, да ещё военных саботажников — нельзя. Не позволю его из лагеря забирать».
Подполковник ему говорит:
— Ты что, соображаешь? Он боевой офицер. Его подставила какая-то сволочь, а ты и рад.
— Всё равно, не имеете права брать его.
Тут у них большой спор вышел.
Приходит ко мне в палату подполковник и говорит:
— Вот что, Леонов, этот дурак не отдаёт тебя мне. Сделаем так: послезавтра вечером я своих «добровольцев» увожу со станции товарным поездом. Ольга Ивановна тебя вечером выпишет из лазарета, и ты сразу же беги к нам, твои будущие кореша уже будут ждать тебя прямо в товарном вагоне-теплушке, я их предупрежу, и эти боевые урки тебя спрячут, тем более, ты для них авторитет — на фронте уже побывал. Я им о тебе уже всё рассказал.
Вот так и сбежал я из Ивдельского лагеря. Привезли нас в Астрахань и сформировали пополнение штрафников, прибыли мы на фронт. Так началась моя новая фронтовая жизнь. Что было, лучше уж и не говорить, не дай Бог, никому! Сколько наших штрафников полегло — и не сосчитать. Но и немцы нас ужасно боялись. Так провоевал я полтора года. Диво дивное: ни разу даже не ранило, а уж в каких только переделках не бывал. Уж сколько новых «добровольцев» пришло, а я всё живой. Меня даже командовать взводом поставили.
В 1944 году ранило меня под Могилёвом. Так осколками рвануло ногу и плечо, думал — всё, конец. Да нет, видать, в рубашке родился, отлежался в госпитале, ничего, обошлось, и нога цела, и плечо зажило, шрам только вот остался, да к непогоде сильно нога ноет, вот и парюсь, хорошо помогает.
Николай Алексеевич замолчал. Видно, давно ему хотелось рассказать кому-нибудь о своих невзгодах, да вроде о штрафбате неудобно распространяться…
— Ну а дальше что было, Николай Алексеевич? — спрашиваю его.
— Потом вернули мне звание, уже не кубики, а две звёздочки на погонах, спросили, где воевать желаю, я ответил, что в танковых войсках. Вот так и доехал до Берлина. Два раза подбивали мой танк, один раз горел, но вот уцелел, как видите. Месяца через три после победы нашу часть направили в Фогтланд, в город Плауэн. Там у немцев танковый завод подземный был, «тигры» производил. Вот уже оттуда меня и демобилизовали. Приехал в родные места, женился, работал, так вся жизнь и прошла. Сейчас бобылём живу, на пенсии. Теперь хоть ты знаешь, почему я как начал войну лейтенантом, так и закончил её в этом же звании. И в запасе всю жизнь был лейтенантом.
Мы помолчали.
К нашей скамеечке подошли две женщины с детскими колясками. Они присели и стали о чём-то говорить, покачивая свои коляски. Изредка ребятишки что-то бормотали, матери давали им погремушку или соску, и они замолкали.
Николай Алексеевич смотрел на коляски. Лицо его осветилось радостью.
— Вот растёт смена. Не дай Бог им испытать, что нам пережить пришлось.
Мы попрощались и медленно пошли: он на станцию, а я к своему дому.
Я шёл по аллее между вечнозелёными стройными туями, осеннее солнце ласково грело лицо, после бани было свежо, легко дышалось. Да, думал я, судьба словно испытывает русских людей на прочность, а наш народ всё одолевает, одолеет, видно, и все будущие невзгоды.
Распяленные мундштуками, хватающие воздух рты. Выгнутые, со вздувшимися жилами шеи. Вытянутые в струнку, «звенящие», как говорят лошадники, корпуса. Разноцветные жокеи, ставящие скакунов на повод, собирающие их, чтобы мощным махом послать вперед.
3 июля 2004 года. Московский ипподром. Скачки на Кубок президента.
Корреспондент светской хроники взахлеб расписывает новую для постсоветской России затею. «В VIP-зоне было весело. Господа поедали фрукты и фланировали между столами. Разносили маленькие угощения — сыр, обернутый перцем, мусс из авокадо с икрой и тарталетки» («Известия», 5.07.2004).
Перечислив гастрономические изыски, журналист нацеливается на главное действующее лицо: «Владимир Владимирович вместе с президентами стран СНГ сидел в шатре у кромки поля. В той зоне особенно эффектно гляделась супруга Саакашвили в ярком зеленом брючном костюме, украшенном цветком, и в лакированных туфлях. А самый оригинальный в этом шатре головной убор — розовый тюрбан с зеленым декором от Ирины Гафиной — принадлежал супруге губернатора Тверской области Алле Зелениной».
Не обойден вниманием и устроитель торжества — известный крестьянский заступник сельхозминистр Алексей Гордеев. Щелкопер запечатлел даже его разговор с коллегами: «…Тихо пожурил своего советника, директора НИИ „Агроприбор“ Юрия Юнаева, за нарушение этикета (тот пришел в светлом костюме, но пренебрег галстуком). „Какой сегодня день?! — вопросом на вопрос ответил советник. — Суббота, Шаббат, а какой в Шаббат галстук?!“.
Признаюсь, мне неведомо, почему Шаббат и галстук несовместимы. Но, видимо, министр, а заодно и корреспондент всё поняли без дополнительных пояснений. Еще бы: на ипподроме веселились с в о и.
В довершение читателям предлагают полюбоваться на фото — все из той же VIP-зоны: губернатор, а в недавнем прошлом, как пишут газеты („МК“, 9.06.2004), знаменитый мафиози, вместе с дамой в умопомрачительной шляпке. В разительном контрасте с головным убором лицо новоявленной госпожи — мясистое, простоватое.
А накануне — 2 июля — в центре Москвы кипели другие страсти. На заседании Госсовета рассматривали Закон 122. Теперь его называют печально знаменитым, но тогда документ представляли как образцовый. „Модель оптимальна“, — витийствовал Герман Греф („Независимая газета“, 1.07.2004). Один только волгоградский губернатор Николай Максюта обратился с предложением к президенту: подумать о социальных последствиях и отложить принятие. Владимир Владимирович не удостоил ответом.
В тот же день Государственная Дума приняла закон в первом чтении. „За“ проголосовали 296 депутатов. 283 голоса дала фракция „Единая Россия“, 11 подкинула ЛДПР („Независимая газета“, 5.07.2004). „Родина“ и КПРФ выступили против.
А под окнами Думы, на Охотном ряду, в это время мелькали флаги, трещал кумач поверженных транспарантов. Доблестный ОМОН, раз за разом упускавший главарей чеченских банд, наконец-то торжествовал. Избитые старики спешили укрыться в метро. Молодых нацболов с расквашенными носами, как дрова, кидали в „воронки“.
Вечером кадры побоища показал Савик Шустер в передаче „Свобода слова“. Много чего говорили о Савелии Михайловиче. Утверждали даже, что его выход на всероссийский телеэкран стал едва ли не главным успехом ЦРУ за последние годы. Не знаю, справедливы ли эти слухи; впрочем, биография Шустера и сама по себе весьма красноречива. И все-таки я благодарен ему за ту передачу. Какие бы расчеты им ни руководили……
Глядя на расправу, один из участников передачи воскликнул: „Такое ощущение, что наше правительство объявило войну нашему народу!“ („Свобода слова“. НТВ. 2.07.2004).
Тем, кто помнит октябрь 1993-го, подобные прозрения представляются несколько запоздалыми. Но в 93-м (равно как и в последующие годы), телевидение было на стороне стреляющих, лупящих, бросающих в „воронки“ и тюрьмы. В июле 2004-го о д н а телепрограмма показала п р а в д у. И это дало ошеломляющий результат!
Именно в тот день дрогнул и пополз вниз казавшийся незыблемым рейтинг Путина. А на вопрос POMИPa „Поддерживаете ли вы акции протеста против отмены льгот?“ 34 % опрошенных ответили „полностью поддерживаю“ и 32 % — „скорее поддерживаю“ (там же).
Передачу тут же закрыли. Понятно: демократия! Но люди, вчера еще тупо принимавшие на веру любой официальный лозунг с телеэкрана, внезапно задумались, а многие и опамятовались. В Северной столице коалиция „Петербургское гражданское сопротивление“, объединившая представителей чуть ли не всех оппозиционных движений и партий — от лимоновцев до яблочников, от КПРФ до Комитета солдатских матерей, — провела пикетирование местного ТВ под лозунгом „Хватит врать!“. „Мы устали от вранья средств массовой информации, поддерживающих власти даже тогда, когда народ сам выходит на улицы и протестует против его одурачивания“, — заявили участники акции („Независимая газета“, 8.02.2005).
Впервые за полтора десятка лет „демократического“ правления общество выработало противоядие от лжи. Слово из телевизора перестало восприниматься как истина в последней инстанции.
Со своей стороны власть демонстрирует болезненную, истерическую заботу об электронных СМИ. Путин, не прерывавший сочинского отдыха в то время, когда тонул „Курск“, примчался к телецентру, как только услышал, что там снова пожар. Сойдя с самолета после визита в Германию, он даже не заехал в Кремль — сразу направился в „Останкино“. „Приезд Путина на пожар вызван паникой и страхом, который поселился в умах служителей агитпропа. Потеря телевидения для них равнозначна потере власти“, — прокомментировал С. Глазьев („Независимая газета“, 18.04.2005).
Но все это случилось после январских протестов обманутых льготников. После „оранжевой революции“ в Киеве, заставившей и наших властителей опасливо приглядеться: так ли уж прочны ножки кремлевских кресел. Нужно было время (хотя не так уж и много времени!) и много горючего социального материала, чтобы новорусские хозяева страны начали столь нервно реагировать на простое возгорание в аппаратной ТВ.
А летом 2004-го они веселились. Да как! В том же номере „Известий“ от 5 июля помещен еще один репортаж о торжествах в Первопрестольной. „В галерее Зураба Церетели на Остоженке, — сообщает корреспондент, — с большой помпой прошел день рождения главы Московского нефтеперерабатывающего завода Шалвы Чигиринского“.
Среди приглашенных — вновь первые лица. А заодно и весь столичный бомонд: „Алла Пугачева, пришедшая в гости вместе со своим бывшим зятем Русланом Байсаровым, выглядела утомленно… Среди гостей также присутствовали: исполнительный директор ТНК-BР Герман Хан, певец Леонид Агутин с Анжеликой Варум, бизнесмен Андрей Вавилов с супругой Марьяной, обладательницей самых крупных в стране бриллиантов, и Ксения Собчак, которая прекрасно смотрелась в платье телесного цвета от
Вершиной праздника стало „открытие памятника старому еврею“ работы Зураба Церетели. „Нос Шалвы, глаза Шалвы! Это же Шалва в сто пятьдесят лет!“ — ахнули гости. Грянула „Хава нагила“, гостей проводили за столы».
Велико искушение поподробнее представить каждого из собравшихся. Сообщить о его заслугах, специфических деяниях, числящихся за ним. Но этак мы надолго застрянем в галерее Зураба Церетели! Кто знает, тот знает. Для остальных и сами имена красноречивы…
Позволю себе лишь заметить: хорошо уже то, что мужчины приходили с девицами, а дамы с кавалерами. Известный Константин Боровой с ужимками объявил недавно, что посетители VIP-вечеринок, в том числе и министры, взяли моду являться на них «не с любовницами, а с любовниками. С молоденькими мальчиками» («МК», 2.03.2005).
Те же, кто сохранил нормальную сексуальную ориентацию, спешили поразить мир размахом и роскошью свадеб.
«…К подъезду подкатил огромный белый лимузин, из которого выбрались артисты народного русского ансамбля… От дома Зары кортеж машин отправился на венчание в Казанский собор. Накануне вечером в одной из маленьких церквей на окраине Петербурга курдка Зария Мгоян крестилась, получив при этом имя Злата… В загс на Английской набережной молодые отправились после венчания в карете. Кучер был при цилиндре. А уж потом молодые и гости подались в сторону Каменного острова в знаменитую резиденцию К-2» («Независимая газета», 1.11.2004).
Наиболее сообразительные читатели, наверное, догадались, что речь о свадьбе сына хозяйки северной столицы Валентины Матвиенко.
Провинция старается ничем не уступить кичящимся роскошью столицам. Генерал Владимир Шаманов успел сыграть свадьбу дочери, прежде чем его перевели из Ульяновска в Москву. «…Ресторан „Дворянское гнездо“ в Горках-2 заблаговременно сняли на два дня… Из Москвы выписали хор имени Пятницкого, артистов эстрадных групп „Белый орел“, „Дискотека авария“, „Самоцветы“. Все два дня, пока гуляла свадьба, молодых и гостей всячески развлекали артисты Исторического театра, одетые в костюмы и парики XIX века. Столы ломились от закусок… Поварята в снежно-белых костюмах прямо на открытом воздухе жарили ягнят и готовили осетрину… Спиртное лилось рекой: пили „Бисквит“, „Наполеон“, „Карвуазье“, а также отменные сорта виски и джина» (там же).
Читатели, быть может, скажут: а не слишком ли далеко мы отвлеклись от темы? Да и вообще, зачем эти развернутые цитаты из светской хроники?
Извлечения, думаю, небесполезны. Большинство подписчиков «Нашего современника» вряд ли часто заглядывают в «HГ» или «Известия». Они не знают о том, к а к живут, к а к развлекаются руководители страны и ее ключевых центров. А ведь образ жизни накладывает отпечаток и на психологию лидера, и на его действия. На п о л и т и к у, проводимую им. К тому же, если присмотреться к великосветской тусовке, то обнаружится: участие в ней принимают т е с а м ы е руководители, которые разрабатывают бесчеловечные законы, делающие нашу жизнь еще труднее.
Взять, к примеру, Германа Грефа — одного из идеологов и лоббистов Закона 122. Это он, отбирая у стариков право на бесплатный проезд, поразил бомонд роскошью своей свадебной церемонии и ввел моду на парадные свадьбы. Свою Герман Оскарович отпраздновал ни много ни мало в Тронном зале Петергофа («Независимая газета», 1.11.2004)…
Не могу не заметить: в советское время одного слуха о «дворцовой» свадьбе дочки ленинградского партократа Романова было достаточно, чтобы этот авторитетный руководитель утратил сначала карьерную перспективу, а затем и пост. Позднее выяснилось, что слух лжив, однако Романов к тому времени канул в политическое небытие. Но почему-то никого не смущает — чета Грефов в Тронном зале! Между прочим, даже сейчас, после того как Путин подкинул министрам лишнюю тысячу баксов на бедность, зарплата министра не превышает 3 тысяч долларов. Откуда деньги на Петергоф?
Другой отец драконовского закона — бывший министр труда Починок, предлагавший монетизацию льгот еще в 2002-м («МК», 22.03.2005), по свидетельству коллег-журналистов, любил посещать московские антикварные салоны. Кстати, российский антикварный рынок сегодня переживает бум. Заметка об этом в «НГ» выразительно озаглавлена «Пир во время чумы».
Еще один штрих к картине чумного пира. То же весьма информированное издание поместило обширную публикацию, посвященную оккультным увлечениям российской элиты. Особенно популярно изучение тибетских тайных практик и древнееврейской каббалы. В последнем преуспел сенатор от Чувашии и новоиспеченный глава Российского еврейского конгресса Владимир Слуцкер («Независимая газета», 5.11.2004).
Закономерен вопрос — насколько психически адекватны, или, скажем мягче, уравновешенны, люди, поставленные управлять страной и определять наши с вами судьбы? И безопасно ли такое управление для государства и общества?
А вот Михаил Зурабов, главный исполнитель Закона 122. В 2003-м его супруга выкупила восемь гектаров (!) подмосковной земли («МК», 26.01.2005). Поистине золотой: рыночная стоимость, по утверждению того же «МК», 2 млн долларов (2.02.2005). Понятно, муж за жену не ответчик, она у него сама бизнес-вумен, однако бизнес Зурабовой, как уверяет газета, связан с медициной, которой так лихо командует муж……
В этой счастливой семье денег вообще не считают. Дочка катается на «мерседесе» (это выяснилось, когда 21-летняя Анастасия Зурабова попала в аварию. — «МК», 9.04.2005). А сам министр на вопрос корреспондента о размере министерской зарплаты растерянно мямлил: «У меня зарплата выросла то ли в два с половиной, то ли в три раза». На что журналист резонно заметил: «Ну, за эту фразу льготники вас точно убьют» («МК». 8.04.2005).
Увы, российские льготники мягкосердечны. Старики, ограбленные реформами, кланялись и пожимали Зурабову руку, когда он (правительство не нашло никого другого!) награждал их к очередному празднику.
Напротив, если кто проявляет агрессивность, то это господин министр. Когда газетчик спросил его, зачем такую важнейшую реформу понадобилось проводить в авральном порядке, Зурабов с неожиданной злобой ответил: «А что конкретно мы делаем быстро? Фактически ничего — кроме увеличения денежных выплат населению, конечно» («МК»,8.04.2005).
Нет, вы только послушайте! Человек, не помнящий, какая у него зарплата (жизнь, видимо, не заставляет считать копейки в кармане), человек, чья семья скупает Подмосковье г е к т а р а м и, чья юная дочь раскатывает на машинах представительского класса, он, этот человек, чуть ли не попрекает русских стариков теми двумястами рублей, которые государство отстегнуло им, отобрав испокон века полагавшиеся льготы!
Хотя… Если чем и корить министра, то не богатством. По сравнению с нуворишами Зурабов — жалкий бедняк. Подумаешь, земли под Москвой! Одно только поместье в Западном Сассексе (Англия), принадлежащее Роману Абрамовичу, занимает 170 гектаров и стоит 12 миллионов фунтов стерлингов («МК», 26.05.2004). Помимо него английский магнат и чукотский губернатор владеет бывшим королевским дворцом Шато де ла Круа и виллой в Сан-Тропез (Франция), дворцом на Английской набережной в Петербурге, роскошной квартирой в Лондоне, двумя личными «Боингами», двумя яхтами, одна из которых оборудована вертолетной площадкой, а другая мини-подлодкой и системой ПВО (ах, как боятся все эти абрамовичи и чубайсы мести! Хотя, казалось бы, какие такие обобранные льготники могут грозить чукотскому начальнику в средиземноморских круизах?).
Любопытно, что показная роскошь нувориша не только не расположила к нему европейцев, но, напротив, оттолкнула. Итальянские газеты с укором писали, что на те деньги, которые Абрамович потратил на реконструкцию своих яхт, он мог бы в течение 6 месяцев кормить в с е х (!) жителей Чукотки («МК», 24.03.2005). А многие на Западе полны решимости упрятать магната за решетку. Весной 2005 года газета «Фигаро» сообщила, что «французская юстиция ведет два дела, в которых фигурирует Абрамович» (NEWSru.com). О намерении подать на Абрамовича в швейцарский суд заявлял ранее Европейский банк реконструкции и развития (там же).
Но что нам Европа?!
По количеству миллиардеров Москва перегнала саму столицу мирового капитала — Нью-Йорк. У нас их 33 против 31 нью-йоркского. И состояние их — внимание! — равняется 24 % российского ВВП («МК», 14.05.2004). Представьте — ч е т в е р т ь б о г а т с т в России прибрали к рукам 33 оборотистых субчика.
А между тем зарплата в России одна из самых низких в Европе. По этому показателю мы занимаем позорное сороковое место. Меньше платят только в шести странах — Болгарии, Сербии, Албании, Украине, Белоруссии и Молдавии. Если за 100 % принять самую высокую заработную плату — датскую, то швейцарская составит 79 %, германская — 63, голландская — 61, английская — 58, а российская… всего 4 % («МК», 17.03.2004)!
Почитайте письма, которые «Советская Россия» — одна из всех столичных газет! — публикует регулярно. Это какой-то несмолкающий вопль отчаяния: «Никто на нас не обращает внимания, никто с нами не разговаривает, не разъясняет. Нас только грабят, обирают. За свой труд мы заработали мизерные пенсии, на которые трудно свести концы с концами. У нас отобрали сбережения. У нас ничего не осталось». Автор другого письма с дивным русским именем Надежда Суворова уже не жалуется, а с убийственной иронией обращается к властям: «Платим за все. Даже за воду из колонок и за мусор, который не в состоянии накопить. Единственно, что правители упустили из виду — это снег и воздух. Так почему бы нас не заставить платить и за эти дары природы?» («Советская Россия», 3.03.2005).
Не знаю, расслышат ли б е с п о щ а д н о и р о н и ч н ы е нотки те, кто правит Россией. У них столько дел — дефилировать на скачках, жуировать на светских раутах, а по ночам погружаться в каббалистические бездны. Но если выберут минутку, пусть вслушаются! И вспомнят притчу о царе, который посылал сборщиков за данью. Первый раз вернулись с богатой добычей. Спрашивает: «Как вели себя люди?» «Плакали», — был ответ. Раз плачут, значит, у них есть еще, рассудил владыка и снова послал мытарей. «Ну как?» — вопросил возвратившихся. «Пуще прежнего плачут». Не беда, решил царь и третий раз послал за данью. Растерянные вернулись сборщики. «Люди смеются!» — отвечали они на гневный вопрос, почему не привезли добычи. И тогда властитель понял, что он дочиста ограбил народ и довел людей до той точки, после которой н и ч е г о н е с т р а ш н о. А отсюда и до бунта недалеко…
Тут мы подошли к основному вопросу этой главы — о х а р а к т е р е нынешней власти, о природе путинского государства. Наверняка каждому из нас приходилось слышать: «Да что они там, наверху, с ума посходили?!». Действительно, что ни реформа — то удар по стране! По административной системе, по армии, по образованию, и вот — по населению в целом. Подсчитано, что Закон 122 затронул не только пенсионеров (а это тоже немало — 35 миллионов), но и льготников других категорий — всего 103 миллиона. Д в е т р е т и населения страны. Возникает вопрос: э т о б е з у м и е и л и п о л и т и к а?
Понятно, искать ответ в правительственных декларациях бесполезно. Никто с высокой трибуны не скажет: «Ужо мы из вас всё вытрясем!». Напротив, будут потчевать безукоризненно правильными и абсолютно бессодержательными фразами, приторностью напоминающими халву в шоколаде.
Пример — очередное послание Путина Федеральному Собранию. Даже далеко не оппозиционный «МК» признал: «Разница между словами президента и обычным ежедневным течением дел так велика…» («МК», 25.04.2005).
Разве что в проговорках да в запальчивых заявлениях усердных паче разума служак обнаруживается истинное отношение власти к народу. Ну и в делах, разумеется. Прежде всего в деловой конкретике!
Но сначала о проговорках, они тоже весьма показательны. Злобное замечание Зурабова о том, что выплаты населению слишком быстро увеличиваются — из их числа. Еще более красноречива реклама Закона 122 в прессе: «Россия стала беднее в том числе потому, что мы слишком много стали тратить на своих „нуждающихся“» (здесь и далее выделено мною. Предлагаю оценить кавычки к слову «нуждающихся». — А. К.). Однако писака все же честнее министра. Он признает: федеральный бюджет будет тратить на льготников меньше, и это позволит «правильно» п е р е р а с п р е д е л и т ь средства: «…Не просто „проедать“ все сверхдоходы, но и снизить налоги для бизнеса» («МК», 10.06.2004).
Ничего не скажешь: медвежья услуга! Агитируя за реформу, газетчик ненароком р а с к р ы л е е с у т ь. Оказывается, деньги понадобились, чтобы снизить налоговое бремя богатеев! Взять у ветерана и подкинуть Абрамовичу: еще не все замки во Франции скуплены……
И самое поразительное — журналист не исказил намерения власти. Одобрив Закон 122, Дума одновременно снизила единый социальный налог. Отчисления предпринимателей на социальные нужды были уменьшены с 36,5 до 26 %. Что дало бизнесменам дополнительно 280 млрд руб. («МК», 24.06.2004). Этого мало: в 2005-м Фрадков заговорил о необходимости дальнейшей либерализации налогового законодательства. В частности, премьер предложил снизить ставки НДС.
Щедро одаривая немногочисленный класс собственников, власти норовят отобрать п о с л е д н е е у простых людей. После победы в 2003 году единороссы попытались «отменить статью Трудового кодекса о том, что минимальная зарплата не может быть меньше прожиточного минимума». Цитирую слова заместителя председателя Федерации профсоюзов Свердловской области Андрея Ветлужских («Независимая газета», 21.07.2004).
Фактически МРОТ у нас и так меньше прожиточного минимума. И не просто меньше, а в 3,8, почти в 4 раза (720 рублей против 2700).
Но что такое прожиточный минимум? Это средства, необходимые для ф и з и ч е с к о г о в ы ж и в а н и я. Он рассчитывается исходя из того, сколько нужно дать человеку хлеба, мяса, картошки, чтобы наутро он смог подняться и идти на работу. Сколько подкинуть на электрические лампочки: не сидеть же в темноте! Сколько на ботинки, дабы не ходил босиком.
Но есть те, кому государство платит в ч е т ы р е раза меньше, чем необходимо для выживания. Такие деньги получают лаборантки МГУ и нянечки в столичных больницах. (При том, что единый проездной стоит 770 рублей!)
Но даже разговоры о том, чтобы уравнять МРОТ с прожиточным минимумом, власть пробовала запретить! Это теперь, после январских демонстраций, «Единая Россия» пошла на попятную и обещала законодательно увязать минимальную зарплату с уровнем физического выживания. Не сегодня и не завтра. В 2008 году — аккурат к очередным президентским выборам. «Сверхзадача» очевидна…
И тут же — одной рукой дают (обещают дать!), другой отнимают. Министр Зурабов предложил заменить прожиточный минимум понятием потребительская корзина, а все, что необходимо для покупки одежды, оплаты квартиры и прочего, определять «в виде процентов к стоимости потребительской корзины».
В чем фокус? А в том, что еда, слава Богу, дорожает медленнее, чем растут цены на другие товары и услуги. По данным Росстата, стоимость минимальной потребительской корзины в первом квартале 2005 года выросла на 8,1 %, а оплата ЖКХ — на 26,5. Вот почему г-н Зурабов предлагает плясать не от печки (ЖКХ), а от стоимости буханки хлеба.
А теперь посмотрим, какие деликатесы насовал нам министр, оценив всю корзину в 1317 рублей 30 копеек. Привожу по газете «МК» (12.02.2005) таблицу предусмотренных норм (кг в год):
| \ | Трудоспособные | Пенсионеры |
|---|---|---|
| Хлеб | 133,7 | 103,7 |
| Мясопродукты | 37,2 | 31,5 |
| Рыбопродукты | 16 | 15 |
| Картофель | 107,6 | 80 |
Выглядит впечатляюще: 107 кг картофеля на едока. Целый мешок! Но вот что получается, если разделить на 365 дней и определить суточную норму. Рыба — для трудоспособных — 44 грамма (это сырая, а сварить? 20 граммов, одна килька). Мясо — для трудоспособных — 100 граммов. Картофель — 293. И, наконец, хлеб — 366. Пенсионерам, ясное дело, достанется еще меньше. А теперь сравним: в блокадном Ленинграде пайка хлеба для работающих составляла 800 граммов (позднее снизили до 250), для иждивенцев — 400…
И при этом 20 % живет ниже прожиточного уровня. Они получают м е н ь ш е одной кильки в день, м е н ь ш е 300 граммов — этой урезанной блокадной пайки — хлеба.
Не оттого ли население России сокращается на один процент в год? 1 х 100 — через сто лет русских не будет. А скорее всего они вымрут раньше: в 2004-м страна потеряла 1 млн 700 тыс. человек (NEWSru.com), это больше процента. Дальше нас ждет демографическая яма: задача воспроизводства ляжет на плечи малочисленного поколения, родившегося в 90-х (cегодня в России только 1,5 млн семнадцатилетних).
Население не просто сокращается, оно д е г р а д и р у е т. По словам министра регионального развития В. Яковлева, 60 % россиян — старики и дети. В России всего 10 млн работающих женщин и 20 млн работоспособных мужчин. Вдумайтесь: на эту колоссальную территорию (одну восьмую земной суши) — 20 млн! Из этого числа 1 млн — в тюрьме, 5 млн — безработные, 4 млн — хронические алкоголики, 1 млн — наркоманы (NEWS ru. com).
Вряд ли у кого-то повернется язык заявить, что это «объективный процесс» или «результат игры рыночной стихии» (любимое оправдание наших либералов). Но даже если правительство стоит на такой точке зрения, это не избавляет его от о б я з а н н о с т и р е а г и р о в а т ь. Вот тут-то от него требуется п о л и т и ч е с к о е решение. Политика, только политика, ничего, кроме политики. Ну и еще хотя бы капля сострадания к собственному (?) народу.
Мы знаем, к а к действовало правительство. Оно продавило через Госдуму Закон 122, сломавший складывавшуюся десятилетиями (с 30-х годов прошлого века) систему социальной защиты, порушило тонкую стенку, прикрывавшую стариков и детей, больных и малоимущих от волн рыночной стихии. Насколько действенной была эта защита — другой вопрос. Но хотя бы м и н и м а л ь н ы й эффект она обеспечивала. Утопающий, знаете ли, хватается и за соломинку. Её-то власть у народа выдернула.
Это п о л и т и ч е с к о е решение. Между прочим, суть правительственной политики выразительно охарактеризовал Владимир Жириновский — человек весьма близкий к Кремлю. Выступая на обсуждении Закона 122 в Думе, он запальчиво воскликнул: «Вот всё делалось для того, чтобы наших граждан умирало как можно больше и быстрее… Вот посмотрите, сейчас чуть-чуть мы стали лучше жить, министр говорит: что-то стало лучше — и вот срочно закон, который ударит по всем… Как это они станут такие веселенькие, здоровенькие?.. Что-то началось улучшение… И каждые три-четыре года так будет: чуть-чуть будем улучшать положение в нашей стране — и будут на Кавказе резню устраивать или вот такой закон вносить, социальный» (стенографический отчет о заседании Государственной Думы от 2 июля 2004 года).
Не знаю, чему больше удивляться — тому ли, что правительство РФ, по утверждению одного из высоких руководителей страны (В. Жириновский — вице-спикер Госдумы), действует как откровенный враг, или тому, что, произнеся свою инвективу, лидер ЛДПР позволил фракции поддержать «такой закон».
И все-таки поведение правительства более значимо. Схема, заявленная Жириновским, при всей утрированной полемичности, к несчастью, слишком точно накладывается на происходящее в стране. Причем обратите внимание — в ней просматривается некий алгоритм: «И каждые три-четыре года так будет». Да ведь это периодичность, с какой степняки — сначала ордынцы, затем крымчаки — совершали набеги на Русь! П о л и т и к а п р а в и т е л ь с т в а — это и есть т а к т и к а н а б е г а.
Парадокс? Но вся убийственная цифирь, приведенная выше (и та, что будет предложена в дальнейшем), свидетельствует о парадоксальном, ненормальном, если не сказать — извращенном, характере нынешней власти и ее политики.
Тактика набега п р я м о п р о т и в о п о л о ж н а стратегии государственного строительства. Государство — самое несовершенное, самое жестокое — заинтересовано в б л а г о п о л у ч и и подданных. Пусть относительном, минимальном, но благополучии! Иначе они не смогут платить налог, дань, ясак — называйте как хотите, суть не меняется. Благополучие, а следовательно, и платежеспособность населения — залог процветания государства.
У кочевника цель иная. Он н е с в я з а н с землей, куда идет и з г о н о м. Поэтому он стремится взять как можно больше, пожечь, что осталось, и уйти на поиски новой добычи. Былина, слова которой послужили эпиграфом к этой главе, с бесхитростной наглядностью повествует:
Тактика набега слишком знакома России! Веками степь терзала ее опустошительными набегами. Хотя, как явствует из той же былины, наши западные соседи были также не прочь поживиться русским добром.
Дикое поле, помянутое в названии книги, образовалось как раз в результате таких набегов. На месте цветущей, «красно украшенной» Киевской Руси — с «городами великими, селами дивными, садами обильными, домами церковными» — осталась выжженная земля.
Столетие за столетием — по камешку, положенному в основание храма, по десятине заново поднятой пашни, по клочку отвоеванной, засеками защищенной земли — восстанавливала Русь свою государственность. Противопоставив тактике набега выстраданную, продуманную стратегию строительства.
Новые «изгонщики», да еще во главе страны — это не только угроза ее населению и экономике. (Сегодня за сотню километров от Москвы начинается то же Дикое поле: покосившиеся, с закрытыми ставнями, частью обгорелые избы, коровники без окон и крыш, затравенелые железнодорожные пути к ржавым воротам каких-то неведомых, давно остановившихся заводов.) Как ни тяжки сами по себе эти последствия, ими далеко не исчерпывается ущерб, нанесенный России. Власть «изгонщиков» — это вызов всей нашей тысячелетней истории. Вызов Александру Невскому, Ивану Калите, Дмитрию Донскому, сонму русских вождей, святых, зодчих, пророков. Гибельный абсурд, подменивший н о р м а л ь н о е развитие государства.
Гибельный, ибо — как г о с у д а р с т в е н н а я политика — он ведет к уничтожению самого государства. А соответственно — к гибели правящей верхушки. Между прочим, если господа министры надеются в конце карьеры перебраться на Запад и воспользоваться счетами в иностранных банках, то пусть вспомнят о деле Адамова. С отыгранными фигурами там не церемонятся: отберут все — и пожалуйте под суд…
Если бы дело касалось только россиянской элиты, финала можно было бы дожидаться с мстительным удовлетворением. Беда в том, что, окончательно обанкротившись, нынешняя власть может потянуть за собой в бездну и всю страну.
Что из себя представляет пресловутый закон, перебаламутивший Россию? Во-первых, он п о — х л е с т а к о в с к и в с е о х в а т е н. 122-й отменяет или переиначивает статьи д в у х с о т е н (!) прежних законов. Он затрагивает широчайший спектр вопросов — от перераспределения функций между Центром и регионами до ликвидации льгот сельским учителям.
С управленческой точки зрения это — серьезная ошибка. Независимо от того, чего хотели разработчики — облагодетельствовать или обобрать людей. Свалив все в кучу, они собрали колоссальное количество социального горючего материала.
К тому же положения закона решено было вводить в действие о д н о м о м е н т н о. Тщетно Жириновский взывал к разуму: «Правительство могло сказать: давайте вразбивку сделаем, ну, постепенно. Давайте вот в 2005-м году транспорт переведем на денежную компенсацию, люди поездят, посмотрят: нормально, даже еще остается что-то. На другой год — с лекарствами, на третий год — с санаториями и так далее, и так далее, можно так сделать?» (стенографический отчет о заседании Государственной Думы от 2 июля 2004 года).
Власти решили: обойдется, вводить всё разом!
Во-вторых, з а к о н с к о р о с п е л ы й. На его подготовку ушло менее трех месяцев! Руководил работой некто Виталий Шипов, в ту пору заместитель Г. Грефа. Фото этого субъекта поместил «МК» (21.01.2005). Удивительное сходство со «злым гением» России — Березовским! Окончательное решение принимали Греф, Зурабов, Кудрин. Понятно, «на троих» можно и не такое сотворить, одним махом решая судьбы страны. И то: заботы России — это вам не проблема галстука в Шаббат, раздумывать нечего…
В-третьих, 122-й — к е л е й н ы й. Его разрабатывали без участия регионов, в пику регионам. И когда разослали по стране, всего 5 субъектов Федерации единодушно (губернатор плюс заксобрание) его одобрили. Это Чукотка (ура, Абрамович!), Карачаево-Черкесия, Северная Осетия, Калужская и Липецкая области. 5 из 83! Губернаторы — люди подневольные, они обязаны демонстрировать лояльность. Но и в такой ситуации только 24 из 89 губернаторов дали положительные заключения…
Что характерно — население вообще никто не спрашивал! Между тем закон затрагивал не какие-то абстрактные проблемы, а напрямую касался благосостояния людей. Соцопросы зафиксировали резкое неприятие монетизации. 64 % считали реформу непродуманной, и только 27 % поддерживали ее («МК», 24.09.2004).
И все-таки закон приняли, причем скоропалительно. По свидетельству Олега Шеина из фракции «Родина», «большая часть депутатов Государственной Думы… не читает те законы, которые собирается принимать». 122-й они точно не читали, потому что когда Шеин коснулся конкретики, в зале недоуменно зашумели. Депутат перечислял: «…Что касается инвалидов, то здесь уже льготы потеряют все, а вот деньги получат отнюдь не все инвалиды… Ветераны труда, труженики тыла, репрессированные, сельские врачи и учителя теряют льготы, включая льготы по ЖКХ, без каких бы то ни было денежных компенсаций… Система ежемесячных детских пособий просто ликвидируется, последние копейки у людей отнимают» (стенографический отчет о заседании Государственной Думы от 2 июля 2004 года).
Несмотря на все эти аргументы, закон был принят. Имея большинство в Думе, «Единая Россия» может продавить л ю б о й закон, игнорируя мнение оппонентов. Третье чтение состоялось уже 22 августа — на дебаты по вопросу, определяющему жизнь России, руководство парламента выделило полтора месяца! За что тогда же, в августе, удостоилось похвалы президента.
Положения и недочеты (в данном случае это одно и то же) Закона 122 хорошо известны. И все-таки для полноты картины отмечу основные:
1. Отменив натуральные льготы, закон резко сократил число лиц, имеющих право на денежную компенсацию. Поначалу их круг ограничивался людьми пенсионного возраста. Затем под давлением общественности компенсации выделили детям-инвалидам, а решение вопроса о северных надбавках отложили.
2. Счастливчики были разделены на две группы, неравные по количеству, а главное, по объему положенных компенсаций. Т. н. «федеральным льготникам» полагаются «социальный пакет» (обеспечение лекарствами, бесплатный проезд на электричке, санаторное лечение) и ежемесячная выплата, размер которой колеблется от 1550 (инвалиды ВОВ) до 150 рублей (члены семей инвалидов войны). Остальных — а это труженики тыла, ветераны труда и т. д. — отнесли к «местным льготникам». Выплату компенсаций возложили на регионы. Там же должны были определить размер пособий (негласно Минфин рекомендовал ограничиться суммой в 100–200 рублей).
Проблема в том, что «местных льготников» намного больше, чем «федеральных». Соотношение: 21 млн к 14 млн (NEWS ru. com). Причем в региональных бюджетах нет денег на их содержание.
3. Компенсации существенно меньше стоимости отмененных льгот. Депутат из Петербурга Оксана Дмитриева подсчитала: «Инвалид войны в городе на Неве сейчас (речь о 2004 годе. — А. К.) пользуется в год льготами на сумму от 12 до 58 тыс. рублей — правительство „компенсирует“ их ему 24 тыс. рублей. Дети-инвалиды получают льготных услуг на сумму от 14 до 56 тысяч рублей, а взамен им хотят выплачивать по 1000 рублей в месяц… Компенсация идет по нижней границе от стоимости услуг, и поэтому от одной трети до половины льготники потеряют» («МК», 4.06.2004).
Если первые два пункта оживленно обсуждались в печати, то третий, к сожалению, остался в тени. Не привыкли мы до сих пор считать деньги ни в своем, ни в государственном кармане. А зря! Вопрос, поднятый О. Дмитриевой, к л ю ч е в о й. Многих болезненных проблем и столкновений можно было бы избежать, если бы правительство выделило на компенсации не мизерные, а, что называется, реальные деньги.
Есть все основания утверждать, что власть с о з н а т е л ь н о занизила цену вопроса. Весной 2004 года в «НГ» появилась любопытнейшая статья, в которой на основании м а т е м а т и ч е с к о г о метода исчислялась сумма компенсаций: «Пользование льготами подчиняется вероятностным законам, и потому требуемая сумма, необходимая для их удовлетворения по мере надобности, много меньше (около 15 %) подсчитанной напрямую». Правительство утверждало, что прежние льготы «стоили» 2,8 трлн рублей. 15 % от этой суммы — 420 млрд. Столько, по мнению автора, следовало выделить на компенсацию. («Независимая газета», 27.05.2004). Однако по настоянию Кудрина кабмин согласился дать м е н е е п о л о в и н ы — 170 млрд. Решил обмануть законы математики, а заодно и собственный народ. И лишь после январских волнений, дабы успокоить общество, власти выделили те самые 400 миллиардов.
Стариков обсчитали дважды. Занизив компенсации, тут же вздернули тарифы. В январе 2005-го они выросли на 20–25 %. Лишенные бесплатного проезда пенсионеры не просто должны были покупать билет, но и платить за него больше. При этом, по расчетам экспертов, отмена льгот должна была озолотить транспортников. При стопроцентной оплате проезда прежние тарифы на 40–60 % превышали бы уровень рентабельности. Можно было снизить плату за проезд, вместо этого ее резко повысили.
Но власти не только обсчитали ветеранов, они бессовестно затянули подсчет и составление списков льготников. Статьи в «НГ» в конце 2004-го — как сводки с фронта, где чиновники воюют против стариков.
26 октября — 66 дней до вступления закона в силу: «Ни правительство, ни регионы не готовы к началу „льготной“ кампании… Полностью приняли законодательство об обеспечении… льготных категорий только два субъекта РФ — Ростовская и Ленинградская области. В первом чтении законы утверждены в 6 субъектах, еще в 20 регионах соответствующие нормативные акты только внесены на рассмотрение…».
12 ноября — 49 дней до начала реформы: «Общее количество льготников окажется больше, чем запланировано».
17 ноября — осталось 44 дня: «…Правительство не выполнило поставленной задачи: подготовить к 15 ноября 42 нормативных правовых документа, регламентирующих действие закона о монетизации льгот».
7 декабря — через 24 дня миллионы людей рассчитывали получить обещанные деньги: «… На федеральном уровне до сих пор нет полных списков льготников, правительство не выпустило необходимые постановления, а большинство регионов так и не приняли местное льготное законодательство и не определили сумму, необходимую для выплаты компенсации».
В некоторые регионы (например, на Кубань) последние документы из Москвы пришли 29 декабря — за д в а д н я до вступления закона в силу…
122-й стал своеобразной «благодарностью» единороссов избирателям за поддержку на выборах 2003 года. Или расплатой избирателей, которые, «прокатив» коммунистов, имевших большинство в Думе прежнего состава, обеспечили «Единой России» контроль над парламентом.
Помню, еще во время выборов-99 я поехал в поселок Советский под Выборгом, где незадолго перед тем спецназ расстрелял митинг рабочих. Хотелось на месте узнать, как проголосуют люди, столкнувшиеся с редкостной (даже для бурных 90-х) жестокостью власть имущих. Многие отдали голоса за только что образованное «Единство» (прототип «Единой России»). На вопрос «Почему?» отвечали, что устали бороться с властью, надо, мол, попробовать подладиться под нее.
Судьба комбината в Советском (после выборов большинство специалистов «мятежного» предприятия были уволены, а сам ЦБК в очередной раз перепродан), судьбы сотен других заводов и поселков, равно как и события, связанные с принятием Закона 122, показывают: п о д л а ж и в а т ь с я б е с п о л е з н о. По причине простой, но веской — «изгонщики» приходят на нашу землю не для сотрудничества, не для плодотворной работы, в ходе которой каждый, проявив уступчивость, благоразумие и трудолюбие, может найти занятие для себя. Они приходят хапнуть и разорить, а в этой схеме достойного места для простых людей не предусмотрено.
Власть не сразу решилась на монетизацию. По признанию самих чиновников, в 2002-м они провели п р о б н у ю а к ц и ю. Частично монетизировали льготы военных. Взамен 50-процентной оплаты ЖКХ и ряда других льгот им увеличили денежное довольствие. Надбавка не полностью компенсировала потери, но военные смолчали. И тогда Кремль решил: м о ж н о д а в и т ь!
Власти не только пошли на тотальную монетизацию льгот, но и поставили в повестку дня три поистине драконовские реформы — ЖКХ, образования и здравоохранения. Если бы народ «проглотил» и 122-й закон, правительство н е м е д л е н н о приступило бы к их реализации. В результате люди окончательно лишились бы права на бесплатное получение жилья, лечение и образование. Обнищание и, как следствие, вымирание России пошло бы убыстренным темпом.
К счастью, события стали развиваться по другому сценарию.
«Владимир Путин на втором президентском сроке уже не может рассчитывать на ослиное терпение граждан».
Наложение неблагоприятных факторов, сопровождавших монетизацию, заставляет вспомнить чернобыльскую трагедию. Тогда горе-экспериментаторы одну за другой отключали системы контроля, одновременно наращивая давление в котле. Рвануло!
Точно так же кремлевские реформаторы поступили с народом. Что было неосмотрительно в принципе, а на фоне только что восторжествовавшей «оранжевой революции» в Киеве граничило с б е з у м и е м.
Да, события на Майдане, нанеся колоссальный вред России, одновременно вдохновили русских людей. Так далеко разошлись сегодня государство и общество!
Вина за это лежит на Кремле. Когда своя власть давит людей, они невольно начинают оглядываться на соседей, в чаянии поддержки или хотя бы ободряющего примера. Успех «оранжевой революции» показал: власть не всесильна. Ей можно сопротивляться и победить! (То, что в Киеве плодами победы поспешили воспользоваться дельцы и демагоги — другой вопрос. Скорее всего люди, по примеру украинцев вышедшие на площади в России, и не задумывались об этом…).
«Погромыхивать» начало еще в декабре. 10-го пенсионеры пришли к областной администрации Ярославля протестовать против отмены льгот. На митинге был создан Комитет общественного спасения. Возбужденная толпа с пением «Пусть ярость благородная вскипает, как волна» перекрыла центральный проспект.
Так был создан прецедент, повторенный затем в сотне городов. Определилась типовая схема проведения акций, и, что особенно важно, был опробован м е х а н и з м давления на власть. Центральную магистраль не зря называют а р т е р и е й города — «нажав» на нее, протестующие получают стопроцентную возможность п р и н у д и т ь начальство выслушать их требования.
Губернатор В. Лисицын согласился выполнить ряд условий. Показательно — это известие не вызвало умиления, столь характерного для отношения наших стариков к большому начальству: дескать, «сам» выслушал, обещал разобраться, чего же еще желать… А тут зазвучали другие слова. «Это не значит, что власть такая добрая, — кричал в микрофон один из организаторов митинга. — Это мы с вами вырвали уступки у власти» («События. Время московское». ТВЦ, 10.12.2004).
В отличие от ТВЦ центральные телеканалы проигнорировали происшествие. Сколько лет политтехнологи кичливо утверждали: если телевидение не показало события, его не было! И все эти годы принцип работал. Видимо, потому что события, неугодные властям и замалчиваемые ТВ, не имели достаточного размаха. А когда его обрели, безотказно действовавший еще вчера принцип начал давать сбои. Более того — обратился против хозяев жизни.
Если бы СМИ уделили достаточно внимания протестам в Ярославле, может быть, наша глуховатая к общественным настроениям власть расслышала бы в них грозные раскаты народного недовольства и скомандовала: полный назад! Но телевидение фактически замолчало митинг в Ярославле, так же как и аналогичные акции во Владимире и отдаленных районах Подмосковья. Сигнал опасности не прозвучал. Чиновники продолжали пребывать в праздном спокойствии.
На худой конец они могли бы, не отменяя монетизации, постараться облегчить людям столкновение с малоприятными новациями. Выплатить компенсации в конце декабря, чтобы у пенсионеров были хоть какие-то деньги на транспорт. «Состыковать» правила проезда на городских и пригородных маршрутах.
Вот в Риме во время похорон папы власти сумели обеспечить прием, передвижение, проживание ч е т ы р е х м и л л и о н о в нежданных гостей; между прочим, организовали бесплатный транспорт от вокзалов до Ватикана и бесплатное жилье для паломников. А ведь у римских чиновников не было ни дня на раскачку: смерть всегда неожиданна…
В отличие от деловитых европейцев мы любим придавать всему и д е о л о г и ч е с к у ю окраску. Мечемся между идеей совсем уж не контролируемой рыночной стихии и императивом командно-административной системы. А многие прямо кричат: диктатура нужна!
Итальянцы обошлись без командно-административной системы. Показали наглядно: нужна не диктатура, а совесть и профессионализм.
Ни того ни другого не сыскать у наших чиновников. В этом-то и беда.
Усыпленные мнимой покорностью россиян (любят, ох любят в верхах известный анекдот, где приговоренные к повешению граждане осведомляются: «А веревку с собой приносить?»), министры разъехались на новогодние каникулы по куршавелям и золотым пляжам теплых морей.
А в это время в России творилось невообразимое. В частности, на стыке Москвы и области. Корреспондент «МК» запечатлел фарсовую ситуацию, порожденную ротозейством чиновников: «Автобус № 343 идет от метро „Речной вокзал“ в Новые Химки, а оттуда — в московский микрорайон Куркино.
— Оплачиваем проезд…
Бабушка в черном платке протягивает карточку москвича (Лужков заранее сделал проезд столичных пенсионеров бесплатным. — А. К.): „До Куркина“.
— 12 рублей! — режет кондуктор. — Ведь мы с заездом в Новые Химки….
Новые Химки — это уже подмосковная территория. Маршрут считается междугородным. Если пересекаете МКАД, то за пограничным столбом выкладывайте денежки» («МК», 13.01.2005).
Конфликты возникали не только на внезапно обнаружившемся «пограничье». Информагентства наперебой сообщали о столкновениях кондукторов с пассажирами. В Нижнем Новгороде кондуктор автобуса разорвала в клочья удостоверение инвалида первой группы, у которой не было денег на билет. В Твери за пенсионера вступился рабочий, тут пострадавшей оказалась контролер: рабочий «нанес проверявшей удар по лицу с такой силой, что потребовалось оказание медицинской помощи». В Калининграде милиционер, не желая платить за билет (силовиков тоже лишили бесплатного проезда), вызвал наряд и арестовал кондуктора (NEWS ru. сom).
И наконец произошло то, что должно было произойти. 10 января жители Химок (тех самых, где ходит злополучный 343-й автобус) перекрыли Ленинградское шоссе. Эту акцию нельзя было проигнорировать! Ленинградка — одна из магистралей, имеющих стратегическое значение для столицы. В том числе и потому, что те же министры, а заодно и иностранные VIPы, ездят по ней в международный аэропорт «Шереметьево-2». Протестующие точно выбрали место для удара.
Впрочем, сами они впоследствии утверждали, что все произошло стихийно. Не стану пересказывать милицейские протоколы. Приведу обширную цитату из итогового материала NEWSru., позволяющую воссоздать картину события поистине исторического:
«В понедельник около тысячи пенсионеров в знак протеста против замены льгот денежными выплатами на три часа полностью заблокировали движение по Ленинградскому шоссе. Пенсионеры требовали сделать Химки районом Москвы, где льготы сохранены за счет местного бюджета…
Листовки местного Союза пенсионеров с призывом собраться у здания городской администрации в десять часов утра появились в почтовых ящиках жителей Химок накануне. Поводом для митинга организаторы назвали отмену льгот. Несколько сот горожан пришли в назначенный час на площадь, однако у здания администрации никаких организаторов митинга не было. Стихийно родившаяся идея перекрыть Ленинградское шоссе быстро получила одобрение собравшихся, а возле трассы к ним присоединились и те, кто ждал автобуса на остановке.
Ленинградское шоссе было полностью блокировано в 11.30. Машины пытались объехать митингующих по прилегающим улицам, но узенькие дороги не справлялись с потоком автомобилей, то и дело возникали пробки. Химкинские милиционеры не пытались помешать старикам. Некоторые снисходительно улыбались. „У меня самого льготы отменили, — шептал какой-то сержант. — Молодцы, старухи!“.
К месту митинга пришлось подтянуть несколько грузовиков и автобусов с ОМОНом и солдатами внутренних войск. „Неужели осмелятся бить?“ — тут же стали возмущаться старики. „Пусть бьют. Мы отсюда не уйдем“, — сжимали кулаки другие. Бить никого не стали. Удаление стариков с трассы началось после продолжительного инструктажа. Первыми шли рослые омоновцы. Они вклинились в толпу и стали разделять ее на две части.
„Позор! — скандировали пенсионеры. — Посмотрите, с кем вы воюете. Ведь мы же вам в матери и отцы годимся. Ведь мы же вас всех вырастили!“. Омоновцы, стиснув зубы, продолжали двигаться сквозь толпу. „У нас у самих зарплата маленькая! — цедили некоторые. — Мы же трассу не перекрываем“.
Через пять минут митингующие были разделены на две части. После этого к омоновцам присоединились солдаты внутренних войск. Вскоре на проезжей части пенсионеров не осталось. Но глядя на цепи омоновцев и на собравшихся журналистов, старики радостно галдели: „Они думают, что вот нас прогнали с дороги и победили. Нет. Это мы победили, ведь наконец-то о наших проблемах начнут задумываться власти. И мы все равно своего добьемся“».
Жители Химок действительно одержали победу. Во-первых, потому что добились выполнения своих требований. Длившиеся несколько месяцев препирательства Ю. Лужкова и губернатора Подмосковья Б. Громова по поводу «взаимозачетов» столичных и областных транспортных льгот после перекрытия Ленинградки мгновенно завершились компромиссом. Во-вторых, протестующие доказали: это в п р и н ц и п е возможно! Они вступили в противоборство с властью и навязали ей свои условия. И, наконец, они добились того, что не смогли сделать ярославцы: привлекли внимание к своим действиям центрального телевидения, а значит, и всей страны.
И полыхнуло! Уже 11 января бурлило Подмосковье: Солнечногорск, Долгопрудный, город Видное, Сергиево-Посадский район. 300 пенсионеров перекрыли центр Самары. Акция протеста прошла в Тольятти. В Уфе в митинге приняли участие 4 тысячи человек. Еще 1 тысяча вышла на площадь у здания мэрии в Альметьевске (Татарстан). В Вышнем Волочке на два часа останавливалось движение по федеральной трассе Санкт-Петербург — Москва. Во Владимире демонстранты, перекрывшие центральную улицу города — Дворянскую, кричали в лицо мэру Александру Рыбакову: «У вас зарплата 55 тысяч, у губернатора — 94 тысячи, а нам подачку кинули в 200 рублей» (NEWS ru. com).
В те дни газеты писали: «Массовые акции протеста против замены льгот денежными компенсациями стали похожи на эстафетную палочку, которую передают друг другу российские города» («Новые Известия», 13.01.2005). Сообщения о митингах и пикетах приходили из Находки, Барнаула, Ижевска, Пензы, Курска.
«К середине января, — подытоживала „Новая газета“ (№ 2, 2005), — миллионы людей поняли, вернее, прочувствовали, чем на деле обернется для них пресловутая монетизация льгот, которую так откровенно пиарили официальные и примыкающие к ним СМИ и жестко критиковали оппозиционные».
Только за первые две недели протесты охватили более 70 городов («Независимая газета», 31.01.2005). А всего за два с лишним месяца в них приняли участие 1 млн 359 тыс. человек («Завтра», № 13, 2005). И это по официальным — как всегда, заниженным — данным!
Примечательно: по мере нарастания протестной волны лозунги становились все более радикальными. 22 января в Москве горком КПРФ вывел на площадь у Белорусского вокзала несколько тысяч человек под лозунгами «Долой режим!», «Долой ГРЕФормы!». Собравшиеся скандировали: «Рe-во-лю-ци-я!», «Всех в отставку и в тюрьму!», «Льготы верните, а сами валите!». Часть манифестантов попыталась прорваться в центр столицы. Произошло столкновение с ОМОНом. В репортаже «НГ», откуда я позаимствовал эти сведения, живо запечатлена картина побоища: «Омоновцы смяли толпу, загнав ее ко входу в метро. Они разделили людей так, чтобы в центр „кольца“ попали выхваченные из толпы „зачинщики“. Их опрокинули на грязный асфальт и, по утверждениям пострадавших, стали методично избивать. Через минуту раздалась команда „Отходим!“, и площадь вмиг опустела» («Независимая газета», 24.01.2005).
Питер — «вотчина» Путина — яростнее других городов митинговал против затеи земляка. День за днем протестующие перекрывали Невский. Демонстранты кричали: «Путина — на нары!», «Зурабова — в трамвай!», «Долой Матвиенко!», «Путин, уходи сам!» («Независимая газета», 18. 01.2005).
В панике Матвиенко выступила с и з в и н е н и я м и за «неуважительное отношение к ветеранам». В северную столицу был срочно командирован М. Зурабов, который пообещал, что в Питере будет введен специальный проездной билет для пенсионеров. «В ближайшие часы, в крайнем случае дни, этот вопрос будет решен» (NEWS ru. com). В ближайшие часы! Тот, кому знакома манера российских чиновников затягивать решение любого вопроса на месяцы и годы, может оценить, на к а к у ю жертву самоотречения подвигнул перепуганных начальников разгневанный народ.
В Томске, городе университетов, митингующие пытались взять штурмом здание областной администрации. «Пока мы спали, — сказала одна томичка, ветеран труда, — власти делали с нами что хотели. А теперь мы проснулись и будем стоять до победы» («Независимая газета», 20.01.2005).
Протесты продолжались и в феврале — причем ни уступки властей, ни припозднившиеся морозы не остудили их пыла. В Перми пенсионеры атаковали здание областного парламента («Независимая газета», 2.02. 2005). Митинговали в Хабаровске, Новосибирске, Екатеринбурге, Казани, Саратове, Астрахани и даже на краю земли — в Южно-Сахалинске.
В Москве только 1 февраля прошли сразу три акции. Площадь Революции занял Анпилов. Лидер «Трудовой России» был, как всегда, категоричен: «Мы обнародуем ультиматум президенту; если он не примет его, то мы призовем народ 9 мая осадить Кремль». На Пушкинской площади витийствовали «демократы» — «Комитет-2008» и «Свободная Россия». Удивительно — и э т и выступили против монетизации! В Банном переулке «яблочники» вместе с нацболами взяли в осаду штаб-квартиру «Единой России» (NEWS ru. com).
В сообщениях, сыпавшихся как из рога изобилия, выделились несколько ключевых моментов:
1. Радикализация населения. Протесты продолжались и после того, как власти пошли на попятную.
2. Взаимодействие разнородных оппозиционных сил. Еще год назад никто и представить не мог, что лимоновцы станут митинговать вместе с «яблочниками», а правозащитники Льва Пономарева будут действовать заодно с КПРФ. Конечно, до оформления единой оппозиционной структуры (а только она способна придать наметившемуся движению политическую эффективность!) далеко. Тут требуется яркий лидер, чей авторитет готовы признать самые разные политические силы. Пока его нет, и это делает идею объединения маловероятной. И все же о б щ е с т в е н н ы й з а п р о с на единый оппозиционный фронт сформулирован. Что само по себе крайне важно.
3. В ходе столкновений с демонстрантами обнаружилась ненадежность местной милиции. Неприятный сюрприз для властей, которым пришлось бросать против стариков ОМОН и даже внутренние войска. Кстати, у них общие проблемы с милиционерами: льготы отменили и тем и другим, а зарплата унизительно мала. Вспомним слова омоновцев в Химках: «У нас самих зарплата маленькая!».
4. Ну и во всей красе проявилась бездарность российских чиновников, помноженная на безответственность. Измыслив более чем сомнительный проект, они не озаботились просчитать даже самые очевидные последствия.
Имея т а к и х слуг и защитников, режим, столкнувшийся с серьезными проблемами, рискует потерять репутацию, если не власть. На это обратили внимание западные наблюдатели. Германская «Вельт» вынесла в заголовок пророчество: «Демонстрации пенсионеров могут стоить Путину поста президента» (NEWSru.com). Ей вторит влиятельное американское издание «Уолл-стрит джорнэл»: «Конец советских льгот станет началом конца Путина». Рупор заокеанских биржевиков отмечает: «Уличное неповиновение, в котором приняли участие тысячи людей в разных регионах страны, не только продемонстрировало вопиющее отсутствие у законодательной и исполнительной власти ответственности за свои решения, но и создало качественно новую общественно-политическую ситуацию» (Inopressa. ru).
Суть произошедших перемен, на мой взгляд, наиболее глубоко понял известный политолог Станислав Белковcкий. Он констатировал: возникла р е в о л ю ц и о н н а я ситуация. И проницательно подметил, что в новых условиях неэффективны прежние — включенные в систему — лидеры. (Я бы добавил: утрачивают эффективность и привычные методы воздействия власти — как на оппозицию, так и на народ в целом). Соответственно возможны самые неожиданные повороты протестного сюжета: «Любой лидер общенациональной стачки, — утверждает С. Белковский, — например, лидер забастовки врачей „скорой помощи“, которая продлится три месяца, может стать кандидатом в президенты по итогам такой стачки или забастовки. И приобрести больший политический ресурс, чем лидер думской фракции, просиживающий штаны на Охотном ряду последние десять лет» («Независимая газета», 24.01.2005).
В развитие этой мысли замечу: что делать и как работать с лидерами парламентских фракций, в том числе и оппозиционных, в Кремле прекрасно знают. Но как захватить в свою сеть предполагаемого лидера гипотетической забастовки — не ведают и не могут ведать! Вообще власти не умеют, скажу резче — неспособны, работать с социальным протестом, который выплеснулся из подконтрольных думских кабинетов на площади.
Не зная, что делать с митинговой стихией, чиновники, похоже, надеются, что она угаснет сама собой. Достаточно провести серию спецмероприятий: пряник — тем, кнут — этим, и порядок будет восстановлен. В таком духе высказались едва ли не все штатные политтехнологи Кремля.
Спад протестной волны в марте-апреле как будто подтверждает их прогноз. Хотя и угасая, стихия бунта выстрелила напоследок «искру» в Ижевске, где демонстранты в ы н у д и л и Госсовет республики обратиться к Путину с просьбой выделить дополнительные средства на монетизацию. В случае отказа они пригрозили добиваться отставки президента Удмуртии, правительства и роспуска Госсовета. Фактически взяли местную власть в «заложники» на время переговоров с властью центральной.
Но дело не в отдельных выступлениях. Надежды на угасание протеста оборвались в начале мая. В первомайских шествиях приняли участие 1 млн 220 тыс. человек в 818 городах России («МК», 3.05.2005).
Причем в отличие от маевок прежних лет, заорганизованных прокремлевскими профсоюзными боссами, демонстрации 2005-го были по-настоящему боевыми. В Москве произошли столкновения активистов левого молодежного движения АКМ с милицией. Любопытная подробность: молодых поддержали пенсионеры.
Власти, кажется, еще не догадались, что пенсионеры — не просто старые люди, которых, дескать, бояться нечего. Это с а м а я о р г а н и з о в а н н а я часть населения. И если они станут действовать заодно с рукастыми юными бунтарями, противостоять этому тандему будет чрезвычайно трудно.
Ещё одно новое явление, опасное для властей и обнадеживающее для оппозиции. Когда милиция задержала нескольких активистов АКМ, остальные не разошлись, как прежде, по домам, а предприняли марш-бросок к Генеральной прокуратуре. Такое развитие событий настолько ошеломило милицию, привыкшую действовать по шаблону, что она беспрепятственно пропустила несколько сот человек на Малую Дмитровку. АКМовцы взяли прокуратуру в «осаду». И что бы вы думали? — власти сдались. Активистов освободили, а прокуроров, так сказать, выпустили на волю…
При создавшемся положении у руководства страны не остается большого пространства для маневра. Дабы читатели в полной мере осознали, сколь узок (и сколь опасен!) оставшийся створ, завершу главу словами обозревателя «МК» А. Будберга (человека, вхожего в коридоры власти): «Такую ситуацию создал сам Кремль. Но это ставит его перед очень плохим выбором: либо задабривать толпу, либо стрелять в нее» («МК», 28.01.2005).
Первая реакция власти на народные выступления — подавить! Ну, разумеется. «Положить мордами в снег» — это, знаете ли, не конкретный рецепт — жизненная философия.
Но поскольку на манифестации выходили в основном старики, «мордой в снег» класть было неудобно. Тем паче перед телекамерами. Поэтому решили действовать с соблюдением европейских формальностей. Губернатор Подмосковья генерал Борис Громов (самая известная его операция — вывод войск, иначе говоря, бегство из Афганистана) пригрозил митингующим судебным преследованием.
И механизм заработал! Рассказывает Ольга Ивановна Фёдорова, в прошлом инженер НИИ, ныне пенсионерка, участница акции в Химках: «Я только вышла из квартиры, закрыла дверь — и тут они подошли: „Проедемте с нами“. Показали удостоверения, но я даже не посмотрела, откуда они. Если бы я была дома, я бы никуда не пошла. Но в подъезде мне не хотелось пререкаться: стыдно перед соседями. К тому же голос был сорван, я еле разговаривала. В машине они звонили, интересовались, куда везти задержанную. Привезли в прокуратуру» («МК», 18.01.2005).
По тому же сценарию в Питере задержали Владимира Соловейчика, лидера Движения гражданских инициатив. «На углу Пискарёвского проспекта и проспекта Металлистов ко мне неожиданно подошли трое молодых людей в штатском, но явно с военной выправкой, предъявили служебные удостоверения УБОП и предложили проследовать с ними. При этом никаких постановлений о моём задержании мне предъявлено не было. Меня привезли в 27-й отдел милиции. Сотрудники этого отдела, очевидно, понимая всю несуразность инкриминируемых мне обвинений, принимать меня отказались. Тогда те же трое молодых оперативных сотрудников доставили меня в 76-й отдел милиции Центрального района Петербурга, но местные милиционеры отказались меня оформлять. В итоге вернулись назад, в 27-й отдел милиции. К тому времени там объявился некий, судя по всему, важный чин ГУВД. Он был в штатском и на мою просьбу назвать свою должность и фамилию ответил резким отказом. „Лицо в штатском“ потребовало от убоповцев составить задним числом рапорт о задержании меня на Суворовском проспекте, где я якобы накануне, 17 января, участвовал в демонстрации» («Независимая газета», 20.01.2005).
Обращает внимание тихий саботаж акции устрашения со стороны рядовых милиционеров — явление, которое мы и ранее отмечали. И наплевательское отношение к делу даже высокопоставленных исполнителей: подложный протокол нетрудно было оспорить (у Соловейчика имелись свидетели, что в указанное время он находился в офисе). Милицейский обман вскрылся, и активист был «полностью оправдан за отсутствием в его действиях административного правонарушения» («Независимая газета», 1.02.2005).
С Соловейчиком расправились другим способом. 27 января сильно избили его жену (там же). Позднее избиению подверглись лидер Авангарда коммунистической молодёжи Сергей Удальцов и глава молодёжного «Яблока» Илья Яшин, неизменные участники акций протеста. Похоже, «удар-скуловорот» становится фирменным знаком борьбы за либеральные реформы….
А по стране уже ширился розыск. Самарская прокуратура 13 января приступила к выявлению организаторов несанкционированных митингов. «Кто-то, пользуясь монетизацией льгот, очень хочет разыграть политическую карту, а подобные вещи недопустимы», — заявил прокурор области Александр Ефремов. В числе организаторов он назвал лимоновцев («Интерфакс»).
Между прочим, в декларации прокурора (и в десятках подобных высказываний, звучавших в памятном январе) обозначилось специфическое, я бы сказал, п о л и ц е й с к о е представление о политике. «Разыгрывать политическую карту» в связи с реформой, затронувшей две трети населения, оказывается, недопустимо! Почему? В демократических странах социальные программы не просто становятся предметом обсуждения политиков, но являются ц е н т р а л ь н ы м вопросом, вокруг которого разворачивается оживлённая полемика. О чём бы вы думали спорили американцы в ходе президентской кампании 2004 года? Не о России, не о Китае и даже не столько об Ираке — о пенсионной реформе, о средствах, выделяемых на медицину. Для американцев это столь же важно, как монетизация льгот для россиян. Поэтому именно эти темы стали г л а в н ы м вопросом политики!
Или же господа прокуроры — и прочие власти предержащие — хотят ограничить политическое поле пустыми препирательствами и брызганьем слюной (увы, это не метафора, а способ ведения межпартийной дискуссии на многочисленных ток-шоу и даже на заседаниях Государственной Думы)? А конкретные вопросы будут решать те, «кому положено», простому же народу надлежит исполнять эти решения беспрекословно.
Абсурд? К сожалению, абсурд в действии. Абсурд, подкреплённый силовым ресурсом. Вот список, опубликованный в газете «Советская Россия»: «Органами МВД и прокуратуры преследуются в судебном порядке за участие в массовых акциях протеста: 1. А. Истомин — второй секретарь Тверского ОК КПРФ; 2. В. Хорунжий — второй секретарь Ставропольского крайкома КПРФ; 3. А. Воробьёв — второй секретарь Ярославского ОК КПРФ; 4. Д. Евсеев — Чувашский РК КПРФ; 5. А. Швецов — первый секретарь Читинского ОК КПРФ; 6. Ю. Ляхов — второй секретарь Читинского ОК КПРФ; 7. В. Бодров — первый секретарь Удмуртского РО КПРФ; 8. Ф. Нургалиев — Удмуртский РО КПРФ; 9. В. Клемакин — член Удмуртской избирательной комиссии от КПРФ; 10. Г. Турунтаев — секретарь Саратовского горкома КПРФ; 11. С. Афанасьев — член Саратовского ОК КПРФ; 12. В. Сафьянов — член Саратовского ОК КПРФ; 13. А. Герасимов — пенсионер, активист Ярославского ОК КПРФ; 14. Е. Носарев — студент, активист Ярославского ОК КПРФ; 15. С. Аржанников — пенсионер, член Долгопрудненского РО КПРФ; 16. С. Чичаев — член Хабаровского горкома КПРФ» («Советская Россия», 3.03.2005).
Советую ознакомиться. Особенно тем, кто упрекает коммунистов в бездействии. Конечно, руководство КПРФ могло бы активнее обозначить свою позицию. Но низовые активисты сработали на славу.
Широкое участие коммунистов в акциях протеста настолько обозлило Кремль, что решено было прибегнуть к помощи Минюста, дабы обуздать непокорных. Федеральная регистрационная служба министерства вынесла предупреждение Бурятскому отделению партии. Якобы «один из лозунгов, использовавшихся во время организованного коммунистами митинга („Смерть капитализму, Путину клизму“), несёт „некорректное содержание“, что нарушает положение Закона „О митингах“ („Независимая газета“, 17.02.2005). Повод вроде бы анекдотический, однако „повторное предупреждение может стать основанием для приостановки деятельности или даже ликвидации партии“ (там же).
Зато прочие оппозиционеры, щедро разрекламированные СМИ, проявили похвальную, с точки зрения властей, сдержанность. Один из руководителей СПС Борис Надеждин с шокирующей откровенностью объяснил отказ правых от участия в протестах: „Мы же не партия нищих людей“ (NEWS ru.com).
Что же, это и м у щ е с т в е н н о е деление оппозиционных сил на нищих (и народных) и богатых (антинародных?) следует, на мой взгляд, учесть избирателям на будущих выборах. Так же, как и позицию лидера „Родины“ Д. Рогозина, в разгар протестов заявившего: „Президент есть.… Это как солнце — оно встаёт и заходит вечером. Вот Кремль стоит, и в нём живёт товарищ. И зовут его Владимир Владимирович Путин. Может ли он надеяться на то, что патриотические силы подставят свои плечи, чтобы спасти страну в трудный для неё момент? Можем ли мы помочь действующему главе государства.… Да можем, конечно!“ („МК“, 28.02.2005).
Здесь всё для красного словца. Начиная с того, что в Кремле живёт „товарищ“. На самом деле президент квартирует не в державном Кремле, а на шоссе нуворишей — Рублёвке. А сравнение Путина с „солнцем“ — это вообще шедевр! Никакие фарсовые голодовки не смогут (очень надеюсь — не смогут!) изгладить его из народной памяти.
Не могу не сказать, коли речь зашла о рогозинском голодании, — Путин оказался честнее. Лидер „Родины“ требовал отставить Зурабова — и с п о л н и т е л я Закона о монетизации. Однако закон не мог вступить в силу без подписи президента (не говорю о том, что без одобрения Путина его и в Думу бы не внесли). Если признать закон ошибочным, в отставку следовало отправить Владимира Владимировича, а не его подчинённого.
Раз уж оппозиция так стремилась „подставить плечо“ власти, то можно представить, как активничали проправительственные силы. „В Кремле лихорадочно разрабатывается план тушения „пенсионного“ восстания“, — оповещал заголовок одной из московских газет.
„Нет сомнений, что закон правильный“, — заявил спикер Госдумы, лидер „Единой России“ Борис Грызлов („МК“, 18.01.2005). И обвинил оппозицию в том, что она стоит за митингами пенсионеров.
Намекали на неких депутатов, „окопавшихся в Госдуме“. Из всех нелепых и откровенно дурацких заявлений, связанных с монетизацией, это било все рекорды глупости. Дума, по сути монополизированная „Единой Россией“, у населения ассоциируется исключительно с партией власти. Обвиняя депутатов в саботаже, „единороссы“, подобно известной унтер-офицерской вдове, сами себя высекли.
Бросились переводить стрелки на глав регионов. На помощь мобилизовали тружеников пера. Те охотно откликнулись. „Во время новогодних праздников, — информировал читателей политический обозреватель „МК“ М. Ростовский, — на неофициальный сабантуй собрались эмиссар местного президента республики, представитель крупнейшей нефтяной компании региона, руководитель филиала нелегальной исламской организации „Хизб-ут-Тахрир“ и имам городской мечети. С тем, что Москве пора показать кузькину мать, никто не спорил. Дискуссию вызвал другой вопрос: должны ли пенсионеры выходить на митинг под зелёными знамёнами ислама или под красными флагами? В конечном итоге было решено пока остановиться на красном цвете“ („МК“, 12.01.2005).
Легко догадаться, из к а к о г о и с т о ч н и к а подпитывается такая осведомлённость. Об о б ъ е к т и в н о с т и здесь нечего говорить, вызывает сомнение и п о д л и н н о с т ь информации. Однако либеральные редакции, видимо, ничуть не беспокоит то, что соответствующие службы используют их как и н с т р у м е н т манипулирования общественным мнением. Тот же „МК“ с готовностью берёт под козырёк, обосновывая необходимость правительственных реформ и разоблачая козни их противников, а в следующем номере живописует народные протесты, зарабатывая очки у простодушной публики. Словом: сеанс магии с полным её разоблачением.
Газета язвительно рассказывает о „шпаргалке“, или, говоря с должным почтением, брошюре, изданной „Единой Россией“ для своих активистов: „Единороссы“ поехали в регионы разъяснять льготникам их большое счастье. Каждый получил от начальства шпаргалку, что и как говорить. Официальное название — „Льготные выплаты: вопросы и ответы“. Неофициальное, используемое некоторыми особо циничными депутатами, — „лапшовник“. В смысле, лапши на уши» («МК», 28. 01.2005).
«Лапшовник» действительно примечательный. Задействованы излюбленные приёмы чиновников постсоветских (и даже советских) времён. Прежде всего ссылки на в р е м е н н ы е т р у д н о с т и («как и всякое новое дело, реализация реформ и льгот не обходится без накладок и сложностей») и п р о и с к и в р а г о в. К врагам причислены «аптечная и транспортная мафии» и «политиканы» («КПРФ и её политические сателлиты»). Региональных лидеров к противникам на этот раз не отнесли: ещё бы, «единороссам» предстояло разъяснять линию партии в тесном взаимодействии с главами регионов…
Театром абсурда стали «контрдемонстрации» — ещё одно идиотское начинание власти. Ясно было: реформа вызвала невиданное отторжение, провалилась бездарно. Помалкивать бы в тряпочку, так нет — людей собирали по разнарядке и вручали лозунги, до боли напоминавшие «Спасибо партии родной». О лозунгах ещё поговорим, но о чём думали организаторы? И способны ли они думать вообще? Времена сегодня другие — утаить, кто организовывал, каким образом и с какой целью, не удастся.
Самая крупная манифестация прошла в Москве 12 февраля, а уже 14-го «МК» докладывал: «Десятки людей признавались „МК“, что их сюда заставили приехать по разнарядке или вообще привезли на автобусе от вуза или окружного штаба „Единой России“…» Лидия Андреевна — сотрудник управы одного из округов Москвы — сообщила «МК»: «Пришла такая своеобразная, то ли грозящая, то ли молящая разнарядка из префектуры: срочно собрать в субботу 200 человек. Ой, что мы только не делали! Вон некоторые аж мужей с детьми взяли тоже в семейно-приказном порядке».
Что будут думать о «Единой России», политике властей, лично о Путине В. В. участники этих подневольных акций, похоже, никого не интересовало. Так же, как и то, как отнесутся к удручающему зрелищу прохожие, зрители ТВ — ведь всем всё было ясно. Худшей антирекламы и придумать нельзя!
А тут ещё молодые оппозиционеры подсуетились. Смешались со «сторонниками» «Единой России» и развернули плакаты «Вечное царствие тебе, Владимир Владимирович!», «Путин — ось Вселенной». Вызывающая гротескность лозунгов была очевидной. Однако н и к т о не обратил на это внимания. Что лучше всяких соцопросов свидетельствовало: свезённым на демонстрацию людям плевать, под какими лозунгами их выводят. Абсурдность действия была для них ясна изначально.
И всё же, и тем не менее, и несмотря ни на что, властям удалось бы п о д а в и т ь недовольство с помощью привычной триады: силовики, журналисты, клакеры. Если бы…… Если бы протесты не приобрели неслыханный в постсоветской России размах. «Единороссы» вывели на улицу 30 тысяч «трудообязанных», а против реформ протестовало более миллиона.
Позволю себе «лирическое отступление». Ещё в начале 90-х я понял: чем больше людей выйдет на демонстрацию, тем благополучнее она пройдёт. Придёт мало народу — омоновцы будут бить, соберётся море — отступят. Всё было предельно наглядно: над площадью появлялся вертолёт — считали «по головам». И принимали решение. Я приходил на все оппозиционные митинги. Не потому, что разделял взгляды лидеров, а потому, что не хотел, чтобы протестующих (а это, как правило, и так покорёженные жизнью люди) били!
И сегодня скажу: если ты не хочешь, чтобы ражий омоновец лупил дубинкой стариков и женщин, выйди на площадь. Не надо кричать о правах человека, не надо поминать автомат (всё равно у тебя его нет). Просто выйди, встань рядом с теми, кому так же плохо, как и тебе. В ы й д и н а п л о щ а д ь!
Зимой 2005-го вышли сотни и сотни тысяч — ни задавить, ни одурачить. Пришлось задабривать.
15 регионов решили вообще не монетизировать льготы. Среди них самые богатые, Ханты-Мансийский АО к примеру.
В Московской, Кемеровской, Пензенской областях, Приморском крае, в Самаре власти восстановили для пенсионеров бесплатный проезд на городском транспорте. В Москве его и не отменяли, что позволило избежать социального взрыва.
В 50 регионах появились дешёвые проездные билеты для стариков (Зурабов клялся, что их введут по всей стране).
Перечень бесплатных лекарств для инвалидов спешно расширили, а их запасы в аптеках увеличили.
Предполагалось индексировать денежные выплаты раз в год. После митингов сроки сдвинули на целых пять месяцев: с 1 января 2006-го на 1 августа 2005-го.
Также — с опережением — повысили базовую пенсию: с 1 марта вместо 1 апреля. Причём если изначально предполагался рост на мизерные 5 процентов, то в окончательном варианте остановились на 36,5.
В том же ряду предстоящее в сентябре увеличение МРОТ (аж до 1000 рублей!) и обещание президента в ближайшие три года в 1,5–2 раза повысить зарплату бюджетникам.
Крохи? Но не было бы даже их, если бы люди не отважились на протест.
И последнее, может быть, самое важное. Центр согласился раскошелиться и перевести регионам деньги, необходимые для выплаты компенсаций. Хитрая (но абсолютно нереалистичная) затея — переложить тяготы финансирования социалки на плечи депрессивных окраин не удалась.
Возможно, кто-то из местных руководителей помогал (во всяком случае, не мешал) манифестантам. Предоставляю спецслужбам и политтехнологам разрабатывать эту интригу. Для меня ценно другое: люди отстояли право на дополнительный пакет молока и батон хлеба.
А теперь немного статистики. Тем, кто не любит цифирь, советую потерпеть: за к а ж д ы м п о к а з а т е л е м просматривается разочарование общества и оскорблённое народное чувство.
Монетизация и события, сопровождавшие её, нанесли власти колоссальный ущерб. Наибольший урон понесла Государственная Дума. По данным Фонда общественного мнения, в январе только 3 % (!) россиян оценивали её деятельность на «хорошо», 28 % ограничились оценкой «удовлетворительно», а 52 % выставило жирную «двойку» («Независимая газета», 31.01.2005). По сути ту же картину даёт более поздний — апрельский — опрос ВЦИОМ: 65 % оценивают деятельность Думы отрицательно («МК», 7.04.2005). Как видим, доля недовольных даже возросла (с 52 до 65 %), тогда как удовлетворены работой парламента всего 20 %. И это несмотря на все уступки, сделанные властью!
Причём население разочаровалось не просто в Думе, а в партии, фактически монополизировавшей её. «Высокопоставленные „единороссы“ так пламенно и так долго на голубом экране расхваливали реформу льгот, что именно их население и сочло главными организаторами этой крупномасштабной „диверсии“», — прокомментировала данные ФОМа «НГ». А участники одного из митингов протеста в Москве приняли резолюцию, в которой обвинили «единороссов» в «кражах льгот у стариков и инвалидов, денег у потребителей коммунальных услуг, права на выборы глав регионов у народа» (NEWS ru.com).
Правительство также понесло потери. По версии ФОМа, только 6 % готовы оценить его действия на «хорошо», 28 % выставляют «удовлетворительно» и 28 % — «неуд.» («Независимая газета», 31.01.2005). Респонденты ВЦИОМа ещё более взыскательны: 58 % относятся к политике кабинета отрицательно и лишь 24 % — положительно («МК», 7.04.2005).
Страшно сказать: потерял сторонников президент! До сих пор Путину удавалось сохранить завидный рейтинг при любом повороте событий. Взрывались самолёты, тонули подлодки, в заложниках оказывались целые города, а граждане с неизменной готовностью выражали поддержку линии президента. Виноватым всегда оказывался кто-то другой. Да и сегодня больше всего достаётся Думе и правительству. Но — внимание! — произошёл з н а м е н а т е л ь н ы й с д в и г: по данным старейшего российского социолога Ю. Левады, «сейчас уже процентов 30–35 полагают, что виноват президент» («Независимая газета», 7.02.2005). Соответственно рейтинг Путина упал до рекордно низких для него 42–43 %.
Услужливые социологи спешат успокоить. «С точки зрения населения снижение рейтинга не является событием, потому что разница между 48 % в декабре и 43 % в конце января невелика», — приводят «Известия» слова руководителя ФОМа А. Ослона. Тут же помещена диаграмма, из коей следует, что деятельность президента оценивают на «хорошо» 32 %, 44 % выставляют ему «удовлетворительно» и лишь 17 % готовы поставить «неуд.» («Известия», 4–6.02.2005).
В сравнении с показателями министров и депутатов проценты и впрямь отличные. Но зададимся вопросом: каким образом люди, отказывающие в доверии Думе и правительству, демонстрируют широкую поддержку президента, который опирается на т а к у ю Думу и назначил т а к о е правительство?
Этот казус давно занимает меня, а в последнее время (может быть, не без влияния «пенсионного восстания») им заинтересовались и другие аналитики.
Нет, я не обвиняю социологов в подтасовках (хотя выборы на Украине, а отчасти и в России показали: данные соцопросов таинственным образом соотносятся с политическими предпочтениями регистраторов общественного мнения). Куда большее влияние на результаты оказывает постсоветский менталитет. И не та примитивная вера в «доброго царя», которую настойчиво приписывают русскому народу, а вполне конкретные опасения репрессий в случае «неправильного» ответа. (Как я покажу в дальнейшем, опасения эти отнюдь не беспочвенны.)
Только представьте — подходит к вам (или ещё хуже — звонит по вашему телефону) незнакомый человек и спрашивает: одобряете ли вы деятельность президента? Относительно депутатов и даже министров вы можете сболтнуть что угодно, но тут наверняка поостережётесь. Если не одобряете, то что же это получается? Вы — противник режима, инакомыслящий, чуть ли не подрывной элемент! Такая логика существует ещё с советских времён, и далеко не каждый отваживается высказать собственное мнение.
Правда, когда социологи ставят вопрос мягче, оставляя респонденту пространство для манёвра, его ответы становятся осмысленнее и откровеннее. Обратите внимание — даже по данным ФОМа, при общем положительном отношении к деятельности Путина оценку «хорошо» ему готовы выставить всего 32 %. Основная масса ограничилась «троечкой». Как известно, с тройками из школы не отчисляют. Видимо, из Кремля тоже. Однако ни в школе, ни тем более в Кремле присутствие троечника энтузиазма не вызывает.
Конечно, и тридцатипроцентная поддержка — это не мало. Но и не так много, чтобы борьба с Путиным (или его преемником) за президентское кресло воспринималась как заведомо безнадёжное занятие.
Кстати, опросы показывают, что люди не поддержали бы намерение президента баллотироваться в третий раз. «За» высказались всего 26,7 %, «нет» сказали 67,5 % («МК», 23.04.2005). С одной стороны, Путин и сам заявил, что уйдёт в 2008-м. С другой, если бы нынешний хозяин Кремля по-прежнему воспринимался как «президент надежд», общество могло бы п о п р о с и т ь его остаться. Тем более, что формальное ограничение (два срока) для русского сознания не представляется препятствием непреодолимым. И то, что большинство опрошенных не захотело у д е р ж и в а т ь Путина, показывает: общество уже не связывает с ним прежних ожиданий.
Подтверждений тому множество. По данным Аналитического центра Левады, 57 % считают: Путин «не оправдал надежд на улучшение положения в стране» («Независимая газета», 7.02.2005). Некоторые социологи, к примеру директор Всероссийского центра общественного мнения В. Фёдоров, объясняют такие настроения тем, что «в этом году в массовом сознании включился так называемый негативный фильтр: позитивные моменты в предлагаемых реформах общественное мнение отбрасывает, сформировалась установка: л ю б ы е действия власти несут скорее зло» («Известия», 25.02.2005).
Думаю, дело не в мифическом «фильтре» и тем более не в прихотливости общественных настроений. Соцопросы показывают: ожидания людей, обращённые к президенту, предельно конкретны и мотивированны. Главные: 1. «Вернуть России статус великой уважаемой державы»; 2. «Обеспечить справедливое распределение доходов в интересах простых людей». Причём если в 2000-м последнее требование не значилось в числе приоритетных, то в январе 2004-го оно уже стало в т о р ы м по важности («МК», 3.02.2004). А в мае того же года вопросы «улучшения жизни, повышения благосостояния» вышли на п е р в о е место («МК», 8.05.2004).
Результаты того майского опроса следует рассмотреть особенно пристально. Вот где общественное разочарование сказалось с беспрецедентной наглядностью! На вопрос «Что вы ждёте от президента?» 9,3 % ответили «ничего», а 44,7 % затруднились ответить. Иначе говоря, более половины опрошенных не связывают с Путиным н и к а к и х надежд. Того и гляди задумаются: а зачем он вообще нужен?
Напуганные падением авторитета, власти принялись перекладывать ответственность друг на друга. Тон задал президент. Выждав без малого две недели, Путин выступил перед министрами, обвинив в плохом проведении реформы руководство регионов и кабинет.
Аналитики оценили президентский демарш как «исключительно слабый». Электронный «Еженедельный журнал» саркастически отмечал: «Владимир Путин растерялся. И неудивительно. Привычную процедуру перекладывания с президентской головы на здоровую в случае с монетизацией льгот провести не удалось. Выступая перед членами правительства, Владимир Путин сказал, что ответственность за эту, с позволения сказать, монетизацию должны разделить губернаторы и правительство..…. Взвалить всю вину только на губернаторов было бы неплохо, но бессмысленно: те уже успели первыми обвинить во всём Москву…… Пришлось к губернаторам пристёгивать правительство. Но ведь и правительство не с неба свалилось. Казалось, что у Владимира Путина всего два варианта: или разделить ответственность с кабинетом, или отправить кабинет в отставку…… Но президент и на радикальные меры не пошёл, и свою часть вины признавать отказался».
Между тем губернаторы с неожиданной прытью выпростались из-под карающей президентской десницы и с неподобающим азартом продолжили полемику с Центром. Даже путинская креатура — Валентина Матвиенко поспешила заявить себя противницей реформы: «Я, как губернатор, не раз обращала внимание федеральных властей, что закон о монетизации — недоработанный, сырой, непродуманный, страна не готова к его введению с 1 января 2005 года» («Независимая газета», 7.04.2005).
Читая подобное, можно подумать, будто это декларация лидера оппозиции. В том-то и дело, что Закон 122 фактически вытолкнул в оппозицию региональное начальство. А ведь это опора властной пирамиды! Без неё федеральный центр не проживёт и недели, несмотря на победные реляции об успешном выстраивании всяческих «вертикалей».
Дурной знак для режима. И персонально для Путина: если такие близкие люди, как Матвиенко (раньше сказали бы — соратники), спешат дистанцироваться при п е р в ы х признаках опасности, то можно себе представить, как поведёт себя чиновничья верхушка в случае нарастания кризиса……
Что касается реакции главного регионального лидера Юрия Лужкова, то она была столь резка и эмоциональна, что временами напоминала начало и з б и р а т е л ь н о й к а м п а н и и. Впервые с 1999 года московский мэр почувствовал «ветер в парусах» и распорядился ресурсом общественной поддержки с рачительностью и вдохновением истинного политического бойца. (Его инвективы в адрес реформы и её разработчиков столь серьёзны, что имеет смысл сказать о них особо.)
В отличие от губернаторов, министры не могли себе позволить публичной полемики с патроном. Они, разумеется, тоже отпихивались от ответственности, поругивая безымянных чиновников на местах. Но даже этот, столь любимый столичными бюрократами обряд совершали вяло, стараясь лишний раз не высовываться.
Ждали. После выступления президента стало ясно: отставки кабинета не будет. А судьба отдельных министров как-нибудь, да решится на заседании занимающей проправительственную позицию Думы.
Впрочем, думцы и сами хотели уйти от ответственности. Кто, как не они, в августе 2004-го «на ура» принимали Закон 122? В феврале 2005-го депутаты стремились не только поскорее забыть об этом, но и стереть компрометирующие улики в сознании общества.
Ах, какие стальные голоса, какие требовательные нотки зазвучали на Охотном ряду! «Мы хотим разобраться, во-первых, почему не исполняются обязательства, которые брал на себя торжественно Зурабов в декабре……» — витийствовал член Генсовета «Единой России» В. Мединский («Независимая газета», 14.01.2005). Вице-спикер от той же «ЕР» Л. Слиска с восторженной женской кровожадностью требовала «оторвать головы» нерасторопным министрам. Ещё один видный «единоросс» О. Морозов 9 февраля от имени фракции выступил чуть ли не с ультиматумом правительству.
Правда, все эти дамы и господа, встревожившиеся за обжитые кабинеты, критиковали, порицали, призывали исправить о ш и б к и реформаторов, оставляя в стороне с у т ь реформы. Лишь очень немногие «единороссы», в частности известный возмутитель спокойствия Б. Резник, отважились признать: «Изначально сам закон был плохим, а потом дело было усугублено враньём, я бы сказал, на правительственно-государственном уровне» («Независимая газета», 23.03.2005).
И всё-таки на Охотном ряду погромыхивало, казалось, кого-то да поразит карающий небесный огонь. В фосфоресцирующем свете аскетический лик министра соцобеспечения М. Зурабова стал разительно напоминать лицо его соплеменника Р. Хасбулатова в пору его размолвки с Ельциным.
Головы министра не требовал только ленивый. А коммунисты заготовили резолюцию о вотуме недоверия всему кабинету. Однако 9 февраля — в судный день, когда министры, посыпая головы пеплом, должны были предстать перед парламентом, тучи неожиданно рассеялись. «Единороссы» воздержались при голосовании. Крупнейшая партия страны отказалась высказать мнение по поводу кризиса, к тому времени уже в течение месяца сотрясавшего Россию.
Все остались на местах. Всё осталось по-прежнему. Вот цена партии власти. «Единая Россия» верна себе: в 2003-м она отказалась озвучить программу перед выборами. В 2005-м уклонилась от обсуждения дел в стране.
Вот цена и других ветвей власти, включая президента. Поголовно поучаствовали в азартной игре: чур, не меня!
Безответственность власти пугает даже больше, чем её жестокость. Особенно опасно с о ч е т а н и е того и другого. Жестокий хозяин порою бывает рачительным. Жестокий и безответственный — никогда.
Впрочем, кто говорит о хозяине? Э т и — изгонщики. По-другому не скажешь.
Алексей Кожевников: Расим Сулейманович, Вы возглавляете крупную организацию, главной задачей деятельности которой является военно-патриотическое воспитание подрастающего поколения. Расскажите, пожалуйста, читателям нашего журнала об истории вашего центра и об основных направлениях его работы.
Расим Акчурин: Центр военно-патриотического и гражданского воспитания был создан в 1999 г. Отмечая в прошлом году его 5-летие, мы проанализировали всю нашу работу за предыдущие годы, подвели итоги, наметили новые рубежи в деятельности центра. Наверное, сказать, что всё было сделано нами хорошо, с высоким качеством, было бы хвастовством. Во-первых, мы не могли охватить широкий круг подростков. Мы всё время ставили перед собой задачу: как можно больше учащихся вовлечь в нашу работу. Это, наверное, главное — чтобы не улица занималась воспитанием наших детей, а мы. Я, говоря «мы», имею в виду родителей, школу, вот такие центры, как наш, существующие не только в масштабах города — есть они и в округах, работают уже с прошлого года. Жизнь показала, что это правильное направление. Подобные центры необходимо было создавать ещё в 1991 г., после развала СССР. Но так как была многолетняя «раскачка», мы многое потеряли за предыдущие годы. Улица поглотила большое количество детей, подростков, из которых в будущем получились бы хорошие учёные, воспитатели и инженеры. К великому сожалению, улица к хорошему не приучает.
А. К.: Ваша организация действует при непосредственной поддержке Департамента образования города Москвы?
Р. А.: Да, при Департаменте образования. Ну а Департамент образования — это правительство Москвы. К нам приезжают из Башкортостана, Татарстана, из других регионов Российской Федерации, для того чтобы перенять опыт: как создаётся подобная организация, что делается, как строится работа. Брали у нас копии материалов. Мы охотно делились всем, что у нас было.
А. К.: А каковы ваши планы на будущее?
Р. А.: Расширять сферу деятельности. До начала перестройки воспитательной работой в школах занимались пионервожатые. Кроме того, в каждом отряде был вожатый, секретарь комсомольской организации, большая воспитательная работа была у завуча, военрука. Этот опыт нельзя сбрасывать со счетов, забывать его. Ведь в стране была не только налаженная система общего образования, но и патриотического и гражданского воспитания учащихся. А с развалом Советского Союза всё это фактически сошло на нет.
Но я убеждён, что какой бы строй у нас в стране ни был, государство должно воспитывать своих граждан патриотами. Если человек не будет патриотом, то он предаст свою Родину. Давайте вспомним 1941 год. Пацаны, которым не исполнилось и 17–18 лет, учащиеся 10-х классов, шли в военкоматы и хотели добровольцами уйти на фронт, встать на защиту своей Родины. И это результат государственной политики патриотического, советского воспитания. И прежде всего — результат работы учителей. Правильно говорят, что в Великой Отечественной войне победил советский педагог. Семья, школа, общественные организации воспитывали так, что из среды молодёжи выросли и Александр Матросов, и Зоя Космодемьянская, и Николай Гастелло — много имён можно назвать… Все те, кто жизнью своей защитили свободу и независимость нашей Родины. И в год 60-летия нашей Победы об этом необходимо говорить широко, правдиво. Надо прямо сказать, что за этот год и за 2004-й очень сильно продвинулось вперёд решение вопросов патриотического воспитания граждан нашей страны, в первую очередь подрастающего поколения. Если мы в таком же русле будем работать, так же будем стараться, не считаясь ни со средствами, ни со временем, то, безусловно, могущество нашей Родины возродится. Но это всё впереди. Поэтому в 1999 г. был создан наш центр с задачами решения вопросов военно-патриотического и гражданского воспитания, с тем чтобы эту работу восстановить. Были созданы отделы: музейной работы, кадетского образования, проведения массовых спортивных мероприятий, планирования, и конечно, никуда не денешься — отдел, который решает финансово-экономические вопросы. Без него невозможно было бы решение многих задач, проведение мероприятий, таких как подведение итогов смотра военно-патриотических клубов города Москвы в мае этого года.
А. К.: Работа вашего центра охватывает в основном территорию Москвы или распространяется также и за её пределы?
Р. А.: Охват только по Москве. Но мы стараемся максимально расширять контакты. Проводя общегородское мероприятие, мы обязательно посылаем приглашение Министерству образования Московской области. У нас — департамент, у них — министерство образования. Обязательно посылаем приглашение на имя министра образования. Иногда представители министерства принимают участие в проводимых нами мероприятиях, иногда просто присутствуют, но мы постоянно стремимся взаимодействовать с ними.
А. К.: Расим Сулейманович, Вы военачальник Советской Армии, генерал-полковник, в настоящее время — видный общественный деятель. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.
Р. А.: Я родился и вырос в Узбекистане. Отец и мать у меня родом из Саратовской губернии. Их по направлению Наркомпроса в начале 30-х годов направили поднимать образование в Узбекистан, и вот там мы с младшим братом Ренатом Сулеймановичем (ныне — известным кардиохирургом) появились на свет. Там же получили образование. Родители наши были учителями. Отец — директор школы, мать учительницей младших классов всю жизнь проработала. Я скажу, что узбеки, которые получили образование, воспитание по системе моих родителей, были им очень благодарны. Многие из бывших учеников стали потом видными руководителями советского Узбекистана.
В Вооружённых силах я прослужил 41 год и прошёл путь от рядового до генерал-полковника и от курсанта до командующего зенитными ракетными войсками противовоздушной обороны Советского Союза, а потом России.
А. К.: Что в Ваше время формировало у людей патриотизм, верность своему долгу?
Р. А.: Необходимо отдать должное советской системе воспитания гражданственности, любви к Родине, ответственности за порученное дело. Велика была и организующая роль партии, особенно в годы войны. В принципе ведь в бой старшее поколение шло «за Родину, за партию, за Сталина». И перед боем недаром многие беспартийные солдаты говорили: «Если я погибну, то прошу считать меня коммунистом». Это не просто слова. Люди верили в правильность линии партии, хотя эта линия и не всегда могла быть верна. Это сейчас, с позиций наших дней, мы многое узнаём, что-то переоцениваем…
А. К.: Расим Сулейманович, Вы являетесь одним из признанных лидеров татарской диаспоры в Москве. Не могли бы Вы рассказать об этой интересной и важной стороне Вашей многогранной деятельности?
Р.А.: Я являюсь председателем Региональной татарской национально-культурной автономии города Москвы, которая была создана в 1997 г. на конференции татарских общественных организаций. Годы работы летели быстро. И вот, когда я готовился к отчёту, подумал: «Ну а что же сделано за прошедшее время? Что сказать людям?». А было что сказать. Ведь для национально-культурных автономий важно иметь место, где можно было бы проводить работу: кружковую, изучать язык, культурные традиции татарского народа. Я не хочу сказать, что эти традиции утеряны, но надо возрождать их. Необходимо их поддерживать и развивать. Для многих язык, являющийся родным, за последние десятилетия почти потерян. Вы ведь сами понимаете, что это за процесс: утром ушёл на работу — на русском языке говоришь, вечером пришёл усталый — что, ты будешь помнить, что должен на татарском языке говорить с детьми? И в результате этого мы вырастили целое поколение детей, которые не знают своего родного языка, хотя и считают своим родным языком татарский. И это неправильно, ведь если ты языка не знаешь, то он не может быть тебе родным. Всё по языку определяется. Поэтому я одной из главных задач для себя считал совершенствование изучения родного языка. Сегодня в нашем Татарском культурном центре работают 3 группы, изучающие язык. И хотелось бы через ваш журнал ещё раз передать глубокую благодарность президенту России Владимиру Владимировичу Путину, а также мэру Москвы Юрию Михайловичу Лужкову, президенту Татарстана Минтимеру Шариповичу Шаймиеву, которые очень много сделали для разрешения вопроса о возвращении здания Татарского культурного центра татарской общине г. Москвы.
А. К.: Как Вы относитесь к предложению некоторых учёных и общественных деятелей о латинизации татарской письменности?
Р. А.: Я подписал в своё время обращение к депутатам о том, что этого делать нельзя (оно было опубликовано в «Российской газете»). Буквально в тот же вечер, сидя у экрана телевизора, увидел передачу «Культурная революция», которую вёл М. Швыдкой. Вот он ведёт эту передачу, участвует директор Института языка и литературы. И он говорит, что в ближайшее время Россия перейдёт на латиницу. Я чуть со стула не упал. Думаю: я подписываю обращение, а он говорит о том, что вся Россия перейдёт на латиницу. Конечно, мнения по этому вопросу могут быть различными, но моё отношение такое: кириллицу я читаю свободно, а к латинице надо будет привыкать. Поэтому я думаю, что преждевременно всё это. Придёт время, появятся объективные условия, и, возможно, перейдёт наша республика на латиницу — но отнюдь не в отрыве от России.
А. К.: Расим Сулейманович, большое спасибо Вам за содержательное и интересное интервью нашему журналу. Последний вопрос: что бы Вы хотели пожелать коллективу «Нашего современника», его авторам, читателям?
Р. А.: В молодые годы я постоянно выписывал журнал «Наш современник», ибо он действительно всегда соответствовал названию
В год юбилея Победы уместно вспомнить и о начале войны. О тревожном ожидании роковых событий. Об ускользающих надеждах на возможность сохранения мира. О первых официальных сообщениях о нападении на СССР. О первых бомбежках и о первой реакции миллионов людей, всего народа на фашистскую агрессию.
Меня, бывшего сотрудника ГРУ, интересует прежде всего борьба советской и германской разведок, предшествовавшая началу боевых действий. То был напряжённейший, исполненный драматизма поединок воль, профессионального мастерства, интеллекта. О некоторых эпизодах, мало известных широкой публике, я хочу напомнить.
О том, насколько серьезное значение придавалось в Германии маскировке готовящейся агрессии против СССР, говорит тот факт, что в мероприятиях по политической дезориентации активное участие принимали руководители фашистской Германии. Так, 18 декабря 1940 г. Гитлер утвердил план «Барбаросса», предусматривающий проведение молниеносной военной кампании против СССР с целью разгрома советских Вооруженных сил, а на следующий день принял нового посла СССР в Германии Деканозова по случаю его вступления в должность. Гитлер разыграл сцену взаимного доверия и понимания между Германией и СССР, заверяя советского посла, что Германия не имеет никаких претензий к советскому правительству. В январе 1941 г. Гитлер выступил с большой речью, посвященной 8-й годовщине фашистского переворота, которая была целиком направлена против «английских плутократов».
Находясь уже в отставке, маршал Жуков рассказывал Константину Симонову, что когда в Генштабе стало известно о сосредоточении крупных немецких войск в Польше, Сталин послал Гитлеру личное письмо. В нем говорилось, что «нам это известно, что нас это удивляет…». Ответ Гитлера, также личный и «доверительный», гласил, что сосредоточение германских войск в Польше связано с необходимостью обезопасить их от налетов английской авиации. Гитлер ручался за верность советско-германскому пакту «своей честью главы государства».
Нe отставали от Гитлера и другие политические и военные деятели фашистской Германии.
Немецко-фашистская пропаганда развернула в первой половине 1941 г. интенсивную антианглийскую кампанию, призванную дезориентировать мир относительно истинных намерений Германии. Пресса открыто обсуждала планы вторжения в Англию под крикливыми и сенсационными заголовками. За неделю до нападения Германии на СССР был разыгран дезинформационный спектакль с конфискацией центрального органа фашистской партии — газеты «Фёлькишер беобахтер», опубликовавшей статью Геббельса «Крит как пример», в которой он якобы раскрыл планы предстоящего в июне 1941 г. вторжения немецких войск в Англию. (На самом деле акция от начала до конца была согласована с Гитлером и Верховным командованием вооруженных сил Германии.)
Дезинформация об истинных военно-политических планах фашистской Германии активно внедрялась гитлеровскими службами, связанными с внешнеполитической деятельностью. Министерство иностранных дел Германии обязало свои дипломатические представительства в других странах поддерживать мнение, что Германия продолжает оставаться верной германо-советскому пакту о ненападении, а военные мероприятия на Востоке — всего лишь «отвлекающий маневр», который предшествует вторжению в Англию.
Маскировка переориентации военных усилий Германии с Запада на Восток обеспечивалась и рядом мер торгово-экономического характера, затрагивающих сферу советско-германских отношений. Так, в январе 1941 г. между Германией и СССР было заключено новое торговое соглашение, которое предусматривало вывоз из СССР в Германию сырья, а из Германии в СССР — промышленных изделий.
Это соглашение подробно расписывало механизм поставок вплоть до августа 1942 г. При этом соглашение сопровождалось секретным протоколом, регулирующим советские претензии на пограничной территории, включая спор из-за Литовской косы, и широко рекламировалось в Германии как пример хорошего сотрудничества двух дружественных стран.
Более того, немцы согласились на продажу Советскому Союзу некоторых видов новейшего вооружения. Ровно за год до начала войны в Москву были доставлены закупленные в Германии 5 истребителей «Мессершмитт-109», 2 бомбардировщика «Юнкерс-88», 2 бомбардировщика «Дорнье-215», а также самый новый истребитель ВВС Германии «Хейнкель-100». Несколько ранее в Германии был закуплен недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов», который достраивался в Ленинграде под руководством немецких специалистов. Весной 1941 г. в Германии находилась советская военная делегация, где ей, по приказу Гитлера, на танковых заводах и танкодромах были показаны все новинки немецкой бронетанковой техники, включая новейший танк марки IV.
Наиболее детально были разработаны мероприятия по военной линии для маскировки сосредоточения и развертывания немецких войск вдоль советских границ. 15 февраля 1941 г. Верховное командование вооруженных сил Германии (ОКВ) издало специальную «Директиву по дезинформации противника». В ней, в частности, говорилось: «Цель дезинформации заключается в том, чтобы скрыть подготовку к операции „Барбаросса“. Эта главная цель должна лечь в основу всех мероприятий по дезинформации противника».
Первая фаза включала период времени до середины апреля 1941 г., когда передвижение войск объяснялось планами предстоящего вторжения в Англию и подготовкой операций «Марита» (вторжение в Грецию) и «Зонненблюме» (военные действия в Северной Африке). Например, под прикрытием операции «Марита» немецко-фашистское командование перебрасывало войска из группы армий «А» на Восток и переводило работу железнодорожного транспорта на график максимального движения.
Вторая фаза охватывала период с середины апреля и до нападения на СССР, когда скрыть сосредоточение огромной массы войск было уже невозможно. В соответствии с директивой ОКВ на второй фазе стратегическое развертывание сил для операции «Барбаросса» должно быть «представлено в свете величайшего в истории войн дезинформационного маневра с целью отвлечения внимания от последних приготовлений к вторжению в Англию». В конце второй фазы немецким командованием были разработаны ложные операции «Гарпун» и «Акула» с целью создать впечатление подготовки высадки десанта в Англию с побережья Норвегии, проливов Ла-Манш, Па-де-Кале и из Бретани.
Переброска на Восток огромной массы людей, техники и вооружения осуществлялась по специально разработанному графику и проводилась пятью последовательными эшелонами. Танковые и моторизованные дивизии перебрасывались в последнюю очередь.
Общее руководство мероприятиями по дезинформации осуществляло ОКВ через так называемый Отдел обороны страны. Этот отдел отвечал за согласование маскировочных мероприятий командований всех видов вооруженных сил, особенно по скрытию переброски войск, с мерами, намечавшимися начальником управления разведки и контрразведки верховного главнокомандования (абвер).
Для распространения дезинформации широко использовали агентов-двойников и немецкую агентуру. На абвер возлагалось также руководство распространением целенаправленной дезинформации через немецких военных и военно-морских атташе в нейтральных странах и через военные атташаты нейтральных стран в Берлине. Например, военный атташе Германии в Москве получил указание объяснять концентрацию немецких войск в Польше тем, что польская территория находится вне пределов действий английской авиации и представляет отличное место для тренировки войск, готовящихся к вторжению в Англию.
Следует отметить еще одно направление дезинформационной деятельности немцев. По указанию абвера и VI управления Главного управления имперской безопасности (внешнеполитическая разведка) немецкая агентура в западных странах и Японии фабриковала вымышленные сведения о военных приготовлениях СССР, направленных якобы против Германии. Эта информация по каналам разведки попадала на страницы западных газет, а затем, со ссылкой на западные источники, перепечатывалась немецкой прессой. Используя свои же фальшивки, немцы жаловались советским представителям на то, что «концентрация» советских войск на восточных границах Германии серьезно омрачает германо-советские отношения и угрожает безопасности «Третьего рейха». Маршал Г. К. Жуков приводит высказывание Сталина по поводу такой информации: «Вот видите, нас пугают немцами, а немцев пугают Советским Союзом и натравливают нас друг на друга».
К фабрикации и распространению слухов в 1941 г. в Германии были подключены лучшие специалисты МИДа, министерства пропаганды, абвера, службы безопасности и верховного командования ВС Германии. Координирующим центром дезинформации стало «Бюро Риббентропа», руководящая роль в котором принадлежала штандартенфюреру СС Ликусу. После прибытия в Берлин нового резидента НКВД А. Кобулова, не имевшего разведывательной подготовки и опыта работы за рубежом, Ликус подставил ему своего агента, которого Кобулов «завербовал» как ценный источник политической информации. Таким образом, агент Ликуса Петер был включен в агентурную сеть НКГБ под псевдонимом Лицеист.
Зная, что Кобулов является резидентом НКВД и братом заместителя наркома внутренних дел Б. Кобулова, человека из ближайшего окружения Берия, Ликус организовал подготовку дезинформационных сообщений с привлечением высших государственных деятелей Германии. Он надеялся — и не ошибся в своих расчетах, — что информация от Петера будет докладываться высшему военно-политическому руководству СССР. В подготовке этой информации принимал личное участие Риббентроп и докладывал ее Гитлеру. Только с его согласия, а нередко и с его поправками, информация передавалась Ликусу, далее Петеру-Лицеисту, Кобулову, Берии, Сталину. Риббентроп на одном из докладов Петера в свое бюро написал: «Мы можем агента накачать тем, чем мы хотим». Естественно, что донесения Лицеиста сводились к тому, что планы Гитлера направлены непосредственно против Англии и ее позиций на Ближнем и Среднем Востоке и Германия сделает все возможное, чтобы избежать войны на два фронта.
Казалось бы, Берлин сделал все, чтобы скрыть свои истинные планы. Но уже 29 декабря 1940 года (через 11 дней после того как Гитлер подписал план «Барбаросса» о нападении на СССР) Разведывательное управление Генерального штаба Наркомата обороны (Разведупр) выдало сообщение:
«…Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР. Война будет объявлена в марте 1941 г. Дано задание о проверке и уточнении этих сведений».
4 января 1941 г. Разведупр — со ссылкой на руководителя нелегальной агентурной группы в Берлине — подтвердил: «Эти данные основаны не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, о котором известно лишь ограниченному кругу лиц».
21 января главнокомандующий сухопутными войсками Германии на базе плана «Барбаросса» издает директиву «О стратегическом развертывании», в котором уточняются задачи отдельных групп армий в военных действиях против Красной Армии.
28 февраля Разведупр сообщает:
«…Посвященные военные круги по-прежнему стоят на той точке зрения, что совершенно определенно война с Россией начнется в этом году… Сформированы три группы армий… Группа армий „Кёнигсберг“ должна наступать в направлении Ленинграда, группа армий „Варшава“ — в направлении Москвы, группа армий „Позен“ („Краков“. — Прим. авт.) — в направлении Киева… Предполагаемая дата действия якобы 20 мая…».
В дальнейшем в немецких оперативных документах эти группы армий будут называться «Север», «Центр» и «Юг», и их стратегические задачи будут состоять в захвате Ленинграда (группа армий «Север»), Москвы (группа армий «Центр»), Киева (группа армий «Юг»). Таким образом, уже в феврале 1941 г. Разведупр доложил военно-политическому руководству страны не только дату нападения, но и план ведения боевых действий, стратегическое построение вермахта для удара и последующего ведения боевых действий.
9 марта Разведупр передает сообщение из Югославии о том, что немцы отказываются от высадки на побережье Англии; ближайшая задача — захват Украины и Баку.
20 марта Наркомат иностранных дел сообщает: заместитель государственного секретаря США С. Уэллес передал советскому послу в США К. Уманскому информацию, содержащую основные положения плана «Барбаросса».
20 марта начальник Разведупра Ф. И. Голиков представил руководству страны доклад, в котором излагались варианты возможных направлений ударов вермахта при нападении на СССР. Указывалась также возможная дата нападения — между 15 мая и 15 июня.
В марте агент НКГБ Старшина (Харро Х. Шульце-Бойзен, старший лейтенант в министерстве авиации Германии) сообщил А. Кобулову: «Началу военных действий должен предшествовать ультиматум СССР с предложением присоединиться к Пакту трех».
14 апреля агенты НКГБ Корсиканец и Старшина сообщают из Берлина, что, по их данным, перед началом войны, которая может начаться после поражения Югославии и Греции, следует ожидать германского ультиматума.
16 апреля Разведупр докладывает о переброске 3 пехотных и 2 моторизованных дивизий, что привело к увеличению немецкой группировки в Польше и Восточной Пруссии до 78 дивизий.
21 апреля У. Черчилль направил И. В. Сталину письмо, в котором сообщил о переброске в южную часть Польши 3 бронетанковых дивизий вермахта.
25 апреля Разведупр дает оценку группировки вермахта вдоль советской границы в 95–100 дивизий.
5 мая Разведывательное управление уточняет: группировка состоит из 103–107 дивизий и представляет ряд выводов: 1. За один месяц количество дивизий против СССР увеличилось на 37, танковых дивизий — с 6 до 12; 2. Необходимо считаться с дальнейшим усилением немецкой группировки; 3. Вероятно дальнейшее усиление немецких войск на территории Норвегии, которые могут быть использованы против СССР через Финляндию и морем.
5 мая Корсиканец сообщает, что концентрация немецких войск есть средство ведения «войны нервов», чтобы побудить СССР принять следующие условия: Германия потребует от СССР гарантий вступления Советского Союза в войну против Англии на стороне Пакта трех. В качестве «залога» будут оккупированы Украина и Прибалтика.
11 мая Разведупр докладывает, что, по сообщению из Бухареста, «военные операции против СССР начнутся с середины июня».
16 мая Наркомат государственной безопасности сообщает: 1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удара можно ожидать в любое время.
2. В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия.
В мае четыре немецких дезертира перебежали в СССР и дали подробное описание немецких боевых порядков. Меркулов в докладе Сталину, Молотову и Берия изложил результаты допроса, сделав упор на то, что многие солдаты якобы «симпатизируют Советскому Союзу» и боятся встретить «сильную Красную Армию с множеством танков, самолетов и огромную территорию».
1 июня Р. Зорге сообщает: «…Из Берлина послу Отто поступила информация, что нападение на СССР начнется во второй половине июня».
2 июня Л. Берия представил руководству страны докладную о военных мероприятиях немцев по всей длине советской границы. Вывод: «…Если Германия и начнет войну против СССР, то, вероятно, это будет результатом англо-германского соглашения, которое повлечет за собой немедленное прекращение военных действий между Германией и Англией…».
Начало июня: госсекретарь США К. Хэлл через посла в Москве передал В. М. Молотову сведения, полученные от дипломатических представителей США в Румынии и Швеции. Эти сведения подтверждали информацию о предстоящем нападении Германии на СССР.
10 июня заместитель министра иностранных дел Великобритании Кадоган пригласил к себе советского посла в Лондоне Майского, попросил его взять ручку и бумагу и продиктовал список всех последних перемещений германских войск.
Разведупр. 6 июня. Агент АВС из Бухареста сообщает, что военные действия Германии против СССР начнутся 15–20 июня.
10 июня на совещании с высшим военным руководством Гитлер назначил окончательную дату нападения на СССР. В распоряжении главнокомандующего сухопутными войсками Германии указывается: «Днем „Д“ операции „Барбаросса“ считать 22 июня… В 13.00 21 июня в войска будет передан один из следующих сигналов:
— „Дортмунд“. Он означает, что наступление, как и запланировано, начнется 22 июня…
— „Альтона“. Он означает, что наступление переносится на другой срок…».
За оставшиеся до нападения дни советские разведчики сделали все возможное и невозможное, чтобы убедить политическое и военное руководство страны в том, что Германия в ближайшие дни нападет на СССР без всяких предупреждений.
Разведупр: 11 июня агент ХВС докладывает, что начались эвакуация немецкого посольства в Москве и уничтожение секретных документов. Вывозятся в Германию женщины, дети, домашние животные.
16 июня Меркулов доложил И. В. Сталину информацию от источника в Берлине, что в Германии приняты последние меры перед нападением на СССР.
Наркомат ВМФ 17 июня сообщает, что немецкие торговые суда стали покидать советские порты.
19 июня Кузнецов доложил Сталину, что в период с 4 июня по сегодняшний день весь аппарат (7 чел.) военно-морского атташата Германии выехал из СССР.
Наркомат госбезопасности 19 июня предупреждает: агент Брайтенбах передал информацию — «Германия нападет на СССР 22 июня после 3 часов утра».
Разведупр: 20 июня получено сообщение от агента ХВС в немецком посольстве в Москве, что нападение Германии на СССР произойдёт 21 или 22 июня.
21 июня Л. Берия докладывает Сталину: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня „дезой“ о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это „нападение“ начнется завтра… То же радирует и генерал-майор Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на свою берлинскую резидентуру. Нагло требует, чтобы мы снабдили этих врунов рацией….».
Разведупр: 21 июня из Франции получено срочное сообщение, что, по данным источника, нападение Германии на СССР назначено на 22 июня.
Разведупр: 21 июня агент ХВС сообщил, что нападение Германии на СССР произойдет в 3–4 часа утра 22 июня.
Бывший начальник ГРУ генерал армии П. И. Ивашутин в сборнике «Солдаты невидимого фронта» пишет: «Тексты почти всех документов и радиограмм, касающихся военных приготовлений Германии и сроков нападения, докладывались регулярно по следующему списку: Сталину (два экземпляра), Молотову, Берия, Ворошилову, наркому обороны и начальнику Генерального штаба… На начало войны Разведуправление расценивало группировку войск противника следующим образом: всего против СССР — 191 дивизия, из них немецких — 146. Эти данные весьма близки к немецким данным — 199 и 154 дивизии соответственно».
21 июня советский посол Майский сообщает из Лондона: «Я по-прежнему считаю германскую атаку на СССР маловероятной».
Наркомат обороны: 21 июня получено сообщение из Киевского военного округа, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.
21 июня В. М. Молотов пригласил немецкого посла в Москве Шуленбурга и попросил его дать объяснение причин недовольства германского руководства правительством СССР и слухов о близящейся войне. Советское правительство не может понять причин недовольства немцев. В это же время в Берлине советский посол Деканозов пытался встретиться с Риббентропом, но того «не было в Берлине».
Политбюро ЦК ВКП(б), 22 июня, первый час ночи. По указанию И. В. Сталина С. К. Тимошенко и Г. К. Жуков подготовили короткую директиву в адрес командования приграничных военных округов. В директиве указывалось, что в течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немецких войск. Нападение может начаться с провокационных действий, поэтому задача наших войск не поддаваться ни на какие провокации и быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар противника.
Генеральный штаб Красной Армии, 22 июня, 0.30. Директива была отправлена в войска.
Советско-германская граница, 22 июня, 3 часа 07 минут. Командующий Черноморским флотом докладывает о подходе большого количества неизвестных самолетов, которые были встречены огнем ПВО флота. В 3.30 поступили доклады о налетах немецкой авиации на города Белоруссии и Украины, а в 4.10 начались боевые действия немецких войск на сухопутных участках приграничных округов. Началась Великая Отечественная война.
Начиная статью, спешу предупредить, что слово «Полотенце» написано с заглавной буквы неспроста, потому что оно не обычное, а безмерно дорогое. Полотенце, вписавшее в себя горячие следы и неизбывный свет надежды ожидающих возвращения сыновей; и нежную печаль, согревающую детей даже вдали от Родины, и задушевные, вдохновенно-радостные печальные песни; и в то же время отразившее в своей красоте всю душевную щедрость трудолюбивого, духовно богатого, чистого в помыслах и до конца верного своему долгу нашего татарского народа. Потому что это — бесценное Полотенце Фатыйхи-апы, Матери, подарившей Отчизне восьмерых Героев войны. Восьмиузорчатое! Восемь узоров — это восемь священных рисунков, вышитых на вечную память о восьми не вернувшихся в родные края, в отчий дом, о восьми геройски погибших в боях, о восьми безмерно любимых сыновьях…
Познакомиться с этой необычной семьей Фаттаховых, с их удивительной и в то же время поучительной судьбой, а также увидеться с внуками Фатыйхи-апы мне помог Габденур-абзый Ибрагимов, проживающий в селе Средние Кирмени Мамадышского района Республики Татарстан. Когда я, добираясь на перекладных до родной деревни Арташка, по обыкновению сошел с автобуса «Казань — Набережные Челны» и, дойдя до Средних Кирменей, прошел по центральной улице, возле здания правления колхоза «Игенче» («Хлебороб»), что напротив памятника погибшим на войне, меня остановил Габденур-абзый.
Стоял один из красивых солнечных дней мая. День празднования юбилея Победы. Грустные глаза этого худого, среднего роста человека были наполнены слезами. Несмотря на то, что народ, успев помянуть добрым словом всех погибших односельчан, давно уже разошелся по домам, солдат-ветеран остался перед обелиском, как писал великий Тукай — «один на один со временем».
Увидев меня, Габденур-абзый встрепенулся, и взгляд его заметно посветлел.
— Здравствуй, братишка Шагинур! Долго будешь жить, мы только утром тебя вспоминали, — сказал он, приветливо протягивая мозолистые, потрескавшиеся от трудной работы руки. — Слежу за твоими публикациями и выступлениями по радио и телевидению: во многих местах давних боев ты побывал, в архивах различных работаешь… Очень многих земляков, соотечественников порадовал новыми именами забытых героев… Спасибо тебе! И у меня к тебе есть одна просьба: нашел бы ты время да и написал бы о восьми погибших за Родину сыновьях Фаттаха-аги и Фатыйхи-апы. Ни один из них не вернулся домой…
Эти слова взбудоражили мою душу, будто бы меня вдруг с головы до пят облили бочкой кипятка! Если говорить честно, то мне стало стыдно за незнание судеб моих мужественных земляков…
Неожиданная встреча дала толчок моим поискам. Вскоре, благодаря многочисленным встречам с ветеранами и в результате кропотливой работы с сотнями архивных документов, мне удалось собрать довольно богатый материал о братьях Фаттаховых и даже найти фотографии некоторых из них (впоследствии по ним известный художник-график, заслуженный деятель искусств Республики Татарстан Эрот Зарипов сделал портреты героев моего очерка). Вдобавок мне посчастливилось подержать в руках то самое, описанное в начале очерка, знаменитое и бесценное восьмиузорчатое Полотенце, некогда сотканное руками Фатыйхи-апы и ныне бережно хранящееся у одной из ее внучек — в доме Марзии-апы Бикмурзиной в деревне Средние Кирмени.
В ходе поисков я познакомился еще с несколькими семьями, очень схожими по своей трагической судьбе с семьей Фаттаховых. Поэтому, прежде чем перейти к обстоятельному рассказу о Фаттаховых, считаю нужным вкратце познакомить читателей с несколькими из них.
…Я встретил их во время экскурсии по Центральному музею Вооруженных сил в Москве, в зале под номером семнадцать. Встретил и… не смог оторвать глаз от пожелтевших фотоснимков. Передо мной был факт, в который трудно поверить: десять родных братьев из одной семьи воевали на фронтах Великой Отечественной войны, и все десять вернулись домой героями, дожив до Дня Победы! Это Феодосий, Петр, Степан, Михаил, Андрей, Николай, Александр, Иван, Павел, Василий Лысенковы из деревни Бровахи Корсунь-Шевченковского района Черкасской области!
В мирной жизни мужественные ребята тоже были первыми. Кого только нет среди них: хлеборобы, животноводы, строители, рабочие… Все они прочно обосновались в своем родном краю, пустили глубокие корни в родную землю, обзавелись семьями, вырастили детей и, подобно могучему, раскидистому тысячелетнему дубу, гордо и уверенно несут честь и славу фамилии Лысенковых. На общей фотографии, сделанной в юбилейный день праздника Победы на деревенской площади, от Лысенковых исходит какой-то особенный свет, присущий лишь уверенным в своей счастливой судьбе людям, чувствующим себя настоящими хозяевами на этой земле. Я снова и снова вглядываюсь в их лица и не могу оторваться, словно завороженный жизнерадостными улыбками…
Да, безусловно, Лысенковы — люди удивительной судьбы! К сожалению, очень редким людям везло до такой степени в ту войну, и просто чудо, что большую, многодетную семью пощадил бог войны Марс! А вот семье Степановых пришлось в полной мере испытать все тяготы и лишения роковых сороковых. Ведь это уму непостижимо: все девять детей Епистинии Федоровны и Михаила Николаевича, проживающих на хуторе Шкуропадский (Первое Мая) Тимашевского района Краснодарского края, погибли от вражеских рук… Погибли очень молодыми… Старшего сына Александра, которому тогда исполнилось всего восемнадцать лет, замучили белогвардейцы в гражданскую войну, за помощь красным. Второй сын, двадцатисемилетний Федор, погиб в 1939 году на Халхин-Голе в бою с самураями. На фронтах Великой Отечественной войны отдали свои жизни Федор, Павел, Василий; старшему из них не было и тридцати пяти лет. Ивану и Филиппу довелось на своих плечах вынести унижения вражеского плена, а затем принимать участие в партизанской войне. А самый младший из братьев, названный так же, как и старший — Александром, погиб 2 октября 1943 года в боях при форсировании Днепра, взорвав последней гранатой и себя, и фашистов, за что был посмертно удостоен высокого звания Героя Советского Союза Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 октября 1943 года. В родные края с поля брани вернулся только один Николай, да и ему выпала недолгая жизнь — он вскоре скончался от боевых ран…
В глубоких размышлениях простоял я у музейной экспозиции с фотографиями солдат и офицеров — сыновей Епистинии Федоровны, и в моей памяти всплыло еще одно воспоминание о такой же многодетной семье с похожей трагической судьбой.
О них мне в свое время рассказал известный чувашский писатель Михаил Юхма… Он тогда начинал писать книгу о восьми родных братьях Алексеевых, уроженцах села Изедеркино Чувашской Республики. Впоследствии Михаил Николаевич выполнил данное мне обещание и подарил свою книгу «Улица братьев Алексеевых» с автографом. Она вышла в московском издательстве «Советский писатель», в серии «Писатель и время»… Я на одном дыхании, очень внимательно прочитал эту книгу, и, наверное, поэтому в мою память навсегда врезались имена братьев.
В обычной чувашской крестьянской семье Татьяна Николаевна и Алексей Илларионович воспитали восемь прекрасных сыновей — восемь орлов. И когда над Отчизной нависли темные тучи военного горя, все восемь, один за другим, ушли на фронт и встали на защиту Родины.
Прошло совсем немного времени с начала войны, как в окошко к Алексеевым постучалась костлявая рука беды: смертью храбрых в неравном бою с фашистами погиб Иван… А вскоре в бессмертие шагнул и Григорий, которому 30 сентября 1943 года было присвоено звание Героя Советского Союза — за отвагу и мужество, проявленные при форсировании Днепра… В том же году Егор Алексеевич совершил подвиг, как легендарный Александр Матросов, самоотверженно закрыв своей грудью амбразуру в бою под Житомиром. В 1944 году, во время штурма одной из стратегических высот, занятых врагом, от осколка фашистского снаряда погиб еще один из братьев — Павел…
Очень тяжело перенесли потерю своих детей мать и отец Алексеевы. Смерть унесла и бывшего участника Первой мировой войны, кавалера Георгиевских крестов Алексея Илларионовича — не выдержало такого натиска сердце старого солдата… «…Как же быть мне сейчас, как жить дальше?» — растерялась было Татьяна Николаевна. Но наконец-то закончилась война, и один за другим вернулись ее ненаглядные кровиночки Фрол и Родион. Несмотря на то, что дети были тяжело ранены во время последних боев, сердце матери очень обрадовалось их возвращению. Однако судьба оставалась жестокой — оба рано скончались от фронтовых ран…
Ныне только два брата — Александр и Михаил Алексеевы — здравствуют и трудятся на чувашской земле. Пройдя всю войну от начала до конца и удостоившись многих боевых наград, они сейчас живут в Чебоксарах…
И все-таки Татьяна Николаевна была человеком относительно счастливым: она после войны прожила еще четверть века, окруженная вниманием и заботой своих благодарных детей и внуков, и скончалась на девяносто первом году жизни…
К сожалению, моим землякам Фатыйхе-апе и Фаттаху-аге такое счастье не улыбнулось. Невозможно спокойно, без душевного волнения рассказывать эту печальную, проникнутую глубоким драматизмом, необычную поэму человеческих судеб…
…Правда, в довоенные годы их жизнь была вполне благополучной. На всю округу славилась большая семья. Вместе поставили они прекрасный шестистенок из добротных сосновых бревен, со сказочными ставнями на все четыре стороны. И двор был полон живности, и земельных угодий имели достаточно, и, конечно же, считались одним из богатых крестьянских хозяйств. Батраков не держали — со всеми работами управлялись сами. Так как к совместному труду были приучены с малолетства и искренне верили в благие цели коллективизации, они одними из первых вступили в колхоз и принялись за работу. И вообще, все Фаттаховы неизменно были среди тех, кто первым подхватывал новые идеи. Личный пример, проникновенное слово, воодушевляющие песни — вот в чем была их сила! Вскоре за трудолюбие, справедливость и беспокойность Фаттаха-агу назначили главным мельником вновь образовавшегося колхоза «Алга» («Вперед»). Дети тоже были под стать родителям: показали себя старательными, знающими свое дело хлеборобами. Потому-то осенью больше всех хлеба на трудодни — домой подводами отвозили! — получала их большая семья…
Здесь сделаем небольшое отступление и поближе познакомимся с каждым из братьев многодетной семьи Фаттаховых. (Хочу выразить искреннюю благодарность за оказанную помощь в поисках архивных материалов и за личные воспоминания моим друзьям — ветерану войны и труда из Средних Кирменей, деревенскому мулле Мияссару-аге Аскарову, «заслуженному колхознику» Габделхаку-аге Ахметшину, учителям Фариду Хасанову, Рашиду Аухадиеву, Ринату Хайруллину, директору школы Ильдару Ибрагимову, руководителям сельсовета Хуззяту Абдуллину, Галимулле Валиуллину, Булату Хасанову, казанским друзьям — Хану Ахтямову, семье Мугътасимовых и многим другим. — Ш. М.).
Старшие сыновья Фаттаха-аги и Фатыйхи-апы — отважные Исмагиль и Ибрагим — сражались на фронтах гражданской войны за молодую советскую власть. В одном из кровопролитных боев Исмагиль погиб, Ибрагим же возвратился на родную землю, чтобы претворить в жизнь мечты о новой счастливой жизни.
…С первых же дней войны все Фаттаховы ушли добровольцами на фронт. Правда, некоторых из них сперва возвращали обратно домой, оставляли на «брони», но они добивались своего и брали в руки оружие. Мугътасим-абыю, например, отказывали трижды, однако в четвертый раз он все-таки добился призыва в армию…
Братья Фаттаховы храбро сражались на разных фронтах и все погибли за свободу Отечества. Военный летчик Мисбахетдин Фаттахов повторил подвиг легендарного капитана Гастелло: когда возвращающийся с боевого задания самолет был обстрелян зенитками и загорелся, то он направил свою пылающую машину на скопление живой силы и техники врага…
К сожалению, сердце Фаттаха-аги, как и Алексея Илларионовича Алексеева, не выдержит ошеломляющего натиска трагических известий о гибели сыновей, и он безвременно скончается. А Фатыйха-апа, мобилизовав все свои силы, продолжит жить с верой в какое-то чудо, продолжит лелеять лучик надежды в глубине измученной горем души. Недаром ведь от самого меньшего сына Агъмалетдина пришло фото, на котором он улыбается, с букетом цветов в руке. А на обороте карточки написаны обнадеживающие стихи:
— …Самой последней надеждой нашей бабушки был Агъмалетдин-абый, — рассказывала внучка Фатыйхи-апы, дочь Ибрагима-абыя Марзия-ханум Бикмурзина. — Потому что письма от него приходили даже после Дня Победы. Он служил на Дальнем Востоке. И только в сентябре 1945 года связь с ним прервалась… О героической гибели Агъмалетдина-абыя в боях с японскими самураями я узнала случайно еще в детстве. Как-то раз мне довелось пойти вместе в тетей Минсылу в соседнюю деревню Чытыр к ее младшему брату Магъсумзяну Юнусову, который только что вернулся с войны. Вот там-то при разговоре с сестрой Магъсумзян-абый очень уважительно вспомнил моего дядю Агъмалетдина: «Мы были близкими друзьями… Во время одного из ожесточенных боев за господствующую высоту, упорно удерживаемую японцами, он закрыл грудью дзот врага и ценой своей жизни обеспечил победу и спас жизни многих боевых товарищей. Хоронили мы его всем полком, со всеми воинскими почестями, с троекратным салютом…». Услышав это, я тотчас помчалась домой и рассказала бабушке обо всем услышанном в гостях. Из измученных печалью и скорбью глаз бабушки скатилось несколько горючих слезинок.
На следующее утро она спозаранку начала собираться к Магъсумзян-абыю к Чытыр: испекла вкусные угощения из того запаса продуктов, что берегла к приезду сына, взяла мешочек с припасенными для сыновей орехами, надела выходное платье в горошек, накинула на плечи белую шаль и, взяв меня с собой, поспешила к фронтовому другу своего последнего сына.
— …Знаешь, сынок, ты мне так же дорог, как и мой родненький Агъмалетдин, так что рассказывай все без утайки — я уже старая и сумею выдержать всё, — попросила она Магъсумзян-абыя. Несколько часов подряд, забыв обо всем на свете, слушала мать рассказ о подвигах сына из уст его однополчанина и друга. Долго не могла собраться в обратный путь Фатыйха-апа, несмотря на то, что уже успела несколько раз до мелочей расспросить солдата о последних днях и часах жизни своего сына. Домой Фатыйха-апа вернулась только вечером. Шла медленно, тяжело опираясь на неизменную суковатую палку, часто останавливаясь и что-то задумчиво шепча. Временами она начинала выговаривать имена своих сыновей и с отчаяньем повторять: «Где же вы лежите теперь, мои родненькие, мои кровинушки?..».
Видимо, чаша ее терпения в тот день переполнилась сверх меры: вскоре Фатыйха-апа слегла и больше уже не вставала… Но что ни говори, а есть ведь на свете добрые люди — не оставили ее односельчане в трудные минуты. Младшие Фаттаховы никогда не забудут благородства Хабибуллы-абзыя и Халимы-апы Хамидуллиных! Они полностью приняли на себя заботу о немощной старушке и как могли облегчали ее тяжелое состояние. И по сей день с искренним восхищением и уважением рассказывают о ней пожилые среднекирменцы Нагима Ахтямова, Дэрия Фатихова, Шамсиямал Хафизова и другие. В последний путь Мать-Героиню провожали тоже все эти святые, не побоюсь громкого слова, люди.
До последних минут своей угасающей жизни, до последнего вздоха думала Фатыйха-апа о детях:
— …Я очень надеялась увидеть своих сыновей… Не смогли вернуться… Пусть будет проклята эта кровожадная война и те, кто ее развязал!.. Пусть же дойдут до них бесконечные проклятья таких, как я, поседевших раньше времени матерей и всех наших детей, погибших в расцвете сил… Пусть покарает их Аллах!.. Пусть выпадет и на их долю вся тяжесть тех мучений и горя, что довелось испытать нам!.. А вы… мои милые… будьте здоровы и счастливы… Я благословляю вас и благодарю за всё!..
Вот с такими словами покинула этот мир Фатыйха-апа, а в нашей памяти навеки остались печальные слова ее последней прощальной песни:
Наверное, именно поэтому при виде белых бабочек я теряю спокойствие души: так и кажется, что это вернулась душа Фатыйхи-апы, чтобы проведать нас и чем-нибудь помочь нам…
«Матери и дети… Как мне хочется, чтобы навеки запечатлелся их беззаветный героизм в книгах, кинофильмах, памятниках. Как мне хочется, чтобы создавались специальные музеи, посвященные их подвигам! Правда, в этом направлении ведется некоторая работа: например, воздвигнуты памятники десяти братьям Лысенковым в Черкасской области, девяти братьям Степановым в Краснодарском крае, восьми братьям Алексеевым в Чувашии. И матерям, и их детям… А ведь ничем не хуже их и семья Фаттаховых в Татарстане. Но достаточно ли в нас чувства благодарности к своим героям-землякам и рациональной гордости?! А желание, мечта, конечно, есть: чудесно было бы увидеть к следующему Дню Победы великолепный памятник. Образы восьми погибших солдат-сыновей и матери семьи Фаттаховых стали бы воплощением нашей благодарной памяти тысячам погибших героев-соотечественников, и этот мемориал стал бы олицетворением бессмертного подвига наших добрейших, терпеливейших, выносливейших, трудолюбивейших, дорогих матерей…
Увековечение памяти Фатыйхи-апы и ее восьми отважных сыновей — очень нужное, очень важное дело! Давайте вместе сложим прекрасную песню их памяти — поставим величественный Памятник Героям! Это нужно живым! Как всем известно, нет будущего у народа, забывшего свое прошлое… Подумаем об этом, дорогие соотечественники! Ведь от строительства этого памятника мы все только выиграем! Его появление только добавит чести нашему суверенитету!..».
Так писал я в своё время в республиканской прессе.
…Наконец-то настал этот день! 22 июня 1997 года в самом центре города Мамадыша был торжественно открыт первый в Татарстане мемориал, посвященный матерям, потерявшим своих детей на поле брани. Памятник-символ, памятник — дань героизму!..
…Впрочем, мне хочется коротко рассказать об истории создания этого необычного памятника. А началась она с того, что в конце 1996 года в руки главы администрации Мамадышского района Экзама Саматовича Губайдуллина (сейчас он — руководитель президентского аппарата Республики Татарстан) попал мой очерк, напечатанный в журнале «Аргамак» (№ 10, 1996) — в переводе Мансура Сафина. Несколько раз перечитал он этот очерк о трагической судьбе татарской женщины из села Средние Кирмени, потерявшей на войне восемь сыновей. Тогда-то он и подумал: памятник, посвященный Фатыйхе-апе Ахмадиевой и таким же, как она, героическим женщинам, — необходим!
Среди собравшихся в День памяти и скорби на открытие нового памятника были представители почти всех сел и деревень Мамадышского района. Среди тысяч гостей были, конечно же, и ветераны войны и труда, и поседевшие вдовы, и матери, потерявшие своих сыновей в недавних войнах, пылавших в Афганистане, Чечне и других «горячих точках»…
Вот с этого дня, с открытия Мамадышского мемориала матерям, началась вторая жизнь Фатыйхи-апы Ахмадиевой — героини моего очерка. Надо справедливо отметить, что образ удался скульптору Альфрету Абдрашитову. Мужественная Мать — олицетворение всех матерей героев — стоит вся в белом, как бы готовая выйти в святой путь, начать дорогу хаджжа. Как известно, белый цвет гармонически вбирает в себя все цвета радуги: красный цвет — цвет любви, синий — цвет надежды, желтый — цвет грусти, черный — цвет неизбывного горя, и зелёный цвет жизни…
На постаменте из белого мрамора выбиты золотом слова:
В душу каждого мамадышца, принявшего участие в открытии мемориала, глубоко запали слова лауреата Тукаевской премии Флоры-ханум Ахметовой-Урманче, сказавшей, что благодаря этому памятнику площадь в центре Мамадыша стала святой и память о подвиге земляков будет вечной. Да, это воистину так!
Покойного знатока финансовых тайн Павла Хлебникова наши русскоязычные журналюги упорно именуют «Пол», произнося русское имя по-американски, космополитический жаргон им ближе. Однако родившийся в США потомок русских послереволюционных беженцев был истинным патриотом Православной России, заступником своего народа. Он первый указал публично имена и адреса всех «наших» (не наших!) грабителей-олигархов и суммы присвоенных ими денег. Именно за это Хлебникова застрелили среди бела дня на улице, в центре Москвы. Не надеясь, что его убийц и их заказчиков отыщут нынешние власти, воздадим благодарную память нашему мужественному соотечественнику, рабу Божьему Павлу.
Однако наши заметки несколько об ином. Посмертно была опубликована на исходе 2004 года новая книга П. Хлебникова, совершенно неожиданная по сюжету. Он записал пространную беседу с бывшим чеченским уголовником, отсидевшим три тюремных срока, а потом ставшим близким сподвижником Дудаева. Путь для подобной публики, так сказать, типичный — почти все главари «свободной Ичкерии» имеют сходные биографии. Речения бандита-боевика очень откровенны, обычно-то они помалкивают о своих кровавых предприятиях, а вот этого чечена Хлебникову удалось «разговорить».
Придётся добавить попутно, что издательство с примечательным наименованием «Детектив-пресс» заломило за небольшую по объёму книгу немыслимую цену, она недоступна для нашего трудящегося человека — профессора или слесаря, всё равно получают они примерно одинаково, то есть по-нищенски. Признаемся уж, что и ваш автор вынужден был одолжить эту книгу для прочтения у доброго знакомого. Тем более нужно рассказать о блестящей работе Павла Хлебникова.
Чеченский «авторитет» высказывался о прошлых делах довольно откровенно, и этим его откровениям цены нет: ведь обычно ему подобные представляются бедными жертвами российского произвола — сталинского или путинского. Этот, конечно, всей правды не открывает, но и сказанного довольно для подлинного понимания чеченской уголовно-политической мафии. Вот, пожалуйста: основатели столичных фирм «сами могли выбрать любого чеченца; если нет, то мы предлагали собственных чеченцев. Если у него чеченец находится, мы могли ему доверять и беспроцентные дать, чтобы раскрутиться, и поддержать против преступников, когда на него наезжали. Если у нас были возможности управлять — мы это тоже делали». Отметим тут слово «управлять». Не камни на новостройках ворочали те чеченцы, не за прилавком маялись, а облагали беззащитных русских «бизнесменов» бандитским налогом, вот и вся «работа». А упомянутые «преступники» — это бандиты-конкуренты, их «мочили», и безнаказанно, ибо правоохранительные органы при Ельцине были в параличе или сами превращались в преступные сообщества.
Пользуясь безнаказанностью и применяя кровавую жестокость, немыслимую среди других бандитских групп, малочисленные чеченцы в 90-е годы захватили первенство в преступном мире, и не только в российской столице. Слово авторитетному свидетелю: «Когда мы начали эту машину заводить, чтобы все брали себе чеченцев в бизнес, и когда в нескольких случаях нам удалось сломать воровские какие-то моменты (Люберцы — сломлены, в Замоскворечье несколько группировок — сломлены), после этого уже все начали набирать к себе чеченцев… И не нужно тебе армию содержать. Достаточно одного чеченца иметь, а вместе с ним, если нужно, могут ещё подъехать и помочь». Не правда ли, как победные сводки с военных действий! И этот беспредел открыто творился тогда в ельцинской Москве!
Как видно, собеседник Павла Хлебникова, чеченец Ахмед Нухаев, не без гордости повествует обо всём этом. Но заметим, тут не только вульгарная уголовщина, нет, за этим просматривается и политика, вполне антироссийская. Хлебников с присущим ему бесстрашием сделал к этим бандитским разглагольствованиям красноречивое дополнение: «В рассказах Нухаева всё так героично, прямо эпическая поэма… А сколько русских парней чеченцы зарезали, чтобы утвердить свое превосходство! Сколько русских девушек они избили и изнасиловали, чтобы затянуть их в рабство проституции! Сколько русских мальчишек и девчонок посадили на иглу, чтобы заработать деньги!.. Чеченцы сыграли важнейшую роль в разрушении государственности и гражданственности в российском обществе, и русский народ до сих пор страдает от последствий».
Поэтому не надо удивляться, что бандитов, осевших в «независимой Ичкерии», так поддерживали антироссийские силы на Западе. Вот почему за них ратовали правозащитники с двойным гражданством, газетчики и телевизионщики, прикормленные нашими чужеродными «олигархами». Подрыв Государства Российского был только первой задачей кавказских уголовников. А затем, при поддержке Запада, псевдогосударства Кавказа превратились бы в горные крепости, куда стекалась со всей бывшей России кровавая дань.
Грандиозные планы не удались.
И чтобы закончить гнусный бандитский сюжет, добавим: чеченские отморозки в пору их успехов любили хвастать своими «подвигами», даже зверские казни снимали на видео. Их подстрекатели в столичных газетах и в Останкине тоже воспевали те «доблести». А на деле? Вот объективное свидетельство П. Хлебникова: «В самом начале похода на Русь чеченцы часто выходили победителями — они издавна умели держаться вместе, устраивать набеги, устрашать врагов. Такие качества им пригодились на раннем этапе становления капитализма в России. Но затем чеченцы стали проигрывать… Чеченская власть была сломлена — по крайней мере, в большинстве регионов России. Чеченская община распалась. Чеченцам осталась только надежда унаследовать разрушенную Чечню». Как известно, бандиты даже в самой Чечне не удержались, но это уже разговор особый.
Итак, чеченские бандиты живут в России, наживаются за счёт грабежа её народа, значит, им волей-неволей приходится по-своему знать наш характер и наши обычаи, так или иначе оценивать их. Никак не сравнивая, можно привести пример из жизни животных. Зоологи давно установили, что волки отлично знают повадки лосей. Они избегают нападать на взрослых самцов — те ударом мощных копыт или тяжёлых рогов могут насмерть покалечить хищника. Вот почему волки выбирают свои жертвы среди слабых и больных животных, а также среди молодняка. Прямые сопоставления вряд ли уместны, хотя нечто схожее с описанными выше бандитскими повадками налицо.
Заслуживают внимания в этой связи суждения бывшего уголовного авторитета и чеченского боевика Ахмеда Нухаева. В суждениях этого не шибко образованного человека есть даже некоторая широта оценок: «Когда говорят, какая загадочная русская душа, всё это действительно так и есть. Русские намного глубже западных людей. В них всегда какая-то внутренняя борьба проявляется. Русский — он то один человек, то совершенно другой. В нём сидит и родовое начало, и гражданское. То есть это борьба человека и гражданина».
Неожиданное суждение от человека с таким своеобразным жизненным опытом, и довольно интересное, нельзя не признать! Приведём его следующие рассуждения: «И чувство национального достоинства у русских, конечно, выше стоит, чем у западного человека или там у других многих народов. Вообще у русских собственное достоинство до конца не изжито… Ну, скажем, брат за брата до конца будет драться. От того же русского часто можно услышать, допустим: я дал слово. Так что самоуважение сохранилось». Тоже любопытная оценка.
Нухаев подробно и с горячностью говорит о высоком положении женщины в общественной жизни мусульманских народов, в частности на российском Кавказе. Не станем касаться этого вопроса, допустим, что оно так и есть. Утверждая, что там женщина «защищена всем обществом своим», Нухаев высказывается в этой связи о России: «Это утеряно. Но не безвозвратно. Там отголоски остаются, особенно где Православие. Я думаю, что если задать тон обратный, на возрождение, тогда очень быстро может возродиться правильное отношение к семье в России. Православие очень быстро это может возродить, я считаю». Безусловно, нам всем следует тут только согласиться. И пожелать, чтобы нынешнее российское руководство хотя бы что-то делало доброе в этом направлении. Пока же наблюдается обратное.
Аборты у нас пока делают бесплатно, женщин как бы приглашают к отказу от детей, зато в нынешнем 2005 году вознамерились прикрыть детскую медицину и женские консультации, которые справедливо считались лучшими в мировой медицине. Как будто кто-то очень влиятельный крепко «озабочен» сокращением численности русского народа…
Павел Хлебников, со своей стороны, затронул один из важнейших вопросов современной жизни: «В Западной Европе, например, идёт бурный процесс смешения всех народов. Там люди потеряли веру в важность кровного родства, потянулись к противоположной модели устройства общества — американской. Почти все западноевропейские страны сейчас принимают колоссальное количество эмигрантов самых разных национальностей и тем самым размывают свои коренные народы. Среди крупнейших стран развитого мира уже трудно найти этнически однородные общества». То же самое в последние годы усиленно начинают внедрять у нас в России, действуя именно сверху.
Чеченец Нухаев полностью согласен со своим собеседником: «Я понимаю. Если по этому пути идти, Россия тоже не сможет устоять. Хотя русские сами себя называют Иваном Непомнящим — то есть безродным, тем не менее русские не утеряли своего кровно-родственного начала. Конечно, сразу невозможно это всё возродить, надо повернуться к тому этапу, который уже пройден. Монарх был последний, да? Монархическое государство. Царь был. Надо вернуться к этому». Тут, конечно, спасибо за благожелательные пожелания, но русскому народу не следует вновь предаваться, как выразился некогда император Александр III, «бессмысленным мечтаниям». Как мы помним, власть в России может быть сильной, патриотичной и без царя…
Набравшись печального опыта в бессмысленной войне с Россией, бывший чеченский боевик стал многое понимать. Он понял, что общие беды нынешнего человечества, его громадного большинства, не возникают сами по себе, а в значительной мере разжигаются искусственно. Отсюда — катастрофическое снижение рождаемости, распад традиций и обычаев, семейного уклада, рост разврата и безверия. Нухаев догадался и об истоках возникновения этой всемирной эпидемии. Прислушаемся: «Америке даже нет необходимости воевать. Другое у неё оружие есть. У неё есть вирус цивилизации. Всё это разукрашенное, все эти краски охватывают людей без религии. А сегодня русские не имеют религии, не имеют родословности и, естественно, из них очень легко сделать демократию… Они неминуемо придут к демократии, никуда не денутся. Это конечный результат, который должно получить каждое государство, развиваясь в этом направлении».
Не очень гладко сказано чеченцем, но суть ясна. Конечно, религия у нас, русских, есть, и Православие возрождается после долгих гонений, а слово «демократия» тут следовало бы взять в кавычки. В нынешней России как раз народовластия, то есть подлинной демократии, нет, за её торжество следует бороться.
Как видно, чеченец, долгое время с нами воевавший, относится к русским уважительно, хотя слабости наши не без злорадства отметил. Что ж, мы сами о них знаем и говорим вслух о том, надеясь на излечение. Нам бы правителя крепкого, но… Верно говорили в старину монархисты: «Царя надо вымолить…».
Павел Хлебников — русский не только по крови, он истинный духовный сын России. Он и погиб, защищая интересы и будущее русского угнетённого народа. Его взволнованные суждения о России будут приведены в другом месте, но тут об ином. При полном почтении к его светлой памяти, отметим всё же, что русский патриот Хлебников, начав жить в Москве, русским гражданином сделаться ещё не успел. Он быстро шёл к этому, но пуля наёмного убийцы его путь прервала. К великому нашему несчастью.
Два обстоятельства вынуждают нас сказать об этом. Во-первых, Хлебников привёз с собой из Соединённых Штатов враждебное отношение к мусульманству. Не к отдельным его сугубо крайним сектам, а в целом. Находясь в России, болея за её интересы, он не успел, к сожалению для себя, понять, что классическое мусульманство есть сегодня естественный российский союзник в борьбе с мировыми силами зла и разложения. Несчастные чеченские женщины, которых угрозами и обманом заставляют взрывать себя в наших поездах, — это не есть идея мусульманства, она им осуждается строго. А наёмные журналюги, подкупаемые олигархами с двойным-тройным гражданством, раздувают всё это, стремясь вызвать вражду и расколы среди противников власти всемирного денежного мешка и его хозяев.
И ещё. В мае 2004 года Хлебников опубликовал в специальном выпуске журнала «Форбс» на русском языке подробный список с характерным заголовком: «Золотая сотня богатейших бизнесменов России». Ну, английское слово «бизнесмен» тут употреблено неточно, наши пресловутые «олигархи» есть пошлые «прихватизаторы», которые получили свои заводы, шахты и нефтяные вышки «на халяву», даром, из рук Гайдара, Чубайса и Грефа. Они плуты, а не предприниматели, как пыжатся себя именовать. Список свой Хлебников украсил цветными фотографиями, что усиливает и без того мрачное впечатление читателя. Первая тройка богачей такова: Ходорковский (невинно обвинённый), Абрамович (Чукотка-«Челси») и Вексельберг (яйца Фаберже). Кто они такие, представлять не надо.
Далее следует примерно тот же набор, но мы о том здесь не будем. Казалось бы, осведомлённому Хлебникову тут и карты в руки — рассказать, каково истинное лицо «русского бизнеса». Нет. Воспитанник «толерантной» державы этот пикантный сюжет полностью опустил. Увы, осторожность не спасла жизнь Павлу Хлебникову. И невольно подумаешь: а если бы он прямо назвал, «кто есть кто» среди наших сомнительных «олигархов», заказчики убийц были бы сами осторожнее?
Теперь же, помянув ещё раз мученика за Россию Хлебникова, приведём его слова о своей духовной родине, ставшие, как оказалось, завещанием: «Даже во времена своего самого бурного развития Русь мало ущемляла свои малые народы и иноверцев. Этим российская империя отличалась от всех других империй. Вероятно, такая политика связана с широтой русской земли (ведь на Руси всем место есть) или с широтой русской души. Но мы не должны забывать, что Россию создали не мусульмане, не татары, не немцы, не евреи, не грузины. Россию создали русские. Сегодня враги России как только не называют русский народ: сборище лентяев, дураки, пьяницы и воришки, люди, по словам Бориса Березовского, с „рабским менталитетом“. Но будь русские такими, разве освоили бы они одну шестую земного шара, построили бы великую цивилизацию? Из тысяч и тысяч племён, которые появились на свете на протяжении тысячелетий, только единицы смогли создать великую цивилизацию. Русские из этих избранных народов».
Наши враги судачат: это всё в прошлом, а теперь… Злоба застит им глаза. В грядущих веках мир будет вспоминать, как о подвиге, что в безумных 90-х годах наши учителя, месяцами не получая зарплаты, учили детей. Нищие врачи лечили больных. Полуголодные инженеры в нетопленых цехах и лабораториях изобретали новейшую технику. Ясно теперь, что обвалом «перестройки» и «реформ» угробить русский народ не удалось. Даже наши старики-пенсионеры вышли на улицы против дубинок ОМОНа и заставили струсить бесстыжих правителей. Нет, рановато Борис Абрамович и прочие бежавшие из страны олигархи хоронят наш народ.
Сейчас разные телемудрецы с одесским произношением занялись, как они выражаются, «поисками русской идеи». Ищут в самых тёмных закоулках, но не находят, разумеется. А вот наш Павел Хлебников высказался тут чётко, просто и кратко: «Русская Идея — это любовь к России и русской истории, русской культуре и русским героям. Всё. Точка». Ну какой Глеб Павловский может произнести такое?..
И вот последние слова погибшего русского героя: «Судьба определила России особый путь, путь кровавый и изнурительный, совсем не похожий на путь остальных европейского семейства. Видимо, связано это было и с огромным пространством, занимаемым Русью, и с её расположением на границе Европы, и с её призванием служить последним защитником православного христианства. Ни один народ в мире не принёс такого великого количества жертв в защиту своей цивилизации… И несмотря на всё, Русь уцелела. Да, это поистине уникальный исторический путь».
Будем же мы и ныне достойны этого пути.
Так ёмко и ответственно назвал свою книгу Пётр Палиевский.
В предисловии он ограничил её проблематику лишь областью литературы. Автор говорит об опасностях и угрозах, какие несли (и несут) подлинному словесному искусству противостоящие силы — от вышедшего из мрака и чуть не полностью оправданного «литературного сальеризма» и до «наркотических приёмов», которыми обозначены «все виды прямого воздействия на наши ощущения вместо открытия ими реальности».
Впрочем, литература подлинная, её творцы, утверждает П. Палиевский, «защищали жизнь, уводили её из сетей обмана и наделяли трезвым пониманием, не разрушая надежд. Пусть отрывочно и не прямо, через пропасти и провалы, в них видна дорога, которая выводит нас из XX века в предстоящие времена».
Надо сказать, что в этом прологе автор явно сужает проблематику своих работ. Да, конечно, литература, изящная словесность, но и искусство отошедшего столетия в целом, и философия живой жизни — её полноправные герои, что подтверждается персонально: В. В. Розанов, П. А. Флоренский, А. Ф. Лосев, евразийцы, а также «антигерои», творцы модернизма и постмодернизма (к примеру, выдающийся кинорежиссер Ингмар Бергман, знаменитый художник Пабло Пикассо, «раскрученный» композитор Арнольд Шёнберг).
В отличие от большинства пишущих, П. Палиевский излагает содержание не словами, а сгустками слов — мыслями. По разным поводам к его формулам обращались критики, поэты, прозаики. Вспоминаю, как, например, Лев Аннинский, растворяя — уже в словах, — обращался к образу фантомов (одноимённая статья Палиевского). Да и я сам не раз — в докладе о Тургеневе в Колонном зале, в юбилейном 1988 году, или в первой в Советском Союзе статье о Набокове, опубликованной в журнале «Москва», — пользовался идеями Палиевского как стартовым отсчётом.
А притча Палиевского о маяке, который угасал на ночь? Когда там остался сторож, оказалось, что каждую ночь из моря выползали змеи, прислонялись к стеклу фонаря, чтобы согреться, отчего гибли корабли… Она стала стержнем и философического стихотворения Юрия Кузнецова, и основой одного из рассказов Василия Белова. Однако у этой притчи есть и подтекст. Одна из версий: маяк — Достоевский. Объясняется почти болезненное влечение к нему многочисленных исследователей, которых неприятно удивляли его взгляды и которые их выхолащивали, затмевая его миросозерцание. В этой связи хочу вспомнить характеристику, которую дал Достоевскому Василий Витальевич Шульгин в письме ко мне более чем сорокалетней давности: «А ещё я люблю Достоевского. Это был очень русский человек. Правда, была в нем и польская кровь. Так поляков он ненавидел совершенно по-польски, а также некоторых других иностранцев…».
И в печатных работах Палиевского, и в высказываниях, с их неожиданными поворотами, проявляется то качество, которое немцы именуют das Ydeenzeich — царство идей, а также острота реакции в словесной дуэли.
Как-то, лет тридцать тому назад, у меня собралась дружеская компания: светлая душа отец Дмитрий Дудко (ныне, увы, покойный), замечательный критик Михаил Петрович Лобанов и Петр Васильевич. Пока мы с Палиевским обсуждали какие-то личные дела, наши визави вовсю бранили коммунистов за их гонения на церковь. И, не отвлекаясь от разговора со мной, Пётр Васильевич бросил цепкую реплику: «Да если бы не гонения коммунистов, церковь давно погрязла бы во грехе!..» Ныне гонений нет и в помине. А в пору ельцинского произвола церкви было позволено беспошлинно ввозить табачные и алкогольные изделия. Провидческая реплика!..
Однако вернёмся к итогам двадцатого века.
И здесь так называемый прогресс, как пишет Палиевский, ничего не прибавил (а скорее крепко убавил) в сфере нравственности, внутреннего духовного богатства и, конечно, отдалил человека от той живой природы, частью которой он является.
Наука?
«Когда в ХVIII веке Гельвеций объявлял человека машиной, то до этого мало кому было дела. Крестьяне тянули свою подёнщину, дворяне охотились, амурничали и писали стихи, монахи тучнели, и только горстка энтузиастов, расхаживая по кабинету, пересказывала друг другу последние доводы разума. Теперь с теориями шутить нельзя. В наши дни как у учёных аукнется, так сейчас же на человеке и откликнется. Поэтому, как никогда раньше, важно сознавать, что наука не последнее слово, а инструмент; не поддаваться научности, готовой передоверить „точным правилам“ всё на свете».
Статья 1966 года «Мера научности» как будто бы обращена к очень узкой теме: вторжению так называемых структуралистов в литературу, попытке механическим способом разъять изящную словесность, словно труп (худший вид сальеризма). Однако, прорываясь за горизонты этого мирка, мысль Палиевского увлекает нас, приводя к обобщениям глубоко философского смысла.
«Весь обозримый мир един, — пишет автор. — Но для нас он делится на известное и неизвестное. Ясно опять-таки, что в этом неизвестном ничего принципиально непознаваемого нет; человек с помощью науки, опыта, творческой фантазии и других своих способностей каждый день и час открывает и познает в действительном мире всё новые и новые явления. Правда, как говорят выдающиеся умы, область неизвестного от этого не иссякает: чем больше совершается открытий, тем шире становятся горизонты нового — того, что ещё предстоит открыть. Всё это тоже достаточно ясно.
Теперь спросим себя: участвует ли это неизвестное, у которого пределов не видно, в нашей жизни? Или не участвует, а лежит сбоку и ждет, чтобы его открыли, и уж тогда..? Пожалуй, всё, что мы до сих пор из него узнавали, говорит за то, что участвует. Если это так, то не нужно быть никаким философом, чтобы, занимаясь своим делом, признавать некоторые простые вещи.
То есть:
что наука в каждой её стадии знает только то, что она знает;
что природа „знает“ всё;
и что поэтому идея, будто мы призваны перекачать все силы природы в известные законы и на них только строить свою жизнь и мысль, наивна, несбыточна, а при стечении определенных обстоятельств, если хотите, небезопасна».
Не согласимся с П. Палиевским лишь в одном: нечто непознаваемое — принципиально непознаваемое — было, есть и да пребудет в нас и над нами. Но не надо забывать — работа написана в 1966 году. Хоть автор и достиг известного евангельского возраста, вода ещё не всегда претворялась в вино. Но страшная, возможно, дьявольская сила — наука, давшая нам Хиросиму и Чернобыль, в противостоянии с «непознанным миром», который воистину «знает всё», определена здесь в чёткой формуле: наука «в каждой её стадии знает только то, что она знает».
Наша информация? Победа над незнанием? Общение со всем просвещённым миром? Оно фантомально и объяснено Палиевским еще сорок лет назад.
«Один современный философ, — пишет автор, — не без гордости писал, что ныне человек, вращая ручку приёмника, поворачивает перед собой весь земной шар — и это так. Но что он там слышит? Каналы, „программы на волне 13.75“ и пр. соединяют его не с миром, а с тем, что уже очистили и распрямили для него системы, то есть с фантастическим „типичным шаром“, которого — стоит лишь вдуматься — в действительности нет. Это не более чем картонный разрисованный глобус — с сетью координат, глубинами, высотами, именами; в нём извлечено заранее, что нужно, а новое, богатое, интересное, неизвестное отсечено, да так ловко, что о нём даже не вспомнишь, а может быть, и не заподозришь, что оно вообще существует, — глобус, гладкий и правильный, отвратительно скучный, и будет казаться Землей».
Добавим: и ещё созданный по макету Луны, которая, как известно, обращена к нам лишь одной стороной. Так, к примеру, следя за телепередачами «Евроньюс», только диву даёшься, как беспардонно лживо освещали недавние события на Украине, в противостоянии Янукович — Ющенко…
Размышления П. Палиевского об информации, которую заботливо пережёвывают добрые, преимущественно заокеанские дядюшки, дабы слушатель или зритель покорно её глотал, взяты из его статьи 1962 года «Фантомы», опубликованной в «Новом мире». Прочитав её в вёрстке, А. Т. Твардовский начертал на полях: «Форсисто написано!..». На материале произведений английского писателя Грэма Грина автор говорит о «среднем» человеке в XX веке и в далёком прошлом, о богатстве или скудости их внутреннего мира, приходя к малоутешительным выводам.
Итак, личность?
«В распоряжении человека сверхскоростной транспорт, мощные оптические устройства, фотография и сказочные средства связи; однако масштабы мысли сокращаются, всё меньше людей мыслит большими категориями, никого не волнуют „проклятые вопросы“, и распространяется массовое убеждение в ценности короткого, низменного интереса. Сидя за закрытыми ставнями в углу своего дома, „средний человек“ прошлого, отрезанный от бескрайнего мира, размышлял о Боге, то есть о Вселенной, и о себе, читал при свете свечи не совсем понятных ему мудрецов, удивляясь тайнам природы; теперь, летя в турбореактивном лайнере на высоте девять тысяч метров, он подсчитывает возможные затраты и соображает, будет ли время забежать в ресторан аэропорта».
Духовное, нравственное здоровье, спасительный консерватизм, наконец, связь с «тягой земной», почвенность — вот что привлекает автора в анализе англоязычной литературы. Маргарет Митчелл, Олдос Хаксли и, конечно, Уильям Фолкнер — таковы ориентиры, по которым П. Палиевский строит свои итоговые работы первой части книги «На Западе»: «Открытия Уильяма Фолкнера» (1965), «Америка Фолкнера» (1968), «Фолкнер и Камю» (1970), «Уильям Фолкнер» (1985), «Маргарет Митчелл и её книга» (1982), «Хаксли и Замятин» (1988).
И здесь автор в непримиримом противостоянии сталкивает реализм и авангард с непреклонной убеждённостью последнего: «Искусство можно делать, изготовлять из форм, которые станут добывать самые смелые, выдающиеся новаторы. Большие отряды энтузиастов и разгорячённых, обнадёженных бездарностей отправились тогда в разных странах Европы и США на поиски этих форм». Открывались специальные школы, появлялись наставники: американских литераторов наставляла Гертруда Стайн, англичан «и вообще международный авангард» — Т. С. Элиот и Эзра Паунд, французов — Андре Жид, у нас торжествовал ЛЕФ. «Идея синтетической литературы была слишком соблазнительной». И здесь первородному «дикому» таланту, как индейцу, впору было уходить в прерии.
«Фолкнер, — пишет П. Палиевский, — был таким диким талантом. Но он не отступил и не покорился, хотя много раз запутывался в сетях мастерства и прорывал их, уходя дальше. Ему довелось испробовать на себе почти все авангардистские новшества, — и в этом нет ничего удивительного, потому что он был самый настоящий провинциал, двинувшийся в столицу за правдой».
Это цитата из статьи «Открытия Уильяма Фолкнера». Надо сказать, что здесь, как и в других работах, П. Палиевский постоянно сопоставляет величины громадного диапазона: Фолкнер — Твен, Фолкнер — Шолохов, Фолкнер — Хемингуэй, Фолкнер — Камю. Намечается неожиданное родство Фолкнера с нашим национальным гением — Шолоховым, который силой своего реализма поднимал с самого дна жизни неподвластные другим народные характеры. То же и Фолкнер, чьи персонажи опровергали представление «интеллигентской» литературы, которая подобных типажей «героически» похоронила.
«Но Фолкнер, — говорит П. Палиевский, — как раз и доказывал, что чистота не погибла, что она имеет силу прорасти грязь, подчинить и обратить её в свой „состав“, что в этом и есть неукротимое существо жизни. Не идеальное, вдобавок, а реальное, совершающееся каждую минуту за соседним окном.
Он призвал для этого своего главного свидетеля — народный характер. Всё, что накопилось столетиями неписаных правил, народных убеждений, действует у него — или дремлет, как тяжесть, которая не отпускает действовать произвол, поворачивает его всё равно, шлепком, в центр, к главному направлению, и молчаливо учит. Эта безмолвная сила, неуклонно разворачивающая свой план, производит самое странное и в то же время очень реальное впечатление. В каждом характере, изображённом им, она доказывает — как было сказано об одной из своих героинь — „безразличие природы к колоссальным ошибкам людей“».
Я приношу свои извинения читателю за обширные цитаты, но ведь без них просто невозможно ощутить обаяние текста, сгущённость и прочность авторского слова. Всё это свойственно и другим работам П. Палиевского, в частности статье «Маргарет Митчелл и её книга» (1982).
В том же 1982 году П. Палиевскому удалось — с немалыми трудностями — пробить в издательстве «Художественная литература» роман Митчелл «Унесённые ветром». Два тома вышли мизерным по тогдашним меркам тиражом десять тысяч экземпляров. В предисловии П. Палиевский отмечал, что уникальность романа в типаже его центральной героини Скарлетт О’Хара, назвав её «покорительницей Америки».
«В американской литературе XX века, — пишет он, — нет более живого характера. Проблемы, неразрешённые комплексы, имена — это пожалуйста; но чтобы был человек, который перешагнул за обложку книги и пошёл по стране, заставляя трепетать за свою судьбу, — второго такого не отыскать. Тем более что захватывает она неизвестно чем; буквально по словам английской песни: „если ирландские глаза улыбаются, о, они крадут ваше сердце“. Ретт, её партнёр, выражался, может быть, ещё точнее: „то были глаза кошки во тьме“ — перед прыжком, можно было бы добавить, который она совершала всегда безошибочно».
Исторический фон романа — гражданская война, Север против Юга (на стороне последнего сражались два деда Митчелл), обретение страной свобод, со всеми вытекающими отсюда последствиями: «Передовые силы праздновали победу. Но, как выяснилось, дело свободы продвинулось недалеко. На поверженные пространства пришёл строй, о котором сказал поэт: „знаю, на место цепей крепостных люди придумали много иных“. Финансовая аристократия сменила земельную. В стране, лишённой опыта истории, противоречия прогресса сказались с особой остротой: хищничество, спекуляции и циничное ограбление труда расцвели, почти не ведая препятствий».
Словно бы всё это написано П. Палиевским не в 1982 году, а десятилетием позже — о нас самих, о «русских янки» и нашем диком капитализме…
Возвращаясь к роману «Унесённые ветром», мы следим за мыслью П. Палиевского, которая сопрягает имена Митчелл и Фолкнера: «Пусть отпечатались в Скарлетт черты наступившей эпохи, пусть не могла она им противостоять, усваивая худшее. Но помимо эпох, есть нечто проносимое человеком сквозь них, чего он добивается и достичь в них не может — надежда, реальная в непрерывном усилии её осуществить. И это усилие Митчелл воплотила в Скарлетт с редкой для новейшей американской литературы настойчивостью. В этом смысле она была сестрой Фолкнера, хотя и непризнанной».
Позднее, уже в разгар перестройки, на советские экраны прорвался фильм по роману «Унесённые ветром». Главную роль в нём сыграла — не американка, нет — замечательная английская актриса Вивиен Ли. Презентация состоялась, кажется, в 1988 году, в Большом зале Центрального Дома литераторов (ныне, из-за «циничного ограбления», у писателей практически отобранного). Перед показом выступили посол США в СССР Мэдлок и Пётр Палиевский, который сказал о Скарлетт-Ли: «У Вивиен Ли было это лицо, „которое что-нибудь да значит“, как бы ни обманывала им её героиня». И ещё: «И зрители приняли её безоговорочно. Это была Скарлетт».
Мостком между первой главой «На Западе» и второй — «У нас» может служить работа «Хаксли и Замятин». Автор говорит о том, какими глубокими связями соединены две фантастические антиутопии — замятинские «Мы» (1920) и «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Речь идёт не только о мощном воздействии русского писателя на всю антиутопическую литературу Запада; их объединяла общая тяжёлая судьба. «На Западе — старались списать, пользуясь нашим небрежением, на „тоталитарный социализм“; у нас — с традиционной нашей угловатостью и нежеланием разбираться в „оттенках“ — отвергали с порога…». Добавлю, что публикация на Западе романа «Мы» в 1925 году отозвалась и личной драмой Замятина. Воспринятая в СССР как злобная карикатура на революцию, эта антиутопия послужила началом травли писателя, вынужденного обратиться к И. В. Сталину с просьбой выехать за границу, которая была удовлетворена (1931 год). Не принятый в эмигрантских кругах (Замятин до конца жизни оставался советским подданным), он почти утратил творческий пламень.
Но в работе П. Палиевского речь о другом. О той грозной опасности, какая надвигается на человечество, прежде всего на обеспеченный и беспечный «золотой миллиард». «Невидимая смерть, наступающая изнутри, — говорит автор, — от перестроения жизни по техническому образцу; отсечение её от скрытых источников, объявленных вымыслом, и помещение в быстро растущую функциональную клеть-скорлупу. То есть результат как бы естественного и необходимого развития цивилизации». Теперь эта опасность, как никогда ранее, близка и нам, нашему обществу, титульной нации России…
Два великих имени, два Михаила привлекают внимание П. Палиевского в главе «У нас»: Шолохов и Булгаков — «Мировое значение М. Шолохова» (1972), «„Тихий Дон“ М. А. Шолохова» (1980), «Шолохов сегодня» (1986), «Шолохов и Фолкнер»(1987), «И вот берег (К 85-летию Шолохова)» (1990), «Последняя книга М. Булгакова» (1969), «В присутствии классика» (1991), «М. А. Булгаков» (1999). Впрочем, автор обращался — и не раз — к другим русским классикам.
Например, к Бунину. В 1964–1967 годах маленький коллектив под руководством А. Т. Твардовского готовил для «Худлита» девятитомное Собрание сочинений Бунина. И чтобы разбавить мои статьи-послесловия (к 1, 2, 4, 6, 7, 9-му томам), П. Палиевскому предложили написать статью к тому пятому — начало эмиграции, проза 20-х годов, тема любви-страсти. Работа получилась превосходная. Но автор никак не желал давать прямых политических оценок, какие тогда требовались. А кроме того, высоко оценил эмигрантскую прозу. В результате Твардовский статью зарубил; пришлось дописывать мне.
А классики Золотого века? В свою книгу П. Палиевский отчего-то не включил ряд небольших, но прекрасных очерков о Пушкине, Гоголе, Толстом, Достоевском, Чехове, Горьком. В частности, он преодолел стереотип, который сложился в оценке Чехова (А. Фадеев когда-то сказал: «Чехов — великий писатель, но среди великих он наименее велик»). Характеристику Чехова, сделанную П. Палиевским (из его книги «Русские классики. Опыт общей характеристики», вышедшей в том же «Худлите» в 1987 году), хотелось бы привести.
«Чехов, — утверждал автор, — впервые после Пушкина на массовом общенародном уровне невидимо соединил высокий идеал с пониманием, потребностями, вкусами и всеми слабостями рядового человека. Без метаний Толстого, идеологизирования Достоевского, исступлённых молитв Гоголя и т. д. — правда, уже как исторический вывод их деятельности, то есть полностью учитывая опыт титанов и их борьбы. Он стал поэтому как бы рядовым титаном, не понятным окончательно никому, кроме этого рядового массового читателя. Для романтических фанатиков и беспощадных прожектёров он был мещанин „без идеалов“ — приятный, добрый, мягкий — „но“. Для ретроградов — психологический щекотун, послеобеденный писатель — „изобразитель“, как живут эти самые кухарки да горничные, для выразителей определённых социальных слоев — их недооценивающий очернитель; так Толстой сказал про его „Мужиков“, что это „грех перед народом“. Однако слова Чехова „все мы народ“ были не случайно мелькнувшей фразой, но исторически продуманной программой, которой он добивался своим художественным миром и своей личностью, ни разу не отступив от взятой дороги».
Смелость оценок Палиевского была такова, что тогдашнее руководство издательства решило «заволынить» книгу. Пришлось мне проявить самодеятельность. Я работал тогда над 10-томным Собранием сочинений Л. М. Леонова (в частности, написал к каждому тому статью-послесловие) и глубже, чем раньше, узнал этого замечательного человека и мыслителя. Подготовил страничку, где половину заняла леоновская цитата, а дальше — грешен! — написал за классика один абзац:
«И в самом деле, удивительно: идёт время, а русская классика вмешивается в нашу жизнь всё сильнее и подробнее. Но добираясь до мелочей, не даёт уйти от главного. Книга П. Палиевского говорит об этом. И думая о классиках, я всё чаще прихожу к мысли, что сейчас необходима критика широкого кругозора. Спорное в ней неизбежно. Однако в нашем тревожном мире правильно услышанный голос классиков поможет нам сообща найти наше будущее».
Зная и ценя Палиевского и его талант, Леонид Максимович — неслыханная для него вольность — великодушно подписался под этими строчками. И книга вышла…
Возвращаясь к Чехову и его характеристике, которую дал П. Палиевский («Чехов продвинулся в построении „прекрасного человека“ дальше и глубже других русских классиков»), скажу, что и в книге «Из выводов XX века» рассыпано немало упоминаний о нём и его провидческом даре. Добавлю, как пророчески звучат многие чеховские оценки. В частности, из его писем, которые не публиковались «заботливыми» исследователями в «полном» Собрании сочинений писателя. Скажем, вещие слова о русском либерализме в письме к А. Н. Плещееву от 27 августа 1888 года:
«Под флагом науки, искусства и угнетаемого свободомыслия у нас на Руси будут царить такие жабы и крокодилы, каких не знавала даже Испания во время инквизиции. Вот вы увидите! Узость, большие претензии, чрезмерное самолюбие и полное отсутствие литературной и общественной совести сделают своё дело. Все эти <…> напустят такой духоты, что всякому свежему человеку литература опротивеет, как черт знает что, а всякому шарлатану и волку в овечьей шкуре будет где лгать, лицемерить и умирать „с честью“».
Провидческое предсказание!
Живой мост соединяет последних великанов XIX столетия — Льва Толстого и Чехова — с нашими русскими, советскими классиками. Это очевидно на примере М. А. Шолохова, статья о мировом значении которого появилась в одном из номеров «Нашего современника», когда я работал короткое время заведующим отделом критики.
Здесь обращает на себя внимание уже мысль об отношении писателя к «форме» — конечно, на примере «Тихого Дона»:
«Не видно то новое, что Шолохов внёс в литературу, возможно, из-за его презрения к форме — не к форме вообще, а к собственной оригинальной форме и стремлению выделиться. Кажется, что это сама жизнь, сумевшая мощно о себе заявить; удачно, конечно, и спасибо ей за то, но собственно об искусстве тут говорить нечего… Не всегда понятно, что в этом, может быть, и есть высшее искусство, отчасти забытое».
Другая идея — «истребление середины», искания правды, «самая свирепая проверка человека на прочность». Вот отчего и Мелехов сложнее и выше каких-либо полярных оценок: отношение к нему писателя — «гуманизм непривычного масштаба».
«Григорий Мелехов, — продолжает П. Палиевский, — ведь тоже не просто посередине и не между, хотя он там и бывает. Он также отсюда, из этой связи. Неустранимая линия его характера — искание правды, и не мечтательно, а в сражении за правду, в отстаивании её — и вовсе не из неразборчивых средств. В каждом данном движении его жизни есть разное: приближение, и провалы, и совпадение, но только не уклонение (за исключением мгновений усталости). Григорий и формально не посередине: он или на одной стороне, или на другой, но всякий раз потому, что пробивается к этой центральной задаче».
Характерно, что русская эмиграция в лице её лучших, золотых перьев не сумела создать что-либо подобное «Тихому Дону». Здесь нужен был уже даже не богатырь, а Микула Селянинович, поднявший тягу земную. Здесь оказалась соединённой та разорванная правда, монополии на которую не имела ни одна из враждующих сторон. Даже в эпических созданиях первой эмиграции ощущалась некая социальная, сословная ограниченность. Это хорошо видно хотя бы на примере другого казака, атамана Войска Донского Петра Николаевича Краснова, автора трехтомного романа-эпопеи «От Двуглавого Орла к красному знамени», которую за кордоном выдвигали как противовес «Тихому Дону»: там тяжёлая политическая тенденция подминает смысл и существо изображаемого.
Не то Шолохов. И в «Тихом Доне», и в сжатом пространстве рассказа «Судьба человека» — уже о другой, Великой Отечественной войне («Этот рассказ, — отмечает П. Палиевский, — стал лучшим произведением о Второй мировой войне, её народным переживанием»), нам и нашим потомкам оставлены ориентиры, по которым, словно шкиперы в морской ночи по неподвижным звездам, русская литература будет править свой путь.
«Шолохов, — подытоживает П. Палиевский, — не дожил до своего восьмидесятилетия, как дожил Толстой; но он, подобно Толстому, оставил нам эпос, так что теперь у нас, в русской литературе, их два, как в древности: „Илиада“ и „Одиссея“. А если не забыть „Слово“, то, наверное, три» («Шолохов сегодня»).
В литературной среде я слышу голоса: Шолохов — гений; Булгаков рядом с ним — малая величина. Слышу от уважаемых, чтимых мною писателей. И в этом слышится отголосок годов шестидесятых, когда русский талант переместился в «деревенскую» прозу, противопоставив себе городских «вольнодумцев». Этот разрыв пытались преодолеть Распутин или Лихоносов. И явление Булгакова в самом конце шестидесятых было необходимо.
Не только продолжением чеховского диалога с новой уже интеллигенцией, подобно Ивану Бездомному нащупывающей свой путь. «Есть область иная, стратегически далёкая и непосредственно живая, куда необходимо входит Булгаков наших дней. Это язык… Могут сказать, что у нас есть Шолохов с его первозданным кипением и народной полнотой слова: правда. Но помимо этого нужна норма — выделенное умом равновесие, порядок: то есть, конечно, не какой-то словарный образец, но норма как центральное течение, выводящее язык из отстоев, тупиков и стариц, чистая главная струя: задача чрезвычайной трудности. Для русского языка с его огромным пространством и нынешним разбродом это вопрос жизни. Мы понимаем теперь, что Булгаков есть носитель этой нормы. У него есть эта все растворяющая сила, очистительный состав, совершенство живой речи и исключительная тонкость в отслаивании шелухи, распада. Весь этот сор отдан дьяволу» («В присутствии классика»).
Характерно, что, говоря о Булгакове, П. Палиевский постоянно прибегает к имени Шолохова («С этими двумя Михаилами мы уж как-нибудь переберемся в XXI век»), к сопоставлению двух классиков, решавших — каждый — свою главную задачу.
Какова она была у Булгакова? «К своей главной теме, — говорит П. Палиевский, — Булгаков подошёл в „Белой гвардии“ (1925 г., начата в 1923 г.). Это был роман о центральном духовном пути интеллигенции среди взаимоисключающих требований времени. Книга предваряла основной своей проблемой шолоховский „Тихий Дон“, начатый в те же годы. Герои её с пониманием относились к стремлению большевиков сменить изживший себя строй; ни в какой мере не пытались его удержать; но пренебрежение вечными устоями жизни воспринималось ими как катастрофа с тяжелейшими последствиями для страны» («М. А. Булгаков»).
Мы не во всём согласны тут с автором в оценке позиции как героев «Белой гвардии», служилого офицерства, так и самого Булгакова. Достаточно вспомнить его статью 1919 года «Грядущие перспективы»: «Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую её загнала „великая социальная революция“, у многих из нас всё чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль… Расплата началась. Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю…». И даже в письме «Правительству СССР» от 23 марта 1930 года, в разгар разнузданной травли, Булгаков говорит, прибегая к прописным буквам, о своем великом усилии «СТАТЬ БЕССТРАСТНО НАД КРАСНЫМИ И БЕЛЫМИ». Тут о «понимании… к стремлению большевиков сменить изживший себя строй» сказать трудно. Да и многое значит приведённое П. Палиевским донесение агентов ОГПУ-НКВД о высказываниях Булгакова: «Советский строй хороший, но глупый, как бывают люди с хорошим характером, но неумные».
Судьба Булгакова — писателя и человека, — как ярко показывает П. Палиевский, была драматична, нет: трагична. Его пьесы запрещались, проза не печаталась. Последняя надежда — пьеса о молодом Сталине «Батум» в разгар репетиций МХАТ была внезапно остановлена телеграммой.
«Этот удар, — пишет П. Палиевский, — был для Булгакова последним. Он стал терять зрение, резко обострилась наследственная болезнь почек, от которой он уже не оправился. Его имя исчезает из обращения. Кажется, что он остаётся автором одной привлекательной, но „старорежимной“ пьесы, и что лучшие его возможности были погублены превосходящей силой».
Но, как сказано в булгаковском «главном» романе «Мастер и Маргарита», «рукописи не горят». Появление этого романа на страницах журнала «Москва» (1966–1967) стало событием не только литературной, но и русской духовной жизни, хотя он был опубликован со значительными купюрами.
«Книга вернула в литературу вопрос о смысле истории, — заключает свой анализ „Мастера и Маргариты“ П. Палиевский. — При этом выяснилось, что Булгаков уходит от принятой в XX веке „философской прозы“ и решает свою задачу исключительно художественными средствами, то есть в живой воображаемой реальности. Его орудие — образ, в котором он наблюдает судьбу основных ценностей жизни, прежде всего христианских. Не поддаваясь претензии обсуждать источник этих ценностей или их канон, он вскрывает вокруг них тайные пружины людских действий и выявляет, насколько каждый ими „взвешен“».
Здесь снова мы находим продолжение классической традиции и традиции чеховской. Вспомним ещё раз слова классика: «мы все — народ». Через головы эпигонов и заскорузлых «соцреалистов» проходит эта трассирующая светящаяся нить:
«К новому пониманию поднялась здесь и тема „интеллигенция и народ“. В отличие от распространившегося в XX веке обличения целых „кораблей дураков“ или текущих по улицам городов безнадёжных „бэббитов“, Булгаков увидел в „дураках“ не столько глупых, сколько обманутых; свое главное остриё он обернул против обманщиков. В его изображении „дурак“ приблизился, не теряя современного вида, к народному понятию Ивана-дурака, который ещё свой истинный ум покажет».
Именно над Иваном-дураком сегодня смеются, пародируют, глумятся, высовываясь из-за его тени и показывая почтеннейшей публике язык, большинство СМИ и наш пошлейший телеящик. Одновременно авансцену литературы заполонила толпа новоявленных гениев, о которых хорошо сказал критик в «Литгазете»: «Мухи на пирамиде». Однако мухи эти не только больно жалят, но и являются переносчиками опасных инфекций. Еще в 1969 году П. Палиевский описал этот тип, но уже не на примере выродившихся сегодня до размеров «мух», а гигантских раздутых существ, покоряющих и сегодня интеллигентский «корабль дураков», в одной из своих принципиальных работ «К понятию гения». Она вошла в третью часть книги «При участии теории» вместе с другими статьями, к которым мы уже обращались: «О структурализме в литературоведении» (1963) и «Мера научности» (1966); в этой же части опубликованы «На границе искусства и науки» (1963), «Документ в современной литературе» (1966) и «Экспериментальная литература» (1966).
«К понятию гения» — это и очерк-памфлет, и философские размышления о совершенно новом явлении, которое появилось лишь в XX столетии: гений без гения.
«В наши дни, — говорит П. Палиевский, — развилось одно явление, которое стоило бы получше изучить; особенно тем, кто ожидает чего-то от современного искусства.
Это — гений без гения, но обладающий всеми признаками гениальности и умеющий заставить считать себя гением. Должно быть, это звучит как парадокс, но, к сожалению, он вполне реален, и с ним приходится считаться не только на бумаге».
П. Палиевский справедливо утверждает, что он пришёл из «столь часто поминаемых теперь 20-х годов». Согласимся, хотя в зачаточном состоянии он уже существовал в так поднимаемом сегодня Серебряном веке и даже у больших, но нетерпеливых талантов («Я — гений Игорь Северянин»). Уже тогда болезнь показала первый румянец в «совершенном как будто бескорыстии и терпеливом, ожесточённом ожидании славы».
Гений без гения «требовал ответить всего лишь на один вопрос: гениально ли то, что он делает, а если нет и есть сомнения, пусть ему их изложат и скажут почему». Всё это было как будто неожиданным, но закономерным слиянием массовой культуры с так называемым «авангардом» (ведь крайности сходятся). Результатом этой мутации явилось рождение презирающего «толпу» (с внутренним ожиданием, чтобы она его признала) крайне агрессивного и злобного типа.
«Еще С. Моэм нарисовал в 20-х годах, — продолжает П. Палиевский, — гения, который, как непостижимый тигр, пожирал своих близких и затем уходил, одинокий и непонятый, творить („Луна и шестипенсовик“). Книга была принята совершенно всерьез, хотя ничем, кроме невменяемости героя, не выделялась: ни он не понимает, что с ним такое, ни мы не вправе этого спросить, если не хотим попасть в разряд тупиц; гениален, и всё. Почему-то читатель должен был вместе с авторами этого и других подобных произведений (кстати, очень именитыми) обсуждать другой вопрос — например, следует ли видеть в этом проблему культуры или социальную трагедию.
Или в кино. Разве не глядит на нас оттуда то же лицо, завораживающее как будто и выдающихся режиссеров, например Бергмана, фильм которого так и называется „Лицо“. Линия та же: нам показывают не то, чем же гений гениален, а его ужасные терзания среди почему-то обязанных почитать его „мещан“. Этих несчастных… гений потрошит, как чучела, иногда сарказмами, иногда, если удастся, в прямом смысле. Вам хочется стащить наглеца с экрана; но не тут-то было. Режиссер скорбно-значительно намекает на его глубокое, необъяснимое право, давящий дар, которого гений и сам боится, ничего не может с ним поделать».
Сегодня лишь немногие в атмосфере либерального террорa, лишь опираясь на собственный авторитет, способны поднять голос в защиту подлинного искусства. Так, Илья Глазунов на всю страну заявил о пресловутом «Квадрате» Малевича как об одном из видов мошенничества. Но потоки «истинных ценителей» постмодернизма в многочисленных галереях Европы и США от этого гласа вопиющего в пустыне не иссякают; торжествует «вторая культура», которую на родине воплощают в слове и деле Дмитрий Пригов (который «по количеству выпущенных книг и публикаций приближается к уважаемому Сергею Владимировичу Михалкову», как отмечает в «Литгазете» Г. Красников) и какой-то Лев Рубинштейн; некто Вяч. Курицын в своём сочинении «Русский литературный Пост-Модернизм» легко «спаривает» В. Пелевина и А. Ремизова, В. Курицына и Фёдора Сологуба. И вот закон, открытый П. Палиевским: метод присоединения.
«Ведется, скажем, какой-нибудь список бесспорных имен, — рассуждает он, — и вдруг в конце или как-нибудь в середине являются ещё одно или два. Невзначай, как бы сами собой разумеющиеся, давно, мол, пребывающие в этом ряду. „Все великие новаторы музыкальной мысли, подобные Берлиозу, Вагнеру, Мусоргскому и Шёнбергу…“, или: „в наше время проповедники пошлости уже не решаются открыто выступать против искусства Гольбейна и Рубенса, Рафаэля и Пикассо“, или: „художественный мир Брехта отличен от шекспировского, в нём…“ и пр. Позвольте, откуда Шёнберг, почему Пикассо? А ни почему — просто „тоже“. „Это признаёт весь мир!“»
Кстати, о Пикассо. П. Палиевский приводит забавный случай из записок Стравинского. Когда на швейцарской границе военные власти стали осматривать его багаж, они наткнулись на портрет композитора, исполненный Пикассо. На вопрос, что это, Стравинский ответил, что это его портрет, нарисованный очень известным художником. Но ему не поверили. «Это не портрет, а план», — сказали они. Пришлось бедняге композитору опоздать на поезд, а творение Пикассо переслать через дипломатическую почту. Мещане в военной форме не сумели оценить величие гения.
«Гений, — подытоживает П. Палиевский, — живущий устройством периодических скандалов, протестов, отказов и творящий свои опусы лишь как точки приложения всей этой кутерьмы, так как обычно выясняется, что их никто не читает и для себя не рассматривает, но все попадают в движение спора, этот тип, превративший гениальность из просветляющего начала в общественное амплуа и модель поведения, переживает сейчас кризис. Многолетние приёмы его пообносились и стали чересчур явными, новых пока не удаётся изобрести».
Вывод П. Палиевского категоричен, но время внесло и в него свои поправки. Новые приёмы новоявленных гениев явили себя в условиях тотальной свободы, или, лучше сказать, безнаказанности. Правда, сами гении без гения измельчали и несоизмеримы с талантами первой половины прошлого века. Но они вернулись вместе с властью денег, вседозволенностью, диким капитализмом в России. Об этом говорил П. Палиевский в интервью «Понятие дороги» газете «Кубанские новости» от 26 сентября 1998 года. Это интервью завершает книгу. Здесь масштабно говорится о судьбе нашей страны, заставляя ещё и ещё раз подумать, что же с нами произошло и что нас ждёт завтра.
«— Попробуем так: произошёл слом, обвал на исторической дороге, которой шёл народ: со своими, конечно, причинами, но не без мощной помощи извне. Это и выглядит, как будто история побежала назад, как кино в обратной съёмке, люди бегут, перебирая ногами: открылись банки, „товарищества“, „благотворительность“ и т. п…Растерянность людей от такого лобового удара понятна: говорят, например, что это то, чего добивался Гитлер. Если судить по внешним признакам, то можно было бы пойти и дальше, скажем, „префектов“ и „супрефектов“, которые сейчас управляют районами в Москве, у нас насаждал ещё Наполеон».
Однако всемогущая «власть денег» не просто возвращает нас к старому:
«В нашествии „этого дня“ главное, наверное, то, что под ноги налаженной, изощрённой в грабежах мировой денежной машине брошены миллионы давно отвыкших от её ухищрений и обманов совершенно беззащитных людей. Машина даёт займы и возвращает их кровью облагодетельствованных, да ещё получает право безнаказанно орудовать на всём этом пространстве, перерабатывая в своих интересах всё, что плохо лежит. А как оно лежит, вы знаете. Представляете масштабы преступления? Для одного гигантского паука люди обращены в тучи смешно звенящих крылышками мух. Правда, паук, как всегда, недооценивает, что перед ним все-таки люди».
Залогом духовного возрождения России служат, по мысли П. Палиевского, и творения великих отечественных любомудров (краткие очерки и доклады «К 90-летию А. Ф. Лосева», 1983; «Евразийцы», 1994; «Розанов и Флоренский», 1989; «В. В. Розанов», 1989, где просматривается центральная идея соединения коммунизма как царства Божия на земле и православия как пути к царствию Божию Небесному), и, конечно, наша классика, наша бессмертная изящная словесность.
Отвечая на последний вопрос интервью: «Картина, надо признаться, мрачноватая,» — П. Палиевский завершает ответ, возвращая нас к понятию «дороги» — того исторического пути, который пробивается через тернии вчерашнего и сегодняшнего зла.
«— Она (то есть картина) выглядит мрачной лишь тогда, когда не видят дороги, или забыли о ней, или дали себя обмануть „сочувствующим“ причитаниям, что её не было и нет. На деле нет ничего интереснее и важнее, чем понимание хитросплетений зла. Понимание это бесконечно более для него опасно, чем желание, развернувшись, „дать ему в ухо“ (это желание им прямо поощряется). Тяжесть обстоятельств, пока не явились новые, всегда выглядела крайней. И Пушкин говорил „в мой жестокий век“, и Тютчев полагал, что „такого ополченья мир не видал с первоначальных дней“, и, однако, тут же добавлял: „Велико, знать, о Русь, твоё значенье. Мужайся, стой, крепись и одолей“. А Шолохов, тот прямо предвидел, что времена придут потяжелее Отечественной, но, вы помните, глядел вперед: „Хотелось бы думать, что… этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит, и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет всё вытерпеть, преодолеть на своём пути, если к этому позовёт его Родина“. Так будет, конечно, но на восстановлении дороги. Без неё любые усилия, очень часто провокационно подсказанные, обречены».
Последняя страница книги «Из выводов XX века» перевёрнута. Удивительная книга, удивительный автор. Роль и значение этого человека — литературоведа, теоретика, философа — мы не вправе определить, ориентируясь на быстротекущую злободневность. Сколько блестящих витязей от литературы пролетело, прошумело в отошедшем веке! А где они? Их известность, их шумная слава растворились, словно дым. Приспосабливаясь к сиюминутности, эти одарённые люди колебались в согласии с временем, ибо не имели внутреннего вектора, определённого ещё Кантом: «Звёздное небо над головой и нравственный закон в душе».
Книга эта — словно спасительный островок в хляби мерзости и запустения. Итоги XX века зовут нас в завтра, «в предстоящие времена».
В год 30-летия Победы Евгений Носов вспоминал, что в ряду условий, с которыми приходилось считаться всем писавшим про войну, была не только советская цензура. Очень многое значило то, что твоим читателем становился солдат, прошедший войну. И уж такие читатели-современники не пропускали ни единой малой неточности. Чуть что, писателю пишут или звонят по телефону: «Да не было в сорок первом на „ТБ“ никаких раций! Я сам обслуживал полеты, знаю…». Евгений Носов писал в 1985-м: «Такая ревностная опека, воистину народный контроль дисциплинирует писателя». И дальше у Носова: «Обвес и обмер в обращении с правдой безнравственны. Тем более безнравственно обмеривать будущие поколения. Правда — это важнейший компонент человеческой среды обитания, как, скажем, земля или воздух».
Во всем своем объеме все, что было написано о Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., занимает особое место в русской литературе второй половины XX века. В литературе о войне были и высочайшие достижения, было и все остальное, что помнится и что давно позабыто — и без чего никогда не обходится литературный процесс. Здесь в статье я буду приводить примеры главным образом из военной прозы.
Для начала полезно будет вспомнить, что свою правду о войне писатели-фронтовики принялись выкладывать не сразу же после ее завершения. Исключение составляет повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» — 1946 год. Юрий Бондарев опубликовал «Юность командиров» в 1956-м, «Батальоны просят огня» — в 1958-м. Григорий Бакланов — «Девять дней» в 1958-м, «Пядь земли» — в 1960-м. Константин Воробьев «Убиты под Москвой» — в 1961-м. У Евгения Носова «Красное вино победы» — 1969 год, «Усвятские шлемоносцы» — 1977-й. У Виктора Астафьева «Пастух и пастушка» — 1967-й. У Вячеслава Кондратьева «Сашка» — 1979-й.
Могло ли затормозить появление самой значительной литературы о Великой Отечественной войне известное постановление 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград»? Конечно, не исключено, что инициаторы постановления вставили в него одни имена, а припугивали других. О настороженном отношении агитпропа ЦК к писателям фронтового поколения свидетельствует старательно навязываемое мнение, что хватит уже писать о войне, пришла пора отразить в литературе мирный труд советского народа. Ответом на такой «социальный заказ» стали произведения о послевоенной деревне: «Кавалер Золотой Звезды» Бабаевского — 1948 год, «Жатва» Галины Николаевой — 1950-й.
Ну а если вернуться даже не к первым годам после войны, а, скажем, в 1954 год, когда в Военном издательстве Министерства обороны СССР вышел подводящий итоги том «Советский военный рассказ» объемом в 40 печатных листов, включающий рассказы 66 авторов. Для точности — это был 2-й том, в 1-й, вдвое меньший по объему, вошли рассказы о гражданской войне.
Даты, проставленные под рассказами — 1941, 1942, 1943, 1944,1945… и до 1951. Тогда было принято говорить о литературе военных лет: «В Отечественную войну советская литература уподобилась грозному наступательному оружию». Писатели приезжали на фронт в качестве военных корреспондентов — от «Красной звезды», от «Правды», от Совинформбюро, одной из обязанностей которого было распространение материалов для западной прессы…
Так вот, в вышедшем в 1954 году сборнике рассказов о войне нет ни Бондарева, ни Бакланова. Совсем другие имена: Алексей Толстой, Илья Эренбург, Константин Симонов, Леонид Соболев, Борис Полевой, Василий Гроссман, Андрей Платонов, Валентин Катаев, Константин Паустовский… Весь цвет тогдашней советской литературы. Однако Михаила Шолохова в этом сборнике нет. Для того времени, и тем более для Воениздата, был очевидно неприемлем написанный в 1942 году и тогда же опубликованный рассказ Шолохова «Наука ненависти» — исповедь человека, побывавшего в немецком плену и сумевшего бежать. Тема тогда запретная. Шолохов потом вернулся к ней в «Судьбе человека» — 1956 год. Даты работы над романом «Они сражались за родину» — 1943–1944, 1969.
В сборнике рассказов, вышедшем в 1954 году, лишь немногие из авторов могли выразить свой собственный военный опыт. Сергей Антонов — «Два автомата», 1951 год. Самым молодым из воевавших был Юрий Нагибин.
Конечно, можно поиронизировать сегодня над описанием прифронтовой деревеньки у Нагибина в рассказе «Радиосолдат»: «Единственным развлечением служили немецкие самолеты, изредка навещавшие деревеньку. Они сбрасывали в огороды парочку стокилограммовок, иной раз для разнообразия проводили несколько очередей. Пули пробивали толстые стены домов. Но от скуки никто не прятался». И ведь о «развлечениях», «парочке стокилограммовок» и т. п. написал в 1943 году не военный корреспондент, а действительный «радиосолдат», который с передовой через рупор агитировал немцев.
Еще пример: Илья Эренбург — «Актерка», описание жизни города, к которому приближается фронт: «Домашние хозяйки, жены майоров, консерваторки ожесточенно взрывали землю и готовили снаряды».
Но в этом же томе были опубликованы Андрей Платонов — «Три солдата», 1944 год, рассказ о русском человеке, воспринимавшем войну как тяжелую работу, и Алексей Толстой — тоже в 1944-м — «Русский характер», безусловно программный по замыслу, выражавший национальную идею того времени, объединившую народ. Национальные идеи только и могут быть заявлены в исторически значимые периоды истории. В довоенном Советском Союзе, как и сегодня, было кому приглядеть, чтобы само слово русский произносилось как можно реже. Сталин произнес свой знаменитый тост за русский народ уже после войны. А в военные годы требовалось от писателей и журналистов непременно изображать многонациональность Советской Армии. Требование, согласитесь, справедливое — воевала вся страна. Однако Алексей Толстой понял одним из первых, что в ту пору уже нельзя было не обратиться непосредственно к русскому народу, русскому патриотизму. Его рассказ «Русский характер» написан как хрестоматийный, на все времена. Этот рассказ надо бы и сегодня включить в детское чтение, а ради чего — сегодня сделалось сызнова понятней. А тогда, в войну, ведь и у Симонова в рассказе «Бессмертная фамилия» герой носит русскую фамилию Артемьев. В 1942 году Симонов написал пьесу «Русские люди», в 1946-м — пьесу «Русский вопрос». Для бывших союзников по антигитлеровской коалиции время сотрудничества с СССР, когда в Ялте Сталин, Рузвельт и Черчилль перекраивали карту мира, заканчивалось — и это был русский вопрос.
Напомню, что именно в 1946-м Черчилль произнес речь в Фултоне, обозначившую начало «холодной войны». А полезно об этом вспомнить в связи со страстями вокруг памятника работы Церетели, на котором изображены руководители СССР, США и Великобритании, встретившиеся в 1945-м в Ялте. Либеральная тусовка организовала гневный протест против появления «памятника Сталину». Появление увековеченного в бронзе Черчилля их не смущает…
Кстати сказать, писательские отклики на «холодную войну» успели попасть в сборник «Советский военный рассказ». И в них вопрос: жива ли память о погибших, чтят ли героев на родине, чтит ли «мир спасенный»?.. В год 60-летия Победы очень горькие слова сказал о том же Алексей Варламов: «Наши могилы вошли в Евросоюз». У Всеволода Кочетова в рассказе «Памятник другу» (1951 год) фронтовик едет исполнить свой последний долг на родину однополчанина. В рассказе Федора Кнорре «Мать» (тоже 1951-й) где-то в Западной Европе уже не пускают через границу старую русскую женщину, ехавшую, чтобы увидеть танк, в котором погиб ее сын. Но на нашей — тогда — стороне, в Чехословакии, женщину подводят к окруженному цветами памятнику советским солдатам. «Немало есть еще народов на этом свете, что умеют не забывать великого долга братской благодарности», — говорит ей пан Милослав.
Кнорре был мастером «малой прозы». Этот рассказ у него, допустим, не из лучших. По другому рассказу Кнорре «Родная кровь» был поставлен знаменитый фильм с участием Вии Артмане и Евгения Матвеева. Сегодня старое кино, сделанное на добротной литературной основе, очевидно может сообщить новым зрителям долю истинного понимания того времени: как жили, во что верили. И такое старое кино сегодня пользуется успехом — в противном случае его бы не демонстрировали регулярно по телевидению. Конечно, в качестве выгодного места для рекламы. Но коммерческий интерес — это и есть пресловутый рейтинг.
Вообще за последние годы чуткие коммерческие показатели, наперекор либералам, похоронившим советскую культуру, свидетельствуют, что интерес к ней растет. И это не ностальгия старшего поколения. На одной из серьезных дискуссий на ТВ в программе Виталия Третьякова «Что делать?» Карен Шахназаров и Павел Басинский говорили о растущей популярности советской культуры, советского искусства в молодом поколении — и у нас в России, и на Западе. Молодых привлекает «большой стиль», привлекают гуманистические традиции советской культуры. И особенно привлекает внимание к человеку — то, чего не сыщешь в авангардном искусстве.
Пока мы в России не видим в большом масштабе такого же интереса к русской советской литературе, к классике XX века, к литературе о войне. А ведь для школьников и студентов, изучающих литературу XX века и русскую историю XX века, многое из прошлого стало бы понятней и ближе, если бы они заинтересовались литературой о войне: сколько там правды и сколько того, о чем предупреждал Евгений Носов — обмера и обвеса.
Вся правда для русского человека — понятие жизненно необходимое, «как земля и воздух», о чем и говорил Носов. Именно поэтому ветераны войны шлют свои записки в «Наш современник» и поэтому наш журнал их публикует в разделах «Память», «Мозаика войны». А если взять тот же том военных рассказов, включающий 66 авторов… Конечно же, есть там и правда, и настоящая литература — рядом с выполнением «социального заказа». В литературе всегда так было и будет: разное — вместе. Критерии при оценках тоже были и будут разными. Например, написанная в 1943 году полудокументальная повесть Александра Бека «Волоколамское шоссе» о боях под Москвой, о воине-казахе из дивизии Панфилова Боурджане Момыш-улы, была с восторгом встречена критикой, пользовалась успехом у читателей, но у самого Момыш-улы были свои несогласия с Беком по части правды-неправды о войне. И свой взгляд на войну Момыш-улы, ставший писателем, высказал годы спустя в книге «За нами Москва» — в этой книге есть и очень резкие слова по поводу вранья в сводках Совинформбюро.
Во вернемся к правилу «разное — вместе». Разное по таланту, разное по направлениям, что, кстати сказать, относится и к литературе нашего времени. Как относится к нашему времени и понятие дистанции: почему при всех достоинствах писателей, успевших написать о войне непосредственно в 40-е, главные книги о Великой Отечественной войне появятся лишь к 60-м? И не наводит ли этот бесспорный факт из истории русской литературы на предположение, что осмыслить наше смутное время можно будет только спустя десяток лет, а то и больше — ведь неизвестно, где у нас в XXI веке итоговый срок.
Выше у меня были приведены даты выхода книг о войне, ставших событием в русской литературе второй половины XX века. Теперь я расставлю по датам другие имена и другие произведения тех же лет. Владимир Дудинцев «Не хлебом единым» — 1956 год (тогда же, что и «Судьба человека»), Василий Аксенов «Звездный билет» — 1961-й (тогда же, что и «Убиты под Москвой»). Александр Солженицын «Один день Ивана Денисовича» — 1962-й. Виталий Семин «Семеро в одном доме» — 1965-й. Борис Можаев «Из жизни Ивана Кузькина» — 1966-й. Юрий Трифонов «Обмен» — 1969-й. Из более ранних можно назвать очерки: Василий Тендряков «Падение Ивана Чупрова» — 1954-й. Владимир Солоухин «Владимирские проселки» — 1957-й. Старшее поколение должно помнить эти нашумевшие книги, молодому было бы полезно их прочесть — для лучшего понимания, какие проблемы будоражили когда-то миллионы читателей нашей страны.
Что же касается так называемой «эстрадной поэзии» примерно того же времени, популярность которой связана с «оттепелью», то Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский начали печататься раньше писателей-фронтовиков. У Рождественского первая книга «Флаги весны» вышла в 1953-м, у Евтушенко «Шоссе энтузиастов» — в 1956-м, у Вознесенского «Парабола» — в 1960-м. Эти даты можно снова соотнести с датами изданий фронтовиков. А само появление сборника стихов считалось формой признания поэта, не как сейчас — щедрость спонсора. За несколькими сборниками следовала уже книга о жизни и творчестве. В 1968-м (то есть за год до публикации рассказа «Красное вино победы», поставившей имя Носова в первые ряды писательских имен) уже вышла книга о Вознесенском, написанная критиком из фронтового поколения Александром Михайловым, другой известный критик Александр Макаров опубликовал большие статьи — об Аксенове в 1966-м, об Астафьеве в 1967-м. Но если у Аксенова доброжелательный критик увидел «историю молодого человека нашего времени», то об Астафьеве он написал, не используя привычную терминологию: «Остается обычно развести руками и прибегнуть к спасительному слову
Но вряд ли стоило бы теперь доказывать, что военная проза 60-х и есть самое главное в наследии «шестидесятников». Это явление куда более значительное — и в литературе, и в общественной жизни. Начало нового направления, которое будет продолжено «деревенской прозой». Лучшие произведения прозы военной стали прорывом в русскую традицию, воплотили многообразие народной жизни, в них описана для будущих поколений не столько война, сколько «мiр», если вспомнить правильное название великого романа Льва Толстого: «мiр» значит, по Далю, все люди, род человеческий, крестьянская община, общество. И какие характеры запечатлела военная проза! По ней можно судить, каким был русский человек во все времена.
По сути, «шестидесятники», справедливо гордящиеся по сей день своим бунтом против советского агитпропа, самолюбиво ограничивающие свой избранный круг — из хрущевской «оттепели» целиком и вышли. Литература о войне вышла из русской национальной идеи — ее и передала «деревенской прозе», в которой первое слово сказали писатели-фронтовики Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Евгений Носов, а продолжило поколение детей войны — Василий Белов, Валентин Распутин, Василий Шукшин… С появлением в литературе этого нового направления и начались расхождения между «передовым-прогрессивным» отрядом советской литературы и «деревенщиками-почвенниками», получившие продолжение и развитие в годы перестройки, что и привело к делению писателей на две литературные партии. Однако какими были ни были разногласия, литература и в XXI веке обречена на формулу «разное — вместе, в одном времени», даже если читатели разные.
Но у каждого времени — свой интерес к тому или иному периоду истории, свой интерес к литературе прошедших лет. К 2005 году, к 60-летию Победы некому оказалось издать антологии военной поэзии и военной прозы. Как некому оказалось отметить на государственном уровне 200-летие со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина в 1999 году. Для сравнения, в 1899-м 100-летие со дня рождения Пушкина отмечалось всероссийскими торжествами, в каждом, даже самом малом городе был создан Пушкинский комитет, в гимназиях учреждались Пушкинские стипендии…
Меж тем книги о Великой Отечественной войне сегодня сохраняются главным образом в домашних библиотеках. В массовых библиотеках срок жизни книг короток. Поэтому, если проводить исследование, как относится новое поколение к литературе о Великой Отечественной войне, надо прежде выяснить, имеется ли у него возможность выбрать книгу о войне из множества других книг. Этой возможности нет.
240 лет назад 4 апреля 1765 года в пять часов пополудни в возрасте 54 лет пресеклась земная жизнь Михаила Васильевича Ломоносова.
Когда известие о смерти дошло до Зимнего дворца, наследник престола, будущий император Павел I, откликнулся на это событие так: «Что о дураке жалеть, казну только разорил и ничего не сделал».
На похоронах «при огромном стечении народа», как писал один из современников, шедший в траурной процессии драматург Сумароков бросил шагавшему рядом с ним академику Штелину, будущему биографу Ломоносова: «Угомонился дурак и не может больше шуметь». На что услышал в ответ: «Не советовал бы я вам сказать ему это при жизни».
Посетивший Ломоносова незадолго до его смерти тот же Яков Штелин услышал:
— Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть, жалею только о том, что не смог я совершить всего того, что предпринимал для приращения наук и славы Академии, и теперь, при конце жизни моей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною.
28 февраля с трудом передвигавший изъязвленные болезнью ноги статский советник Ломоносов в последний раз посетил Академическую канцелярию ради судьбы «инструментального художества мастера» Филиппа Тирютина и три часа доказывал комиссии несправедливость увольнения высококлассного специалиста. Но сумел добиться для своего подчинённого лишь хорошего аттестационного свидетельства, как уволенного «по сокращению штатов».
В начале марта, чувствуя, что покидают последние силы, Ломоносов задумал еще одну попытку защитить «сокращаемые штаты» и свои «намерения» — он решил добиться аудиенции у Екатерины II. И составил план предполагаемого разговора с императрицей. Вот что он писал за месяц до смерти.
«1. Видеть государыню.
2. Показывать свои труды.
3. Может быть, понадоблюсь.
4. Беречь нечего. Всё открыто Шлецеру сумасбродному. В Российской библиотеке есть больше секретов. Вверили такому человеку, у коего нет ни ума, ни совести, рекомендованному от моих злодеев.
5. Приносил его высочеству дедикации (посвящения. — Ю. К.). Да всё! И места нет.
6. Нет нигде места и в чужих краях.
7. Все любят, да шумахерщина.
8. Multa tacui, multa pertuli, multa concessi*.
9. За то терплю, что стараюсь защитить труды Петра Великого, чтобы выучились россияне, чтобы показали своё достоинство pro aris etc**.
10. Я не тужу о смерти: пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют.
11. Ежели не пресечёте, великая буря восстанет».
Комментируя эти наброски несостоявшегося разговора с новой императрицей, биограф М. В. Ломоносова Евгений Лебедев писал:
«Уже при беглом взгляде на этот документ видно, что Ломоносов ничего не собирался выпрашивать для себя лично (хотя и идет разговор о „местах“). Здесь жизнь со смертью борется. Здесь решаются судьбы новой русской культуры. Здесь дело идёт либо о приумножении достоинства, славы, знания великого народа, либо о полной потере всего этого, о культурной деградации и погружении в хаос. Ломоносов хотел прийти к Екатерине, чтобы напомнить, а не славословить императрицу и в гораздо большей степени спросить с неё, чем просить у неё. И предостеречь: „ежели не пресечёте, великая буря восстанет“. Так с царями говорят пророки, а не просители и не прожектеры».
Но когда власть слушала пророков?
Предсмертное письмо Ломоносова — итог его долгих раздумий, его потрясающей воображение напряжённой творческой жизни. И борьбы. Борьбы с самим собой, с судьбой, с одиночеством, с властями и врагами. С друзьями тоже.
Борьба эта началась с малых лет.
В шесть лет выучился читать и писать у священнослужителя. Как сообщает первая биография М. В. Ломоносова, изданная в 1788 г.: «…читал обыкновенно одни только церковные книги. Через два года учинился ко удивлению всех лучшим чтецом в приходской церкви. Нередко биван был не от сверстников по летам, но от сверстников по учению за то, что стыдил их превосходством своим перед ними произносить читаемое к месту, расстановочно, внятно, а притом и с одной приятностью и ломкостью в голосе».
Насчёт того, что «нередко биван был» — это, скорее всего, гипербола — независимый и отважный подросток, с десяти лет ходивший с отцом в море, к четырнадцати годам мерялся силой с тридцатилетними поморами и побеждал их в перетягивании каната.
Всю последующую жизнь больше бил сам и побеждал в боях, хотя часто случалось и «бивание». Страстный, горевший неугасимым огнём любви к истине и России, он был готов сокрушить всех, кто вставал на пути этой его любви. О трудном характере Ломоносова при жизни ходили легенды, «анекдоты», как тогда говорили. Биографию своего великого современника и друга Яков Штелин назвал сборником анекдотов.
Проявивший смолоду неукротимую жажду к наукам, он, согласно «анекдоту» Штелина, «долгое время питал в себе желание убежать (из дому. — Ю. К.)… Нетерпеливо ждал удобного случая. На семнадцатом году возраста своего оный открылся. Ночью, как все в доме отца его спали, надев две рубашки и нагольный тулуп, погнался за караваном вслед, не позабыв взять с собой любезных своих книг». Эти сведения биографа противоречат другим, более надёжным. Сохранилась запись в холмогорских архивах, что уехал Михаил с согласия отца и получив «пашпорт».
Легендами окружена также история получения Ломоносовым образования. В Славяно-греко-латинскую академию он поступил, согласно слухам, назвавшись дворянским сыном. По другим сведениям, за него ходатайствовал Леонтий Магницкий, которого он поразил тем, что знал наизусть его «Арифметику». Сам Михаил Васильевич полагал, что его вело по жизни и всегда выручало Провидение.
За границу он попал по счастливому стечению обстоятельств. Русская Академия искала специалистов по «рудному делу». Марбургский профессор Вольф, к которому русский посол обратился за помощью, долго искал таких специалистов в Германии и не нашёл, специалисты либо заламывали непомерные контрактные суммы, либо отказывались ехать в Россию из-за «варварства оной». Поэтому Вольф посоветовал русской Академии прислать к нему студентов для обучения. Так Ломоносов оказался в Марбурге, а потом проехал еще по ряду городов Германии и Голландии.
Отчёты, которые русское посольство посылало в Петербург, характеризуя жизнь русских студентов, свидетельствуют, что молодые люди, и Ломоносов в их числе, вели за границей бурную жизнь, наделав кучу долгов. Дело понятное, молодое, Ломоносов, при всём его прилежании к учению, не мог не поддаться общей обстановке, царившей в ту пору в немецких университетах. Вот свидетельство современника о студенческом празднике в Марбурге: «В зале обедало около пятисот человек; господа студенты веселились вдоволь, но не произошло ни малейшего несчастья, ни даже беспорядка. За исключением того, что все стаканы, бутылки, столы, скамьи и окна были разбиты вдребезги». Оговорка «не произошло ни малейшего несчастья» не случайна, потому что в харчевнях Марбурга часто случались пьяные драки и дуэли.
Не обошли стороной Ломоносова и дела амурные. Двадцатипятилетний здоровяк, который писал о себе: «Обучаясь, имел со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти непреодолимую силу имели», увлекся дочерью марбургского пивовара Екатериной-Елизаветой Цильх. Струны его «одической» лиры зазвенели так, как не звенели никогда до и после того.
Роман закончился венчанием, невеста приняла православие. Основательный, надежный во всех своих поступках, он на время покинул жену, но, возвратившись в Петербург, вызвал впоследствии супругу в Россию вместе со всем ее немецким семейством.
Молодой Ломоносов был слишком ответственным человеком, чтобы уступить соблазнам, «отвращающим от наук», в том числе и делам семейным. Несмотря на бурный образ жизни, он никогда не забывал, зачем поехал за границу, обычные студенческие забавы он усердно совмещал с изучением «рудных дел», физики, химии, европейских языков, в «коих преуспел весьма». Характерны его отношения с ныне забытым, а в ту пору слывшим крупным специалистом горного дела неким Генкелем. С первых дней пребывания у этого специалиста Ломоносов обнаружил его малую компетентность в горной науке, пошли конфликты. Несдержанный россиянин грубил своему наставнику, а тот попытался поставить его на место различными воспитательными мерами и однажды поручил работу по «растирке» сулемы, которую Ломоносов счёл унизительной для себя. Строптивый ученик обругал учителя и вскоре от него ушёл. А в отчете в Санкт-Петербург написал: «Сего господина могут почитать идолом только те, которые коротко его не знают. Я же не хотел бы променять на него свои хотя и малые, но основательные знания, и не вижу причины, почему мне его почитать своею путеводною звездой и единственным спасением (надо). Самые обыкновенные процессы, о которых почти во всех химических книжках говорится, он держит в секрете и сообщает неохотно. Естественную историю нельзя выучить в кабинете г. Генкеля, из его шкапов и ящиков, нужно самому в разных рудниках побывать».
Ещё некоторое время колесит Ломоносов по научным учреждениям Германии и Голландии и возвращается в Россию не только «многоучёным мужем», но и «укреплённым» сыном отечества. С ним произошла та же история, что позже случилась с Ф. И. Тютчевым, С. В. Рахманиновым, И. А. Буниным, Н. К. Рерихом — многолетние скитания по чужбинам лишь укрепили мощные русские корни.
В 1741 г. Михайло Ломоносов появляется в Петербурге, где ему было обещано до отъезда на учёбу, если он и другие посланные в Германию студенты «в пройденных науках совершенны будут, пробы своего искусства покажут и о том надлежащее свидетельство получат», то будут «в профессоры экстраординарные удостоены». Честь «удостоения» во многом зависела от негласного главы Академии Шумахера. У Шумахера, который не представлял в научном мире никакой значимой величины, были свои виды на Ломоносова. Зная из заграничных отчётов об успехах молодого учёного, о его буйном нраве, а также имея на него компромат из писем Генкеля, он рассчитывал использовать Михаила Васильевича как таранную силу в борьбе со своими противниками. Однако всё вышло с точностью «до наоборот». Как свидетельствуют те же «анекдоты», облепивших русскую Академию сторонников Шумахера и его самого Ломоносов называл «сукиными сынами» и «мошенниками». Однажды явился в Академию в подпитии и показал профессору Винсгейму «крайне поносный знак из пальцев и крикнул: „Я календарь сам сочиню не хуже тебя!“». А когда оторопевший профессор стал что-то бормотать о жалобе на грубое поведение Ломоносова, предупредил: «Пикнешь, все зубы поправлю». По поводу этого инцидента «учинили» комиссию, на которой Ломоносов опять же сорвался, «кричал неучтиво и смеялся», за что в конце концов угодил под арест.
Анекдот анекдотом, но Ломоносова доводила до бешенства безбрежная «шумахерщина». И в гроб его раньше времени загнала именно она.
О борьбе великого ученого с засильем иностранцев в русской Академии наук сказано немало. В советское время, особенно в ту пору, когда всюду подчеркивались русские приоритеты в научных открытиях, акцент ставился именно на том, что Ломоносов отстаивал национальные интересы русской науки. В «демократическую» эпоху о самобытных национальных приоритетах России, так же как о национальности представителей западного лобби в ней, стало говорить «неприлично».
Кто же такой Иоганн Даниил Шумахер — отец «шумахерщины»?
Он был одним из многих приехавших в Россию на «ловлю счастья и чинов», как писал позднее Лермонтов. В петровскую эпоху сподвижниками великого государя были многие замечательные чужестранцы, но вместе с ними в Петербурге оседало немало проходимцев.
Шумахер, длительное время состоявший негласным главой русской Академии при ее номинальных президентах, был приглашен в Петербург из Страсбурга в 1714 году как магистр богословия. Он сумел войти в доверие к Петру через императорского лейб-медика Арескина и по его протекции сделал быструю карьеру. Свою магистерскую научную деятельность в Академии он быстро оставил, сделавшись «мессиром» по части интриг и травли тех, кто мешал его карьерному росту. А с окончанием героической эпохи Петра I чиновный Петербург такие возможности Шумахеру предоставил широко. Он руководил в Академии финансовыми делами и, умело манипулируя немалыми денежными суммами, выделяемыми двором на науку, а также регулируя жалования профессоров, с одной стороны, вел дело так, чтобы вынудить строптивых учёных подать в отставку, с другой — чтобы обогатиться лично. Также он был великим мастером по стравливанию ученых между собой. При нем ушли из Академии, не выдержав академических склок, Эйлер, Бернулли, Жозеф Делиль, Готлиб Байер и другие европейские светила, приглашенные Петром. И споткнулся на Ломоносове, которого вначале тоже попытался использовать в личных целях.
Позднее горько сожалел: «Я великую прошибку сделал, что допустил Ломоносова в профессоры».
Ломоносов вел борьбу с этим Яго и Сальери от науки в одном лице на пределе сил. Потому что Шумахер за всю свою околонаучную деятельность не написал не то что книги, строчки не написал. Всю свою энергию он тратил на доносы, интриги, подкопы. Ломоносову же, которому, по словам Пушкина, потомки благодарны за то, что он «…создал первый университет, а лучше сказать, был сам первым нашим университетом», приходилось сражаться одновременно на многих фронтах. Он выигрывал и здесь. Он сумел, можно сказать, в одиночку добиться отстранения Шумахера от должности за денежные злоупотребления. Но на смену одному лихоимцу пришел другой — зять Шумахера Тауберг, и борьба с «шумахерщиной» в Академии возобновилась. Тауберг заявил как-то: «Нам не надобно десяти Ломоносовых, нам и один в тяготу».
Ломоносов умел побеждать не только врагов, но и себя. После той мальчишеской выходки, когда он показал академику Винсгейму крайне «поносный знак» и обещал «зубы поправить», после отсидки под арестом от него потребовали покаяния и извинений. Он это сделал и вел дальнейшую борьбу более осмотрительно, хорошо понимая, что враги провоцировали его на хулиганство. Отправляясь в дальнейшем на жизненные сражения, никогда не забывал, что «славнейшую победу получает тот, кто себя побеждает».
Может быть, не стоило уделять всему вышесказанному столько внимания через 240 лет, если бы русская история не имела обыкновения повторяться. Поэтому пример Ломоносова, победно утверждавшего приоритеты русской мысли, воплощавшего их в жизнь и вместе с тем умевшего защитить себя в разного рода административных боях, вдохновляет.
Он воевал не с иноземцами. Он воевал с иноземщиной, с той низостью, которая сопровождала с петровских времен европеизацию России, тем более что среди его европейских коллег были люди, перед которыми он преклонялся. Это уже упомянутый Эйлер, Рихман, Вольф. Ломоносов же продолжал славные традиции петровской России, которая прорубила окно в Европу не для того, чтобы дублировать цивилизованную соседку, но чтобы, взяв у Европы всё достойное усвоения, затем, как говорил царь Пётр, повернуться к ней задом. В этом грубом образе проглядывало отнюдь не лицемерие, не тайный макиавеллевский план. Широко вводя в русскую жизнь европейские нормы жизни, Петр, во-первых, никогда не скрывал национальные интересы России, а, во-вторых, во всеуслышание заявлял, что у русского орла две головы, одна смотрит на Запад, другая на Восток. В этом, как и во многом другом, Ломоносов наследовал устремления первого русского императора.
В новосибирском Академгородке на видном месте помещено широко цитируемое изречение Ломоносова: «Российское могущество прирастать будет Сибирью». Обрублено не понятое до самого последнего времени окончание ломоносовской фразы: «и Северным Ледовитым океаном». Смысл становится понятным только сейчас, когда происходит потепление климата и, по прогнозам многих ученых, предстоит таянье полярных шапок. Оно грозит затоплением многим континентам, а для России прирастёт могуществом. В точном соответствии с целом рядом пророчеств о превращении обширных и безлюдных ныне мерзлотных зон нашей страны в земли с субтропическим климатом. Но Ломоносов был одновременно великим прагматиком своего времени. Он разрабатывал проект продвижения российских судов из родных ему архангельских краев через Северный Ледовитый и Тихий океан в… Индию. Зачем душа его рвалась в эту страну? Может быть, «западное» одиночество России обретет надежных союзников там? Истины, высказанные гениями, не всегда при жизни расшифровываются ими, эти истины получают свое осмысление много позже.
Он ратовал за развитие в Российской Академии «ориентального отдела», да «и целой Ориентальной академии быть бы полезно». Драгоценные ломоносовские мысли, которые потом не только проросли, но и нуждаются в «приращении» сегодня.
«На каждом шагу в его творениях перед нами встают в поражающей нас старомодной оболочке факты, идеи и обобщения, чуждые ХVIII столетию, вновь понятые, открытые и признанные в XIX и XX вв.», — писал о Ломоносове другой русский гений В. И. Вернадский.
«Ломоносову по необъятности его интересов принадлежит одно из самых видных мест в культурной истории человечества… Часто встречающееся сопоставление Ломоносова с Леонардо да Винчи и Гёте правильно и оправдывается не механическим многообразием видов культурной работы, а глубоким слиянием в одной личности художественно-исторических и научных интересов и задатков». С. И. Вавилов.
«Деятельность Ломоносова — целая эпоха в истории отечественной и мировой науки». В. Келдыш.
А вот оценка людьми из другого «цеха».
«С Ломоносова начинается наша литература. Он был её отцом и пестуном, он был её Петром Великим». В. Г. Белинский.
«Его поэзия — начинающийся рассвет». Н. В. Гоголь.
Пушкин восторгался личностью Ломоносова и, подобно Белинскому, равнял его с Петром I: «Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он всё испытал и всё проник…».
Много размышлял над феноменом Ломоносова Ф. И. Тютчев, близкий по жизненным позициям великому Михайле и подобно ему страстно отстаивавший интересы России на дипломатической ниве.
Тютчеву принадлежал стихи, словно списанные с натуры Ломоносова.
Обозрение всего сделанного Ломоносовым поневоле приводит «в содрогательное удивление». Но когда вчитываешься в его научные труды, в его стихи, заметки, письма, наброски, приходишь к мысли, что, в сущности, Ломоносов — это Сфинкс без загадки. Настолько чудо его гениальности, его «всемирной отзывчивости», как было сказано о другом русском гении, его всеприсутствие в нашей культуре естественно. «Будьте как дети», — заповедал Иисус Христос. Таким гениальным ребёнком был всю жизнь Ломоносов, не уставая задавать вопросы природе и людям. Докопаться до корня, найти ответ на любой вставший вопрос было его сутью. Неудивительно, что эта черта раздражала академиков, они недоумевали, почему штатный профессор химии берется «не за свои дела». А он слишком часто брался за такие дела со всей страстью, он мог обругать любого, кто мешал его
«Что до других моих, в физике и химии, упражнений касается, чтобы их покинуть вовсе, то нет в том нужды, ниже возможности. Всяк человек требует себе от трудов успокоения: для того, оставив настоящее дело, ищет себе с гостьми или с домашними препровождения времени картами, шашками и другими забавами, а иные и табачным дымом, от чего я уже давно отказался, затем что не нашёл в них ничего, кроме скуки. Итак, уповаю, что и мне на успокоение от трудов, которые я на собрание и на сочинение Российской истории и на украшение российского слова полагаю, позволено будет употребить на физические и на химические опыты, которые мне не токмо отменою материи вместо забавы, но и движением вместо лекарства служить имеют; а сверх сего пользу и честь отечеству, конечно, принести могут едва меньше ли перьвой».
Он не побоялся, что фаворит Елизаветы Петровны Шувалов мог показать письмо императрице, которой до того написал несколько хвалебных од. Но что это были за оды! Они славили победы русского оружия над Турцией и Пруссией, они воздавали хвалу царице за покровительство наукам. Он, как и Пушкин, имел полное основание сказать о себе: «Нет, я не льстец…».
К его врожденным качествам, любви к истине и любви к отечеству, можно присоединить и третье — неудержимое стремление к независимости личной и национальной. Это три его кита, камень основания.
Будучи одиночкой, человеком, далеко опередившим своё время, он не кичился своим одиночеством, но тяготился им, жаждал друзей, заботился о людях, с которыми его сводила судьба. Много помог землякам-архангельцам, выведя целый ряд из них из «подлого» сословия «в люди». Таков известный скульптор Федор Шубин, который по протекции Ломоносова закончил Академию художеств и стал, кстати сказать, автором самого знаменитого ломоносовского скульптурного изображения.
Много сил положил, чтобы исхлопотать достойную пенсию «иноземцу» Рихману, убитому молнией в России при экспериментах с воздушным электричеством (работал для пользы отечества).
Но настоящих друзей у него не было. Во всем он походил на свою страну, о которой много позже император Александр III однажды обмолвился: «У России нет друзей и союзников, нашей огромности боятся». Пугал, но также вызывал насмешки и Ломоносов необъятностью своих интересов. А ещё тем, что мог прилюдно снять парик и утереть им потное лицо, владея при том тридцатью языками, добрую половину которых составляли европейские.
На Западе Ломоносова при жизни либо не знали, либо старались не замечать. Известный французский историк науки Ф. Гефер писал в 1860 г: «Среди русских химиков, которые стали известными, мы упомянем Михаила Ломоносова, которого не надо смешивать с поэтом того времени».
Да и в России подлинное признание Михаил Васильевич получил, по существу, лишь в советскую пору. Но тогда это признание носило, как правило, политизированные формы. Подчеркивалось мужицкое происхождение ученого из самых «низов», хотя Ломоносов происходил из зажиточной, а самое главное, вольной крестьянской семьи. Его отец Василий Дорофеевич владел пахотной землёй, рыбными промыслами на побережье Белого моря, а также несколькими судами, одно из которых имело длину 50 метров и грузоподъёмность 5400 пудов. По тем временам подобные «галиоты» в частном владении были редкостью. «Всегда в том рыбном промыслу имел счастие, а собой был простосовестен и к сиротам податлив, а с соседями обходителен». Правда, Василий Дорофеевич не владел грамотой, но зато грамотной была мать Ломоносова Елена Ивановна Сивкова, дочь дьякона, которая и приохотила сына к учению.
В советской научной литературе (в «либеральной» Ломоносова почти не поминают) нередко встречалось суждение, что по своим философским взглядам он был деистом и что его взгляды на взаимоотношение Бога с природой и человеческим обществом сформировались под влиянием немецких и французских философов. Странное утверждение. Если в нём есть доля истины, то она лишь в констатации неукротимой «пассионарности» Ломоносова, его бунтарской независимости, когда он и у Бога «в дураках» ходить не хочет. В точности это его высказывание звучит полностью так: «Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже у самого Господа Бога, который дал мне смысл, пока разве отнимет».
Деизм, как невмешательство Бога в людские дела после того, как Он дал миру первотолчок, был характерен для западной мысли XVIII века. Это был переходный период, когда Запад шаг за шагом освобождался от средневековых религиозных взглядов и перешел полностью в ХХ веке к религии денег. Россия тоже постепенно ослабляла свои связи с церковью, а в советское время официально декларировала разрыв. Но у нас на смену церковной религии пришла религия коммунистических идеалов и вождей, ведущих страну в «светлое будущее». При всей жестокой наивности нашего антирелигиозного эксперимента высокие религиозные идеалы в значительной степени остались. Даже моральный кодекс строителей коммунизма дублировал, по существу, заповеди Христа.
Это чрезвычайно важно учитывать при изучении развития русской мысли, как и то, что философия в форме создания неких умозрительных систем, наподобие кантовской или гегелевской, чужда русской традиции. Тем не менее Толстой и Достоевский, будучи общепризнанными мировыми величинами в художественной литературе, по глубине проникновения в онтологические проблемы бытия не уступают тем же Канту и Гегелю. Это также не вызывает сомнения
Сказанное относится и к Ломоносову. Его весьма оригинальные и в то же время по-детски мудрые философские взгляды вплетены в ткань его стихотворений, в научные труды и письма. И попытки приписать ему философский деизм не могут вызвать ничего, кроме недоумения. Он был православным христианином до глубины души. Для этого достаточно даже бегло познакомиться с духовными одами Ломоносова, почитать его стихотворные переложения библейских псалмов. Всюду в них страстная, незыблемая вера в Творца и такая же пламенная готовность выполнить Его предначертания.
Это вольное переложение 26-го псалма из Псалтири. Но сколько же собственного чувства вложил в стихи поэт! Другое дело, что во всей своей жизни и в творчестве Ломоносов всегда стремился войти в личное взаимодействие с Всевышним, минуя посредников. Оттого у него нередки разночтения с церковным пониманием Бога. Евангельскую фразу Христа «в доме Отца Моего обителей много» он понимал точно так же, как и Джордано Бруно: звездное небо всюду обитаемо.
Открывший атмосферу на Венере, Ломоносов естественно предположил присутствие на ней людей и со свойственной ему непосредственностью и парадоксальностью рассуждал так: «Ежели на планетах есть живущие там люди, то какой они веры? Крещены ли они в веру Христову? Ежели кто про то знать или обратить в нашу веру хочет, тот пусть по евангельскому слову туда пойдёт. И как свою проповедь кончит, то после пусть едет на Венеру. Только бы труд его там не был напрасен. Может, тамошние люди в Адаме не согрешили».
Понятно, что подобными пассажами Ломоносов лишь умножал себе число врагов, не только в научной, но и в церковной среде. Но, как говорится, Платон мне друг…
Своими натурфилософскими воззрениями Ломоносов заложил основы русского космизма, который позднее мощным потоком влился в мировую мысль трудами Федорова, отцов Флоренского и Булгакова, Циолковского, Чижевского, Вернадского.
Вера в Творца соединялась у Ломоносова с непреклонной верой в самого себя, в свое предназначение. Вот уж кто в самом деле знал, что «царство Божие внутри нас есть». Он писал об этом в стихах.
И в прозе:
«Я бы охотно молчал и жил в покое, да боюсь наказания… от Всемогущего, который не лишил меня дарования… дал терпение, и благородную упрямку, и смелость к преодолению всех препятствий и к распространению наук в отечестве, что для меня всего в жизни дороже».
Понятно, почему одиночество такого человека было согрето неугасимым внутренним огнём, почему умирать ему было не страшно.
Понятно и умонастроение сегодняшней страны, потерявшей идеологическую опору и ищущей её снова в традиционных православных ценностях. С тяжелым сердцем можно понять, но никак не принять позицию иных академиков и даже руководителей РАН, стремящихся найти эти ценности не у Ломоносова, а у церковных иерархов, поддержавших разрушительный режим Ельцина. Продолжатели дела Шумахера неуничтожимы всюду: в науке, искусстве, политике и в церковных делах тоже. В этих последних еще совсем недавно мощно звучал голос церковного Ломоносова — покойного митрополита Иоанна Санкт-Петербургского и Ладожского. Этот священнослужитель служил России и православию так же преданно, как его великий мирской предшественник в отечественной науке, и, конечно, пришелся не ко двору некоторым нынешним верховодам РПЦ. Те предпочли для «научно-популярной» деятельности церкви использовать в недавнем прошлом преподавателя научного коммунизма, а ныне дьякона Андрея Кураева, который представляет РПЦ во всех наших СМИ, а также в Московском университете. В своих телевизионных дуэлях он не устаёт поносить «сектанта» Николая Рериха и превозносить Гарри Поттера, который «удачно вписался в нашу детскую литературу и обучает миллионы детишек различению добра и зла» (из телевизионных поучений дьякона Кураева).
Воистину «шумахерщина» многообразна.
В 1761 году в Записке «О сохранении и приращении русского народа» Ломоносов писал: «Ежели надлежащим образом духовенство свою должность исполнять будет, то благосостояние общества несравненно и паче чаяния возвысится, затем что, когда добрые нравы в народе чрез учинение страха (Божия) усилятся, меньше будет преступлений, меньше челобитья, меньше ябедников, меньше затруднения в судах и меньше законов. Хорошо давать законы,
Другие предложения Ломоносова касались чрезмерного «утеснения» крестьян помещиками, пьянства, разбоев, бегства людей из России, то есть всего того, что в новых условиях, при новой расстановке сил и укоренившемся безверии тяжким молотом обрушилось на головы простых русских людей и что великий учёный не мог видеть даже в страшном сне.
Записка «О сохранении и приращении русского народа» при жизни Ломоносова не была опубликована, с купюрами её печатали и в последующие века. Так что мы в долгу перед сыном отечества, который заботился о том, чтобы нас было больше еще в эпоху, когда угроза русской демографии только намечалась.
Он остро чувствовал собственное назначение, незримую пуповину свою, связующую его с Творцом и с Россией одновременно. Подобно Пушкину (или Пушкин, подобно Ломоносову, время не играет в таких случаях существенной роли), он знал, что является оглашателем воли Божьей, что обязан «обходя моря и земли, глаголом жечь сердца людей».
План несостоявшегося разговора с Екатериной II, который приведен в начале наших заметок, был завещанием и напутствием Ломоносова потомкам. Каждый пункт дышит заботой о России, горечью, надеждой, каждое слово животрепещет сегодня.
В замечательной книге о Ломоносове, вышедшей в 1990 г. и принадлежащей перу писателя-патриота Евгения Лебедева, проникновенно прокомментированы эти наброски плана разговора.
«…Всё в плане более или менее ясно. А вот пятый и шестой пункты достаточно туманны. С „дедикациями“ понятно: это посвящения великому князю Павлу Петровичу „Российской грамматики“ и „Краткого описания разных путешествий по Северным морям“. Но каким образом „дедикации“ могут быть связаны с „местом“? Что это за „место“? Почему вдруг Ломоносов заговорил о „месте“ в „чужих краях“? Очевидно, „место“, о котором говорится в пятом пункте, это место вице-президента Академии. Что же касается пункта шестого, то его комментаторы обходят молчанием. Едва ли Ломоносов говорит в нём о намерении поискать места „в чужих краях“ (очевидно, именно такой смысл ломоносовского текста смущает комментаторов и они молчат). Здесь другое: Ломоносов собирался обрисовать Екатерине безвыходность своего положения в Академии, исходя именно из принципиальной невозможности и нежелательности для себя выехать в „чужие края“, — в отличие от академиков-иностранцев, которые всегда могли вернуться к себе в Берн, Тюбингем, Геттинген и ещё невесть куда. Подавляющее большинство научных замыслов и начинаний Ломоносова было направлено на пользу России и вызвано потребностями собственно русского культурного развития — так что он со своей культурно-просветительской программой пришелся бы не ко двору в любой западноевропейской академии. А в родной Академии реализовать эту программу не дают чиновники-иностранцы. Для русского учёного её стены превращены в тюрьму».
Теперь становятся в полной мере понятными его слова: «Все любят, да шумахерщина». Внешние знаки внимания, оказываемые Ломоносову, в создавшейся ситуации даже досадны ему. Он пережил своё честолюбие. Покуда процветает «шумахерщина» — злейший личный враг Ломоносова, представляющий исключительную и мало кем учитываемую опасность для Русского государства, не будет ему покоя.
«Шумахерщина» и является главной темой предполагаемой беседы. Именно на её фоне мощно звучит в заметках Ломоносова и личный мотив (пункты 8, 9, 10), не требующий разъяснения. За исключением, может быть, начала второй латинской фразы. Так же, как и первая, она взята из Цицерона. Полностью фраза выглядит так: Pro aris et focis certamen, то есть «Борьба за алтари и домашние очаги». Тут содержится самобытная и глубокая, как ни у кого из современников Ломоносова, оценка деятельности Петра, её исторического смысла и культурных последствий: вот ради чего борьба! Россия, только что пережившая бурное время петровских преобразований, менее всего должна испытывать чувство «неполноценности» перед Западной Европой. Учиться у Запада безусловно необходимо. Но учиться, полагаясь на свой разум, на свои ресурсы, учитывая насущные потребности и внутреннюю логику своего развития. Только такое ученье могло быть плодотворным, ибо и сама Россия несла с собой уникальные ценности в сокровищницу мировой культуры.
Нравственная (и одновременно государственная) задача, которую ставит Ломоносов, заключается, следовательно, в том, чтобы сделать эту «борьбу за алтари и домашние очаги», за «достоинство россиян» краеугольным камнем всей русской политики, что будет невозможно, если эта «борьба» не станет личной потребностью императрицы. «Тауберг (наследник Шумахера. — Ю. К.) и его креатуры» протянули свои цепкие руки к чему-то неизмеримо большему, нежели русская наука или русская казна…
«Ежели не пресечёте, великая буря восстанет».
Он разорвал пелену своего одиночества после смерти.
Время показало, насколько дальновиден оказался Ломоносов в своих пророчествах. И не только негативного порядка. Пункт десятый комментированных заметок «обо мне дети отечества пожалеют» воплотился в трудах Пушкина, в пафосе его «Бородинской годовщины» и «Клеветников России», в литературной и дипломатической деятельности Тютчева, который, подобно Ломоносову, воевал с Шумахером своего времени — министром иностранных дел Нессельроде. Научную и патриотическую линию Ломоносова продолжал Менделеев. В иных условиях, когда «великая буря» уже прошла над Россией, первородство Родины отстаивал перед новоявленными шумахерами Сергей Есенин. И теперь, когда новая «либерально-рыночная» гроза, организованная теми же таубергами и шумахерами, сгустилась над Россией, дело Ломоносова продолжают в литературе Валентин Распутин, Василий Белов, Станислав Куняев, Александр Проханов, Игорь Шафаревич; в науке — целый ряд учёных, не покинувших родину в поисках, где «лучше кормят»; уцелевшие от «либеральных» погромов патриоты — в политике и тысячи других сынов России на всем её урезанном, но всё ещё великом пространстве. Время покажет, сумеют ли эти люди, как и мы вместе с ними — все, кого можно назвать одним словом — «государственники», отстоять Государство Российское от новых напастей.
Эти напасти в форме политических, экономических, моральных катастроф, а также в виде очистительных природных гроз, предсказанных Библией и другими религиозными источниками, хлынули не только на Россию, они угрожают всей планете. И теперь уже вслед за Библией, Ведами, теософами апокалипсические настроения проникают в науку. При этом многие учёные полагают, что в природном отношении менее всего пострадает Россия, а более всего Европа и Соединённые Штаты Америки. В печать просочились сведения, что правительство США, располагая такими футурологическими обобщениями, а также рекомендациями военных, планирует усилить давление на Россию, вплоть до военного вмешательства, чтобы максимально очистить территорию
Между тем в наших верхах господствуют те же настроения, что в 30-е годы прошлого столетия в западных странах по отношению к Гитлеру; настроения, которые привели к мюнхенскому соглашению и ко всему последующему.
Да, существуют пророчества о том, что быть Москве «Третьим Римом». Да, предсказывал Серафим Саровский Н. Мотовилову, что Россия создаст православную державу, равной которой по могуществу в мире ещё не было.
Да, писала Елена Рерих в пятидесятых годах: «У Европы нет будущего. Не ищите его ни в одной европейской стране, но наблюдайте постепенный развал». Наша же страна восстанет из пепла, и Свет засияет над нею. «Все идущие вместе с Россией идут к своему благоденствию, все идущие против России идут к своей гибели» (цитирую по последним письмам Е. И. Рерих).
Но любые пророчества обозначают лишь потенциал, требующий человеческого приложения. Ленивые упования на одну Божью волю бесперспективны. Когда Николай II во время русско-японской войны 1904 г. объявил молебны всей стране во славу русского оружия и сам молился только что причисленному по его настоянию к лику святых Серафиму Саровскому, победа русского оружия, как известно, не состоялась. По этому поводу левая пресса начала прошлого века иронизировала: царь пытается победить японцев молитвами, а японцы бьют русскую армию новейшими бризантными снарядами. Слишком слабой оказалась власть, слишком неспособным правителем проявил себя богобоязненный человек, но беспомощный царь Николай II. А вот суровому диктатору-атеисту Сталину Бог помог. Это теперь общеизвестные факты церковной православной истории, связанные с видением в 1941 г. ливанскому митрополиту Илии Божьей Матери, определившей победу России и условия этой победы, а также контакты ливанского митрополита с советским вождём.
Возвращаясь к Ломоносову, к его надежде, что будет «собственных платонов и быстрых разумом невтонов российская земля рождать», уместно напомнить слова великого древнего грека, «быстрого разумом» и глубоко верующего Плотина, последователя Платона.
«Если есть безоружные, хорошо вооружённые их побивают. Не дело Бога сражаться вместо тех, кто не хочет драться. Закон таков, что на войне спасает храбрость, а не молитва. Чтобы получить урожаи, надо не молиться, а возделывать почву, и если пренебрегаешь здоровьем, будешь болеть… Если злые люди стоят у власти, то это из-за трусости их подданных, и обратное было бы несправедливо».
Под каждым словом древнего язычника мог бы всей своей жизнью подписаться истинно православный христианин Михаил Васильевич Ломоносов.
Татьяна Владимировна Комарова, жительница города Королёва Московской области, в прошлом работница знаменитой королёвской ракетостроительной корпорации «Энергия», инженер, сейчас, будучи уже на пенсии, вспомнила о трудных военных годах своего детства и написала эти воспоминания. Написала в надежде, что прочитавшие их поймут, от какой страшной беды спасла Великая Победа Советской армии всех мирных людей нашей страны и всего мира.
Воспоминания Николая Алексеевича Леонова, лейтенанта Великой Отечественной войны, человека удивительной военной судьбы, земляка Г. К. Жукова, побывавшего в лагерях, воевавшего в штрафбате, дошедшего до Берлина, прислал в нашу редакцию академик Российской Академии естественных наук Вячеслав Васильевич Марченко.