Лето 1991 г.

Что делает человек, которому тяжело и горько жить? Правильно, он ищет утешения. Где он его ищет? Это секретное место. Оно спрятано за такой дверцей, которую никак не открыть бесшумно (особенно ночью) и там всегда горит свет.

Внутри находятся всякие артефакты.

Но у меня очень сильная воля. Я туда не полезу. Обойдусь, честное слово. И вообще пойду и скажу тетке, что самбук у меня скоро из ушей полезет.

Тетушка внимательно меня выслушала и огорчилась. Но огорчалась она недолго. Уже к вечеру ее посетила идея. Идея была такая.

Мне казалось, что человек, который полтора часа и еще семь минут усердно трудился и очень устал, заслуживает съесть сладкое без последствий.

Кроме того, я раньше не знала, что могу так здорово взбить гоголь-моголь. Я до того сто раз пробовала, и каждый раз выходила какая-то склизкая гадость, которую и есть-то было противно. И тут. Передо мной. Настоящий, легкий, тающий на языке крем. Как в кондитерской.

И это Я сделала!

Ну, и потом, сколько там этого гоголя-моголя? Пять ложек. От пяти ложек ничего страшного не может быть.

Вечернее взбивание гоголя-моголя продолжалось неделю. Потом оказалось, что у меня стали маленькие глаза. Ну, то есть, появились подозрения, что раньше они были больше.

— Это у тебя просто щечки! — ласково сказала моя тетушка.

Я побежала в комнату, закрылась там на щеколду и стала смотреть в зеркало. И точно. Это были щеки. Это были ого-го, какие щеки.

Все пропало.

— Ничего не пропало, — говорила тетка, считая в кошельке мелочь. — Ты очень миленькая. На вот, сходи в магазин, кусок сыра и мороженого на всех.

Это тоже был ритуал — каждый день ходить в магазин за сыром и мороженым к утреннему кофе.

Разве может человек в здравом уме от него отказаться? Когда пломбир в мокром вафельном стаканчике. Когда сыр свеж так, что он плачет, этот сыр. По-настоящему, слезами. Я сама видела. Тетка как-то сказала, что это называется «сыр со слезой». Кто может отказать сыру, когда он плачет?

Я не могу.

К черту бублики. И мороженое. И сыр. Вообще все к черту.

И — это все потому, что у меня очень сильная воля — я пальцем не тронула ни бублики, ни вафли, решительно заперлась в своей комнате, когда принесли клубнику с мороженым, когда позвали к обеду, крикнула, что не хочу, и от ужина отказалась.

Ничего не буду есть!

Тетушка страшно разволновалась. Но никакие уговоры не помогали, никакие угрозы про одну девушку, которая худела-худела, и у нее никогда не было детей, и про другую девушку, которая худела-худела и умерла, тоже не действовали. Хуже того, у меня лопнуло терпение. Я показала тетке тонкую книжку (удачно купила на станции, совсем дешево получилось). Книжка была про чудеса голодания. Там один мужчина голодал-голодал, и у него сначала кружилась голова, потом изо рта запахло ацетоном, потом еще что-то, но он все мужественно перенес и стал красивым, здоровым и счастливым.

Потому что у него сильная воля.

Но тетка не поверила. Она побежала к соседям и позвонила моему папе.

Чтобы он приехал и повлиял.

И папа приехал.

Он не как тетя. И не как мама. И он никогда не заставлял меня доедать все, что на тарелке. И вообще он спокойно все выслушал. И согласился. И только сказал, что совсем ничего не есть все-таки вредно. Есть же продукты, в которых вообще ничего нет. Всякие овощи. Помидоры, например, тыквы. Огурцы еще. В огурцах ничего нет, кроме воды.

Я сказала, ни за что. А папа сказал:

— Ну, смотри сама.

И уехал. Ему на работе дежурить сутки. А я посмотрела и думаю: папа-то прав. От огурца ничего не будет. Соленого. Даже то, что вечер — ну и что? Ничего страшного.

Потому что в огурце ничего нет, кроме воды.

А после огурца опять посмотрела. И думаю: в крыжовнике тоже ведь ничего такого нет?

Когда выяснилось, что во мне уже литр крыжовника, стало ясно: все пропало. Терять было нечего и я сделала себе бутерброд с сыром. И чаю с сахаром. И еще меренги — это тетушка в магазин вместо меня сбегала и подумала, что бы такое взять вместо мороженого.

В общем, пришлось дать себе твердое слово, что завтра же все опять станет правильно. Если завтра все станет правильно, через две, или три, в крайнем случае, через четыре недели у меня будет нормальная фигура. Может быть, даже чуточку худее, чем нормальная.

Со второго раза получилось ничего не есть целых два дня. Я ходила злая, как медведь и только теткино замечание: «у тебя уже мордочка, как точилка!» немного прибавило настроения.

К ночи стало понятно, что голодовка — дело гиблое. Нужно жить, как все нормальные люди: есть все, но в пределах разумного. Нормальный человек может съесть булку. Одну. Может съесть конфету или выпить стакан лимонада. Не говоря уже о соке.

Нормальный человек может есть во всякое время суток. Не знаю, кто придумал, что нельзя есть вечером. Но думаю, что раз вечером человек голоднее всего, то это так и положено, так природой устроено.

И нечего противоречить естественному порядку вещей.

Скоро мне, наконец, повезло: начиналась осень, пора было возвращаться домой. Дома не было тетки с ее самбуком, и как-то худо-бедно щеки приняли прежний вид. Глаза, правда, так и остались маленькими. И желтого теткиного платья тоже не было.

Но я смирилась с тем, что имею, потому что не хотелось портить настроение.

Я, конечно, все сделала, как задумала. Точно следуя плану. Правда, собственная учебная программа имела один недостаток: у меня теперь была прорва времени. И в нормальном состоянии я бы сто раз придумала, как бы использовать его поинтереснее. А так — ни туда, ни сюда. Вернуться домой и залечь на диван с книгой нельзя. По крайней мере, возможно только каждые третьи сутки, когда папа работает. А остальные двое куда девать? Хорошо еще, если у папы в неделю две рабочих смены получается. А если одна? Оставалось бродить.

Лицей наш устроен так. Если вы сидите в классе, из окна виден зеленый холм. На холме старинная католическая церковь. За ней с одной стороны всякие интересные долины и взгорья (маленькие такие), а вокруг кладбище. С другой трамвай и парковка. Опасное место: оттуда и оттуда учителя на уроки приезжают. Долины и взгорья тоже в этом смысле так себе: так и жди, что какой-нибудь лектор на троллейбусе приехал и решил через них срезать путь.

Что остается?

Ну, во-первых, не высовывать нос с кладбища. Через него-то уж вряд ли кто пойдет. Не потому, что, а просто забор снаружи. Так что в этом смысле на кладбище безопасно. Но высидеть там дольше двадцати минут не выйдет, как ни старайся. Оно, во-первых, маленькое, а во-вторых, через два дня даже надгробные надписи все наизусть помнишь.

Дальше, если за трамвай перейти, будет несколько скучных дворов и сумасшедший дом. Совершенно никчемное место — сплошной глухой забор. Ну, и вообще. Я там однажды была — ничего интересного. Была не потому, что, а просто ключи забыла, а там у меня соседка по квартире работает. Она архивариус. В смысле, сотрудник архива, если кто не понял.

Ехать в город долго — около часа. Плохая идея для того, кто хотел бы пересидеть два урока и вернуться на третий. Правда, зато хорошая для того, кто хотел бы вовсе ни на один не ходить. Но тут есть проблемы.

На вторые сутки (голодающий мужчина в своей книге об этом не предупреждал) я могла не глядя, сказать, где что готовят и у кого с собой какая еда. Вот, например, если ехать в трамвае, то вон у того мужчины в портфеле колбаска копченая. А вот у той тетеньки в пакете два хлеба (черный, «кирпичик», и простой батон за восемнадцать копеек), и еще плюшки. Плетенки с изюмом. Такие, знаете, с сахарной глазурью сверху. А вон та девчонка жует жвачку малиновую. Это и без всякой голодовки чувствуется.

А если выйти на улицу, то вон в том окне варят борщ. В соседнем жарят картошку. Здесь курица. Там пельмени. А тут вообще ресторан, надо поскорее бежать, пока чего-нибудь не вышло.

Ит’с вери импотент фор ми. До победы, но пасаран и всякое такое.

Внезапно открывшийся дурацкий волшебный дар и в классе не давал мне покоя. Пирожки с мясом, капустой и творогом, блинчики с яблоками и бананами, мятное драже (чтоб ты лопнула, Семенова!), и не мятное тоже, шоколад и домашний пирог с рыбой. Бутерброды с сыром. Про то, что у соседа по парте (кстати, он у нас единственный мальчик в классе, мой друг) в мешке половина помидора, а не целый, я поняла внезапно. Смотрите, как просто: целый-то помидор не вынюхаешь! А давать человеку в школу меньше половины — злодейство какое-то, да? Вот, я тоже так думаю!

Ну, я теперь понимаю, как Шерлок Холмс развил свои дедуктивные способности. Он просто, наверное, часто без денег сидел и все время о еде думал.

Ясное дело, что о моем плане быстро узнали все. Я еще и сама подтвердила, чтобы уж точно не отступить. Так что я теперь была просто обязана довести все до конца. Даже, я бы даже сказала, особенно учитывая маму с грушами.

Мама груши взялась покупать все время и еще виноград. Хотя я знаю, что дорого (теперь все дорого!). И папа тоже хорош! Пришел, такой (вечером, ага, когда особенно в животе кошки поют!) и говорит: может, ты кашки поешь гречневой? В ней ничего нет!

Ну, не враг?

Однокласснички еще лучше. Зла на них нет. Экскурсии повадились на меня водить. Из параллельных классов. У нас, тем более, некоторые уроки вместе, так вообще никакой жизни не стало. То говорят «это вредно». То: «а это не вредно?» То: «ух ты, круто!» (а то я сама, можно подумать, не знаю!). А то опять начинают про ту девушку в телевизоре, которая худела-худела и умерла.

Посмотрим-посмотрим.

Я точно бы довела план до конца. Даже несмотря на то, что на третий день у меня изо рта стало вонять ацетоном. Тут просто главное рот не раскрывать, а если очень нужно, рукой прикрыть.

Другое дело, что голодать, наверное, все-таки экстренная мера. Просто надо есть нормально. А не выдумывать всякое. Ну, мне учиться же как-то надо? Надо же это учитывать.

Эта трезвая мысль пришла мне в голову, когда я домой шла, по лестнице поднималась. Утром на трамвай кое-как доползла, с трудом отсидела (хорошо, у нас два урока отменили, всего пять вышло!) и, не приходя в сознание, домой поехала.

Тут, чувствую, в ушах звон какой-то. И голова то ли кружится, то ли тошнит.

И, в общем, если бы не великий прыжок через три ступеньки, который каким-то чудом получилось совершить из последних сил, прямо не знаю, что бы было. Спиной назад на лестнице удачно упасть — это уметь надо, а я еще и спорт не люблю.

Хорошо, эти четыре ступеньки последние были. Я в дверь позвонила, папа открыл и говорит:

— Может, все-таки кашки гречневой? Полмисочки.

А я такая:

— Без масла.

— Ну, конечно, без масла. Может, тебе морковку почистить?

Я говорю, давай. Я тогда твердо решила: каши, морковку — и больше ни крошки! Но потом как-то задумалась, прибрела на кухню и слопала супа полкастрюли. И винегрет (не люблю винегрет, это случайно так вышло). И капустку тушеную с сосиской. Надо же, самая простая еда, а так вкусно!

Ну, и в варенье залезла. Потом, вечером.

Пропало, короче, все.

Нет, голодовка — не выход. А тогда как же? Смешно надеяться просто так похудеть, когда на свете существует теплый батон за двадцать две копейки и простые булочки за три. Не говоря уже про гигантские свежие бублики и «ушки» — такие, знаете, немножко еще сырые, облитые сиропом и сахаром посыпанные.

Где мне взять силы с ними покончить? У меня, может, одна радость только и осталась: мягкая горбушка, оторванная от батона и намазанная маслом. К чаю. Или без масла, прямо так, по дороге из магазина съесть.

Но жить-то так тоже нельзя. Мне вон джинсы тесные хочется, чтобы как вторая кожа сидели. И платьев коротких. И шорты белые.

Ну, и что теперь, всего этого не будет? Только потому, что булки за три копейки? (Ох, булки!).

Тоже, знаете ли, не дело.

Но я нашла выход. Тесные джинсы, облегающие, как вторая кожа, помогут мне похудеть. Уж не знаю, как, но знаю, что так будет.

Тем более, что, как там теткина подруга говорила, с моим телосложением полнота не страшна.

И вообще! Нигде не сказано, что красота обязательно в худобе! Нигде, ясно?

Полгода я надеялась, что моя крупная кость усядется по размеру джинсов. Но она и не подумала это сделать. Она еще крупнее стала. Голодовок было еще не то две, не то три — все без толку. Во время последней, как прокомментировал наш единственный одноклассник, у меня здорово похудел нос. И еще косточки на запястьях.

Я коварнее этих косточек ничего в жизни не видела. Посмотришь — кажется, это худые руки умирающего голодной смертью человека. Но уже к локтю невооруженным глазом виден увесистый человек. У меня рост сто семьдесят три с половиной, а вес то семьдесят шесть, то семьдесят восемь. Я когда весы увидела, чуть не умерла. Надеялась, что от горя заболею, за время болезни захирею и верну человеческие размеры.

Не тут-то было.

— Helen, you look fine! — заявила англичанка, когда я появилась на уроке после двухнедельного отсуствия. — Are you shure you were sick?

— I’m shure, Анна Исааковна, — говорю. — I just always look good, when I… когда чувствую себя плохо. Это я выспалась просто.

— Tell us about your latest two week. What did you doing?

— Ну, ай, ай воз ат май хоум. Ай’м ридинг, ай’м уотч тиви…

— OK. Could you tell something about books you are read?

Ну да. Я давно уже не читаю. Я пишу. Дневник. И не ждите, что я буду о нем рассказывать. О нем никто не знает. Он висит на веревке за шкафом.

Надо собраться с силами и рассказать что-нибудь простое. Я же раньше много читала, я не могу ничего не помнить!

Я говорю про «Двенадцать стульев». Быстренько добавляю, что это моя любимая книга. И дальше пробую пересказать содержание.

Если бы мне удалось сделать это по-английски и не ошибиться в каждой фразе, англичанка простила бы все. А я бе, ме, запуталась в формах глаголов, струсила, что ляпну не то, запиналась, сбивалась на русский и вообще.

— Well, — у англичанки такое лицо, что можно подумать, она раздавила муху.

— What did you do besides this?

— Бисайд букс? Ай’м…. ай’м финкинг.

— You thinking? It’s great. Tell us about your thoughts.

— Ай, ай финкинг абаут… май лайф.

— And?

Стою, как дура, молчу. Весь класс сочувственно показывает руками: давай, мол, говори. А я не могу.

— I see, — говорит англичанка с усталым лицом и таким тоном, что хочется уйти в пустыню и там погибнуть. — I think you pay too much attention to your own person, Helene. Sit down, please. Please start working.

Лицо ее, красивое, но слишком подвижное, как у мартышки, остается не то усталым, не то брезгливым. Я ее раздражаю. Да я саму-то себя раздражаю. Но что делать? Что делать-то мне? Как жить с такими героическими пропорциями? Самые здоровенные мальчики тоньше меня в талии. Тем более, где их взять, кругом одни недомерки.

Вот только не надо меня утешать, что мальчики в театр приглашают! Во-первых, это один мальчик, а во-вторых, это не тот мальчик! Второй мальчик — тоже не то. Этим художникам вообще только и нужно что драм и безнадежных воздыханий — у них вдохновение от этого.

Я как-то папе сказала, что мальчик один, Леша из 11В. Папа на это спросил, сколько мальчиков мне нужно. Я подумала и честно ответила, что человек десять, наверное, хватило бы. Так хоть выбрать можно.

И не надо мне напоминать, что еще там кто-то ходил Лошадь за меня просить, чтобы условно до экзамена допустила. Это подруги одной грейпфрут. Он ко мне никакого отношения не имеет. Просто его Лошадь любит и вообще он большой нахал.

Боже, испортить отношения с Лошадью! Так только я умею. Как я дошла до такой жизни, а? Ничего же сложного у нее нет, как я добилась всего этого? Я не понимаю, чего она хочет. Я вообще никого не могу слушать дольше десяти минут — мысли уплывают. Я и на урок-то прийти не в состоянии, потому что как бы можно не ходить, а потом так ужасно не хочется, что и сам себя не заставишь.

Я брожу везде и мечтаю. Я давно уже ничего не читаю, редко хожу в кино, только два раза в неделю бываю в нашей театральной студии, где тоже думаю только о том, какой громоздкой мебелью выгляжу рядом с остальными. Даже на фестивалях, где мы берем первые места, у меня все равно депрессия, когда у людей праздник.

А дома обматываюсь оберткой от призов (там конфеты! Конфеты и шоколад! И пастила!) как будто это вечернее платье. На, скажем, церемонии вручения «Оскара». Никто же не видит. Надеваю мамины туфли и хожу походкой очень красивой женщины. Очень кстати, неплохо. Только на люди так не покажешься. Во-первых, гигантский голубой фантик со звездами все-таки не каждый день по улицам гуляет, а во-вторых, нормальные люди не ходят с прямой спиной, подняв голову. Подумают, что я черт-те что о себе возомнила!

Ну, и вообще, не могу же я все время следить за этой чертовой осанкой.

Короче говоря, все свободное время я шатаюсь по улицам в своих обтягивающих тряпках и думаю.

О том, как у меня все получится. Как начнется другая жизнь. Как никто не скажет больше:

— Ничего ты не толстая! Ты просто крупная барышня.

— У тебя, э-э-э, просто очень здоровый вид.

— Ты просто, ну-у… девушка весомых достоинств.

В общем, чтобы такого не было. И вообще чтобы все мной восхищались. Я положительно не в состоянии думать ни о чем, кроме размера своих весомых достоинств. А вот когда достигну своей цели — тогда займусь всем остальным.

Жизнь моя плавно катилась к краху. Не буду долго рассказывать, это длинная и печальная история. Кончилась она почти приказом об отчислении меня из лицея. Почти — потому что Лошадь за последний экзамен (куда меня все-таки условно допустила) и потом за переэкзаменовку ничего не поставила. Ни в ведомость, ни в журнал. Сказала, что не понимает, как можно так докатиться, что ничего теперь не знает и чтобы я на глаза ей не показывалась.

И на педсовете то же самое заявила. А когда я ее после педсовета на улице дождалась, начала кричать, что ей надоели оболтусы, которые «подают надежды», и думают, что на этом основаниии им все на свете на тарелочке поднесут. Что иметь талант — это ровно один процент успеха, все остальное — работа. Что я со своим бездельем ничего не стою. И что ей противно на меня смотреть, потому что я и сейчас ничего не поняла.

Я ее спросила, что же мне теперь делать, а она только сквозь зубы процедила: «Понять элементарную структуру ответа!» — и ушла.

Я еще побродила, чтобы она до дома успела добраться. Наверняка Лошадь придет, чаю с чем-нибудь вкусным выпьет, а там и подобреет. Часа через два из автомата ей звоню и спрашиваю:

— Светлана Ивановна, а что такое элементарная структура ответа?

А Лошадь и «алло»-то ледяным тоном сказала. Я думала, она трубку бросит. Но она помолчала и говорит:

— Удивительно, что тебе только сейчас пришло в голову задать этот вопрос. Элементарная структура ответа на любой экзаменационный билет — во-первых, «что» или «кто», во-вторых, «где», в-третьих, «когда» и в-четвертых — «какое это имеет значение». Этого тебе хватит, чтобы получить «удовлетворительно». Если тебя при этом достанет еще внятно объяснить «почему» — есть основание рассчитывать на большее. Но, — голос Лошади опять стал свирепым, — это тебе не светит!

— А почему? — хамство, а ну и что. Терять нечего. — Почему это? А, может, я смогу?

— Потому что у тебя в голове каша! — рявкнула Лошадь. — Теперь я могу пойти, наконец, в первый раз за день выпить чаю?!

Вот уж не понимаю, как это можно за весь день не успеть выпить чаю. Это какая-то страшная неорганизованность. И эти люди спрашивают меня, как это я за весь семестр не успела сдать какие-то работы!

Наконец-то смогла тебе написать. Мне тридцать семь — по-моему, достаточно много. Да, все получилось. Э… кроме церемонии вручения «Оскара», прости.

Постараюсь коротко — совсем нет времени. Во-первых. Ну, ты и бестолочь! Правильно тебя Лошадь ругала — потерять столько времени!

Ладно, к делу.

То, в лицее, было твоей первой победой. Вторая наступит лет в двадцать, когда ты сама будешь готовиться стать мамой. Наслушавшись утешений от мамы, тетушки и вообще всех окружающих, ты разъешься, как хомяк, придешь к своему доктору и получишь заслуженную взбучку. Доктор откроет тебе еще одну тайну.

Все эти «ешь, сколько хочешь» и «кушай за двоих» — вранье. Они испортили жизнь не одной женщине. Не слушай их, они годны разве что во времена войны и голода, когда не знаешь, будет ли у тебя обед завтра. Сегодня, к счастью, этого не требуется. А вот что требуется, так это наоборот: не есть больше, чем следует. Доктор расскажет тебе это в цифрах. Из ее рассказа ты узнаешь, что даже самая беременная женщина в мире не должна набирать больше восьми — ну, десяти килограммов. Все, что наберется сверх этой цифры, останется свисать с твоих боков крупной костью и придется или смириться, или бороться, а рождение ребенка для борьбы не самый лучший период.

К счастью, ты и тут спросишь, что тебе делать. Получишь инструкции: 1) всегда оставлять чуточку места в желудке после еды; 2) не лопать круглосуточно, а делать перерыв между приемами пищи не меньше трех часов; 3) стараться не есть после шести, в крайнем случае, семи часов вечера, но если изнемогаешь, лучше съешь какой-нибудь фрукт, салат или немного чего-нибудь еще, но только немного. Иначе потеряешь контроль над собой и начнешь мести все подряд; 5) «изнемогаю от голода» и «могу съесть» — разные вещи. Разница между ними — примерно два лишних килограмма; 6) в йогурты кладут варенье и сахар. Варенье состоит из сахара наполовину. На одну баночку йогурта приходится около чайной ложки сахара — 10 граммов. Десять граммов сахара — твоя теоретическая суточная норма сахара (на практике она еще меньше). Не верь рекламе и внимательно читай этикетки; 7) Хлеб и булки — твой второй главный враг. Забудь о них. На свете много вкусной еды, ты найдешь, чем их заменить; 8) Всегда завтракай. Без завтрака очень трудно не есть вечером.