1.0 — создание файла, заглавие серии — Isais.
— Ваня, где же пульт?! — волновалась Надежда Яковлевна.
— А на диване! — почти кричал Иван Николаевич.
— Сейчас же начнется! — скрипели под нажимом Надежды Яковлевны ходунки.
— А вот проверим, кто из нас быстрее до дивана! — хихикал Иван Николаевич.
Лида смотрела на крыльцо. Пойдет или не пойдет, думала она, безмятежно слушая стариков, которые наконец включили телик и уселись, вздыхая, смотреть сериал «Зима в Харбине».
— А Наденька пошла в ресторан, где пела Елена, — рассказывала Надежда Яковлевна, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в ходунки.
— Подождите! — волновался из инвалидного кресла Иван Николаевич. — Как она пошла в ресторан? Она что, выкупила платье?
— А я разве не сказала? — радостно рассмеялась Надежда Яковлевна. — Иван же выиграл в русскую рулетку! И выкупил Наденькино платье!
Лида стояла спиной к залу и смотрела в окно. Начинало смеркаться, снег во дворе дома престарелых в Хмельниках застыл толстой коркой, как подзаветрившийся крем на криво вышедшем торте. И как крем, он скрывал все уродства заброшенных, щербатых тропинок, деревьев с морщинистой черной корой, крыльца с тремя ступенями, продавленными, несмотря на то что из камня.
— А Елена-то хороша! — вставил Иван Николаевич.
Надежда Яковлевна шикнула на него, но, видимо, ремарка ее задела, потому что через пару секунд она сказала:
— Пошлая баба эта Елена. Даже скучная в своих хищных стремлениях.
Иван Николаевич не нашелся, что на это ответить. А Лида вздрогнула, как будто смертный сквозняк вдруг тронул ее между лопаток.
С крыльца под фонарь сползла тень, а за тенью появился Антипин. Сердце забухало у Лиды в горле. Антипин сделал два неуверенных шага от крыльца во двор, но остановился. Достал из кармана дубленки сигареты, закурил.
Лида не знала, какие хищнические стремления были у неведомой и неинтересной ей Елены из сериала, но про свое стремление она хорошо все знала.
Лида приехала в Хмельники из Бийска, от отчима и матери, спрашивавшей каждый день «исть будешь?», от беспросветного ужаса медучилища, от жизни, которая не шла, а ползла, и дом престарелых в Хмельниках стал для нее спасением от прошлого и обещанием любви.
Антипин выбросил в снег окурок. Лида с тихой улыбкой повернулась к старикам.
— Удивительное дело! — сказал Иван Николаевич. — А ведь я тоже в конце пятидесятых был в Харбине.
Надежда Яковлевна повернулась к нему.
— Не может быть, — сказала она, — просто невероятно! Потому что я приехала в Харбин в пятьдесят девятом году.
Лида вытащила из кармана зеркальце и осмотрела свое лицо.
— До сих пор помню, как есть в тот день хотелось, — сказала Надежда Яковлевна. — Думала, может, булочку куплю, а там ничего совсем не было. Только, знаете, на вокзале продавали мешочки такие из белого теста…
— А внутри жареный рис! — закончил Иван Николаевич.
Как трепещет сердце, как вздрагивают плечи, как тонкие волоски на спине встают дыбом, когда он целует ее в маленькую впадину между плечом и шеей. Они лежат на застеленной простыней со штампом тахте в комнате отдыха персонала, и все уже кончилось, но Лида никак не может остановиться, она гладит его плечи, она касается кончиком языка щетины на его подбородке.
— Как быстро тебе это все надоест, — Антипин не спрашивает, а как будто приглашает ее к совместному размышлению над этим вопросом.
Раньше Лида на такие слова сразу начинала плакать, а теперь — ничего, привыкла. Теперь она просто молчит, положив голову ему на грудь, и слушает, как ровно бьется его сердце. Как он может так не ценить себя? Он! Такой умный, тонкий, такой талантливый. Его статьи по психиатрии ведь московские журналы печатали… И будут печатать! Если он напишет. Он, правда, ничего не пишет, а когда она робко интересуется, почему — он ей отвечает желчно: потому что моя специализация последние десять лет — старческая деменция. И вроде как нечего на это возразить — кому интересна старческая деменция?.. Но это ведь глупости, одергивает себя Лида. Его лишь надо подтолкнуть. Бесконечной любовью вернуть ему веру в себя. И тогда… Тогда, улыбается Лида, и статьи будут, и признание в научном мире, может, он вообще на ней женится.
На ужин давали рыбный салат, курицу с макаронами и по шоколадной конфете. Надежда Яковлевна с Иваном Николаевичем сидели в уголке, оставленные на время ужина ходунки обтирала толстыми боками кошка Лапочка.
— У меня на Сунгарийском проспекте комната была! — рассказывал Иван Николаевич. — Вот прямо на углу дома, где ресторан, в котором Иван стрелялся…
— Ах, я помню! — вставляла Надежда Яковлевна. — Там еще арахис позолоченный висел…
— Да! Висел! — подтверждал Иван Николаевич. — Как же удивительно, что мы с вами, не зная друг друга, в одно и то же время были в одном и том же городе и ходили в один и тот же ресторан!
— Поразительно! — соглашалась Надежда Яковлевна. — Я ведь все-все забыла: и арахис, и ресторан, и Сунгарийский проспект, а теперь, благодаря телевизору, все как будто стало всплывать из памяти…
— И у меня! — подтверждал Иван Николаевич. — Такое странное ощущение, словно целая жизнь пряталась во мне, скрывалась, а теперь, можно сказать, перед самой смертью вдруг решила мне показаться…
— Ой, типун вам на язык! — оборвала Надежда Яковлевна.
— Типун не типун, а вечно жить не будем, — парировал Иван Николаевич.
Мимо стола прошла санитарка Евсеева, толстая баба, зачем-то вечно прятавшая свою доброту под нарочитой грубостью.
— Хватит болтать, жрите уже! — сказала Евсеева. — А то они болтают, а меня дети ждут!
— Давайте свою конфету, — шепотом произнесла Надежда Яковлевна, когда Евсеева удалилась, — у меня в тумбочке еще есть, мы с вами соединим, и Рождество встретим.
Иван Николаевич кивнул и галантно положил свою конфету на протянутую салфетку.
Лида сказала:
— Знаешь, я люблю тебя.
А он посмотрел на нее и ответил:
— Хорошо.
И все. Больше он ничего ей не сказал. И видимо, даже не собирается. Получилось, что она все испортила. Они сидели, говорили про выгребные ямы, в которых китайцы выращивают рыбу телапию, и тут она это брякнула.
— Ну, то есть, хорошо, если тебе это доставляет удовольствие, — добавил Антипин после паузы.
— А тебе? Не доставляет? — тихо спрашивает Лида и чувствует, как слезы собираются в ком где-то в середине груди и дышать становится трудно.
— Слушай, — он берет ее за руку, — я не то что против. Это здорово, что ты так чувствуешь, я тоже тебя люблю, наверное, просто я не хочу, чтобы ты что-то такое особенное с этим связывала, вот и все.
Лида молчит. Антипин не успокаивается.
— Какие-то нелепые неадекватные ожидания, надежды какие-то. Что раз ты любишь, твоя жизни изменится… — он мрачно хихикает, — сраные Хмельники засияют огнями и старперы перестанут под себя срать.
Лида почти не слышит, что он говорит. Все ее силы уходят на то, чтобы удержать слезы.
— Ничего не изменится, лапа, — говорит Антипин. — Любовь, ну, или то, что ею принято называть, не делает людей другими, она просто временно искажает их взгляд на реальность и на самих себя. Никто, полюбив, не стал из бездари талантом или красавцем из урода. Все это — лишь форма убийства времени.
— А зачем его убивать? — шепчет Лида.
Антипин гладит ее по волосам.
— Затем, что жизнь длиннее и скучнее всего, что может выдержать человек.
На тумбочке горкой лежали собранные с ужинов конфеты: четыре шоколадных из «Ассорти», две «Гусиные лапки», два «Мишки» и барбариски — эту дрянь даже не считали. На черном куске неба, видном из окна, звезды горели как пуговицы. Надежда Яковлевна сидела на кровати и шепотом рассказывала:
— Знаете, что самое страшное? Несостоявшаяся любовь. То, что было задумано, написано, но не случилось. От страха, от того, что дождь шел, не было теплого пальто и мало ли что люди подумают…
— У вас было такое? — спросил тихо Иван Николаевич.
— Было, — кивнула Надежда Яковлевна. — На вокзале в Харбине. Когда я уезжала уже. Как сейчас все помню: стою на перроне, вокруг грязь, окурки, китайцы галдят, тележки таскают, я в чемодан вцепилась, еще украдут, а у меня там все. И вдруг мне навстречу из толпы офицер выходит. Такой высокий по сравнению с китайцами, глаза голубые, прямо сияли они… — Надежда Яковлевна замолчала.
— И что? Что потом было-то? — поторопил ее Иван Николаевич.
— А ничего! — вздохнула Надежда Яковлевна. — Смотрели мы друг на друга долго, я первая глаза отвела, неприлично же… Так на мужчину смотреть… Потом в вагон свой поднялась, села у окна… Думала, может, он в моем поезде тоже поедет, может, даже в моем вагоне… Но не поехал.
Надежда Яковлевна вдруг заплакала.
— Это глупость, полная глупость! — шептала она, вытирая слезы твердыми артритными пальцами. — Офицер на Харбинском вокзале! Вы, наверное, думаете, я спятила… Но только в нем такое обещание я увидела, которого ни в ком больше не находила. Теперь думаю — чего боялась?.. Кого стыдилась?.. Хоть бы улыбнулась ему тогда…
Иван Николаевич нервно задвигался в инвалидном кресле.
— Вам плохо? — спросила Надежда Яковлевна.
— Это были вы, — сказал Иван Николаевич, — на вокзале. У вас пальто было зеленое, с беличьим воротником… И черные ботинки. И перчаток не было. Помню ваши ручки. Маленькие такие, беззащитные. Я сразу на руки тогда смотрел, есть кольцо или нет.
Утром 8 января Лида зашла в палату Надежды Яковлевны и остановилась у койки.
— Они голые на ее кровати лежали, мертвые уже, закоченели! — рассказывала она потом Евсеевой. — Его рука у нее была… сама понимаешь, где.
— Ни стыда, ни совести в таком возрасте! — резюмировала Евсеева.
Лида побежала за Антипиным. Она притащила его в палату и стояла позади него, пока он осматривал голых стариков, чтобы констатировать смерть, которая и без того была очевидна. Как и любовь, которая, как казалось в то утро Лиде, оставила на скрюченных телах свой отпечаток, как бы предоставляя всем желающим право верить в нее или не верить, и совершенно не интересуясь, воспользовались они этим правом или нет.
— У них роман, что ли, был? — спросил Антипин, хихикнув.
— Да вроде они раньше встречались, — ответила Лида. — В Харбине познакомились, в пятидесятых годах.
— В Харбине? — удивился Антипин.
Лида пожала плечами:
— Они так говорили.
— Она всю жизнь воспитательницей в детском саду проработала, у нее даже паспорта заграничного не было. А он в Гипромезе механиком был, в сорок лет — производственная травма и кресло. Никогда они не были в Харбине, Лида. Никогда.
Лида стояла спиной к комнате и смотрела в окно.
— Они просто были в маразме. Ты же отлично это знаешь… В маразме и жить легче, и любить, — он снова хихикнул.
Антипин бросил последний взгляд на стариков и вышел было из палаты, но потом вернулся и сказал:
— Накрой их.
Анна Козлова, автор книг «Превед победителю», «Люди с чистой совестью», «Все, что вы хотели, но боялись поджечь», известна также как сценарист. В 2011 году Константин Эрнст предложил ей написать сценарий к многосерийному проекту о женщинах. Так появилась лента «Краткий курс счастливой жизни», снятая режиссером Валерией Гай Германикой. Затем в эфир Первого канала вышел еще один многосерийный фильм по сценарию Анны Козловой: мелодрама «Развод» режиссера Веры Сторожевой. Вместе со Сторожевой год назад Козлова выпустила еще один фильм — «9 дней и одно утро».