«Помнишь „Друга семьи“? Ты мог видеть его в нашем доме. Каждую субботу, утром, почтальон вручал мне этот безобидный журнальчик, то ли приходской, то ли миссионерский, не знаю, на который нас пожизненно подписала некая тетушка Пьетрасанта. Сгорая от нетерпения, я тут же раскрывал просунутый сквозь железные прутья калитки номер и, заглянув в раздел ребусов и шарад, торжественным голосом возглашал: „Буганца!“.

В ответ из дома доносилось довольное бормотание отца.

На многие вещи мы с ним смотрели по-разному, но что заставляло нас забыть разногласия, так это нетерпение, с каким мы оба ждали конца недели, чтобы обнаружить среди имен „разгадчиков“, из числа которых жребий определял обладателя журнального приза в виде нравоучительной книги, имя падре Буганцы — ниточку, связывавшую меня с отцом, делая нас хотя бы в этом единомышленниками. Невинной страсти старого священника, что, вне всякого сомнения, счел бы позором для себя хоть раз не откликнуться на еженедельный призыв „Друга семьи“, в чем-то было сродни это наше неизменно уверенное и столь же неизменно вознаграждаемое ожидание. В ту пору еще не существовало ни пазлов, ни кроссвордов — в буквальном переводе, „перекрещенных слов“, но это не означало, как покажут тебе описываемые мной события, невозможности существования перекрещенных судеб. Теперь слушай, что было дальше.

Не берусь сказать тебе, кто первый — я или мой отец — помешался на этой истории. Священник был не из нашего города, мы его никогда не видели, ничего о нем не знали и не пытались узнать: то, что он старик, было всего лишь нашим предположением. Важно, что уже не первый год его имя постоянно присутствовало в знаменитом списке, и он стал нам необходим, сделавшись частью нашей жизни. Что он сказал бы о нас, если бы знал, какую пропасть роет у нас под ногами? Наверно, решил бы, что тут не обошлось без нечистой силы. Однако все происходившее было по тем временам в порядке вещей. Город менял лицо — сказывалось пагубное влияние современности. На смену кафе пришли бары, где у стоек, как на насестах, сидели странные молодые люди в котелках и рединготах, день и ночь хрустя жареным картофелем и потягивая „американку“ — предшественницу крепких коктейлей. Лихорадка перемен поразила и театры: вместо „Главной улицы“[2], „Боккаччо“[3] и других любимых спектаклей наших родителей, в них шли теперь венские оперетты. Время girls[4] еще не настало, и возможность развращать молодежь широко использовали варьете с соблазнительными певичками и первые ленты синематографа. Я тоже, хотя и не посещал таких мест, прикрепил к зеркалу в своей комнате портрет восхитительной танцовщицы, из-за которой один почтенный европейский монарх был переименован в Клеопольда[5]. Когда отец обнаружил портрет, он устроил мне скандал. В ответ я пригрозил, что соберу вещи: дескать, мне давно пора обрести „независимость“. Но, во-первых, у меня не было денег, а во-вторых, разве я мог уехать в пятницу, не дождавшись появления священника? На следующее утро Буганца, выигравший „Жизнь блаженного Иосифа Лабре“, пожаловал, чтобы скрепить — in hoc signo![6] — примирение.

Так монотонно текла жизнь. Буганца, который месяцами был связующим звеном между мной и отцом, остался им на годы. Мой отец жил между домом и товарной биржей, где ему помогали мои действительно независимые братья, тогда как я — между домом и портиками новых улиц, вечный безработный. Разумеется, я искал работу, которую считал достойной себя и которая отвечала бы моим наклонностям; правда, каковы были эти наклонности, ни я, ни мой отец не имели ни малейшего представления. В старинных семьях вроде нашей не было принято, чтобы отпрыск, по крайней мере, последний, из разряда папенькиных сынков, занимался серьезным делом. Младший сын вдового отца, довольно болезненный с детства и обладающий какой угодно жилкой, за исключением коммерческой, я дожил до пятнадцати, до двадцати, а потом и двадцати пяти лет, так и не найдя себе определенного занятия. Пришла война, но и она не оторвала меня от дома. Дальше — послевоенный кризис и революция, которая должна была спасти нас от ужасов большевизма. Деловой мир пребывал в спячке, разрешение на импорт можно было получить, лишь забыв пухлый конверт в канцелярии важной шишки в Риме. При этом Буганца исправно продолжал баловать нас своими визитами, благодаря чему в нашей жизни оставалось что-то прочное, устойчивое.

В одно субботнее утро отец устроил мне бурную сцену. Несколько фанатиков набросились на меня на улице с кулаками за то, что я не вскинул в фашистском приветствии руку перед чернорубашечником, и мой старик считал, что они правильно сделали и я получил по заслугам за свою неосмотрительность. Пришел „Друг семьи“, я открыл его, ничего не подозревая, и увидел нечто невероятное, нечто меняющее весь ход нашей жизни: имени Буганцы в журнале не было!

— Прощай, Буганца, — произнес я после недолгого замешательства и, пройдя в свою комнату, начал готовиться к отъезду. Я решился на бунт. Ниточка оборвалась, цепь лишилась связующего звена, с исчезновением из нашей жизни „basso continuo“[7] Буганцы все могло и должно было измениться. Для меня начинался новый отсчет времени, а что меня ждет и где, мне было все равно. Отец перенес отсутствие Буганцы с достоинством, воздержавшись от комментариев. Но я заметил, что, поливая георгины в саду, он горбился больше обычного и вид у него был озабоченный, хотя он ничего не знал о моем решении. Остаток дня, часть ночи и весь следующий день ушли на то, чтобы уничтожить одни бумаги (годы спустя та же участь постигла вынырнувший откуда-то портрет Клео де Мерод) и сложить другие. Я не спеша собрал два чемодана. Готового сжечь корабли, что меня могло остановить? В следующую субботу я буду уже далеко, и даже если призрак по имени Буганца появится снова, дома он меня не застанет. Ничего страшного: Буганца нарушил заведенный порядок, разорвал неписаный договор и тем самым свел свою роль в моей жизни к роли статиста. Неужели теперь я не обойдусь без него? После того, как все было готово, мне уже ничто не могло помешать наслаждаться предвкушением отъезда. Растягивая удовольствие, я обошел одну за другой улицы своего детства и несколько раз проделал путь, по которому много лет ходил в школу; хотя друзей у меня не было, я сделал два-три прощальных визита, ни словом не обмолвившись о предстоящем отъезде и удивив всех своим странным поведением. Отцу, в конце концов, я сказал, что должен на пару дней отлучиться, и не знаю, заподозрил ли он что-либо. За неделю мы обменялись с ним считанными односложными фразами. В общем, короткие дни оттяжки, которую я позволил себе, пролетели для меня почти незаметно: не успел я оглянуться, как новая суббота возвестила о своем приходе свистком почтальона — призывом подойти к калитке и снова увидеть зеленоватую обложку „Друга семьи“. Я равнодушно раскрыл журнал: обнаружу я в нем призрака или нет, какая разница? Имя оказалось на месте, но меня поразило не столько его возвращение, сколько примечание внизу страницы головоломок: „К сожалению, в предыдущем номере по недосмотру было пропущено имя его преподобия Д.-Ф. Буганцы, которому мы приносим глубокие извинения“ и т. д., и т. п.

„Друг семьи“ выпал у меня из рук.

Опомнился я не сразу. Отец был погружен в „Анналы“ Каффаро[8], когда я подошел и сказал:

— А знаешь, он вернулся.

— Кто? Буганца?

— Он самый. И никуда он не подевался. Это была опечатка. Я подозревал, что тут что-то не так.

— У меня тоже было такое подозрение, — с облегчением вздохнул отец.

Через полчаса я уже разбирал чемоданы. Ничего не поделаешь! На поверку цепь оказалась еще прочнее, чем я думал, и напрасно я тешил себя надеждой, что смогу ее разорвать. И сегодня, когда моего отца нет на свете и „Друг семьи“, а за ним и священник, приказали долго жить, а мой дом, как стоял, так и стоит, и только бомба большой мощности могла бы… Но, пожалуй, не в этот раз. Слышишь? Это отбой».

Снаружи, постепенно стихая, доносилось хриплое, протяжное фа сирены. Незнакомец поднялся и, взяв приятеля под руку, направился с ним к выходу, чтобы продолжить свой рассказ под открытым небом.

— Представьте себе, будто вы мой секретарь, — сказала Герда, глядя на Филиппо сквозь толстые линзы очков. — Вообразите, что наша встреча два часа назад в этом пансионе не случайность, что вы откликнулись на рекламное предложение и я должна проверить, подходите ли вы мне. Речь идет не об экзамене, а скорее об эксперименте, мысль о котором пришла мне в голову после того, как я услышала вас. Сейчас начало пятого, в восемь я должна отправить авиапочтой небольшой женский рассказ: его одновременно напечатают двадцать пять американских magazines[9]. Размер — девятьсот, максимум тысяча слов. К сожалению, в женской психологии я не очень-то разбираюсь, — и она гордо отбросила назад сноп просяных волос, — так что в подобных случаях, хочешь — не хочешь, приходится прибегать к помощи мужчин. Полагаю, я не ошиблась, остановив выбор на вас. Что? Вы ничего не понимаете в литературе? Никогда не пробовали писать? Тем лучше, такой человек мне и нужен. Как зачем? Чтобы найти материал для хорошего рассказа на итальянскую тему. Нет ли здесь, в этой комнате или в пейзаже за окном чего-то такого, что вызвало бы у вас живое воспоминание — не важно, горькое или приятное, — о недавних или далеких днях? Только не вздумайте насиловать память. Оно должно быть спонтанным.

— Есть, — сказал Филиппо, показывая на вазу с красными розами. — Посмотрите на этот букет. Он напоминает мне другие розы, желтые, которые я побоялся принести домой, потому что в лучшем случае они могли вызвать подозрение, а в худшем — возбудить ревность.

— Желтые розы, — повторила Герда, прикрыв глаза. — То, что надо.

— Это всего лишь деталь.

— Деталь, говорите? Допустим. А кто вам их подарил?

— Одна бедная девушка. Хромоножка. Это было в М., на центральной площади. Сейчас я вам все расскажу.

— Не обязательно по порядку. Как получится.

— Главная площадь в М. Густой туман. Мы с женой ждем нашу «хозяйку»: смиренная жертва и тиран в одном лице, она оставалась с нами до начала страшных разрушений. Мы приехали специально, чтобы повидаться с ней, найдя для поездки благовидный предлог, позвонили с вокзала и условились о встрече. Она придет? Обязательно, нужно только помыть посуду и придумать предлог, чтобы уйти. Она не какая-нибудь «приходящая прислуга», которая сделала свою работу, нацепила шляпку и ушла: она никуда не ходит. Имело ли смысл в таком случае назначать встречу в половине третьего на большой туманной площади? Теодора (допустим, так зовут мою жену) устанет ждать на ногах. Тем не менее, как ни странно, она предложила мне пойти к остановке и ждать там трамвая из Сан-Клементе, района на окраине, где сейчас жила Пальмина — в четырех километрах от центра. Может быть, лучше оставаться на месте? Спор, небольшая перепалка (впрочем, не помню, была ли перепалка).

— Мы ведь в Италии, так что о перепалке можно и поподробнее, — вставила Герда. — Ну да ладно, продолжайте.

— Все решает компромисс. Я обследую площадь за церковью, Теодора останется на месте. Обещает, что не отойдет ни на шаг. Туман, поодаль движутся тени маклеров и мелких торговцев. Я обхожу церковь сбоку, под портиками. Краткое отступление, чтобы описать мое волнение при мысли, что я снова увижу Пальмину. А если она не придет? Кто собою дорожит, от любви убежит … и хотя любовь в данном случае не при чем, вполне вероятно, что Пальмина достаточно сообразительна, чтобы применить к себе слова поэта. Скорее всего, она знает, как нам ее не хватало во время моей болезни. Но продолжать жить с ней под одной крышей было невозможно: от нее доставалось всем — Теодоре, лавочникам, привратнику. Эта девушка постоянно создавала вокруг себя адскую атмосферу, однако сказать, что она вела себя вульгарно, тоже нельзя. Когда Теодоры не было дома, она пела во все горло: «Ни гроша на ночлег, ни гроша на еду, остается только…». Что? Что именно? Проклятая память! Лишь некоторым калекам и горемыкам дано петь таким чарующим голосом. Потом она заболела бронхитом, вроде бы выздоровела, но врач так не считал, она предъявила ультиматум: оставаться в больнице за наш счет не будет и либо выписывается и возвращается к нам, либо уезжает домой. Англичане были на подступах к городу, бомбардировки сделались обычным явлением. Она нагрянула неожиданно, нагруженная вещами. Тут же началось выяснение отношений, я попробовал было выступить в роли миротворца, но мне не удалось ее удержать, и она уехала. Для нас, оставшихся, начались мрачные времена под названием «освобождение». Голод, болезни, всякого рода невзгоды. Пальмине, можно сказать, повезло: она вовремя оказалась по ту сторону Готической линии[10]. Год спустя от нее пришла весточка. Через два часа после ссоры с нами ей удалось сесть на попутный грузовик. В Апеннинских горах грузовик попал под бомбежку, так что домой она добралась в одной рубашке. После первых известий между нею и мной, между нею и Теодорой началась полутайная переписка, сердечная, несмотря на обиженный тон приходивших от нее писем. Вернется ли она к нам? Так или иначе, мы больше не выпускали друг друга из виду. На этом, пожалуй, заканчивается пролог.

Я тщетно обхожу вокруг собора, возвращаюсь, вижу шубу жены рядом со стражем порядка (не иначе, Теодора спрашивает о трамвае из Сан-Клементе); через секунду из тумана возникает маленькая фигурка, и две тени сливаются в долгом объятии. Это она, Пальмина. Она протягивает мне длинный картонный футляр трубкой, из которого выглядывает букет желтых роз. С таинственным рулоном в руке я следую за двумя женщинами. Мы ищем кафе. Пальмина не бывает в центре и ничего здесь не знает, но, в конце концов, нам удается найти безлюдное кафе с бильярдными столами в смежных комнатах. Женщины разговаривают между собой, пикируются, миролюбиво обнимаются. Пальмина объявляет, что под букетом роз — бутылка, предназначенная мне, а розы — для Теодоры. Вино — красная игристая «Сорбара». Я смущенно благодарю. Теодора решает, что ей нужно кое-что купить, Пальмина предлагает пойти с ней, у меня же нет ни малейшего желания ходить с бутылкой и цветами по туманным улицам, так что я предпочитаю остаться в кафе. Я жду их не меньше часа, один, среди теней игроков, топчущих рассыпанные по полу опилки. Мне кажется, Пальмина выздоровела: на щеках симпатичный румянец (пудра, говорит Теодора), подпрыгивающая из-за хромоты походка кажется мне по-прежнему прелестной. Интересно, о чем они сейчас говорят. Думаю, они правильно сделали, что оставили меня здесь. Поиски утраченного времени — не для женщин. Наедине с самим собой приятнее погрузиться в ту жизнь, которая, как мне казалось, закончилась навсегда. Начнется ли она снова? Ничто не начинается снова. Ловкая Пальмина мастерски использовала мою склонность видеть в себе убежденного борца с несправедливостью. Полноправная хозяйка в доме, она всегда говорила «мы, бедные служанки», и я думал, что ее действительно обижают. Абсурд! Она была «с вывихом», но подкупала своей жизнестойкостью. Ящерица, у которой отрастает отрубленный хвост. Далеко не оптимистка, она обладала способностью заставить самого большого оптимиста чувствовать себя рядом с ней последним пессимистом. Только идиоты, нувориши, грассирующие служанки могли умиляться, что мы держим ее. Все соседи были в ужасе от нашей Пальмины. Я смотрю на часы: до отхода поезда остается двадцать минут. Если мы опоздаем, мне придется торчать в М. до полуночи с бутылкой и букетом роз. Напрасные опасения: женщины уже возвращаются, причем по их виду трудно понять, окончательно ли они поссорились или окончательно помирились. Время еще есть, мы выбегаем на улицу, Пальмина сажает нас в переполненный трамвай, едет с нами на вокзал. Смотрю на часы: чудо, если мы не опоздаем. (Чем они, черт возьми, занимались, эти женщины? Мне хочется, чтобы Пальмина вернулась к нам, и вместе с тем страшно, что это произойдет — может быть, даже скоро. В поезде узнаю, сейчас не до этого.) Мы приезжаем на вокзал, я лечу за перронным билетом для Пальмины, и не успеваем мы добежать до платформы, как подходит наш поезд. Судорожные объятия, я тоже обнимаю Пальмину, чего никогда раньше не делал, потом мы машем ей в окно из отходящего поезда. Мы стоим в коридоре, при внезапном толчке бутылка выскальзывает у меня из руки и, упав на пол, разбивается. По коридору разносится приторный запах, люди смотрят на меня осуждающе и стараются спасти ноги от разлившегося вина. Поезд мчится сквозь ночь, в вагоне холодно. Теодора нашла место и, уже сидя, вспоминает вслух, что бутылки этой сумасшедшей разбивались и раньше. Проходит полтора часа, скоро наш город. «Надеюсь, ты не собираешься нести эти розы домой, — говорит Теодора. — Наша нынешняя судомойка сбежит, если только заподозрит, что мы видели в М. маленькую змею. Держи язык за зубами. А букет отдай профессору Черамелли, вон он стоит в конце коридора. Скажи, что посылаешь цветы его жене, она будет довольна. И не вздумай объяснять, почему мы не можем появиться с ними дома».

Почтенного профессора, которого я не видел лет десять, удивляет неожиданный подарок. Он не понимает, с какой стати я сую ему букет, нерешительно отказывается его принимать, я бормочу что-то нечленораздельное про знак благодарности, после чего цветы переходят к нему, — благо профессор едет налегке и руки у него свободны. Мы выходим из поезда, профессор, попрощавшись, удаляется с букетом. Еще несколько секунд я вижу желтые розы в мертвенно-бледном неоновом свете какой-то вывески: одна сломалась, уронила головку. В дымке тумана… Думаю, вам этого хватит, и если изложить все чуть менее сбивчиво, не так беспорядочно…

— Наоборот, чем беспорядочнее, тем лучше, — сказала Герда и посмотрела на часы. — Жаль, я без диктофона. Через два часа первый из моих «итальянских рассказов» отправится в путь. Желтые розы. Отличное заглавие, то, что надо. Спасибо.

Где-то работало радио, донося до слуха слабые звуки музыки. Герда решительно захлопнула окно и повернулась к Филиппо.

— Первый опыт оказался удачным, так что не бросайте меня, — сказала она, глядя на него прищуренными глазами тигрицы в засаде. — Мне нужна вторая итальянская сюита для моего цикла. Как вы знаете, это мой хлеб. Неужели здесь нет ни одной вещи, которая могла бы дать вам ля, — картины, книги, цветка, фотографии? В вас есть та непосредственность, которой так не хватает мне. Непосредственность не мой конек.

— Здесь ничего такого нет, — ответил Филиппо. — Здесь только вам удалось что-то сказать моему сердцу. Но за этими окнами! О, вы не представляете себе, кого оставили за окном.

— Кого же? — спросила Герда, с любопытством глядя на дорогу. — Какого-нибудь головореза, который задумал похитить меня?

— Женщину. Донну Жуаниту. Так звали ту, кого напомнила мне помешавшая вам мелодия: для меня это имя связано с музыкой из комической оперы Зуппе «Донна Жуанита».

— Первая любовь? — спросила Герда.

— Более сильное чувство. Сначала — детская ненависть, потом — мужская жалость. И, наконец, забвение… до той минуты, пока не послышалась эта мелодия.

Донна Жуанита появлялась на пляже около полудня, запахнувшись в просторный купальный халат и пряча лицо под широкополой соломенной шляпой с завязками на шее. Смуглая, с пышными формами, она была недоступна для нескромных взглядов, и, раздевшись в единственной на пляже кабине, выходила из нее еще более одетой, чем до этого: платье и нижняя юбка — по щиколотку, перчатки, веревочные туфли, темные очки, сменивший шляпу темный тюрбан. От соприкосновения с водой доспехи разбухали, превращая купальщицу в огромную медузу. Она не плавала, а восседала на воде. Дно там круто уходило вниз, так что в двух метрах от берега уже было с головкой. Но для привычного маршрута Жуаниты это не имело значения. Стоило ей плеснуть хвостом, и она была уже у первой скалы, напоминавшей по форме стул и потому получившей название carregun[11]; здесь она садилась, туфли — в воде, а взгляд гордо обращен к террасе, нависшей над морем. Затем она возвращалась в лоно бухты Тети (единственное видимое в данном случае лоно), края туники надувал ветер, увлекая Жуаниту к «малой скале», второй стоянке, а потом к «средней скале» — низкой площадке, почти атоллу, щетинившемуся морскими ежами и острыми раковинами мидий; и там тоже, опустив ноги в воду, Жуанита отдыхала несколько минут. Конечным пунктом полета была «большая скала»: десять метров, до нее она проплывала по-настоящему, а потом карабкалась на остроконечную вершину, откуда открывался вид на всю ее немаленькую виллу кремового цвета, строительство которой на высоком неприступном утесе потребовало значительного количества мин и денег.

Возвращение состояло из тех же этапов, только в обратном порядке. Выйдя на берег, Жуанита давала стечь воде со своего аэростата и набрасывала на себя второй халат прежде, чем разбухшая от воды обшивка обтянет тело и придаст ему форму, и поднималась, обходя каменные глыбы, к дому. Услужливая criada[12] запирала за ней калитку цвета бычьей крови. Сколько лет могло быть тогда Жуаните? Пожалуй, не больше сорока.

Я подглядывал за ней из пиниевой рощицы над ее садом: утопая в шезлонге, она потягивала мате[13] или читала «Caras у Caretas» и «Scena Illustrata»[14], единственные издания, приходившие в этот дом; тут же были две ее дочки — Пилар и Эстреллита. Дон Педро, ее муж, не читал даже эти журналы; он расхаживал по террасе в своей панаме, у него были длинные пушистые усы и бритый подбородок, ему нравились яркие галстуки и рубашки из шелка-сырца. Все мысли дона Педро занимало строительство фамильного склепа, возводимого на местном кладбище: достойная его рода гробница должна была представлять собой храм из каррарского мрамора с большим количеством башенок. Супруги надолго поселили у себя скульптора из Пьетрасанты, которому ранее доверили создание огромного Нептуна и морских божеств из его свиты, державших на себе гигантскую раковину террасы. Но статуи, под порывами мокрого соленого ветра, лишались время от времени то ноги, то руки, и история со строительством затянулась на годы. Дело кончилось бесконечным судебным процессом: после того, как дон Педро ударился в политические амбиции и выступил на выборах в качестве кандидата от партии порядка, совсем немного проиграв радикальному кандидату, хотя тот потратил на избирательную компанию значительно меньше денег, он оказался не в состоянии расплатиться с ненасытным автором художественного проекта. Дон Педро де Лагорио (прошу вас изменить имя) не выдержал удара. Помещенный в лечебницу для умалишенных, он вскоре умер там, рыча (чего, разумеется, не могли предвидеть авторы предвыборных листовок, которые объявили его «львом двух берегов», дабы заручиться поддержкой тех, кто, подобно ему, сколотил состояние за океаном, в трех тысячах лье от Италии).

С той поры вилла цвета крем-брюле стоит пустая.

Донья Жуанита взяла своих девочек, которых никто никогда не видел на пляже, — она их называла cocorite[15], — и уехала в Боку, итальянский квартал на окраине Буэнос-Айреса, где когда-то лев отточил когти и сделал первые шаги на пути к богатству.

— То есть вернулась на родину?

— Нет, ее родиной была Италия, да и лев был из наших. В Боку он приехал подростком, сделал там деньги и выписал из родных мест, чтобы жениться на ней, свою Джоаннину, родственницу, которую знал, можно сказать, только по фотографии. Превращение Джованнины в донну Жуаниту произошло там, в годы жизни на avenida [16] лавочников, где говорили скорее на жаргоне, привезенном из Чиканьи, Борцонаски или еще какого-нибудь городишки под Генуей, чем по-креольски. Там куколка превратилась в дородную бабочку, но так и не выучила по-настоящему новый язык, почти полностью забыв при этом итальянский, который, впрочем, никогда хорошо не знала, и наполовину — родной диалект. Детство ее прошло в домашнем плену или в детском саду у монахинь. Она совсем не знала жизни. Свою любимую мелодию она выучила ребенком, когда смотрела в театре марионеток «Всемирный потоп и конопатчик Барудда» (запишите правильно, Барудда это лигурийский Бригелла[17]); там даже Бог в одной сцене появлялся в виде глаза, вставленного в картонный треугольник. Зрачок оживал, источая дрожащий луч света (сзади зажигали свечу), и в ту же секунду механическое пианино заменяло пение ангелов лучшим номером своего репертуара, извлеченным посредством вращения ручки: арией трех разбойников из Gran via[18].

Как видите, я навел кое-какие справки о прошлом донны Жуаниты, и сделал это, когда ее уже не было в живых. Я даже нашел сарсуэлу, отражением которой стала ее судьба. После исхода донна Жуанита вернулась на виллу не с тремя, а с двумя разбойниками. Ей удалось временно заткнуть пробоину в своем ненадежном ковчеге и привезти с собой дочерей, уже замужних. El casamiento ingenioso[19]! Однако обман чувств длился недолго. Зятья, Рамирес и Бертран, оба с бачками, высокие, прожорливые, извели все, что еще оставалось, и, держа трех женщин взаперти, били их и осыпали бранью. Страшные сцены происходили в столовой, стены которой украшали фото великих президентов, начиная от мексиканца Порфирио Диаса, — каждая фотография с автографом. Потом, когда все уже было распродано или порушено, женщины опять уехали, как говорили местные жители, «в Америки», откуда позже дошли слухи об их печальной жизни и еще более печальном конце. Донна Жуанита умерла первой: она решила поторопиться из страха, что предназначенный для нее небесный carregun окажется занят; не исключено, что на небеса ее сопровождала ария благородного Рыцаря, если, конечно, Gran via еще оставила в этой женщине хоть какой-то след. Думаю, дочки ничего уже не ждали ни от жизни, ни от смерти. По большому счету, у них никогда не было ни дома, ни родины, ни языка, ни семьи. Они так и не узнали настоящей жизни и, возможно, даже не подозревали, что бывает другая жизнь, не такая, как у них. Не спрашивайте меня, кто сейчас занимает гробницу, построенную с таким трудом и такими затратами. Может, другие сумасшедшие из родни, седьмая вода на киселе, а может, сам автор художественного проекта, вступивший во владение собственным шедевром.

Вам этого достаточно? Понимаю, вы бы хотели узнать, что это за место, что за пляж, а также что послужило льву трамплином для прыжка в Новый Свет; вам бы хотелось дополнить достоверную картину мальчуганом, который, прячась в кустах, обстреливает безобидными камешками донну Жуаниту и ее cocorite, повинных в том, что они построили дворец, достойный Семирамиды, над морем, там, где много лет стоял только дом его отца. Вам интересно, в каком краю затворников, жертв и алкоголиков были возможны подобные истории на заре века, который еще не сбросил маску благосостояния и прогресса. Вы бы хотели…

— О, только для себя самой! — возразила Герда, уже успевшая написать крупными буквами на листе бумаге заголовок: «Upstarts» (разбогатевшие). — Возвращайтесь скорее. Никто не мешает мне позаботиться о том, чтобы вас ждала чашка мате. Но не обольщайтесь. На этом мое сходство с донной Жуанитой закончится.

Вердаччо, с его небольшой, защищенной высокими скалами бухточкой перед полукругом старых домов, прилепившихся один к другому или разделенных лишь узкими туннелями и извивистыми проулками, был почти весь виден из комнаты Зебрика на четвертом этаже виллы в Монтекорво, куда родители привозили его на лето. Но он стоял на противоположном берегу залива, в трех милях, а то и больше по прямой, и нужна была зрительная труба, чтобы обнаружить снующие взад-вперед живописные лохмотья в этом прокопченном гнезде отчаянных пиратов, к которому сарацины, и те не осмеливались приближаться. Там не проходили поезда, туда не вела ни одна проезжая дорога, там не было гостиниц и пансионатов. Если кто из чужих, сойдя на берег, отваживался ступить в лабиринт между домами, с верхних этажей на голову ему опрокидывали полные ночные горшки — даже без принятого предупреждения: «Берегись, оболью!», — испокон веков предназначавшегося для почтенных прохожих.

Такова легенда, дошедшая до любопытного Зебрика; и все равно Вердаччо оставался для него лишь углублением в скалах, большим раскидистым деревом — скорее всего, орехом, — которое росло почти над самой бухтой и казалось обманчиво близким, да белым пятном увенчанного башнями дома на отвесной скале, чуть на отшибе, к востоку. Это был дом семейства Равекка, феодалов не феодалов, но бесспорных хозяев деревни. Людей, которые определяли отпрысков в техническую школу в районном центре и которые носили башмаки даже по выходным дням; людей, читавших газеты и наведывавшихся зимой в город. Они отличались от других жителей Вердаччо — женщин, одетых в шелк, но вечно босоногих, и мужчин, косматых и неуловимых, матросов малого каботажа, виноградарей без виноградников, контрабандистов.

Но существовали ли они на самом деле, эти Равекка? Зебрик никогда их не видел. Монтекорво и Вердаччо не связывали добрососедские отношения, да и в говорах их было очень мало схожего. Иными были слова, с которыми жители Монтекорво выливали в окно нечистоты, и разными обычаи людей. Одно, казалось, Зебрик знал точно: его отец тридцать лет назад собирался обручиться с девушкой из семьи Равекка, последней невестой в роду, ныне многодетной вдовой, живущей отшельницей в пустынном Фивиццано. По всей вероятности, она была мученицей, оставшейся без гроша, и ничем не превосходила мать Зебрика. Но сам факт, дойдя до мальчика в результате бесчисленных намеков, недомолвок и мелких перепалок между родителями, не мог не произвести на него впечатления. Если бы все повернулось иначе, Зебрик, возможно, родился бы там, в той белой башне, и Вердаччо не был бы загадкой для него. Если бы отец взял в жены другую женщину, он, Зебрик, был бы другим Зебриком, может, даже у него не было бы тогда этого прозвища… Проиграл бы он в таком случае или выиграл?

Подхалимы, заискивавшие перед его родными, побирушки, каждую субботу вереницей тянувшиеся к их дому, бродяги из Понтремоло, способные остановиться даже в Вердаччо, и мнимый монах-вымогатель, собиравший пожертвования и устраивавший набеги из Сардзаны, чтобы поклянчить деньжонок, утверждали, что отец Зебрика стократ богаче и щедрее всех Равекка, много лет как обнищавших и имевших кучу долгов; однако синьору Зебрику-старшему не по душе были слухи о разорении семейства Равекка, он не хотел, чтобы «брачный союз», к которому он был близок в молодости, представляли в столь неблагоприятном свете. Главное же, он боялся лишиться оружия, позволявшего ему систематически шантажировать верную подругу своих дней, — оружия, заключенного в словах «если бы». Он жил в согласии с женой, что верно, то верно, но, когда в генуэзской лапше с зеленым соусом оказывалось недостаточно оливкового масла и сардинского овечьего сыра, придающего блюду аромат, или когда ему казалось, что телячья грудинка нафарширована вместо орешков и костного мозга жареным хлебом, Зебрик-отец выкладывал свой козырь и, указывая на белый дом на другом берегу, давал понять, что там, именно там, подобные вещи были бы невозможны.

Со временем миф о Равекка заслонили в душе мальчика другие открытия и заботы. Но это случилось уже после того эпизода, тайное значение которого понял только он один.

Двадцатого сентября в Монтекорво по традиции проводилась весельная регата, и много лет подряд ее неизменно выигрывала «Молния», лодка Зебриков. Она легче других лодок брала с места благодаря обтекаемой форме и высокому носу, почти не зарывающемуся в воду; с первым гребком команда «Молнии» получала преимущество в метр-полметра, и, казалось, ее уже не достать. Но в тот год — Зебрик вырос, ему стукнуло двенадцать весен, — на горизонте возникла неожиданная угроза: в регате впервые участвовала лодка Равекка «Угорь», и опасность представлялась тем более серьезной, что на веслах сидели не мифические владельцы, а три мускулистых рыбака из Вердаччо. По окончании предусмотренной программой развлекательной части: бег в мешках, мачты с призами на верхушке и антиклерикальная речь анархиста Папириуса Барабульи — шесть лодок выстроились в ряд на горизонте в ожидании стартового выстрела. Дистанция составляла километра полтора, финиш находился в сотне метров от берега, около первых скал. На берегу собралась толпа, а Зебрик, его братья и родители заняли места наверху у парапета своей террасы. «Молния» или «Угорь»?.. «Молния» была доверена четверке местных ветеранов — трем гребцам и рулевому, так что и здесь на карте не стояла непосредственно честь семейства, но Зебрик все равно волновался, да и другие члены семьи нельзя сказать, чтоб были спокойны. Далеко-далеко виднелись носы двух лодок — высокий, белый с красным, нос «Молнии», низкий, темно-зеленый, зловещий нос «Угря»: лодки были первой и третьей, если считать слева. И вот раздался выстрел, а вместе с ним ритмичные удары первых гребков. Какое-то время всем казалось, что лодки на одной линии. Бинокль переходил из рук в руки, но никому не удавалось отрегулировать фокус. Лодки словно остановились, весел не было слышно. Крошечные ялики, байдарки и купающиеся теснились вокруг финишной скалы, где сидели без пиджаков Папириус Барабулья, «власти» и судейская коллегия.

Было пять часов пополудни. Солнце все еще пылало над широкой водной дугой между Меско и мысом Монастероли. Дым товарного поезда выбивался из глубокого иллюминатора, прорубленного в скалах. И отрывистые проклятия, и ритмичные движения весел усиливали тишину моря.

— «Молния», — уверенно сказала мать Зебрика, опуская бинокль. — Вырвалась на полметра.

Кажется, она с облегчением вздохнула.

— Похоже, — согласился старший брат, сложив пальцы подзорной трубой. — Но на этот раз нам достался твердый орешек.

— Будем надеяться, что эти голодранцы выложатся до конца, — бросил другой брат, держа ладонь козырьком.

— Гм, — подал голос Борзой, сын управляющего, не спуская желтых, как у кошки, глаз с «Молнии». — Сегодня она чересчур зарывается носом. Лодки тоже стареют — годы берут свое.

Лодки как бы застыли на одной линии, гребцы и чертыхающиеся рулевые сгибались в едином движении. Примерно полдистанции было уже пройдено.

— Мощно идут на «Угре», — сказал отец, пытаясь сфокусировать бинокль. — Боюсь, нам их не одолеть. — И он украдкой посмотрел в сторону белого пятна над дальней деревней.

— Дело дрянь, — подтвердил Борзой, изо всех сил щурясь и кусая ногти. — «Угорь» ровнее идет. У него легче команда.

— Еще рано говорить, — возразила мать, не глядя больше на море.

— А я тебе говорю! — раздраженно отрезал отец. Однако тут же согласился: — Да, еще неизвестно, ведь дело в каких-то миллиметрах.

С берега доносился громкий шум. «Молния» и «Угорь», высокий нос и низкий нос, взлетали и опускались среди пены, явно опередив другие лодки; вопли рулевых заглушали стук весел. Оставалось пятьдесят, а то и тридцать метров. Это были бесконечные секунды, у Зебрика бешено колотилось сердце. Вдруг раздался пронзительный крик:

— «Молния»!

Борзой закружился на месте, в то время как красный нос лодки вильнул под ленточкой после резкого поворота руля и трое гребцов нырнули в море по обычаю победителей. Скрытый наполовину барашками волн «Угорь» тоже пересек линию финиша, и команда, проигравшая, но не уверенная в этом, обрушила яростные оскорбления на судей и зрителей.

— «Молния», — с гордостью сказала мать. — Им с ней не справиться.

— Подумаешь, на волосок обошли, — уколол ее отец, вытирая пот. — Последний раз доверяю лодку этим пьяницам. А сейчас нужно поднести им стаканчик. Ты доволен, Зебрик?

Мальчик не ответил. Прижав руку к сердцу, бледный как мел, он стоял лицом к востоку, и его глаза были прикованы к белому пятну, нависавшему над Вердаччо.

Дети, самые непосредственные и убежденные друзья-враги животных, не всегда представляют себе ту достаточно богатую и разнообразную фауну, какую видели посетители зоопарков в больших городах до того, как посыпавшиеся с неба бомбы освободили из неволи гремучих змей и тропических хищников. Есть на земле — и главным образом в странах, называющихся (скорее всего, до поры до времени) цивилизованными, — дети, которым почти неведом сказочный бестиарий детства, дети, для которых геркулесовыми столпами животного мира являются собака, кошка, лошадь — и зачастую не лучшие экземпляры. В подобных случаях детей моего поколения, понятия не имевших о футболе и сложных механических игрушках, выручало воображение и легенды стариков. Там, где зверинца не было, они умели построить его на свой лад. Я близко знал одного мальчика — все называли его Зебриком из-за полосатой майки, которую он обычно носил (в самом прозвище угадывались его интересы и вкусы), — и этот мальчик, живя в местах крайне бедных экзотическими видами животных, как раз и обратился к опыту стариков, к народной фантазии, немало почерпнув из этого источника. Он проводил летние свободные месяцы на полоске земли у моря, отгороженной от остального мира высокими стенами скал. В тех местах не существовало проезжих дорог, поезд проходил, зарывшись в длинные туннели, не останавливаясь, и лишь подрагивающая земля и дым, выбивающийся из прорубленных в скалах галерей, выдавали его движение. Прибрежный мир, мир, бедный растительностью, где только барсуки, белки и птицы могли найти более или менее постоянное жилище, но не волки, не кабаны, которым нужны просторные пустоши и обширные леса. Зебрик еще не охотился сам и редко сопровождал во время охоты взрослых. Многообразие перелетных птиц было для него не более чем нагромождением названий, мало что говоривших воображению. Но к некоторым местным пернатым — козодою, бусакке — он привык с первых лет жизни. Сказать, будто он их видел воочию, было бы чересчур смело. Впрочем, мертвого козодоя с бесклювым мохнатым ртом-присоской он однажды видел, несмотря на то, что козы в тех краях были большой редкостью. А вот бусакку? Ее существование подвергали сомнению самые серьезные люди, не раз бывавшие в городе. И Зебрик не встречал охотника, который мог бы похвастать, что убил хоть одну бусакку. Это была — или должна была быть — хищная птица крупнее сокола, но мельче орла, обладающая мощными крыльями, не настолько, правда, широкими, чтобы позволить ей взлететь с земли. Обнаруженная охотником, она бросалась со скалы и парила в воздухе, как планер или бумажный змей, а потом садилась ниже или выше, в зависимости от ветра или степени опасности, однако всегда на выступ скалы, откуда можно было бы снова ринуться вниз. Попробуй возьми ее — осмотрительную и хитрую, толстокожую, нечувствительную к дроби! Убитый сокол и пустельга, удод и дятел могли появиться порой, сморщенные и слипшиеся, как грязный носовой платок, из охотничьей сумки браконьера, но не бусакка, остававшаяся недостижимой мечтой.

Именно эта мечта сделала Зебрика на один день охотником. У него не было ружья, и не в его возрасте думать о разрешении на ношение оружия. И тем не менее Зебрик, который жалел убитых птиц и не собирался становиться на путь святого Губерта[20], честолюбиво вознамерился достичь того, чего никто еще не достиг: подстрелить бусакку в день своего охотничьего дебюта и потом навсегда покончить с охотой. Ему помогал Борзой, сын управляющего, такой же мальчишка, как и он, тоже безоружный, но имевший большее представление о дробовиках и зарядах. Они трудились несколько дней: взяли свинцовую трубку, приделали ее с помощью гвоздей и шпагата к доске, похожей по форме на ружейный приклад, и ближе к запаянному концу трубки, там, где она крепилась к деревяшке, просверлили отверстие для бикфордова шнура. Затем они зарядили ствол черным минным порохом, поверх пороха насыпали и утрамбовали горсть нарезанных ножницами свинцовых квадратиков и прикрыли заряд бумажным пыжом, который долго забивали палкой. Этот единственный заряд нельзя было тратить впустую. И вот однажды, задолго до рассвета, они выступили, запасшись спичками и огнепроводным шнуром, украденным у местных горнорабочих.

Нужно было приблизиться к бусакке, зажечь спичку и бикфордов шнур, едва она обнаружит первые признаки беспокойства, навести оружие и держать движущуюся мишень на прицеле десять-двадцать секунд, пока не произойдет выстрел… и тогда они увидят, как она рухнет, сраженная зарядом. Роль стрелка Зебрик избрал для себя, Борзой должен был зажечь спичку и шнур, не дожидаясь команды; обязанности были точно распределены, и лавры предстояло разделить поровну.

Они шли больше двух часов, оставили позади последние сады и чахлые островки оливковых деревьев — приют мирных славок, миновали заросли пиний и добрались до скал, с вершины которых открывались долины, отрезанные от берега стенами гор. Море блестело вдалеке, из каменных карьеров доносился неровный стук.

Чудесная встреча произошла раньше, чем они предполагали: крупная всклокоченная тень, скользнув над самой землей, ткнулась в кустарник над выступом скалы, откуда поднялся рой испуганных, пронзительно гомонящих птичек.

— Это она, бусакка, — сказал Зебрик уверенным голосом. («Она» означало, что на свете существует лишь одна птица этой породы, было бы безумием предположить, будто их может быть две.)

— Ты думаешь? — робко спросил Борзой, не скрывавший своей тревоги.

— А кто же еще! Я целюсь. Приготовься. Зажигай первую спичку.

Они стали подкрадываться на цыпочках к кустарнику. Борзой зажег первую, потом вторую и третью спичку, морщась от запаха жженой серы. Он следовал за Зебриком как тень. Они были уже почти у края выступа. Зашуршали ветки, кусты зашевелились, словно сквозь них продирался кто-то тяжелый. Борзой поднес к шнуру догоравшую спичку.

— Так… так, — приговаривал Зебрик, подставляя ему самопал.

Шнур задымился, и он взял оружие на изготовку. Мгновение длилось вечность. В воздухе клубился дым. Потом они увидели простую пичужку — воробья или вьюрка, — которая поднялась с земли и села на голую ветку сосны. Прошло еще несколько секунд — вот-вот должен был прогреметь выстрел. Зебрик не нашел в себе мужества оглядеться вокруг, он словно бы нехотя направил самопал на птичку, и оружие выстрелило. Это был настоящий взрыв, выбивший самопал у него из рук, расколов его надвое, и едва не опрокинувший на землю самого Зебрика, окутанного тучей зловонного дыма. Грохот отозвался эхом далеко в долинах.

— Тебе больно? — спросил бледный Борзой.

— Нет, но это могло плохо кончиться, — пробормотал Зебрик при виде сломанного самопала на земле.

Вьюрок продолжал сидеть на ветке и щебетал, глядя на них с любопытством.

Послышался звук шагов. По каменистому склону прыжками спускались горнорабочий в потрепанной шляпе альпийского стрелка и стучащий деревянными подошвами монах — из тех, что ходили в деревню за пожертвованиями. Они спросили, не пострадали ли охотники, и, когда Борзой рассказал историю с бусаккой (Зебрик был против и делал ему сердитые знаки, чтобы он молчал), рабочий показал рукой на скалы у горизонта, за широкой полосой моря, охватившего полуостров с двух сторон.

— Бусакка… а-а, бусакка… — произнес он, как бы желая сказать этим, что ее нужно искать далеко, на других берегах.

Он вынул из кармана баночку мясных консервов и разделил ее с ребятами и монахом; затем все четверо в молчании спустились до первого ряда олив.

У синьоры Лагуцци, жившей на корсо Азмара в квартире над нами, вряд ли были хорошие отношения с моей матерью. Вот почему, когда что-нибудь из белья, которое синьора Лагуцци сушила на своей террасе, падало на нашу террасу, она считала неприличным спускаться к нам за упавшей вещью или присылать за ней кого-то, кому могла это поручить, и свешивалась через парапет, вооружившись длинной гибкой палкой с бечевкой на конце и большим рыболовным крючком; спасательная операция требовала значительных усилий и продолжалась до тех пор, пока хозяйка не получала выручаемый предмет туалета назад. Я был ребенком, и хотя проводил на побережье не меньше трех месяцев в году, представление о рыбной ловле, возможно, сложилось в моем детском сознании под влиянием предприимчивой синьоры Лагуцци. С тех пор стоило мне увидеть рыболовный крючок, как перед моим мысленным взором возникали носовые платки, комбинации или заблудившийся бюстгальтер. В отличие от бесчестного шекспировского Автолика[21], который воровал чужое белье, сушившееся на заборах, добропорядочная синьора Лагуцци пользовалась своей удочкой для спасения собственных вещей, — благо никто ей не мешал. Никто, быть может, за исключением малыша (то есть меня), старавшегося между одной и другой попытками отбросить добычу туда, где ее трудно было подцепить.

Терраса была большая, углом, по ней можно было гулять, но никто этого не делал, кроме моего отца: он выходил туда вечером, после ужина, а утром там подолгу стоял я в ожидании, когда появится школьный омнибус, который отвезет меня вместе с несколькими соучениками в престижную школу «Витторино да Фельтре». Наша извилистая улица шла в гору и, малолюдная в те времена, считалась чуть ли не окраиной. Местные обитатели не были аристократами, но с нашей террасы, если смотреть вдоль корсо Азмара, можно было видеть подъезд дома, владельцы которого, чье имя пользовалось в городе уважением, держали выезд и одевали слуг в ливреи. Мир, недоступный для меня даже в самых радужных мечтах! Единственным моим знакомым на корсо Азмара был хозяин табачной лавки, куда отец частенько посылал меня за своими любимыми сигарами «Кавур», разрешая мне купить для себя лакричные леденцы. Из тех, кого я встречал на улице, помню только трясущегося бородача «дядю Ох», обязанного своим прозвищем вечному оханью, с которым он толкал перед собой свою тележку с мороженым, и Пиппо Биксио, врага детей, порой силой отбиравшего у меня сигары и леденцы.

Через несколько лет мы переехали в другой район: теперь мы жили в современном доме с лифтом, и хотя в новой квартире были низкие потолки, она оказалась намного удобнее — с батареями горячего отопления, которое, правда, никогда не работало, со столовой а-ля бунгало — продолговатой, веретенообразной формы комнатой. Я закончил школу, и если не в восемнадцать, то в двадцать лет мне уже не обязательно было сидеть по вечерам дома. Я гулял под портиками в одиночестве: знакомыми в новом районе еще не обзавелся, а на корсо Азмара после переезда больше не бывал. Однажды я случайно познакомился с молодым скульптором, он объявил, что у меня «интересный» характер и покровительственно пообещал ввести меня в свой круг. Держа слово, на следующую встречу он пришел в котелке и лакированных туфлях, и полчаса спустя нанятая им пролетка высадила нас перед цитаделью, которую годами я видел со своей террасы. Мне казалось, что это сон.

Я был представлен хозяйке дома, какой-то ее родственнице и домоправительнице-немке: все три женщины были толстые, и всем трем скульптор по очереди поцеловал руку; потом появились желтоволосые хозяйкины дети, два сына и дочка, которые, судя по всему, были со скульптором на короткой ноге. Богатство обстановки бросалось в глаза. На стенах висело много картин, написанных мазками в виде полосок и точек, похожих на конфетти, и все называли эту живопись современной. Мне показали сад, откуда открывался неповторимый вид на порт внизу. Потом мы пили чай, его наливали из самовара — сверкающей пыхтящей посудины. Никто не говорил на диалекте, все благовоспитанно изъяснялись по-итальянски, правда, с чудовищным диалектным выговором. Обсудили статью из «Каффаро»[22], поговорили о «Лейле» Фогаццаро[23], после чего седовласый господин спел под аккомпанемент домоправительницы арию Каскара из второго акта оперы Леонакавалло «Заза».

Пробыв там часа два, слишком долго, если учитывать мою тогдашнюю стеснительность, я решился, наконец, откланяться. На прощание меня сухо пригласили заглядывать. Скульптору повезло больше, его оставили обедать. Немного проводить меня благосклонно согласился младший из сыновей, Джачинто, примерно мой ровесник. Мы пошли в сторону корсо Азмара и вскоре оказались под террасой моего детства. Здесь Джачинто с покровительственным видом пожал мне руку, а я не удержался от желания посмотреть вверх, и у меня екнуло сердце: в вышине покачивалась удочка синьоры Лагуцци. Это означало, что бессмертная старуха успела испортить отношения и с новыми соседями снизу. Джачинто и его родственники, равно как и скульптор, не знали моего прошлого, и, решив оставить их в неведеньи, я спросил с каменным лицом:

— Что за чертовщина? Неужто рыбу ловят?

— Похоже, — рассеянно ответил Джачинто. — Я уже несколько раз видел эту удочку, когда проходил здесь раньше. Непонятная история… В этом доме всегда жила всякая шушера…

Удар наотмашь, но я даже бровью не повел. Единственным, кто мог бы меня разоблачить, повстречайся он нам, был мелкий воришка Пиппо Биксио. Но судьба благоволила ко мне: уберегла, как оберегала и после того дня, от опасной встречи. Воистину, для меня начиналась новая жизнь.

Ехать оставалось считанные минуты. В коротком просвете между одним туннелем и другим — секунда, если поезд был дальнего следования, целая вечность, если местный или рабочий, — возникала и исчезала вилла, бледно-желтая, слегка выцветшая пагода, а впереди нее две пальмы, симметричные, но не одинаковые. Они были одной высоты в лето господне 1900, когда их посадили, потом одна поднатужилась и стала расти быстрее, чем другая, и ничего не удалось сделать, чтобы замедлить рост первой и ускорить рост второй. В тот день поезд был рабочий, и вилла, наполовину скрытая более поздними постройками, была видна долго. На западной стороне дома, с верхней ступеньки лестницы, замаскированной живой изгородью из смолосемянника, кто-нибудь (мать или тетя, или двоюродная сестра, или племянница) обычно махал полотенцем, чтобы подъезжающий видел, что его ждут, а больше для того (если из окна поезда махнут в ответ платком), чтобы успеть бросить в кастрюлю картофельные клецки. Через шесть-семь минут появлялся очередной родственник — как водится, усталый и голодный. Пять часов тряски и паровозной гари!

В тот день никто не махал белым лоскутом с вершины лестницы. Федериго ощутил какую-то пустоту и отошел от окна раньше, чем поезд вполз в последний туннель. Он снял чемодан с багажной сетки и приготовился выходить. Паровоз, шипя, начал замедлять ход, темноту сменил свет, и, дернувшись, состав остановился. Федериго вышел и не без труда стащил вниз увесистый чемодан. Станция была маленькая и находилась между двумя туннелями, у подножия крутого скалистого склона, покрытого виноградниками. Те, кто ехали дальше, через секунду вновь окунались во мрак.

— Носильщик нужен? — спросил босой загорелый мужчина, подходя к единственному пассажиру в рубашке с жестким воротничком и в галстуке.

— Держи, — сказал Федериго, отдавая ему чемодан и спрашивая себя: «Кто это?» Лицо было ему знакомо. Вдруг его осенило, он радостно прибавил: — Ой, Хохлатка, привет! — и поспешил пожать руку носильщику, завладевшему его багажом.

Это был друг детства, товарищ по охоте и рыбалке, которого он вот уже тридцать лет как не видел и, по меньшей мере, двадцать — как забыл. Местный, сын крестьянина, допущенный играть с детьми единственного настоящего в этих краях господина, во времена, когда Федериго был или считал себя господским сыном. Они спустились по ступенькам и сразу оказались у моря, их отделяли от воды лишь невысокая каменная стена и жидкий ряд тамарисков. По левую руку, если спускаться, был другой туннель, ведущий в деревню, отсюда не видную; по правую — тянулись дома бывших эмигрантов, притиснутые к скалам и окруженные чахлыми садами. Нужно было пройти по этой дороге, повернуть направо к пересохшему ручью, ведущему прямо к пагоде, где никто, ни один человек, не подставил ветру белый лоскут. Они шли и разговаривали. Федериго вновь открывал для себя забытый, как он считал, диалект, и, поскольку Хохлатка, получивший свое прозвище за вечный вихор, коего теперь не было в помине, в остальном был все тот же, и та же была дорога и дома вокруг, в этом внезапном выпадении из привычного мира, в этой обратимости времени, в которую верилось с трудом, было поистине что-то от чуда. Федериго на миг показалось, будто он сошел с ума, и он представил себе, что бы делали люди, получи они возможность «проигрывать» прошедшую жизнь с начала и до конца, в записи ne variatur[24], как пластинку, записанную раз и навсегда.

Если размыслить, то изменения были (например, некому было помахать в ответ платком), и замешательство Федериго продолжалось недолго. Хохлатка, судя по всему, не заметил его состояния. Он говорил о ловле анчоусов, об урожае, о первом перелете диких голубей и, мимоходом, о немцах и о том, какие притеснения пришлось от них вытерпеть, — так что и тут смешение старого и нового не подтверждало ощущения Федериго об обратимости времени.

Зато грязно-белый дом с просторной верандой на третьем этаже словно бы подкреплял первое заблуждение, ведь каждый камень, каждая щербина на стене и, наконец, стоявший в воздухе запах тухлой рыбы и смолы неумолимо увлекали Федериго вниз, в колодец воспоминаний; однако и тут услужливый Хохлатка поспешил ему на помощь, поведав, что синьор Граццини, дородный владелец дома, который нажился, глотая алмазы в южно-африканских рудниках, давно умер и его собственность перешла в другие руки. Рядом виднелся фасад цвета кровяной колбасы, этот дом сдавался внаем, и Федериго испугался, что сейчас из него выйдет не менее упитанный синьор Карделло, весьма уважаемый в деревне человек, даже после того как убил пинком в живот первую жену. Напрасные страхи: семейство Карделло бесследно исчезло из этих мест.

А адвокат Лампони, который довел младшего брата до самоубийства, чтобы получить его страховку? (Островерхая постройка бутылочного цвета.) А кавалер Фрисси, не раз сжигавший свой пустой магазин в Монтевидео, чтобы наполнить карманы деньгами? (Уродливое сооружение с башнями, колоннами, переплетением змей и вьющихся растений, по которым в дом забирались полчища насекомых и мышей. А из окон гремел граммофон: «Смейся, паяц, над разбитой любовью! Смейся и плачь ты над горем своим!» — и раздавалось то и дело темпераментное caramba! раздражительного спившегося старика.)

На секунду Федериго испугался возможной встречи с двумя соседями: один — в штанах до колена, с голыми икрами и трясущимся брюшком, на волосатой груди — золотая цепочка; второй — мрачное лицо под соломенным сомбреро, окруженный женщинами в трауре, с ореолом достигнутого «положения» щедро расточаемой благотворительности. Но и эта опасность не грозила Федериго, Хохлатка называл другие имена, говорил о других владельцах, и только архитектура домов с облупившейся штукатуркой и крылья ветряного насоса возвращали Федериго к годам юности.

Теперь уже было совсем близко: сухая канава, узкая тропинка над ней, красный мостик, ржавая калитка, склон, ведущий наверх, и наверху, оберегаемая двумя старыми пальмами, пагода. Захрустел под туфлями Федериго гравий, на ветке смоковницы качнулась синица, наполнив воздух переливчатым треньканьем, и седая нестарая женщина, оставя стирку, поспешила ему навстречу.

— А, Мария, — просто сказал Федериго, и опять время как будто вдруг вернуло его на тридцать лет назад и сделало прежним, сохранив богатства, накопленные позже.

Но что за богатства? Никаких алмазов, никаких сгоревших магазинов, никаких родственников, отправленных к праотцам, никаких материальных выгод, извлеченных из местных ресурсов. Методичный невольный труд разрушителя прошлого, долгое плаванье в океане идей и форм жизни, здесь неведомых, погружение во время, которое не показывали солнечные часы синьора Фрисси. Уж не в этом ли состояло богатство Федериго? В этом, а если и в большем, то ненамного, несмотря на тяжесть чемодана.

Федериго отпустил Хохлатку, заплатив ему и попрощавшись за руку, и пошел вслед за постаревшей девушкой, прожившей всю жизнь в доме его родителей. Они говорили запросто, умалчивая, что нашли друг друга очень изменившимися. Говорили о живых, но больше о мертвых. Они подошли к пагоде. Федериго оглянулся, узнал широкий амфитеатр, в который вдавалось море, тополь над оранжереей, где он подстрелил из духового «Флобера»[25] свою первую птицу, поднял глаза на окна четвертого этажа, где пребывали портреты предков, войдя в столовую на первом этаже, обвел взглядом покрытые трещинами стены. Со стены куда-то исчезли копья и стрелы, подаренные унтер-офицером — сигнальщиком, который много лет провел в Эритрее, а вот гравюра на дереве, изображающая молодого строгого Верди, сохранилась. Федериго бегло осмотрел дом и пришел в сильное волнение, как будто встретил призрак близкого человека, увидев в глубине некоего фарфорового сиденья заводской знак: «The Preferable Sanitary Closet»[26] — первое английское словосочетание, какое он запомнил. В этой каморке поистине ничего не изменилось. В других помещениях он обнаружил перемены: еще несколько кроватей, пустые колыбели, новые бумажные образки, заправленные под рамы зеркал, — следы других жизней, сменивших его собственную. Он заглянул и в кухню, где Мария раздувала угли, натянул москитную сетку над кроватью, на которой ему предстояло спать, и, расставив шезлонг, вытянулся перед домом, принадлежавшим ему на одну пятнадцатую.

Он сказал себе: несколько дней в деревне, с теми, кого уже нет в живых, пролетят быстро. Но тут же подумал о блюдах, которые ему будут подавать, и разволновался; не потому, что они будут невкусными, а потому, что у них будет особый домашний вкус, переходящий от поколения к поколению, и ни одной кухарке не истребить его. Преемственность, нарушенная во всем остальном, живет в подливах к жаркому, в запахе чеснока, лука и базилика, в начинке, толченной в мраморной ступе. В силу этой преемственности и его близкие, ушедшие из жизни и обреченные более легкой пище, должны были иной раз возвращаться на землю.

«У тебя ведь есть собственный дом на море», — часто говорили ему удивленные друзья, встречая его на модных пляжах, где даже море словно подается в консервных банках. Дом у него действительно был (на одну пятнадцатую), и вот он приехал посмотреть на него.

Из столовой деликатный звон ножа о стакан возвестил, что ужин подан. А раньше был морской рог, который брат подносил ко рту и дул, как в буцину[27], играя семейный сбор. Куда девался рог? Нужно будет поискать его.

Федериго встал, прицелился пальцем в синицу, рискнувшую последовать за ним до тополя возле оранжереи, и мысленно нажал на спусковой крючок.

— Я смешон, — пробормотал он. — Это будут чудесные дни.

Господин средних лет в элегантном сером костюме, стоявший перед колледжем ордена барнабитов[28] в час, когда школьники выходили после уроков, ничем не привлек к себе внимания нескольких взрослых, которые ждали детей на улице. Только привратник, заметив его, проворчал: «Первый раз вижу. Что ему здесь надо?» Дети появлялись в дверях по одному или небольшими группами. Среди немногих, что пришли за детьми и сейчас брали их за руку, господин средних лет не увидел, к своей досаде, ни одной служанки. Две-три горничные в шляпках среди встречающих, кажется, были, а служанок ни одной.

Господин средних лет — назовем его для краткости синьором М. — буркнул: «Так я и знал», — и медленно направился в сторону портиков улицы Двадцатого сентября. Портики выглядели примерно так же, как сорок лет назад, да и школьное здание не претерпело видимых изменений. А вот сам синьор М. сильно изменился и сознавал это, но он избегал смотреть на свое отражение в витринах магазинов, что позволяло ему забыть, что сорок лет не прошли для него бесследно. Поэтому он отдал шедшей ему навстречу женщине пустую коробочку от съеденного второго завтрака, а также завернутые в клеенку и стянутые резинкой учебники, и женщина повела его за руку к улице Уго Фосколо по многолюдному проезду, по которому, не признавая человека с палкой, как называли в то время регулировщика уличного движения, двигались в обе стороны повозки и автомобили. В начале улицы, носящей имя певца «Граций»[29], синьор М. высвободил руку из руки женщины и побежал вперед. Согбенная старуха семенила за ним, коробочка и связка книг дрожали у нее в руках, она все больше отставала, не в силах угнаться за этим баловником.

Синьору М. было прекрасно известно, что он уже давно не баловник и что старая Мария умерла тридцать лет назад в платной богадельне, куда ее поместили, когда в доме стало невозможно терпеть присутствие восьмидесятилетней женщины, превратившейся в полную развалину, чтоб не сказать в живой труп. Он это знал, но поскольку улицы и дома между колледжем ордена барнабитов и домом, где он жил сорок лет назад, сохранили почти прежний вид, ему не казалось безумием воскресить покойную блюстительницу его детских прогулок. Зачем ему понадобилось приходить к концу уроков в младших классах именно этой школы, если не для того, чтобы снова увидеть Марию? Осталось всего два места, где он мог ее воскресить: этот путь и кухня в отчем доме в Монтекорво, порог которого синьор М. не переступал уже много лет: другие дома, разрушенные или перешедшие к новым владельцам, были не в счет.

Синьор М. остановился у ограды Аквасолы[30] и сел на тумбу. «Нужно ее подождать, — повторял он. — Она слишком отстала».

Старая от рождения, неграмотная, согнутая и бородатая, Мария стояла на страже благополучия чужой семьи еще до того, как старший М. женился и произвел на свет достойных отпрысков: с пятнадцати до восьмидесяти лет она была судьей и распорядительницей в своем новом доме. Разумеется, у нее был и свой дом, но, чтобы попасть туда, ей приходилось ждать переезда на лето в Монтекорво, а оттуда еще десять часов идти пешком. В первые два или три лета Мария еще предпринимала это путешествие, но потом, когда поняла, что ее там уже успели забыть или считают не своей, чужачкой, окончательно оторвалась от родных пенатов. Для нее стали своими два дома, городской и дача, стали своими чужие дети, которых она водила в школу, — двое детей с разницей в тринадцать лет, требовавшие заботливого внимания и после того, как выросли. Радостное ощущение жизни рождается из повторения определенных поступков и из верности определенным привычкам, из возможности сказать себе: «я буду делать то же, что и раньше, но не в точности то же самое». Рождается из другого в том же самом, и это одинаково как для человека неграмотного, так и для писателя.

«А вот и она», — сказал синьор М., увидев ее вдалеке, и побежал в сторону улицы Серра, начав задыхаться от астмы с первых метров Подъема капуцинов. Наверху он обнаружил молочную, где когда-то останавливался выпить стакан молока с печеньем «Лагаччо». Он и сегодня сел за столик в саду, но с огорчением обнаружил, что находится в современном кафе, где запах парного молока сменился терпким запахом эспрессо. Несколько секунд он боролся с желанием встать и уйти. Сделать это ему помогло появление официанта. «Я ошибся», — сухо сказал синьор М. и выбежал из кафе под удивленными взглядами немногочисленных посетителей.

Подошла запыхавшаяся Мария, и некоторое время он сдерживал шаг, стараясь идти рядом. Ему нравилось подтрунивать над ней, и его колкости становились, чем дальше, тем менее безобидными. Она была девочкой, когда через ее родные края проходили войска Наполеона. Как же ей удалось постоять за себя? Не выдумка ли ее хваленая невинность?

На самом деле Мария родилась через полвека после наполеоновского похода, но она этого не знала и решительно отнекивалась, хотя не могла привести ни одного довода в свою защиту.

Она говорила, что не помнит никаких солдат и офицеров; у нее был жених, он ни разу к ней не притронулся, она не позволяла. Он уехал из деревни на поиски работы, и с тех пор ни разу не дал знать о себе. Наверняка, давным-давно умер.

Синьору М. не хотелось касаться темы, которую он считал неподходящей для десятилетнего мальчика, каким представил себя, но ни одна другая тема на ум не приходила. Вернувшись в детские годы, он не смог освободиться от части своей жизни, связанной с более поздним временем. Он снова видел Марию в богадельне, ее уже не держали ноги, но это не мешало ей воевать с соседками и жадно экономившими сахар монахинями, он перечитывал извещение о ее смерти, полученное спустя много лет после того, как он покинул родительский дом. Кто знает, где она похоронена? Синьор М. никогда не был на ее могиле. Он редко вспоминал о Марии, она являлась ему лишь в самые мрачные часы его жизни. Нищая, неграмотная старуха, чье существование в этом мире было бессмысленным, бесполезным. Несомненно, он оставался единственным человеком, сохранившим, пусть зыбкую, память о ней. Иногда он боролся с этой памятью, старался избавиться от нее, как избавляются от изношенной одежды. Во всех домах, пока они не поменяли хозяев, есть какая-нибудь пустая склянка, какая-нибудь безделушка, которую никто из новых жильцов не решается выбросить. В жизни синьора М., у которого больше не было дома, не осталось ничего, что могло бы претендовать на роль табу, кроме этой трясущейся, задыхающейся тени. Годами он тщетно отталкивал ее от себя, а сейчас она шла рядом, тяжело дыша, с трудом поспевая за ним.

Бесполезное существование? Неправда, мысленно возражал себе синьор М. Когда на земле не будет больше ни одной старой служанки, когда все соединительные механизмы в мире обретут названия и перестанут довольствоваться отведенной им ролью, а чаши на весах прав и обязанностей придут в полное равновесие для всех и каждого, разве найдется на свете кто-нибудь, кому посчастливится возвращаться из школы с призраком, кто-нибудь, кто сумеет победить страх одиночества, чувствуя себя под защитой идущего рядом ангела в образе бородатого страшилища?

Синьор М. подошел к парапету: отсюда внизу, там, где кончались серые крыши, был виден порт, маяк, море, зыблемое ветром по ту сторону волнорезов. Вниз можно было попасть на лифте, который поднимался из центра города. Время от времени кабина лифта приходила, и вышедшие из нее пересекали маленькую площадь, не оглядываясь: зачем оглядываться, если картина за спиной хорошо знакома?

Чей-то голос окликнул его по имени.

— Ба, вот это встреча! Что ты здесь делаешь в одиночестве? Если не ошибаюсь, последний раз мы виделись лет тридцать назад.

Это был школьный товарищ — они учились вместе в старших классах, — его ровесник. Лицо ничего ему не говорило. Роясь во мраке памяти, он попытался вспомнить фамилию. Бурламакки? Каччапоти? Кажется, в ней было четыре слога…

— Да уж, — сказал синьор М. — Рад встрече. — Я тут случайно, проходил… один… и на минутку остановился…

Он заикался. Заметил ли что-нибудь школьный товарищ? Он оглянулся и увидел у парапета двух или трех старух с детьми. Старухи не имели к нему отношения. Мария еще не успела подойти или ушла вперед.

— Я опаздываю, — сказал он и поспешил к лифту. — Пока. Надеюсь, увидимся… рано или поздно… До встречи…

Он вошел в лифт, двери закрылись, и кабина устремилась вниз. Покачав головой, школьный товарищ пошел своей дорогой.

Не успели они сесть за столик, а она уже знала, что заказать, жестом подозвала молодого официанта, и тот подошел с меню в руке.

— Двойное консоме, пулярда на решетке, печеное яблоко и манценил.

— Манценил? Что это? — спросил господин, который был с ней. — Я знаю ядовитое дерево с таким названием. Уснуть под ним — значит никогда не проснуться. Это растение-убийца[31].

— А также сногсшибательный напиток: говорят, он представляет собой настой плодов рожкового дерева. От него приятно мутится сознание. Но одной порции мало: в день надо выпить не меньше трех-четырех бокалов.

Она показала на рекламный плакат: мужчины и женщины с волосами яичного цвета, в вечерних нарядах, лежали в тени большого дерева, вооружившись ручными гранатами в виде бутылок пенистого напитка, на лицах — блаженные улыбки.

Господин продолжил изучение меню, мучительно выбирая, что заказать. На помощь ему пришел пожилой, чисто выбритый официант с картой вин.

— «Кьяретто», «Бардолино», «Кьянти»? Фриулийский «Токай»? «Кластидио»? Вальтеллинский «Рай»? Или «Ад»?

— Пусть будет «Рай». Пока все. Я должен подумать. Подавайте даме.

Официанты удалились. Господин снова уткнулся в меню.

— Форель отварная в красном вине, — читал он вслух. — Камбала янтарная à la meunière[32]. Угорь по-ливорнски. Нет уж, спасибо. Это блюдо вызывает у меня в памяти илистую канаву недалеко от моего дома. Кто знает, существует ли она еще. Она петляла, а может быть, и до сих пор петляет между каменными глыбами и зарослями камыша, и подойти к ней можно было далеко не везде. Если долго лили дожди, после них оставались бочаги, вокруг которых толпились прачки, и в эти бочаги попадали угри — лучшие в мире. Маленьких бледно-желтых угрей трудно было увидеть сквозь жирную толщу мыльной воды. Чтобы поймать угря, следовало огородить один из таких бочагов кусками шифера, воткнутыми в дно, вычерпать горстями воду и прежде, чем она просочится обратно, войти босиком в яму и шарить руками в камнях и гнилой траве на дне. Если угря удавалось обнаружить и у нас была вилка, дело оставалось за малым: удар — и через секунду поддетый на вилку кровоточащий угорь извивался уже наверху, на краю ямы. Без вилки поймать угря было сложно, он выскальзывал из рук, прятался в пузырящемся мыльном осадке на дне. Чтобы добыть двадцатисантиметрового угря, скользкого, грязного, наполовину выпотрошенного орудием ловли, нужно было потратить не меньше получаса.

— И ты его ел? — спросила она, — намазывая горчицу на полупрожаренную пулярду, полосатую от решетки.

— Мы ели его втроем или вчетвером, поджарив на костре из соломы и бумаги. Он пахнул дымом и грязью. Вкусный — пальчики оближешь. Но наш обед состоял не только из него. Обычно к этому времени мы успевали приготовить кое-что еще: например, славку. Два-три часа мы сидели, притаившись, под кривым тополем в узком проходе между оранжереей и кустами смолосемянника, образующими живую изгородь. У моих товарищей были рогатки с резинкой, а у меня — пневматический «Флобер», заряженный несколькими патронами.

Мы видели, как медового цвета птичка прыгает с ветки на ветку фигового дерева; она питалась его плодами, открывая их ударами тонкого клюва. На тополь она перелетала редко, а прятаться под фиговым деревом мы не могли, чтобы не спугнуть ее. За лето славка (для нас это всегда была она, всегда одна и та же) садилась на тополь всего лишь раз или два, порхнув над узким проходом. Если выбранная ею ветка оказывалась слишком высокой или слишком густой, мы сдавались, но если вдруг она садилась низко, на открытом месте, мы дружно стреляли — я из ружья, а мои товарищи из рогаток.

Она падала, кувыркаясь, еще живая; и вот она лежит на земле, в уголке клюва застыла капелька крови, мгновение — и черный блестящий глаз подернется пеленой. После того, как славка умирала, мы ощипывали теплое тельце. В воздухе кружило облачко легчайшего пуха, достаточно было слабого дуновения, чтобы унести его. Она оставалась голой, с гузкой, заплывшей жиром, желтой кожей, на мертвой головке еще держались несколько пушинок, но через минуту исчезали и они: их выпалывал жар костра из пиниевых шишек, Надетая на прут, она маслилась, потрескивая на огне, пока коптился угорь. Еще немного, и мы начинали пировать. В год два таких пира, каждый из которых был событием…

— А еду чем запивали? — спросила она, бесстрашно поднося ко рту целый океан манценила.

— Набирали в пыльных зарослях папоротника ведро воды и выжимали в нее дюжину недозрелых, величиной с грецкий орех, лимонов.

Некоторое время господин задумчиво молчал, но вот он поднес к губам бокал «Рая», отпил глоток и, поморщившись, заключил:

— Нет, это не то.

— Тебе бы следовало привыкнуть к манценилу, — сказала девушка, пытаясь найти в сумочке из крокодиловой кожи карандаш для бровей. — От него не умирают. С ним уходят любые воспоминания. После него ты почувствуешь себя, как последняя трусиха, которая перепрыгнула через глубокую канаву и теперь ничего не боится. Но ты предпочитаешь сидеть в канаве и ловить угрей прошлого.

К столику неуверенно подошел официант.

— Шатобриан? — спросил он. — Суфле из омаров в бокале? Улитки по-бургундски? Дюжина или две? Ломтик рейнской семги? Или желаете начать с закуски? Тогда могу предложить гренки с паштетом из дичи.

— Я бы съел ножку славки, поджаренную на иглице, — хмуро ответил господин, — и угря в мыльном маринаде. Жаль, что это невозможно. Счет, пожалуйста. — Он извлек из бумажника длинную голубую купюру, положил на тарелочку и повернулся к девушке. — Пойдем? В следующий раз я тоже начну с манценила, обещаю.

— Начнешь и продолжишь, — сказала она. — Чтобы войти во вкус, одного раза недостаточно.

— Начиная с этого ре вы должны прикрыть звук, петь в маску, — объяснил старый учитель, перебирая клавиши. — Немного погодя, если нужно, откроете ми бемоль, но пока… Скажите «у». Вот так: «О-о-о-уууу…». Очень хорошо.

Звуки собственного голоса казались мне замогильным, нечеловеческим воем, но старый учитель был мною доволен. Маленький, сгорбившийся над роялем, милый, смешной, он модулировал ноты яйцевидным голубиным ротиком, который с трудом открывался между свесами пышных седых усов и трясущимися фалдами пегой бороды. С горящими за толстыми линзами очков глазами, он вдохновенно выводил рулады столетнего соловья.

Окна (мы были на верхнем этаже) выходили на широкую квадратную площадь, уставленную зонтами и прилавками рыночных торговцев. Вдалеке, верхом на вечно вздыбленном бронзовом коне, аргентинский генерал героически рассекал саблей воздух. Направо начинался ведущий к морю бульвар, тихий, с вывесками акушерок и безвестных протезистов. Старый учитель жил далеко, но с этим приходилось мириться. Он, знавший Мореля и Наваррини[33], заставивший рукоплескать петербургский Императорский театр и барселонский «Лисео», только он мог спасти меня от чудовищной некомпетентности преподавателей консерватории. Урок начинался очень рано, в половине девятого утра, и продолжался, как правило, тридцать минут. В начале десятого я уже входил в читальный зал городской библиотеки, в это время полупустой. Большого выбора книг там не было. Библиотекарь не любил, чтобы его беспокоили, но я обходился без его помощи: в одном из постоянно открытых шкафов мне повезло найти корм на много месяцев. Я прочел тогда многие книги Леметра и Шерера, который открыл Амиеля[34]. Систематические уроки пения тем временем продолжались. Постепенно я свыкался с неосуществимостью мечты о любимых партиях. Прощай, Борис, прощай, Гурнеманц, прощай, Филипп II[35]; следовало забыть про ноты ниже первой линейки, заупокойное пение евнуха Осмина и Зарастро[36]. Старый учитель был тверд. Но и при новом регистре он не позволял мне особенно надеяться на возможность увидеть себя в феске Яго или с моноклем и табакеркой Скарпии[37]. Он ненавидел «новации», считая, что они погубят меня. Моим стилем должно было стать традиционное бельканто: Карл V, Валентин, Жермон-отец, сержант Белькоре, доктор Малатеста[38] — вот партии для меня.

«Giardini dell’Alcazar — de’ mauri Régi delizie — oh quanto…»[39] Четырехкратное до, подобное ударам гонга, затем клубок арабесок и переливов на пути к грандиозному пронзительному фа, перелетавшему статую генерала, и в завершение — умопомрачительное срединное до. Так выходит на сцену Альфонс XII, король Кастилии, так свою битву выиграл сорок лет назад старый маэстро, когда бразильский император Дон Педро, аплодируя ему, едва не отбил ладоши. Увы, я не узнавал свой прежний голос и не мог понять, как относиться к новому. В моем распоряжении был другой инструмент, вот и все. Отзанимавшись полчаса, я уступал место сразу трем ученикам. После меня очкастый бухгалтер из «Ллойд Сабаудо», фельдфебель карабинеров (синьор Каластроне) и коротконогая дама с тонкой талией и пагодой накладных локонов, жена промышленника, который ее не понимал (это она сказала мне сразу), репетировали трио из «Ломбардцев» Верди. Однажды, сидя на площади в двух шагах от прилавка с кефалью и кальмарами, я долго слушал перепевы («Quai voluttà trascorrere…»), изливаемые на недовольных прохожих. Мадам Пуаре несколько раз приглашала меня в гости. Она жила на небольшой вилле с кружевным фасадом и башенками, к которой вел подъемный мост. Мы знали ее под настоящей фамилией — ди Караваджо, Пуаре была фамилия мужа. Она дебютировала в «Сельской чести» Масканьи на сцене города Понтремоли, после чего исчезла из поля зрения. Она не взяла ничем, кроме голоса. От нее я узнал, что старый маэстро, со мной неизменно застегнутый на все пуговицы, считал меня единственным стоящим учеником, подаренным ему судьбой за пятнадцать лет преподавания. Единственным, разумеется, после самой мадам. Неужели они все сговорились и издеваются надо мной? Мне трудно было поверить, что это не так. Я решил осторожно выведать мнение о себе старого маэстро, и он развеял мои сомнения. Я услышал, что ни синьора Пуаре (куда уж ей!), ни инженер из городского трамвайного депо, который воем Амонасро[40] заставлял торговцев рыбой удивленно задирать головы, ни дочь директора психиатрической лечебницы (таинственная Миньон и коварная принцесса Эболи[41]), ни жеманный дрожащий Неморино[42] бухгалтера, ни даже (особенно этот!) бедный синьор Каластроне, в подметки мне не годились. Им всем не хватало того, что он называл «перец под хвост». В «Santa medaglia» Валентина, юного героя с конопляной шевелюрой, в сцене с крестами и сцене смерти[43], если все будет хорошо, меня признают новым Кашманом[44]. После этого разговора я готов был провалиться от стыда. Именно мне, библиотечной крысе, повезло с перцем под хвостом? А что толку, если на мою долю приходились самые пресные партии оперного репертуара?

Возможно, все и было бы хорошо, не вмешайся в дело сам черт: с перцем или без перца, удача, не успев улыбнуться, показала мне хвост. Однажды, вернувшись после недолгого перерыва в занятиях с дачи, я узнал о скоропостижной кончине старого маэстро. Я увидел его лежащим на узком холостяцком одре, среброкудрого, в черном костюме. Он стал совсем маленьким. Комнату украшали дипломы, царские медали, венки из искусственных цветов и рамки с газетными вырезками. Любимые ученики сменяли друг друга возле усопшего, поддерживая форму тихими ми ми ми в маску. После похорон я снова уехал на дачу, а вскоре меня поглотила пармская казарма «Ла Пилотта». Если пение рифмуется с терпением, то для меня оно рифмовалось с терпением старого маэстро. Думаю, он унес с собой в иной мир и ту звучащую мечту, то свое поющее alter ego, которые, почти без моего ведома, но определенно за мой счет открыл и искусно создал во мне — быть может, чтобы вновь обрести свою далекую молодость. Когда много лет спустя я поддался искушению проверить себя, сидя над клавишами, то обнаружил, что глухое ми Великого Инквизитора и контрабасовое ре толстого Осмина вернулись на прежнее место. Но к чему они были мне теперь?

Вчера вечером старший клакер, должно быть, заснул на спектакле. (Хорошая, хотя и не самая популярная опера располагала ко сну, затрудняя дозирование одобрительных «браво».) Только этим я могу объяснить, почему арию баса из двух куплетов прервали несвоевременные аплодисменты в конце первого куплета, где не было ни музыкальной концовки, ни соответствующего голосового эффекта, чтобы оправдать неожиданные овации. Что случилось? А то, что старший клакер, проснувшись, подал не вовремя сигнал, только и всего. Ошиканный зрителями певец не сразу смог продолжить арию; но клака успела себя выдать, и когда бас, постепенно понижая голос, дотягивал заключительную ноту, никто уже не принял усталые хлопки, раздавшиеся в подозрительной части театра, за чистую монету.

К клакерам следует относиться с большим снисхождением. Вряд ли им хорошо платят за ту понятную роль, какую они играют в случаях, когда публика оказывает несправедливо холодный прием представителям оперного искусства. Без аплодисментов опера, мелодрама не согревает сердце, перестает быть полноценным спектаклем. Не иметь возможности увидеть перед опущенным занавесом вышедших на поклон Радамеса и Рамфиса после синхронного «Immenso Ftà»[45], отказаться от желания разглядеть с близкого расстояния их халаты, тюрбаны, значит лишиться половины удовольствия, которое может доставить «Аида»; не поддержать одобрительным аханьем слова Спарафучиле, только что предложившего Риголетто гнусную сделку, значит, по меньшей мере, расписаться в собственном бездушии, в полном отсутствии сочувствия ближнему. То, как он произносит эти слова, — звук не сложный, но это не просто звук, а символ всей жизни подводного обитателя. Кто жил в съемных комнатах, в третьеразрядных гостиницах и пансионах, слышал тысячи раз подобные «голоса из подполья», не имеющие никакого отношения к Достоевскому.

Вчерашние аплодисменты вернули меня назад, в то время, когда клакеров вербовали среди брадобреев. Клакерство не было их профессией, оно было страстью, и нет ничего плохого в том, что эта страсть приносила им еще и крохотный доход. Меня самого, когда я решил брать уроки бельканто, приобщил к «кругу посвященных» мой парикмахер Пеккиоли. Главный клакер в городе, Пеккиоли был оперным гурманом и редко использовал в качестве сигнала щелчок пальцами. В самых известных местах, в конце наиболее эффектных арий, он предоставлял свободу действий своим адептам и зрителям с билетами, приобретенными в кассе. Для себя он оставлял исключительно трудные случаи; какое-нибудь pianissimo, какое-нибудь редкое diminuendo, самые рискованные низкие ноты. И вот тут у него вырывалось чуть слышное, но такое естественное «браво», что никому в голову не могло прийти, что за этим шепотом стоит цена, тариф.

Должен сказать, что я не принадлежал к числу его любимых клиентов, пока не доверил ему свою певческую судьбу. Как редкий клиент из тех, кто прибегает к услугам парикмахера лишь для того, чтобы постричься, и отказывается от мытья головы, от лосьонов и дорогих массажей, я не мог пользоваться его расположением. Тем не менее, однажды он решил прибегнуть к моей временной помощи, и как-то вечером я оказался в отряде его клакеров. Случай был необычный и потому сложный. Богатый житель нашего города, переселившийся в Италию из Аргентины, давал концерт из своих сочинений. Хосе Ребилло, художник-пуантилист и автор разнообразных музыкальных произведений, не был композитором в собственном смысле слова, говорили даже, что он не знает нот и сочиняет музыку для своей пианолы, вырезая ножницами бумажные ленты и перфорируя их при помощи специальных пробойников. Продукцию его пианолы записывали, гармонизировали и оркестровали другие.

В то время едва ли не единственным, с кем ассоциировалась музыка будущего, был Вагнер, к которому уже достаточно терпимо относилось большинство меломанов. Но такой музыки, как у синьора Ребилло, состоящей из одних скрипучих диссонансов, никто еще не слышал. Кем он был, этот Ребилло — гением или сумасшедшим? Если судить по названиям его сочинений (я помню «Умирающую кувшинку», поданную как «музыкальный натюрморт»), должен признать, что он был, по меньшей мере, предвестником. Но понять это тогда мне было труднее, нежели теперь.

Итак, я вошел в театр «Политеама»[46] по бесплатному билету с намерением исполнить свой долг; но когда умирающая кувшинка испустила последний вздох, и я собрался уже зааплодировать, все ярусы недовольно засвистели и слабый крик «Да здравствует Ребилло» потонул в почти единодушном вопле «Баста! Долой автора! Гнать его из театра!», а кому-то и этого показалось мало, и он заорал: «Смерть Берилло!», переиначив, на зависть самому изобретательному поэту, имя композитора. Что это было? Работа вражеской клаки? Или синьор Ребилло успел нажить в городе массу врагов? Не знал и не знаю. Пеккиоли сидел далеко, и я, растерявшись, поспешил присоединиться к большинству и трусливо завопил вместе с другими «Долой! Вон из театра!» Концерт закончился свистом и гоготом. Проталкиваясь к выходу, я постарался не попасться на глаза своему «начальнику».

Несколько месяцев спустя знакомые привели меня в дом к композитору, которого я освистал. Ребилло жил в неоготической башне с декоративным подъемным мостом впереди. Целыми днями он дырявил бумажные ленты и разбрызгивал разноцветные точки по внушительного размера холстам. Он говорил на лигурийском диалекте с примесью креольских слов, и его исключительным чтением были «Prensa»[47] и «Scena Illustrata». Почему он помешался на авангарде, для всех осталось загадкой. Высокий, крупный, лысый, усатый, он, при всем своем невежестве, был, вероятно, самым одержимым человеком, какого когда-либо видел свет. Возможно, в Париже, да и то лет через двадцать, его приняли бы всерьез, но в нашем здравомыслящем торговом городе у него не было шансов. А ведь Ребилло водил знакомство не только с нахлебниками и клакерами, народом, наведывавшимся к нему исключительно в час ужина и выплаты гонорара за свои услуги. Его лучшим другом и конфидентом был почтовый чиновник, господин Армандо Рикко, маленький, гладко выбритый человечек с моноклем на шнурке, автор несметного числа парнасских сонетов. В каждой его строке было не меньше двух диэрезов[48], в чем он, по его словам, превосходил своего бога — великого Чеккардо[49]. Рикко утверждал, что стоит поэту написать хоть одну строчку в прозе, и он разучится писать стихи. Ему нравились изящные слова, вместо «человек» он говорил «человеческое существо» и при этом делал вид, будто терпеть не может Д’Аннунцио. За свою долгую жизнь он не опубликовал ни одного сонета, что не помешало ему до конца дней оставаться высокомерным. Он говорил, что творит для потомков. Около полуночи, когда сотрапезники и парикмахеры уходили, Ребилло и Рикко оставались вдвоем, хозяин дома запускал свистящую и чихающую пианолу, и Рикко читал свои стихи, выделяя голосом диэрезы и закатывая глаза.

В лунные ночи морская волна мягко разбивалась об эскарп, защищавший неоготическую башню синьора Ребилло, как, думаю, разбивается и сегодня, даже если башня не устояла. Мне неизвестно, что стало после смерти композитора с горами бумажных рулонов, которыми было забито святилище его искусства. Меньшего труда стоило уничтожить стихи Армандо Рикко, умершего в безвестности.

Подобные встречи открыли мне истину, ведомую немногим: искусство служит утешением в первую очередь для неудавшихся художников. Вот почему оно, искусство, занимает такое место в жизни людей; вот почему композитор Ребилло и поэт Рикко, которых, сам того не желая, вызвал в моей памяти незадачливый клакер, быть может, заслуживали слов воспоминания — знака признательности каждого благородного человека своим учителям.

Я видел коллекцию старых вокальных пластинок под аккомпанемент фортепьяно, записанных между 1903 и 1908 годом, и кое-что из нее слышал. Посвятил меня в тайну своей фонотеки преклонного возраста господин, поздний хранитель певческих реликвий тех лет. В дни его молодости (сорок лет назад) по бельканто уже звонили колокола. Золотой век не знал пластинок, и, когда новое изобретение позволило «консервировать» последние славные голоса (надо сказать, что первые восковые цилиндры были похожи на банки томата), недостатки нового технического средства позволили бальзамировать лишь тень. Все пели дребезжащими, бесцветными, искаженного тембра голосами. Особенно неузнаваемыми становились низкие голоса. Только посвященный способен сегодня «восстановить» мольбу из «Еврейки»[50] «Если вечно угнетенные…» в том виде, в каком она прозвучала на заре столетия из уст увенчанного славой двухметрового великана Наваррини.

Тогдашние корифеи не без оснований плохо восприняли новинку. Перспектива предстать перед потомками изуродованными испугала их: «Лучше пусть нас забудут, — подумали они, — чем услышат такими». Но потом кто-то сдался, кто-то попал в ловушку. В 1903 году на премьере «Африканки»[51] в нью-йоркском театре «Метрополитен» кому-то за кулисами удалось записать сцену высадки Васко да Гамы и вдохновенное ариозо «О paradiso» в исполнении тенора де Решке[52], запечатлев на пластинке закулисный шум и овации зрителей. Вскоре пластинка была размножена.

Запись, которую я слышал, считается единственным существующим сегодня экземпляром и как предмет антиквариата представляет огромную ценность. Только тот, кто знает наизусть это ариозо из оперы Мейербера и для кого не секрет, с какими неимоверными трудностями связано его исполнение, в состоянии разобрать слова; остальные слышат прерываемое отдельными выкриками шипение и металлическое замирающее си-бемоль в конце, тонущее в криках и аплодисментах, которые кажутся издевательскими. От Жана де Решке больше ничего не осталось: ни об одной другой записи старый коллекционер никогда не слышал.

Немногим более поздними должны быть запись арии «lo son l’umile ancella…» («Адриенна Лекурвер») в исполнении великой Анжелики Пандольфини, создательницы партии Адриенны, и запись дерзкой серенады Дон Жуана «De’ vieni alla finestra» в исполнении Виктора Мореля. Обильная ржавчина не мешает убедиться в необыкновенном звучании голоса Анжелики и в исполнительском произволе и пошлости одного из последних во Франции представителей итальянского бельканто. Зато совершенно не членораздельным оказывается «Home, sweet home»[53] в исполнении шестидесятилетней тогда Аделины Патти, в то время как Таманьо в сцене смерти Отелло (Таманьо со стрекозиным голосом) не лишен проблесков былого величия.

Я слушал пластинки довольно долго, однако больше, нежели окаменевшие голоса, меня интересовала тайна, которую должен был носить в себе старый господин. И прежде чем откланяться, я без труда выудил ее.

Влюбленному в искусство пения, нерешительному, как клоун в опере Леонкавалло, ему трудно было сделать выбор между театром и жизнью, и он, робкий и взыскательный, самолюбивый и страшно неуверенный в себе, лучшие годы жизни тщетно пытался добиться безукоризненного исполнения знаменитой арии Якопо Фиеско в опере «Симон Бокканегра» Верди. С восемнадцати до пятидесяти лет он каждое утро, отложив помазок и бритву, отворачивался от зеркала и с намыленными щеками грозил кулаком запертым дверям мраморного дворца, что напротив генуэзского собора Святого Лаврентия, и рокотал: «A te l’estremo addio, palaggio altero!»[54], чтобы обрести мягкость в голосе при переходе к словам «II lacerato spirito del mesto geni-tore…»[55] и затем опуститься в заключительном хрипе до самой низкой ноты (фа-диез большой октавы) в последних словах молитвы «Prega, Maria, per me».

Ария эта не трудная, но она требует исключительно зрелого голоса, тогда как в молодости старый господин свой голос достаточно зрелым не считал. Незрелый бас — все равно, что незрелый, несъедобный плод. Годы шли быстро, новые квартиры, казармы, гостиницы, пансионы, клиники, больницы и съемные комнаты сотрясали слова проклятья, голос созрел, зазвучал свободно, утратил натужность, но в один прекрасный день лишился тембра и густоты. Старый господин (тогда еще не такой старый) знал, что необходимо, ловя момент, вцепиться в те немногие дни совершенства, о которых он мечтал, поразить всех знаменитыми словами проклятья и затем погрузиться навсегда в гордое молчание. Его друг, врач, прервавший блестящую карьеру, часто наведывался к нему, чтобы репетировать с ним дуэт из «Пуритан» Беллини «Suoni la tromba», но чаще, чтобы вдохновить его, хмуро тыча одним пальцем в клавиши рояля, на горькую исповедь шерифа Ренса[56] «Minnie, dalla mia casa son partito…» и на душераздирающую концовку «Or per un bacio tuo getto un tesoro», которая, увы, неизменно вызывала недовольство соседей и портье. Бывший врач тоже на много лет опаздывал с дебютом в ожидании зрелости, и в один прекрасный день у него лопнуло терпение, и, посчитав хрипотцу несовместимой с мечтой о партии шерифа, безумец выбросился из окна. Мучиться ему не пришлось: пронзенный пиками садовой ограды, он умер сразу.

Будущий коллекционер пластинок сделал из смерти друга надлежащие выводы и вскоре отказался от своих притязаний. Ему было уже за пятьдесят, и час, которого он ждал, возможно, давно прошел, чего никто, а уж тем более он сам, не заметил. Лишь иногда он, бреясь, вдруг отворачивался от зеркала и дрожащим голосом запевал «II lacerato spirito…». В ту же секунду рядом возникала тень его друга-врача, и слова замирали на губах. Впрочем, для кого бы он пел сегодня? Искусство в полном упадке.

Люди в чем-то похожи на книги: вы рассеянно перелистываете страницы, не догадываясь, что они оставят в вас неизгладимый след; от другой книги вы не можете оторваться, буквально проглатываете ее, но проходит несколько месяцев, и вы понимаете, что она не стоила того времени, которое вы на нее потратили. Из этого следует, что в первую минуту, при первой встрече говорить о том, проиграете вы в конечном счете или выиграете, преждевременно. Я часто спрашиваю себя не о книгах, а о живых и мертвых существах, что промелькнули бы в моей памяти, если бы меня, избави бог, поставили к стенке, либо если бы я тонул, зная, что спасения ждать не приходится. Это были бы люди или любимые животные? Мужчины или женщины? Те, кто были мне дороги, или шапочные знакомые, не подозревающие, что занимают такое место в моем сознании?

Мгновения, которые предшествуют сну и которые лучше всего заполнять молитвами и раздумьями, можно сравнить отчасти с последними мгновениями земного существования, и в этой связи я бы сказал, что homo sapiens наших дней, законченный одиночка в обществе тем более бесчеловечном, чем громче оно кричит об уважении коллективных прав, живет, не зная, сколько сюрпризов ему приготовила жизнь.

Вчера вечером, когда я, перед тем как уснуть, пытался сосредоточиться на вопросе о высшем смысле жизни и повторял «человек смертен», в комнате появились гости — две странные, совершенно забытые мной особы, и я покинул марево путешественником, который сравнивает себя с чужеземцами и, обнаружив, что его отношение ко всему, что связано с прошлым, изменилось, вынужден признать, что он сам изменился, и согласиться со старой истиной: дважды в одну реку войти нельзя.

Я собирался уже погасить свет, когда, деликатно постучавшись в дверь — тук-тук-тук, — с глухим «можно?», представлявшим собой, по меньшей мере, си контроктавы, в комнату вошел плотный, среднего роста расфранченный солдат, увешанный с головы до ног оружием, как тень Гамлета, в шляпе с длинным страусовым пером, которое дугой свисало почти до самых шпор; с ним был суетливый церемонный старикашка, изъяснявшийся не столько словами на загадочном наречии, сколько жестами и ужимками лемура.

— Марсель, — вырвалось у меня, и догадка, что передо мной верный слуга Рауля де Нанжи из «Гугенотов», герой оперы Мейербера, неотделимый в моей памяти от знаменитого исполнителя, помогла мне без колебаний узнать умершего в сороковых годах в Монтевидео обладателя самого замогильного голоса, величайшего из всех, кто пел на итальянских подмостках, Гаудио Мансуэто, мастера нот ниже первой линейки, глубокого баса, широкоплечего крепыша, бывшего грузчика генуэзского порта, обязанного тонкостью манер (когда я с ним познакомился) удачной карьере оперного певца и стихийному уму, благодаря которому он чувствовал себя в любой партии истинным хозяином сцены.

— Марсель, — подтвердил солдат, поглаживая усы à la Марко Прага[57], подошел к неизменно открытому у меня в комнате роялю, пробежал рукой по клавишам и негромко для себя, но так, что в окнах задрожали стекла, выпалил «пиф-паф», предшествующее описанию взятия Ла-Рошели.

— Ого! — воскликнул я без тени удивления. И повернулся к его спутнику. — А вы… извините?

— Сегодня на мне костюм Дулькамары или Альциндора[58], а в миру я Асторре Пинти, комический бас или бас-буфф, если вам так больше нравится. К вашим услугам.

— Асторре Пинти? Так я же вас знаю, синьор Асторре. Не думайте, будто я забыл наши долгие разговоры в страшные дни перед освобождением Флоренции, — мы прятались тогда в театре на виа Ламармора, 14. (Заросший, голодный, всегда в пижаме, на груди побрякушки амулетов, голос постоянно «в маску» — ми ми ми в трех октавах, писк сурка и тут же хрип умирающего, — он по нескольку дней не ел, он сам и его многочисленная семья. Своим появлением сейчас Асторре Пинти только усложнил дело. Он был жив или умер, как его спутник? После освобождения Флоренции я ничего о нем не слышал.)

— Вы, конечно, меня не помните, командор Мансуето, — обратился я к его спутнику в попытке преодолеть смущение. — Я имел честь быть представленным вам парикмахером Пеккиоли в галерее Мадзини. Вы отвели меня к настройщику роялей и одновременно верховоду группы клакеров, и после того, как я спел вам «Il lacerato spirito», посоветовали мне продолжать занятия пением.

— Ха, ха, — прогремел Мансуето.

— Ха, ха, — ехидно повторил Дулькамара в терцию.

Оба сели за рояль и, не обращая на меня внимания, взяли несколько аккордов, после чего вынули из шкафа партитуру «Силы судьбы»[59] и открыли ее на нужной им странице.

— Помню также, — продолжал я, — что вы, кавалер Асторре, предсказывали полное разрушение Флоренции, города богохульников, и ваше предсказание сбылось — правда, отчасти. А вас, командор, я имел счастье видеть еще раз: вы пели Захарию в вердиевском «Набукко» на сцене туринского театра «Кьярелла». Дальнейшая ваша судьба мне не известна.

— Ха, ха, ха, — прогремел Мансуето, и вместе с последовавшим «ха, ха, ха» Асторре получился смех двух заговорщиков из «Бала-маскарада» Верди.

— Было бы глупо с моей стороны льстить себя надеждой, что меня, скромного писаку, помнят корифеи оперного искусства, — честно признался я. — Но если бы вы изволили объяснить мне причину…

— «Giudizi temerari…» [60] — ответил Марсель, начиная свою часть дуэта двух монахов, и бросил шляпу на пол. Обломок страусового пера отлетел за рояль. Последний слог повис в воздухе низким звуком органа, заглушив дребезжание последних ночных трамваев. Кто-то на верхнем этаже забарабанил в пол, требуя прекратить шум. Мои гости явно разбудили соседей.

— Поздравляю, — сказал я, закрывая ладонями уши. — Поздравляю, командор: несмотря на возраст, на перемены… в жизни… на новое… место жительства, ваш нижний регистр сохранил прежнюю силу. Тем не менее, согласитесь, что, учитывая поздний час и обычай соседей спать по ночам… может быть, следовало… Вы меня понимаете… В этом мире…

— «Del mondo i disinganni…» [61] — грянул Мансуето, согнувшись на вращающемся табурете и елозя руками по клавишам; его спутнику ничего не оставалось, как язвительно вторить ему, в надежде, что его пронзительный голос не заглушит эта буря.

Ураган разыгрался не на шутку. Вакханалия высоких и низких нот, звучание бездны, сдобренное легкими стежками свирели и язвительным смехом дюжего бесстыдника-монаха: урок смирения в лице падре Гвардиано и мрачные остроты подозрительного Фра Мелитоне[62]. Я хотел еще что-то сказать, но мне не хватило голоса. Буря продолжалась долго — до тех пор, пока не замерла на утробном, самом низком фа, которым Асторре тщетно попытался акцентировать — двумя октавами выше — свою ехидную фиоритуру.

Когда я отнял ладони от ушей, я услышал сильный стук в дверь квартиры. Весь дом бурлил. С улицы доносились громкие проклятия.

— Хватит, — сказал командор и захлопнул рояль.

— Хватит, — повторил Асторре, поднимая шляпу, которую он тоже бросил на пол.

— Servitor[63], — исторгли они вместе, цитируя Мефистофеля Гуно с понижением до фа-диеза, исходившего, казалось, прямо из преисподней, и скрылись за дверью, явно довольные ночным уроком.

Я не сразу пришел в себя. Протестующие голоса постепенно стихали. Сомневаюсь, что воин и его спутник улетели верхом на помеле, но, судя по тому, что никто не улюлюкал им вслед, их уход остался для моих соседей незамеченным. Спал я мало — все время повторял «Del mondo i disinganni…», стараясь понять тайный смысл ночного визита. Свидетелем чего я оказался: встречи покойного с живым или вечерних похождений двух покойников? И если оба ничего не знали обо мне, как им удалось меня найти? И, наконец, следовало ли считать их плодом бессознательного, галлюцинацией человека, чье воображение не породило до этого никого более значительного, чем они?

Обдумывая происшедшее, я пришел к выводу, что связь между двумя посетителями существовала в моем сознании: встреча с Марселем давала надежду прославиться не меньше, чем он, открывала дорогу на сцену; разделив тридцать лет спустя участь голодающего Асторре, я поблагодарил Всевышнего за то, что уберег меня от опасности, которой этот певец подвергал свою жизнь, хотя на мою долю пришлись куда более унизительные удары. Если представить жизненный путь как параболу, для меня эти два человека были двумя ее точками — начальной и конечной. А ведь для них по-прежнему не существовало того, для кого они-то как раз действительно существовали. Не всегда удается быть принятыми в расчет теми, от кого этого ждешь.

Наутро я первым делом позвонил соседу сверху, чтобы извиниться. Он буркнул в трубку, что не слышал ночью никакого шума. Позже женщина, которая ходит ко мне убирать, подтвердила в ответ на мои осторожные вопросы, что нашла перо на полу за роялем.

— Не то куриное, не то голубиное. Только не страусовое, — уточнила она. — Небось, ветром в окно занесло.

Долгое время меня очень занимали враги синьора Фукса. Я не знал этих людей, но он часто рассказывал мне о них: высокопоставленные, могущественные враги и враги безвестные, более чем скромного достатка и положения, как могли они, эти мужчины и женщины, ненавидеть его — живой пример респектабельности, титана эрудиции, олицетворение бескорыстного снобизма?

Высокий, худой, бедно одетый, с длинными желтыми усами над прожорливым ртом, синьор Фукс, человек неопределенного возраста и происхождения, владеющий многими языками, пользуется большой известностью в светских и интеллигентных кругах Италии, и не только Италии. В карманах у него пусто, как у всех истинных поэтов (а он, конечно, поэт, хотя не пишет стихов), и его основная профессия — Гость. Он ищет богатые и по возможности благородные семейства, способные предоставить в его распоряжение комнату и двухразовое питание в замке на Луаре, в башне где-нибудь в Вогезах, на вилле в Сан-Себастьяне или, на худой конец, во флорентийской, венецианской, миланской квартирке. Он ищет и находит, вернее сказать — находил, ибо после двух великих войн богатые уступили свои замки государству, и меценатство становится все большей редкостью. И вот получается, что Фукс, с его исключительно тонкой натурой, вынужден иногда жить в третьеразрядных гостиницах и сам готовить себе еду на спиртовке. Его трапеза всегда представляет собой quatuor — квартет (обычно Фукс изъясняется по-французски): например, отбивная котлета, две вареные свеклы, кусочек сыра и груша — еда, которая вам и мне показалась бы обыденной, для него — музыка, достойная Моцарта. Не проходит дня без того, чтобы он не открыл друзьям составные части очередного квартета. Ибо у Фукса, помимо врагов, есть также много друзей, кои, не имея возможности пригласить его на виллу, приглашают в город и угощают обедами, лучшими, чем его собственные, хотя и не отвечающими принципу четырех блюд. Он искусно умеет внушить людям, что пригласивший оказывает большую, великую честь себе самому. В эту ловушку попадаются все, попался в нее и я. Несколько месяцев я был другом Фукса и не раз приглашал его домой или в ресторан, прельщенный фуксовым остроумием и талантом собеседника. Но в один прекрасный день наша дружба кончилась почти трагическим образом, и я постиг тайну, что так занимала меня.

Это случилось во Флоренции холодной зимой, вскоре после освобождения. Невозможно было достать уголь, или же (точно не помню) мои хозяева не могли позволить себе такие расходы. Я обогревался с помощью электрического камина с четырьмя спиралями («элементами»), которые включались попарно.

Мы сидели с Фуксом за обедом, когда он недовольно заметил, что в комнате слишком жарко. Я встал и выключил пару элементов, казавшуюся ему излишней. Вскоре после этого Фукс отвел усы от жареного барашка (чудо черного рынка), в которого уже вонзил было зубы, и пожаловался, что замерзает. Я вскочил на ноги, рассыпаясь в извинениях, и прибавил к двум горевшим элементам остальные два. Не прошло минуты, как Фукс выразил мнение, что не два и не четыре, а именно три элемента могли бы создать наиболее благоприятный для беседы климат.

— К сожалению, — ответил я, — сие не в моих силах: камин работает только в двух режимах, а другого у меня нет.

Мы продолжали говорить, время от времени я поднимался, чтобы повернуть регулятор, однако было очевидно, что синьор Фукс сердится и не доверяет мне как кочегару. В конце концов, он сам встал, наклонился над камином, долго колдовал, вращал регулятор туда-сюда, пока, наконец, не раздался сильный треск, после чего камин погас совсем.

— Похоже, я сломал вам камин, — произнес он, поднимая усы над еще горячими спиралями.

— Будем надеяться, что нет, — ответил я, — но, так или иначе, это неважно. Мы закончим нашу беседу где-нибудь в теплом кафе.

Мне показалось, Фукс не на шутку разозлился.

— Одно из двух, — заявил он. — Или я сломал его, или он не сломан, и тогда вам следовало бы удостовериться в этом и включить его снова. Не получается? (Я попробовал раз-другой повернуть регулятор, но тщетно.) Вот видите: значит, камин испорчен, и сломал его я.

— Не расстраивайтесь, видно, перегорел предохранитель, — объяснил я. — У меня тоже такое бывало.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил синьор Фукс. — У вас тоже? Иными словами, вы утверждаете, что на этот раз камин сломал я.

— Я ничего не утверждаю, синьор Фукс, — возразил я. — Камин больше не работает, предположим, виноват в этом я, да так оно, в сущности, и есть, коль скоро я не обзавелся другим камином, более надежным. Дело поправимое, завтра же его починят.

— Вы усугубляете положение, беря вину на себя, но в действительности утверждая, что виноват я. Согласитесь, что слово «вина» тут неуместно.

— Согласен и прошу простить меня, я говорил о себе, а не о вас.

— Пока вопрос остается невыясненным, это слово задевает и меня. Я пришел гостем, а ухожу виноватым. Надеюсь, вы не станете отрицать, что падение нравов поистине непоправимо. Когда я разбил зеркало у княгини Турн унд Таксис, она уволила слугу и приказала немедленно заменить зеркало. Тогда я был виноват, сегодня же вопрос остается sub judice[64]. До не свидания.

Едва поклонившись, он направился к двери. Я попробовал удержать его, но безуспешно. Примирение было невозможно. Сам того не желая и не подозревая о том, я был зачислен в постоянно растущий легион его врагов. Оставалось утешать себя мыслью, что, может быть, в этом качестве я пригожусь ему больше.

У этой истории есть предыстория. Под вечер зимнего дня 19… года синьор Лазарус Янг. М. A., Ph. D.[65], низкорослый робкий человечек, чью приплюснутую шляпу украшало неизменное сорочье перо, проходя по одной из нью-йоркских улиц, обратил внимание на снежный холмик — окоченевшего, едва живого воробушка и, желая спасти бедную птичку, опоздал на трансатлантический лайнер, который должен был доставить его в Европу. Когда птичка, переданная в руки известных ветеринаров, ожила, ее торжественно поместили в клетку с обогревом, где поддерживалась постоянная температура — двадцать два градуса. Все вместе, включая пропавший билет на пароход «Жак Картье», обошлось в две или в три тысячи долларов, и теперь Сноу Флейк, Снежный Комочек, сокращенно Сноу, с поседевшими от времени перышками, забавлял посетителей виллы на Эрта Канина, 48, во Флоренции, где синьор Янг проводил в среднем по месяцу каждые пять лет, от одного приезда до другого оставляя дом на попечение садовника и кухарки. В тот год, когда я с ним познакомился, синьор Янг, застигнутый врасплох «преступными», как он выразился, санкциями[66], покинул город раньше, чем обычно, и вернулся в родной Сен-Луи, штат Миссури, подальше от удушающей атмосферы; в доме, чтобы присматривать за Сноу, остался гостивший там впервые синьор Джозеф Стэппс, дородный синеглазый мужчина неопределенного возраста, которому можно было дать и сорок лет, и шестьдесят, всегда гладко выбритый, с голубыми прожилками на пухлых щеках, эффектный в своих широких регланах, подчеркивающий собственную значительность каждой деталью — прической, перстнями с камеями, инкрустированными тростями, перчатками из кожи кенгуру, дорогими кашне и носовыми платками, портсигарами и трубками «Данхилл» и проч.

Синьор Стэппс обосновался в голубой комнате виллы — вытянутом в длину помещении с отдельной ванной, освещенном четырьмя большими круглыми окнами, откуда открывался вид на оливковую рощу и сад вдоль аллеи, — и приготовился провести там ожидавшие нас жестокие времена. Тут, прежде чем перейти к рассказу о нашей внезапной и необъяснимой дружбе, которой мы были обязаны случаю, следует сделать небольшое отступление. Если известно, что чужие любови, особенно любови наших друзей, часто кажутся нам непонятными, преувеличенными и даже надуманными настолько, что мы видим в них едва ли не девальвацию драгоценного чувства, осознанного, как мы считаем, лишь когда оно живет в нашем сердце и подвластно нам, то же, с некоторыми вариациями, можно сказать и о дружбе. В таких случаях наше суждение безапелляционно и язвительно. «Скажи мне, кто твой друг…» и так далее. Глубоко несправедливая пословица: у каждого из нас хоть раз в жизни был друг, причину коротких отношений с которым мы не могли объяснить даже самим себе.

Одним из таких друзей стал для меня синьор Стэппс. Послушать его, так я был единственным человеком моего круга, кого он удостаивал своим обществом, при том что он не был мизантропом и не упускал случая намекнуть на благородные знакомства, на старые связи, на близкие отношения с представителями другого мира, людьми международного масштаба, недосягаемыми, ныне находящимися в бегах либо брошенными в тюрьмы. Подозреваю, что в течение шести месяцев я вообще был единственным, с кем он встречался во Флоренции, и то же самое я могу сказать о нем, моем единственном приятеле в обстановке долгого нервного ожидания конца света, который не наступил, а если и наступил, то через шесть-семь лет. Может ли один человек, к тому же человек заурядный, заменить собой все человечество? Оказывается, может: доблестный Стэппс, единственный часовой, оставшийся на посту в городе, известном как одна из крепостей европейской цивилизации, оправдал мои надежды.

О происхождении и жизни синьора Стэппса известно было только с его слов. Он утверждал, что родился в Богемии, был трижды женат, представлял чешскую дипломатию, пока не разругался со своими друзьями Масариком и Бенешем[67]; при этом он не знал родного языка и не говорил сносно ни на одном из языков, доступных мне. В беседах со мной он пользовался смесью плохого английского и плохого французского либо наречием вроде эсперанто, только более сложным. «Я опустил сокола», — похвалился он однажды, после того как выпустил на волю купленного соколенка. В доме Янга он не имел дела с прислугой. Прекрасный повар, он готовил себе обеды сам, изобретая лакомые блюда, а по вечерам ужинал со мной в трактирчиках, опустошая большие фьяски[68] Кьянти, добавляя в сложные салаты обязательную каплю, oh rien qu’un soupçon[69], уорчестерского соуса и возмущаясь отвратительным качеством горчицы и икры. Вернувшись в поздний час домой, он слушал, как в полночь по гравиевым дорожкам парка катает тачку Привидение — тень неведомого самоубийцы, — после чего садился за работу.

За какую работу? Представить, что синьор Стэппс был писателем, мешало упомянутое мною отсутствие в его распоряжении языка, по-настоящему близкого ему. Думаю, он вынашивал мысль об антологии мировой поэзии от эпохи Тан до Рильке на якобы известных ему языках оригиналов — книги для собственного чтения: он явно чувствовал себя Робинзоном, единственным оставшимся в живых представителем гибнущей, как ему казалось, культуры. В любом случае Стэппс, авантюрист и щеголь, был убежденным жрецом этой культуры, что нас, вероятно, и сближало. На старых улицах города репродукторы радио-лжи извергали грозный поток поношений, книжные витрины заполонили свастика и немецкие книги, вокруг нас сжималось кольцо отечественного безумия, но синьор Стэппс, с золотыми зубами и фатоватой улыбкой мнимого сорокалетнего, выпускал на волю соколов, возился с шумерскими стихами, подкармливал Сноу Флейка фосфором и готовил свое знаменитое stew[70] à la динамит, неизменно невозмутимый, окруженный облаком намеков, недомолвок, светскости и плохой литературы. Он был рядом, на своем месте, синьор Стэппс, и, пока он оставался там, я чувствовал, что великая надежда может сбыться.

В один из осенних вечеров мы с Антонио Дельфини[71] поднялись на виллу, чтобы насладиться новым вариантом гуляша, которым в 19… году Стэппс потчевал в Нейи президента Стамболийского[72]. Путь среди огородов и садов был сказкой, от ужина, приготовленного им и сервированного нами, все внутри горело, крошечная порция яства, желтого от перца, перепала и полуслепому бедняге Сноу, жалобно чирикавшему в своей неизменной печке. За пикантным блюдом последовали пикантные разговоры в обычном стиле, грампластинки, ликеры на донышке рюмок и запоздалый настой ромашки. В полночь патефон был остановлен, мы замолчали, чтобы услышать тачку Привидения, и я различил, похолодев от ужаса, шуршание колес по гравию. Из гостей мы с Антонио возвращались, пошатываясь, с обожженными внутренностями, уверенные, что в мире есть хотя бы одно открытое окно и что в тот вечер на всех меридианах другие Стэппсы воздали должное культуре, которая пыталась пережить временных хозяев.

В тот вечер я видел синьора Стэппса в последний раз, но время, когда я нуждался в нем, уже близилось к закату под звуки победных гимнов. Несколько дней спустя, поднявшись вечером на вершину холма, я обнаружил комнату с круглыми окнами запертой, и сторож виллы Янгов сказал мне, что синьор Стэппс неожиданно уехал и просил передать мне привет. Остается добавить, что с тех пор я ничего о нем не слышал. О Сноу мне известно, что бедная птаха не вынесла нарушения диеты, назначенной орнитологом из Университета Джона Хопкинса, и на следующий день после нашего с Антонио визита ее нашли мертвой на жердочке в жаркой клетке. Ей было, по словам сторожа, ровно одиннадцать лет и три месяца. Перед отъездом синьор Стэппс сам похоронил ее в саду Привидения.

Письмо из Бразилии от Доминико стало для меня главной новостью последних дней. Оно было написано на той смеси американского английского с сицилийским диалектом, из-за которой я и раньше понимал его с трудом; а каково теперь, когда к этому языковому гибриду недавно примешался в немыслимых сочетаниях еще и новый для Доминико бразильский португальский! «Write те, напиши меня, — прочел я, — ваша эпистола вечер (sic[73]) muito desejada por mim»[74]. Как раз вчера мне попалась на глаза групповая фотография десятилетней давности, где бывший тогда во Флоренции Доминико, первый, разумеется, inter pares[75], запечатлен в обществе каких-то фашистских бонз. В городе, где что ни день открывалась какая-нибудь выставка или проходила церемония, имевшая хотя бы отдаленное отношение к культуре и сопровождавшаяся щедрой раздачей пирожных и напитков, Доминико, неизменно готовый из гастрономических соображений появиться по собственной инициативе в соответствующий час в соответствующем месте, был одним из самых фотографируемых и популярных людей. Никто не знал его имени, но во Флоренции ни один праздник, ни один «слет» (это слово тогда слышалось всюду) не обходились без Доминико Браги: с изрядным треугольником торта «наполеон» в руке он стоял в первом ряду, улыбаясь резкой вспышке магния.

На этом снимке он сидит рядом с префектом и секретарем городского отделения фашистской партии в своей обычной вязаной фуфайке и обтрепанных брюках; сандалии просятся в починку; мясистый рот тонет в длинных усах. Монгольские глазки сияют от удовольствия, а над головой крупными печатными буквами перечисляются достоинства Флоренции, города науки с полями для гольфа на восемнадцать лунок и круглогодичными Picturesque sightseeings in Tuscany[76], традиционным пасхальным фейерверком, праздником винограда в Импрунете и другими достопримечательностями.

Прекрасный мир для Доминико, пока этому миру не пришел конец; прекрасная, без забот и обязательств, жизнь — чувствовать себя итальянцем наполовину, защищенным американским паспортом и легким бременем культуры, где Данте и Лоренцо Медичи, Гарибальди и Мадзини вкупе с Линкольном или Джефферсоном, Уитменом или Улиссом Грантом являли поистине picturesque sightseeing[77], ретроспективный взгляд на вселенную, ослепленную светом новой имажистской поэзии, за самого значительного, после Эзры Паунда, представителя которой гордо выдавал себя американец Доминико Брага, сын перекочевавшего в Бриджпорт аптекаря из сицилийского городка Лингваглоссы. Он плохо, как я уже заметил, знал итальянский, и его английский, мягко говоря, нельзя было назвать безупречным; разговорным языком для него был язык Лингваглоссы, тоже забытый или исковерканный. Тем не менее, в двадцать лет Доминико услышал the call of Italy, зов родины, и нанялся учеником кока на «Дарданус», грузовой корабль, плывший в Голландию. В пути ему неожиданно улыбнулась удача, настоящий lucky strike[78]: судовой пекарь, закоренелый пессимист, читатель Шопенгауэра и Гартмана, покончил с собой, бросившись за борт, и Доминико занял его место, что позволило ему, по прибытии в Амстердам, получить сумму, достаточную для покупки мопеда «Пегас», на котором он отправился в путь по Европе. На Сен-Бернарском перевале его «Пегас» сбил корову, и Доминико пришлось отдать хозяину раненой скотины останки своего драндулета и продолжить путь пешком.

Во Флоренции желтая фуфайка тотчас обрела популярность, и такого ненасытного пожирателя эклеров, каким стал Доминико в считанные дни, на фуршетах еще не видели. Он питался пирожными и только в исключительных случаях — макаронами, коими последователи брата Милитоне из местных монастырей снова и снова потчевали его, делая вид, будто не замечают, что он подходит к ним по три-четыре раза[79]. Доминико нравилась мишурная жизнь города студентов и иностранцев, его принципы с намеком на демократичность не мешали ему находить привлекательным карнавальный режим, который допустили тогдашние итальянцы и который в его глазах прекрасно гармонировал с палио, с футболом в средневековых костюмах и с другими местными достопамятностями. Что город, то норов, — и Доминико не углублялся в частности, тем более, что Учитель, Эзра, убедил его, будто в Италии не хватает только арахисовых плантаций, а во всем остальном она является «неизменным и действенным образцом авторитарной демократии»[80].

Так что же нас не устраивало? Доминико Брага не склонял слуха к жалобам своих новых друзей, все у нас ему нравилось, особенно были по душе массовые зрелища, представления под открытым небом в саду «Боболи», он их никогда не пропускал, но за вход не платил, возникая из-за кустов одновременно с эльфами, послушными режиссерской воле Рейнхардта[81], неизменно улыбающийся, в неизменной желтой фуфайке, неизменно готовый занять место в первом ряду. Единственное недоразумение случилось однажды, когда он приютил в своей мрачной мансарде на улице Паникале двух новых знакомых, с которыми, к моему великому сожалению, свел его не кто иной, как я. Втроем они легли спать на узкой кровати — Брага, пролетарский писатель Морлюски и болгарский художник Ангелов. И среди ночи рабочие типографии, помещавшейся на нижнем этаже, услышали крики: «Гангстер! Продажная шкура! Шпион!» — свидетельство яростного идеологического спора между тремя бродягами. Возможно, ворочаясь без сна, гости поняли из разговора с Доминико, что он принадлежит к ненавистным силам «реакции» и попытались столкнуть его на пол. В конечном счете враги помирились: скорее всего, appeasement[82] произошло благодаря тому, что комизм ситуации перевесил политические убеждения… Кстати, через несколько дней Доминико покинул Флоренцию, и, насколько я знаю, продолжил в Америке вести праздный образ жизни, умудряясь раз в четыре года печатать стихи и рассказы в эфемерных газетах, как грибы после дождя плодящихся во всех штатах за несколько месяцев до выборов.

Что я смогу рассказать ему сегодня в своей muito desejada эпистоле? Лингвистические трудности ничто по сравнению с идейными разногласиями. Удастся ли мне объяснить ему, что сейчас происходит в Италии? Чистая душа, невинная душа, Доминико Брага — один из тех людей, кто делают непонятной и даже нежеланной часть человечества без родины, без территории, — часть человечества, к которой не применимы законы классиков утопии. Такие люди, как он, могут выпасть из установленного порядка и выпростаться из сетей истории только благодаря конформизму большинства, благодаря тому, что легионы существ согласны носить общий ярлык, отказавшись от собственных лиц и собственной судьбы.

С другой стороны, до какой степени нас может интересовать свобода отдельного человека, не свобода всех, а свобода одного против всех? Боюсь, что Доминико, спасаясь в одиночку, погибает в одиночку: тот, от кого ускользает религиозный смысл общественной жизни, лишает себя и преимуществ жизни индивидуальной, жизни человека, которого нельзя считать личностью, если он не соотносит себя с другими личностями, нельзя назвать стопроцентным человеком, если он не принимает других людей. Но мне мучительно трудно объяснить это Доминико на языке, каковой я вынужден буду сфабриковать специально для него, да еще в то время, когда эгоизм, откровенная анархия выглядят привлекательнее, нежели красивые социальные выдумки «сильных мира», издалека пекущихся о нас, увы, и о нашем несчастном полуострове…

На пустынной, холодной улице пригорода «линкольн» Патрика О’К. привлекал внимание. Человек, который вышел из машины, — высокого роста грузный мужчина, немолодой, но еще крепкий, волосы редкие, рыжевато-седые, — заглянув в книжечку с адресами, обратился к бакалейщику, и тот указал ему нужный дом: виа Стринге, 117-бис, правая лестница. Дом был убогий, со двора доносились крики детворы и голодный собачий вой. Неужели здесь живет Понцио Макки, самый неутомимый и, быть может, самый тонкий из его иностранных пропагандистов? Никаких сомнений, все сходилось — и улица, и номер дома, — и Патрик О’К. смущенно подумал, что не имел права удивляться. В расселении возвышенных душ есть свои тайны, и порой трудно в жизни тем, кому не по пути с огромными стадами двуногих. Опрокидывая рюмочку граппы, Патрик О’К., известный во всем мире под псевдонимом Аластор, убедил себя, что надо бы исходить из этой истины. Щедро вознаградив бакалейщика и скорее знаками, чем словами, поручив тому присмотреть за машиной, он направился к лестнице, на вершине которой его ждала медная дощечка с именем господина Понцио Макки.

Он долго стучал (звонок не работал), ему открыла угрюмого вида женщина с сопливым ребенком на руках — вероятно, жена переводчика, бесцветное, неряшливо одетое существо неопределенного возраста. Это квартира господина, то есть профессора Макки? Да, нет, да — трудно сказать, ибо Патрик не говорил ни слова по-итальянски, а предполагаемую миссис Макки не устраивал ни один из известных ему языков. Но вот, наконец, американский ирландец исхитрился вручить ей визитную карточку, на которой значилось его имя, за коим следовал длинный ряд заглавных букв (М. А., Ph. D.[83] и еще других) — свидетельство изрядного культурного багажа и положения в обществе, а также приписка в скобках карандашом: Аластор.

Аластора провели в тесную нетопленую гостиную, где в книжном шкафу на видном месте красовались по меньшей мере четыре его книги, и оставили на какое-то время одного. Когда он входил, в соседней комнате смолк стук пишущей машинки. Может, «профессор» работал? Аластор передернул плечами — замерз ждать.

Прошло несколько минут, из комнаты рядом доносились голоса — казалось, там оживленно беседуют. Потом хлопнуло закрываемое окно, и опять стало тихо. Чуть погодя вернулась предполагаемая синьора Макки, и Аластор был допущен без новых проволочек в кабинет своего достохвального переводчика. В комнате было темно, ставни плотно закрыты, и когда зажгли электрический свет, Аластор увидел мужчину в постели. Голова была обмотана ветхим шерстяным шарфом, из-под грубых драных одеял высовывалось бесцветное лицо. На мраморном столике бросалась в глаза сложенная кипой рукопись — возможно, перевод очередной аласторовской вещи, над которым шла работа.

Жена больного осталась, чтобы присутствовать при разговоре, и Аластор, поклонившись, взял инициативу на себя. Спросив, профессор ли Макки перед ним (yes — было ответом) и уж не застал ли он его, увы, хворающим (yes), Аластор выразил сожаление по поводу своего несвоевременного визита (yes) и признательность за переводы, коим Понцио Макки (yes, yes), пропагандируя его творчество, посвятил драгоценное время, которое мог употребить лучшим образом (yes, oh yes). Монолог длился минуты две, больной, должно быть, очень страдал. Посидеть с ним, ему будет приятно? Или профессор Макки предпочитает, чтобы его оставили в покое? Ему нужны лекарства, помощь, совет? У него хороший врач? Может, имеет смысл еще раз показаться доктору? Или лучше вообще не слушать эскулапов? Ответы на все вопросы сводились к соответствующим yes, и после очередного из них Аластор объявил, что не станет больше утомлять больного, и, поклонившись, покинул комнату своего переводчика.

С женщиной, которая не выглядела польщенной, когда ее называли миссис Макки, американец распрощался на верхней площадке лестницы и вскоре, выпив в бакалейной лавочке вторую рюмку граппы, уже заводил бесшумный двигатель своего огромного «линкольна».

Из дома 117-бис по улице Стринге, правая лестница, его отъезд наблюдали в щелочку по-прежнему прикрытых ставней Понцио Макки, одетый, обутый и уже на ногах, жена и троица возбужденных детей.

— Свалился, как снег на голову, — приговаривал Понцио, потирая лоб. — Этот сиволапый ни бум-бум по-итальянски не знает. Чего ему там еще взбредет? Он говорил, что вернется?

— Ну так опять заболеешь, — язвительно хихикнула жена.

— Лучше скажи ему, что меня нет: уехал, мол, и будет месяца через два. Это проще простого — пяток слов надо запомнить, я тебя научу.

— Научишь? Да если б ты пяток слов мог наскрести, зачем бы тебе, остолопу, комедию ломать?

— Дубина, а то я не разговаривал все время! Справился на отлично с плюсом.

— Садился бы ты лучше работать, осел! Коли он вернется, я с ним без тебя разберусь. Наверно, спокойнее было глухонемым прикинуться…

Тем временем «линкольн» Патрика О’К. приближался к гостинице. Назавтра предстоял отъезд, и американец больше не думал о своем переводчике. Если бы он угадал невероятную правду, если бы почувствовал, что в этом человеке скрывается персонаж, достойный его пера, он, падкий на такую добычу, возможно, повернул бы назад, чтобы ринуться в наступление — любой ценой.

Сэр Дональд Л. некогда любил путешествия — особенно, путешествия в Италию. Его теперь уже долгая жизнь всегда была комфортной и, по крайней мере, в первой половине, во всех смыслах «эдуардовской»[84]: жизнь человека успешного в успешной стране, жизнь in progress, то есть в постоянном развитии, без тени трагических сомнений на собственный счет и на счет социальной касты, которая недавно приняла его в свое лоно. Сын ньюкастлского пивовара, возможно, еврей, но не настолько чистокровный и не настолько богатый, чтобы рано воспользоваться преимуществами своего происхождения, болезненный в детстве и до поры не отличавшийся подвижностью ума, принятый со скрипом в Итон и там нещадно поротый seniors[85], с честью выдержавший четырехлетнюю борьбу в Оксфорде с наставниками и их любимчиками, не признававшими его, он поступил на гражданскую службу, выйдя после первой мировой войны на пенсию в почетном звании и горя желанием жить среди себе подобных, среди господ. Тогда он и положил начало долгим путешествиям в свои Эльдорадо, путешествиям северянина, как он себя называл, послушного зову Юга: Греции, Испании, Марокко, Балеарских и Азорских островов и особенно Италии, которую он изучил вдоль и поперек, — разумеется, южной Италии, где он написал свои книги (никто их не знает), где у него есть, лучше сказать, были, верные друзья. Иные времена… Но из-за ненавистных ему политических и социальных революций времена изменились, и безумие диктатора, поначалу такого тихого и charming[86] и под конец такого жестокого, бесконечная Вторая мировая война и приход к власти в Англии людей, не разрешающих выезд за границу с суммой больше тридцати пяти фунтов стерлингов, одним словом, все привело к тому, что сэр Дональд вынужден проводить годы (возможно, последние и самые драгоценные годы жизни!) в мрачной трехэтажной квартирке, богатой книгами и воспоминаниями, но бедной солнцем и человеческим теплом. В районе St. John’s Wood, где он обитает, много деревьев, у каждого хозяина дома и у каждого жильца есть крошечный, в несколько пядей садик за решетчатой оградой, на которой вывешены самые необычные бесплатные объявления о спросе и предложениях («Ноте wanted for lovely parrot»[87] — кто-то хочет избавиться от попугая); это недалеко от центра города, а сам город — центр мира и человеческого общежития, организованного лучше, чем где бы то ни было; и все-таки сэр Дональд чувствует себя пленником, ему нужен кто-нибудь, с кем расхваливать или поносить гигантский механизм, украшением которого он себя вообразил. С кем он может это делать? Разумеется, не с безусыми середнячками, навещающими его, — полухудожниками, полуписателями, полуприспешниками, готовыми давать ему советы, водить его «остин» (с нормированным бензином), поглощать его тосты, — готовых, короче говоря, извлекать пользу из меланхолии старого холостяка, который не переносит одиночества. Нет, подобные, пусть и полезные, паразиты не по нему. Приезжий итальянец, достаточно молодой, чтобы иметь возможность сказать ему: «Я, когда вы еще под стол пешком ходили …» и достаточно образованный, чтобы, не дрогнув, поддержать диалог в платоновском духе, — вот его идеал.

Я был его идеалом в течение сорока восьми часов. В первый день он показал мне город, предупредив, что из него плохой гид (вот в Италии он был бы прекрасным чичероне, — что я, желторотый, знал о настоящей Италии?), постаравшись не пропустить ничего из того, что считал особенно ужасным или великолепным: docks[88], slums[89], смену караула у Букингемского дворца, таверны и аптеки, где сохранились балочные потолки семнадцатого века, лавки антикваров, не говоря уже о посещении его клуба, о бесконечных парках и садах, где недавно завезенные серые белки съели местных рыжих и где, к несчастью, становится все меньше и серых белок. Их тоже съели — только теперь уже люди? Я сказал, что рыжие белки очень вкусные: я пробовал в Италии. Тут разговор зашел о кулинарном искусстве. Сэру Дональду не понравилось, что я всерьез принимаю вывески, изображающие тарелки с морковью и бутылки с желтым соусом и агитирующие огромными буквами за «perfect soup»[90] и «marvellous sauce»[91]. Мне следовало убедиться, что хотя таким, как он, приходится нелегко, искусство приспосабливаться еще не утрачено жителями Британских островов, принявшими надлежащее посвящение под другим небом. Доказательство этому я мог получить тут же. Нет, дайте сообразить, тут же — громко сказано. Необходимо все подготовить, продумать. Не заходить же в первую попавшуюся ресторацию, тем более, итальянскую. Там могут обдурить приезжего итальянца, но не его, ему очки не вотрешь. Он приглашает меня к себе домой. Не сейчас, не в этот вечер, какое там! Он должен предупредить свою повариху Хани, которая живет в Манчестере и приезжает иногда к нему готовить. Слишком далеко? Ерунда, всего четыре часа на поезде. Он даст телеграмму молнию, и на следующее утро его Сладкая (honey[92]) появится. К девяти вечера парадный ужин будет готов. Сэр Дональд попросил меня прийти пораньше, он будет ждать меня в семь. Я попросил разрешения прийти с итальянским другом. Естественно, хоть с двумя. И он высадил (dropped) меня у входа в гостиницу, где мне предстояло довольствоваться скудным казенным ужином. Зато на следующий день…

На следующий день около половины седьмого я стоял на углу Оксфорд Стрит и Парк Лейн, пытаясь свистом привлечь к себе внимание какого-нибудь сердобольного таксиста. Но свистеть было бесполезно: в этот час найти в Лондоне свободное такси задача не из легких. Меня выручил гостиничный портье: его свист, обошедшийся мне в два шиллинга, оказался эффективнее моего, так что в семь часов я и мой друг Альберто Моравиа, вскарабкавшись по узкой лестнице сэра Дональда, получили возможность познакомиться со Сладкой. Ангел, приехавший из города, черного, как уголь, сам оказался черным. Одна из тех женщин, которые в ответ на вопрос, сколько им лет, могут буркнуть что-то нечленораздельное, оканчивающееся на пять, оставляя открытым промежуток от двадцати пяти и выше; круглая, толстая, с лоснящейся кожей, курчавая, добродушная. Обступившие ее сэр Дональд и его адепты весело смеялись. Все были представлены всем, каждый получил свою порцию похвал — и она, и гости, и предвкушаемый роскошный ужин. Можно было предположить, что Хани будет в кухне, но оказалось, что это не так: очевидно, еда была готова и томилась в печке. Как и сэр Дональд, Хани не была чистокровной англичанкой: надо полагать, и в ней текла смешанная кровь, в этой зажигательной женщине с открытым и сильным характером, насмешливой, ловящей на лету двусмысленные остроты и соленые намеки. Она изъяснялась на кокни[93], и ее было нелегко понимать, но это не мешало нам с Альберто лопаться от смеха — отчасти по долгу гостей, отчасти благодаря нескольким рюмкам горячительного, которые привели нас в хорошее настроение. Разговор коснулся и ужина: закуски с яйцами gull, входящими в число ненормированных продуктов, жареной курицы и знатного пирога с консервированными фруктами. Все было готово, но, к несчастью, кто-то повернул выключатель телевизора, когда на экране разворачивались первые сцены детективного спектакля, захватившие, похоже, не только Хани, но и гостей. Воспользовавшись этим, мы с Альберто спустились в гостиную этажом ниже. Нам было не по себе.

— Яйца gull, то есть чайки, — сказал я. — Мы влипли. Они черные, как она, и горько-соленые.

— Будем надеяться, что жареная курица не окажется жареной чайкой, — отозвался Моравиа. — У нас нет выбора.

Из другой комнаты доносились крики и смех. «Murder! Murder»[94], — кричала возбужденная Хани. Мы вышли в сад, и на полчаса о нас забыли. Пьеса, должно быть, достигла кульминации: Хани то дико визжала, то разражалась рыданиями, потом визг и рыдания вдруг смолкли, и стали слышны голоса: казалось, все дружно успокаивают кого-то. Спектакль закончился, а может быть, выключили телевизор. Мы поспешили наверх.

Там снова зажгли свет, Хани без чувств лежала на софе. Пытаясь привести ее в чувство, кто-то хлопал ее по щекам. Спектакль захватил Хани, она забыла обо всем на свете, но труп, воскресший в сундуке, привел ее в такой thrill[95], так на нее подействовал, что она потеряла сознание. Нужно было быстро поесть и отвезти ее к сыну, он жил поблизости — примерно в получасе езды. Ужин, к сожалению, подгорел, ничего не поделаешь, в следующий раз нам повезет больше. Три юных ганимеда принесли из кухни крутые яйца, черные снаружи и зеленые внутри — их передержали в электрической духовке. Сэр Дональд предупредил, что в таком виде они несъедобны. Лучше сразу приступить к курице, которая оказалась настоящей, правда, успела обуглиться, и гарнир к которой представлял собой красивую грядку солений и редиса. Пирог, напротив, удался, а кроме того, нельзя было не отдать должное кувшину австралийского вина из категории «домашнего разлива». Было уже поздно, настало время прощаться. К Хани вернулось веселое настроение, она собирала вещи, все чмокали ее в щечку и уверяли, что она имела сногсшибательный успех. Один из молодых людей пошел искать такси. Мы разъехались группами в двух противоположных направлениях: сэр Дональд, Хани и два молодых человека — на «остине», я, Альберто и двое других гостей — на такси до ближайшей пещеры подземного поезда, где нас оставили после ритуальных улыбок и рукопожатий. Спускаясь по tapis roulant[96], я посмотрел на часы: было двадцать минут двенадцатого, слишком поздно, чтобы найти открытый ресторан. И, к сожалению, мы забыли поблагодарить хозяина дома.

Раскаленные добела рельсы сверкали под знойным небом Фоджи. Вагоны цвета виноградных выжимок, сухая раковина колонки, связанные бревешки (придет же в голову думать в такую жару о дровах на зиму!), казалось, вот-вот расплавятся. Медленно удаляющийся состав на секунду блеснул буфером последнего вагона, будто намекая на возможность, пробежав сотню метров, догнать поезд. Но пока Клиция прикидывала, хватит ли у нее на это сил после двух нестерпимо жарких дней, проведенных в Фодже, сто метров превратились в сто пятьдесят, а потом и в двести. Слишком далеко. Было три часа пополудни. Войдя в зал ожидания, Клиция присела на край скамьи и открыла расписание. До семи вечера не было ни одного поезда, а дальше ее ждала перспектива трястись двадцать часов в пассажирском, идущем на север. Она посмотрела наверх тем неосознанным, покорным и одновременно отчаянным взглядом, каким с помощью ex voto[97] в деревенских церквах обреченные ищут на небе, кто помог бы им, подал обнадеживающий знак в оправдание их доверия. Однако потолок зала ожидания не разверзся, чтобы явить взору утешительное видение. Вместо этого ей предстал во всем своем отталкивающе мрачном великолепии длинный ряд желтых липучек для мух, усеянных черными точками, их отчаянное жужжание словно сливалось в муку дружной агонии. В середине ближайшей ленты замер огромный черный паук — жертва погубившего его густого клейкого покрытия. Как он умудрился добраться до середины ленты? Клиция терялась в догадках. В конце концов, она остановилась на предположении, что причиной его гибели явился сквозняк: паук должен был спускаться по ниточке собственной слюны, детали своей воздушной архитектуры, когда внезапно налетевший циклон швырнул его на зыбучий песок рокового берега.

Завершив расследование, Клиция вышла на вокзальную площадь. Фибровый чемоданчик был легким, но жег, как крапива, и без того горячую руку. Летом в местных барах неуютно из-за эскадрилий огромных мух, хищно набрасывающихся на посетителей и на съестное. А Клиция уже выписалась из гостиницы. Почувствовав себя потерянной, она бы впала в отчаяние, если бы не спасительная зеленая афиша на стене. В парадном зале муниципалитета (Клиция тут же вообразила прохладное помещение с удобными мягкими креслами) знаменитые профессора Добровский и Петерсон из Луизианского университета в Бэтон Руже и из Института Аватары в Чарльстоне (штат Южная Каролина) проведут содержательный диспут о метемпсихозе. При готовности кого-либо из слушателей принять участие в практических опытах, представляющих большой интерес, афиша обещала такие опыты. Вход стоил недорого.

Вскоре Клиция переступила порог здания, вестибюль которого украшали чахлые лимонные деревья в кадках и ветки пинии. Указательные стрелки привели ее к залу. Под его тенистым сводом она сразу почувствовала облегчение. В зале было человек пятнадцать, и все они предусмотрительно заняли места подальше от двух ораторов, уже сидевших в ожидании за столом; один из этой двоицы был лысый, тощий, в очках, в черном костюме, другой — тучный, рыжеватый, в шортах и рубашке из шелка-сырца.

Между рядами, предлагая приобрести брошюры, ходил служитель, а может быть, последователь двух светил. Клиция купила одну брошюру. Рисунок на первой странице изображал Пифагора в храме Аполлона в Бранхидах. Рука Пифагора выглядывала из рукава паллия, указывая на щит на стене. От его умного мужественного лица — такого же, как у обступивших его юношей — отходило белое облачко с надписью крупными буквами: «Вот щит, которым я пользовался, когда был Евфорбом и меня ранил Менелай»[98].

Дальше в брошюрке шло подробное описание этого эпизода и содержались сведения о жизни и учении великого философа. Клиция прочла две-три страницы. Ее воодушевление неофита постепенно улетучивалось по мере того, как прохлада в зале отступала под натиском зноя и в проемах открытых настежь окон стали появляться тучи грозных мух.

Она пересела на несколько рядов дальше, в самый темный угол, прячась от испытующего взгляда профессора Петерсона, в результате чего постепенно утратила связь с внешним миром и не без удовольствия погрузилась в черную топь.

Сначала ей показалось, что в мире больше не существует силы притяжения. Она чувствовала себя легкой, пружинящей на восьми длинных ногах с мягкими волосками на конце, которые придавали мягкость каждому шагу, если можно так сказать, поскольку ее движение обеспечивали не столько шаги, сколько слагаемые шагов, направляемых то одной, то другой ногой, причем размеренное перемещение происходило самопроизвольно, и ей не приходилось утруждать себя, чтобы дать ему импульс или направление. Она видела мир в горизонтальной, а не в той вертикальной перспективе, в какой, если ей не изменяла память, видит его человек, держащийся на двух ходулях и передвигающийся под прямым углом к земле. Этому новому видению, несомненно, способствовало положение ее тела, наклоненного вперед и равномерно распределившего вес между двумя опорами, точно солдат по команде «вольно», а также странное расположение восьми, как и ног, глаз, посаженных полукругом вокруг головы, благодаря чему — явление, не известное людям, — она охватывала единым взглядом значительную часть окружающей равнины, что усугубляло ее ложное представление о пространстве и о свободе. Из восьми глаз два были словно затуманенные, несколько близорукие днем, но и в этом Клиция увидела возможность почувствовать себя еще более свободной: действительно, едва опустился вечер, они активизировались, осветив потемки, чтобы ей легче было ткать паутину.

У нее была прекрасная, прочного плетения паутинная сеть, — лучшая из всех, какие она обнаружила на четырех облицованных белым мрамором стенах дворика, в центре которого днем и ночью, распыляя брызги над слоем пушистого мха, пел маленький фонтан. Иногда во дворике гулял юноша в белом (интересно, где она могла видеть его раньше?); в согнутой руке, выпростанной из рукава паллия, он держал книгу, которую читал, расхаживая по галерее, отрешенный от всего на свете, кроме этой книги. Случалось, он останавливался и внимательно разглядывал паутину. Однажды юноша пришел даже ночью посмотреть на ее шедевр, и Клиции показалось, что он оценил то, как блестела в лунном свете роса вдоль тонкого края плетения. Пока юноша любовался работой, его огромное лицо не теряло выражения глубокой сосредоточенности. Казалось, сеть была продолжением его мыслей, проникала на страницы книги, которую он читал на ходу во время прогулок в галерее с утра до вечера.

Иногда юношу с умным лицом навещали другие молодые люди. Вместе с ним они садились у фонтана или на парапет галереи, нередко под самой капителью, где жила Клиция. Они разговаривали, листали книги и пергаменты, и возникавшее при этом движение воздуха достигало паутины, заставляя ее колыхаться, отчего на мгновение оживали пойманные в сеть и обессиленные сопротивлением агонии мухи (что-то в слюне паука отнимало у них жизненные силы, судя по тому, как быстро они смирялись со своим положением жертвы, которую оставалось только обхватить ногами и высосать). Бывало, юноши трапезничали, и после их ухода паук спускался, чтобы сделать своей добычей крошки, крупинки, а порой и приторно-сладкие кожурки. И вот однажды, в жаркий день, он заметил внизу, на парапете, ряд блюдец, полных светлой гущи со сладким запахом. Он повис на своей паутине и, движимый непомерной жадностью, устремился вниз по все удлинявшейся паутинной нити; с гордостью, с упоительным восторгом он смотрел, как она вытягивается над ним, такая блестящая и крепкая. Когда он понял, что происходит, было уже слишком поздно, его страшная судьба была решена. Светлый густой нектар ухватил его за мохнатую спину, он завертелся, попробовал вырваться, выплюнул всю свою слюну, чтобы, укрепив ею нить, попробовать вернуться восвояси. В результате этих усилий в плену оказалась его голова, а вскоре в липком болоте утонула и одна из ног. Тошнотворный приторный запах сгущался над ним, тело начинало деревенеть. В порыве крайнего отчаяния, полный бесконечного отвращения, он запрокидывал голову, чтобы ускорить смерть, когда чья-то рука мягко легла ей на руку и разбудила Клицию.

Она увидела над собой человека в шортах и человека в черном костюме.

— Синьора, — сказал первый, — вы представляете собой исключительный объект. Соблаговолите подняться на кафедру и рассказать свой сон. Позвольте узнать, как вас зовут, какая у вас профессия. Не расскажете ли что-нибудь о себе? И об этом городе. Вы здесь работаете, учитесь, или вас привело сюда путешествие?

— Нет, я пою, — сказала Клиция, лишь бы что-то сказать (действительно она часто напевала наедине с собой).

— Дамы и господа! — возгласил на ужасном итальянском проф. Добровский, обращаясь к публике. Возможно, мы имеем дело с реинкарнацией Малибран[99] или божественной Сапфо. Впрочем, нет. Сие невозможно: это был бы слишком резкий скачок во времени. Не скажете ли, синьорина, кем вы видели себя во сне? Этот сон должен открыть, кем вы были в предыдущей жизни. Не смущайтесь, говорите свободно.

Клиция посмотрела вперед и обнаружила, что пятнадцать человек, сидевшие в зале сначала, превратились в добрые тридцать.

— Вроде бы, — растерянно сказала Клиция, охваченная чувством, близким к чувству оскорбленной добродетели, — вроде бы, мне приснилось, что я паук, да, паук в доме Пифагора, во всяком случае, кажется, я узнала его в лицо.

Публика расхохоталась, а профессор Добровский покраснел до ушей.

— Синьора, — возмутился он, — вы издеваетесь над наукой, вы недостойны той легкости, с которой на вас подействовал мой гипноз. Да вы представляете себе, какой бы уровень развития потребовался, чтобы одним махом перейти из стадии паука в стадию человека? Я серьезно спрашиваю, отвечайте: кем вы видели себя во сне?

— Пауком в доме Пифагора, — повторила Клиция под издевательский смех публики, а тем временем профессор Петерсон за руку вел ее к двери, убеждая никогда больше не участвовать в опытах, слишком серьезных для нее.

Она вышла, почти выбежала на улицу, стискивая ручку чемоданчика, издала короткую горловую трель, чтобы почувствовать, что она жива, и посмотрела на часы. До отхода поезда оставалось пятнадцать минут. Для нее день в Фодже закончился.

Весть, что Джампаоло женился на синьоре Дирче Ф., дважды вдове, да к тому же и много старше его, не вызвала в городе недоброжелательных толков. Жилось ему трудно, и теперь, когда он в кои-то веки устроился (пусть даже ценой неизбежного отказа от свободы распоряжаться собой), многочисленные друзья порадовались за него, и ни один не позволил себе съехидничать, будто Джампаоло просто-напросто «женился на деньгах». За свадьбой последовали пышные приемы с банкетами, после чего жизнь супругов немного отодвинулась в тень. О них еще говорили — правда, довольно уклончиво. Говорили, что Джампаоло «работает» — над чем и в какой области, было покрыто неизвестностью — и что Дирче создала мужу земной рай. Так или иначе, было очевидно, что супружеская чета живет несколько обособленно. Люди, которые рассказывали про них, признавали, что виделись с ними скорее давно, чем недавно, и, хотя восхваляли изысканность яств, собственноручно приготовленных синьорой, и редкую широту ее гостеприимства, явно не торопились с проверкой своего впечатления, готовые отложить sine die[100] повторный визит. Осторожные слова не были открытым порицанием, как не были и откровенным одобрением, и все же зачастую на лице говорившего: «Синьора Дирче… Джампаоло… обворожительная пара…» — читались смущение и нежелание вдаваться в подробности.

Об этой сдержанности и недомолвках Федериго вспомнил в то утро, когда, рассеянно прогуливаясь по далекой от центра улице Форно, оказался перед особняком под номером 15. Он вспомнил, что здесь обитает его старый приятель Джампаоло, покинувший дружескую братию после удачной женитьбы. Федериго был беден и к тому же застенчив — ему ли гоняться за Джампаоло в его новой жизни, подбирая крошки на роскошном пиру? Разве дружба Федериго не бескорыстна, разве у него душа прихлебателя и попрошайки? Скромность и чувство гордости держали его в отдалении от более удачливого приятеля, но вдруг лед растаял, и вот уже Федериго, во власти внезапного порыва, нажимал на кнопку звонка в надежде провести с Джампаоло полчасика за дружеской беседой вроде тех, что когда-то сроднили его, Федериго, с городом А…

На Федериго, встреченного рычанием сторожевой собаки и проведенного в living room[101] — именно так он привык вскоре величать зал, полный картин, статуй, гобеленов, оловянных ваз и серебряных орлов, — обрушился шквал возгласов, едва скверно выбритый слуга получил от него и доставил в подобающее место анкетные сведения.

Федериго Беццика? Какая неожиданная честь! Да ведь она, синьора Дирче, была наслышана о нем и восхищалась его жизнью и характером вон еще когда — года два назад, в начале своего béguin[102] Джампаоло, еще при покойном супруге, втором покойном супруге (поднятый палец указал на большой портрет маслом, изображавший лысого господина). Федериго Беццика? Познакомься она с ним раньше… Кто знает, кто знает… Самый дорогой, самый достойный, самый замкнутый из друзей Джампаоло. Нехорошо столько времени скрываться, ай-ай-ай! Застенчивость? Любовь к тихой жизни? Она понимает (и как!) его вкус к beata solitudo[103], у них столько общего, и она верит, что это станет основой доброй и крепкой дружбы. Джампаоло? Да, Джампаоло работает, но он скоро выйдет. А пока можно воспользоваться ожиданием и поболтать для лучшего знакомства. Гость предпочитает португальский портвейн, сухой мартини, негрони? Фабрицио, где прячется этот бездельник Фабрицио? Портвейн для господина, да поживей!

Федериго еще ни разу на нее не взглянул: в полутемной гостиной женщина сидела слишком близко, чтобы он осмелился повернуть голову. Но огромное зеркало — трюмо, произносила она, — отражало ему странный образ нахохлившейся хищной птицы с дрожащими крыльями носа (клюва), серо-буро-малиновыми волосами и подведенными глазами, горевшими неестественным светом. Глаза вспыхивали, как зажигалка, которой чиркают, давая прикурить гостям, а затем гасят, пряча в черепаховую сумочку, что всегда под рукой.

Через некоторое время появился Джампаоло в рубашке, без пиджака и поцеловал руку супруге. Быть многословным он не решился. Когда настала их очередь, вперед выступили тощие, желтые, неуверенные в себе Антенор и Гонтран, сыновья первого покойного супруга (палец поднялся, указывая на портрет усатого офицера), и Розмари, дочка второго. Был уже час. Синьора Дирче решила, что Федериго останется разделить с ними трапезу. Все перешли в столовую, где под бронзовой статуей ныряльщика, приготовившегося нырнуть в их сторону, был застелен вышитой скатертью стеклянный стол, и Фабрицио, подождав, пока хозяин наденет пиджак, подал бульон в чашках, суфле из сыра, жареные цуккини с креветками и корзиночку сушеных фруктов. Пить кофе вернулись в living room; он долго стекал через фильтр, и все это время тщательно выбирался ликер под кофе.

Когда Антенор, Гонтран и Розмари попросили разрешения уйти, Федериго попытался было откланяться, неосмотрительно сославшись на желание отдохнуть (послеобеденная привычка, которую одобряла и разделяла синьора Дирче), но был силой помещен тут же, в гостиной, на софу с просьбой не разводить церемоний и соснуть. Два часа он оставался в темноте, взвинченный донельзя. Не слышно было ни звука: похоже, все спали.

Что делать? Время тянулось бесконечно. Ему придали смелости часы на стене, пробив четыре раза. Федериго поднялся, открыл ставню, привел в порядок ненавистный диван и на цыпочках вышел из гостиной, намереваясь проскользнуть в прихожую. Однако Фабрицио оказался начеку и поднял тревогу, в результате чего на Федериго обрушилась из глубины гостиной новая лавина уговоров.

Скоро чай. Так быстро уйти, но почему? Неотложные дела? Полноте. Нездоровится? Общеукрепляющее лечение — вот что ему нужно. Скажем, небольшой курс piqûres[104] «Бескапе» внутримышечно. Тот же препарат, что она колет Джампаоло. Ах, ему уже советовали? Тем лучше. Нет, нет, вот откладывать-то как раз и не следует. И пока никаких других лекарств. Она все сделает сама, она прекрасная медсестра, закончила курсы. Помилуй Бог, чего тут стесняться, свои люди! Сейчас, одну минутку.

Она вернулась, вооруженная шприцем, и Федериго пришлось улечься на гору подушек, подставив часть себя — несколько квадратных сантиметров — жалу хозяйки дома. Подавленный, он счел обязанностью задержаться еще немного, и в это время в гостиную вступил Фабрицио, толкая перед собой чайный столик на колесиках. Допущенный к церемонии, вновь появился Джампаоло, который сообщил, что погода испортилась. Шел дождь. А Федериго был без зонта.

Синьора Дирче моментально приняла решение. Федериго останется ужинать. Какое там надоел — все будут очень рады! Он отказывается? Уму непостижимо! Или он их знать не желает? (В глазах у нее сверкнула угроза. И Федериго ответил вялым протестующим жестом.)

Да нет же, никто не отказывается, черт возьми, он остается. Шумел дождь, опять появились Антенор и Гонтран с собакой, был подан вермут, и после часа приятной беседы на пороге вырос Фабрицио в белых нитяных перчатках и объявил, что можно ужинать. Хозяйка, взяв Федериго под руку, проводила гостя на его место, где уже ждал райский суп с клецками, заливной кролик и персики в сиропе. Фабрицио стоял наготове с теркой и пармезаном, посыпая тарелки сыром. Разговор коснулся любви и после ухода мальчиков оживился. Часов в десять несколько ударов грома сотрясли дом.

Отправляться в такую погоду было немыслимо. Фабрицио мог бы отвезти его на машине, но, к несчастью, ее не успели починить: задний мост не в порядке. Ну, да ничего страшного, в доме есть комната для гостей — прелесть какая уютная. Она сама ее обставила. Заварить ему ромашку или мяту? Может, он примет таблетку бромурала? Они увидятся утром, за завтраком. А до этого, часиков в восемь, Фабрицио — он уже предупрежден — принесет ему в комнату чашечку черного кофе. Она ничего не забыла? Ванная направо, выключатель слева. И спасибо, что он зашел, лиха беда начало, она надеется видеть его частым гостем. Спасибо, еще раз спасибо, good bye[105], спокойной ночи.

Дождя уже не было. Подойдя к окну в своей комнате, Федериго прикинул, что для прыжка вниз это слишком высоко. И к тому же все равно пришлось бы еще перелезать через решетку сада. А злющая собака Малыш? А другие возможные препятствия? Не дай бог, примут за вора.

Федериго неуверенно затворил окно и увидел аккуратно разложенную для него на постели пижаму второго покойного супруга (а может, и первого). Он взял ее двумя пальцами, но тут же выронил, услышав стук в дверь. Это был Джампаоло, который принес старые комнатные туфли.

— До завтра, — сказал Джампаоло. — Увидимся днем, с утра я должен работать. Ну, а ты-то когда женишься?

Крошку Мики, требующую теперь, в этом монастырском дворике, достойном картины «назарейцев»[106], чтобы ее называли донной Микеланджолой, посетитель помнил худой, с длинной метелкой светло-пепельных волос, падавших на плечи, помнил ее легкую решительную походку, в которой угадывалось ощущение радостной надежды, если не триумфа. Тогда у нее — возможно, благодаря высоким каблукам — была походка joie-de-vivre[107], походка ибсеновской Норы. А теперь? Некоторое время, стоя за колонной, посетитель смотрел на нее: ногти, как у всех ее подруг, покрашены черным или таким темным лаком, что его легко принять за черный, лицо, которое не улыбнется ни за что на свете, неподвижное и скучное нечеловеческой скукой, и на ногах (как и у подруг) ветхие, стоптанные, слишком большие для нее сандалии, в каких ходят монахи. Она пополнела, у нее короткие гладкие волосы пепельно-пыльного цвета, она носит темные очки, даже когда нет солнца. На ней одеяние монахини, в ушах две раковины.

— Садись, — говорит она посетителю, как если бы они расстались пять минут назад. — Хорошо, что ты пришел. Старик оставляет меня одну семь месяцев в году, и это хорошо, потому что он нагоняет на меня смертельную тоску. К тому же, представь себе, ему не нравится жить в монастыре.

Старик, несметно богатый, должно быть, приходится ей мужем. Но кто его хоть однажды видел? Посетитель смотрит по сторонам, оглядывая дворик старинного монастыря, еще недавно полуразрушенного и восстановленного по прихоти Мики. Монастырь находится рядом с виллой, где она живет. Вернее, можно было бы сказать, что живет, если бы все с некоторых пор не происходило в монастыре: приемы, обеды (трапезная темновата, но, по ее словам, «открывает сердце»). Они даже спят в монастыре, она и ее подруги, в голых комнатушках с выщербленными кирпичными полами, с огромным черным распятием, с кувшином и тазиком в углу. (При этом полускрытая дверца в стене ведет в большую ванную, облицованную зеленой мозаикой.) Все остальное покрыто изрядным слоем плесени. В комнатке со стрельчатым сводом, куда проводили посетителя, стоит высокая мраморная кропильница. Время от времени звонит колокольчик.

— Слышишь? — спрашивает Мики. — Я взяла садовника, который был звонарем и знает канонические часы. Повечерие, заутреня… для полноты эффекта. Только вот звонит он чаще положенного…

Но вы не знаете, — продолжает она, приглашающим жестом представляя посетителя подругам, похожим на нее строгостью внешности и имен: Фрейя, Кассандра и Виоланта, — вы не знаете, что много лет назад я чуть не вышла замуж за этого человека. Помнишь, Пиффи? И вот в один прекрасный день он мне говорит: «Я слишком стар для тебя». Ему было тридцать три года, а мне восемнадцать. Что я должна была ответить? Я не нашла слов, он уехал, я же вышла за Лаки. Смешно! Это опасный свидетель. Знаете, почему? Когда мы познакомились, я верила в психоанализ… и думала, что земная любовь сделает меня счастливой…

Фрейя, Кассандра и Виоланта — щебечущим хором в диапазоне двух октав:

— Неужели, Мик? Как так?

— Сама не понимаю, но что было, то было. Я вам уже говорила, что всего за несколько лет перепрыгнула из четвертой в седьмую. Случай скорой зрелости.

Посетитель блуждает в потемках:

— Мики… Микеланджола… Какая четвертая, какая седьмая? Ты о чем?

Подруги недоумевающе переглядываются. Микеланджола оправдывает его:

— Будьте снисходительны, по-моему, он ничего в этом не смыслит. Из четвертой в седьмую стадию реинкарнации, постарайся понять. Ты когда-нибудь слышал о карме? Темнота. А ведь ты, если говорить об эволюции, достиг, насколько я могу судить, высокого уровня — не ниже шестой стадии. Путь к совершенству долог и труден. Многие идут к нему медленно, это как экзамен на водительские права, когда тебе говорят, что у тебя не получаются повороты и что ты нуждаешься в дополнительных уроках. Другие летят, как в моем случае: для меня это последнее перевоплощение.

Входит плохо выбритый прислужник, делает ей знак. Микеланджола, извинившись, поднимается и выходит с ним.

Фрейя, Кассандра и Виоланта — хором:

— Бедная Мики! Еще бы не седьмая — при том, что ей достается! (Звенит колокольчик. Пауза.)

Возвращается Микеланджола.

— Как ты строишь свои отношения со слугами, Пиффи? — спрашивает она. — Один мой слуга — был у меня такой полу-бунтарь — вел прямо-таки несусветные разговоры. Не стану их тебе пересказывать до чая. Какое равенство, какая эксплуатация, какие еще права? — говорила я ему, — что за чушь ты несешь, когда речь идет совсем о другом? Если ты получаешь столько, сколько получаешь, если у тебя неприятности, если ты беден, то лишь потому, что на данный момент у тебя такая карма. Требовать большего — все равно, что пытаться выжать кровь из репы. Дождись своей очереди и увидишь, что тебе уготовило будущее. Все они так, эти нищие: не умеют ждать и злятся на тех, кто летит или уже прилетел.

В разговор вступает Фрейя, самая смелая:

— Но, в конце-то концов, ты его выгнала?

— Definitely[108]. — отвечает Микеланджола. — Но если он, бедняга, думает, что это пройдет для него бесследно, то ошибается. Видишь ли, Пиффи, душа чувствительнее, чем пленка на поверхности желе. «Протестуй, дорогой, считай себя обиженным, — сказала я ему, — тебе не дано знать, что ты теряешь… Не дано…»

Снова звенит колокольчик. Пора переходить в трапезную пить чай.

В последние дни августа, когда город напоминал раскаленную печь, юный Каваллуччи, безвестный счетовод из школы стенографии на виа Ангвиллара, мечтавший о литературной славе, посчитал, что синклит, собиравшийся за столиками кафе… (название предусмотрительно умалчивается), допустил его на роль «слушателя» или, по крайней мере, готов снисходительно терпеть в этой роли.

Скажем прямо: распространенное мнение, что такой синклит существует, основывалось, по всей вероятности, на уважении к недавнему прошлому, однако данных, которые подтверждали бы гипотезу о его существовании, было ничтожно мало. Да, действительно, в час аперитива за угловыми столиками кафе сидели несколько человек разного возраста, преимущественно молодых, и устало переговаривались, но было бы трудно утверждать, что эти habitués[109] ведут интеллектуальную беседу, обмениваются идеями или что их связывает взаимная симпатия. Правда, Каваллуччи, уверенный, что первый шаг сделан, и потому гордый собой, был не из тех, кто обращает внимание на подобные тонкости: «группа» существовала, она была рядом, она состояла из Big Five[110] (или больше чем из пятерки городских избранных), и ему разрешалось сидеть за этими столиками, чуть на отшибе, и ловить немногословные фразы, перелетавшие от собеседника к собеседнику. По-настоящему никто его никому не представлял (это было не принято), но Каваллуччи знал одного из группы, наименее известного. Появление юноши было встречено скорее скучающими, чем недоверчивыми взглядами, и для первого раза все прошло гладко. Потом были второй раз, третий… — один удачнее другого. Около восьми часов вечера группа расходилась, и юный Каваллуччи, плохо одетый, но зато длинноволосый, в перхоти, с горящими воодушевлением глазами хорька, тоже поднимался, не оставляя ни гроша на мраморе стола (членам группы не вменялось в обязанность что-либо заказывать) и спешил в свою комнатку на виа делле Стинке, которую делил с другим квартирантом, еще более юным, но не менее одержимым жаждой знакомств в литературном мире, неким Пиньи, появившимся из Борго Сан-Лоренцо с пустыми карманами и числившимся студентом университета (несколько месяцев назад его взяли контролером духовых на фабрику музыкальных инструментов на виа де’ Нери).

Разговоры двух друзей, с превеликим усердием чистящих селедку, разложенную на желтой бумаге (как тут не вспомнить натюрморты Фунаи?), вертелись, само собой разумеется, вокруг знаменитой группы, вокруг удачи Каваллуччи, хотя последний о результатах своего посвящения говорил с равнодушным видом человека преуспевшего, у которого нет ни малейшего желания просвещать послушника, «новобранца». Что-то все же нужно было говорить, и Каваллуччи не заставлял себя упрашивать: с изощренной неторопливостью — так иные хозяева ведут себя с кошкой — он протягивал кусочки потрохов или требухи в направлении цепких когтей своего жалкого сожителя. Самые известные поэты, Монделли и Гуцци, тот, что в летах, вяловатый, и молодой, с острым подбородком? Нет, если честно, от них он не услышал ни слова: они зевали во весь рот — быть может, от усталости в результате чрезмерного умственного напряжения. Зато Лунарди из Модены, похлопав его по плечу, обещал привлечь к сотрудничеству в своем журнале «Кавалькада», независимом от группы, тощий Лампуньяни, продолжая править гранки, ответил на его поклон, а художник Фунаи, маэстро Фунаи, набросал его профиль на мраморной столешнице. Были там и другие, разумеется, не обязательно гении, некоторые скорее даже «бездари», но, в целом, атмосферу все вместе создавали живую, лиха беда начало, и в один прекрасный день (спешить некуда) перед знаменитостями сможет предстать и он, Пиньи. Конечно, со временем, не сразу. Пиньи слишком поздно уходил с работы, кашляя, задыхаясь от непрерывного дутья в трубы, а вечером, после ужина, компания менялась, оставался только узкий круг; о воскресеньях же, с толпой посетителей, нечего было и думать. Но подходящий момент настанет, нужно запастись терпением, расти, «работать» (Каваллуччи показывал рукой на стопку своих тетрадей). И Пиньи, поглощавшему селедку с хлебом, ничего не оставалось, как соглашаться, веря и одновременно не веря, что такое возможно.

После первого появления Каваллуччи в кафе, куда он теперь периодически заходил, прошло несколько недель, и как-то вечером в конце сентября друзья позволили себе отвлечься от литературы, вернее за них это решил случай: они встретили двух крепкотелых служанок из Монгидоро, с которыми познакомились в бакалейной лавке, двух разряженных пигалиц — двух куколок, как аттестовал их опытный Каваллуччи, — в тот день в сплошных буфах и кружевах, с длинными волосами на американский манер, в коротких, выше мосластых колен, юбках, и пригласили их поужинать «У Лакери» (на Пиньи свалился случайный приработок), а потом прогуляться по набережным Арно, полутемным и все еще жарким.

Купив по мороженому у лоточника и выпив две бутылочки оранжада на четверых в маленьком баре, они перешли железный мост, и тут их привлекла светящаяся вывеска «У Красного дьявола» над входом в известный на весь город дансинг. Дансинг представлял собой садик с венецианскими фонариками, коридор-кафе и треугольную площадку за ним, над которой нависала тесная эстрада с одетыми под турецких конников джазистами, изливавшими на танцоров мяукающие звуки и нанизанные одна на другую синкопы. Вход стоил кучу денег, но один из билетеров оказался знакомым Каваллуччи, так что они все прошли на дармовщину, как безбилетники в театр. Уже через несколько секунд две пары выделывали кренделя в духоте среди доброй дюжины других пар, подхлестываемые бешеным ритмом буги-вуги, и тут вдруг Пиньи — он скакал рядом с другом, прижимая к себе более тощую из девиц, — толкнул Каваллуччи локтем и показал глазами на кого-то в толкучке.

— Глянь туда… мать честная! — услышал Каваллуччи его шепот. — Что делать?

Кого он там углядел? Каваллуччи повернул голову, не выпуская добычу, и увидел… нечто непредвиденное (всего не предвидишь!), чего удалось бы избежать лишь в том случае, если бы, на их с другом счастье, в полу оказался люк (такового не оказалось): увидел двух возможных посредников, двух корифеев из группы — Пьеро Лампуньяни и очкастого крепыша Гамбу, которые двигались в их сторону, сжимая в объятиях гибких, как тростинка, партнерш — одну в длинном серебристом платье, другую в такой же длины красном, с голыми спинами и венками на голове. В грохочущем аду по толпе окружающих пробегал восхищенный шепот: «Это дочки Риццолини, дружка дуче».

После секундного замешательства Каваллуччи сделал вид, будто споткнулся, и посмотрел вниз, но прилипший к своей блондинке Лампуньяни, высокий, с девичьим румянцем во все щеки, поправляя одной рукой волосы цвета голубого песца, умудрился задеть его, и, узнав, несмотря на близорукость, задержал на нем испытующий взгляд и с плохо скрываемым удивлением буркнул не без иронии в голосе: «Вот те на!.. Добрый вечер», — и шарахнулся в сторону, извиваясь угрем, тогда как Гамба, выплясывавший с брюнеткой, обладательницей сережек в форме виноградных кистей, скользнул в другую сторону, едва не сбив при этом Пиньи и успев оглянуться на Каваллуччи с выражением недоумения в глазах. Как раз в эту секунду оркестр замолчал, все, словно по команде, повернулись в ту сторону, где сидели лжетурки, и, отдуваясь, захлопали, приглашая их продолжить играть. Когда они снова заиграли, танцевальная арена, над входом в которую был нарисован на стене красный дьявол, приняла новые пары, тогда как Каваллуччи и Пиньи отказались от попыток перетанцевать остальных и, спрятавшись за спины зрителей в вечерних туалетах, наблюдали за виртуозными па и шаркающими пробежками двух корифеев под новую музыку: на этот раз оркестр предложил после телефонной трели зачина сумасшедший темп «Miss Otis regrets»[111]. Одна из служаночек пудрилась, сидя на стуле, другая нашла малого по себе и ринулась с ним в гущу танцующих. В поле зрения промелькнули Гамба и Лампуньяни, но их взгляды не преодолели первого ряда голов; оба выглядели неприступными, оба со следами морского загара, оба были заняты партнершами, блондинкой и брюнеткой, которых вертели, как тросточки на прогулке. Известный своей коллекцией пластинок, Гамба объяснял партнерше слова Miss Otis, а Лампуньяни погрузился в себя, подобно бодлеровскому Дон Жуану, ne daignait rien voir[112]. Во всяком случае, такое впечатление возникло у малыша Пиньи, который, благодаря французским книгам в своей лаборатории, мог щегольнуть броской цитатой. Сквозь грохот оркестра он услышал слова наклонившегося к нему Каваллуччи:

— Я сматываю удочки, а ты как хочешь… Тебя-то они не знают, так что ты ничего не теряешь…

Через минуту Каваллуччи уже направлялся быстрым шагом к железному мосту. Только пройдя метров пятьдесят, он обернулся и в свете фонаря увидел Пиньи с одной из двух девиц: оба надутые, они трусили за ним.

Вилла Арколайо, состоящая из двух старых крестьянских домов, перестроенных век назад в стиле сельского «фоли»[113] и соединенных длинными стеклянными галереями, закрытыми снаружи цветами и вьющимися растениями, была в трауре. Герардо Ларош, богатый предприниматель, неплохой музыкант-любитель, известный коллекционер произведений старинного искусства и осмотрительный меценат живущих художников, умер два дня назад, и, хотя извещение о его смерти рекомендовало «воздержаться от визитов», многочисленные поклонники усопшего и немалое число друзей дома собрались в этот день вокруг вдовы, высокой, костистой, нестарой женщины с золотистыми волосами, не видными сейчас под кружевом траурного покрывала. Синьора Габриэла принимала посетителей в саду вместе с белокурой дочерью Татьяной и своим духовным наставником падре Каррегой. Служанка, тоже вся в черном, предлагала ледяные напитки, за которыми ходила в дом. Было жарко, все расположились вкруг большого стола с выщербленной яшмовой столешницей, в тени разросшейся мушмулы. Вдалеке блестел извив Арно у Ровеццано, и несколько машин переправлялись на пароме с одного берега на другой. Звонили колокола, предвечерние часы воскресного дня обещали быть долгими и печальными.

В первые минуты присутствующие молчали, выражая участие скорбными вздохами, отчего синьора Габриэла нетерпеливо морщилась, и, заметив ее досаду, инициативу взял в свои руки падре Каррега:

— Нужно держаться, синьора, нужно быть достойными незабываемого человека, что всего себя отдал служению добру. Его друзья, его последователи, его духовные дети, коим несть числа, вырастят урожай там, где покойный прошел сеятелем. Его любимой дочери, которой только-только исполнилось тринадцать лет, этому невиннейшему созданию, которому Господь… этому цветку, которому небо…

Падре Каррега остановился в нерешительности и вытер запотевшие очки, обессиленный собственным красноречием. Но теперь уже было кому подхватить почин.

— Татьяна всегда будет для меня младшей сестрой, — сказала Франка, опекавшая девочку все последние годы, своя в доме с тех пор как умерли ее родители, близкие друзья Ларошей.

Темноволосая, с короткой стрижкой, с черными завитками на лбу, скорее стройная, чем худая, элегантная, несмотря на упорное пренебрежение последними ухищрениями моды, ясноглазая, «старшая сестра» спокойно выдержала колючий взгляд вдовы.

— Я знаю вашу преданность, — сказала Габриэла Ларош, незаметно открывая под столом сумочку. Ее желтые глаза сузились; то, что всеобщее внимание сосредоточилось на маленькой Татьяне, бросившейся в объятия подруги, позволило синьоре Габриэле, украдкой поглядывая вниз, взять двумя пальцами левой руки сложенный вчетверо и аккуратно разглаженный пакетик, вроде тех, по которым аптекари расфасовывают дозы магнезии или английской соли. На пакетике было написано: «Ф. 7 июля».

Почерк принадлежал покойному Ларошу, пакетик вдова нашла в бумажнике мужа сразу после роковой автомобильной катастрофы.

Теперь говорил синьор Билли: управляющий фирмы Лароша, он взял на себя задачу рассказать о заслугах покойного на экономическом поприще. Когда Габриэла убедилась, что все повернулись в его сторону, она, по-прежнему пряча руку под столом, движением пальца приоткрыла пакетик, чтобы видеть его содержимое — черный, с синим отливом, локон. После этого (слово тем временем взяла синьора Катапани, медсестра Лароша) Габриэла метнула взгляд на Франку, сравнивая локон с ее пышными волосами черного цвета, который может отливать синим. Да, может — временами, при определенном освещении. Но неужели даже гомеопатической порции синевы, даже малости такого отлива достаточно, чтобы сохраниться в прядке, в локоне?

— Я продолжу составление библиотечной картотеки, — проводя рукой по черным волнистым волосам, обещала между тем Федора, секретарша Лароша, пользовавшаяся его особым доверием. — Это важно для него… и для науки.

— Три года работы позволили вам, Федора, проявить себя наилучшим образом, — сказала синьора Габриэла, переводя взгляд с локона в пакетике на волосы и живые глаза цветущей, кровь с молоком, девушки. — Три года, или я ошибаюсь? Вы пришли к нам в… июле тридцать шестого, значит не три, а четыре.

— Я пришла в сентябре, синьора Габриэла, — уточнила Федора, убирая со лба локон, мало чем отличающийся от образца в пакетике.

— А я в августе тридцать пятого, — напомнила мисс Филли Паркинсон, чей талант реставратора вернул жизнь не одному холсту в коллекции Лароша. — На год раньше. Какая трагедия! В голове не укладывается…

Тоже брюнетка, волосы заправлены за уши, чистый взгляд, такая же цветущая, как Франка и Федора, спокойная, непроницаемая, она не постеснялась надеть цветастую блузку, под которой вырисовывалась молодая пышная грудь.

— Мы вам очень благодарны, мисс Паркинсон, — заверила Габриэла, отрывая мутный взгляд от содержимого пакетика под столом и глядя на хорошенькую реставраторшу, вернее, на ее волосы с черным завитком на шее. — Мой муж собирался доказать вам это в день вашего рождения, в начале июля, — кажется, седьмого числа…

— Седьмого? — удивилась мисс Паркинсон, вытаращив прозрачные глаза. — Нет, к сожалению, я родилась семнадцатого марта, а то была бы на три месяца моложе. Синьор Ларош, что правда то правда, никогда не забывал поздравить меня в этот день.

Габриэла решительно защелкнула сумочку, уронив в нее аптекарский пакетик.

В это время говорил компаньон ее покойного мужа, синьор Баббуччи.

— Какая же я глупая! — перебивая его, сказала она. — Сама не знаю, отчего у меня в голове засел июль. Может, из-за ужасного июля тридцать восьмого, который я провела в санатории. Если бы не мой муж и не вы, Франка, если бы не ваше с ним незримое присутствие у моего изголовья, не ваша помощь…

— … и не помощь мисс Паркинсон, — добавил синьор Билли с видом человека, старающегося исправить чужую оплошность.

Взгляд хищной птицы в траурном уборе снова остановился по очереди на ясных, чистых глазах помощниц синьора Лароша, которые выдержали испытание, не поведя бровью.

Тут же подала голос третья муза, Франка:

— Июль был для него несчастливым месяцем. Помню, что когда я ездила с ним в Цюрих после банкротства фирмы Циммермана…

— Вот-вот, — подхватила Габриэла, изучая в зеркальце, вынутом из сумочки, свои желтые опухшие глаза. — Было самое начало июля. — Она подняла голову и посмотрела на Франку так, как ястреб смотрит на цыпленка. — Первая неделя июля, правильно?

— Мы выехали двадцатого, — последовал невозмутимый ответ. — До десятого мы работали как лошади, — я, Федора и мисс Паркинсон, — обновляли экспозицию. Вместе с ним, разумеется. Вы, синьора, были тогда с дочкой в Порретте, помните?

— Ах да, в Порретте, — согласилась Габриэла. — И сделала решительный ход, направленный на то, чтобы сократить число подозреваемых хотя бы на одну. — Помню, прекрасно помню, как мисс Паркинсон приехала в дождь, мокрая насквозь, счастливая, со слипшимися светлыми волосами… Вы ведь были тогда блондинкой, разве нет, мисс Паркинсон?

— Блондинкой? — искренне удивилась Филли Паркинсон. — Нет, синьора, у меня были черные волосы, еще чернее, чем теперь, вы еще говорили, что они с синим отливом…

— Ах да, с синим отливом, — промямлила Габриэла, скользя взглядом по головам сидящих перед ней — по лысинам и сединам, по белокурым волосам Татьяны, по черным или даже иссиня-черным локонам трех девиц, что сидели друг подле дружки, и их волосы как бы сливались в единую волнистую копну, часть которой (но кому, кому она принадлежала?) очутилась седьмого июля в аптекарском пакетике.

Снова щелкнул замок сумочки, которую Габриэла, сунув в нее зеркальце, захлопнула, чтобы положить рядом, на виду у всех, после чего поднялась, спугнув при этом щегла, качавшегося на ветке мушмулы.

— Спасибо всем, я говорю всем, включая тех, у кого нет черных волос и чистых спокойных глаз. Мой муж был не без странностей, ничего не поделаешь. Будь он жив, я бы сказала спасибо… и ему, но его больше нет, если он вообще когда-нибудь существовал.

— Ох! — выдохнули Билли и Баббуччи. — Ох!

— Ох! — подхватили хором синьора Катапани, синьора Билли и три брюнетки.

— Вам нужно отдохнуть, синьора, — шепнул падре Каррега, предлагая ей руку, чтобы проводить до двери в дом, и знаком рекомендуя соболезнующим «исчезнуть», считая, что они выполнили свой долг.

Из сада было видно, как она вошла и скрылась в глубине дома, задержавшись перед большим зеркалом, в котором, казалось, внимательно изучает свои желтые глаза.

После секундного замешательства посетители молча потянулись к садовой калитке. Последними шли в обнимку Франка с Федорой.

Их окликнула мисс Паркинсон, — она провожала Татьяну к дому.

— Я вас догоню, — крикнула Филли, помахав им рукой. — Подождите меня в кафе на горе. Я быстро — всего пара ударов ракеткой в пинг-понг с Татьяной. Гуд бай.

— О-кей, Филли.

Дрогнула ветка мушмулы: это щегол вернулся на свои качели.

По узкому коридору флорентийской траттории, где у стены ели несколько самых бедных или самых экономных клиентов и два-три полицейских в штатском, быстро прошла к винтовой лестнице, ведущей вниз, в мир песен, света и хорошей кухни, дама с плоской грудью и крепкими ногами, невысокая, подчеркнуто элегантная, в украшенной перьями и надетой чуть набок шляпе поверх рыжеватых волос; за ней почтительно следовали двое мужчин — один в сером костюме, с моноклем, другой в черном мундире под небрежно накинутой крылаткой, со стеком в руке и пачкой газет подмышкой.

— Синьора Пинцаути, — восхищенно произнес один из сидящих в коридоре спиной к стене, опуская голову в берете над супом из миног.

— Мисс Бедфорд, — не без удивления поправил толстый господин за соседним столиком.

— Донна Одилия Капонсакки, — возразил лысый молодой человек в очках, недавно приехавший из Рима.

— Вернее Берта Кимики, с вашего позволения, — ехидно предложил свою версию постоянный клиент в надвинутой на глаза панаме, перед которым стоял горшочек с рубцом.

— Да ну вас! — запротестовали остальные. — Скажете тоже! Вы шутите?

— И не думаю, — сказал нарушитель спокойствия. — Когда я с ней познакомился, — это было много лет назад, — ее звали Альбертина, сокращенно Берта. Обворожительная женщина, не правда ли?

Выполняя задание хозяина, официант налил полицейским по четверти стакана вина. За полуопущенной дверной ставней видна была темная улица. Недавно началась война, и ночью город жил в темноте.

— Расскажите, расскажите, — попросил полицейский, с интересом следивший за спором, который вызвало появление дамы.

— Шикарная женщина, — согласился человек в панаме. — Вот с таким темпераментом! — Он широко раскинул руки, словно обхватил огромный шар. — Я ее хорошо знал, мы вместе учились в школе. В двадцать восемь лет она вышла замуж за предпринимателя Ферраласко, не способного дать ей счастье. Это был человек, одержимый работой, он ни в чем ей не отказывал, но не уважал ее как личность. Между ними был уговор (она предпочитала французское слово covenant), но Ферраласко его нарушил. Она хотела жить, как нимфа Мелюзина[114], которая, выходя замуж, просила предоставлять ей один день в неделю, субботу, чтобы превращаться в сирену. По субботам муж не должен был видеть ее и показываться ей на глаза.

— Понимаю… понимаю, — дружелюбно сказал автор первой версии. — А муж заподозрил неладное.

— Не сразу, надо признать. Интересы дела требовали поездок больше, чем на один день в неделю. Когда же он не был в отъезде, он хотел, чтобы с ним считались, и контролировал ее расходы. Они ссорились. Говорят, однажды Ферраласко застал ее в объятиях какого-то архитектора, который должен был построить беседку у них в саду, в Пьян дей Джуллари.

— Это случилось в субботу? — спросил лысый молодой человек. — Ну и деспот! У такой женщины такой муж! Я, конечно, его не знаю, но…

— Кажется, была пятница, — сказал человек в панаме. — В любом случае, это чудовище не терпело возражений. Судьбе было угодно, чтобы через несколько дней Ферраласко умер, не оставив завещания…

— Значит, по-вашему, она вышла замуж за Пинцаути потом? — спросил тот, что ел рыбный суп. — И ей уже было под тридцать?

— Как она распорядилась своей жизнью потом, мне не известно. Несколько лет я был в Африке.

— Он был архитектором, этот Пинцаути? — съехидничал второй полицейский.

С грохотом поднялась дверная ставня, вошли разносчик газет и человек с брусом облепленного опилками льда. Официант поставил на столы тарелки с фасолью, бережливо заправил ее оливковым маслом и налил полицейским еще понемногу вина. В подвале кто-то хриплым голосом пел «funiculi funiculà».

— Каким архитектором? — удивился господин в берете. — Архитектор был эпизодом. Чтобы такая женщина вышла за человека из мира искусства, за нищего! Одилия (я знал ее под этим именем) вышла замуж за доктора Пинцаути совсем молоденькой. При чем тут двадцать восемь лет, про которые вы говорите? Он был гомеопатом, много работал с англичанами. Состоятельный человек. Когда его отправили в ссылку за политику, она, естественно испугалась за себя. И вместо того чтобы поспешить за ним на остров Лампедуза, через некоторое время оформила в Венгрии развод. Муж без отговорок взял на себя изрядные расходы по процедуре расторжения брака. Скупой, мелочный, он с утра до вечера принимал больных.

— А, так этот тип работал с англичанами? — подал голос толстяк, поглаживая партийный значок в петлице. Наверно, мистер Бедфорд ходил в друзьях дома и теперь взял на себя роль утешителя. Жалко, что его не сослали заодно с архитектором. Женившись на ней, он перевез ее в Аскону, где намеревался написать труд об итальянских корпорациях. Он был в восторге от достижений нашей страны. У них родился сын, хотя она не хотела детей, — если не ошибаюсь, сын живет теперь в Англии. Чтобы жениться на ней, мистер Бедфорд развелся с первой супругой, но новый брак не сделал его счастливым. Мистер Бедфорд не понимал живописи жены, ему не нравилось, что она водит дружбу с местными нудистами и не желает мириться с жизнью, слишком пресной для такой художницы, как она. Когда синьора спросила, не будет ли он против ее поездки за границу с одним шотландским натуристом, кажется, этот изверг посмел дать ей пощечину. Короче говоря, они развелись, и расходы по расторжению брака разделили между собой мистер Бедфорд и его преемник.

— Дон Клементе Капонсакки, — уточнил лысый молодой человек в очках, дождавшийся, наконец, своей очереди. Но его перебили продавец устриц, громко предлагавший свой мокрый товар, и два гитариста, которые бренчали и для них и, кончив бренчать, обошли столики с подносом для вознаграждения. Дверная ставня поднялась и опустилась, и в коридоре снова стало тихо.

— Дон Клементе, — продолжил лысый молодой человек, протирая окуляры, был в делах по горло и жил, можно сказать, в самолете между Римом и Константинополем, вынуждая ее вести светский образ жизни. Донна Одилия предпочла бы одиночество, ей не нравился Рим с его суматохой, она ненавидела каждого, кто имел отношение к искусству. Она хотела иметь детей, много детей, но он был против. Вы говорите, она занималась живописью? Странно. И вот еще что: среди тех, с кем якшался муж, было слишком много политиков, слишком много партийных начальников. А она в то время, когда я с ней познакомился, — надеюсь, вы меня понимаете, как раз… как раз…

— Что как раз? — насторожились оба полицейских в штатском и ободряюще подмигнули очкастому.

— О, ничего предосудительного. Это я так, к слову пришлось. Короче говоря, дон Клементе был неподходящей парой для такой тонкой женщины. Последовало официальное прекращение сожительства, но супруги продолжали жить под одной крышей. Вскоре решение о прекращении сожительства было отменено, хотя к тому времени они разъехались. Одилия перенесла сильный нервный шок. Думаю, доктор Пинцаути очень помог ей тогда.

— Может, хотел получить ее назад? — спросил господин в панаме, макая фасолевые стручки в соль.

— Надеюсь, нет. Скорее, им двигало желание вырвать ее из лап деспота Капонсакки, который еще при ней путался с одной машинисткой. Снова сойтись с Пинцаути означало бы угодить из огня да в полымя.

— Вот это баба! — вырвалось у одного из полицейских.

— Поднимаются, — объявил его коллега, показываясь над поверхностью пола после того, как спустился почти до середины винтовой лестницы. — Они идут на концерт в «Комунале». Я слышал их разговор перед афишей, которая висит внизу.

— Дирижирует маэстро Остенвальд, — уточнил тот, что был знаком с миссис Бедфорд. — Хороший концерт.

— Для тех, кто разбирается в музыке, для таких, как…

— Подтверждаю, — согласился лысый молодой человек. — Значит, для таких, как я. Ой, простите, вы имели в виду донну Одилию. Но скажите, почему женщины вроде нее вечно достаются мерзавцам, не способным их понять? А мы… я…

— Вот она, — объявил из глубины коридора господин, осмелившийся назвать ее Бертой. — Интересно, кто это с ней в сером костюме? Может, дон Клементе?

— Дон Клементе существует сам по себе, дорогой синьор. К тому же я думаю, что уговор насчет субботы относился только к первому мужу. Спокойной ночи всем. Видеть ее в обществе другого мерзавца было бы выше моих сил.

Я решил вступить в Slow Club[115], отделение которого открылось и в нашем городе, и подал заявление о приеме в его члены. Сообщая данные о себе, я указываю, что хожу пешком, что у меня нет машины и водительских прав. Дело в том, что «изнурительной современной жизни» Клуб противопоставляет не таблетки, не порошки, не успокоительные капли, а исключительно анахронистический образ жизни. Штаб местного отделения занимает небольшую виллу, отдаленно напоминающую виллы Палладио; телефона нет, диапазон стиля, в котором обставлены помещения, простирается от Тюдора[116] до Бидермайера[117]. Отопление дровяное, газеты приходят с опозданием в несколько лет, чего удалось добиться в результате долгих переговоров с руководством разных учреждений и значительного увеличения стоимости доставки. Секретарь, показывающий мне здание, обращает мое внимание на то, что самый свежий из портретов на стенах — портрет прекрасной Отеро[118], а самый молодой поэт, допущенный в библиотечное собрание — бессмертный Баффо[119]. В читальном зале поражают старинные эльзасские часы с кукушкой. В баре можно получить только отвар ромашки, цветочный чай, мандариновый пунш. Из игр разрешаются шашки, лото и гусек; никаких шахмат, поскольку они требуют чрезмерной умственной активности. В «Тихоход» не принимаются женщины; в приеме отказывается также тем, кто много разговаривает и усиленно поучает других — например, офицерам и священникам.

Пока я любуюсь переплетом подшивки «Иллюстрированной сцены», до моего слуха долетает негромкий разговор нескольких членов клуба. Часть его мне удалось запомнить.

Первый участник разговора:

— Коллега Уиккерс из Чикагского отделения, который изучает жизненный ритм улиток, рассказывал мне, что его нельзя сравнить с нашим. Если бы улитка могла увидеть нас целиком, она все равно заметила бы только след, похожий на шлейф реактивного самолета, но не сумела бы разложить этот след на движение и звук. Уиккерс отправил нам свои труды отсроченной экспресс-почтой: не пройдет, полагаю, и двух лет, как они пополнят нашу библиотеку.

Второй участник разговора:

— Вчера вышла замуж одна моя родственница. Извещение о бракосочетании вы получите через несколько месяцев. Она обручилась со своим нынешним мужем в четырнадцатом году, но, узнав о тяжелом ранении отца на фронте, дала обет Богородице не выходить замуж раньше, чем не разошьет триста или четыреста, точно не знаю, риз. Отец вылечился, жених вернулся с войны живым и невредимым, но она все равно отказалась снять с себя обет. Месяц назад последняя риза была закончена, и верный жених, не подозревая, что он повторяет историю Исаака[120], получил возможность повести суженую к алтарю после тридцати трех лет терпеливого ожидания.

Третий участник разговора:

— Кто-нибудь из вас помнит Карло Маринелли, моего университетского товарища? Он пал на подступах к Гориции в 1916 году, через несколько дней после того, как получил от молодой жены радостную весть: у них будет ребенок. Карло тотчас ей ответил, но письмо, кто знает почему, пришло только позавчера, а до этого где-то гуляло тридцать с лишним лет. Жена за это время успела поседеть, и нетрудно представить себе ее состояние, когда она узнала его почерк. Карло рассказывал о себе, писал, что очень скучает, что рад известию о будущем первенце и просил жену дать сыну при крещении имя Глауко, а если родится дочка, назвать ее Маргаритой. Но было поздно: девочку, которая с тех пор успела выйти замуж и стать матерью, крестили Анной. Но волею судьбы, на этот раз Анна сама ждет ребенка, и пожелание отца будет выполнено, пусть и через поколение.

Четвертый участник разговора:

— На днях я позволю себе предложить членам руководящего совета настой вербены в фарфоровых чашках из недавно полученного сервиза. Его приобрел в 1819 году в Китае адмирал Лоунфилд, прапрадед моей жены. Потрясенный искусством тамошних мастеров, адмирал заказал чашки и блюдца, расписанные вручную. «Мы выполним ваш заказ, — сказал старший мастер, — но только мы не делаем ничего серийного, тем более для таких людей, как вы. Предоставьте нам немного времени, совсем немного, несколько лет, и вы получите сервиз, красивее которого не видела Англия». Хотя его и удивили сроки, сэр Роджер Лоунфилд согласился и, оставив небольшой задаток, отбыл на родину. Однако в пути его фрегат, The Green Bird[121], потерпел крушение у берегов Либерии, и никому из команды не удалось спастись. Месяц назад, в январе пятьдесят третьего года, моя жена, последняя представительница рода Лоунфилдов, получила внушительных размеров ящик с предупреждающей надписью «Осторожно, не бросать!» откуда был извлечен, укутанный горами ваты и стружки, великолепный сервиз, одни предметы которого украшал портрет адмирала, другие запечатлели его подвиги. Специалисты кричат от восторга. Нам не пришлось платить ни гроша. «Сумма, уплаченная адмиралом, — объясняло сопроводительное письмо, — принесла за сто тридцать три года проценты, достаточные для покрытия расходов, даже с учетом неизбежного обесценивания денег». Следовали извинения за небольшую задержку, вызванную, в частности, поисками наследников; искупление задержки авторы письма видели в любви и художественном тщании, с коими лучшие китайские мастера работали над выполнением сложной задачи.

………………………

Я охотно слушал бы дальше, но желтые лица сидящих в креслах уже поворачивались в сторону незнакомца, и я ловил на себе подозрительные взгляды; в это время кукушка на часах шесть раз выглянула из гнезда и шестикратно, с раздражающим lentissimo[122], прокуковала: ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку; по этому сигналу все сказали: «Уже поздно» и поднялись с кресел.

— Через несколько лет вам придет ответ на ваше заявление, — пообещал секретарь, провожая меня к выходу. Если вы не заставите говорить о себе, возможно, вы не самый blackboulé[123]. Я распорядился подать вам карету.

И действительно, у дверей ждал фаэтон с кучером в ливрее, чтобы отвезти меня в город.

Около полуночи, когда он гасил свет, зыбкая зловещая тень, отпечатавшись зигзагообразным, как молния, пунктиром на стене, пролетела у него над головой в сторону занавески, отгораживавшей умывальник. Тут же раздался пронзительный вопль.

— Летучая мышь! — кричала она, трясясь от ужаса. — В какую гостиницу ты меня притащил? Прогони эту мерзость, прогони ее!

Она кричала из-под простыни, под которую спряталась с головой, боясь, что непрошеная гостья заденет ее своим противным крылом. Сдавленный голос звучал глухо. Она требовала, чтобы он выгнал эту тварь палкой, зонтом, чем угодно, чтобы не закрывал окно и не включал электричество. Может, ее выманит наружу свет уличных огней, чем черт не шутит…

Обмотав голову полотенцем, в пижаме, он бегал по номеру, натыкаясь в темноте на стулья, размахивая свернутым в трубку иллюстрированным журналом («Зонтик!» — кричала она, хотя у них не было с собой зонтов) и издавая нечленораздельные звуки; но вот его рука нащупала выключатель на стене, и свет из прозрачного, в форме морской раковины, плафона под потолком залил комнату.

— Наверно, она улетела, — сказал он, стараясь казаться спокойным, и подошел к окну, чтобы закрыть его. Но тут же что-то липкое коснулось его лба, безумная тень порхнула по стене и исчезла на недосягаемой вершине черного шкафа.

— Помогите! Помогите! — вопила женщина, выглядывая из-под подушки, под которой прятала голову. — И не увидев снующей по стене тени, немного успокоилась. — Это чудовище улетело! Скажи, что улетело.

— Боюсь, что нет, — усомнился он, стараясь уклончивым тоном смягчить суровую правду («чудовище» шебаршилось на шкафу, что-то мешало ему взлететь). Боюсь, что нет, но сейчас я его прогоню. Спрячь голову, трусиха.

Он залез на стул, снова обмотав голову, и метким броском закинул свернутый трубкой журнал на крышку шкафа, откуда, подняв облако пыли, с шумом прянуло маленькое «чудовище», и, описав небольшую дугу, закончило конвульсивный полет в корзине для бумаг.

— Помогите! Помогите! — не унималась она, тогда как он, вооружившись сафьяновым шлепанцем и держа перед собой прикроватный коврик, решительно направлялся к плетеной корзине, и его голос звучал увереннее.

— Я знаю, что делать, — приговаривал он. — Переверну корзину, и зверь очутится в ловушке. Хватит! Прекрати истерику!

Когда ему показалось, что расстояние позволяет осуществить задуманное, он пнул корзину ногой: пинок, по его расчетам, должен был перевернуть ее вместе с содержимым. Бац — и корзина покатилась по полу, разбрасывая вокруг яичную скорлупу, окурки, горелые спички, а быстрая тень, отделившись от мусора, устремилась к алебастровому плафону, в котором, как жемчужина в устричной раковине, светилась потолочная лампа.

— Ничего не вышло, — признал он, садясь на край кровати. — Не хочет она улетать. Успокойся, дай мне перевести дух, и я с ней справлюсь.

— Позвони в колокольчик, — хныкала она из-под двух одеял, которые натянула на голову. — Позови горничную, это она, гадина, открыла окно. Пусть теперь и разбирается с этим вампиром…

— Успокойся, дорогая, мы не в Италии, ночью к тебе никто не придет. Но можно, я думаю, можно было бы…

— Позвонить портье, — предложил из глубины всхлипывающий голос. — Накинь что-нибудь на голову, ляг рядом, не раскрывай меня, сними трубку, скажи ему, ты ведь знаешь языки…

— Языки, — полулежа, говорил он, задыхаясь под ковриком. — Как, черт возьми, называется летучая мышь на других языках?

В снятой трубке слышалось чье-то хриплое «Алло, алло».

— Chauve-souris, летучая мышь, может быть, bat[124], — хныкала она замогильным голосом.

— Вот что значит читать романы, — сказал он, выглядывая из-под коврика. И уже в трубку: — Алло, алло. Chauve-souris, летучая мышь, может быть, bat. Нет, я в своем уме (он говорит, что я сошел с ума). Chauve-souris, летучая мышь, может быть, bat, in ту room[125]. Пожалуйста, приходить. Help! Help![126] Au secours![127] Трубка разразилась проклятиями и непонятными словами. Последовавший щелчок означал, что ее положили.

— Что он сказал? — спросил ватный голос.

— Сейчас придет, ну не прямо сейчас, но придет… может быть, придет. Не уверен, что он понял. Подожди, дорогая, потерпи еще немного.

Он решительно встал, сам удивляясь своему бесстрашию. Сдернул с лица коврик и сел в цветастое кресло, единственное в номере. Судорожная тень продолжала биться в алебастровой морской раковине плафона, и то одна, то другая часть комнаты погружалась в полумрак: было такое впечатление, будто лампочка мигает.

— Потерпи еще немного, — продолжал он. — Ты уверена, что летучая мышь будет bat? Уверена? Да? По тому, как портье повторил слово bat, можно подумать, что оно ему знакомо. Успокойся, сейчас этот осел придет с веником — a broom[128], по-моему, он сказал broom, и все сделает. Bat… bat… Послушай, а не так ли назывался ресторан, где мы познакомились? Кажется, на вывеске были нарисованы черные крылья…

— Точно, точно, — доносился голос из ватного подземелья. — «Летучая мышь».

— Странно, — сказал он, не спуская глаз с плафона. — Ты этого не знаешь, но летучая мышь — единственное живое существо, которое я убил. Мне говорили, что из-за беспорядочного полета в нее невозможно попасть. Чтобы подбить летучую мышь, достаточно одной дробинки, одной-единственной дырочки в ее липком крыле. Но кому, какому меткому стрелку дано попасть в нее этой дробинкой? До меня в тот раз стреляли все, и ни одна летучая мышь не упала, напротив, их стало еще больше, потому что прилетели другие. Казалось, они смеются над нами. Потом выстрелил я, почти наугад. До этого я никогда не стрелял из ружья двенадцатого калибра. Летучая мышь падала, как носовой платок и, упав, с минуту билась на земле… пока не умерла.

— У-у-у!

— А знаешь, вблизи они совсем нестрашные. Бедные мышки с перепончатыми крыльями. Питаются комарами, зла никому не причиняют. Моя жертва, к несчастью, не сразу умерла, она пищала… совсем как эта. (У-у-у!) Не плачь, сейчас придет другая тварь, портье. Дадим ему два-три шиллинга, может, больше, смотря сколько времени займет охота. Не плачь, это не такие уж большие деньги. Подожди, дай вспомнить: нет, это не вторая, а третья летучая мышь в моей жизни. Про первую ты теперь знаешь, вторая… только не обижайся, это, пожалуй, ты, третья влетела сюда сегодня вечером, и какой прием мы ей оказали? Бросаемся на нее с журналом, тапком, ковром: еще немного, и ее, уже и без того чуть живую, прикончат веником. Не знаю, хорошо ли это, не знаю… не знаю. (У-y, у-у!) Да не реви ты, это я так, только говорю. Посмотрим, что можно сделать. Лучше всего поймать ее и аккуратно выпустить в окно. Если бы она опять залетела в корзину, я бы вышвырнул корзину вместе с ней в окно. Гм, гм. Дай мне подумать…

Он плюхнулся на кровать, сунул голову под сбившиеся одеяла, так что она оказалась рядом с ее головой.

— А вдруг это мой отец, — шепнул он ей в ухо, — вдруг у него возникло желание проведать меня.

Она с криком сбросила одеяла и подушки и села на кровати. На мгновение она забыла о черном существе, которое билось в плафоне.

— Ты сумасшедший, — сказала она, уставившись на него. — Самый настоящий сумасшедший. Давай накинем что-нибудь и спустимся вниз. Нам поменяют номер, а мы пока погуляем в саду. Сейчас тепло и внизу никого нет. Я сама поговорю с ночным портье. Твой отец — летучая мышь? С чего ты взял?

— Не знаю, — говорил он чуть не плача. — Это единственное живое существо, которое я убил, единственное, не считая, понятно, мух и муравьев. Отец очень расстроился. Думаю, он иногда возвращается, в том или ином обличии, чтобы проведать меня. «Встретимся в другом месте, — сказал он мне за день до смерти. — Ты слишком глуп, чтобы выжить в одиночку. Не бойся, я что-нибудь придумаю, я тебя не оставлю». Но я его почти забыл. Лишь иногда, когда вижу летучую мышь, я целюсь в нее пальцем — паф! — и вижу, как она падает, будто тряпка. И тут же вспоминаю о нем…

Он направил палец на плафон, и оттуда тотчас выпорхнуло испуганное «чудовище», ударилось о потолок и вылетело в окно, за которым его поглотила удушливая тьма. Женщина, вскрикнув, снова зарылась в подушки. Одновременно кто-то постучал в дверь.

— Наверно, это портье, — сказал он, поспешно закрывая окно, и громко крикнул: — Одну минуту! — Затем шепотом: — Посмотри, нет ли у тебя полкроны, немного серебра, много не надо, этот болван ничего не сделал.

Он взял монетку, открыл дверь и долго разговаривал в коридоре. Она бросила панический взгляд на переставший качаться плафон и подумала о ресторане с черными крыльями на вывеске, но тут вспомнила, как несколькими годами раньше желание побывать на «Летучей мыши» Штрауса спасло ей жизнь, уберегло от бомбы, разрушившей ее дом, и, судорожно смеясь, бессильно откинулась на топорщившиеся горбом одеяла.

В темноте неожиданно раздается фантастический, напоминающий легкую дрожь систра, звук, исходящий из недр чемодана. Чтобы уловить его, нужно не спать и очень внимательно прислушиваться: достаточно вздоха, зевка, скрипа кровати, мягких шагов в коридоре, чтобы заглушить этот звук, и тогда он смолкнет, не услышанный. Но такого почти не бывает. В половине девятого утра, даже в самые мрачные зимние дни, когда гостиница говорит еще сонными голосами, он и она, проснувшись заранее, ждут звонка маленького будильника марки «Ангел», который они держат в чемодане из свиной кожи. Будильник квадратной формы, лежит он в изящном красном футляре; если его поставить на тумбочку, он будет светиться ночью, потому что стрелки у него фосфоресцирующие. Но мужчина не выносит тихого тиканья этого маленького механического сердца, а женщина не любит назойливого свечения в четверти метра от себя. Оно привносит в комнату нечто призрачное, soupçon[129] призрачности, как она говорит, к которой ей так и не удалось привыкнуть. И потом лучше дать времени возможность идти, не проверяя его ход каждую секунду. Остается одно — похоронить Ангела на дне чемодана и ждать с открытыми глазами, когда он вас разбудит. Редко бывает, чтобы они оба проспали и не услышали его звонка. Мужчина страдает бессонницей, а женщина вообще мало спит. Как же такое может случиться? А случись — начинается выяснение причин, носящее далеко не мирный характер.

— Противный Ангелочек, — говорит мужчина, встряхивая красный кожаный футляр и поднося его к уху. — Ты это нарочно? Что, голос пропал? А может — и он поворачивается к жене, — может, ты забыла его завести?

— Я завожу его вот уже двадцать лет, каждый вечер в одно и то же время. Бывает, по два раза встаю, чтобы проверить, завела ли. Наверно, он звонил, когда ты храпел. У него слабый голосок, сам знаешь, удивительно, что, старея, он совсем не осип. Но если прислушиваться, его прекрасно слышно.

— Я храпел? — возмущается он, отнимая от лица электрическую бритву. — Ты что, забыла, что в четыре часа я уже не сплю? Может, он звонил, когда три негритянки из соседнего номера устроили обычный базар. Или ты не слышала? Эти «Паприка Систерс» возвращаются под утро и — спасайся, кто может! Аж стены дрожат.

— Сегодня они вернулись в четыре, — говорит она, протирая полой рубашки стекло Ангелочка. — А ребенок звонил около девяти. Непонятная история.

Постучав, входит официант с двумя чашками кофе и газетой, похоже, набитой новостями. После его ухода двое в номере некоторое время молчат. Мужчина водит надоедливо жужжащей бритвой по шее. Затем выдергивает вилку из розетки, растягивается на постели и разворачивает газету. Минуту спустя, словно очнувшись от сна, он спрашивает:

— Ребенок? Какой еще ребенок? Это идиотизм — называть ребенком старый осипший будильник. Ангел не ребенок, а часы.

— Ты сам говорил, что он нам как сын. Он ездит с нами уже больше двадцати лет. Я запрещаю тебе обижать его.

Она берет Ангелочка, целует, бережно кладет в чехольчик из шотландки и убирает чехольчик в чемодан.

— Хватит! — раздраженно говорит он. — Сколько можно? Выдумка с детьми безвкусица, очередное проявление инфантилизма. К черту сумеречные настроения! Жизнь становится все труднее. Нужно думать о конкретных вещах, иначе нельзя. Хочешь, попробуем? Начнем с сегодняшнего утра, прямо сейчас и начнем.

— Давай попробуем, — покорно вздыхает она.

Но он уже пробегает заголовки газеты.

— Надо же, — говорит он, помешивая кофе. — Умер Блэкки Хэлиган, герой боевых действий на Тихом океане, раненый и награжденный за воинскую доблесть. Знаешь, кто это? Почтовый голубь, который спас жизнь трем сотням человек.

— Хорошее начало для нашего уговора, — усмехается она. — Надеюсь, ты не собираешься обсуждать со мной, начнется ли война и был ли кардинал Миндсенти[130] в состоянии наркотического опьянения или нет; не хватает еще, чтобы ты объяснил мне, что такое атлантические принципы. Нашел повод расстраиваться: подумаешь, какого-то голубя не стало.

— Наш уговор может вступить в силу и через полчаса. Черт побери! Если тридцать лет молоть всякую чепуху, невозможно вдруг взять и остановиться. Видишь, даже они, хоть и выиграли войну, не принимают вещи всерьез. К сожалению, Италия превратилась в страну бюрократов и педантов. Как родилась легенда о нашем неисцелимом анархизме? Мы формалисты, консерваторы и крючкотворы даже в самых невинных делах. Очеловечивание голубя или, допустим, будильника, — есть проявление наивного анимизма, а анимизм не только самая достойная, но и самая логичная человеческая позиция. Потому что человек не может перестать быть собой, не может мерить все отличными от своих мерками.

Ему кажется, что он недостаточно чисто побрился, и он снова вставляет вилку в розетку. Женщина уже успела уткнуться в какой-то заграничный журнал, и, подняв голову, спрашивает:

— Что значит high-brow[131]? В Америке миллионы читают книги, но из них только двадцать пять тысяч high-brows. Здесь так написано.

— Дай подумать. Речь идет об ограниченном количестве разборчивых читателей, гурманов, emunctae naris[132]. И что предлагается с ними делать? Расстреливать?

— Ничего подобного. Рассматриваются возможности увеличения их числа. Желательно, чтобы они составляли по меньшей мере один процент населения. Тогда даже редкие книги, книги трудные, книги, в которых нет эффектных сцен, диких полицейских историй, уголовщины, выходили бы полуторамиллионными тиражами. А девяносто девять процентов американцев продолжали бы читать привычные книги. Это был бы рай для всех.

— А если бы мы, — говорит он, водя бритвой по щекам, — были high-brows в жизни вместо того, чтобы быть ими в искусстве? Ты не читаешь ничего, кроме никудышных журналов, я же в последнее время читаю одни детективы. У нас нет вкуса, совершенно нет вкуса. Но в жизни… в жизни все по-другому. Ангелы в чемодане и почтовые голуби в небе. Вот что нам нужно.

— Нам? — недовольно спрашивает она. — Говори о себе. Тебе не хватало жизненной закалки, и я сделала все для того, чтобы закалить твой характер. Нас ждут ужасные времена. Ангел… мой флирт с Ангелом — мое личное дело. Мне следовало приучить тебя к будильнику «Роскофф», напоминающему камнедробилку. Учти, ты должен быть твердым, очень твердым, если хочешь, чтобы тебя принимали всерьез.

Из недр чемодана доносится едва уловимый звук, пылинки звука, потренькивание, которое через несколько секунд замирает. Он вскакивает с постели, и они начинают вырывать друг у друга клетчатый чехольчик. Вынимают из него будильник, встряхивают, долго смотрят на циферблат.

— Работает. — говорит мужчина, стесняясь своего взволнованного голоса. — Стрелка звонка съехала немного вперед — с девяти на девять пятнадцать. Начиная с сегодняшнего вечера, если ты не против, заводить его буду я. — Он возвращается к зеркалу, разглядывает свое лицо, проверяя, действительно ли это лицо представителя «одного процента». Потом, повернувшись к ней, лепечет: — А что, если наш уговор… вступит в силу завтра?

Она молча кивает и прячет Ангелочка в чехольчик.

— Я не нахожу фотографии Ортелло, — сказала больная, нервно роясь в коробке, где она держала вырезки, старые письма, перевязанные лентой, и несколько бумажных образков, которые не решалась порвать (мало ли что…). — Ты, разумеется, уже и не помнишь, кто это.

— Лошадь, красавец жеребец, победитель Гран-при на Лоншане[133]. Отлично помню. Интересно, жив ли он еще. Его фотография лежала там, я уверен. Одно время ты была помешана на нем, хотя никогда не видела его на скачках. Ты нашла для него место среди своих реликвий, а теперь получается, что он убежал. Это была газетная вырезка, ее могло унести ветром.

— Ах, — вздохнула она, поправляя волосы цвета сухих листьев. — Ты говоришь о моем реликварии так, будто речь идет о слабости человека, к которому ты не имеешь отношения. Этого следовало ожидать. Ясно, что ветру ничего не стоило унести не только фотографию Ортелло, но и чью-то еще.

— Окапи? — испуганно спросил лысый мужчина. Не может быть, поищи лучше.

— Именно окапи, полукозу, полусвинью, уморительное животное, память о котором ты хотел увековечить. Твой окапи улетучился вместе с моим Ортелло. То, что тебе интересно, ты отлично помнишь.

— Полусвинью? — возмутился он. — Ты бы еще сказала полуосла, полузебру, полугазель, полуангела. Да ведь это единственный в мире представитель вида, который считали вымершим. Я все собирался поехать в Англию посмотреть на него в лондонском зоопарке. Он трясется от страха при виде человека, слишком ранимый, чтобы жить среди таких зверей, как мы. Еще неизвестно, удастся ли англичанам сберечь его. О том, чтобы найти ему подругу, не может быть и речи. Это единственный экземпляр, понимаешь? Единственный.

— Ему повезло, — съязвила она.

Они надолго замолчали. Лежа в шезлонге, она изучала аллегорические сцены на потолке — сцены с участием животных и богов, но не ее животных и не близких ей божеств. Он смотрел в окно на верхушку кривого тополя, раскачиваемую ветром. Вдали виднелись уже покрытые снегом склоны Предальп. Пошел дождь, и по стеклам заскользили крупные капли. Комната погрузилась в сумрак, нимф и лебедей на потолке грозила поглотить тьма. Он и она заметили это, когда вошла горничная с чаем и щелкнула выключателем. Мягкий свет разлился по комнате, обставленной псевдостаринной мебелью. Шум дождя показался теперь не таким унылым.

— О, немного света, — сказал он, помогая ей закутаться в шаль. — В темноте трудно разговаривать. Но мы не всегда догадываемся включить свет, чтобы и думалось лучше. Ты сегодня сердитая.

— Вовсе нет. Просто я перебирала наши воспоминания — единственную ниточку, которая нас связывает. При этом оказалось, что часть содержимого коробки исчезла, уж не знаю, по моему недосмотру или по твоему. Но есть немало других воспоминаний, чье место — коробка нашей памяти, хотя у тебя, судя по твоей холодности и по тому, что ты все время молчишь, как сурок, их и там нет.

— Сурок? — обиженным голосом спросил он, проводя рукой по шишковатому черепу, сравнительно недавно отполированному бритвой. — Если говорить о сурках, твоя память могла бы выбрать другой пример. Кстати, не скажешь, где мы с тобой видели сурка?

— Около аббатства Сан-Галгано. У охотника. Это была самка. Охотник еще уговаривал нас купить ее детеныша — белого с рыжим сосунка, прелесть до чего хорошенького. «Да ты не волнуйся, — успокаивал он жену, — они заделают другого, им это недолго». Но мы не дали себя уговорить: сообразили, что держать сурка — дорогое удовольствие.

— Здравствуйте! Это был не сурок, а куница, к тому же дохлая. А сурков, трех сурков…

— …мы видели рядом с канатной дорогой на Горнеграт. Они плясали перед гротом в скале, весело жестикулируя, как будто махали лапками пассажирам фуникулера. Они чувствовали себя в безопасности. И было их вовсе не три, а больше: отец, мать и детеныши. С молоком или с лимоном?

— Без ничего, — сказала она, беря чашку. И, помолчав, небрежно спросила, когда горничная вышла из номера: — А лиса?

— Рыжая лиса? В Церматте? Сначала она спряталась в свой домик в клетке. Ей не понравилось, что на нее смотрят. Я сказала себе: посчитаю до двадцати, если она за это время выйдет, случится то, что должно случиться, а если не выйдет… к черту этого человека. И я стала считать, чем дальше, тем медленнее. На счет девятнадцать лиса выскочила из домика.

— И ты решилась стать моей женой, — сказал он, отставляя чашку: чай оказался слишком горячим. — Ясно, яснее быть не может. Столько лет прошло, а сюрпризы не кончаются.

— Успокойся. Я нарочно считала медленно. Может быть, после девятнадцати я бы сделала длинную, очень длинную паузу. Это я вытащила лису из домика… Силой внушения на расстоянии. Разумеется, без хитрости не обошлось. Я замедлила темп. Как часто делают музыканты.

— Откровенность на откровенность. Когда в Вицнау Мими должна была вернуться в банку, я сказал себе: если она окажется в правой банке, случится то, что должно случиться, а если в левой, тогда… надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю. Мими, белая с желтым свинка, помнишь?

— Конечно, помню. И Мими, появившись из рукава фокусника, выбрала правую банку, верно? Значит, у нашего союза прочный фундамент. Печенье?

— Нет, спасибо. Она выбрала левую. Но фокус повторялся три раза, и ты победила в двух случаях из трех. Этого было достаточно. Как видишь, обошлось без хитрости.

— Лиса и морская свинка из Индии — странные у нас были сводни. Должно быть, обе давно испустили дух, не подозревая, что они натворили. Наша жизнь — бестиарий, прямо-таки сераль. Думаешь, я их выбросила? Собак кошек птиц дроздов горлиц сверчков червяков…

— Червяков? — не без раздражения переспросил он.

— И червяков тоже. И еще невесть кого. Одни имена чего стоили! Бук Шарик Лампас Пиппо Бубу…

— Лапо Эсмеральда Амулет Простак Тартюф Марго…

Он готов был продолжить список, возможно, придумывая все новые имена, однако остановился, увидев, что она устала и у нее закрываются глаза. Он взял с тарелки хрустящую палочку, и, не донеся ее до рта, машинально протянул руку к картонной коробке, стал рыться в ней, перебирая вырезки, фотографии и старые письма. Из конверта, казавшегося пустым, вывалились две пожелтевшие бумажки, газетные фотографии: на одной — нервный горячий конь, на другой — чудо-животное с растерянными глазами, нечто среднее между бедлингтон-терьером и барсуком, между поросенком и косулей, между козой и осликом с острова Пантеллерия, недоразумение, что-то вроде ошибки природы, опечатки, ускользнувшей от внимания Главного Метранпажа, но праздник для глаз, несказанная надежда для души.

— Окапи! Ортелло! — воскликнул он, хлопая себя по лбу. — Они нашлись! И тот, и другой!

Она не слышала, она спала. Дождь за окнами кончался. Осторожно положив вырезки ей на грудь, он решил: «Пойду прогуляюсь. Свет выключать не стану, она проснется и сразу их увидит». И вышел на цыпочках.

«Au Pied de Porc»[134], — сказал Карло шоферу, и на вопрос о более точном адресе добавил на ломаном французском: «Это на улице, перпендикулярной рю Одеон, когда будем подъезжать, я покажу».

Шофер, ворча, тронул с места. Седой, с усами, в каскетке. А глаза…

— Ты видел, какие у него удивительные глаза? — спросила Аделина. — Как море. Наверно, русский аристократ, может быть, даже князь.

— Русский? С чего ты взяла?

— Среди парижских таксистов тысяча пятьсот русских, и почти все они голубой крови. Дашь ему хорошие чаевые. А пока поговори с ним. (И, подавая пример, обратилась к шоферу, жавшему на газ: — Жаркий вечер, синьор, не правда ли?)

— Bien sûr, Madame[135], — буркнул мнимый князь, резко беря в сторону, чтобы объехать велосипедиста.

— По-моему, он не очень-то склонен поддерживать разговор, — сказал Карло. — Оставь его в покое.

— Я сразу поняла, что это тонкий человек. Я попрощаюсь с ним за руку. Как ты думаешь, пятидесяти франков сверху будет достаточно? А мы не оскорбим чаевыми его достоинство?

Они уже подъезжали к рю Одеон, но Карло, глядя в окно машины, не находил ничего похожего на то, что ему описывали, рассказывая о «Свиной ножке». Водитель, снизив скорость, оборачивался к нему с вопросительным видом.

— Немного дальше… еще немного… может быть, теперь направо… нет, поверните, пожалуйста, налево, — говорил Карло, но вывески со свиньей нигде не было видно. Таксист ворчал, все больше и больше мрачнея.

— Что он о тебе подумает! — сокрушалась Аделина. — У другого на его месте давно бы лопнуло терпение.

— Да он самый настоящий мужлан, — не выдержал Карло. — Заплачу ему точно по счетчику, будет знать, как себя вести.

Одна улица сменяла другую, машина несколько раз возвращалась назад — и все напрасно. Наконец шофер вышел и долго совещался с группой рабочих на углу, после чего сел за руль, говоря всем своим видом: «Теперь я знаю!»

Проехав еще с полкилометра, он свернул в темную пустынную улицу и остановился у плохо освещенной вывески с надписью «Au pied de cochon»[136].

— Voilà le porc[137], — объявил он, оборачиваясь.

— Но это не здесь, — сказал Карло, который, казалось, того и гляди, лопнет от злости. — Мне описывали совсем другое место: небольшой сквер и вывеску с устрицами и дичью. И потом это должна быть именно porc, а не cochon. — И шоферу: — Je cherche le porc, pas du tout le cochon[138].

— Eh bien, Monsieur[139], — сказал шофер, открывая дверцу. — C’est bien la même chose: c’est toujours de la cochonnerie[140].

Карло не успел ответить: Аделина сжала ему руку. Они вышли из машины, заплатили шоферу триста двадцать франков, к которым Аделина прибавила еще пятьдесят, и старик уехал, не попрощавшись.

— Ну и тип! Одно слово: rustre[141], сказал Карло, пряча бумажник. — Высадил нас, где ему заблагорассудилось.

— А это он остроумно придумал: c’est toujours de la cochonnerie. Будь на его месте итальянец или француз, разве бы они ответили так? Это был русский аристократ, я уверена. А чего ты хотел? Чтобы он знал все наперечет парижские gargottes[142]? Ты должен был дать ему точный адрес.

— Какой там русский? Конюх из какой-нибудь французской дыры, чистейшей воды деревенщина.

— Ты идиот.

— А ты дура!

— Я не буду ужинать.

— Я тоже.

Они сами не заметили, как оказались за столиком. В ресторане — не исключено, что дорогом — было тоскливо и пусто. Официант, подавая меню, сказал: — Hors d’oeuvre? Escargots?[143]

Всхлипывая, она сказала, что будет есть улиток.

С первых утренних часов (первых для купающихся, то есть часов с десяти-одиннадцати) они бродят в пиниевых рощицах и по пляжу. Они смотрят, приглядываются, слушают, время от времени делая пометки в записных книжках. Но самые урожайные часы начинаются ближе к вечеру, когда люди собираются в группы, беседуют, откровенничают — одним словом, могут проговориться, выдать свою тайну (если она у них есть).

— Тебе бы хотелось поменяться с ним? — спрашивает Фрика у Альберико, показывая на волосатого адвоката в шортах, склонившегося над картами. Ее внимание привлек уверенный, громкий голос, который не удается заглушить ветерку «(Чертова канаста!.. Выбросить джокера!..»).

— Мне? Я готов, — отвечает Альберико и делает пометку в записной книжечке. Мимо проходит женщина в узеньких трусиках, лифчике и золотых сандалиях. Эта красивая золотисто-рыжая статуя каждый год приезжает из Бусто в огромном автомобиле с ребенком и бонной.

— Тебе бы хотелось поменяться с ней? — спрашивает Альберико. И Фрика отвечает:

— Что за вопрос! Хоть сейчас. — И делает пометку.

На песок ступает старуха, крашеная блондинка, она тащит за собой белого пуделя, до середины туловища — мохнатого, а от середины к хвосту — остриженного, клубок, наполовину лысый, наполовину пушистый и, судя по просвечивающим розовым пятнам, блохастый; пудель смотрит черными испуганными глазками.

— Иди. Чип, иди, золотко, — приговаривает старуха и, повторяясь, рассказывает, будто Чип для нее как сын, но сейчас бы она его уже не взяла — столько с ним хлопот, да что поделаешь? Теперь, когда он есть, она ему ни в чем не отказывает, без нее он скулит и тоскует, бедный Чип, он лучше людей, у него больная печень, но он может прожить еще десять лет, бедный Чип. — Иди, мой хороший, иди к своей мамочке.

— Тебе бы хотелось поменяться… — начинает Фрика.

— С ней? — в ужасе спрашивает Альберико.

— Нет, с Чипом.

— Я готов, — соглашается Альберико и делает пометку в книжке.

— А я бы и с ней поменялась, — говорит Фрика. — У нее хоть Чип есть. — И она делает свою пометку. Вернее, сразу две.

Они подошли к сапожнику, работающему на углу улицы в тени густых пыльных дубов. Она подает ему сандалию, и он, склонившись над столиком, действует дратвой и сапожным ножом. Сверху льется протяжная песня, нежная, пронзительная, то грустная, то радостная. Замысловатый узор света в темноте.

— Это синица, — объясняет сапожник. — Она поет уже много лет. Из того, что было хорошего в мире, только она и осталась.

Они зачарованно слушают. Альберико делает пометку в книжечке.

— С сапожником? — спрашивает она шепотом.

— С синицей, — отвечает он, — хотя если подумать, то почему бы и нет? — И прибавляет еще пометку.

Она кивает и в свою очередь делает пометку — всего одну, относящуюся к синице.

Прошло столько лет с тех пор, как они поженились, быть может, их соединили лишь вагнеровские имена, но теперь уже ничего не изменишь. И это продолжается часами, в воде и на суше, за столом и на улице, в постели или когда они лежат в шезлонгах: а вечером они подводят итоги, чтобы узнать, кто набрал больше очков, кто из двоих несчастнее, кому больше хотелось бы поменяться с другими…

Когда он в порыве нежности в первый раз назвал ее «пантеганой», своей дорогой пантеганой, она не увидела в этом ничего предосудительного.

— Пантегана? Что это такое? Животное, цветок?

— Животное, — ответил он. — Изящный пушистый зверек вроде ласки, хорька или шиншиллы…

Но в тот вечер, едва гондола, миновав мост Риальто, вплыла в темный канал и качнулась от неожиданного всплеска, и она, пьяная от счастья, подняв лицо к гондольеру, спросила: «Что случилось?» и услышала в ответ: «Это пантегана», — грянула буря.

— Это крыса, — сказала она, в ужасе следя за дорожкой на гнилой воде канала. — Грязная водяная крыса. И ты посмел…

— Я? — испугался он. — Крыса? Да что ты говоришь? Посмотри получше (дальний конец водяной дорожки был уже еле виден), никакая это не крыса. Это кто-то с чудесным мехом, может, выдра, а может, бобр…

Водяная дорожка исчезла, но послышался новый всплеск, более громкий, чем предыдущий, и, когда гондола проплывала под фигурой Богоматери, освещенной гирляндой фонариков, женщина увидела плывущую пантегану — скользкое тучное тело, омерзительный длинный хвост, похожий на стержень пробочника, морду, торчащую из воды среди опилок, лимонных корок и другого мусора, мутные глаза, длинные обвислые усы, быстро гребущие лапы.

— Пантегана! Какой ужас! Плывите за ней, я хочу ее рассмотреть! — кричала женщина.

Мужчина повернулся к гондольеру, жестом умоляя его ехать дальше. Но тот притормозил веслом, так чтобы гондола держалась в нескольких метрах от грязного животного. На мгновение стало темно, однако тут же сноп света из освещенного окна упал на маленькое плывущее чудовище. Женщина щурила близорукие глаза.

— У меня такие глаза? — кричала она, заливаясь слезами. — У меня такие усы? У меня такая растительность цвета мочи?

— Вы с ума сошли, синьора! — пытался успокоить ее гондольер, но она не желала слушать ни его, ни своего спутника, который испуганно уговаривал ее:

— Пойми, это шутка. Никто не сравнивает тебя с пантеганами, мерзкими венецианскими крысами, просто я думал, я хотел…

Казалось, он справился с растерянностью. Пантегана выпрыгнула из воды и скрылась в щели водостока. Теперь гондола двигалась в темноте, и Мост Вздохов удалось различить, лишь когда до него оставались считанные метры. Она тихо плакала.

— Да, — сказал он дрожащим голосом. — Пойми, здесь, в этих клоаках… Но в других местах, там, где вода…

Она не дала ему договорить.

— Как только приедем в гостиницу, закажи катер, — сказала она ледяным тоном. — Я уезжаю сегодня ночью. Потом напишу тебе, по какому адресу прислать мои вещи.

Собираясь поздно вечером в пустой задней комнате, они с удовольствием обсуждали, как отпразднуют падение (а еще лучше, смерть) Тирана. И поскольку все четверо были гурманами, воображаемые сатурналии чаще всего принимали форму пиршества. Политических амбиций у них не было, да и конец ненавистного злодея представлялся настолько далеким и маловероятным, что было бы непозволительной роскошью думать о возможности перемен.

— В тот день, когда он отправится к праотцам, — сказал Абеле шепотом (и у стен есть уши!), я приглашу лучшего в городе повара, чтобы приготовил для нас рис по-пьемонтски, улиток в винном соусе с грибами и на десерт суфле с коньяком «Прюнье». Разумеется, за мой счет.

— Если его кокнут, — недоверчиво озираясь, прошептал Эджисто, — я собственноручно сварю вам суп из клешней омара, какой не снился и самому Господу Богу. А вино… для такого случая у меня найдется несколько заветных буты…

— Если он окочурится, — перебивая его, закричал Вольфанго, которому тут же закрыли рукой рот, чтобы говорил тише, — я приготовлю вам капеллетти по собственному рецепту, жареного молочного поросенка с розовой корочкой, и «Ламбруско» у нас будет литься рекой…

— Когда он сдохнет, — заорал с выпученными глазами одышливый Ферруччо, вскакивая на ноги, — лучшим выбором будет рагу из косули, такое, что пальчики оближешь, а также…

— А также полная сковорода красных грибов, промытых белым вином, полкартофелины, полпомидора, кружок корня сельдерея, щепотка имбиря, капля рома, щепотка тертого фенхеля, — минут тридцать на медленном огне, после чего тонкий слой сливок сверху, чуточка моденского уксуса и наконец…

— Что, наконец? — не выдержали Абеле, Эджисто и Вольфанго.

— И наконец… не перебивайте… и наконец…

Роясь в памяти, он вдруг стал хватать руками воздух и упал бы, если бы друзья не поддержали его и не уложили на софу. Он был бледен и, казалось, не дышал. Абеле пощупал ему пульс и покачал головой:

— Нужно звонить в скорую. По-моему, он умер. Я знал, что эти разговоры до добра не доведут.

Ведущий к почетным передним местам мостик из лодок напротив островка Индиано был близко, но, увы, возможность ступить на него имели, похоже, далеко не все. Только что по нему под жидкие аплодисменты проследовали мимо огненосцев, услужливо рассеивающих мрак дымящимися факелами и карманными фонарями, зажатыми в руках, как револьверы, несколько важных особ, задрапированных в черные хламиды. Сейчас лодки отводили от берега, дабы воспрепятствовать проходу простых смертных. Небо яркими пучками света разрезали прожекторы, и масса любопытных кружила на яликах вокруг освещаемого мощными юпитерами островка, по которому носились режиссеры, вооруженные мегафонами и свистками, телефонисты, кабельщики, специальные корреспонденты и другие «посвященные». Направляясь к плавучему мостику, я, известное дело, вызвал подозрения у хранителей огня, потому что один из них подошел ко мне и ткнул в лицо трубку карманного фонаря, источавшего неприятный голубой свет.

— Документы! — сказал он нараспев.

Он долго изучал мое удостоверение личности, проверяя, похож ли я на свою фотографию, после чего сухо приказал: «Сюда!», показав, где мне надлежало спуститься к реке.

Вскоре я уже стоял над рекой под тусклым уличным фонарем, на почтительном расстоянии от мостика избранных, рядом с рыжеволосой женщиной, внимательно наблюдавшей, как мне показалось, за перемещением улитки по парапету. Женщине могло быть тридцать — тридцать пять лет, ее спутник, только что закуривший длинную сигару, выглядел моложе. Они оживленно беседовали, но шум самолетов, которые летели на небольшой высоте, оставляя за собой шлейфы листовок, мешал мне слышать их разговор. Начался спектакль «18 B.L.»[144], «массовое» зрелище с участием машин и аэропланов, представление для одного выскочки и стотысячной толпы, призванное, если верить газетам того времени, окончательно похоронить буржуазный театр.

Сидя на парапете, я не очень-то следил за происходящим на острове. Я думал о своем, пока громкие крики не заставили меня поднять голову. Под деревьями появился накрытый стол в форме подковы с надписью огромными буквами над ним: ПАРЛАМЕНТ. Все прожекторы были направлены туда, на стол и на пирующих, к которым, с очевидным намерением сбросить парламентскую шваль в Арно, мчались выныривающие из темноты танки.

— Заминка, — сказала женщина, бросив взгляд в ту сторону и снова сосредоточив внимание на улитке, остановившейся на середине парапета.

— Заминка, — сказал ее спутник, выдыхая облако сигарного дыма.

Действительно, стол неожиданно за что-то зацепился, и опрокинувшим его танкам никак не удавалось сбросить его в реку под улюлюканье и смех зрителей. Тем временем социал-демократические кутилы, крошечные, как муравьи, разбегались в разные стороны, преследуемые отважными танкистами, осыпающими их оскорблениями. Неожиданно один из прожекторов погас, и интерес к спектаклю на несколько секунд пропал. Над головами пролетели очередные самолеты, зажегся свет, и сценой завладела хореография в сопровождении труб и литавр.

— Не вижу смысла… — с грустью в голосе начала рыжеволосая женщина, но не договорила, заметив, что маленькая улитка, чей влажный белый след блестел в свете фонаря, остановилась.

— А тема-то не новая, — сказал ее спутник, пыхтя сигарой как паровоз.

Из деликатности я отошел на несколько шагов. Небо, предвещая дождь, затягивали тучи. К доносившемуся с острова шуму присоединялся хриплый хор лягушек. В лучах мощных юпитеров гигантские плуги и сельскохозяйственные агрегаты превращали вчера еще бесплодные земли Империи в плодородные, и, подчиняясь свисткам режиссеров, на пустом месте возникали колосистые хлеба и хлопковые плантации, фонтаны нефти, тут же поступающие в широкие трубы нефтепроводов, густые фруктовые сады, населенные нимфами и псевдорусскими танцовщиками. Выли сирены, и на горизонте вспыхивали бенгальские огни. Зрители притихли, напуганные первыми каплями дождя. Огни рампы замигали. Я вернулся на прежнее место.

— Что там происходит? — имея в виду остров, спросила женщина более спокойным голосом. Она уже снова следила за улиткой, решившей продолжить свой липкий путь по парапету.

— По-моему, горит Лига наций, — ответил он, заглядывая в программу и выдыхая новую порцию дыма. Потом посмотрел, довольный, на белый пепел своей сигары, который успел выгнуться, но еще не падал.

— Не стряхивай его, — сказала она. — У меня идея.

Ветер усиливался, по острову метались огни и смутные тени. На набережных гудели клаксоны, приглашая пассажиров, начиналось паническое бегство зрителей. Мимо нас торопливым шагом прошли в сопровождении сержанта карабинеров два человека — явно с плавучего моста.

— Никакой дисциплины, — говорил один из них. — Настоящий провал. Жди неприятностей. Галеаццо[145] был вне себя.

— Какая идея? — спросил молодой человек с сигарой и протянул руку к шляпе, которую перед этим положил на парапет.

— Я загадала желание. Не шевелись.

Низко, на бреющем полете, с адским ревом пролетел самолет. Стотысячный зрительский муравейник расползался. Самое время было забыть о рыжеволосой женщине и ее спутнике, но тут я услышал, как она вскрикнула, и увидел, что она повисла у него на шее и разрыдалась. Пепел упал с кончика сигары. Улитки на парапете больше не было.

— Она переползла, — говорила женщина, прижимаясь к нему. — Она переползла. — Ей хватило полсекунды, понимаешь? Она уже повернула вниз…

— Полсекунды? Переползла? О ком ты? — уставился на нее спутник. И повернулся ко мне, словно призывая меня на помощь.

Женщина всхлипывала; создавалось впечатление, что она не в состоянии выговорить ни слова.

— Прошу прощение, — вмешался я. — Улитка успела повернуть вниз по парапету до того, как пепел вашей сигары упал, только и всего.

— Да? Повернула до того, как… Что вы хотите этим сказать?

— А вот тут, извините, начинается тайна, и тайна эта не моя. Допускаю, что дама связала с улиткой и с пеплом вашей сигары что-то очень личное, загадала желание… которое может иметь отношение к вам, синьор. Это так? Я не ошибся?

Женщина кивнула, смущенно улыбнувшись сквозь слезы, и еще крепче прижалась к своему спутнику.

— Но, простите, как вы узнали? Вы гадаете на картах? Вы ясновидец?

— Гораздо хуже, если угодно. Я журналист.

Удаляясь вдоль парапета над рекой, они нет-нет да и оглядывались на меня. Я медленно направился следом, сочтя за благо не дожидаться, когда мимо прошествуют очередные партийные бонзы. Гудели автомобильные моторы, первые машины уже поднимались по Виале дей Колли, видному издалека с его движущейся россыпью светящихся точек.

В дымке утреннего тумана, — еще немного и растворится в нем, — человек, похожий на Америго, остановился посреди тротуара и смотрел на меня.

Я неуверенно кивнул ему.

— Узнаешь? Да, это я, Америго, — сказал он. («Черт возьми! — подумал я. — По моим сведениям, он умер. Кто-то, уже и не вспомню кто, говорил, а я не удосужился проверить… Какие только глупости ни услышишь… Хорошо еще, что он не знает…»).

— Как живешь? — продолжал Америго. — Я тут искал кое-кого, в том числе тебя. Я здесь проездом, на несколько дней. Не следовало бы говорить тебе, что я выполняю секретную миссию, но я не забыл услугу, которую ты мне оказал тогда в июне, в Валларсе, отправив меня в отпуск накануне наступления. Знаю, ты не собирался спасать именно мою шкуру, ты ведь меня не жаловал, но пересилил себя из желания быть справедливым на все сто процентов. Так что я тебе обязан жизнью, обязан счастливым знакомством с Y. во время короткого отпуска и много чем еще. Не надо меня благодарить, лучше послушай, что я тебе скажу, и, главное, никому ни слова об этом разговоре, иначе я палец о палец не ударю, чтобы помешать тебе катиться по наклонной плоскости, и скоро все о тебе забудут. Мы снимаем фильм, который не устареет и через пятьдесят веков: его герои не просто увидят себя на экране, они будут по очереди жить в нашем фильме, занимая каждый отведенное ему место. Как живой человек ты принадлежал предыдущей картине. Не думай, я не хочу сказать, что это был плохой фильм, но он слегка устарел, вышел из моды… Слишком много первых планов, наездов, знаменитостей. Теперь рассказ будет значительно более стройным, темп намного быстрее. А музыка! Сам услышишь! Громкая, как канонада, и тонкая, как свист дрозда. Наверху идут в ногу со временем, знают, что сейчас нужно. В общем, у нас есть выбор, которого нет у вас.

— Да уж, — пробормотал я, пятясь к стене, обклеенной плакатами ко Дню безопасности дорожного движения. — Да, понимаю, наверху… да, да, конечно… у них там выбор… большой, богатейший выбор … (На плакате, в который я уперся спиной, было написано: «Жизнь коротка, не укорачивай ее сам».)

— Речь не о том, — продолжал он, — чтобы дать тебе новую роль, твоя роль заканчивается, и к тому же блестящей она не была. Ты в этом не виноват, я знаю. В твое время в моде были знаменитости, а ты не рожден для этой роли. Ты лучше выглядел бы в новом фильме, но, увы, ничего не поделаешь. Ты слишком рано родился. Впрочем, не огорчайся. Я могу под шумок пропихнуть тебя в новую картину, отвести тебе место в воспоминаниях новых актеров. Если не ошибаюсь, ты пишешь или, по крайней мере, писал. Не обольщайся, на место Гомера тебе рассчитывать не приходится, поскольку собранные о тебе сведения говорят не в твою пользу. Не думаю, что тебе суждено бессмертие (учти, только на пятьдесят веков), даже такое, как Каллимаху, с его двумя сотнями читателей каждые сто лет — но каких читателей! Долгую жизнь твоим сочинениям гарантировать не берусь. Возможно, они ее заслуживают, я этого совсем не исключаю. Но сам посуди: донесения есть донесения, и даже если они написаны последним идиотом, полностью отмахнуться от них нельзя. Новый фильм переосмысливает и заново организует материал предыдущего: перечеркнуть все и начать с чистого листа мы не можем. Со временем мы к этому придем, нужно только запастись терпением. Меня самого скоро сменят новые режиссеры — гораздо хуже, чем я. Что скажешь, если я предложу тебе второстепенную роль? Никто в новом фильме не будет тебя читать, но ты будешь фигурировать в нем как человек из прошлого, как человек, живший в другое время. Хочешь стать персонажем оперного либретто, разумеется, второстепенным персонажем, вроде Анджелотти из «Тоски»? По-моему, он действительно существовал. Или ты предпочитаешь, подобно господину Шатобриану, связать свое имя с бифштексом? Можно было бы сделать так — если, конечно, тебя это больше устроит, — чтобы твое имя носил галстук или булавка для галстука, или прическа, а если хочешь, новая порода собак. Помню, тебе нравились дворняжки, можно было бы выбрать помесь и назвать в твою честь. Но на размышления нет времени. У меня хлопот полон рот, и, не встреть я тебя, не знаю, попал ли бы ты в мой treatment[146]. Что скажешь?

Я покачнулся, сделал несколько шагов в тумане, Америго меня поддержал, зеленый свет за моей спиной стал огненно красным, вереница машин не остановилась бы в двух шагах от меня, если бы не свисток. Ко мне подбежал полицейский в черном плаще.

— С вас штраф, — закричал он. — Пройдите со мной на островок безопасности.

— С него тоже штраф? — спросил я, повернувшись к Америго, который прыгнул на островок безопасности вместе с нами.

— С него? О ком вы говорите? — удивился полицейский, доставая блокнот, чтобы выписать мне квитанцию. — Вы пьяны?

Судя по всему, он ничего не видел в тумане, где я видел лицо человека, улыбавшегося мне в Валларсе тридцать с лишним лет назад.

Мои лучшие друзья умерли. Не моложе, чем они, и не лучше, не достойнее долгих дней, на свете продолжают жить их жены. Они увековечивают их память, носят траурные шали с бахромой и кистями; они пользуются уважением префектов, возглавляют комитеты, перерезывают ленточки при открытии выставок, разбивают бутылки шампанского о киль кораблей перед спуском на воду, правят корректуры мужей, занимаются перезахоронением их праха, назначают стипендии, поддерживают огонек, который предпочел бы погаснуть от нехватки в светильнике масла. «Оставьте нас в покое!» — доносится из-под земли слабый голос почивших. Но вдовы упорствуют, и, когда первые облачка забвения начинают витать над чайными столиками в пиниевых рощах с видом на Апуанские Альпы, они склоняются над картами за партией в канасту и заклинают: «Назад! Non prevalebunt![147]»

Они не остались в городе, драгоценные вдовы, перебирать реликвии — это чересчур тяжело. Они разъехались — кто к морю, кто в горы, смотрят в бинокль на альпинистов, спускающихся с вершины Червино, поднимают под стать китам фонтаны брызг над водной гладью венецианского Лидо, уписывают гуляш в венгерском ресторанчике в Чинкуале, они нюхом чувствуют друг дружку, они собираются вместе и говорят… говорят о тех, кто опередил их в царстве праотцев. Они знают языки, эти светские, высокомерные, холодные женщины; если они еще раз вышли замуж, то сохраняют культ первого супруга.

«Main Mann». — говорит одна, «mon mari», — говорит другая, «ту husband» [148] — повторяет третья. А четвертая шепчет на ушко пятой: «Даже в шамые… такие моменты… вы понимаете, ему нравилошь, чтобы я была в чулках…» (Она шепелявит.)

Мои лучшие друзья умерли, и я один борюсь с их культом, который лелеют драгоценные вдовы. Я вспоминаю друзей по-своему — когда сажусь в трамвай, когда пью аперитив; я узнаю их в собачьей морде, силуэте пальмы, траектории фейерверка. Иногда я угадываю их облик в контуре пластмассового бака для мусора, влекомого морем к берегам Каламброне, в осадке старого «Бароло» на дне стакана, в прыжке кошки, что вчера ночью ловила мотылька на площади в Массе, и никто не говорил «ту husband» — и Они были счастливы, Они жили вместе со мной.

Было около трех часов дня. Федериго недавно вернулся после обеденного перерыва. Стоя за высокой конторкой, доходившей ему до подбородка, он писал ответ незнакомцу, который из далекого города Сиэтла (штат Вашингтон) спрашивал его, находится ли педикюрный салон Фрусколи все еще на виа дель Ронко, как двадцать лет назад. Вообще-то Федериго возглавлял не информационное агентство, а всего лишь культурно-просветительную контору, предоставлявшую во временное пользование англичанам и американцам (и итальянцам тоже) разного рода книги — от сочинений по теософии до детективных романов. Точнее говоря, контора на самом деле и не называлась конторой; это было старое городское учреждение, оно почти столетие благополучно просуществовало, игнорируемое властями. Но несколько лет назад местные «должностные лица» взяли его под свою опеку, превратили в полуказенную-получастную организацию, статус которой трудно определить и которой еще трудней было заведовать, а Федериго, не обращая внимания на новые времена, по-прежнему (noblesse oblige[149]) отвечал незнакомым людям из Сиэтла или из других мест, не давая умереть традиции вежливости, сохранившейся до сего дня в стенах старого учреждения.

Итак, Федериго работал стоя; в помещении (оно представляло собой древнюю капеллу, высокую, узкую, очень холодную, — настоящая дыра) не было другой обстановки, кроме этой конторки, копировального пресса для писем и нескольких столиков для упаковки книг. Напротив Федериго, по другую сторону конторки, что-то царапал курносый пожилой сотрудник в кепке, человек порядочный, эконом и цербер, следивший за дисциплиной в пыльной капелле. Главное здание института было видно сквозь витражи боковой пристройки — нефа церкви с огромными окнами, стеллажами и книжными шкафами высотой до середины стены. Чуть в стороне, у одного из столов, сидел другой старик в кепке, который нередко бывал под мухой и, разговаривая, размахивал руками; в его обязанности входила выдача и посылка книг, для чего у старика было две помощницы. Но в тот далекий день никто из клиентов не появлялся, за исключением неизменной леди Спелтон, слепой восьмидесятилетней особы, позволявшей проводить себя к столу, где она произносила единственное слово: «Murder!»[150] опускала в сумку свежий, только что полученный детектив и удалялась, подняв на прощанье руку в римском приветствии. Итак, было три часа дня или чуть больше. Неожиданно — случай крайне редкий — в сыром подвале, куда можно было пройти из помещения дряхлого неоинститута, раздался телефонный звонок. Федериго быстро спустился вниз и поднес трубку к уху. Он услышал несколько сухих слов. Его ждал граф Пенцолини.

Федериго накинул на плечи потертое пальто, обернул шею кашне и через секунду пересекал широкую средневековую площадь, где высились башня и здание муниципалитета. Необычный вызов нисколько его не обеспокоил. Не обладая особыми пророческими способностями, он был не из тех, кто чувствует, как трава растет, кто предвидит непредвиденное.

Он вошел в лифт, уплатив сольдо (его должность давала ему право на семидесятипятипроцентную скидку), и вскоре оказался в жарко натопленной приемной графа, где два служителя в белых чулках и ливрейных фраках крошили в приоткрытое окно хлебный мякиш стайке замерзших голубей. Федериго сообщил им, что его ждет граф, но они пропустили его слова мимо ушей и продолжали заниматься прежним делом. Потом один из них отошел от окна и сказал Федериго, чтобы он ждал своей очереди.

В приемной не было других посетителей, и из кабинета графа не доносились звуки разговора. Тем не менее, очереди пришлось ждать долго, он провел в приемной около двух часов. Служители по-прежнему крошили хлеб на подоконник, время от времени проходил кто-то из служащих с бумагой в руке и присоединялся мимоходом к радетелям о муниципальных пернатых. С площади изредка долетали звуки автомобильных гудков. Пейзаж за окнами — колокольни и шпили, зажженные закатом, — услаждал близорукие глаза Федериго. Было часов пять, когда за дверью кабинета послышались голоса. Должно быть, это граф прибыл на свой боевой пост. Затем в приемную вышел новый служитель, расшитый галунами больше, чем предыдущие, и скороговоркой объявил:

— Ваша очередь, пройдите.

Федериго вошел, скользя по навощенному паркету. Кабинет графа отличали простор и простота. На столе никаких документов — стиль эпохи. Зато на стенах висели портреты разных высокопоставленных особ, и возле окна на треножнике громоздился эбеновый шар, изображавший — откуда ни посмотреть — высокомерный профиль единственного Человека, удостоенного в те годы обязательной чести писаться с большой буквы. Иными словами, Его историческая маска — патентованное изобретение, получившее широкое признание. Граф Пенцолини стоял перед своим рабочим столом. Ему могло быть лет сорок; он был высокого роста, с бритым лицом, серые рыбьи глаза, несколько значков на лацканах. Табличка на стене предупреждала: «Экономьте служебное время»; на другой табличке было написано: «Жить не обязательно»; на третьей — более длинная фраза, кажется угрожающая, Федериго не успел ее расшифровать. Граф поднял руку в фашистском приветствии, и посетитель ответил тем же.

— Вы меня вызывали, господин граф? — спросил Федериго нетвердым голосом. Он чувствовал, что начинает беспокоиться, сам не зная почему.

— Садитесь, — предложил граф. Он открыл ящик стола, вынул лист бумаги и углубился в чтение. Потом поднял глаза, но посмотрел не на Федериго, а вдаль, за окно. — Я должен с вами поговорить, — холодно сказал он, — о деле, касающемся учреждения, которым вы заведуете и которое я имею честь и обязанность возглавлять как подеста N. В свое время я уведомил вас заказным письмом о моем желании видеть более тесною связь нашей ассоциации с местной секцией Великого Учения, помещающейся в одном с ней здании. Несколько дней назад административный совет всесторонне рассмотрел этот вопрос в ваше отсутствие… вызванное, возможно, и уважительной причиной.

— Именно уважительной, — подтвердил Федериго. — Вы изволили предоставить мне пятидневный отпуск по случаю семейного траура.

— Ну хорошо, пусть уважительной, — согласился граф. — Оно и к лучшему: мы воспользовались вашим отсутствием, чтобы спокойно обсудить ненормальное положение — я имею в виду ваш случай. Случай совершенно ясный. Прошло десять лет, господин П., с тех пор как городское управление возложило на вас немалую ответственность, не потребовав с вашей стороны (что было бы уместно) никаких гарантий политического свойства. Вероятно, маркиз Г., мой предшественник и соратник, переоценил вашу восприимчивость, рассчитывая, что вы сами сумеете перестроиться, дабы идти в ногу с эпохой. Теперь уже поздно, даже если бы вы и захотели. А ведь это противоестественно — я убежден, вы согласитесь, — чтобы от человека, не обладающего элементарными… данными, не принадлежащего… гм, гм, — граф покашлял, решив не уточнять, — зависела судьба очага культуры, коему должно всецело опираться на директивы нашей секции Великого Учения. Я не обсуждаю мотивов, побудивших вас поистине странным образом остаться… в стороне. Я их не касаюсь, но должен поставить вас в известность, что к четвергу вы официально передадите дела преемнику, вам назовут его в течение двух дней. Надеюсь, касса в полном порядке. Вам хватит нескольких часов.

— Касса не в таком уж порядке, — промямлил Федериго. — Уже восемнадцать месяцев я не получаю жалованья. Кроме того, в последнем квартале я платил служащим из собственного кармана… в ожидании фондов.

— Вот как? Но ведь вы не поставили нас в известность.

— Я направил вам около десяти докладных, господин граф.

— Действительно, действительно… — согласился граф. — Вы получите свои деньги в самое ближайшее время. Что же касается причитающегося вам выходного пособия, я думаю, ваше заявление с просьбой об увольнении по собственному желанию упростило бы дело. Ваш уход с должности будет добровольным, понимаете? И не вызовет неблагоприятных для вас пересудов. Не исключено, что администрация, свободная от всяких обязательств, сможет выделить вам небольшую премию, ощутимый знак… не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь.

— Сэкономив значительную сумму на моем выходном пособии, — неожиданно осмелел Федериго.

— Oh, peu de chose[151], — сухо сказал граф по-французски. — Вы служите в полугосударственном учреждении, но формально оно остается частным. Мы вовремя все предусмотрели. Итак, я жду вашего заявления об уходе.

— А если вы его не получите? — спросил Федериго, все больше удивляясь самому себе.

— В таком случае, — заключил граф, поднимая руку в знак того, что беседа окончена, — мы шутить не станем, не надейтесь.

Федериго в свою очередь поднял руку и повернулся к двери. Вскоре он спускался по лестнице муниципалитета. Его церковь-библиотека уже была пуста. Неоконченное письмо неизвестному в Сиэтл лежало на высокой конторке. Федериго взял ручку, очистил перо, погрузив его в стакан с охотничьей дробью (изобретение цербера-эконома), и продолжал на плохом английском: «As for Mr. Fruscoli’s shop, J beg to inform you…»[152] Дописав ответ, он запечатал письмо, наклеил купленные за собственный счет марки на лиру двадцать пять и подумал с грустью, что традиции «noblesse oblige» навсегда приходит конец в этих стенах, откуда ни на одно письмо из Сиэтла впредь не последует никакого ответа. Потом он запер входную дверь ключом из связки и, низко опустив голову, направился открытой галереей к почте.

Комендантский час наступил, и уже несколько минут как пришли два человека, ночевавшие у меня из соображений безопасности. Два ночных гостя, flying guests[153], один из которых, Бруно, физик, специалист по ультразвукам, конспиратор с незапамятных времен, являлся непременным звеном, постоянным обитателем этой конспиративной квартиры, тогда как другой был именно flying ghost[154], из тех, что менялись каждый вечер, — цепь призраков, старательно скрывавших свое имя.

Начиналась мрачная зима сорок четвертого года, и город жил в страшной обстановке облав и нескончаемых репрессий. В тот раз переменным призраком был некто Джованни, седоволосый, добродушного вида мужчина, про которого говорили, что у него веские причины держаться подальше от своего официального местожительства. Было холодно, оба гостя сидели возле радиоприемника, протянув руки к электрическому камину, когда запищал небольшой внутренний телефон, соединявший квартиры с привратником.

— На лифте поднимается немец, будьте осторожны, — предупредил привратник.

Нельзя было терять время. По моему знаку Бруно и Джованни скрылись в своей комнатке, а я, переведя стрелку приемника на местную станцию, подошел к двери и стал ждать звонка. Что предпримут мои друзья, да и как я сам выкручусь? Квартира не имела второго выхода, и немец, возможно, был не один… Звонок прозвенел спокойно, потом зазвонил снова, решительнее. Я подождал несколько секунд, после чего, притворившись, будто появился из глубины коридора, открыл задвижку. В дверях стоял немец — юноша немногим больше двадцати лет, рост под два метра, нос крючком, как у хищной птицы, в глазах робость и в то же время одержимость, на лбу неуставной чуб. Немец снял пилотку и, с трудом подбирая итальянские слова, спросил, действительно ли я это я, затем поднял свернутую в трубку пачку бумаги, подобие пищали, и нацелил ее на меня.

— Я литературный, — сказал он (несомненно, он хотел сказать «литератор»), — и принес вам стихи, которые вы просили. Я Ульрих К. из Штутгарта.

— Ульрих К., ваше имя мне знакомо, — ответил я, показывая, что чрезвычайно польщен, и провожая немца (сержанта) в гостиную, где работало радио. — Это большая честь для меня. Чем могу быть полезен?

Я блуждал в потемках, но через несколько секунд мне удалось сориентироваться. Это был незнакомец, который два года назад написал мне о своих переводах итальянских поэтов и у которого я попросил сборник стихотворений Гёльдерлина, — в то время их нельзя было найти в итальянских книжных магазинах. Он объяснил, что книга полностью разошлась и в Германии и что он сделал для меня машинописную копию — около трехсот страниц. Он сожалеет, что ему пришлось перепечатать текст по изданию Цинкернагеля, а не Геллинграта, но я смогу сам расположить материал в нужном порядке: вся работа займет месяца два, пустяк. Сколько я ему должен? Ни пфеннинга, он рад услужить sein gnadiger Kollege[155]. Разве что в свою очередь я перепишу для него самых знаменитых из наших современных поэтов. (Меня прошиб холодный пот — и не только при мысли о самой писанине.)

В Италии он находился недавно — счетоводом в отряде снабжения, стоявшем в Терранова Браччолини. Отряд небольшой, сначала они боялись неприязненного отношения местных жителей, но потом все образовалось, им даже удалось, вопреки комендантскому часу, устроить несколько концертов на площади. Среди них, тыловиков, оказалось несколько настоящих музыкантов, он и сам играл — не помню, на флюгергорне или на пифферо. Его профессия, его жизнь? Сначала студент философского факультета. Но он был против того, чтобы философское созерцание превратилось в змею, кусающую собственный хвост, в пируэт мысли вокруг самой себя. Он должен был — но ему не удавалось — постичь суть Жизни. Он попал в руки учителю, который сокрушал чужие системы, вскрывая их слабые стороны, внутренние противоречия. Последней неоспоримой истиной были смятение, крах, поражение. Он спросил, имело ли смысл освобождаться от старой метафизики, чтобы прийти к такому заключению, и не является ли случайно Dasein[156], экзистенциалистское «я» во плоти, гипотезой декартовского мыслящего «я», столь же заумной. Учителю это не понравилось, и он вежливо его выпроводил. (Стакан вина? А почему бы нет, можно и не один, но после меня, пожалуйста, спасибо, bitte, bitte schön[157].) Тогда он обратился к поэзии, именно к поэзии, а не к пошлой беллетристике, однако и тут все оказалось совсем не просто, как он очень скоро обнаружил.

Античная поэзия почти недоступна. Гомер не человек, а человеку чуждо все выходящее за пределы человеческого, греческие лирики не были такими фрагментарными, какими дошли до нас, и нам не хватает правильной перспективы, чтобы судить о них; а где мы возьмем благочестие, которое позволит нам понять великих трагиков? Не говоря уже о Пиндаре, неотделимом от мифического, ратного и музыкального мира, породивших его, и обходя молчанием все красноречие и нравоучительность латинян. Данте? Грандиозен, но его читают по pensum[158]; приверженец Птолемея, жил в коробке спичек (горелых), и у нас с ним ничего общего. Шекспир? Огромен, но без ограничительных рамок, в нем слишком чувствуется природа. Гёте — совершенно другое дело, его паруса уже надуты ветром неоклассицизма, естественность Гёте — спорное достижение.

— А как насчет современников? — спросил я, выливая ему остатки кьянти с петухом на этикетке.

— О, современные поэты, уважаемый коллега, современных поэтов мы создаем сами. — Глаза Ульриха уже блестели. — Их авторитет никогда не производит устойчивого впечатления. Мы — заинтересованная сторона, и это лишает нас возможности судить о них. Поверьте мне, поэзии не существует: если она старая, мы не можем считать ее мир своим, если новая — отталкивает, как все новое: у нее нет истории, нет лица, нет стиля. И потом… совершенная поэзия была бы все равно что идеальная философская система, это был бы конец жизни, взрыв, катастрофа, а несовершенная поэзия — не поэзия. Лучше сражаться… с девушками. Правда, знаете, они недоверчивые в Терранове. Жаль! — Он повторил по-французски: — C’est dommage!

Он поднялся, поболтал бутылкой, проверяя, действительно ли она пуста, и, поклонившись, пожелал мне успеха в одолении полученного от него Гёльдерлина. У меня не хватило смелости сказать, что вот уже два года, как я бросил учить немецкий. В коридоре он надел набекрень пилотку, из-под которой выбивался шелковистый чуб, и еще раз поклонился. Через мгновение его поглотил лифт.

Я немного постоял в коридоре у двери в комнатку, где прятались гости. У них по-прежнему было темно.

— Ушел твой немец? — спросил Бруно. — Чего он хотел?

— Он говорит, что поэзии не существует.

— А-а!..

Джованни повернулся на бок и захрапел. Они спали вдвоем на узенькой кровати.

Я прогуливался по коридору в домашних туфлях и в пижаме, переступая время от времени через груды грязного белья. Гостиница была первой категории, поскольку имела два лифта и один грузовой подъемник (почти всегда сломанные), но в ней отсутствовала кладовая для простынь, наволочек и полотенец, и горничным приходилось сваливать их тут и там в коридорных закоулках. Поздно ночью в этих закоулках появлялся я, и потому горничные меня невзлюбили. Однако чаевые сделали свое дело: я добился молчаливого разрешения прохаживаться, где захочу. Было за полночь. Тихо зазвонил телефон. Не в моем ли номере? Я направился к себе, мягко ступая, но услышал, что кто-то отвечает: это было в двадцать втором номере, рядом с моим. Я собирался повернуть назад, когда голос за дверью двадцать второго номера, женский голос, сказал: «Нет, Аттилио, пока не приходи, в коридоре какой-то человек в пижаме. Ходит взад-вперед. Он может тебя увидеть».

Я услышал невнятное кряканье в трубке. «Откуда я знаю? — спросила она в ответ. — Понятия не имею, кто он такой. Каждый вечер одно и то же: топчется в коридоре, как неприкаянный. Нет, не приходи, прошу тебя. Если будет можно, я сама позвоню». Она с грохотом опустила трубку, я различил шаги в номере. Я поспешно отошел, скользя, словно на коньках. В конце коридора стояла кушетка и высился еще один ворох белья. Послышался звук открываемой двери. Я увидел, что в щелку за мной наблюдает женщина из двадцать второго номера. Я не мог оставаться в глубине коридора и медленно пошел назад. У меня было около десяти секунд — до того, как я пройду мимо двадцать второго. Я молниеносно прикинул несколько возможных решений: 1) вернуться к себе в номер и больше не выходить; 2) то же, но с вариантом, а именно: поставив даму в известность, что я все слышал и намерен оказать ей услугу и покинуть коридор; 3) спросить ее, действительно ли она хочет, чтобы пришел Аттилио, или же я для нее предлог уклониться от нежелательного ночного bullfight[159]; 4) игнорировать телефонный разговор и продолжать прогулку; 5) спросить даму, не думает ли она заменить звонившего ей человека мною с целью, упомянутой в пункте третьем; 6) выяснить, что дама хотела сказать словом «неприкаянный», говоря обо мне; 7)… Седьмое решение не приходило в голову. Впрочем, я уже поравнялся с чуть приоткрытой дверью. Черные глаза, красная кофта поверх шелковой рубашки, короткие вьющиеся волосы. Мгновение — и дверь закрылась. У меня колотилось сердце. Я вошел к себе в номер, и тут же в двадцать втором снова зазвонил телефон. Женщина говорила тихо, я не слышал слов. Я крадучись вернулся в коридор, оттуда что-то удавалось разобрать: «Это невозможно, Аттилио, нет, говорю тебе, это невозможно…» Затем стук опущенной трубки и шаги в направлении двери. Я метнулся в сторону грязного вороха номер два, повторяя про себя решения 2, 3, 5. Щелка снова открылась. Стоять и дальше в коридоре было нельзя. Я подумал: да, я неприкаянный, но откуда она знает об этом? А вдруг, прохаживаясь, я спасаю ее от Аттилио? Или спасаю Аттилио от нее? Я не создан для роли судьи, тем более — судьи чужой жизни. Я пошел обратно, зацепив туфлей наволочку. Щелка стала шире, кудрявая голова высунулась наружу. Я уже был в метре от этой головы. Дрыгнув ногой, я освободился от туфли и застыл перед дверью в положении «смирно».

— Я кончил ходить, синьора, — объявил я чересчур громким голосом, прогремевшим на весь коридор. — Но откуда вы знаете, что я неприкаянный?

— Все мы неприкаянные, — ответила она и захлопнула дверь.

В номере снова зазвонил телефон.

Путешествию, о начале которого я собираюсь рассказать, предшествовала серьезная авария. Я вышел из дома друзей на виа делле Карра, и, пройдя несколько шагов, поймал такси, чтобы доехать до площади Беккарии. На площади Прато из боковой улицы на нас неожиданно вылетел зеленый «шевроле». Если бы водители хоть немного руководствовались здравым смыслом, они бы успели затормозить. Но ни тот, ни другой не сделали этого: каждый приписывал себе пресловутое «право преимущественного проезда». Расстояние между двумя машинами катастрофически сокращалось. «Типичная дурацкая авария», — успел подумать я, зажмурив глаза. Через мгновение, которое показалось мне вечностью, последовал сильнейший удар, и меня подбросило на сидении. Я не сразу понял, что лежу на потолке перевернувшейся машины. Сквозь разбитое окно струился свет, и доносились голоса собравшихся зевак. Два автомедонта[160] ругались между собой, у каждого из них нашлись в толпе зрителей свои защитники, и до меня, казалось, никому не было дела. «Но внутри человек», — наконец сказал кто-то сердобольный, открыли дверку, в которую я упирался, и я вывалился на мостовую, однако, тут же встал. К этому времени шоферы уже осыпали друг друга площадной бранью, и, пользуясь тем, что им не до меня, я кое-как отряхнул пиджак, ощупал себя, дабы удостовериться, что цел и невредим, и вскочил в остановившийся неподалеку трамвай. Вагон был полупустой, большинство пассажиров вышли на Порта: вышел и кондуктор, чтобы покурить, трамвай отправился дальше без него, и я понял, что еду не в ту сторону, слишком поздно — когда оказался на окраине города. Трамвай остановился у деревянного навеса, вожатый сказал: «Конец маршрута» и предложил мне выйти. Через несколько секунд пустой трамвай ушел, и я остался один под деревянным навесом. Вечер был не по-весеннему жаркий. Судя по освещению, было около шести часов — странно, мне казалось, что прошло гораздо больше времени. Не успел я опомниться, как увидел запряженную сардинским осликом двуколку, которой правил юноша в пижаме и шляпе альпийского стрелка, но без пера. Восседавшая рядом с юношей рыжая собачонка непонятной породы весело приветствовала меня долгим лаем.

Юноша натянул вожжи, и двуколка остановилась. Не успел я опомниться, как собачка уже с радостным визгом прыгала на меня, а юноша в пижаме, простирая руки, направлялся ко мне с бледной улыбкой.

— Не узнаешь? — сказал он. — Ничего удивительного, ведь прошло столько времени. — Я Никола.

— Никола? — смущенно спросил я. — Никола… какой?

— Никола это моя фамилия, дорогой. Альпийский стрелок, еще не произведенный в офицеры после училища, я покинул вместе с тобой маршевый батальон в Неграре[161], — хотел добровольцем в самое пекло, на Лонер и на Корно. Не помнишь? О, понимаю, два-три дня для знакомства слишком короткий срок. Потом для меня все кончилось. Может, поэтому мне так хорошо запомнились те дни. Вскоре я уже был здесь: садануло шрапнелью. На нас в Лено[162] градом сыпалось железо. Помнишь? Но ты был в другом батальоне и до тебя могло не дойти, что я…

— А, Никола… да, да… прекрасно помню, — запинаясь, промямлил я. — Очень мило с твоей стороны. — Шрапнель, точно… Я читал в дивизионной сводке. Никола… Какая встреча!

— И знаешь, я не один. Со мной Галиффа, собачка, которую ты любил в детстве, и Пиноккьетто, ослик из Виттории Апуаны? которому ты всегда приносил сахар. Хорошая компания, правда.

Он засмеялся, и от его смеха мне стало не по себе.

— Галиффа… Пиноккьетто… Постой, но откуда ты все это знаешь? — удивился я. — Разве ты… оказался здесь… не случайно..?

Явно узнав меня, ослик и собачонка лизали мне руки. Сахара у меня с собой не было, — я не ожидал встречи. Никола покровительственно усмехнулся и жестом пригласил меня сесть в двуколку.

— Я в Лимито, в отделе сортировки, — продолжал он, — и когда услышал твою фамилию, тут же затребовал ролик о твоей жизни. Я смотрел его и до этого, причем, не раз, в нем все точно, он запечатлел каждый твой шаг вплоть до сегодняшнего дня, и мне бы следовало встретить тебя подобающим образом. Да ничего не поделаешь, работы полно, а сотрудников не хватает. Так что ты застал меня врасплох. Я мог бы приехать со всеми животными твоего ковчега, с Фуфи, Гастончиком, Пушком, Бубу, Буком и Валентиной… Не бойся, ты сможешь всех их увидеть.

— И Валентиной, — повторил я про себя. (Если не ошибаюсь, так звали черепаху, которая приставала в кухне к Буку, овчарке… целая вечность прошла…)

— А еще лучше, если бы я привез тебе Мими — в банке, как у фокусника. Но я спешил, хотел встретить тебя сам и боялся опоздать. Ты и ее увидишь, она никуда не денется. Теперь ее опекает Джованна.

— Мими в банке… ну да… (Вероятно, он говорил о морской свинке, которую тысячу лет назад я привез из Малойи.

А Джованна — кто это? Животное или человек? У меня сердце оборвалось. Джованна… Неужели… она!)

— Джованна, — повторил Никола, направляя ослика через поля, похожие на плантации клещевины. — Она тоже в Лимито. И, представь себе, даже выискивает возможность заниматься зоопарком.

— Мертвая? — осмелился предположить я, трясясь на тесном сидении. И затянулся окурком сигареты, которая показалась мне странно безвкусной. — И… у нее… все хорошо?

— Живая, — сухо возразил он. — Вернее, как посмотреть. То же, что и в нашем случае — моем и твоем. Можешь считать ее мертвой, если тебе так больше нравится.

— Ах, — вздохнул я. И свесил голову на грудь, — а что мне еще оставалось? Подняв глаза, я увидел, что мы едем мимо полотняных палаток, перед которыми выстроились в ожидании длинные очереди женщин. Местность вокруг была бесцветная, вдалеке виднелось скопление белых домов.

— Ты ведь не ожидал, верно? — ухмыльнулся Никола, и его веселость показалась мне деланной. — Знаю, от прошлого не сразу удается освободиться. Так было со мной там, среди живых, нет, что я говорю? среди мертвых в Предлимито, откуда ты сейчас. Я видел сны и, проснувшись, помнил, что мне приснилось, а потом забывал. То же происходит сейчас с тобой, в твоем сознании сохраняется еще земная жилка, которая ждет усыпления, но это вопрос недолгого времени. Скоро, когда Джованна покажет тебе кинозапись того, что ты называл своей жизнью, ты с трудом узнаешь эту так называемую жизнь. Если не ошибаюсь, так будет до Зоны Один, места, где частенько бывают Джек и Фрэд, художник, он написал твой портрет в Сполето, ты должен помнить. Говорят, потом эта память теряется, и ее место занимает другая. Кажется, нас с Джованной уже ждет новое место назначения: в Центре решили, что у меня и у нее есть для этого достаточные основания. Но ничего не поделаешь: в Лимито мы можем принести немалую пользу. Джованна, например, с ее необыкновенным талантом к языкам, незаменима как переводчица: уверяю тебя, здесь большая нужда в таких специалистах. В Зоне Два у нее будет много работы в институте высшей энтелехии, где начинается процесс дематериализации. Правда, сведения, которые доходят оттуда, нельзя назвать обнадеживающими: я слышал, что там слишком строгие правила прописки и трудно найти жилье. Твой отец обещал заскочить к нам оттуда, но пока… В общем, мы подумали и пришли к выводу, что нам лучше пожить еще какое-то время в Лимито.

Разговаривая, Никола машинально погонял ослика, и уютный поселок, поднимающийся на холм ступенями, быстро приближался. Мимо мелькали одинаковые низкорослые деревья, и солнце над горизонтом казалось неподвижным. Я бросил на землю потухший окурок.

— Не хочешь ли ты сказать, — спросил я, покрываясь потом, — что и мне придется задержаться в этом вашем Лимито?

— Конечно. По крайней мере, на некоторое время. Впрочем, все будет зависеть от Фрэда. Бедный Фрэд, как ты знаешь, ничего не мог поделать со своей ревностью и страшно завидовал тебе. Вообще-то, он хороший парень, но к этой жизни вряд ли приспособлен. С другой стороны, для тебя не секрет, как он сюда попал: после драки с какими-то пьяницами. Но и здесь он не мог забыть Джованну. Когда мы увидели ее в фильме запертой вместе с Джеком в опломбированном вагоне, Фрэд закричал, как безумный. Он решил, что встретит их один. Дружбой с ними я обязан моему знакомству с тобой. Они расстроятся, когда узнают, что я поехал встречать тебя, а их не взял. У работников отдела приема есть то преимущество, что они имеют доступ к тысячам личных дел, снятых на кинопленку. Вечером, если хочешь, можем прокрутить часть твоего ролика. Выберем несколько невинных эпизодов — таких, чтобы не бросали тень… на Фрэда. Лично я к подобным вещам отношусь спокойно, к вашей компании я присоединился последним, хотя сюда попал раньше вас всех. А Джек, он такой добрый… такой терпимый.

Я съежился на сидении. Галиффа ластилась, лизала мне руки, ослик прядал длинными ушами при каждом ударе кнута.

— Никола. — выдавил я из себя.

Мы повернули на дорогу, обсаженную деревьями, похожими на конские каштаны, в конце которой несколько ослепительно белых зданий замыкали сельский пейзаж.

— Слушаю тебя, — отозвался Никола и весело щелкнул в воздухе кнутом.

— А нельзя ли отложить это дело, я хочу сказать, эту встречу? Надеюсь, ты поймешь, для меня это был пройденный этап. Я столько лет мучительно гнал от себя мысли об этих… друзьях, удивляюсь, что не сошел при этом с ума, судьба пощадила меня, я ничего не знал про опломбированный вагон. И вот ты… Нет, нет, это уж слишком, слишком… Я хотел, чтобы в моей жизни было что-то законченное, понимаешь? что-то вечное в силу своей законченности. Я не могу начинать сначала, Никола, отвези меня к моей матери… если она здесь.

— Возможность связи с Зоной Три появится у тебя позже. В последнее время о твоей матери приходили хорошие вести. Должен, правда, сказать, что у всех там совсем плохо с памятью. Оставайся с нами: каких-нибудь тридцать-сорок лет, и ты привыкнешь. Видишь, я не меняюсь, по-прежнему молодой?

Пиноккьетто остановился перед зданием, в первом этаже которого было открыто окно, из него доносился тихий стук бесшумной портативной машинки. Никола спрыгнул на землю и подал мне руку. Галиффа блаженно спала у меня на руках.

— Это она, — шепнул Никола. — Сверхурочные для нее привычное дело. Идем, не бойся, она не изменилась. Забыть легче всего. Привыкай жить, как мы… те, кто оказался здесь раньше тебя.

Желтая карточка, обнаруженная мной сегодня утром на песке, в том месте, где я обычно загораю, лежала рядом с газетами и топчаном, в нескольких метрах от зонтов пансиона Хунгера, извещая меня, что на мой флорентийский адрес пришла посылка из США. Если я не получу ее до 28-го числа, предупреждало извещение, она будет передана в пользу Красного Креста. Посылка от кого? И точно ли на мое имя? Законные сомнения развеяло письмо оттуда же, из-за океана, и также пересланное сюда из Флоренции. Некая мисс Бронзетти помнит меня и решила отправить мне какао, сахар и другие деликатесы; она надеется получить от меня хорошие известия и шлет мне привет; она помнит терпение, с каким я относился к выходкам ее кота, воровавшего мясо в мясной лавке на первом этаже моего дома. Следуют другие любезности, заверение в готовности прислать еще посылки и в конце инициалы: А. Б. «„А. Б.“ — повторяю я про себя. — Ну конечно, а кто же еще? Ее звали то ли Анналена, то ли Аннаджильда, то ли Анналия».

Я обращаюсь за помощью к Антонио, который возвращается к своему шезлонгу, оставляя на песке следы голых ног. Должно быть, это он услышал свисток почтальона на велосипеде, вышел к нему и потом оставил на моем месте мою часть почты. Я рассчитываю на него, ведь он знает почти всех моих знакомых последних лет.

— Анактория или Аннабелла, — говорит он. — Прекрасно ее помню. Она жила недалеко от площади Сан-Джервазио. Родом из Верчелли, откуда-то из тех краев, она преподавала в колледже в Висконсине или Вермонте, но тогда взяла творческий отпуск и проводила зиму во Флоренции.

Мозг озаряет молния — настоящая молния в темноте. Как сейчас, вижу дешевый квартал, аккуратную квартирку старой девы, увешанную грошовыми эстампами и олеографиями — здесь Венера Боттичелли, фреска Мазаччо из церкви Санта Мария дель Кармине[163], ангелы Гоццоли[164] — и много книг, роскошные издания и издания для передвижных библиотек, бесчеловечные, пугающие меня уже своими заглавиями: «Misunderstood», «Kidnapped», «Upstarts» [165]… и рядом наши классики в цветистых обложках, Ренессанс для иностранцев, карнавальные песни и, кажется, английский томик Данте с параллельным текстом, а также сборник лауд[166] тринадцатого века. И в этом пристанище она, Аннабелла или Анактория, худая, маленькая, упрямая пьемонтка, которую двадцать, если не тридцать лет преподавания в Соединенных Штатах и два поколения девиц, воспитанных в любви или в недоверии к нашему языку, должны были еще больше сроднить с Италией, землей, остававшейся для нее своей всегда, при любых обстоятельствах, при любом скачке исторического или политического барометра.

— Анактория… ну как же? Очень хорошо помню, — говорю я Антонио, стараясь придать голосу возможно большую убедительность. — С ее стороны это так мило. Нужно будет сразу написать ей, поблагодарить за подарок. Конечно, с получением посылки выйдет морока… Придется делать доверенность, посылать удостоверение личности, и все такое…

Честно признаться, меня эта история обескуражила. Я думал о шутках памяти, этого колодца святого Патрика[167]. Считая, что я в долгу перед собой и перед другими, я надеялся, что бесконечно многое из того, чего уже нет, еще живет во мне, находит в моем сердце последнее оправдание: я считал себя богатым, а на самом деле был нищим. Кто-то из тех, кого я забыл, застал меня врасплох; это я существую еще в сознании Анактории или Аннабеллы, это я еще живу в ней, а не она во мне. То-то и оно; но как может воспоминание стереться до такой степени? Я был уверен, что бережно храню в памяти толпу потенциальных призраков, я их не вызывал, дабы не будить не всегда благодарные тени, которые, тем не менее, временами всплывали в сознании и составляли в какой-то мере мое богатство. Подобного рода воспоминания, сродни нераскрывшимся стручкам и упрямо не лопающимся при жарке каштанам, без труда могут быть объяснены и оправданы. Но что сказать об эпизоде, ex abrupto[168] вытесняемом наружу нашим инертным серым веществом, что думать о феномене бесследного исчезновения, об отсутствии, обернувшемся в один прекрасный момент присутствием? Короче говоря, я думал об относительной и едва ли не добровольной забывчивости, о — как бы его назвать? — тейлоровском[169] подходе сознания, отправляющего в отставку то, что не может быть ему полезно, сохраняя при этом ниточку, за которую в случае необходимости можно потянуть. Но здесь все ясно: Анактория или Аннабелла была вычеркнута памятью из моей жизни на пять-шесть лет и теперь вернулась, потому что «захотела» вернуться, это она оказывает мне милость своим возвращением, а не я благоволю воскресить ее, дилетантом путешествуя в поисках утраченного времени. Это она, милая незваная гостья, копаясь в своем прошлом, наткнулась на мою тень и захотела возобновить «сношения», в лучшем смысле этого слова.

— Все же эпизод с котом, — говорю я Антонио, — представляется мне весьма сомнительным. — Во-первых, на первом этаже моего дома никогда не было мясной лавки. Во-вторых, я бы дал коту имя, а имена животных я всегда помню.

— Кот был, — утверждает Антонио. — Вернее, кошка. Она просилась на руки, требовала, чтобы ее гладили, и мяукала дурным голосом, если этого не делали. Кажется, через несколько дней после отъезда хозяйки она выпала из окна или убежала. Если не ошибаюсь, хозяйка уехала вместе с девочками — Патрицией… и другими.

— О, Патриция! Я ее часто вспоминаю. А почему же тогда Анналена…

Над Апуанами, отчетливо видными в прорыве между одной грозой конца августа и другой, сверкает молния. Купающиеся редеют, но многие желтые, зеленые, оранжевые зонты продолжают раскрываться над влажным песком. К сожалению, мне не везет с загаром, и сквозь темные очки я наблюдаю за последними торговцами, бредущими мимо пустых кабин. До меня долетают их неуверенные монотонные крики: «Белые грибы, напитки со льдом, мали-малинка-малина…». Потом идет слепой с пуделем-поводырем — черная фигура Веласкеса — и сквозь утробную мелодию его губной гармошки прорывается что-то похожее на вечную «Бесаме мучо». Должно быть, уже поздно.

— Ну да, прекрасно помню, у меня железная память. Хотя Анастасия-Анактория была в отпуске, ей поручили chaperonner[170] девиц из пансиона мисс Клей, когда они спускались с виллы Джирамонтино в город. Семь или восемь миллионерш, приехавших набираться культуры. Они изучали историю искусств, музыку, танец, историю фашизма и другие диковинные материи. Весной на вилле вручались премии, выступали сам префект — Его превосходительство — и три-четыре главаря из городской политической шайки. Девушки, к великому удовольствию мисс Клей, горели желанием познакомиться с ними. Среди них были аристократы, кто-то, кажется, успел обзавестись американской женой. Должно быть, на одном из таких праздников я первый раз встретил синьора Стэппса. Патриция, самая вредная из девиц, говорила, что питает к нему «слабость». Когда она по приглашению неких знатных господ переехала из пансиона в город, Анактории поручили не спускать с нее глаз. Анактория сопровождала ее в музеи и на концерты, в театр и в сады Боболи и следила, чтобы в другие вечера она ложилась с курами. Однако ближе к полуночи Патриция уже делила компанию с синьором Стэппсом. Бедная Анактория, если бы она только знала… Хотя, возможно, она знала и не осуждала. Ей было уготовано судьбой не мешать другим обжигаться, но что касается себя… Впрочем, не тот возраст, чтобы танцевать яву[171]. Она лет тридцать, если не сорок, прожила одна в двухкомнатной квартирке, в лесном городке, представляющем собой неимоверного масштаба женское осиное гнездо, питалась в столовой вместе со своими ученицами, а иногда и в одиночестве, пользуясь электрической плиткой у себя в кухне, чтобы поджарить яичницу с салом. Раз в шесть-семь лет она приезжала домой, в Италию, от которой уже достаточно оторвалась, но одно дело строить из себя американку («У нас такое невозможно…»), другое — умирать потом от ностальгии в лесу, безуспешно оживляемом шекспировскими спектаклями студентов, концертами немецких знаменитостей, выходящих в тираж, и лекциями французских академиков на гастролях. О, понимаю, понимаю. Правила хорошего тона требовали, чтобы мы написали ей первые, более того, нам следовало уделять ей больше внимания, когда она была здесь…

— Ты что, с ума сошел? — удивленно спрашивает Антонио, отрывая глаза от газеты. — Сколько можно говорить об этой несчастной? Пошли ей открытку, и дело с концом. Да кто о ней вспоминал? Мы даже не знаем точно ее имени!

— Не знаем ее имени! — возмущаюсь я. — Уверяю тебя, Антонио, я решительно все помню. Единственное, что меня смущает, так это история с кошкой. А в остальном я все помню и все понимаю, включая то, о чем Анактория-Анастасия умолчала сегодня и тогда. Подумай об известиях, которые не могли не дойти до нее, когда мы подчинились шайке воров после той войны. Подумай о трезвой оценке событий, происходивших за тысячу миль, что, вероятно, было непросто, если прибавить к расстоянию пропаганду с ее bourrage de crânes[172]. Анактория не лебезила перед Его превосходительством, ей было наплевать на него, я хорошо помню. И, вместе с тем, Антонио, в отличие от своих товарок, поставленных сторожить затерянную в лесу овчарню, она не разделяла политического негодования любовников — за неимением таковых. Она была олицетворением чистоты и справедливости, нам бы следовало понять это раньше. Она думала своей головой, как я… тебе до нее далеко.

Антонио встает, зевая и потягиваясь. На песок падает несколько тяжелых капель, и от ветра темнеет резеда в пиниевой рощице. Последние отдыхающие торопятся укрыться на террасе пансиона Хунгера, где наблюдается беготня хлопотливых служанок. Пляжный смотритель спешит закрыть и убрать немногие оставшиеся открытыми зонты. Я не слышал колокола, но, должно быть, уже больше часа.

— Для тебя всегда все слишком поздно, — говорит Антонио. — Но ты имеешь возможность отвлечься от твоей Аттаназии. Не пора ли пойти и посмотреть, по-прежнему ли кухня гостиницы достойна своего громкого имени?

В Эдинбурге, где главные площади имеют форму молодой луны и само слово «площадь» (крезент) означает молодую луну, высится многоугольная церковь, обвитая надписью, значительно более длинной, чем те, что украшали стены в наших деревнях еще два года назад. Эта бесконечная, переходящая с одной стены на другую надпись, читая которую приходится задирать голову, не прославляет ни земных вождей, ни величие нашего бренного мира. Спиралевидная строка с ее мудрыми опущениями и отрицаниями, начертанная золотыми буквами, а быть может, составленная из камней мозаики (кто это помнит?), говорит забывчивому прохожему, где нет Небесного Вождя, где бессмысленно искать его… God is not where, Бог не там, где… — и читающему приходится сделать несколько шагов, чтобы оказаться перед другой стороной многоугольника: God is not where… и все места, где жизнь представляется легкой, приятной и человечной и где на самом деле Бог мог бы находиться или где можно было бы его искать, перечисляются одно за другим, верные повторяющемуся напоминанию: Бог не здесь, и не здесь, и не здесь…

Однажды летним днем мне довелось долго кружить вдоль этого тугого мотка, постоянно возвращаясь на прежнее место, отчего у меня закружилась голова, и с горечью в сердце задавая себе без конца один и тот же вопрос: «Но где же он тогда, где же, где он?».

Допускаю, что я задал себе этот вопрос вслух, потому что джентльмен, пересекавший в этот момент «молодую луну» и оказавшийся, как я узнал позже, отставным полковником шотландских горцев, остановился рядом и решительно опроверг возможность найти решение проблемы в этих священных стенах и на них, будь то в письменном или в любом другом виде.

— Бог не здесь, сэр, — сказал он с серьезным видом человека сведущего и, вынув из кармана Библию, стал читать мне отдельные места. Рядом начали останавливаться другие люди: сперва несколько женщин и два-три рабочих, потом круг вырос, один из присутствующих тоже извлек из кармана Библию и в свою очередь принялся читать вслух, демонстрируя намерение самым решительным образом опровергнуть утверждение предшествующего оратора. Вскоре кружков было уже три или четыре, у каждого — свой дирижер, импровизированный судья, который предоставлял или лишал слова, подытоживал про и контра различных доводов, беря на себя неблагодарную, возможно, роль миротворца и посредника. Пресвитерианцы, строго соблюдающие все обряды, или далекие от фанатизма армянские католики, баптисты, методисты, дарбисты[173] и унитарианцы[174], сдержанные и безразличные, мужчины и женщины, юноши и девушки, буржуа и рабочие, служащие и рантье, все слушали или говорили со странным блеском в глазах. Смущенный тем, что невольно разворошил это мистическое осиное гнездо, я сделал несколько шагов в направлении Принцесс-стрит, большой улицы, застроенной только по одну сторону, благодаря чему остается открытым внушительный (для шотландцев) вид Крепости высотой в добрых триста футов и Замка. На Принцесс-стрит есть клубы с ограниченным входом для избранных, защищенные окнами с двойными рамами, за стеклами которых виднеются суровые мажордомы в ливреях. Все время дует ветер, и по королевской улице никто не ходит, но в сторону от самых высоких зданий начинаются улицы попроще, ведущие к новым «молодым лунам», к другим площадям с другими церквами и садами. God is not where… Где он был? Значит, Его все-таки нашли? Меня мучили угрызения совести, я упрекал себя в том, что за столько лет ни разу не поднял этот вопрос в своей стране. Вернувшись на площадь, я увидел, что там мало кто остался. Старый полковник, убиравший свою Библию в карман, пошел рядом со мной, комментируя с необыкновенной любезностью — heartily[175] — ход дискуссии. Я не спросил его о результате, да и не смог бы, думаю, извлечь оный из потока слов, половина которых для меня пропадала.

Начинала дуть бора — зимний северный ветер. Мы вышли из музея «Револьтелла», я и Б., и направлялись в кафе «Гарибальди», когда мимо пробежал высокий худой юноша в габардиновом плаще, выворачиваемом ветром наизнанку, и, обернувшись, помахал рукой. В нем не было ничего примечательного, и все же я спросил своего спутника:

— Кто это?

— Да так, — ответил Б. равнодушно, — один футурист.

Два-три года спустя, в том же Триесте, я посетил выставку некоего Джорджо Кармелича[176], незадолго перед тем умершего от чахотки в немецком санатории. Каталог приводил некоторые сведения об этом художнике, скончавшемся в двадцать лет, и о немногих произведениях, оставленных им. Передо мною была его opera omnia[177], около тридцати пастелей, гуашей, рисунков — главным образом, пастелей. Искусство покойного не показалось мне очень уж интересным, да и вообще я не любитель охотиться за новыми талантами — во всяком случае, в живописи; и, тем не менее, я спросил о художнике моего триестинского чичероне. Ответ поразил меня.

— Помнишь того парня, футуриста, которого мы встретили два года назад на площади? Это был он, Кармелич, — сказал Б.

Ответ поразил меня, я прекрасно помнил эту встречу и не понимал, отчего она так хорошо запомнилась нам обоим. Я долго рассматривал наследие художника. Его вещи не были в полном смысле слова тем, что называется произведениями искусства: нечто среднее, с точки зрения стиля, между Мюнхенским Сецессионом и поздним центрально-европейским экспрессионизмом, темы и мотивы были литературны. В них чувствовалась мрачная реалистическая одержимость, запах конины, отличающий Кафку. Унгара и других пражских прозаиков, которых тогда уже много читали в Триесте; черепа, уродливые фигуры, абстрактные натюрморты, городские пейзажи — разумеется, метафизические, — все это проступало сквозь меловой налет небольших, резковатых по тону пастелей. Но художник умер, его путь окончен, от экспозиции его первой (и последней) персональной выставки веяло чем-то патетическим и искренним, что значительно перерастало несущественную в данном случае проблему искусства и неискусства; он умер. Кармелич, футурист, которого я видел живым, — он шел сквозь ветер и помахал рукой, — и я спросил о нем, и я о нем помнил, не знаю почему… Как мне было освободиться от воспоминаний об умершем юноше? Кончилось тем, что полчаса спустя я уходил с выставки, унося под мышкой две пастели, приобретенные, даже по тогдашним ценам, за гроши. Так начинался, и на том почти завершился, мой опыт покупателя произведений искусства. Я был уверен, что купил лучшие из выставленных вещей.

Эти две пастели отправились со мной в город, где у искусства были и остаются поныне другие корни и более человечный облик. Сразу же стало видно, что они диссонируют и с домом, и с обстановкой, которая должна была их принять; они и сами воспротивились необходимости приспосабливаться к чересчур непривычным и чужим стенам. Но потом между картинами и мною возникло подобие modus vivendi[178], взаимной терпимости. Пастель побольше — та, что изображала заснеженную Прагу с несколькими фигурками в цилиндрах и во фраках, намеченных карандашом, возле огромного памятника Яну Гусу и пестрых, как карамельки или конфетти, домов под островерхими крышами, — более броская из двух — обрела место в нежилой комнате, где радиаторы отопления всегда были отключены из экономии и куда изредка заглядывала лишь Агата, портниха и хлопотунья. А маленькую пастель — гондолу перед венецианским дворцом с его кружевами и рядами разделенных колоннами окон, с размытым отражением конной статуи на воде — я отважно поместил в полуподвале, где спал, но куда обычно не заходил днем. Она висела над этажеркой, забитой книгами, и ни одна картина не соперничала с ней. Настоящие картины — несколько вещей Де Пизиса[179] и позднее одна Моранди[180] — висели этажом выше, там, где бывали люди. Маленький Кармелич находился out of bounds[181] — я употребляю английское выражение, хотя англичан еще не было в городе, а если и были, то только в качестве гостей. Его видел я один, ночью, да и то когда зажигал свет. Как-то вечером я обнаружил белую кошку, спавшую по соседству с ним на небольшой стремянке. Но обычно я и ночью не видел его, если меня не будил сторож, входивший в сад. Кошка больше не возвращалась, чтобы составить ему компанию.

Прошло немало лет, спокойных для двух пастелей Кармелича. Потом был сложный переезд, и из полуподвала я перебрался на шестой этаж дома, какие здесь, в Тоскане кажутся небоскребами. Я перевез много книг, несколько других картин, сундуки, ящики и чемоданы, а новая квартира была гораздо теснее прежней. Когда все было расставлено, я заметил, что картин Кармелича больше нет: они перешли, сказала мне все та же Агата, в подвал, вместе с другими ненужными вещами. Я испытал легкое угрызение совести, но новое событие вскоре свело это чувство на нет: война, вторая великая война в моей жизни, очень скоро заставила меня нагромоздить в подвале мебель, картины, книги, значительно более важные для меня, чем две пастели, купленные много лет назад. Я старался (и мне это удалось) спасти что-нибудь от бомб, которые гудящие шмели сбрасывали на окраину города. Рядом находился вокзал Кампо ди Марте, и достаточно было бомбардировщикам ошибиться на несколько сантиметров… Лучше об этом не думать. В полупустой квартире осталось лишь самое необходимое из мебели да стопки никому не нужных книг — в подавляющем большинстве поэтические сборники, подаренные авторами. Самые ценные вещи, в том числе картины Де Пизиса и Моранди, уже находились в подвале, бережно упакованные. Впрочем, кто о них тогда вспоминал? Другие заботы, другие надежды занимали людей. И вот проблема возникла вновь, после освобождения и после того, как обстоятельства вынудили жильцов покинуть квартиры и район, где в течение одиннадцати месяцев ночевали странные бородачи, обладатели поддельных документов, имевшие сверхсекретные задания. Я спустился в подвал, чтобы помочь неутомимой Агате перенести наверх мебель, книги и бумаги; я открывал ящики, ронял стопки пыльных книг, внизу было темно, у меня в руке захлопнулась мышеловка, прищемив пальцы. Постепенно пустая квартира заполнилась, вышли на свет книги, лучшие картины, эстампы Манцу[182]. А в подвале на дне сундука по сей день остаются с треснутыми стеклами и покоробленными от сырости паспарту маленькая Прага и крошечная Венеция Кармелича.

— Ну, так что с ними делать-то? — спрашивает меня нетерпеливая Агата, потирая руки.

Что с ними делать, старая плутовка Агата? Если бы я мог ей ответить. Я благословляю день, когда уступил большое полотно Болаффио достойному собирателю его картин, предоставившему новой вещи постоянное и почетное место в своей коллекции, хотя за это проявление «нелюбви слепой» я навлек на себя стрелу — строку стихотворения, написанную àb irato[183] знаменитым триестинским поэтом[184], поэтом и посему, как водится, человеком обидчивым. Но что делать с Кармеличем, Агата? Могу ли я, возможно, последний хранитель тайны и грусти этого благородного юноши, дать вот так погибнуть его картинам? Или я должен предпринять (вечный мой удел!) последнюю отчаянную попытку спасти то, что Жизнь, жестокая, отвергла, сбросила со своих рельсов? Я прислоняюсь к дверному косяку в кладовке и неподвижно стою на сквозняке. Гондола и памятник великому реформатору отсвечивают в глубине сундука. Прошло больше двадцати лет, а кажется — один день. Высокий стройный юноша на площади, где гуляет ветер, летящие полы плаща, приветственный знак руки обращен к нам, и я рассеянно спрашиваю: «Кто это, Боби?» — «Да так, один футурист», — и мы идем дальше, направляясь к кафе.

На меня удивительно действует Stimmung[185] северных городов, и зрелище Цюриха — в снежных капюшонах на неоготических башенках, с покрытыми льдом мостовыми, по которым скользили большие безмолвные машины, с переливающимися огнями неоновых вывесок, призрачного, пустынного и вместе с тем кипящего жизнью (до пяти часов пополудни) — держало меня прикованным к окну. Было около четырех часов, оставался еще час жизни. От моего дыхания слегка запотевало стекло внутренней рамы. В номере было очень жарко, но на улице термометр показывал двадцать два градуса ниже нуля. Зазвонил телефон. Это был гостиничный портье.

— Здесь фрау Брентано Лёви, — сказал он. — Она говорит, что у нее встреча с вами. Я могу разрешить ей подняться?

— Пусть поднимется.

Вероятно, это была одна из тех интеллигентных дам в тюрбанах, что поздравляли меня накануне вечером после моей лекции. Она попросила о личной встрече, об интервью для какого-то иллюстрированного журнала, имеющего огромный тираж. Она специализировалась на великих людях en pantoufles[186]. В отсутствие колоссов она довольствовалась величинами средней руки, лишь бы они были интересными собеседниками. Несколько нескромных фактов, яркий штришок, фотография, и материал готов. Профессиональная интервьюерша, обладающая хорошим нюхом и умеющая расположить к себе, к тому же высокооплачиваемая, как мне сказали. Она постучала и вошла. На ней был голубой тюрбан с красным пером, сильно приталенный костюм, дорогая шуба, которую она тут же сняла. Темные, возможно, крашеные волосы, неопределимый возраст — энное количество десятков лет.

— Чай? — предложил я.

Она согласилась. Я позвонил, чтобы принесли в номер два чая.

— У меня к вам немного вопросов, господин Монтана, — сказала она. — Совсем немного. Вы за союз европейских государств? Он видится вам как федеративное объединение с частичным отказом участников от индивидуального суверенитета или всего лишь как оборонительный covenant[187], альянс с общей могучей армией? Считаете ли вы полезной вспомогательную деятельность Юнеско? Вы за или против казни через повешение негра Мак Ги[188], который, как утверждают, изнасиловал белую американку? Если бы вы присуждали Премию мира, кому бы вы ее дали? Считаете ли вы, что права женщин в Италии достаточно защищены? Какой экзистенциализм вам ближе — атеистический или христианский? По-вашему, фигуративность все еще уместна в изобразительных искусствах? Вы за или против эвтаназии? Кажется ли вам насущной необходимостью создание единого европейского языка? Если да, то достаточно ли будет в этом новом языке трехпроцентной лепты итальянского?

Она остановилась, отхлебнула чай и продолжала:

— Простые вещи, как видите. Добавлю несколько личных вопросов. Вы любите животных? Если да, то каких? Уверены ли вы, что достаточно их защищали? Кого вы любите больше — кошек или собак? Активно ли вы боролись против вивисекции животных?

Она помолчала, разглядывая меня сквозь лорнет. Недолгую тишину нарушал только стук маятника.

— Я всегда думал, что больше люблю кошек, чем собак, — сказал я через несколько секунд, извинившись, что начинаю с ответа на самый простой вопрос. — Со временем истерическая страсть некоторых дам к окружающему их кошачьему племени заставила меня обратить внимание на собак. Но убежденным собачником я стал недавно, и своим обращением обязан пониманию того, что собаки (больше, чем кошки) остаются в памяти, хотят продолжать жить в нас. Теоретически я противник бессмертия и считаю, что было бы в высшей степени достойным, если бы человек или животное не боялись sombrer[189] в вечное Ничто. Однако фактически — по наследству — я христианин и не в состоянии отрешиться от мысли, что от нас что-то может или даже должно оставаться. Галиффа, — сейчас, уважаемая коллега, я покажу вам его фотографию, — умер сорок с лишним лет назад. На этой единственной его фотографии пес снят рядом с моим другом, тоже покойным. Так что на свете, кроме меня, не осталось человека, который хранил бы память об этой рыжей веселой дворняге. Галиффа меня любил и, когда было уже слишком поздно, я его тоже полюбил.

Пушок. — продолжал я, — скотч-терьер, за чистоту породы которого я не ручаюсь, был моей второй собакой. Мы с ним не очень любили друг друга, и я отдал его друзьям. Его фотографии у меня нет, но, возможно, в собачьем элизиуме он вспоминает, как я спас его, когда он попал под машину. Третьей собакой был Бук, овчарка. Он был добрый и дружил с черепахой, — они делились друг с дружкой едой. Когда он заболел чумкой, мне удалось устроить его к знакомым крестьянам в Валь ди Пеза, под Флоренцией. Но на следующую ночь он убежал и вернулся домой, проделав путь в тридцать километров. Болезнь обострялась, и Бука пришлось усыпить. Я не видел его мертвым. Это была эвтаназия или почти эвтаназия, так что, как видите, фрау Брентано, я не уклоняюсь от ваших вопросов. Четвертой собакой был Пиппо, чистокровный шнауцер. Он родился на вилле Ольги Лёзер, владелицы восьми картин Сезанна, в доме среди олив. Его первая хозяйка умерла, я пока жив. Пиппо тоже здравствует, живя в одном из городов области Марке. Он был очень обидчив и не простил мне того, что я подарил его. Но пришло время, когда жизнь запретила мне держать собак.

— О, жизнь! — сказала, вздохнув, фрау Б.Л. — Жизнь в Италии! У меня прекрасные воспоминания об Италии, я долго там жила. Восхитительная земля, но мужчины… Если бы вы только знали, как мне приходилось бороться… Опасность грозила на каждом шагу. Вы такой же, как все? Или вы другой?

По ее щеке ползла слеза, с трудом пробивая путь в слое пудры, воспаленные глаза пытливо смотрели на меня.

Прерывающимся голосом я забормотал:

— Да, фрау Б.Л., я другой, совершенно другой (в ответ последовал жест разочарования)… но, в общем-то, нет, не совсем другой (тут я в праве был ожидать от нее негодующего жеста)… хотя, в конечном счете, думаю, что да, другой, не похожий на всех.

Я потел, каждое слово казалось мне неуместным.

Зазвонил телефон.

— Пришла машина фрау Брентано, — сказал портье.

— Благодарю вас за интересные заявления, синьор Фонтале, сказала дама, доставая губную помаду. — Я подчеркну… вашу непохожесть.

Она вышла, кивнув. Позже я получил от нее по почте вырезку из журнала. Там не было ничего ни о собаках, ни об опасности мужчин, зато говорилось о герре Пунтале и об актуальной проблеме Тревоги.

Я знаю одного человека, проводящего рождественский отпуск в Швейцарии, где он занимается видом спорта, который сам изобрел: играет в «англичанина». Я догадался о причинах, заставляющих его выступать в этой роли за пределами Англии. Дело в том, что на Британских островах англичане не редкость, они не любят ни самих себя, ни заезжих иностранцев, и им не удается по-настоящему «быть англичанами» в собственном доме: для этого нужна другая среда — окружение воспитанных людей, нейтральный мир, в сущности, неудобный, но внешне весьма комфортабельный. Жестокий (если смотреть в корень), исключительно деловой, слишком усталый Альбион — последнее место на свете, где можно побыть англичанином в свое удовольствие.

Думаю, лжеангличанину, которого знаю я и которому уже несколько лет тщетно пытаюсь подражать, не удалось скрыть свою подлинную личность от администрации гостиницы, где он останавливается, и от глазастого портье; но это неважно: игра началась после того, как портье вернул ему документ. И заключается игра в отказе от всех спортивных мероприятий, в торчании целый день в холле, что позволяет в положенные часы вкушать tea and cakes[190], и в безропотной готовности мириться с гостиничным меню, даже когда оно предлагает те тошнотворные блюда, которые клиенты из Италии, разразившись красноречивыми проклятиями на римском диалекте, просят заменить филе с кровью или телячьей вырезкой на решетке.

Если в меню значится, например. Irish stew, приторное месиво из вареной баранины, моркови и консервированного горошка, лжеангличанин будет накалывать на вилку каждый кусочек мяса, каждый кружок моркови, каждую горошину, с благоговением отправляя их в рот, как если бы он был настоящим англичанином и у себя в Англии уплетал по утрам, чуть свет, копченую сельдь и овсяную похлебку.

Лжеангличанин курит голландские сигары и пьет кофе, какой ему приносят, не требуя кофейного фильтра. Утопая в кресле, он проводит вторую половину дня за чтением очерков о бернской олигархии XVIII века и об отношении к ней великого английского историка Гиббона, прилежно просматривает новости в «Газетт де Лозанн», не забывая и траурные извещения, и иной раз заканчивает день, листая книгу из гостиничной библиотеки, что-нибудь самое безобидное вроде Уилки Коллинза[191] или Уйды[192]. Лжеангличанин со всеми вежлив и ни с кем не разговаривает, из его уст исходит лишь признательное «кью», если кто-нибудь из иностранцев или соседей по столику оказывает ему знак внимания. Лжеангличанин облачается вечером в тот черный костюм, который итальянцы — не англичане — называют «смокинг», и чувствует себя в нем непринужденно, как будто не снимал его годами. В новогоднюю ночь лжеангличанин смотрит, как танцуют другие, но сам не танцует — либо не умеет, либо ни с кем не знаком.

Он заказывает ведерко с бутылкой шампанского брют, позволяет надеть себе на голову шапочку из цветной бумаги, подносит к губам рожок и трубит в него вместе со всеми, обвитый серпантином, блаженно-отупелый. Когда бьет полночь, оркестр смолкает, зал на мгновение погружается в темноту, все присутствующие встают и поднимают бокалы, хлопают пробки, начинаются объятия, тосты, поздравления, лжеангличанин тоже встает, берет за ножку бокал и пьет за собственное здоровье или за кого-нибудь из отсутствующих. После этого, если танцы возобновляются, он с достоинством выходит из-за стола, роняет благодарное «кью», когда ему уступают дорогу, еще одно «кью» — мальчику-лифтеру, открывающему ему дверь, и с достоинством отправляется к себе в номер.

На следующий день, в строгом сером костюме, он в числе первых спускается к breakfast[193]. Всем своим видом он показывает, что примирился со скудной «континентальной» трапезой без porridge[194] и обязательных колбасок, вынужденный довольствоваться чаем и ломтиками хлеба с маслом. В холле пусто: остальные обитатели гостиницы либо еще спят, либо отправились, наряженные в медведей, к фуникулерам. Лжеангличанин вытягивается в кресле и вынимает закладку из старого скучнейшего английского романа. Он смотрит на порхающие за окнами снежинки, тщетно силится прикурить сигару, вертя в руках вечно ломающуюся lighter[195], чиркает спичкой о коробок, подносит пламя к сигаре, ароматный дым образует вьющуюся струйку. Лжеангличанин склоняет голову, читает, плавает в дыму, спит, видит сны. Завтра он уедет. Куда? Это известно одному мне.

Я не знаю имени этого человека, которого иногда встречаю на улицах Милана, где он превращается в словоохотливого и раздражительного миланца. Не знаю, догадывается ли он, что уже несколько лет я вотще изо всех сил пытаюсь ему подражать. Я не знаю, бывал ли он когда-нибудь в Англии и испытал ли он там ту восхитительную скуку, какую испытал я. Знаю только, что в ассоциации лжеангличан, если бы таковая вдруг возникла, президентом по праву стал бы он, вице-президентом — я.

Идет проливной дождь. За колодцем двора, над головокружительными зигзагами крыш высится ветвистое голое дерево. Завеса дождя то скрывает, то открывает его, превращая попеременно то в резкий офорт, то в бледную пастель. На самую высокую ветку опускается с неба черная точка, и кривая тоненькая веточка гнется под ее тяжестью. Судя по согнутой ветке и темному силуэту на фоне серого неба, это не пичужка, а крупная птица. Другие птицы, разрезающие нити дождя, — воробьи или ласточки — выглядят куда более мелкими точками. Нет, на верхушке дерева сидит не воробей и даже не голубь, птица ринулась вниз стремительно, очертив зубчатыми просветами контуры крыльев. Она выгибается и клюет собственный хвост, который кажется очень длинным, и веточка служит ей качелями. Если пристально смотреть на птицу, она растет: она почти заслонила собой взъерошенные ветви. А дерево гигантское, должно быть, вековое, его видно из стольких окон. Возможно, я один заметил небесного гостя, а может, нет… И впрямь, я словно улавливаю внутренним слухом множество чужих голосов, которые слышу впервые и которые скорей всего никогда больше не услышу.

— Это почтовый голубь, это залетная сорока, это утка, — чуть не хором говорят жильцы на пятнадцатом этаже оранжевого небоскреба.

— Неужели пустельга? Трудно сказать — я не вижу клюва. Дай-ка мне бинокль, Адальджиза, — говорит натуралист, угнездившийся в «голубятне» на улице Боргоспессо.

— Ворон Эдгара По, — говорит старик художник с улицы Бильи, 17, иллюстрировавший это стихотворение тридцать лет назад.

— «Ты не можешь погибнуть, бессмертная птица!» — говорит в апартаментах на улице Пьетро Верри лысый человек, специалист по английской литературе, дважды не прошедший по конкурсу на замещение должности приват-доцента. — Кто это написал? Китс или Шелли? Паскуалина, будь добра, подай мне ту желтую книгу на камине. Жаворонок или соловей? Нет, по размеру больше похоже на курицу. «Ты не можешь погибнуть…» Проклятье! Подумать только, ведь меня прокатили из-за этого самого стихотворения…

— Вроде бы павлин. Но как он мог очутиться наверху? — говорит дворецкий на улице Сант-Андреа. — Иди посмотри, Аннетта. Брось, не ломайся, побудь немножко со мной, пока хозяев нет дома. Ты когда-нибудь ела павлина?

Возня, чмоканье (возможно, поцелуй), пререкания.

— Это ястреб, — говорит женский голос в доме, что стоит сразу за моим. — Молодой, счастливый… И свободный. Он волен летать, куда захочет. Он не боится урагана, не знает мороки, забот, обязательств. Летает себе и живет. Скоро он будет в Кодоньо, потом в Парме, потом в Сицилии. Он садится на дерево, и никто не спрашивает у него документы. Кормится, чем придется — травой, мышами, насекомыми, пьет эликсир из розовых листьев — напиток нежнее шабли. Это бог — одетый перьями, но все равно бог. Честное слово, это ястреб. Хотела бы я быть на его месте!

— Ты что, рехнулась? — говорит мужчина, должно быть, рядом с ней. — Ястребы живут в горах, из них делают чучела, какие же они счастливые? Держу пари, это всего-навсего сойка, бедная старая сойка, которую, может, через несколько часов подстрелит охотник. А она к тому же и несъедобная. Ну что ты там ворчишь? Лучше один час свободы, чем рабская жизнь? Дурацкая романтика! Небось по воскресеньям, когда ты не идешь на службу, ты чувствуешь себя не в своей тарелке, умираешь от скуки! Человек взваливает на себя бесконечные обязанности, бросается в море невзгод, чтобы познать радость победы над ними. Человек культивирует собственное несчастье ради удовольствия мало-помалу превозмогать его. Быть постоянно чуточку несчастными — вот условие sine qua non[196] маленького промежуточного счастья. Я читаю тебе лекцию? Дура! Что бы ты делала на дереве, мокрая насквозь и… без меня? Может, ты хочешь в Кодоньо, на Сицилию? Ах, так? И ты смеешь мне это говорить? Ну что ж, попробуй. Лети! Попробуй полетать, идиотка несчастная!

Порыв ветра с дождем ударяет в стекла, так что они дребезжат, и сотрясает дерево. Взмахнув крыльями, ястреб отделился от ветки, теперь он вырисовывается на фоне неба геральдическим знаком и вдруг, метнувшись, исчезает среди самых высоких крыш. Он снова в пути. Ветка, где он сидел, еще долго качается. Дождь шумит сильнее. Слышны голоса ссорящихся, но слов я не разбираю. Затем уже знакомый мужской голос говорит:

— Ты права, прости меня, это был ястреб, сильный, вольный, удивительный ястреб. Ты хотела бы быть на его месте… понимаю. Я бы тоже хотел быть на его месте, быть ястребом… но только с тобой. Вот в чем разница, маленькая разница. Что ты говоришь? Разница не такая уж маленькая? Это был ястреб, извини меня, не знаю, чего я уперся, чего спорил. Я плохо разбираюсь в птицах. Сейчас он, наверно, уже в Казальпустерленго, может — над По. Это был ястреб, говорю тебе, ты права, на коленях говорю, пожалей меня, сжалься…

Новый порыв ветра, странный звук (возможно, поцелуй). И напоследок совсем тихий голос:

— С молоком или с лимоном? Я все время забываю. Мы так редко бываем дома… А птица красивая. Думаю, она уже в Пьяченце, на Конной площади.

— Синьор заказывал столик по телефону? — спросил maître[197], заглядывая в записную книжку. — Будьте любезны, назовите вашу фамилию. Панталеони? Прекрасно. Ваш столик номер 15, в центре зала, вдали от оркестра, как вы просили.

— Меню, пожалуйста.

— Прошу, командор. Крем «Пармантье», янтарная камбала в кляре, цесарка на вертеле с красным цикорием из Тревизо. Персик «мельба» и игристое — разумеется, отечественное.

— Все это за четыре тысячи пятьсот лир, — поморщился клиент. — Небогатая же у вас фантазия. Хотелось бы чего-нибудь получше.

— Синьор будет ужинать à la carte[198]? Хорошая идея. Посмотрите меню. У нас широкий выбор.

Синьор Панталеони склонился над нарядным документом, в результате чего брови его поползли вверх; нервно стукнув кулаком по столу, он потребовал:

— Пришлите ко мне людей, отвечающих за то, что здесь понаписано, — шеф-повара и сомелье. Слишком много всего, и я хочу точно знать, от чего умру.

Пожав плечами, maître удалился, чтобы привести шеф-повара в белом колпаке и специалиста по винам с ценной книжицей в кожаном переплете.

— Друзья мои, я пригласил вас, чтобы посоветоваться, — сказал синьор Панталеони. — Мне все равно, сколько это будет стоить, но я хочу поужинать, как бог. Я в нерешительности: можно было бы заказать для начала гренки с икрой и водку, но если вас это не оскорбит, я предпочел бы тарелочку теплой тосканской фасоли по-деревенски. Договорились, шеф? Крошечную порцию и к ней чашку двойного бульона с каплей шерри. Например, «Токона», сухого, с горчинкой. У вас есть «Токон», виночерпий? Вы ангел. Теперь перейдем к серьезным блюдам. Не скрою, что при мысли о порции камбалы из Адриатического моря на гриле у меня слюнки текут. Но она точно из Адриатического моря, или ее привезли из Базеля вместе с вашей тошнотворной янтарной? Если вы убедите меня в том, что речь идет о почетной гостье венецианской лагуны, я поддамся искушению. С лимоном и петрушкой или с соусом тартар, на ваш выбор. Насчет продолжения я в нерешительности. Жареные вальдшнепы, кабанина по-охотничьи? Гм. А нельзя ли, друг мой, приготовить мне потроха барашка с грибной подливой и картофелем? Готовка этого блюда требует времени, нужен глиняный горшочек, и не забудьте добавить щепотку чабреца. Пометьте, пожалуйста, maître. Остается решить вопрос с десертом. Я бы охотно обошелся без него, но нужно соблюдать условности. Попробуем crêpes[199] с ликером «Гран Марнье». Редко кто сейчас умеет их готовить, посмотрим. Спасибо, шеф, можете идти. Теперь ваша очередь, сомелье. Белое «Вальтеллина» к рыбе подойдет, как вы думаете? К потрохам хорошо бы легкое красное вино, только вот не представляю, какое? Розовое анжуйское? Можно попробовать. К десерту подайте бутылку «Родерера» брют или «Чарльза Хайдсика», только хорошей выдержки. Я полагаюсь на вас, спасибо. А теперь, maître, когда мы остались одни, перейдем к счету.

— Торопиться некуда, синьор. Я приготовлю счет позже.

— Сожалею, но я бы хотел получить его сейчас.

Maître, судя по всему, удивился. Пошел совещаться со специалистом по винам, терпеливо что-то записывал и через несколько минут вернулся с готовым счетом, составленным в высшей степени педантично.

— Двадцать три тысячи пятьсот лир, — сказал синьор Панталеони, — включая налоги и обслуживание. Optime[200]. Вот двадцать пять тысяч, сдачи не нужно. Кстати…

— Я вас слушаю, командор.

— Повар освобождается от необходимости готовить для меня этот праздничный ужин, разве что вы со всем своим штабом захотите угоститься им сами и выпить за мое здоровье. Вы меня поняли? Я хочу, чтобы на столе не было ничего, кроме ореховых скорлупок, стакана с отваром ромашки и пустой бутылки из-под шампанского. В глазах других посетителей я должен выглядеть человеком, закончившим ужин. Честно говоря, меня, как вы уже, вероятно, догадались, не интересует собственный ужин: мне интересно, что будут есть и пить они. Вам ясно?

— ?

— Из страшного обжоры я со временем превратился в большого гурмана. Но теперь единственное удовольствие для меня — смотреть, как едят другие. Люди, которым известна эта моя слабость, называют меня Созерцателем. Мною движет не любопытство: я моралист эпикуреец. Не имея возможности изучать человека с точки зрения всех его качеств и привычек, я выбрал самую устойчивую и одновременно самую приятную сторону его жизни: еду. То, как едят другие, их выбор, их поведение при исполнении этого повседневного ритуала позволяют мне делать выводы обобщающего характера, добираться до Причин и Следствий. Улавливаете мою мысль?

— ?

— Понимаю ваше недоумение: почему в таком случае я не приглашаю обедать и ужинать большое число людей и не делаю свои умозаключения, сидя дома? Во-первых, это обходилось бы мне гораздо дороже; во-вторых, приглашенный — человек несвободный, он не сам выбирает еду, он связан в движениях и в проявлении чувств. Прибавьте к этому, что все приглашенные оказываются людьми одного сорта, далеко не всегда самого интересного. Я мог бы пойти в официанты или бренчать на гитаре, ходить между столиками в остериях, но это не позволило бы мне соглядатайствовать. Единственный способ для этого — тот, который я выбрал: получить право сидеть за столом, держа в поле зрения минимум дюжину трапез. Если обсасывание косточек какого-нибудь редкого пернатого или пламя спиртовки особенно подействует на мои слюнные железы, я смогу наблюдать за операцией с более близкого расстояния, сделав вид, будто меня вызвали к телефону. В связи с этим, дорогой маэстро и друг, у меня к вам просьба: по моему знаку вы каждый раз посылаете ко мне боя сказать, что междугородняя на проводе, и я тут же встаю, прохожу мимо самого интересного столика и наблюдаю сцену во всех подробностях, медленно направляясь якобы к телефону и обратно. Я отождествляю себя со своими героями во всем вплоть до переедания, до опьянения. Поэтому-то мой врач и предостерегает меня от неумеренности. В определенном возрасте и созерцателю следует заботиться о своем здоровье. А вот уже и первые посетители. Я полагаюсь на вас, дорогой maître, никто не должен ничего заподозрить. Приготовьте мой столик и пришлите за мной, когда мне покажется, что появилось что-то достойное внимания. Будьте готовы «по моему знаку»[201], как Сполетта в «Тоске». Я в ваших руках, дорогой maître.

— Не беспокойтесь, синьор. За мной дело не станет.

В одном из цинковых тазов, предназначенных для трески в рассоле, из воды, налитой на несколько сантиметров, выступал лобстер, или, как он еще называется, десятиногий рак, или омар, воспетый Льюисом Кэрроллом в бессмертной истории Алисы. Окраска его панциря представляла собой нечто среднее между синим цветом акулы и болотно-зеленым; глаза — два блестящих черных шарика на двух столбиках: обе огромные клешни были туго связаны шпагатом. Если кто-нибудь протягивал палец, чтобы потрогать его панцирь, лобстер внимательно следил за траекторией пальца, успевая вовремя поднять клешню с очевидным намереньем отхватить своими кусачками ближайшую фалангу. Однако разжать острые кусачки мешал шпагат, и клешня снова падала в воду. Это было в Триесте, на рыбном рынке на набережной. Небо заволакивали тучи, начинался дождик.

— Через полчаса он уже, надо полагать, будет в кастрюле, — сказал господин в очках, — а пока еще огрызается. Как видим, инстинкт агрессии одинаково неискореним у людей и у животных.

— Я бы назвал это защитным инстинктом, — сказал господин в берете. — Он пускает в ход клешни против тех, кто покушается на него, чтобы съесть. А что ему остается?

— Ничего подобного, — сказал третий господин. — Кто знает, сколько устриц он открыл этими своими ножницами! Устриц, мидий и гребешков. Омары большие лакомки.

Все трое по очереди протянули палец, и три раза лобстер поднял и уронил безобидное оружие. Его глаза смотрели внимательно, но в них, казалось, не было злобы.

— По-моему, он играет, как котенок, — сказал второй господин. — Он никому не собирается причинять боль. Котенок тоже может поцарапать, когда играет. Возможно, бедняге невдомек, что он приговорен к смерти. Но то, что клешня уже не действует, он знает.

— Он прекрасно понимает, что происходит, — сказал первый господин, — и старается подороже продать свою шкуру, вернее, панцирь. Когда его сварят, он станет красный, как кардинальская мантия. Самое вкусное у него — клешня, нежная, чуть желеобразная; остальное мясо жестковато.

Все трое зачмокали губами и отошли, вынужденные уступить место новой группе комментаторов.

— Это классический homard[202], которого французы предпочитают лангусту, — сказал худощавый молодой человек, обращаясь к пожилому господину. Во Франции такой очень дорого стоит. В Париже homard à l’américaine[203] входит во все меню.

— Грамотеи! Раньше его называли homard à l’armoricaine[204], поправил пожилой господин. — Именно так он писался, когда я был sous-chef [205]в «Ритце». Время идет!

— У, какой красивый рак! — сказал мальчик. — Можно его потрогать, папа? — И прежде, чем отец успел ответить «да» или «нет», сунул палец в таз и ткнул им в стянутую шпагатом клешню, сдвинув при этом узел.

Лобстер мягко сжал своими ножницами палец, задержал их на нем, как будто хотел погладить, и отпустил добычу. Все закричали: «Осторожно! Бедный ребенок!», но на пальце не осталось даже царапины. Подоспевший продавец схватил лобстера с намерением заново перевязать узел, однако пленник дернул хвостом, выскользнул, упал на землю и рывками, как будто внутри у него был испорченный моторчик, заковылял на клешнях и на перепончатом хвосте к краю набережной, чтобы прыгнуть в море. После нескольких секунд погони и суеты вокруг беглеца, он, все еще дергающийся, был завернут в желтую бумагу и брошен на весы. Кто купит? Его отдавали за полцены, только бы избавиться.

Покупателя, уносившего странный бесформенный сверток, содержимое которого устало скреблось внутри, провожали дружные взгляды присутствующих.

— Его положат в кастрюлю? — жалобным голосом спросил мальчик. — За что? Он хотел поиграть со мной.

— В кастрюлю, — подтвердил кто-то. — Живого.

— Какую еще кастрюлю! — не выдержал бывший помощник шеф-повара. — Я готовил его в духовке и горячего поливал коньячным соусом. А теперь кто так делает?

Он раскрыл зонт и удалился вместе с другими, расписывая старые меню «Ритца».

Холодно, Сен-Мориц в снегу, радиатор отопления греет на славу, и я разгуливаю (по номеру гостиницы) в пижаме. Я не лыжник, не конькобежец и не любитель экскурсий, я не катаюсь в санях, горы кажутся мне скучными летом и невыносимыми зимой. Я приезжаю сюда под Новый год, чтобы посмотреть балет, который устраивает мой друг Кинд, получить в подарок картонного осла, рожок, шапочку, какую-нибудь безделицу и чтобы присутствовать в роли зрителя при семейных объятиях, сопровождаемых выстрелами шампанских пробок. Но главным образом я приезжаю, чтобы увидеть снежную статую или большую снежную куклу — ее сооружает господин С. перед своей гостиницей, как раз против моей. Я любуюсь снеговиком из окна. Трехметровый рост, на голове шляпа с пером, во рту сигара, с которой вот-вот осыплется пепел, две морковки служат ушами, две луковицы — глазами, три репы — пуговицами пиджака. Нечто среднее между Черчиллем и Троком[206]. Однако особенно меня притягивают глаза-луковицы. Увидев их впервые, я испытал — по ассоциации — чувство величайшей жалости. Огромный бука плачет, это бесспорно. Он единственный, кто здесь в эти праздничные дни способен по-настоящему плакать. Он плачет горючими красными слезами, каждая слеза величиной с бильярдный шар. Но ни одна душа, кроме меня, не видит его крупных катящихся слез. Это другой снеговик, не тот, что был в прошлые годы, каждый год его лепят заново, а для меня он всегда один и тот же. Он плачет не только потому, что в глазницах у него луковицы, он плачет и по другим причинам, которые я не в силах объяснить, — да и незачем, мне кажется, их доискиваться. И когда его припорашивает новым снежком, и в глазах у него стоят слезы, он перестает быть похожим на Черчилля, он похож только на Грока. Вот его слова: «Вам весело? Приятного развлечения. Я плачу за всех вас, а потом я растаю и уроню эти луковицы в дорожную слякоть».

Я никогда не встречал Моби Дика, Белого Кита, зато я много раз видел Грока, и, стоя у запотевшего от моего дыхания окна, я пробую беседовать с удивительным снеговиком. «Позвольте и мне, маэстро, — говорю я ему, — присоединиться к вашему неудержимому, мировому, вселенскому плачу. Я приехал специально, чтобы увидеть вас. Быть может, незаслуженно, но я единственный здесь, кому дано догадываться о причине ваших слез. Я тоже растаю, как вы, и у меня, как у вас, две луковицы в глазницах, репа вместо носа… Позвольте мне, маэстро…»

Негромкий стук в дверь, входит горничная — она принесла чай. Она из Тосканы, практичная и не очень-то склонная к мистике.

— Видали? — говорит горничная, застав меня у окна. — В этом году опять поставили гороховое чучело.

— А ведь верно, — отвечаю я равнодушно. — Ту большущую куклу. Или как ее там?

Бабочка шафранового цвета, каждый день навещавшая меня в кафе, где я сидел, и приносившая (так мне казалось) весточки от тебя, — появится ли она после моего отъезда из Динара на этой маленькой, продуваемой ветром площади? Было невероятно, чтобы холодное лето Бретани высекло из окоченелых садов столько совершенно одинаковых, одного цвета искр. Скорее всего, мне встретились не динарские бабочки, а одна-единственная динарская бабочка, и вопрос заключался в том, прилетала ли утренняя посетительница ради меня, игнорировала ли сознательно другие кафе потому, что здесь, в «Корнуолле», сидел я, или же этот уголок просто-напросто входил в ее ежедневный машинальный маршрут. Одним словом, утренняя прогулка или тайное послание?.. Чтобы разрешить сомнение, накануне отъезда я решил оставить официантке хорошие pourboire[207] и свой итальянский адрес. Она должна была написать мне — да или нет, прилетала ли посетительница и после моего отъезда или больше не показывалась. Итак, я дождался, пока бабочка села на вазу с цветами, и, приготовив стофранковую купюру, лист бумаги и карандаш, подозвал девушку. На своем более скверном, чем обычно, французском я, запинаясь, объяснил ей суть дела — не всю, разумеется. Я, дескать, энтомолог-любитель и хотел бы знать, вернется ли бабочка еще, до каких пор она протянет в этом холоде. Закончив, я взмок от волнения.

— Un papillon? Un papillon jaune?[208] — спросила грациозная Филли, широко раскрыв глаза, достойные кисти Грёза[209]. — На той вазе? Но я не вижу никакой бабочки. Вы ошиблись. Merci bien, Monsieur[210].

Она убрала в кармашек сотенную купюру и удалилась с кофейным фильтром в руках. Я опустил голову, а когда снова поднял, на вазе с георгинами бабочки больше не было.