Бонапарт проснулся и открыл глаза. В комнате было еще темно, но по радостному гомону птиц, который доносился в раскрытое окно, выходившее в сад, было понятно, что на востоке уже забрезжил рассвет. Генерал чувствовал себя хорошо выспавшимся, поэтому не стал разлеживаться, а легко вскочил и подошел к окну. На него повеяло прохладой и утренней свежестью.

«Был дождь», — подумал он и, быстро одевшись, поспешил к выходу, чтобы насладиться этим воздухом в полной мере.

Он прошел на конюшню. Его Марс, почуяв хозяина, издал радостное ржание. Бонапарт подошел к коню, потрепал гриву. Конь ткнулся мордой в лицо хозяина. Бонапарт рассмеялся:

— Баловник! — и поцеловал его в лоб.

Накинув узду, он вывел его из стойла и набросил седло.

Это был прекрасный арабский скакун, белоснежный, как лепесток ромашки. Тонкие стройные ноги делали его выше, чем он был на самом деле. А маленькая аккуратная головка с лиловыми блестящими глазами говорила о породе животного. Да разве мог Эльфи-бей подарить другого коня победителю, хотя и далекого, но грозного австрийского императора. Он и свой дворец на площади Эзбекия отдал в полное его распоряжение. Бонапарт принял это предложение, руководствуясь тем, что дворец был на краю города, а хорошие отношения с начальником отрядов малемонов давали прямую выгоду — он из врага превращался в друга. Не без его помощи он установил добрые отношения с улемами и шейхами этой страны, которые помогали ему управлять Египтом.

Марс шел резво. Седок чувствовал, что конь застоялся и не придерживал его. Свежий ветер, принесенный с моря, бил в лицо, трепал челку, обнажая высокий, надвинутый на глаза, лоб. От этой прохлады было приятно всему телу. Он расстегнул рубашку почти до самого конца, подставляя грудь живительным струям.

Скачка продолжалась довольно долго. Она радовала седока, заставляя забыть на мгновение все заботы. Наконец, когда Марс стал сдавать, Бонапарт, придерживая его и наклонившись над его ухом, поглаживая шею, произнес:

— Ты, брат, устал, а я нет. Но так и быть, поедем шагом.

Во дворце генерала уже ждали. У крыльца стоял его адъютант Жуибер, который принял у соскочившего с коня Бонапарта узду, чтобы отвести лошадь в конюшню. — Дайте ему овса, да побольше.

Тон у генерала был приподнятый, в нем чувствовалось хорошее настроение. Проходя мимо дежурившего лейтенанта, генерал, что редко с ним бывало, спросил, приостановившись:

— Как самочувствие, Винаш?

— Прекрасное, — щелкнул каблуками офицер.

— Отлично! — он уже хотел было продолжить путь, но его взгляд скользнул по столу. На нем лежала странная кипа газет. Может быть, она и не привлекла бы внимания Бонапарта, если бы ему не бросился в глаза напечатанный крупными буквами кричащий заголовок: «Убийство генерала Жубера». Этого генерала он знал, поэтому сообщение поразило его.

— Кто принес? — быстро спросил Бонапарт, пытливо глядя на лейтенанта серо-голубыми глазами.

— Сулейман, господин генерал.

Сулеймана все знали. Это был очень услужливый средних лет араб. Что бы ему ни говорили, он всегда в ответ только улыбался. Как-то незаметно он вкрался почти всем в доверие.

— Их, — кивнул Наполеон на газеты, — ко мне на стол.

Лейтенант понял, что что-то испортило настроение генералу: уж больно строг стал голос. Бонапарт быстро позавтракал и поспешил к себе в кабинет. И сразу же принялся за газеты. Чем больше он их просматривал, тем сильнее хмурилось его смуглое лицо и загорались яростью глаза.

Через какое-то время офицер услышал, что в кабинете раздались громкие шаги. Но дверь не открывалась. И Виношу стало ясно, что генерал не в духе. В этот момент вдруг резко зазвонил звонок. По его звуку Винаш знал, какое у хозяина настроение. Если плавный, нежный звон, Бонапарт доволен, если резкий — беги стрелой.

— Слушаю, господин генерал! — встал перед ним Винаш.

— Адмирала Гантома и генерала Клебера — ко мне.

— Но, господин генерал, генерала Клебера…

— Ах, да, — перебил его Бонапарт.

Он вспомнил, что Клебер на переговорах с Али-беем.

— Я оставляю на него приказ. Идите. Выполняйте.

Оставшись один, он стал размышлять. Прежде всего, он был просто поражен тем, что узнал из газет.

— Все мои итальянские завоевания уничтожил русский генерал Суворов. Как они могли это позволить, эти несчастные адвокатишки? Почему не вызвали меня? Боятся? Чего боятся?

Он подошел к окну. В саду у фонтана расположился гарем Эльфи-бея. Увидев женщин, Бонапарт резко задернул штору и медленно пошел к столу. В голове зародилась другая мысль: откуда взялись эти газеты? Откуда? И сам себе ответил: «Это дело рук адмирала Смита. Другого варианта просто нет. Если бы пришел наш корабль, мне бы это сразу стало известно. Значит… Смит. Но для чего? Для чего?» И тут он нашел ответ:

— Он хочет выманить меня. Значит, он со своим флотом будет ждать… Где? Думаю, он выберет для наших кораблей самый короткий путь, чтобы нам поскорее попасть во Францию. Нет, Смит! Дудки! Тут ты просчитаешься.

В это время на пороге появился адмирал Гантом. Был он не молод. Об этом говорили седеющая голова и такая же аккуратно постриженная бородка. На щеках появились первые признаки дряблости. Но глаза сохраняли молодость, в них горел огонек интереса к происходящему.

— Что случилось, мой генерал? — подходя к Бонапарту, спросил адмирал, стараясь заглянуть в его хмурое лицо.

— Катастрофа!

Он подошел к столу и показал на газеты.

— Прочитайте и вы поймете, что Франция стоит на краю гибели.

Адмирал переложил пару газет. Потом, посмотрев на Бонапарта, спросил:

— Как они к вам попали?

Бонапарт натянуто улыбнулся:

— Я считаю… их прислал ваш коллега… адмирал… — он не стал договаривать, а посмотрел в глаза адмиралу.

— Смит! — догадался Гантом.

— Больше некому.

— И, как я… понимаю, генерал, что нам надо готовиться к отплытию?

— Вы правильно понимаете!

Адмирал задумался, потом, склонив голову, спросил:

— А не готовит ли он нам ловушку?

Бонапарт усмехнулся одной стороной лица:

— Думаю, готовит.

— А мы? — адмирал смотрит на Бонапарта.

— Мы? Мы с боем прорвемся! — Бонапарт хитро посмотрел на адмирала.

Ответ генерала его не удовлетворил, это было видно по его расстроенному лицу.

— Шучу! — Бонапарт живо сел в кресло, жестом предлагая Гантому сделать то же самое. — Мы его обхитрим.

Адмирал еще не понял, на что надеялся генерал. Бонапарт подошел к столу, оперся на ручку кресла: — Он ждет нас на коротком пути, а мы пойдем вдоль берега до мыса…

— Бон, — подсказал адмирал, разгадав задумку Бонапарта. И продолжил: — потом вдоль Сардинии и до…

— Корсики, — закончил Бонапарт.

Они дружно рассмеялись.

— Какие суда думаете взять? — спросил Бонапарт.

Адмирал заворочался в кресле. Провел по сухим губам языком. От Бонапарта не ускользнуло не замеченным это движение. Он поднял колокольчик. Дверь тотчас открылась. — Вина! — приказал генерал.

Вскоре появилось легкое бургундское. Адмирал с удовольствием осушил бокал. Обтерев рот, он сказал:

— Выбора у нас особого нет. Думаю, пойдем… да, сколько вы хотите взять с собой человек?

Бонапарт на мгновение задумался.

— Охрана… человек… двести, ну и нас с десяток.

Адмирал крякнул.

— Думаю… обойдемся «Мюироной» и «Каррэрэ». Возьму еще две быстроходных щебеки. Так… на всякий случай.

Наполеон понял его и кивнул в знак согласия головой.

— Тогда я, пожалуй, пойду.

— Идите. Только, адмирал, все пока между нами.

— Генерал! — это было сказано таким тоном, что без слов было понятно: «Кого вы предупреждаете».

После ухода адмирала Бонапарт вызвал к себе генерала Бертье. Многие, глядя на этого человека, не понимали Бонапарта.

— И что он нашел в этом чудовище?

На вид это было грубое неказистое создание, небольшого роста, с непропорционально огромной головой. К тому же он был весьма невоспитан. Постоянно грыз ногти. Но мало кто знал, что он мог работать по 20 часов в сутки, а если надо, и все сутки. Материалы всегда представлял к сроку и весьма грамотные, которые не надо было поправлять или что-то изменять. Вот с ним-то Наполеон и стал обдумывать все детали, которым всегда уделял большое внимание. Он всегда говорил, что в никаком деле нет мелочей. Из-за них гибнут большие дела. Затем он пригласил к себе генерала Мена. В отсутствие Клебера он обсудил с ним финансовые вопросы, указал источники получения денег.

Время перевалило далеко за полдень. В кабинете стало душно, и Бонапарт предложил Мену пройтись по берегу. Генерал понял, что главнокомандующий хочет лично убедиться, как идет подготовка к отплытию. По пути между ними завязался разговор. Все, что таилось внутри Бонапарта, вылилось наружу. Его сильно возмущало положение во Франции и за ее пределами. Ситуация везде была катастрофической. Он произнес фразу, недавно сказанную самому себе:

— Генерал, я тороплюсь в Париж, чтобы разогнать это сборище адвокатов, которые издеваются над нами и не способны управлять государством…

Бонапарт входил в азарт, разбирая по косточкам многих государственных деятелей, которые, по его мнению, не могли руководить не только государством, но не справились бы даже с работой извозчика!

Его тираду перебил Мен, показывая рукой на Нил, в водах которого на всех парусах удалялся в открытое море какой-то корабль. Бонапарт не был моряком и никогда не говорил, что знает морское дело. Но этот корабль он узнал.

— Это английский бриг, — сказал он, и лицо его посуровело, — пришел убедиться, что мы собираемся к отъезду! Куда смотрит наш адмирал? — возмутился он. — Теперь понятно, как к нам попадают газеты. Кстати, Мен, неплохо бы проверить, — он остановился и посмотрел на генерала, — этого Сулеймана, разносчика газет. Мне кажется, что это весьма подозрительная личность.

— Хорошо, мой генерал, я займусь…

Что-то помешало Мену заняться расследованием. Вскоре от руки этого услужливого человека погибнет генерал Клебер, в которого Мен вонзит кинжал.

Бонапарт кивнул головой и на какой-то момент они замолчали. Каждый думал о чем-то своем. Первым молчание нарушил Мен:

— Не отложить ли выход? — спросил он.

Бонапарт резко повернулся:

— Ни в коем случае! У меня есть вариант, который Смит даже вообразить не может.

24 августа, поздно вечером, от побережья Нила четверка кораблей с потушенными огнями отправилась в свое рискованное путешествие. Бонапарт почти все световые дни проводил на палубе. Дав приказ адмиралу держаться как можно ближе к берегу, он оставался на палубе и, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел в даль. О чем он думал? Может быть, о том, что ему есть что сказать французам о своем пребывании в Египте, где прожил шестнадцать месяцев? За это время он овладел Мальтой, завоевал Нижний и Верхний Египет, уничтожил две турецкие армии, пленил их командующего, захватил богатые обозы, полевую артиллерию, опустошил Галилею и Палестину. Вот только Акр… Два месяца длилась осада крепости, но все было бесполезно. И все из-за этих чертовых англичан. Сидней Смит руководил обороной. С моря осажденным подвозились припасы и оружие. Обстреливались французские войска. Сколько ни просил он помощи у Конвента, чтобы прислали флот отогнать англичан и осадные орудия, все было бесполезно. И 20 мая 1799 года ему пришлось снять осаду и отдать команду о возвращении в Египет. Это была его первая неудача. Он долго не мог ее забыть. До Абукира, где с помощью все тех же англичан высадилась 15-тысячная турецкая армия под руководством Мустафы-паши. Мустафа был осторожным, осмотрительным человеком. Узнав, что основные силы французов находятся от него на расстоянии более 100 миль, стал готовиться к наступлению. Высадка удалась, находившийся поблизости отряд генерала Клебера был окружен. Силы были неравны, и Клебер понял, что ему грозит полное уничтожение. Нужна была срочная помощь. Он послал своего лазутчика. Появление французов было как снег на голову.

Узнав о высадке турок, Бонапарт с небольшим отрядом в несколько тысяч человек сверхбыстрым броском оказался перед врагом. От неожиданности те не смогли оказать достойного сопротивления. Пехота французов пробилась сквозь тройную линию наспех организованной обороны и разрознила турецкие силы. Подоспевший со своей конницей Мюрат окончательно добил турок, пленив пашу и его штаб. Это была блестящая победа и спасение генерала Клебера. Но Акр… Акр тяжелым воспоминанием лежала у него на сердце.

Медленно, но неотступно, день за днем, пробиралась эта маленькая флотилия к своей цели. Вот они достигли заветный мыс, от которого рукой подать до Сардинии… Вскоре и она осталась за кормой. Впереди маячила Корсика. Восьмого октября, когда корабли находились в 8 лье от Тулона, на море надвинулся густой туман. Один из матросов заметил, что они находятся рядом с какими-то кораблями. Это, как оказалось, была английская эскадра адмирала Брюи. Бонапарт и Гантом немедленно оказались на палубе.

— Генерал, — чуть не истерически воскликнул адмирал, — надо немедленно возвращаться!

— Ни в коем случае, — хладнокровно произнес Бонапарт, — идите на врага! Иначе они вас заметят!

А в голове его пронеслось: «Умны, правильно рассчитали…» Как оказалось, решение Бонапарта было и талантливее, и удачнее. 9 октября на рассвете корабли зашли в залив Фрежюс. Когда загремели якорные цепи, известившие, что путешествие закончилось благополучно, к Бонапарту подошел адмирал. Сняв головной убор, он платком обтер вспотевший лоб.

— Ну, генерал… — выдохнул он.

И в этих словах слышалось глубокое восхищение и даже больше — преклонение перед этим худеньким корсиканцем.

Итак, Бонапарт прибыл на берег Франции. Что его ждет? Этот вопрос мучил не только его. Когда шлюпка, шурша о прибрежную гальку, уткнулась в берег, сердце железного главкома дрогнуло, хотя лицо оставалось неподвижным. Поставив ногу на сушу, он на мгновение задержался. О чем думал он в эти минуты? Может быть, вспомнились серые, влажные стены крепости Форт-Карре, что около Антиба, где ему пришлось провести некоторое время, живя в ожидании сурового приговора? У этой власти головы летели, как кочаны капусты. Или вспомнился мощный людской поток, подобный тому, который смел Людовика XVI? Но воля этого человека отмела все колебания, и он решительно двинулся вперед.

Париж, как и вся Франция, жила в это время под одним лозунгом: «Мы хотим такой режим, при котором едят». За два года после переворота, когда к власти пришла Директория[1], обещав создать процветающее общество и изменив для этого существующее законодательство, по сути, ничего не было сделано. Она показала свою слабость и в другом — потере Италии, которую отнял у французов Суворов, лишив страну получения дешевого сырья, что привело к безработице и ухудшению положения народа.

И неожиданно, по семафорному телеграфу Шаппа и Иньяса, было получено сообщение о высадке во Фрежюсе Наполеона Бонапарта. Это был удар средь ясного неба. Глава Республики Баррас, получивший это известие, растерялся. Он довольно хорошо знал Бонапарта, его ум, решительность. Судьба свела их шесть лет тому назад, когда роялистам в Тулоне удалось свергнуть революционную власть и призвать на помощь англичан. Пример мог стать заразительным, и Конвент поспешил уничтожить эту «заразу».

Началась осада, которой руководил некий Карто. Но она шла вяло, Конвент стал нервничать и направил туда своих комиссаров, среди которых оказались Огюстен, брат Робеспьера, Баррас и Саличетти. Последний, между прочим, был земляком Бонапарта. А о Бонапарте, этом артиллерийском офицере, они знали только по его памфлету «Ужин в Боккере», где высмеивались попытки роялистов вернуться к власти. Он многим понравился, в том числе и Огюсту. Судьба привела молодого капитана Бонапарта, который готовил, а потом сопровождал обоз с порохом в Боссе, где находился штаб осаждавших. Зная, что там был земляк, он решил его навестить. Находясь вблизи от военных действий, грамотный артиллерист не мог не поинтересоваться ходом осады. Как и Конвент, который прислал сюда своих комиссаров, он знал, что осада идет из рук вон плохо. Побывав на месте, он воочию убедился в главной ошибке осаждающих, которая позволили английскому флоту оказывать эффективную помощь осажденным. И у него созрел смелый план, как исправить положение. Разыскав своего земляка, он рассказал ему о своих соображениях. Выслушав его, Саличетти пригласил других комиссаров, среди которых и был Поль Баррас.

Главное предложение капитана заключалось в захвате мыса Мон-Кэр, что позволило бы изолировать тулонцев от моря, но командующий Карно был категорически против, ссылаясь на то, что это погубит много людей. Пока судили, рядили, англичане, поняв значение этого мыса, заняли его сами. Комиссары начали борьбу за то, чтобы сместить командующего, а талантливого капитана решили задержать, назначив его начальником артиллерии с широкими полномочиями. Он сразу принялся за дело, приказав Мюрату забрать пушки из Саблона. Стал готовить передовые отряды. Только приход третьего командующего и вмешательство Конвента позволили Наполеону осуществить его план. Он построил огневые позиции против форта Мальбуске и на мысе Л’Эгийет, что позволило отогнать англичан. Но над всем господствовал еще форт Малгрейв, к которому просто невозможно было подобраться. Тогда Бонапарт приказал найти триста мешков, подобрать такое же количество крепких солдат. Орудийные оси приказал обильно смазать жиром, чтобы они не скрипели. Всем солдатам, участвовавшим в операции, лица повязали платками, чтобы нечаянно чих или кашель не привлек внимания противника. Глубокой ночью в день начала осады под его личным руководством была возведена батарея против коварного форта. Когда забрезжил рассвет и можно было наводить орудия, началась осада Тулона. Две колонны, двинувшиеся на штурм, не смогли одолеть противника. В ответственный момент, когда решалась судьба сражения, Бонапарт лично повел в бой третью колонну, которая решила исход борьбы. Тулон пал. Бонапарт захватил в плен О’Хара, британского главнокомандующего. Победа была полной. Очень ярко об этом написал в столицу Огюстен Робеспьер. Командующий Дюгомье тоже доложил об этом в Париж, отметив личную заслугу Бонапарта. Столица ликовала. Опасность распространения «заразы» была ликвидирована. Бонапарт за это получил звание генерала, а у Барраса, как и у других комиссаров, поднялся авторитет, который в будущем помог Полю занять высшую ступеньку в созданной Директории. Тогда, паря на крыльях победы, Баррас поделился о происшедшем (потом он не раз об этом пожалел) со своим новым другом, пылким революционером Шарлем Морисом Талейраном-Перигором. Он взахлеб нахваливал талант молодого корсиканца, который обошел многих заслуженных генералов. Этот разговор крепко засел в памяти Перигора. У него были свои далеко идущие планы, и он считал, что не хуже, если не лучше Барраса, справился бы с его положением.

Баррас позже инстинктивно почувствовал эту опасность и, подбирая состав директоров, он не включил туда Талейрана, обладателя острого, блестящего ума, отделавшись назначением его министром иностранных дел.

И вот… только что изобретенная семафория принесла для некоторых страшную весть: Наполеон самовольно возвращается в страну. Для чего? Кто позволил? Что делать? Последний вопрос мучил Барраса сильнее всего. Что-то надо было решать, а что? Арестовать за самовольное оставление армии и отдать под суд? Но… нет! Надо посоветоваться. Но с кем? С этими ничтожными Гойе или Муленом, которых он назначил директорами за их никчемность? Или с этим хитрецом Сийесом? Нет! От него можно ожидать чего угодно, только не нужного совета. А Тайлеран? Кому он обязан своим министерским постом? Пожалуй, пожалуй. Баррас появился на пороге кабинета Тайлерана неожиданно, чем привел министра на какое-то мгновение в замешательство. Он приподнялся и с нескрываемым удивлением на лице посмотрел на неожиданного гостя.

— Ты кого высматриваешь? — подходя к нему и протягивая руку, спросил Баррас.

— Да смотрю, нет ли за вашей спиной солдат и не пришли ли вы за мной, как приходили за Робеспьером.

Это напоминание немного покоробило вошедшего, но он попытался отшутиться:

— У меня еще нет достаточных мотивов, чтобы это сделать!

Не остался в долгу и Талейран. Усмехнувшись, он сказал:

— Было бы желание…

Они оба рассмеялись.

Когда-то этот кабинет занимали королевские министры. Это было огромное помещение, выполненное в стиле рококо. Все эти амуры, русалки, фантастические фигуры ассиметричного исполнения несли в себе дух интимности, комфорта. Тяжелые бархатные шторы добавляли таинственности и как бы звали к открытию души. Много позолоты. Дорогая мебель покоряла своей изящностью и качеством исполнения. Баррас здесь был впервые и, не скрывая любопытства, рассматривал кабинет. Хозяину же не терпелось узнать, зачем пожаловал такой высокий гость. И он подал голос:

— Его делали, чтобы поразить иностранных дипломатов, и те, уходя отсюда, выносили с собой мнение о величии и могуществе Франции.

— Да, — Баррас понял сигнал и, садясь в кресло у отдельно стоявшего столика, дал понять, чтобы Талейран присоединился к нему.

Министр вышел из-за стола и, прихрамывая, подошел к Баррасу.

— Чем могу служить? — усаживаясь и набрасывая больную ногу на здоровую, спросил он. Баррас посмотрел на него, обдумывая, как начать разговор. После минутного молчания, он наконец заговорил:

— Наш общий друг прислал весточку, — сказал он, взяв из подставки перо и начав его рассматривать.

— Вы кого имеете в виду?

— Я имею в виду того человека, за которого вы просили, чтобы отправить в Египетский поход.

Талейран усмехнулся. Ему стало все понятно, но он не подал вида.

— Я помогал ему, считая, что Бонапарт правильно поставил вопрос. Настало время подорвать мощь Англии, наглость которой переходит все границы. Необходимо отнять у нее источники получения дешевых материалов.

У Шарля затекла нога. Он поднялся, сильно прихрамывая, прошелся по пушистому ковру от стола до двери. Вернувшись, оперся о стол и продолжил:

— Я бывал в этой стране и знаю, как они смотрят на нас.

Баррас поморщился. Он пришел сюда совсем с другими намерениями, а не дискутировать по известным проблемам.

— Друг мой, — поднялся Баррас, — не забывайте, что я помогал вам.

Они делано рассмеялись. Поль продолжил:

— А пришел я к вам, зная ваш живой ум, — при этих словах он посмотрел на Шарля.

— Слушаю вас.

— Этот человек, несмотря на свою молодость, многое успел сделать.

— И для вас, — вставил Шарль с улыбкой на лице.

— Для Республики, — поправил его Баррас.

— Помните слова: «Государство — это я».

Они опять рассмеялись.

— Да, не будь его, неизвестно, где бы мы были, и чтобы с нами стало, — несколько растягивая слова, произнес Баррас.

— Что и говорить! — поддержал его Шарль и добавил: — А ведь он, мне кажется, был несправедливо забыт.

— Согласен! — оживился Баррас, — после Тулона нашего героя просто… вычеркнули из жизни.

— Как это случилось? — спросил Талейран, меняя позу и посмотрев на Барраса. А чтобы пояснить причину вопроса, добавил: — Епископ Отенский в это время был в Америке.

Да, Баррас знал, что Шарль, пылкий революционер, аристократ, некогда избрал путь священника. Но вот что заставило его, князя Беневентского, встать на этот путь, он мог только догадываться. Бурбоны, уничтожая самостоятельность многих могучих баронов Франции, все сделали, чтобы подорвать, прежде всего, их экономическое могущество. И, когда представился случай, один из потомков, разоренных Бурбонами, решил с ними посчитаться. Верно это или нет, Баррас не знал, но спрашивать не стал. А на вопрос Талейрана ответил:

— Там, в Тулоне, он сдружился с Огюстоном Робеспьером. Бонапарт, — он впервые назвал его, — предложил начать поход на Италию.

— Смотри, какой у него широкий кругозор!

— Да… Но…

Талейран понял, что эту тему он не хочет раскрывать, так как был участником переворота 9-го термидора. Но Шарль не желал упустить случай и решил показать, что он тоже является носителем тайн тех дней. И сказал за него:

— Да, после казни Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона к власти пришли другие лица, которые схватили и бросили в темницу и героя Тулона.

Наверное, чтобы как-то оправдать себя, Баррас торопливо ответил:

— Это было сделано по доносу того самого Саличетти. — и тут же добавил:

— Я сделал все, чтобы вернуть ему свободу.

Прищурив один глаз, Талейран спросил:

— Но, говорят, он ушел в отставку?

— Не захотел подчиняться…

— Победитель остался без гроша в кармане, — Талейран почему-то рассмеялся.

— Да, жилось ему не сладко. Я нашел его в скромном Шербурском отеле на улице Фур-сен-Оноре.

— Интересно… Что-нибудь выпьете? — Шарль неожиданно изменил тему разговора и посмотрел на Барраса. Тот кивнул головой. Министр доковылял до буфета, достал бутылку вина и два фужера. Вино было чудесное. Посмаковав его какое-то время, Шарль вежливо спросил:

— А что дальше?

— Дальше… — Поль усмехнулся. — Измена генерала Мену и двадцать тысяч роялистов против шести защитников Конвента.

— И тогда вы вспомнили о Бонапарте?

— Да.

— А он? — Шарль продолжал пытать своего гостя.

— Он поставил одно условие: «Я вложу шпагу в ножны только тогда, когда все будет кончено».

— Сразу видно: решительный, бескомпромиссный человек, — вставил Шарль. — Что же он сделал?

Баррас оттолкнулся руками от кресла и подошел к окну, выходившему на площадь, которая была заполнена народом. Видел он ее и другой, воинственной и злой. И это было очень страшно. Посмотрев еще какое-то время, он вернулся на свое место.

— Что же он сделал? — в задумчивости повторил Поль вопрос и сам ответил: — За ночь собрал все пушки, которые были в Париже и окрест, и выставил их на улицах города.

— Каков молодец! — восхитился Шарль.

— Да… Мне рассказали, что Кадудаль, примчавшийся из Вандеи, когда узнал о подготовке защитников Конвента, сказал, что в Париже никто не посмеет стрелять из пушек по народу.

— Какая самоуверенность! — воскликнул Шарль.

— Да, признаться, она их здорово подвела. Когда роялисты, заранее предвкушая победу, двинулись в наступление, загремели пушки. Он их, мерзавец, так расставил, что от его выстрелов некуда было деться. Кто-то решил, что по церкви Бонапарт стрелять не будет, и толпа ринулась на паперть Святого Роха. Но и там его картечь настигла роялистов.

Видимо, Талейрану об избиении этих людей слышать больше не хотелось, и он сказал:

— Все ясно. Конвент был спасен. А… — Шарль замолчал.

— Бонапарт? — спросил Баррас.

Шарль кивнул.

— Что Бонапарт… Этот хмурый, угрюмый человек, который бестрепетно и решительно использовал эту единственную возможность, всех подкупил. Вечером того же дня он был назначен командующим военными силами тыла. Вот так.

— Да, — Талейран пригубил бокал, — интересно, каков он сейчас?

— А что могло его изменить? — спросил Баррас, склонив голову.

Шарль откашлялся в кулачок, достал платок, приложил к губам.

— А Акр! Здесь наш победитель сильно споткнулся, — сказал, а сам, въедаясь глазами в гостя, ждал ответа.

Но вместо него Поль взял фужер, посмот-рел в него, словно хотел там прочитать ответ. Ну, разве скажешь министру, что в этом виноват он. Сколько было от Бонапарта просьб прислать флот и артиллерию. Но как он мог это сделать, если страна была под угрозой гибели. Так как хозяин не отвел взгляда, который требовал ответа, то он его получил.

— Что Акр! Крепость не решала никаких вопросов. А кое-кто мог этим воспользоваться и высадить свои войска. Вот и пришлось вернуться, — сказав, Баррас поспешил отвести глаза. В голове Талейрана мелькнуло: «Тут что-то не так. Надо разобраться».

Гость взял бутылку и налил себе вина. Сделав несколько глотков, поставил фужер.

— Вино… прекрасное, — сказал он, платком вытирая губы.

— Дальше все ясно! — сказал Шарль, добавляя: — Завтра газетчики, узнав о его возвращении, опишут каждый шаг нашего победителя.

— Не забудут и тебя, как ты женил его.

Надо было видеть, какими глазами Талейран посмотрел на гостя. Но голос его прозвучал мягко:

— Думаю, наши журналисты умны и не будут писать такую глупость. Кто может что-то навязать такому человеку, — Шарль ехидно улыбнулся и поправил: — Не ему, а ей!

Он-то хорошо знал, кто был истинным виновником той свадьбы, которая отобрала у Барраса самого любимого человека. И только страх за свою власть заставил его сдержать себя. Они быстро переглянулись, и их взгляды провозгласили мир.

— Да, — как ни в чем не бывало произнес Баррас, — я хотел с тобой посоветоваться: как ты думаешь, чем мы можем отметить его подвиги? Скажем, даже за Египет.

Тот долго не раздумывал.

— Для такого военного человека, как Бонапарт, лучшей наградой может быть только оружие. Оно всегда будет напоминать о его незабываемых победных днях.

— Как просто, но как верно!

Баррас поднялся, и они, попрощавшись, расстались.

Итак, 9 октября 1799 года после почти полуторагодовалого отсутствия нога Бонапарта вступила на ставшую родной французскую землю. Никогда ему не было так тревожно, как в это мгновение. Что ждало его? Он услышал биение своего сердца. Оно стало биться еще сильнее, когда показался отряд солдат в сопровождении огромной толпы. Бертье, шедший рядом с огромным портфелем в руке, не без страха посмотрел на генерала. Но лицо того было до удивления бесстрастным. Он шел навстречу размеренным шагом. Но впереди что-то случилось. Стройные ряды солдат расстроились, и они, слившись с толпой, с криками, ринулись навстречу. До ушей прибывших донеслось:

— Да здравствует Наполеон! Да здравствует Бонапарт! Слава победителю! Слава спасителю Франции!

Так встретили его во Фрежюсе. Сопровождавшие были настолько поражены, что не знали, что делать. Того и гляди, люди поднимут генерала и на руках понесут его по дороге. Такая встреча не только обрадовала, но и придала ему решительности.

Вернувшись к себе, Баррас приказал собрать членов Директории. Когда они уселись в кресла, полукругом стоявшие перед столом Поля, он их оглядел, как будто видел в первый раз. Вот справа от него Гойе, с круглым одутловатым лицом, на котором застыла нижайшая покорность, и блестящей лысиной. Рядом с ним Мулен — крупные черты лица, толстый ноздрястый нос, как у лошади. И хотя его физиономия никакого сходства с Гойе не имела, но душонка была под стать ему. Одним словом, ничтожества. Не лучше и Роже-Дюко. Вот Сийес с лицом римского легионера, который смотрит на мир глазами хищной пантеры. Человек сам себе на уме и не хочет иметь никаких дел с этой компанией помощников. И сидит в стороне ото всех.

— Господа, — осмотрев присутствующих, сказал Баррас. — Я хочу вас обрадовать… — он замолчал, в душе наслаждаясь, как почти все эти директора, точно ученики, взирали на него, словно на божество. Разве что Сийес демонстративно отвернулся и смотрит в окно. Выдержав паузу, выдал: — Наполеон высадился в Фурже и двигается к Парижу.

Сообщение их ошеломило.

— Как высадился? Кто позволил? Где он сейчас?

— Что будем делать?

Баррас поднял руки и призвал к порядку.

— Высадился он вчера. Думаю, через два-три дня он будет в Париже.

— Арестовать! — вскочив, заорал Гойе.

— За что? — тихо спросил за его спиной Сийес.

— За то, что бросил армию! — оглянувшись, завопил тот.

Усмехнувшись, Сийес поднялся:

— У меня, Поль, такое предложение: давайте сообщим Совету пятисот. Посмотрим, как они отреагируют.

Похоже, предложение его принималось. Никто не возражал. Тогда Баррас спросил:

— Кому поручить ехать туда?

Опять подал голос Сийес:

— Зачем нам ехать? Вы знаете их настрой. Пошлем сообщение на листе бумаги. И все.

Баррасу предложение понравилось. Он ожидал, что они назовут его. А там… начнутся вопросы, издевки… Нет, правильно! Пошлем бумагу. Проголосовали.

— А мы его будем принимать? — приподнявшись, спросил Мулен.

Баррас не успел ответить, как подал голос Сийес:

— А как же. И подарок нужно сделать!

Было непонятно, не то он это сказал с издевкой, не то действительно сделал предложение. Баррас решил принять второе и объявил:

— Я думаю, это будет… правильно. Только что имел в виду господин Сийес?

— Я имел в виду богатый перстень из королевских сокровищ.

Баррас поморщился. Этого он делать не хотел, и так много разных разговоров.

— Я думаю, в части подарка Сийес в принципе прав. Хотя я человек и не военный, но мне думается, для военного оружие будет лучшим подарком.

Спорить никто не стал, тем более, что Баррас объявил, что он лично сейчас поедет в Мануфактуру Клингенталь, где в Версальской мастерской «Братья Коло» выберет подходящее оружие.

— Не забудьте потом представить ценник, — съехидничал Сийес.

Баррас неприязненно посмотрел на него.

Подписав бумагу в Совет, Баррас отправился к братьям Коло. Хотя в мастерской кого только не было, все же появление главы государства всех удивило. Давненько их никто не баловал, а тут такой человек. Старший брат, выслушав директора, провел его в кладовую, где хранилось готовое оружие, и показал ему одну саблю. Это была офицерская легкая кавалерийская сабля, булатной стали, вороненая. Украшена серебром, чеканкой, позолотой. Ножны из темной кожи, тоже украшены позолотой, серебром, шитьем, ковкой. Оружие Баррасу понравилось, и он попросил счет.

— Мы отдаем его даром и к вашим поздравлениям прибавляем свои. Мы верим, что Бонапарт еще возвеличит Францию.

Баррас улыбнулся покоряющей улыбкой. Но в душу словно кто-то плюнул, когда подумал о себе: «Значит, я не могу прославить Францию». Любезно попрощавшись, он возвращался к себе. И не узнал Парижа. А произошло следующее: когда Директория уведомила Совет пятисот, как было сказано в бумаге, «с удовольствием, что генерал Бонапарт вернулся во Францию и высадился у Фрежюсе», зал заседания невозможно было узнать. Поднялась неистовая буря рукоплесканий, радостные крики, вопли восторга. Все Собрание народных представителей встало и долго выкрикивало приветствия. Когда, наконец, депутаты угомонились, вышли на улицу, и народ узнал о полученном сообщении. Столица внезапно как бы сошла с ума от радости. Везде: в театрах, в салонах, на улицах и домах повторялось имя Бонапарта. А к этому времени в Париж стали поступать известия о неслыханных встречах, которые оказывались генералу населением, начиная с юга. В Париже войска гарнизона вышли из казарм и с музыкой прошли по улицам города.

Ни Бонапарт, ни сопровождающие его лица не могли себе представить такую внезапную и грандиозную манифестацию в его честь. Все это укрепляло уверенность в правильности принятого им решения. Увидев такой небывалый настрой, в Париже зашевелился политический муравейник. Многие стали копаться в своей памяти, в поисках когда и какие услуги оказали генералу. К сожалению, таких было немного. Одним из них оказался Талейран. Да, почувствовав в нем восходящую звезду, он помогал ему организовать военный поход в Египет. Но главной своей заслугой Шарль считал другое. Это он помог ему найти женщину его мечты. При этой мысли он улыбался: перспективный генерал — его должник, а мерзавец Баррас, который не захотел его взять одним из директоров, наказан.

— Но… — остановил себя Талейран, — ставя все на карту, неплохо бы убедиться, что она не будет бита.

Ему захотелось более подробно разобраться в восходящей французской звезде. Не дай бог, будет перебор. Шарль не ошибся и в другом, когда в разговоре с Баррасом сказал, что газетчики все вывернут наружу. Так и случилось. Уже к вечеру газеты пестрели такими заголовками: «Генерал успешно шествует по новому “Карнизу”»[2], «Слава победителю Держанто!», «Слава победителю Виктора-Амедея!», «Мы помним победу под Лоди», «Слава победителю Вурмзера и Альвинцы!» Газеты с такими заголовками кипами ложились на стол Барраса. Заголовки напоминали ему, как и многим другим, блестящие страницы недавней истории Франции, творимые Бонапартом! Кто-кто, а Баррас хорошо помнил, как вел себя победитель монархического мятежа 13 вандемьера. Внутренний враг был разбит, но положение Франции не становилось более спокойным. Ей по-прежнему угрожала, может быть, даже сильнее, чем внутренние враги, старая коалиция, в которую входили: Австрия, Англия, Россия; королевства: Сардиния, обеих Сицилий, Бавария, Вюртемберг и другие. И эта угроза не давала спокойно жить. И обе стороны готовились к решительной схватке.

Стратеги считали, что главным театром воен-ной кампании будет западная и юго-западная Германия. Там французы под руководством генерала Моро готовили армию, отдавая ей все. Бонапарт же, вопреки мнению военных светил, стал настаивать на организации вторжения из южной Франции, где Директория, на всякий случай, держала армию, хотя про нее и говорили, что «это сброд вперемежку с оборванцами». Ей отводилась роль пугала для австрийцев. Это предложение Бонапарта было хорошо тем, что заставило венский двор раздробить свои силы, отвлечь внимание от предстоящего главного театра военных действий. Так как к этой армии относились «наплевательски», то, по существу, там не было и главнокомандующего. Баррас вспомнил, как к нему пришел Лазар Карно, член Директории, и предложил на эту должность Бонапарта. Сегодня Баррас кусал себе губы, что сам не сделал этого, а потом, одумавшись, стал утверждать, что это было… его предложение. Вспомнил он и другое: Бонапарт принял предложение и уже на третий день после женитьбы на любимой женщине выехал к армии. «Да, женитьба! И кто это так ловко подстроил, что он так быстро получил такую женщину. Не иначе Шарль… Перигор… ловкач. Нет, хорошо, что я его не взял к себе». Баррас никак не мог забыть обиды. Но и винить Бонапарта не хотел, откуда он мог знать… «Да он и меня спас, нет у меня на него зла. Однако каков молодец! Рвался Бонапарт к настоящему делу. И нужно сказать, оно ему удалось».

Воспоминания нахлынули на него: и его донесения, и работа комиссий, рассказы очевидцев. Ему говорили, что не успел Бонапарт приехать, как узнал, что накануне один батальон отказался выполнять команды, так как был раздет и разут. Это случилось потому, что солдаты видели повальное воровство, от которого они так страдали и с которым никто не боролся. Новый главнокомандующий сделал войскам смотр. То, что он увидел, его ужаснуло. Грязные, раздетые, босые, голодные. О какой дисциплине могла идти речь? Пройдя молча вдоль строя, всматриваясь в озлобленные лица солдат, он вдруг повернулся к сопровождавшей его свите и скомандовал громко, четко, властно:

— Интендант, ко мне!

Разваливающейся походкой вышел крепыш: морда лоснится, сам в новеньком мундире. Подошел к генералу.

— Слушаю вас, — небрежно бросил он.

— Что это? — показывая на голые ноги бойцов, грозно спросил Бонапарт.

Тот или для издевки или настолько он был умен, не без насмешки ответил:

— Хм, пальцы!

Наполеона взорвало. Сдерживая себя, он тихо, но твердо сказал:

— Вверенной мне Директорией властью я приговариваю вас — вора, жулика, мерзавца, к расстрелу!

С того вмиг слетела вся спесь. Он присел от испуга. Видать, не ожидал такого оборота. Привык к безвластию.

— Капрал! — Бонапарт повернулся к строю, который вдруг встал по стойке смирно. — Взять пять человек и немедленно привести приговор к исполнению.

Все произошло так быстро и стремительно, что никто не успел опомниться, как прозвучали выстрелы. Но этим дело не кончилось. Он тут же назначил преемника, приказав за неделю навести порядок, а перед солдатами произнес короткую речь:

— Солдаты! Вы голодны и раздеты. Правительство должно вам много, но не может ничего дать, а если дает, то таких, — он кивнул на труп, — что все растаскивают. Больше они не посмеют этого сделать. Ваше терпение и храбрость, проявленные среди этих скал, восхищают. Но они не приносят вам славы — даже отблеск ее не падает на вас. Я поведу вас в самые плодородные земли, богатые провинции, роскошные города — все будет в ваших руках. Вам ли занимать смелости и выносливости…

Давно уже эти горы не слышали такого восторженного, такого громового, дружного и потрясающего: «Веди! Слава Наполеону! Слава! Слава!» На глазах свиты произошло немыслимое. Вдруг этот сброд, эти бандиты стали… солдатами! Да…

Понять-то они поняли. Но вот признавать 27-летнего Бонапарта своим начальником им казалось просто оскорбительным. Такие начальники отдельных частей, как Массена, Серрюрье, Ожеро и другие, охотнее бы подчинились старшему или более заслуженному, вроде Моро. Дело, говорят, однажды дошло до того, что Ожеро, этот великан с орлиным носом, очень дерзко ответил маленькому Бонапарту. Тогда тот, снизу вверх глядя на высокого Ожеро, сказал ему довольно внушительно:

— Генерал, вы ростом выше меня как раз на одну голову, но если вы будете грубить мне, то я немедленно устраню это отличие.

По той решимости, с какой Бонапарт расправился на его глазах с интендантом, тот понял, что он, не колеблясь, приведет это в исполнение. Сам Бонапарт доносил ему в Париж очень коротко: «Приходится часто расстреливать». Сообщал это без всяких пояснений.

Ни в Париже, ни в Вене, никто не ожидал, что Бонапарт так быстро начнет свой первый поход. Причем путь он выбрал самый трудный, о котором никто не мог бы и подумать. Он повел свои войска через Альпы по самой короткой и опасной дороге, по знаменитому «Карнизу» приморской гряды Альпийских гор под пушками английских кораблей. Причем с первых дней своего командования он обнаружил доходившие до дерзости смелость и презрение к личной опасности.

Путешествие по «Карнизу» прошло благополучно, и Бонапарт очутился в Италии. Перед ним стояли австрийские и пьемонтские войска. С ходу, не раздумывая, пока противник придет в себя, он обрушился на австрийцев. Сражение произошло у Монтенотте и завершилось полным разгромом австрийской армии под командованием генерала Держанто.

Дав самый короткий отдых солдатам, он обрушился на пьемонтцев. Битва произошла при Миллезии и тоже закончилась победой Наполеона. Вскоре король пьемонтцев Виктор-Амедей запросил мира. Мир был подписан на жестких для него условиях.

Франция ликовала. Такого давно не было. Теперь можно было бросить свои силы против других австрийских армий. Десятого мая произошло знаменитое сражение под Лоди. Самый ожесточенный бой завязался у моста, который переходил из рук в руки. Мост остался за австрийцами, которые усилили его оборону двадцатью орудиями. Французские солдаты боялись идти дальше. И вдруг они увидели, что вперед со знаменем в руках пошел… их главнокомандующий. Первым из гренадер поднялся Морис Жерю. Вскоре весь батальон, опережая генерала, ринулся вперед. Атака была такой стремительной и яростной, что австрийцы бежали, побросав знамена, пушки, раненых. Преследование продолжалось. Оно задержалось лишь на одно мгновение. Перед строем Морис Жерю за храбрость был произведен в лейтенанты. Бонапарт преследовал врага так стремительно, что 15 мая вошел в Милан, написав в Париж: «Ломбардия принадлежит Французской республике».

Но и это его не успокоило. Бонапарт решил взять Мантую, самую сильную крепость в Европе. Австрийцы послали на помощь Мантуе 30-тысячную армию под командованием дельного и талантливого генерала Вурмзера, который по очереди разбивал посылаемых Наполеоном генералов. Тогда навстречу ему двинулся сам Бонапарт.

Они встретились под Кастильне, где австриец потерпел полное поражение, а спасся только тем, что бежал и заперся в Мантуе. На выручку Вурмзера австрийцы послали новую армию под командованием генерала Альвинци.

Собрав все силы в кулак, Бонапарт выступил навстречу. Битва произошла при Арколе. Одним из важнейших объектов был Аркольский мост. И здесь Бонапарт поступил, как при Лоди. Сам со знаменем в руках пошел в атаку. Альвинцы были разбиты и отброшены. Наполеон вернулся к Мантуе. Крепость пала.

После этой победы Бонапарт пошел на север. Австрийцы выслали против него своего лучшего полководца — Эрцгерцога Карла. Но и он в сражениях был разбит и отброшен к Бреннеру. В Вене поднялась паника: «Ганнибал у ворот!», «Бонапарт в Тироле!», «Бонапарт завтра будет в Вене!»

Австрийский двор понял опасность (когда еще это было!) и император Франц просил начать мирные переговоры. Франция ревела от радости, от ощущения своей значимости. Имя Бонапарта стало греметь по всей Европе.

Бонапарт, не ожидая, пока раскачается Директория, сам заключил перемирие в Леобене. Директория только умильно улыбнулась, поджав хвост. А Бонапарт на этом не остановился. Он двинул свои войска против папы Пия VI.

В первой же битве войска папы были разбиты, и они бежали так быстро, что Жюно, преследуя их, два часа не мог догнать. Сколько денег, другого богатства потекло во Францию! Бонапарт был неумолим, накладывая контрибуции.

Наконец, после Леобенского перемирия Бонапарт заключил Кампо-Формийский мир. Почему опять Бонапарт, а не Директория? И почему она ему это позволяла? Дело было в Бонапарте и его победах. Потому что прекрасно вооруженная и накормленная армия под руководством генерала Моро, хваленого, гордого, имеющего богатый опыт, на которого была сделана главная ставка, под руководством которого готовы были служить Ожеро, Массена и многие другие генералы, несколько раз была бита австрийцами! И только блестящие победы (шесть дней — шесть побед) этого худенького, невзрачного, молоденького генерала спасли гордеца Моро от окончательного уничтожения, а Францию от унижения. И эта армия все требовала и требовала денег. А Бонапарт со своими оборванцами их давал, и довольно много. Кроме того, он в очередной раз спас Республику. Его солдаты в Триесте захватили в плен графа д’Антрэга. А при нем были бумаги, в которых говорилось об измене генерала Пошегрю, его тайных переговорах с принцем Конде, Фош-Борелем и другими. Но в одной из бумаг было сказано, что представитель роялистов Монгайар встречался и с Бонапартом. Правда, там не было сказано, что им обещал Бонапарт и обещал ли, но он посчитал это ненужным для Директории фактом. Приказал доставить к нему этого графа и заставил его переписать документ, выбросив его имя.

Баррас, получив тогда эти документы и встретив Ожеро с его армией, которую Бонапарт прислал ему на помощь, в 3 часа ночи 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) приказал схватить всех предателей. Директория победила. Бонапарт прислал поздравление.

После всех этих побед Директория ласково, но настойчиво стала звать его в Париж, назначив его главнокомандующим армией, которая должна была действовать против Англии. Баррасу передали, что Бонапарт говорил в доверительной беседе: «Они завидуют мне, я это знаю, они курят фимиам под моим носом, но они меня не одурачат…». Разве за такие слова награждают?

И вот новое его триумфальное возвращение. Где он, там победы. Египет у ног Франции. Как можно его не отметить. Шарль был прав. Он все это узнал из газет. Да, он многое о нем знает, он не забыл 9-го термидора. Тонкий политик, он знал, что всякое может случиться. Надо еще раз все взвесить, во всем убедиться. Но как это сделать? На ум ему пришла одна идейка.

Баррас был напуган возвращением Наполеона. Хотел, с одной стороны, его как-то задобрить, а с другой… Он этого не скажет. Но без помощи, например, Сийеса…

— Карету! — приказал он и поехал к Сийесу. В душе Талейран презирал его, зная о том, как он, завоевав доверие, тотчас забыл о своих намерениях и стал верным слугой крупного капитала. Но сейчас Сийес был вторым человеком в Респубике и многое знал. О многом Талейран расспрашивать его не хотел. Ему хотелось знать только одно: как на все это смотрит сам Сийес. Может быть, намекнет о его разговоре (а он был, в это Шарль верил, что бы ни говорили) с Баррасом.

Тайлеран хорошо помнил некоторые заслуги Бонапарта, хотя бы то, как он с восьмитысячным отрядом разгромил тогда двадцатипятитысячную армию роялистов, расстреляв ее из пушек, и тем спас Республику. Сегодня Франция не в лучшем положении. В Италии полный военный крах, коррупция достигла невиданных масштабов, промышленность в застое. Вот-вот рабочие полки двинутся на Париж. Кто сейчас будет спасать Директорию?

Сийес принял общепризнанного лиса с распростертыми объятиями на пороге своего дома. Зная его изощренный ум, он уважал его и в то же время побаивался. Зачем иметь такого врага? Они прошли в кабинет. Это была большая светлая комната. Свет давали два больших окна с вычурными рамами. Боковые стены закрывали стеклянные шкафы, заполненные книгами. На тыльной стене висела карта Европы. Большая редкость. Около нее стоял резной круглый столик с двумя удобными креслами. Хозяин жестом показал на одно из них гостю, сам направился к письменному столу, извлек из тумбочки бутылку вина и бокалы. В качестве закуски были фрукты в тонкой хрустальной вазе, стоявшей на столике.

Он разлил вино и поднял свой бокал. Талейран взял свой и поднес его к носу. По запаху он определил, что это было одно из лучших бургундских вин. Сделав по несколько глотков, они отставили бокалы, и завязался разговор. Речь, конечно, зашла о положении Республики. Начал плакаться Сийес. Талейран его внимательно слушал, ни разу не перебив. Но когда он понял, что речь хозяина достигла апогея, вкрадчиво, как бы мимоходом, заметил:

— Вы правильно сделали, что вызвали Бонапарта.

Он явно прикинулся незнайкой.

Лицо Сийеса моментально стало каким-то каменным, и он глухим голосом промолвил:

— Кто сказал, что мы его вызвали?

— Извини, — выражение лица Талейрана изменилось. Если до этого оно выражало внимание, то сейчас его сменило безразличие. — Видимо, решил подлечиться, — бросил он и добавил: — Африка не каждому подходит.

Сийес ничего не сказал. Но напоминание о Наполеоне как-то подействовало на хозяина. Его словоохотливость пропала, и они вскоре расстались, заверив друг друга в истинной дружбе.

Вернувшись к себе, Тайлеран тотчас велел разыскать Жака, своего разбитного слугу. Дорогой он все обдумал и пришел к выводу: власть скоро изменится.

Бывает же так: не зная друг друга, два человека думали об одном и том же. Наполеон еще тогда, в Каире, узнав об истинном положении дел во Франции, пришел к выводу о необходимости смены существующей власти. Обдумывал он свое решение и в дни плавания. Бурная, восторженная встреча генерала наполняла его волю решимостью. И чем ближе он приближался к столице, тем увереннее чувствовал себя, понимая правильность своего решения.

— Слушаю, мой господин!

Задумавшийся Тайлеран не слышал, как вошел Жак. И только голос последнего оторвал его от глубоких дум.

— А, это ты! Слушай, Жак, ты должен мне найти человека, военного, лучше солдата, который хорошо знает Бонапарта, служил у него. Возьми, — и он подал ему кошелек.

Выйдя на улицу, Жак задумался:

— Найти военного не трудно, вон идет какой-то щеголь с дамочкой. Сразу видно — пороха не нюхал. Ндааа… — сказал он вслух и пошел направо.

Его глаза блуждали, отыскивая средь человеческой массы потрепанный рваный мундир. Он долго бродил, но нужного солдата так и не встретил. Ноги гудели, и он с тяжелым сердцем решил вернуться домой. Проходя мимо какой-то церквушки, он заметил на паперти двух инвалидов, которые собирали милостыню. Он уже прошел мимо, как его осенило: «А вдруг…». Он почти бегом направился к ним. Бросив в их шапки по луидору, он завел с ними разговор. Щедрая подачка развязала их языки. Да, они были когда-то солдатами. Но только не в армии Наполеона. Если он хочет встретиться с таким человеком, то может пойти в госпиталь и спросить там Мориса Жерю, наполеоновского капитана.

Поймав пролетку, он приказал кучеру гнать в госпиталь. В старом продавленном кресле сидел седоусый солдат. Из-под косматых бровей он недоверчиво посмотрел на приезжего. Сунутый в руку луидор сделал свое дело. Сошедшиеся на переносице брови разошлись, и оказалось, что у стража довольно доброе лицо.

— Так ты ищешь Мориса Жерю из Фруаси? — переспросил он, выслушав Жака.

Тот кивнул.

— Здесь он. В десятой палате. Бедный капитан, — вздохнул солдат, — никто его не навещает.

— Навестят, — весело ответил Жак, усаживаясь в пролетку.

Приезжавший оказался прав. На следующий день под вечер, когда сумерки незаметно, но настойчиво стали прогонять день, к стражу госпиталя подошел какой-то хромавший мужчина. Одет он был в темный плащ до земли с глубоким капюшоном на голове, отчего его лица невозможно было разобрать.

— Я к Морису Жерю из Фруаси, — сказал он глухим голосом и положил в руку солдата несколько монет.

Что это были большие деньги, сомнений у солдата не было. Соскочив со своего кресла, которое от радости громко вздохнуло своими натруженными пружинами, он изъявил желание его проводить.

— Благодарю вас, — вежливо ответил тот, — я сам его найду.

— Ну, иди. Вон в те двери, — и он показал рукой на единственную дверь, — повернешь направо, третья дверь. Он там один, бедняга!

Окно в комнате выходило на северную сторону, поэтому в ней царил полумрак, и вошедший не сразу увидел его кровать, стоявшую в темном углу. И ему надо было приглядеться, чтобы заметить больного. Пришелец увидел у окна кресло, пододвинув его, сел у изголовья раненого. Тот лежал лицом к стене, прикрывшись мундиром. Таинственный посетитель тронул его за плечо.

— Проснись, Морис! — проговорил он.

Раненый простонал и медленно повернулся к нему.

— Живот болит, — пожаловался тот, осторожно поднимая перебинтованную левую руку, где виднелись только два первых пальца. Он для чего-то поднял подол рубахи и посмотрел на живот, который был широко перевязан. Мес-тами выступали темные пятна.

— Не заживает..! — и он ругнулся.

Потом посмотрел на пришельца и спросил, стараясь разглядеть его лицо:

— Ты кто?

— Ты меня все равно не знаешь, — сказал он.

Голос был приятным, и капитану понравился. Больше он не стал спрашивать, кто он такой, но спросил, чем он ему обязан своим посещением.

— Дело в том, что твой двоюродный дядя Гаспар…

Капитан, тряся раненой рукой, перебил его:

— Что-то я не припомню, чтобы у меня был такой дядя.

Незнакомец рассмеялся:

— Ты же из Фрюиси?

Тот кивнул.

— А он тебя помнит и просил меня, чтобы я тебе передал полторы тысячи ливров.

— Полторы тысячи ливров! — удивился Морис. — Да это целое состояние.

— Смотря для кого, — философски заметил незнакомец, отбрасывая полу плаща и доставая из кармана тяжелый кошелек. — Вот они! — и он положил кошелек на кровать рядом с капитаном.

Морис с опаской посмотрел на него, потом осторожно взял здоровой рукой и подбросил кошель.

— Да-а, — радостно воскликнул он.

Положив кошель на колени, открыл его. Даже в темноте золото источало свой свет.

— Будешь считать? — спросил незнакомец.

— Да…нет, — пряча его под подушку, произнес он.

— Где ранили-то? — показывая на руку и живот, спросил посетитель.

— Аа-а! — с неудовольствием в голосе произнес он. — У неверных.

— Уж не под Акрой ли? — оживился пришелец.

— Да, там, — в голосе звучало разочарование.

— Что это ваш победный генерал не взял эту крепость? Иль слава оставила его?

— Ты что? — взъерепенился капитан. — Наш генерал нас, солдат, пожалел.

— Странно, — не успокаивался посетитель, — солдат нужен для чего?

Капитан понял его.

— Наш Бонапарт нас пушечным мясом не считает. И если он видит, что победа достанется ему огромной кровью, он всегда найдет выход, чтобы этого не случилось.

Морис говорил это уверенным голосом. Было понятно, что он горой стоит за этого человека. Но посетителю этого было мало, и он продолжал вести свою линию.

— Что, крепость не по зубам оказалась?

— Только не ему, а нашему с…му Конвенту.

— Это отчего же?

— А оттого, — с прежним пылом отвечал капитан, — что у нас не было осадных орудий. Да и англичане здорово мешали. Как только мы шли на штурм, подходил их флот и начинал нас обстреливать. А мы не могли ответить, так как не было пушек. Шли-то по пескам, а по ним их не протащить, — пояснил он. — Сколько раз Бонапарт обращался к Конвенту, чтобы нам прислали осадную артиллерию и флот, чтобы отогнать англичан, — он замолчал, потом с горечью добавил: — А те наплевали на нас. Вот генерал и решил уйти обратно в Каир, — он выразительно посмотрел на гостя.

Какое-то время они молчали. Потом гость спросил:

— Я вижу, у тебя тяжелое ранение, как ты спасся?

Морис усмехнулся:

— А все благодаря Бонапарту. Раненых было много. Но он ни единого не бросил. Чтобы нас везти, он приказал у всех офицеров забрать лошадей и запрячь их в повозки, — он замолчал, потом, что-то вспомнив, усмехнулся.

Незнакомец вопросительно посмотрел на него. Но из-за сгустившейся темноты раненый не видел его взгляда. Тогда тот, поняв, спросил:

— Ты что..?

— Да вспомнил один момент насчет лошадей.

— Не поделили?

— Да нет! Как генерал своего конюшего высек.

— Да? И как?

— Да тот пришел к нему и спросил, какую лошадь ему оставить, — сказав, он опять начал ухмыляться.

Незнакомец не выдержал и переспросил:

— А тот?

— А что тот! Высек его плетью и в ярости закричал: «Всем идти пешком! Я первый пойду! Что, вы не знаете приказа? Вон!». Вот такой наш генерал.

После этих слов он здоровой рукой вытер глаза.

— А ты давно его знаешь? — незнакомец приподнялся и подвинул кресло поближе к кровати.

— Считай, с самого начала.

Ответ гость все же решил уточнить:

— Это когда он расстрелял роялистов?

— Нет. Когда приехал к нам в «итальянскую» армию.

Гость вспомнил, как Карно предложил тогда Наполеона Директории, ибо никто другой из уважавших себя генералов ехать в эту армию не хотел.

— Что он там изменил?

Прежде чем ответить, Морис задумался. Понятно было, что на того нахлынул поток воспоминаний. Чтобы услышать ответ, гость сказал:

— Я слушаю.

— А… Да. Помню, как к нам ворвались капралы и завопили: «Выходи строиться!» А в чем выходить! Сапог нет, мундиры все в дырках, того и гляди разорвутся.

На этом он остановился, лицо посуровело. По всему было видно, что этот момент воспоминаний был не очень приятен.

— Ну, — не выдержал гость, — построили?

— Построили.

И стал рассказывать, как генерал приговорил интенданта к расстрелу. Морис замолчал. На его лице появился пот. Видать, силы не позволяли еще ему так долго и к тому же с возбуждением говорить. Он подолом рубахи обтер лицо. Гость стал терпеливо ждать, когда он отдышится. Когда он посчитал, что можно задавать вопросы, спросил:

— И что расстреляли?

— Тут же! — с какой-то гордостью ответил тот.

— Ну а дальше?

— Дальше… Хм. Дальше он обратился к нам, точных слов не помню, но смысл такой: «Солдаты, скоро мы пойдем на врага…». И повел… он повел нас в Италию трудной, но короткой дорогой, под пушками англичан. Зато вскоре мы были в Италии. И начали громить врага. Помню, это под Лоди. Надо было взять мост, который обстреливали австрийцы. Первое наступление отбито, второе — отбито. Тогда мы видим, что наш главнокомандующий лично пошел на врага. Я выскочил — и за ним. Бегу, а сам думаю: «Пойдут или нет за ним наши гренадеры?» Пошли! Да так пошли, что австрияки бежали от нас, оставив 15 пушек и кучу убитых и раненых. Вот тут я стал лейтенантом. Перед строем лично главнокомандующий вручил мне эти погоны.

Воспоминание заметно расстроило капитана. Он вновь прибег к подолу, чтобы вытереть глаза.

— Не будь ранен, ты бы с ним и дальше остался воевать? — осторожно спросил гость.

— А я не собираюсь его бросать. Подживут раны, и я снова в строй. Я благодарю Бога, что меня ранило в левую руку и оставило два главных пальца. Ружье могу держать! И я, как и все мы, солдаты, жизни не пожалеем за своего генерала!

Гостю все стало ясно, можно и прощаться. Он встал:

— Благодарю тебя, капитан, за твой рассказ. Желаю быстрейшего выздоровления. Прими и от меня небольшой подарок, — и он высыпал ему на кровать из своего кошелька сотни полторы ливров и протянул ему руку. Капитан с усилием поднялся и пожал ее. По этому пожатию гостю стало понятно, что мечта солдата сбудется.

Когда он вышел, дежуривший страж спросил:

— Ну, свиделись?

— Конечно! Спасибо!

— Заходи еще, дай Бог тебе здоровья.

— Зайду.

Уже сидя в кабриолете, он как бы подвел черту своему посещению, сделав главный для себя вывод: ставить надо на него.

На следующий же день министр иностранных дел Директории, то бишь Талейран, умнейший карьерист, начал действовать увереннее. Уверенно — это значит не идти напролом. Все обдумав, он все же начал с… Сийеса. Он пригласил его на тайную встречу. Они обсудили, кто первый может подняться против передачи власти Бонапарту. И пришли к выводу, что якобинцы. Не все они были уничтожены, а которые остались, создали Союз друзей свободы и равенства. Он насчитывал до 5000 человек и свыше 250 мандатов в обоих Советах. Это была еще сила. Сийес, подговорив Гойе и Мулена, обойдя Барраса, ликвидировал этот Союз. Первый шаг был сделан.

Теперь Шарль взялся за банкиров. Многих — кого посулами, кого угрозами — он заставил раскошелиться, а деньги пошли на подкуп. Но чем больше он встречался с людьми, тем сильнее убеждался в том, что не только он один так думает. Многие видели, что Баррас и Директория в целом скомпроментировали себя, что только Бонапарт в состоянии спасти Республику. Главной их целью было сделать этого решительного и твердого генерала главой Республики.

Двадцать четвертого вандельера генерал Бонапарт под рев торжествующего народа прибыл в Париж. Надо было видеть эту встречу. Десятки тысяч парижан за несколько лье от столицы встречали своего кумира. Они готовы были нести его карету на руках. В самом городе было настоящее светопреставление.

Назавтра Директория дала прием в его честь. Зал был набит битком. Представители Совета пятисот и Совета старейшин, приглашенные гости. Приезд кумира задерживался. Будь другой подобный случай, люди бы не стали ждать, а подняли бы такую «волну», что усидеть в зале было бы невозможно. А тут гробовая тишина.

— Генерал Бонапарт! — раздался чей-то голос.

Он вошел в зал с тыльной стороны. И по мере его подхода к сцене, где находилась Директория, зал вставал и бурно его приветствовал. Такого громкого, восторженного выражения своих чувств зал не слышал со дня падения Людовика XVI. Можно было подумать, что явился Спаситель мира. А он шел уверенно, с застывшим, непроницаемым лицом. Только изредка кивал то в одну, то в другую сторону.

Баррас спустился со сцены, чтобы поддержать героя, но тот легко и свободно поднялся наверх. Баррасу пришлось почти бегом подбежать к столику и, взяв саблю, встать перед Бонапартом.

— Дорогой и почтенный наш генерал, гордость Республики, победитель императоров и королей, — напыщенно начал речь Баррас.

Но Бонапарт тут же его поправил:

— Воюют полководцы, а те подписывают только капитуляции.

Зал засмеялся и дружно стал хлопать. Все поняли намек. Но Барраса трудно было сбить. Когда смолкла авация, он продолжил, бросив в адрес Бонапарта:

— При таких полководцах, как вы, — он слегка ему поклонился, — нам никогда не придется подписывать капитуляции.

— К тому же у нас нет королей, — эта реплика, сказанная вполголоса, но услышанная многими, принадлежала Шарлю.

Неизвестно, слышал ли Баррас ее или нет, но он продолжал воспевать заслуги стоявшего перед ним Бонапарта. А тот не то слушал его, глядя куда-то в сторону, не то о чем-то думал. Лицо его было серьезным. Он повернул к нему голову, когда тот заканчивал судя по интонации свою пылкую речь:

— Итак, Директория награждает вас этой… э… — он запнулся.

— Саблей, — кто-то шепнул сзади.

— Э… Этим оружием, — и вручил ему саблю.

Бонапарт принял ее, глаза радостно сверкнули. Он пробежался взглядом по ножнам, на мгновение застыл на рукояти, потом стал извлекать саблю наружу. По мере выдвижения она все сильнее сияла своим смертельным блеском. Наверное, в это мгновение ему слышался гром канонады, грозный лошадиный топот и яростный вой кавалеристов. Глаза его пожирали лезвие, на котором отражался отблеск свечей. Когда сабля целиком оказалась снаружи, он, сделав замысловатое движение, показал, что отлично владеет этим оружием. Затем прикоснулся к ней губами, осторожно, точно это была стеклянная реликвия, спрятал ее в ножны. Подойдя чуть ли ни на край сцены, глядя в зал, сказал:

— Клянусь, во имя величия Франции я не пожалею и собственной жизни.

Талейран, оказавшись рядом с Сийесом, шепнул ему на ухо:

— Готовьтесь, французы, умирать за Францию, если уж он не пожалеет своей жизни, о других и говорить нечего.

— Так зачем вы его… — Сийес не договорил.

— Пока Франции другого не дано, — поняв его, ответил Шарль.

Но собравшимся его слова понравились. Зал стоя долго, бурно и восторженно приветствовал его слова. Талейран, хлопая со всеми, опять не удержался, чтобы не шепнуть Сийесу:

— Предложи им, — он кивнул на зал, — избрать его первым консулом, они немедленно поднимут руки.

Тот согласно моргнул глазами.

По всему было видно, что эта первая военная награда, та обстановка, в которой проходило награждение, на всю жизнь врежутся в память Бонапарта. Этот подарок стал для него очень дорогим. А с такими не расстаются всю жизнь. Разве что в особых случаях.

Графиня Жозефина Богарнэ, одна из прекраснейших женщин Парижа, на этот раз дольше обычного задержалась в гостях у своей дочери — красавицы Гортензии, мало в чем уступавшей своей матери. Графиня заигралась со своим внучонком. Она даже не скрывала от дочери, что внучонка любит сильнее, чем ее и сына Евгения.

— Не обижайся, — говорила она ей, видя, что при этих словах та обидчиво надувалась, — ты это поймешь, когда сама станешь бабушкой.

Маленький внучок был подвижным, шаловливым мальчиком. Он часто донимал и смешил свою бабулю разными, порой нелепыми вопросами. Ну, например, такими: «Почему ты носишь юбки?» И тут же сам отвечал: «Ты прячешь свои страшные ноги!» Это не оскорбляло бабушку, ибо она прекрасно знала, что они у нее очень красивы. Это она слышала от многих мужчин, отменных знатоков прекрасного. Поэтому она от души смеялась над словами внучонка и премило говорила, что это не так. Хотя ей было интересно, кто мог научить такому мальчика. Тот долго не запирался и с детской наивностью сказал, что это садовник Жан. Тому, бедняге, пришлось потом долго оправдываться.

Хотя графиня и называла себя бабушкой, но она была весьма молодой бабушкой. Она выдала замуж свою дочь чуть ли не девочкой. Да ее и саму, темпераментную креолку, в свое время поджидала такая же судьба. Жозефина Гаспар де Таше родилась на далекой солнечной Мартинике. Ее мать, аборигенша Роза Клер, произвела на свет дочурку от мужа-француза, наградив ее всеми прелестями местного колорита. Как все южные женщины, Жозефина созрела быстро. По мере взросления в ней развивалась присущая креолкам грация, наполненная плавностью, мягкостью, порой раскованностью и даже леностью. Похотливые взгляды мужчин все чаще останавливались на этом юном создании, грозя семье большими неприятностями. На это первой обратила внимание ее тетка Мария Дезире Реноден. Она хорошо знала жизнь острова. Ей было известно, что главную опасность представляли матросы, которых здесь много было.

Тетка пришла к сестре, матери Жозефины, и предложила скорее выдать дочь замуж.

— А то гляди, как бы не принесла в подоле.

— А где взять жениха? — поинтересовалась та.

— Есть! Да еще какой! Граф!

На острове была одна графская семья по фамилии Богарнэ. Граф, генерал-губернатор острова, был неравнодушен к жгучей креолке Марии, тете Жозефины. У Богарнэ был сын Александр, лейтенант королевской армии. Вполне самостоятельный человек. Когда жених увидел свою будущую невесту, на короткое время потерял даже дар речи.

Свадьба состоялась, и они уехали в Париж. Поселились на улице Тевеню. Их дом был угрюмый, холодный, застывший в своей пышности. Вскоре в Париж переехал и сам Богарнэ, который не мог оставить на Мартинике свою любовь. Таким образом, тетка оказалась рядом.

Грянула революция. Графа Александра Богарнэ за предательство интересов Республики приговорили к смертной казни. Гильотина работала безотказно. Жозефина стала вдовой, несмотря на свой юный возраст, с двумя детьми и без средств к существованию. И вдовой ее сделали эти злые якобинцы. Правда, ходили слухи, что якобы это было сделано исключительно из-за его прекрасной жены, в которую влюбился один из видных деятелей революции.

Удрученную, горюющую племянницу тетка не оставила и привела ее в салон мадам Терезии Тальен. Завсегдатаями были там разные пройдохи, развратники, карьеристы, жулики… Чтобы попасть в такой салон, женщина должна была показать тело. Жозефину не надо было учить. Она преподнесла себя с таким искусством, как будто занималась этим постоянно. Однажды там побывал Баррас. И вскоре этот «двигатель» революции оказался у ее ног. Жизнь повернулась к ней своей солнечной стороной. Казалось, этому не будет конца. Но все полетело к чертям, когда она увидела там странного человека. Он сильно хромал. Его горящие глаза, казалось, так и просвечивали людей. Его взгляд упал на ее стройную, гибкую фигуру. Она поняла, что очаровала его своим вздернутым носиком, внутренним огнем и знойной томностью. А он подумал: «Вот это находка! Она окупит многое».

Утром следующего дня у подъезда ее дома стоял замечательный экипаж. Высокий немолодой кучер постучался к ней в дверь:

— Вы графиня Богарнэ? — спросил он, сняв картуз.

— Я, — ответила она. — Что вам угодно?

Он прокашлялся, а потом спросил:

— Куда ставить карету и куда отвести лошадей?

— Какую карету, каких лошадей? — удивилась она.

— Ваших!

— Моих?

— Да, ваших, — кучер зачем-то поклонился.

— Откуда они? — продолжала она его допытывать.

— Вам их дарит господин Талейран.

Она пошла посмотреть подарок с намерением отослать его обратно. Но когда увидела, поняла, сколько завистливых глаз будут глядеть на нее. И… отдала распоряжение.

Когда они встретились, он попросил ее об одном: чтобы об этом подарке не знал Баррас. Она сдержала свое слово. Это было легко, потому что об этом ее никто не спрашивал. Ибо, глядя на нее, думали о другом.

Попался в ее сети и молодой, но уже прославленный генерал. Не обошлось здесь и без злого умысла. Талейран, проницательный, вездесущий политик, заботясь о своем будущем, к тому же обиженный Баррасом, весьма высокопоставленным лицом, решил ему отомстить и заработать себе кое-какие шансы.

Молодой генерал, о котором говорил и восторгался весь Париж, на лестнице в Директории нечаянно столкнулся с одним человеком, в результате чего тот упал. Генерал, извиняясь, помог ему подняться.

— Ничего, это бывает, — миролюбиво ответил пострадавший и попросил: — помогите мне, пожалуйста.

Генерал подал руку. Несмотря на свой невысокий рост и худобу, рука у него оказалась крепкой. Генерал и пострадавший, опираясь на руку виновника своего падения, прихрамывая, подошли к двери, ведущей на улицу.

— Вам туда? — кивнул головой пострадавший, показывая на выход.

— Да!

Выйдя, они разговорились. Генерал узнал, что пострадавший прихрамывает с раннего детства. Кроме того, он оказался интересным, наблюдательным человеком. Они долго стояли, обсуждая разные вопросы. Перед расставанием Шарль, так он назвал себя, пригласил генерала сходить куда-нибудь развлечься.

— Бонапарт, — представился и генерал.

Немного подумав, он дал согласие на предложение Шарля.

— Я заеду за вами, — сказал тот и подозвал извозчика.

На этом они и расстались.

Генерал уже не думал, что они встретятся. Но Шарль оказался человеком слова. Через некоторое время, под вечер, он появился в скромном Шербурском отеле на улице Фур-сен-Оноре и тихо постучал. Генерал открыл дверь. Перед ним стоял Шарль с гладко выбритым лицом и длинными, как у священника, волосами.

— Извините, господин генерал, — эти слова прозвучали мягко, но с внутренним почтением, что не могло не понравиться хозяину, и он широким жестом пригласил его в комнату.

— Явился, как и обещал, — сказал тот, усаживаясь на стул, предложенный генералом.

Гость оглядел комнату.

— Да, — протянул он, — так живут генералы у революционеров.

Наполеон насторожился: уж не провокатор ли какой? Ему тотчас припомнились сырые стены Форт-Карре. Появилось даже желание выставить его за дверь. Но тот, глядя на него, прочитал в глазах свой приговор и постарался быстро исправиться.

— Вы не подумайте чего-нибудь плохого. Кстати, я тогда не полностью представился: Шарль Морис Талейран-Перигор, бывший епископ Отенский, бывший королевский министр, — при этих словах он скривил рот. — Потом меня подобрал… Баррас. К вашим услугам, министр иностранных дел.

Увидив удивление на лице Бонапарта, Шарль рассмеялся:

— Вы, генерал, удивлены. Понимаю. Во-первых, я только назначен, а во-вторых… — он замялся.

Бонапарт понял его.

— Вы хотите сказать, что я еще не дорос, чтобы знаться с такими министерствами, как ваше!

— У вас все впереди, — нашелся Талейран и сделал изящный поклон.

Да, Бонапарт был удивлен. Это правильно заметил Шарль. Генерал не мог и предполагать, что люди такого ранга так запросто могут появляться в таком скромном месте, в котором он обитал. А тот продолжал, вероятно, поняв, что своим представлением он изменил настроение молодого человека.

— Я сам революционер, а им не присуще высокомерие. Я отказался от сана епископа. Я люблю Францию и хочу для нее только хорошего. В вас, мой генерал, я увидел того человека, который может сделать ее счастливой страной.

Он говорил еще долго. Речь его была гладкой и даже красивой. Когда он закончил говорить, они рассмеялись, сомнение рассеялось. Бонапарт почувствовал, что его слова сблизили их. Шарль предложил поехать в салон мадам Терезии Тальен. Там Бонапарт увидел графиню Жозефиню и влюбился в нее с первого взгляда. Их познакомили. Худенький генерал не произвел на нее никакого впечатления. Но она не знала, с кем встретилась.

Любовная страсть так захватила генерала, что он немедленно пошел на «штурм». Его напор, настойчивость и решительность были настолько сильны и неотразимы, что она долго не могла раздумывать. Он потребовал немедленного венчания. Правда, невеста попыталась остановить жениха, сказав, что она старше его и что у нее двое детей. Она даже отыскала мать Бонапарта, и та, узнав об этом, выступила категорически против женитьбы сына. Но все было напрасно, даже ей, любимой своей матушке, он отказал, настолько сильно было его чувство. Настойчивый генерал продолжал энергичные действия в этом направлении.

Но самым страшным для Жозефины было… предательство близкого ей человека Барраса, который подключился к тому, чтобы она согласилась на предложение генерала. Он рисовал перед ней в ярких красках прекрасное будущее этого человека. Она не понимала его. Только что он говорил, что дороже ее у него нет ничего на свете. И что это… Он боится Бонапарта? Голова шла кругом. А без поддержки крепости, как правило, сдаются. Сдалась и она. Это случилось 9 марта 1796 года.

Едучи из церкви в ее дом, новоиспеченный муж был молчалив, сосредоточен. И только его глаза горели хищным, нетерпеливым огнем. Его молчание позволило ей предаться сладким мечтаниям. Свое ближайшее будущее она видела в том, что они где-нибудь в уединенном месте снимут уютное гнездышко и проведут там пару месяцев, предаваясь сладким утехам. Но каково же было ее удивление, когда генерал на третий день совместной жизни вдруг объявил, что он завтра уезжает в … армию! Причем это было сказано таким тоном, а взгляд его был так выразителен, что она почувствовала ту его покоряющую мощь, ту силу его духа и власть интеллекта, против которых у нее не было ни сил, ни желания протестовать. Она безропотно покорилась своей судьбе, поняв, почему и другие подчиняются его всепобеждающей воле. Ей стало ясно, что она попала в клетку, выбраться из которой сможет только по его желанию. И она не знала, радоваться ей или нет. Успокаивало только одно: судя по всему, жизнь ее будет непростой. Чутье не подвело. И даже более того. На зависть своим подружкам, у которых когда-то искала поддержки и опоры, она взлетела так высоко, что за всю историю человеческого общества можно было найти мало подобных примеров. Теперь те, кто с презрением когда-то посматривал на нее, порой оскорбляя разными грязными словами, готовы были ползать перед ней на четвереньках, только чтобы она позволила им это сделать.

Но… все течет, все изменяется. Река жизни подмывает порой и гранитные берега, нанося тяжелые удары. Так случилось и с ней. Со временем они расстались. Это был первый удар. Но она ни в чем не винила супруга, понимая, что причина такой развязки заключалась в ней. Уж он так сильно хотел ребенка, но, увы… Она сделать этого не могла. Но знала, верила, что ее образ в его сердце занимает по-прежнему первое место. А главное, он оставил за ней свое любимое творение — дворец Мальмезон. Кстати сказать, оно было приобретено по ее желанию.

Второй удар. На ее глазах рушилась французская империя. Нечаянная встреча с неизвестными угрюмыми бородачами в косматых шапках напугала ее до смерти, и она решила немедленно бежать в Наварру, в свой медвежий угол, подальше от всего происходящего. Вернувшись в Мальмезон, Жозефина забежала в спальню и, крикнув служанку, закрыла за ней дверь, точно кто-то ее преследовал. Из всех ящичков, шкатулок она вывалила на кровать бриллианты. Недолго думая, достала одну из своих многочисленных нижних юбок и стала с помощью служанки зашивать в нее драгоценности. Она очень торопилась, часто раня себя иголкой. Когда все было готово, надела эту юбку и несколько раз повертелась перед зеркалом:

— Ну, как, не заметно? — спросила она у служанки.

Девушка подтвердила.

— Собирайся и ты, — приказала она ей. — Живо. И никому ни слова!

И стала кидать в сумку разное женское барахло. Потом, взяв сумку поменьше, бросила туда деньги и мелкие бриллианты. Это она сделала с целью, что, если вдруг ее будут обыс-кивать и ничего в сумке не найдут, не поверят. Могут добраться и до главного. Всю дорогу до Наварры Жозефина старалась не смотреть в окно, боясь увидеть этих людей.

А здесь у нее заболело сердце от мысли, что она всеми брошена в этой глуши, где волчьи завывания да глухариные стенания были единственной связью с внешним миром, что здесь ей придется доживать остаток своих дней. От этой мысли ей становилось не по себе. А тут еще такая погода.

Это был один из неприятных, противных дней. Еще с ночи проползли низкие, свинцовые тучи, принесшие с собой холод и сырость. Мелкий, назойливый дождь загонял людей под крыши. В такую погоду все кажется серым, неуютным, теряя свою ценность. Тяжело было на душе у хозяйки. Она даже подумывала о том, чтобы небо поскорее забрало ее. Но оно решило по-другому.

Неожиданный нагловатый звон колокольчика прервал ее тяжелые думы. Сердце дрогнуло: «Кого это принесло?» Но какова же была ее радость, когда в комнату к ней ворвалась… ее Гортензия с сыном. Как одно мгновение меняет взгляд на жизнь. Теперь сердце хозяйки было переполнено радостью, а хмурый, печальный день стал казаться не таким уж безрадостным.

Она схватила внучонка на руки и от счастья закружилась с ним по комнате. Но его обращение: «Отпусти меня, бабка», шокировало ее. Она очень не любила, когда ее так называли и принялась учить внука, чтобы он звал ее просто Жози. Он запомнил это слово. Правда, ребенок выговаривал его не Жози, а Зози. Этот маленький буквенный казус Жозефине понравился, и она от души смеялась, когда его слышала.

— Ух ты, мой хороший, мой умничек, — подхватывала она внука на руки и целовала бесконечное число раз.

Когда она наконец оторвалась от внучонка, дочь спросила:

— Мама, правда, он очень похож на своего дядю?

— Да! Да! — отвечала она, опуская внука на пол.

Кстати, это сходство находила не только она. Находила вся многочисленная родня. Дело в том, что в свое время Наполеон отдал Гортензию замуж за своего брата. После рождения малыша все взоры родни устремились на него. Может быть, неокрепшее детское сознание спасало его от их назойливых сравнений, и они пока проходили мимо его ушей. Ведь стоило ему задуматься… как сразу со всех сторон неслось: «Вылитый дядя, такой же задумчивый…».

Перед отъездом Гортензия, а она эту глушь могла вынести не более двух дней, уже садясь в карету, ошеломила мать.

— Да, чуть не забыла… новая власть, у таких, как ты, все отбирает. Ну, прощай, мамочка! Не бери близко к сердцу. Я приеду еще. Трогай!

Звон бубенцов резанул ей по сердцу. Пока она в отчаянии думала, что же ей делать, о ней подумали другие. Через несколько дней опять же колокольчик возвестил ей, что она не забыта. «Но кто едет? — сердце ее сжалось до боли, — отберут и последнее! — а в голове лихорадочно закрутилось: — Куда податься? Уж не вернуться ли ей на Мартинику?» Пока она думала, в дверь постучали.

— Войдите, — послышалось за дверью.

Гость понял, сколько страха было в приглашении. Он улыбнулся.

Дверь растворилась, и на пороге она увидела Шарля. У нее чуть не сорвалось с губ: «Хромоножка!».

— Шарль, это ты?

— Я, я, — он, прихрамывая, подошел к ней. Взяв руку, поцеловал ее, но не отпустил, а залюбовался, — узнаю девичью длань!

Он сел в предложенное кресло и критически осмотрел посеревшие стены, от которых так и несло унынием, старую мебель. Его губы неодобрительно сжались. Шарль мысленно сравнил ее прежние пышные покои и эти.

— Мдаа, — произнес он многозначительно. — Я думаю, — он погладил свои ноги, — тебе недолго осталось терпеть эту обстановку.

С первого мгновения, как Шарль появился на пороге, у Жозефины возникла мысль: «Ему что-то от меня надо. Иначе зачем ему трястись столько лье. Но что?». И все же над этим она раздумывать не стала. Ее обрадовали слова: «Недолго терпеть. Что это значит? Неужели я вернусь к себе?».

Ее трудно было узнать. От этой мысли она преобразилась. Только минуту назад перед ним была женщина, удрученная грузом неприятностей. А от одной надежды на возвращение она преобразилась, стала если не богиней, то королевой — это точно. Шарль улыбнулся. Стоит ей нарядиться, как она умеет… да что говорить… И вдруг ему в голову пришла чуть ли не поэтическая мысль: «Она находится в той поре своего цветения, когда бутон, прежде чем завянуть навсегда, распускается во всей своей красе, даря ее восхищенным созерцателям и получая от них переполненные любовью взгляды». Он торжествовал. Поездка, как он и ожидал, была не напрасной.

Этот человек, если что задумывал, то для исполнения не останавливался ни перед чем. Не остановила его тогда поездка в грязный и вонючий госпиталь, чтобы убедиться, что Бонапарт, побывав в Египте, не изменился. Наоборот, приобрел еще больший авторитет и что на него надо делать ставку, чтобы добиться чего-то в жизни.

В этот свой приезд он обдумывал очередной план.

— Богиня, — сказал он бархатным голосом, беря ее вновь за руку, — мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что прекрасный бриллиант брошен в навозную кучу. Я подниму его, ототру всю прилипшую грязь и клянусь тебе, что ты засияешь еще великолепнее, чем раньше. Поверь мне, заполучить его захотят не менее великие люди, чем это было раньше. Я возвращаюсь к себе… И пошлю тебе приятнейшую весточку.

Шарль посмотрел на нее. Его проникновенный взгляд так и лез ей в душу. Теперь она поняла, что он от нее хочет. Неясно было только одно: о каких не менее великих людях говорил он. Но спрашивать не стала.

— О! Старый лис! — воскликнула она и на ее устах заиграла чарующая улыбка. — Судьба всегда посылает мне тебя в трудные минуты жизни. И поверь, этого я никогда не забуду. Дети мои будут помнить, кому они обязаны за мое спасение.

— Вы преувеличиваете…

— Графиня, — подсказала она.

И он повторил:

— Графиня. Но я буду помнить, что в трудную для меня минуту всегда найду помощь у своего друга.

— Конечно, Шарль!

А Шарлю это и надо было слышать. Договор состоялся, надо было действовать. Они распрощались, и Шарль всю дорогу домой обдумывал, как ему лучше подступиться к своему высокому гостю, чтобы тот решил его проблему.

В ближайшее время, за обедом, нечаянно зашел разговор о перипетиях женского счастья. Кто-то вспомнил актрису мадмуазель Жорно, которая некогда блистала на сцене, пленила суверена Франции, а ныне прозябала в нищете.

— Неужели она такая… неудачная актриса? — спросил другой суверен, гость Шарля, Александр I.

— Скорее время для нее неудачное, — сказал присутствовавший здесь граф Нессельроде, которого царь готовился произвести в министры и добавил: — Я видел ее на сцене. Она была великолепна.

— А нельзя ли нам, — он посмотрел на Шарля, — увидеть ее во всем блеске таланта?

— Ваше Величество, ваше слово для меня — закон. И вы увидите ее на сцене.

Шарль понял, что у русского царя есть потребность лучше познать, ощутить суть того человека, с кем он боролся так яростно и так порой неудачно чуть ли не полжизни.

— Благодарю вас, дорогой Шарль.

— Но, Ваше Величество, уж если зашел вопрос о несчастных женщинах вашего противника, почему бы нам не вспомнить и ту, которая на протяжении долгих лет была его желанной супругой, а потом он, поправ свои и ее чувства, променял ее на австрийскую принцессу.

Хоть Шарль и завуалировал этими словами Жозефину, царь хорошо понял, о ком шла речь. Но ему нестерпимо захотелось видеть ту, которая долгие годы украшала жизнь французского суверена.

— А какова ее дальнейшая судьба? — поинтересовался он.

— О! — воскликнул Шарль трагическим голосом. — Она, Ваше Величество, весьма печальна.

И он рассказал ему о Жозефине. После его проникновенного и весьма жалобного рассказа, а он умел делать это хорошо, русский император воскликнул:

— Так верните ей все! Верните ее саму. Я хочу ее видеть!

Он воскликнул это так живо, так темпераментно, что удивил всех присутствующих. Обычно царь был всегда сдержан, не допускал эмоций, считал, что они унижают его.

И вот счастливая хозяйка, не веря своим глазам, попала в свое владение. Она обошла все комнаты, долго сидела в кабинете в кресле бывшего супруга. Глаза ее были задумчивы. О чем думала она? Где он сейчас? Что с ним? Или она вспоминала о той жизни, когда они переселились сюда? Кто знает… Потом она пошла в сад, осмотрела знаменитую теплицу. И когда вернулась к себе, то ее удивлению не было конца. В кабинете, терпеливо дожидаясь ее, сидел… Шарль. Завидев хозяйку, он по-юношески резво поднялся и прихрамывающей, но быстрой походкой подскочил к ней.

— Богиня! — воскликнул он, целуя ее руку. — Ваш слуга выполнил все ваши пожелания. Хочу добавить: ждите гостя, — и он хитро улыбнулся.

— О, интриган! Кого же вы хотите мне представить? — спросила она, мило улыбаясь.

Он улыбнулся:

— Не поверите, но, — он поднял вверх указательный палец, — самого!

Она не верила своим ушам:

— Не надо со мной так шутить, — сказала Жозефина, и в голосе послышались недовольные нотки.

Взгляд его изменился и стал таким, какой бывает у судей, выносящих суровый приговор:

— Я не шучу, — произнес он глухим голосом и поднялся с кресла. — Мне пора. Так что ждите…

Поцеловав на прощание ее руку, он ушел прочь.

После такого сообщения Мальмезон начал готовиться к принятию высокого гостя. Передвигалась мебель, менялась обивка стен. Драились полы, красились потолки. Особо тщательно приводились в порядок комнаты, некогда занимаемые Наполеоном. Но там ничего не менялось. Все осталось так, как было при его последнем дне проживания. Она почему-то сама не могла себе ответить, для чего ей так надо было. Но все видели, с каким трепетом она относилась к каждой его вещице, причем воспринимала весьма болезненно, если кто-нибудь сдвигал что-то с места. Наверное, таким своим отношением к прошлому она хотела удержать его около себя. Не дать ему уйти.

— Не там стоит чернильница, — делала она грозное нарекание девушке и сама подвигала ее на считанные миллиметры. — Кресло поставьте левее. Он любил подходить к столу, не передвигая его.

В галерее тщательно протерты все картины, статуи. В зале Советов, который выглядел, как военная палатка, поменяли шелк, которым он был обит. Цвет же остался прежним. Вот и его три комнаты: ванная, уборная и спальня, в алькове которой стояла кровать в римском стиле. Все покрашено в серый цвет. Находясь в этом священном месте, в ее глазах появлялась такая тоска, что могло не выдержать сердце. Но, покинув это место, Жозефина преображалась. И расскажи кому про это чудо превращения, никто бы никогда не поверил.

В библиотеке, с ее дорическими колоннами красного дерева и декоративными арками, отремонтировала пол. Не тронули только письменный стол и зеленое вертящееся кресло.

В огромном парке, который за последнее время был несколько запущен, заново восстановили теплицы, поражавшие не только обилием цветов, но и их разнообразием. Многие экземпляры были привезены из южных стран. Привели в порядок и зверинец с его экзотическими поселенцами. Одним словом, все блес-тело и радовало.

Шел 1799 год. Французская республиканская армия продолжала громить австро-итальянских союзников. Командующий их объединенными силами барон Мелас явно не справлялся со своими обязанностями. Смертельно напуганный французами австрийский император Франц обратился к русскому императору Павлу I с величайшей просьбой помочь войсками и, главное, — прислать Суворова.

Павел долго не раздумывал — французы его пугали — и написал опальному фельдмаршалу письмо, сказав при этом московскому губернатору Ростопчину:

— Вот каковы русские — везде пригождаются.

Его флигель-адъютант Толбухин с царским посланием примчался в Кончанское. В нем царь писал: «…между прочим, теперь не время рассчитываться. Виноватого бог простит. Римский император просит Вас в начальники своей армии и вручает Вам судьбу Австрии и Италии».

Толбухин нашел Суворова на горе Дубихе, где тот, сидя в старом кресле, одетый в тулуп и валенки, глядя в открытое окно, любовался зимней русской природой. Его тешило все: величественная поступь сохатого, бег зайца от рыжей лисицы, птичий гомон по случаю появления серого. Толбухину пришлось отсчитать восемьдесят ступенек, прежде чем попасть к фельдмаршалу.

Прочитав царское послание, Суворов на мгновение задумался, потом посмотрел на вспотевшее лицо Толбухина, хохотнул и вдруг резко поднялся.

— Едем!

С появлением Суворова союзные войска стали успешно громить блестящих французских генералов: Моро и Макдональда, тем самым открыв путь в Генуэзскую ривьеру, где Суворов хотел нанести решающий удар неприятелю. Но на пути к исполнению этой задумки оказалась Александровская цитадель. Отделенная от города рекой Танаре, она имела вид правильного шестиугольника, считалась одной из лучших крепостей Италии. Командовал гарнизоном смелый и решительный французский генерал Гарданна.

Оценив возможности штурма этого шедевра инженерной мысли, фельдмаршал распорядился подтянуть из Турина тяжелую артиллерию. Расставив ее по ближайшим сопкам, он приказал в три часа пополуночи открыть огонь.

Проницательный Гарданна, понимая всю тяжесть своего положения, пришел к единственно правильному решению: атаковать пушки! Иначе надо сдаваться. Расчет его оказался верен. С двухтысячным отрядом, распахнув двое ворот, он ринулся на батареи.

Не ожидая такого дерзкого выпада, малочисленная охрана с пушкарями бросилась наутек. Французы ликовали. И тут на них неожиданно обрушился русский отряд, руководимый молодым сметливым офицером. Его отчаянная дерзость вдохновила убегавших. Они развернулись и с удвоенной силой ударили по врагу. Французы не выдержали нападения и бросились бежать назад в крепость, едва не оставив своего генерала в добычу русским смельчакам.

Спасенные батареи открыли такой ураганный огонь, что в цитадели запылали склады, магазины, госпиталь. А к утру замолчали крепостные пушки. Канонада беспрерывно велась семь дней. На восьмой французы выслали своих парламентеров. Крепость пала.

Суворов узнал об этом и приказал вызвать к себе этого находчивого, смелого офицера. Каково же его было удивление, когда он увидел перед собой двадцатипятилетнего полковника графа Павла Андреевича Шувалова.

— Павлуша, друг мой! — воскликнул он, обнимая засмущавшегося офицера. — Браво! Браво! Штык — молодец! Помилуй бог! Каким ты стал мужем! Отобедаешь со мной? — быстро и неожиданно спросил он.

Граф кивнул.

— Вот и хорошо!

За столом у окна сидел худощавый человек. Суворов повернулся к нему:

— Представляю: сей муж — статский советник Фукс Егор Борисович.

Тот приподнялся и склонил голову.

— Писуч, помилуй бог. Борисыч, — он продолжал смотреть на него, — изволь, голубчик, приказать поставить три прибора.

Вскоре принесли большую фарфоровую супницу. Из-под ее крышки разнесся аппетитный запах. Фельдмаршал поднял крышку и, склонившись, потянул носом.

— Нда-а… — протяжно произнес он и вдруг пропел петухом, — кукареку, — и добавил: — бегает сейчас, бедный, ищет хозяйку. Что, Павлуша, будешь пить? — спросил он, беря штоф с водкой. — Кто что, а я рюмочку водочки.

— Мне тоже, если можно, господин фельд-маршал.

Такое обращение удивило Александра Васильевича. Он повернулся к нему:

— Сиречь, дружок, мы не в штабе или на поле боя. Тут у нас по-домашнему. Так, Борисыч?

Тот кивнул.

— Ну, за твою, голубчик, — он повернулся к Шувалову, — победу.

Когда выпили и немного закусили, Суворов обратился к Фуксу:

— Мы с ним еще Прагу брали, — быстрым поворотом головы он посмотрел на Павла Андреевича. — Это был ключ к Варшаве, — пояснил он, глядя уже на Фукса. — Эта крепость имела все, что было изобретено военным зодчеством: высокие валы с глубокими рвами, холмы с палисадами, батареи, камнем обложенные волчьи ямы, флеши, башни на возвышенностях. Так сей муж, тогда, если не изменяет память, подпоручик, — Шувалов согласно кивнул головой, подумав: «Вот память!» — умудрился со своими людьми взорвать две башни, тем самым открыв путь главным силам для штурма, за что получил Святого Георгия IV степени. Не удивляйтесь, что помню, — видя удивленные взгляды присутствующих, — сам награждал. Ныне, Павлуша, храни тебя бог, твой подвиг тоже достоин награды. Не будь твоей находчивости и отваги, праздновал бы Гарданна свою победу. Так что…

В это мгновение в дверь кто-то решительно постучал. Обедавшие враз повернули головы.

— Да! — резко произнес Суворов.

— Легионеры Домбровского пытаются отбить Александрию.

Обед был прерван. Но Домбровского заставили отступить. Наступление главных русских сил продолжалось. Начался упорный штурм Мантуи, и восемнадцатого июля крепость была взята. За эту крепость Суворов был возведен в княжеское звание. Падение Мантуи переполнило чашу терпения Директории. Вместо прославленного Моро главнокомандующим был назначен Бартолома Жубер. Это был один из лучших молодых генералов, сподвижник Бонапарта.

Решив доказать Директории, что она не ошиблись в назначении, полагаясь на старые разведанные, Жубер, не теряя времени, ринулся в наступление. Перед ним был город Нови, недавно захваченный Багратионом. Явный перевес французских сил заставил генерала начать отступление. Увидев это, Жубер приказал своему левому крылу усилить наступление с целью окружения русской группировки. Угроза нависла нешуточная. Судьба в какой раз предоставила графу Шувалову возможность отличиться. Подняв своих гренадеров, полковник решительно повел их в атаку. Движение французов замедлилось, угроза окружения срывалась.

Увидев это, Жубер понесся к передовой цепи застрельщиков, чтобы те отбросили русских, пришедших на помощь. Но чья-то меткая пуля сразила отважного французского главнокомандующего. Умирая на руках солдата, он промолвил:

— Наступайте, всегда наступайте!

Доподлинно, чья пуля сразила французского командующего, не известно. Ясно одно, что она принадлежала шуваловским стрелкам.

Командование вновь принял Моро. Сражение закипело. В бой ввязались австрийцы. Но и Моро стал втягивать свежие силы, бросив с марша дивизию Груши в бой. Он ударил во фланг австрийцам. Пришлось Шувалову разворачивать своих людей. Бой шел с перевесом то одних, то других. Французы вынуждены были ввести к западу от Нови основные силы.

Суворов только этого и ждал. Он приказал Багратиону и Милорадовичу наступать на Нови, чтобы вновь им овладеть. Передовой отряд повел полковник Шувалов. Три вражеских батареи, неуязвимые для русских пушек, вели непрерывный огонь из-за гребня горы. К тому же генерал Гардан вышел из Нови и ударил в левый фланг русских. Из-за явного перевеса сил войска Багратиона стали отходить. Шувалов со своими людьми прикрывал отступление. Под ним убит уже второй конь. Вокруг горы трупов. Но судьба хранила его. Глядя на предводителя, который геройски отбивался от наседавших французов, заражались смелостью и бойцы. Багратион вынужден был послать своего адъютанта, чтобы тот передал приказ на отход. И вовремя! Французам на помощь подошла свежая дивизия Ватрена.

Как потом признавался Павел Андреевич, грешным делом он подумал: «Все, каюк». Но Суворов, заметив тяжелую обстановку на этом участке сражений, приказал генералу Дерфельдену и Милорадовичу атаковать врага. Французы отступили на гребень горы, где вспыхнул яростный бой. Полковник Шувалов дрался пешим, наравне с солдатами.

Внезапно густая колонна французов прорвала русский фронт. Он дрогнул и стал поспешно отступать. Поток захватил и Шувалова. Как он ни пытался остановить людей, ему это не удавалось. Тут, точно из-под земли, появился фельдмаршал и с громким криком:

— Ко мне! Сюда, братцы! Стройся! — стал останавливать бегущих.

Рядом с ним оказался Шувалов. Весь в чужой и своей крови, в изодранном мундире с саблей в одной руке и пистолетом в другой, он предстал перед фельдмаршалом. Его пример был заразителен. Бойцы стали останавливаться.

— Братцы! — обращаясь к солдатам, громко кричал Суворов. — Вперед! Мы русские! Бей штыком! Колоти прикладом! Вперед!

— Вперед! — заорал и Шувалов, разворачиваясь в сторону французов.

На него насел огромный детина с выпученными от ярости глазами. Павел Андреевич саблей успел отбить его удар штыком, а выстрелом из пистолета уложил гренадера на землю.

— Вперед! За мной! — призывал он, подавая пример.

Французы не выдержали удара и бросились назад. Шувалов первым ворвался на их батарею, за ним полковник Харламов и генерал-майор Тыртов. Кто-то из них крикнул:

— Оборачивайте пушки! Заряжай. Катай!

У Шувалова уж не было сил. Он почти упал у колес одной из пушек. Его поднял голос Харламова: — Дети! Вперед! Ступай, ступай в штыки! Ура!

— Ура! — заорал и Шувалов, тяжело поднимаясь.

Французы вновь обратились в бегство. Но гребень горы опять не был взят. Такого яростного сопротивления не встречал даже Суворов, на что были злы янычары. Но он чувствовал, что развязка близка. Надо только продержаться самую малость. Он уже приказал генералу Меласу идти вдоль реки Скривни и ударить в тыл французским войскам.

Но…это… только в скором будущем. А сейчас надо держаться. Он увидел стоявшего на коленях Шувалова. Казалось, последние силы оставляли его.

— Павлуша, храни тебя бог, что с тобой? — крикнул фельдмаршал.

— Вперед, — с трудом отрываясь от земли, пошатываясь, он опять повел людей в атаку…

Моро уже торжествовал победу, как вдруг над городком Нови и высотами загремело дружное: «Ура!» Дерфельдену, выполняя приказ главнокомандующего, удалось ворваться в Нови. Было взято в плен около пяти тысяч французов. Среди них несколько генералов: Периньон, Груши, Колли, Партоно. Победа была полной.

Увидев кричащего от радости Шувалова, Суворов спрыгнул с коня и, обняв его, крепко поцеловал:

— Друг мой! С победой! — и надел ему на грудь орден Святой Анны 2-го класса. — А первой — в Петербурге, — пояснил он.

Еще не смолкло ликование от этой победы, как главнокомандующий в штабе, в небольшом домике уже составлял планы движения на юг и взятия Генуи. Работу штаба прервало неожиданное появление главнокомандующего австрийскими войсками, генерала от кавалерии барона Меласа. Седые волосы говорили о его возрасте. У него были добрые, выцветшие глаза, мясистый нос и дряблые, висящие щеки.

Увидев вошедшего австрийца, Суворов подбежал к нему и обнял. Он звал его почему-то папой. Этим как бы снижая свой возраст. Поздравив «папу» с победой, он тут же стал ему излагать план наступления на юг.

Суворов увидел, что тяжелые веки «папы» опустились, как и сама голова. Полководец почувствовал что-то неладное. Так оно и было. Австриец сообщил, что им получен приказ от Гофкригстрата воротиться в Тоскану и до новых указаний никаких действий не предпринимать.

Милас поднял голову и не узнал Суворова. Лицо, которое только что светилось радостью, посерело, взгляд стал жестким. Милас только сочувственно вздохнул и развел руками.

Суворов стал не нужен Вене. Задача резко поменялась. Ему предписывалось вести русские войска в Щвейцарию на соединение с корпусом Римского-Корсакова, которому грозил Массена. Соединившись с ним, русские войска должны были угрожать вторжением во Францию. После такого «радостного» сообщения Суворов заперся в своей избе и приказал никого не пускать. Сколько он прошел верст вокруг стола, трудно сказать. Но можно было догадаться, что творилось у него на душе и… пожалеть австрийцев.

А под утро из Петербурга прискакал нарочный от Павла I, где тот предписывал ему, обругав австрияков, идти на соединение с Римским-Корсаковым.

— Карту, — крикнул Суворов зычным голосом.

Дежурный офицер с испугу ринулся было на улицу с саблей в руке. Суворова это рассмешило. Но все же он сделал ему внушение:

— Спящий на страже — добыча врага. Карту.

Он до утра ворковал над ней, так и не вздремнув. Рано утром он собрал генералов и объяснил задачу.

Его план был направлен на быстрейшее сближение с неприятелем. Для этого он избрал наступление на Сен-Готард, а затем удар в правый фланг и тыл французам. Чтобы двигаться быстрее, весь обоз и артиллерию он приказал отправить окружным путем через Верону.

Суворов рассчитывал подойти к Сен-Готарду в сентябре и через сутки напасть на французские позиции. Перед его отправлением австрийцы много чего ему наобещали. Но, прибыв в Таверно, Суворов узнал, что они обманули его. Они обещали 1430 мулов, необходимых для продолжения горного перехода, но их там не было. Чтобы собрать скот, Суворов потерял пять суток. Небольшая остановка в местечке Дацио. От него до передовых французских постов оставалось около десяти верст. Виден был и угрюмо глядевший Сен-Готард. Русские воины видели впереди узкую дорогу, которая вела через долину, сжатую холодными темными скалами, а затем терялась где-то в вышине. Даже простому воину было понятно, как трудно и рискованно будет штурмовать Сен-Готард. На всякий случай Суворов послал корпус Розенберга в обход. Но он решил его не дожидаться, а наступать тремя колоннами.

Граф Шувалов со своим полком попал в авангард Багратиона, которому выпала самая трудная дорога. Ему надо было карабкаться по отвесным кручам. Погода стояла пасмурная, моросило. Камни были мокрые. К тому же французы вели губительный огонь. Каждый шаг давался с трудом. Солдаты при полной амуниции: ружье, палаш, скатка, мешок с сухарями. Не имевшие горного опыта, они героически преодолевали скалы.

Рядом с Шуваловым лез молодой солдат. Краем глаза полковник видел, что тому страшно, но он лез и лез. Шувалов, следивший за ним, немного отвлекся и услышал жалобное: «А-ай-й! Солдатик висел на руках, царапая ногами стену. Полковник понял, что еще мгновение и… Ни о чем не думая, он изогнулся и схватил его за запястье. А что дальше? Ему не выпрямиться, нет надежной опоры.

— Ну, давай, давай, милый! — кричал он, стараясь только рукой поднять его.

Он уже почувствовал, что силы кончаются. Его пальцы вот-вот разомкнуться. Тут пришел на помощь один солдат, который умудрился снять свое ружье и подать тому ствол. Парень был спасен. Рядом загрохотали камни, раздался чей-то голос: «Спасите, братцы!» Но человек уже летел в пропасть. Было слышно, как его тело разбилось о скалу. Но, не обращая ни на что внимание, авангард поднимался вверх.

Колонна, в которой находился фельдмаршал, должна была штурмом в лоб брать французские позиции. Вторая атака была отбита. Тем более что французскому генералу Гюденю на подмогу пришла часть от бригады Луазона. Но Суворов приказал идти в третью атаку. Трудно сказать, чем бы она закончилась. Скорее всего, потребовалась бы четвертая, но тут показались солдаты Багратиона. Во главе первого штурмового отряда шел полк Шувалова.

Русским пришлось карабкаться по утесам и скалам, чтобы достичь вершину горы. Французам помогала погода, покрыв их позиции густым туманом. Но и тут русские не сдавались. Офицеры подавали личный пример солдатам. Они, не чураясь, подставляли свою спину солдатам, чтобы те забивали в скалу клинья. Так, по скользящему крутому склону, авангард взобрался на главный Альпийский хребет. Без отдыха они направились к местечку Госпис и оказались за спиной французов. Те настолько были поражены внезапным появлением русских, что побросали свои позиции и стали поспешно отступать.

В Госписе был капуцинский монастырь, где остановился Суворов. Он велел позвать Петра Багратиона. Тот пришел не один, а взял Павла, который отличился при штурме Сен-Готарда. Суворов был несказанно рад видеть их обоих.

— Ну, храни вас Господь, — обнимая их по очереди, говорил он.

Настоятель угостил их картофелем, горохом и жареной рыбой. Суворов приказал своему слуге Прохору всех угостить водочкой. Настоятель было поколебался, но стоило Суворову посмотреть на него, как он выпил рюмку. Вторично смотреть на него не потребовалось.

Немного размякший, настоятель сообщил, что, как говорят монастырские летописи, русские посещали этот монастырь еще 150 лет тому назад. На что Суворов со смешком ответил:

— Вот почему мы взлетели так быстро. Мы ступаем по следам наших предков.

Отужинав, Суворов постарался выпроводить своих гостей поскорее со словами:

— Нечего нам засиживаться. Впереди Урнер-Лох и Чертов мост. Это пострашнее, чем подъем на вершину Сен-Готарда, — он проводил их до порога и, обнимая каждого, тихо приговаривал: — Храни тебя Бог.

Дорога шла вниз по течению реки Рейск, которая, как разъяренная пантера, кидалась на нависшие над ней скалы, тисками сжимавшие ее, оставляя лишь узкую щель. В начале 1700-х годов один искусный итальянский минер пробил в скале туннель длиной в сотню шагов, назвав ее Урнер-Лох — Урнерская дыра. По выходе из нее дорога лепилась в виде карниза на отвесной скале.

На рассвете 14 сентября Суворов со своими войсками выступил из Госпиталя, где он останавливался после взятия Сен-Готарда. Французы, считавшие свою позицию неприступной, русских не беспокоили. Но перед входом в Урнерскую дыру противник, засевший там, встретил авангард яростным огнем. Выкурить их оттуда было весьма проблематично.

Багратион задумался. Штурмовать? Положишь сотни солдат.

— А что, если их окружить? — раздался голос Шувалова.

Багратион мгновенно схватил эту идею.

— Есть, желающие? — он оглядел офицеров.

Первым шагнул майор Тревогин, вторым — Шувалов. Багратион посмотрел на него с улыбкой:

— Все лавры хочешь забрать, граф. Не многовато ли?

— Князь, — в тон ему ответил Шувалов, — кто предложил, тот и …

— Выполнил! — Багратион рассмеялся.

Забрав триста стрелков, Шувалов полез вверх на гору, а майор стал спускаться к реке. Обе группы беспощадно обстреливались противником. Но они упрямо шли к цели. Увидев, что их окружают, французы начали отступать. Генерал Мансуров бросился за ними вдогонку и оттеснил их до самого Чертова моста.

За боем в смотровую трубу наблюдал французский генерал. Сначала он одобрительно щелкал языком, видя, как его минеры закладывают порох в один пролет.

— Молодцы! Давайте и второй, — крикнул он.

Услышали они его или нет, но этого сделать им не удалось. Ураганный огонь русских заставил их отступить.

— Черт! — ругнулся тот.

Он оглянулся на стоявших сзади офицеров, наверное, хотел кого-то послать, чтобы вернуть минеров. Но раздался взрыв, и пролет взлетел на воздух. Генерал, услышав грохот, вновь посмотрел в трубу. Взрыв был удачен.

— Ну что ж, — успокоил он себя, — им и тут не перебраться.

Ему хорошо было видно, как русские столпились у моста, не зная, что делать. Он улыбнулся. Но улыбка сбежала с его лица, когда он заметил, что среди русских произошло какое-то движение. Переведя взгляд от моста в сторону, он оторопел. Противник разбирал сарай. Ему хорошо было видно, как офицеры своими шарфами связывали эти бревна. Не страшась французских пуль, русские чудо-богатыри набросили их на второй пролет.

— Усилить огонь! — приказал он.

Но это не остановило смельчаков. Князь Мещерский первым бросился на этот зыбкий настил. Пораженный смертельным выстрелом, он упал головой к противнику. Его смерть на какое-то мгновение остановило русских. Тут вперед выскочил Шувалов:

— Мы, русские, везде пройдем! За мной, ребята! С нами Бог!

Он успел пробежать на другую сторону. Его порыв подхватили другие. Но тут что-то ударило его. Падая, он видел, как скала обрушивается на него, и слышал как бежавшие мимо люди громко кричали: «Ура!»

Когда Суворову доложили о тяжелом ранении Шувалова, он, горестно вздохнув, промолвил:

— Это — война! Помилуй, Бог! Может быть, все обойдется.

И, прислав своего лекаря, приказал срочно везти его в Вену, а Борисычу писать представление императору на присвоение Шувалову звания генерала. Добавив:

— Он это заслужил своей храбростью, отвагой, помилуй, Бог, да и своей кровушкой.

В кабинет Павла I, неслышно ступая по мягкому, ворсистому ковру, зашел генерал Спренгпортен и молча положил два вскрытых конверта. Император, занятый чтением какой-то бумаги, не обратил на это никакого внимания. Дочитав, он швырнул лист на стол, поднялся и нервно заходил по кабинету. Подойдя к окну, он увидел подлетевшего на карниз воробья, который, проскакав взад-вперед по подоконнику, деловито отряхнулся и, не найдя ничего полезного для себя, зачирикал. Это рассмешило императора, успокоило его. Вновь вернувшись к столу, он увидел первый конверт. Он был от генералиссимуса. Он взял его в руки и машинально взглянул на второй. Прочитав адресат, он отложил письмо Суворова и взял другое. Оно было от первого консула Франции Бонапарта. Царь весьма удивился. Он ненавидел Наполеона, особенно после того, как французы разгромили корпус Римского-Корсакова, этого самодовольного генерала, который в свое время не послушал совета генералиссимуса. Это дорого обошлось русским войскам, в плен попало много русских солдат. Что же заставило победителя обратиться к нему с письмом? Интерес победил, и он стал его читать. Каково же было его удивление, когда он узнал, что Бонапарт предлагает вернуть всех пленных и не требует даже обмена. Он дважды или трижды прочитал его, внимательно выискивая какой-нибудь заковырки. Но все было ясно и просто. «Возвращаем Ваших пленных…». Это что-то вроде маленькой победы. Император пришел в восхищение. Он тут же вызвал к себе Спренгпортена и приказал ему ехать в Париж для окончания дела по возвращению пленных.

Бонапарт окончательно вернул ему хорошее настроение. Потом он взял второе письмо. Это было представление тогда еще фельдмаршала к присвоению звания генерала графу П. А. Шувалову. Павел было взял перо, но… задумался. Он хорошо знал нравы дворов. Как он многое знал о действиях французских консулов, так и они знали, что делается в России. Присвоение же генеральского звания Шувалову, так отличившемуся в войне с французами, по его мнению, могло осложнить налаживающиеся, как он это понял, отношения с французами.

— Подождем, — сказал он и отложил письмо.

Год с небольшим пролежало оно без решения. И вот сменился император. В первые же дни начала своего царствования уже Александр I, перебирая бумаги, доставшиеся ему от отца, увидел это прошение. Он знал своего отца, его изменчивое настроение, но он знал и другое: Суворова тот уважал. Это его были слова: «Ставя Вас на высшую ступень почестей, уверен, что возвожу на нее первого полководца нашего и всех веков». Так почему он не подписал? Он тоже отложил письмо, только не в сторону, а на самое видное место, засунув его в чернильный набор.

Пригласив к себе канцлера Румянцева, он показал ему представление Суворова. Тот внимательно прочитал и положил его аккуратно на стол. Царь пристально поглядел на него. Румянцев понял, какой вопрос мучил нового царя.

— Император, — Румянцев не стал называть его имени, — повернулся лицом к Франции после письма первого консула, где тот предложил вернуть всех пленных.

— Вернул? — вставил Александр вопрос, зачем-то проверяя канцлера.

— Вернул, да еще как. Одел всех в новую форму, вернул оружие.

— Понятно! После этого установились хорошие отношения. Они стали думать о совместном походе в Индию. Император, — так и Александр назвал своего отца Павла I, — послал, как мне известно, атамана Платова даже на разведку пути…

Румянцев кивком головы подтвердил слова царя.

— Ясно, — Александр провел пальцами по своей пышной шевелюре, — а присвоение графу звание генерала могло осложнить обстановку, ибо тот проявил себя в войне с Францией. Так. А что нам делать? — он вопросительно посмотрел на Румянцева.

— Это боевой, опытный офицер, — он чуть не сказал генерал. — Был тяжело ранен. Сейчас в отставке, хотя ему нет еще и тридцати.

Император вернулся к столу.

— Присвоение, я думаю, — сказал Александр, — поможет вернуть его в армию. А что касается французов, то…

Фразу за него закончил Румянцев:

— Как бы опять нам с ними не пришлось воевать.

Император улыбнулся, обмакнул перо. На какое-то мгновение рука замерла в воздухе, и… Павел Андреевич стал генерал-майором и шефом Глуховского кирасирского полка.

Румянцев оказался прав. А все началось издалека. Англия, весьма напуганная тем, что подготовленный Бонапартом Булонский лагерь был весьма грозной силой, и он готовился для высадки в Англии, развила бешеную деятельность. Премьер Вильям Питт, чтобы собрать третью коалицию, денег не жалел, тонко играя, а иногда и создавая такие условия, чтобы заставить Австрию, Пруссию и, главное, Россию, присоединиться к ней. И это ей удалось.

Австрия не могла терпеть самовластного поведения Бонапарта, который распоряжался малыми германскими государствами, как своей вотчиной. Особенно возмутил их, — а Англия умело подлила масла в огонь, — арест и расстрел герцога Энгиенского. Герцог проживал в нейтральном государстве, в Баденском Великом герцогстве. Сами баденские власти вели себя весьма смиренно. Но австрийцы и Александр I решительно осудили эту выходку Бонапарта и направили ему весьма нелицеприятную ноту, протестуя против нарушения неприкосновенности границ другого государства, с точки зрения международного права.

Молодому царю очень хотелось стать на одну ногу с ведущими европейскими государствами. Но это послание почему-то задело молодого первого консула. И он, будучи дипломатом не хуже, чем был полководцем, ответил далекому северному царю весьма недипломатично. Смысл ответа, который передал министр иностранных дел, был таков: «Герцог Энгиенский был арестован за участие в заговоре против жизни Наполеона. Если бы Александр узнал, что убийцы его отца находятся хоть и на чужой территории, но что возможно их арестовать, и если бы Александр в самом деле арестовал бы их, то Наполеон не стал бы протестовать против нарушения чужой территории Александром». Это было глубочайшим оскорблением царя. Ибо вся Европа знала, что убийцами Павла I были Пален, Беннигсен, Зубов, Талызин. Но они спокойно жили в Петербурге, встречались с царем, и их никто не арестовывал. Этот ответ не был Александром прощен, и он его никогда не забывал.

Позже Нессельроде доверительно рассказал Шувалову об этих взаимных обменах. Изучивший уже Бонапарта, тот заметил:

— Насколько я знаю Наполеона, он не только отменный полководец, но и неплохой дипломат. А раз письмо шло через руки Шарля, которые очень охотно любили грести к себе золотые фунты, не дело ли его рук — поссорить двух самых влиятельных владык?

На это замечание русский министр иностранных дел только загадочно улыбнулся.

Тем не менее эти владыки встретились 2 декабря 1805 года, ровно через год после коронации Наполеона, западнее деревни Аустерлиц, но ни в каком-нибудь салоне мадам Терезы или в пышных дворцах Тюильри, а на поле боя. Как видим, предвидение канцлера стало действительностью.

Какова была обстановка к этому дню? Война коалиции с Бонапартом уже шла. Англия добилась своего. Главнокомандующим союзными войсками был назначен М. И. Кутузов. Кутузов тотчас выразил пожелание, чтобы все войска Австрии и Пруссии подчинялись ему. Но… Пруссия еще не решила, будет ли она участвовать в этой войне, и задерживала ответ. Австрийцам нечего было подчинять Кутузову, потому что пока они обдумывали это требование главнокомандующего, Наполеон успел разгромить армию Мака, взять крепость Ульм, а самого Мака в плен.

Обрадованные такой победой, французы — корпус Мортье — напал на Кутузова. Но был им разгромлен. Тем временем Бонапарт взял Вену. Александр срочно приехал в Берлин и стал склонять прусского короля к немедленному объявлению войны Наполеону. Но тот упорно сопротивлялся. Александру помогло его уговорить то обстоятельство, что Бонапарт приказал своему маршалу Бернадотту по пути в Австрию пройти через южные границы Пруссии, не спросив у короля разрешения. Это не могло не возмутить Фридриха. Перед гробом Фридриха II Великого они поклялись в вечной дружбе, и Александр спешно укатил в Австрию, на театр военных действий.

Буквально через несколько дней Бонапарту стало известно об этом решении. Его могучий военный гений быстро сообразил: «Пока немцы не раскачались, надо добить австрийцев и прогнать русских». Чтобы это сделать, надо было переправить войска на левый берег. С ним связывал единственный мост. Австрийскому генералу Ауэрспергу было приказано: «При первом появлении французской армии взорвать мост».

И вдруг перед охраной появляется несколько французских генералов: Мюрат, Ланн, Бертран, которые неожиданно заявляют, что произошло перемирие и им нужен генерал. Те их пропускают. Они спокойно прошли мост и явились перед генералом Ауэрспером, сказав ему то же самое. В это время спрятанные в засаде французские гренадеры ворвались на мост и захватили его.

Сам Бонапарт, боясь отступления русских, предпринял тонкий дипломатический шаг. Он послал генерал-лейтенанта Савари к Александру с предложением о перемирии и мире, просил личного свидания с Александром, в случае невозможности просил прислать доверенное лицо для переговоров. В это же время он приказал передовым частям при появлении русских отступать. Все выглядело так, что Наполеон истощил себя, стал трусить! Сила — на стороне русских.

Под таким впечатлением Александр собрал военный совет. На нем присутствовал только что вернувшийся от Бонапарта князь Долгоруков. Он доложил о своих встречах с Бонапартом. По его мнению, Наполеон был расстроен и боится встреч с русскими.

Такое заключение посланника воодушевило царя. Он жаждал славы, и ему казалось, что вот она, в его руках. Первым поднялся генерал Буксгевден. Поглядывая на Александра, он заявил, что у нас «собрана такая мощь, что никакой Бонапарт не страшен». Его поддержали и другие генералы. Да и сам царь считал, что пришла свежая гвардия и собраны громадные силы и бегать от Бонапарта просто постыдно.

Кутузов сидел с опущенной головой, порой было даже непонятно: не дремлет ли он? Как иногда хотелось Шувалову, рядом сидевшему, или толкнуть его ногой или ущипнуть, чтобы он послушал этот бред подхалимов. Когда высказался последний генерал, Кутузов поднял голову и посмотрел на своего соседа. Сколько он прочел в его взгляде! Разглядел даже упрек в свой адрес. Но он был не только военным, но был и отличным дипломатом. Он чувствовал настрой царя, людей — а их было абсолютное большинство, — поддерживавших царя. Он посмотрел на Багратиона, голос которого для царя не имел никакого значения, потом на Шувалова. Только их взгляды придали ему уверенность. Прокашлявшись, он сказал:

— Мы имеем фактически 50 тысяч человек. По моим данным, у Наполеона около ста тысяч. Мне непонятна эта сдача моста.

Он посмотрел на Александра. Царь заерзал на месте. Он понял, что полководец намекает на отступление.

— Вы что, — Александр привстал, — предлагаете… отступать?

— Нет, государь, я предлагаю сменить позиции. Для этого отойти от Кремса к ольшанской позиции, что южнее Ольмюца. К этому времени подойдут прусские войска. Там мы его и встретим.

Как ему хотелось сказать: «Разве вы не видите всю эту игру? Да Бонапарт вас, как несмышленых, обведет вокруг пальца. Ему выгодно сейчас напасть на нас, пока мы не объединились». Но он понимал, что эйфория победы кружит им головы. Царь, чтобы не оставлять тяжести от выступления Кутузова, сказал:

— Сегодня, завтра у Наполеона будет Гаугвиц, который и объявит ему, что Пруссия начинает военные действия.

Из этих слов было понятно, что он не желает их дожидаться. Лавры победы делить с кем-то он не хочет.

С тяжелым сердцем ехал к своим кирасирам генерал-майор Шувалов. Он, конечно, понимал и царя, и главнокомандующего. Но все же, как опытному военному, ему было ясна правота Кутузова.

— Ничего, жизнь научит слушать знающих людей, — утешал он себя.

Прибыв в расположение и взяв ротмистра Поливанова, он поехал осматривать позицию. Она была не очень удобной для наступления. Впереди были замерзшие озера. Шувалов остановил коня. Он стал представлять общую диспозицию.

«Мы хотим отрезать французов от дороги на Вену и от Дуная и загнать его в горы», — подумал он.

И вдруг в голову пришла мысль: «А где же враг?» Ротмистр подъехал ближе:

— Вы, генерал, что-то сказали?

— Поедем, посмотрим, где же французы.

— Может, возьмем охрану?

— Пока поедем за охраной, ночь наступит.

Они ехали час с лишним, никого не встретив. Правда, сбоку подходили войска. Но они шли с востока. То были свои. Впереди маячили Праценские высоты, но до них было далеко.

— Если там окажутся французы, — он показал на высоты, — боюсь, нам не устоять.

Ротмистр тоже смотрел туда. Но он был слишком молод, чтобы понимать такие штучки.

Начинался ясный морозный денек. Послышались отрывистые слова команд. То готовилась к наступлению русско-австрийская армия. При первом же натиске французы стали отступать. Царь выглядел победителем.

На противоположной стороне во главе развернувшихся войск за полем боя наблюдал другой император. А сзади стояли маршалы, готовые по первому его жесту двинуть свои силы. Он все предусмотрел, все рассчитал и только ждал момента, который он так тщательно готовил. И он настал.

Русские вошли в его ловушку. Сигнал подан. И вот огромная масса войск, оставив высоты, двинулась на противника. На русских кавалергардов обрушилась конница Мюрата. Завязалась жестокая сеча. Но не зря Бонапарт славился умением сосредотачивать войска на главных участках. На одного кавалергарда приходилось до трех-четырех французов. Русские были истреблены почти полностью.

Русские изумляли французов своей храб-ростью. Но что храбрость против картечи! Русские стали отступать. Французы погнали их к полузамершим прудам. Там, где лед мог выдержать, его разбивали французские ядра. Тонули целые полки.

Шуваловцев спасло умело выбранное генералом место. Он чуть отодвинул своих людей, и озера, угрожавшие сзади, теперь спасали, оказавшись сбоку. Русские яростно обрушились на врага. Гвардейцы, прославленные французские гвардейцы не выдержали напора кирасир, хотя и их полегло немало. Если бы все дрались так!

Шувалов вовремя заметил угрозу. Русские войска отступали, вернее, побежали, и он с остатками полка стал отходить. Ему удалось пробиться южнее озер, и тем он спас своих людей. Уходя от преследования, он заметил группу мечущихся офицеров. Он знал, что они из личной охраны Александра I.

— Где император? — подскочив к одному из них, крикнул он.

Тот только пожал плечами.

Улыбка быстро сбежала с лица Александра, когда он увидел, как густая масса французских войск обрушилась на его войска. Он в растерянности посмотрел на Франца. Но что мог сказать побледневший австрийский император, который понял все. Они стали разворачивать коней.

Зимний день короток. Скоро в темноте императоры потеряли друг друга. Александр сильно напугался, когда услышал за спиной конский топот. Сопровождавшие его несколько человек пришпорили своих коней. По лицу царя побежали слезы. Это были страх и горечь. Царь потерял самообладание. Он готовился сдаваться.

— Государь? — раздался над ухом чей-то голос.

Переполненными от слез глазами он посмотрел на всадника. «Да это же генерал Шувалов!» Он видел тогда, на совете, как он переглядывался с Кутузовым. Тогда он даже обиделся на него. Он же вернул его к жизни, сделав генералом. А он… Как все переменилось! Ах, как старик был прав! Глупо, что не послушался его!

Два дня они были вынуждены уходить от преследования. Наконец, когда стало ясно, что погони нет, они остановились в какой-то деревушке. Хозяева, узнав, что это русский царь, оказали гостеприимство. Царь впервые за это время сумел помыться и отведать простого крестьянского варева. Хозяева по этому случаю зарубили несколько кур, зарезали поросенка и козу.

Выпив пару глиняных кружек домашнего вина, отведав курицу, царь пришел в себя. Ему потребовалась встреча с Францем.

— Граф, Павел Андреевич, — обратился он к Шувалову. — Мне необходимо встретиться с императором Францем, и я прошу вас разыскать его.

Отыскавшийся Франц прямо с порога заявил Александру, что продолжать борьбу совершенно немыслимо. Александр согласился. Они прошли к столу.

— Я хочу, — сказал Франц, — просить о личной встрече с Бонапартом. Не желаете ли вы, мой брат, присоединиться ко мне?

Император задумался. О чем он думал? Может быть, гордыня не позволяла это сделать? Или вспомнил ответ Бонапарта.

— Нет, — покачал он головой.

Франц расправил усы, провел по бакенбардам.

— Жаль! Вдвоем, я думаю, легче было бы вести с ним переговоры.

Он критически осмотрел комнату. По сравнению с его покоями, это была собачья конура. Но Александр чувствовал себя в ней хорошо. Ему понравился простой крестьянский уют. Главное — было тепло. Он вспоминал тот несчастный день, где помимо всего, что обрушилось на него, он еще промерз до костей и боялся после этого выходить на улицу.

— Может, переедешь ко мне, Александр? — спросил Франц, скорее просто из приличия.

— Нет, мне надо домой. Там ждут ответственные дела.

— Ну, — Франц подошел к нему и, обнимая, произнес: — Не горюй, Александр, когда-нибудь мы этого супостата одолеем, бог даст, — и он похлопал его по спине. Александр как-то жалко улыбнулся. После такого разгрома трудно было представить чудо.

— Аа-а! — воскликнул Франц, заметив притаившегося в уголке Шувалова.

И пошел к нему с протянутой рукой. Подойдя, он взял его руку и повернулся к Александру:

— Брат, — произнес он, — награди этого офицера. Граф Павел оказался очень дотошным человеком. Когда мне сказали о его поиске, я, — он повернулся к Шувалову, глаза его смеялись, — испугался, что он разворошит всю Австрию. Ха, ха! Молодец! — он прижал его к груди.

Этот жест Александр вспомнил, когда надо было выбирать посланника в эту страну.

Расставшись с Францем, Александр приказал собираться в дорогу. К этому времени отыскались его сопровождающие. Но император, обиженный на них за проявленную трусость, доверил свое сопровождение Шувалову с его остатками кирасир.

На этом переходе у графа открылись старые раны, и он чувствовал себя отвратительно. Лицо было бледным, покрыто капельками пота. Он неуверенно держался в седле. Видя такое состояние, царь пригласил графа к себе в карету. Тот долго не соглашался, но перед Петербургом вынужден был пересесть. Когда они уже в городе подъехали к Зимнему, Александр приказал кучеру и своему врачу сопроводить графа в его имение.

Неожиданное возвращение мужа и отца вызвало переполох в семействе. Он лежал в царской карете бледный, с закрытыми глазами. Дыхание его было прерывистым и сопровождалось свистом. Варвара бросилась ему на грудь, сдерживая рыдания.

— Милый, милый, что с тобой? — шептали ее вмиг высохшие губы.

Что-то заставило его открыть глаза.

— Ты! — тихо, но радостно произнес он.

— Я, милый, я.

Он снова закрыл глаза.

— Вы — лекарь? — спросила она, увидев на сидении второго человека.

Тот кивнул.

— Что с ним?

— Открылись старые раны и воспаление.

— Ой, — опомнилась она, — его же надо скорее в дом. — Федор, Сысой, где вы? — крикнула она.

— Мы здесь! — грубовато пробасил один из них.

Они стояли за дверью, два рослых крепыша. Один в рубахе на голом теле, несмотря на март, у другого — наброшенный на тело кожушок. Это был Сысой. Федор держал в руках огромный тулуп. Он развернул его. Сысой нагнулся в повозку и, легко подняв графа, вытащил наружу. Они закутали его и понесли в дом.

— Несите графа в его комнату, — приказала графиня.

Его положили на постель. Лекарь заставил снять с него рубашку и долго слушал, прикладывая ухо к его груди. Потом, положив пальцы одной руки, стал стучать по ним другой. Вздохнув, он велел одеть его. Взяв свой саквояжик, достал несколько пузырьков и сделал графине наставление, как их применять. Варвара поблагодарила его, а он посмотрел на нее каким-то стеснительным взглядом:

— Я, пожалуй, поеду. А сейчас поите его. На днях я загляну.

Когда он вышел, комната тотчас набилась челядью.

— Надо бабку Акулину, — раздался сзади чей-то голос.

— Акулину, Акулину, — заговорили все.

Варвара растерялась. Тут был лекарь самого государя, он дал лекарство, а что бабка… Хотя знала, что в округе все шли или ползли к ней. И всех она поднимала на ноги. Что-то в ней взыграло. Но совету позвать Акулину она не вняла. Может быть, ей было неудобно, что узнает государь, как она подменила его лекаря какой-то бабкой, но она… отказала. А мужу день ото дня становилось все хуже и хуже. Теперь этот лекарь приезжал не один, а с несколькими своими коллегами. Они осмотрели его, стучали по всему телу, ворочая, а он не приходил в сознание. Те настойчиво рекомендовали свои лекарства.

Времени прошло много, а конца лечению не было видно. Как-то к нему зашла его бывшая няня. Глянула на него и всплеснула руками:

— Ну, мертвец, чистый мертвец! — и, повернувшись к графине, умоляющим голосом упросила позвать Акулину.

И та, наконец, согласилась. Видать, и сама увидела безвыходность положения. Акулина была старая женщина с горбинкой. Ни на кого не глядя, шаркая ногами, она подошла к постели. Бесцеремонно стянула с него одеяло и задрала рубаху, при этом стала что-то говорить, да так быстро, что никто не мог разобрать ее слова. Потом, достав откуда-то пузырек с какой-то жидкостью и, набрав ее в рот, обрызгала графа. Накинув на него одеяло, повернулась к Варваре:

— Слышь, Варварушка, вели Федотке баньку топить. Да чтоб дров не жалел. На полати пусть соломки, да поболее, бросит. Как станет она горячей, чтоб рука еле терпела, пусть барина на солому положит и соломой закроет. И пусть так он лежит, покудава сам не встанет.

— А если ему плохо будет? — спросила Варвара.

— Бог даст, все обойдется. А не даст… не суди. Так он захотел, — и пошла к выходу.

Но на пороге задержалась:

— Да, — сказала она, обернувшись, — медком липовым его натрите после баньки-то.

Федор принес еще пару березовых веников, распарил их и положил на раны. Так и лежал наш генерал: в соломе да под вениками.

Павел Андреевич очнулся с необыкновенной легкостью в теле. Огляделся и ничего не мог понять. Он весь мокрый, лежит в соломе, а кругом темень, хоть глаз коли. Где он? Есть ли кто рядом? Он пошевелил руками, ногами. Все в порядке. Сбросил солому, хотел было сесть, да ударился головой о потолочину. Он начал что-то понимать. По банному запаху и жару в помещении.

— Эй, есть кто-нибудь? — хоть он старался громко крикнуть, но так не получилось.

Он еще раз крикнул. Его услышали.

— Сысой, — толкнул его в бок Федор, — никак кричит?

Они прислушались. И опять услышали голос графа.

— Ожил! — радостно воскликнул Федор.

А Сысой добавил:

— Наша Акулька лучше всяких лекарей.

И они ринулись в парилку.

— Свет давай, свет, — приказал Федор.

Сысой раздул лампу. Они увидели своего господина, который, свесив ноги и согнувшись, сидел на лавке.

Они сгребли на пол солому и, закутав барина в тулуп, торжествующе, словно это была их работа, понесли его в дом. Там они, как говорила Акулина, насухо его обтерли, натерли липовым медом, завернули в простынь и, дав раствору, принесенного Акулиной, уложили его спать. Вошедшая Варвара обратила внимание, что у графа заметно улучшилось дыхание, не стало свиста. Потом она дала ему еще лекарского настоя, и он уснул мертвецким сном под одеялом и тулупом.

На другой день он проснулся к обеду и запросил еды. А тут как раз подоспела Акулина с чашей, завернутой в шубейку. Она, ничего не говоря, прошла в его спальню. Он уже сидел на кровати в ожидании еды.

— Накось, выпей, — подавая горшок, сказала она.

Он взял его, понюхал.

— Пей, пей, — приказала она, увидя, что тот поморщился.

Подчиняясь ее воле, он стал пить. Жидкость напоминала растопленный жир, и пить его было не очень приятно. Но старуха не спускала с него глаз, и ему пришлось все допить.

— Ну, все, милок, — сказала она ему, — больше тебе лекаря не надобно.

И действительно, граф почувствовал, как в его теле прибавляется сила.

День или два он провалялся в постели, и ему уже захотелось знать, чем живет мир. Он приказал слуге съездить в Петербург и привести свежих газет. В первой из них он прочитал, что Бонапарт сосредоточивает войска в Эльзасе, Лотарингии. Это грозило началом новой войны.

«Что же предпринимает Александр?» — подумал он.

В другой газете он прочитал, что император послал Убри вести переговоры. Было также сообщение, что Англия тоже послала лорда Ярмута вести переговоры. Павла Андреевича эти вести несколько успокоили. Если Бонапарт подпишет мир с Англией и с нами, то, пожалуй, в Европе может наступить мир. Но следующие газеты известили, что в Англии скончался министр иностранных дел Фокс, поборник мира с Францией. Положение враз осложнилось. Несколько дней граф не получал известий. Но дело шло на поправку, и он посчитал, что можно ехать в город, чтобы узнать новые вести.

Состоялась встреча с вице-канцлером Куракиным. Еще в карете он надумал ехать к этому человеку, знатоку закулисной жизни. Когда слуга доложил князю, что в его приемной находится граф Шувалов, вице-канцлер отложил все бумаги и приказал немедленно его пригласить. Кабинет его был не очень большим, довольно скромно обставлен. Большой стол красного дерева и кресло с высокой коричневой спинкой. На столе подсвечник, писчий прибор с набором перьев, часы в лапах льва. И стопка бумаги. По правую руку от него по диагонали расположен камин. Слева, у окна, — длинный стол, обставленный стульями тоже с высокими спинками. Правда, у камина стоял небольшой столик с двумя креслами. Вот и все.

Куракин встретил генерала у порога кабинета и сразу провел к столику у камина. Усевшись, Шувалов почувствовал всю прелесть потрескивавших в камине дров. Они разговорились, и Куракин сообщил ему довольно неприятные вести.

— В начале октября Бонапарт отдал распоряжение о вторжении в Саксонию, союзницу Пруссии. Пруссия вынуждена была посылать свои войска. Сражения были при Шлейце и при Заальфельде. Оба были проиграны. Погиб принц Людвик. Вскоре произошли еще две битвы: под Ченой и Веймаром. Прусский король потерял свою армию. А в Англии, — Куракин заговорил тише, — этот разгром Пруссии сочли чуть ли ни своим поражением. В Россию срочно был направлен один лорд, который посулил кучу денег.

— Царь? — одним словом спросил Шувалов.

Куракин только вздохнул. Но было ясно, что под предлогом оказания помощи Пруссии Россия вступает в войну.

— Ну а Австрия?

— Австрия? — переспросил Куракин.

Шувалов кивнул.

— А что Австрия? С одной стороны, продолжает дрожать: а вдруг Бонапарт повернет армию на нее, а с другой — злорадствует: так тебе и надо. Звали же тебя…

— Значит, война? — спросив, Шувалов как-то особенно посмотрел на Куракина.

— Вот-вот будет отправлена 100-тысячная армия. Это без гвардии. Поляки нам все портят. Просят Бонапарта восстановить их страну.

Шувалов недобро рассмеялся:

— Этот человек за благодарности не воюет.

— То-то, — поддержал его Куракин.

— Понятно. Значит, хочет быть поближе к нам. Да, долечиться не придется.

На другой день, слегка прихрамывая, — еще побаливала рана, — граф шел по звучному коридору Зимнего. Царь с улыбкой на лице встретил Шувалова. Он вышел из-за стола и поздоровался за руку. Возвращаясь на свое место, спросил:

— Как вы, граф, себя чувствуете? Как мой лекарь? Помог?

— Как видите, Ваше Величество! Жив-здоров.

— Он у меня специалист, — не без хвастовства промолвил царь.

— Да, Ваше Величество. Починил, теперь готов продолжать службу Отечеству.

— Похвально, похвально, — воскликнул царь.

Сам сверлил Шувалова глазами, точно стараясь выяснить истину. Но граф выдержал его взгляд.

— Хорошо, — сказал он, — примите дивизию.

Но какую, не сказал.

— Весьма благодарен, Ваше Величество, за такое решение. Жду не дождусь посчитаться с этим Бонапартом. Если он мне встретится, мой государь, в живых я его не оставлю.

— Да, — государь поднялся, — я думаю, что прошлое не повторится. Армия наша хорошо вооружена, во главе опытные военачальники.

Не успел он произнести это слово, как Шувалов спросил:

— Кто командует армией?

— Генерал Беннигсен.

Лицо графа посуровело. Царь быстро уловил изменение в лице Шувалова.

— Вы, граф, чем-то недовольны? — спросил царь и, опережая ответ, добавил: — Многие считают его самым подготовленным.

Шувалов промолчал. Он знал этих многих, видел их перед Аустерлицем. Чувствовалось, что император сделал не очень-то правильные выводы.

— Разрешите, мой государь, идти?

Царь кивнул головой. На этом они расстались.

Итак, 100-тысячная русская армия была готова для выступления против Бонапарта. Это был ответ Александра I Наполеону, который в нескольких сражениях практически уничтожил прусскую армию. Бонапарт, узнав о готовности русских начать движение на запад, решил их предупредить и вступил в Польшу. Большинство поляков с надеждой, что он поможет воссоздать их государство, встретили его с восторгом. Но для России это была реальная угроза. И русские полки пересекли польскую границу. Наполеон, узнав о движении русских, приказал встретить их маршалу Ланну, тому Ланну, который однажды сказал: «Если до 30 лет гусар не убит, какой он гусар!». Он и сам погибнет в 36 лет. Только по этому можно судить, каким он был отчаянным маршалом. Естественно, своим настроением он заражал и своих солдат. Вот с кем готовилась схватиться русская армия.

Генерал Беннигсен назначил военный совет. За несколько часов до его начала трое конников в солдатских шинелях объехали местность, где русские ориентировочно готовились встретить Ланна. Это было недалеко от Пултуска. Они ехали неторопливо, рассматривая каждую поляну, болотце, лесные кочки. В одном месте тройка остановилась.

— Как думаешь, капрал, — обратился один из них к солдату средних лет, показывая на небольшую возвышенность посреди ровного поля.

— Думаю, подходяще, вашбродь.

Они поднялись на эту возвышенность.

— Конечно, это не Сен-Готард, — говоривший улыбнулся и посмотрел на капрала.

— Да, не Сен-Готард! Если бы не вы, господин генерал, лежали бы мои кости на дне той речушки. Век не забуду.

— Ладно, Семен, тем и сильна наша армия, что каждый готов помочь друг другу. Ну что, будем занимать эту позицию.

Вечером, на докладе у Беннигсена, генерал-майор Шувалов один из всех точно доложил расположение своей дивизии и попросил еще артиллерию.

— А это почему? — спросил командующий.

— Думаю, Ланн будет наступать главными силами на этом участке.

— Интересно, — командующий покачал головой, — какая сорока на хвосте принесла эту весть?

Послышался редкий хохот.

— А та, — невозмутимо ответил Шувалов. — Там берега Наревы более пологи, дно каменисто, впереди большая поляна. Где как не тут ему проходить.

Беннигсен задумался. Потом как-то неопределенно проговорил:

— Так-то оно так… а вдруг… не так. Ведь может же он подумать так, как мы думаем. А сделает наоборот?

— Может, — не задумываясь, ответил Шувалов, — на то мы на холме и будем, чтобы пушки враз развернуть. Огнем их задержать, да войска перебросить.

— У Наполеона научился, — пошутил кто-то из генералов.

— А хорошему не грех учиться, — отрезал граф.

Дальше каждый из присутствовавших доложил о своей готовности.

Беннигсен не мог не отметить про себя, что генерал Шувалов оказался и умней, и старательней других. «Еще бы — Суворовская школа». Об этой «школе» он вслух никогда не говорил, но в душе ее очень одобрял, только вида не показывал. А артиллерию он ему добавил.

Шувалов не ошибся. Ланн сходу начал атаковывать русских в этом месте. Но, встреченный яростным огнем, несколько раз откатывался назад. Не давалась и рукопашная. Это были не пруссаки. К его удивлению, от той армии, которую он громил под Аустерлицем, мало что осталось. Сражение закончилось безрезультатно. Французы русских не сдвинули, но и те их вперед не пустили. Каждый командующий докладывал «наверх» о своей победе. Беннигсен даже доложил, что победил «самого Наполеона», хотя того и вблизи не было.

Но русские воспряли духом. В них загорелось желание новой встречи. И она произошла 8 февраля 1807 под Эйлау. Беннигсен пригласил Шувалова, чтобы на месте сделать рекогносцировку. И не без его совета была расставлена артиллерия, скрыты засадные полки. Это была одна из самых кровавых битв, которая закончилась вничью. С обеих сторон были огромные потери. Почти весь корпус маршала Ожеро был истреблен русской артиллерией.

О накале этой битвы говорит такой факт. Этим боем руководил сам Бонапарт. Он расположился с солдатами охраны на городском кладбище, в центре схватки. Не раз ему грозила смерть. Русские ядра косили его охрану, ее еле успевали менять. Но Наполеон упрямо стоял на месте. Он знал: сдвинься с места, и побегут его солдаты. Таков был накал битвы. Выручил Мюрат. Когда казалось, что даже присутствие Бонапарта не в состоянии удержать солдат, тот удачно атаковал и сорвал русское наступление.

За успешно проведенное сражение генерал Шувалов был награжден орденом Святой Анны 1-го класса.

Эти две неярко выраженные полупобеды кое-кому вскружили голову. Непобедимый Бонапарт, оказывается, победим. Не этим ли руководствуясь, Александр I приехал в войско. Тут особенно усердствовал Беннигсен. Он внушил царю, что Наполеону 8 февраля был нанесен страшный удар, от которого он не оправился до сих дней. Ему поддакивали и другие генералы. Зная, что Шувалов может испортить так тщательно проводимую им политику в отношении поражения французов, он отправил графа в Кенигсберг, чтобы проверить прибытие английских грузов и договориться с ними об очередной партии. Шувалов, предвидя предстоящую схватку, был удивлен таким поручением командующего. Он так посмотрел на него, что тот решил сделать даже пояснение.

— Граф, — миролюбиво произнес он, — вы же видите, как снабжены наши войска. Там ломятся склады, а мы чем кормим своих солдат?

Тут Шувалову нечего было возразить. По сравнению с французами мы выглядели весьма плачевно.

— Вы быстро обернетесь, и мы с вами еще съездим на выбор позиции.

Хитрил командующий. Сам же хотел как можно скорее начать наступление, считая, что французы еще не успели собраться с силами. Как глубоко он ошибался! Этот разговор состоялся 3 июня, а 5-го он приказал Багратиону начать наступление на корпус маршала Нея. Багратион тотчас приказал Платову перейти реку Алле и ударить в тыл французам. Те не выдержали двойного удара и стали отступать. Узнав о наступлении русских, Бонапарт немедленно примчался на место действий. Каково же его было удивление, когда русские вдруг прекратили преследование. И даже больше: простояв чуть больше суток, начали отступать. Знал бы Бонапарт, что в это время Багратион безуспешно доказывал Беннигсену о необходимости развивать наступление, а тот, считая, что маршал Ней заманивает их в ловушку, приказал отступать. Как Багратион жалел, что рядом нет Шувалова! Вдвоем они смогли бы доказать необходимость продолжения наступления.

Наполеон же, быстро собрав всю армию в кулак, бросился на противника. В окрестностях Гейльсберга Беннигсен решил принять бой. По его расчету даже ничейное сражение не позволило бы Бонапарту захватить Кенигсберг. Гениальность Бонапарта заключалась еще и в том, что он предвидел действия противника. Так было и в этот раз. Его армия обрушилась на позиции русских. Тут Бонапарт увидел губительную ошибку русского командующего, который, торопясь фарсировать реку, загнал свои войска в излучину реки, где лишил ее маневренности. Наполеон не мог не воспользоваться таким «подарком». Мощная французская артиллерия косила и косила русских. Тем или надо было сдаваться, или тонуть. Французы заняли Фридланд.

Всего этого Шувалов еще не знал. Прибыв в Кенигсберг, он быстро разыскал англичан, которых местные чиновники тормозили с разгрузкой. Он помог им быстро освободиться от товара для русского войска и договорился о следующей партии. И сразу же отбыл назад, в свою дивизию. Он торопился и не обращал внимания на окружающее. Дорога пролегла по слабохолмистой местности. Когда они, миновав один холм, поднялись на другой, Семен, которого граф когда-то спас, вдруг остановился.

— Ваше сиятельство, — обратился он к Шувалову, — смотрите! — и указал плеткой вперед.

Там с холма спускался какой-то большой отряд. Граф придержал свою лошадь.

— Французы! — почти крикнул Семен.

Его поддержали другие.

— Не может быть, — воскликнул генерал, — неужели…

— Уходим, — крикнул Семен, заметив, как отделился небольшой, человек с полсотни, отряд и поскакал прямо на них.

— Уходим, — крикнул и генерал, разворачивая коня.

Он хотел вернуться в Кенигсберг и организовать там оборону, поняв, что за эти дни произошли какие-то важные события. Но французы разгадали его задумку. Другой отряд поскакал, чтобы перерезать им дорогу. Путь оставался только один — на восток. Они удачно ушли от погони. По всей видимости, французы чего-то опасались и заходить глубоко на восток побоялись.

Для Александра это был второй Аустерлиц. Памятуя ту историю, он пораньше ретировался с поля боя и сейчас отсиживался в Шавлях. Беннигсен тем временем обратился к Наполеону с предложением о перемирии. Тот сразу согласился. Сообщили об этом царю, и он стал думать, кого отправить на переговоры. Выбор его остановился на Шувалове. Ему понравилось, как тот при Аустерлице сумел убедить Франца приехать к нему. Каково же его было удивление, когда Беннигсен сообщил, что его нет в армии. Но подробности не сообщал. Тогда Александр вынужден был послать князя Лобанова-Ростовского. Царь и все придворные жили в страхе: все гадали, когда французский авангард нападет на них. Какова же была их радость, когда вернувшийся князь сообщил, что Наполеон согласился не только на перемирие, но и на мир.

Встреча двух императоров состоялась на реке Неман, как раз на ее середине, на плоту с двумя павильонами. На русской стороне находился прусский король. Но с ним Бонапарт не стал даже разговаривать. Тогда король позвал на помощь свою жену — красавицу. Бонапарт потом смеялся: «Если бы король прусский вошел в комнату немного позже, мне бы пришлось уступить Магдебург». Пруссии Наполеон оставил только «старую Пруссию».

С русским же императором все эти дни Наполеон не расставался, подчеркивая свое полное к нему расположение. В Тильзите, где продолжились переговоры, они подписали оборонительный и наступательный союз. По предложению Наполеона, который хотел наказать Швецию за мир с Англией, Россия должна была объявить ей войну. В случае успешного наступления Россия может присоединить к себе Финляндию, — таково было еще одно предложение Наполеона.

Александр стал думать, кого послать в качестве главнокомандующего. Беннигсена? Но он не мог простить ему постыдного проигрыша Наполеону последнего сражения. По совету многих, к чести сказать, и самого Беннигсена, выбор царя остановился на графе Шувалове. И вот уже личный адъютант Его Величества мчится в имение Павла Андреевича, чтобы передать ему повеление императора.

А уехал граф туда с разрешения все того же Беннигсена, скорее даже по его рекомендации, так как тот обратил внимание на весьма нездоровый вид своего генерала. Шувалов не стал отказываться, так как сильно соскучился по Варварушке и детях. Приезд его в имение был праздником не только для семьи, но и всей многочисленной дворни. Наверное, почти каждодневные смерти, кои доводилось ему видеть на полях нескончаемых сражений, выработали в его характере черту — ценить жизни, быть добрее к тем, кто тебя окружает. Но не обошлось без Акулины и Федьки с Сысоем. Благодаря этим людям он вдруг почувствовал, как куда-то делась усталость, которая, казалось, так укоренилась в нем, что избавиться от нее не было никакой возможности. А с ним пришло и хорошее настроение. Появилась и сила, и желание двигаться. Варвара была на седьмом небе от счастья. Чтобы не спугнуть его, она даже не спрашивала, когда он уедет. Но что это случится так быстро, не ожидал никто.

Под вечер, когда семья села за ужин, раздался вдруг звон колокольцев. Варвара, глянув на любимого, разом побледнела. Да и с его лица сбежало счастливое выражение, которое светилось уж какой день. И на пороге появился адъютант Его Величества полковник Быстров.

— Ваше сиятельство! Вам пакет от Его императорского Величества.

Быстров козырнул, щелкнул каблуками и извлек из сумы конверт с большой царской печатью. Граф при всех разорвал его и быстро пробежал глазами. Потом обвел всех взглядом. На его губах сияла улыбка:

— Можете меня поздравить! Его Императорское Величество присвоил мне звание генерал-адъютанта.

Все зааплодировали, в том числе и посланец. Но громче всех Варвара и маленький Петр, который еще не понимал, что это такое. Но, что это дело хорошее, понял по окружающим.

— Это дело надо… обмыть, господин генерал-адъютант, — весело сказал Быстров.

— Прошу к столу, — пригласил граф адъютанта.

Тот сбросил шинель на руки слуги, снял кивер и, потирая руки, сел за стол. Принесли шампанское. Раздался звон хрусталя.

В самый пик радости, постучав ножичком по графину, хозяин призвал всех к тишине.

— Я не все сказал, — приподнявшись, произнес он.

Все замерли.

— Мы объявляем войну Швеции.

Услышав эти слова, все замерли. Варвара посмотрела на мужа вопросительно-испуганным взглядом. И она услышала то, чего заранее боялась.

— Я назначен командующим. Мне завтра надлежит уехать. Дворецкий!

— Слушаю-с.

— Завтра по утру я вынужден оставить вас, — и он посмотрел на Варвару.

Глаза ее наполнились слезами. Но она стоически держалась. Ужин быстро закончился. Дом словно вымер. Только в одном окне чуть ли не до утра горел свет.

На второй день после прибытия Шувалова в Петербург он был принят Александром I. Тот повторил все, что было сказано в его письме. Потом спросил, что он думает о войне со шведами.

— Ваше Величество, разрешите задать вопрос.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Война уже объявлена?

— Пока нет.

— Я попрошу сделать отсрочку, полагаю, на месяц.

Царь удивился.

— А для чего?

Александр хотел это сделать немедленно после пожелания Наполеона. Нужно признать, что царь побаивался Наполеона, ему не нравилось почти вассальная от него зависимость. Поэтому, с другой стороны, ему хотелось показать, что он очень ценит эту дружбу, быстро реагируя на все просьбы. Этот вопросительный ответ на многое открыл глаза Шувалову. Но говорить об этом он не хотел.

— Ваше Величество! К сожалению, в последние годы, имея сильного и подготовленного противника, мы… не всегда…

— Граф, — перебил его царь, — не надо искать обтекаемых выражений, скажите прямо: мы были биты.

Шувалов улыбнулся:

— …за одного битого…

Царь рассмеялся:

— Вот мы и поняли друг друга. Так что вы хотите?

— Я хочу… как следует подготовиться. Узнать, какими силами располагает противник.

Царь внимательно на него посмотрел:

— Хорошо. Быть по-вашему.

Подготовка дала свои результаты. 1809 год, февраль месяц. Русские войска перешли шведскую границу. 11 марта в битве при Торнео шведы были разбиты. Гарнизон города капитулировал. Было взято 20 знамен, 39 орудий, 60 фальконетов и несколько тысяч пленных. Узнав об этой победе, Александр I немедленно присвоил Шувалову звание генерал-лейтенанта.

3 мая в битве при Кирке Шелефте был пленен неприятельский авангард с четырьмя знаменами и 22 орудиями. Швеция капитулировала. Финляндия была присоединена к России. Шувалов получил орден Святого Владимира. Эта не очень крупная победа вдохнула веру в русский народ, что он не разучился побеждать.

Тем временем в Европе разворачивались грозные события. Кто бы мог подумать, что далекая Испания вдохнет силы в порабощенные европейские народы. Успешная партизанская война испанцев приковала к себе 300-тысячную французскую армию. Это привело к ослаблению французов и не могло пройти незамеченным в завоеванных ими государствах.

Первой набрала силы Австрия. Эрцгерцог Карл, лучший австрийский полководец, встал во главе армии. 14 апреля 1809 года он вторгся в Баварию. Несмотря на то, что Карл проиграл несколько битв, даже Наполеон отметил, что австрийцы стали сражаться лучше.

Карлу пришлось спешно уйти на левый берег Дуная. Он сжег за собой мосты. Французы, чтобы его преследовать, вынуждены были навести понтонный мост до острова Лобау, а с него, через узкий рукав реки, переходить ее вброд. Наведя мост, войска стали переправляться на левый берег. Первыми перешли Ланн и Массена. Но дальше случилось непредвиденное — понтонный мост не выдержал и рухнул. Карл, узнав об этом, напал на французов. Ядром оторвало ноги маршалу Ланну. Он умер на руках императора, у которого второй раз в жизни на глазах были слезы. И он приказал отступать.

Бежавший из Вены император Франц со своим двором ликовали. Но их радость была преждевременной. Энергичный и деятельный французский император собрал силы и 5 июля обрушился на австрийцев. Под Ваграмом у австрийцев был второй Аустерлиц. Австрийцы опять вынуждены были просить пощады. 14 октября Франц подписал Шенбруннский мирный трактат, который сильно урезывал его владения. Австрийский император после подписания пал духом. Явно протянуть руку помощи своему «брату» Александр не мог. Сочувствуя ему, он опасался и Бонапарта, который видел, что Александр только говорит о дружбе, а сам явно лукавит.

— Это настоящий византиец, — говорил он об Александре.

Он не помогал ему в войне с Австрией, хотя давал обещание. Больше того, чтобы как-то успокоить Франца, поддержать его, он послал к нему не кого-нибудь, а графа Шувалова, победителя шведов. Это о чем-то говорило.

Наполеон просчитал и этот шаг. Безусловно появление там Шувалова говорило о предстоящем сближении этих государств. Наполеон не мог этого допустить. Он понимал, что с кем-то из них надо завязывать более крепкие узы сотрудничества. А что если пойти уже проверенным историей путем. Что делали раньше государи, чтобы сблизиться: брали в жены дочерей или сестер у того, с кем надо было по политическим мотивам объединиться. Тем более, ему нужен был, очень нужен наследник. Его дорогая, его горячо любимая Жозефина… к его глубокому несчастью, уже не могла родить. Она могла, она ждала, но небо, как потом говорила она, покарало ее. Нечаянное падение с лестницы и… О! какое несчастье! Она потеряла будущего малыша! Ее горе было безмерным. Но тут помогла… любовь. К сожалению, иногда и она может рухнуть, если в дело вмешивается политика.

Он давно задумывался над этим. Одно время даже появилась надежда. Но… увы. Человек, который никогда не колебался при принятии решений, но тут… И все же… его подтолкнул русский император, послав Шувалова в Австрию. Изучая биографию графа, он узнал, что тот прошел хорошую школу у самого Суворова, которого он ставил выше всех действующих полководцев. Потом ему пришлось сотрудничать с русским военным мудрецом Кутузовым. Так что не прост этот генерал, не прост… Да его хоть и небольшая, но великолепная победа над шведами. И он начал действовать. Самое первое, как это ни трудно, это решение объяс-ниться с Жозефиной.

Это произошло в Мальмезоне. Он вошел в ее спальню без стука. Она увидела, что с ним что-то происходит. Стала его пытать. Но он открещивался обеими руками, что ничего не случилось. Жозефина успокоилась. Когда он ушел, она даже вздохнула с облегчением. И вдруг его возвращение. Она сразу поняла, что на этот раз он все ей скажет. И он… сказал. Жозефина заплакала:

— У тебя нет сердца, — вырвалось из ее груди.

Он насупился, заходил по спальне. Потом, подойдя к ней, поставив одну ногу на край кровати, сказал:

— У политиков нет сердца, а есть только голова.

И он объяснил ей причину своего поведения, назвав при этом имя русского графа. Ей стало все ясно, хотя и больно: теперь он не отступит.

После его ухода Жозефина вытерла слезы. Глаза ее быстро высохли. Она легла, но сон не шел к ней. Она поднялась и села на кровать. Поглядев на дверь, подумала: «Что он сейчас делает? Спит, наверное». Она ошиблась. Бонапарт, придя к себе, быстро разделся и нырнул в постель, закрывшись с головой, словно от кого-то прячась. Но сон не шел и к нему. Решительно сбросив одеяло, он тоже поднялся и сел на кровать. И в его голову полезли воспоминания, как все начиналось в их жизни. Он вспомнил, как Шарль предложил развлечься в одном прекрасном салоне. И они поехали.

Там он увидел ее, свою богиню. Одна ее прическа по-этрусски, украшенная лентами, делала ее неотразимой. А как она вошла с хламидой на руке! Когда же начала танцевать, он не мог оторвать от нее взгляда. А какие она принимала позы: то самые страстные, то самые целомудренные. Легкая ткань ее хламиды служила то вуалью, скрывая ее прекрасное лицо, ее волнение, то драпировкой, защищая испуганную стыдливость, то это был пояс Венеры. О господи! Какая это была женщина! Когда он вернулся домой, она стояла перед его глазами. У него было желание вернуться, схватить ее и никогда не выпускать из своих рук. Он думал тогда, что сон спасет его от такого наваждения. Но и во сне он видел ее. Она не выходила из его головы ни утром, ни днем… Она не выходит до сих пор. Креолка была неотразимой. Он долго не мучился. Так же решительно, как он брал Тулон или громил роялистов в Париже, взял и ее. Он не посмотрел, что она была старше его, вдовой с двумя детьми, мужа которой, графа Александра Богарнэ, казнили республиканцы. Он был счастлив с ней. И остановить его не могла даже мать, Лютенция, которой так не понравилась Жозефина. Она и сейчас в его сердце… но надо решать.

А она, сидя на кровати после объяснения с мужем, тоже невольно обратилась к прошлому. И вот на тебе, этот генерал с горящими глазами, будто впервые видит женщину. Бонапарт ей не понравился. Невысокого роста, худенький, такой невзрачный. Только вот взгляд… всепобеждающий взгляд гипнотизировал ее, как удав кролика. Но все равно первые его заходы красавица не приняла. Это не удержало генерала от желания сблизиться с нею. Помог Шарль. Он посоветовал ей не отталкивать Наполеона.

— Ибо, — сказал он, — его впереди ожидает большое будущее.

Что он особый человек, она это поняла со слов Барраса, ее Барраса, который, как послушный пес, всегда был у ее ног. И… вдруг он, Баррас, столько клявшийся в любви, пришел уговаривать, чтобы она вышла замуж за этого генерала. Она долго думала, кто же мог на него оказать такое давление, чтобы он… он, который дорожил каждым ее взглядом, вдруг отказался от всего. Или рассчитывает на будущую тайную ее доброту?

Но и жених тоже хорош! Какие стал посылать к ней письма! Она хорошо помнит одно из них: «Милая, дорогая моя Жозефинушка! Я не могу жить без тебя. Твой образ и вчерашний вечер не дают покоя моим опьяняющим чувствам. Нежная, несравнимая Жози! Какое чудное влияние оказываешь ты на мое сердце». Разве можно было устоять против такой страсти, пылкости, такой невиданной досель жажды ее любви? И брак состоялся. Венчали их, это она хорошо помнит, в десять часов вечера 19 вантоза в мэрии второго округа. Свидетелями были: Баррас и Лемаруа, адъютант Бонапарта. Сразу после этого они поехали к ней на улицу Шантерен, где она имела виллу. Ее разобрал смех, когда она вспомнила, что их первую брачную постель делил Фортунэ, ее любимый песик. И она поняла, насколько дорожил ею Бонапарт, когда она попросила не трогать собачонку. Он, как ребенок, ее послушался. А на другой день они поехали к ее детям, в лицей. И в будущем он очень любил ее детей, всегда о них заботился. И все же он любит меня! После этой мысли ей стало легче на душе. Она поправила подушку и улеглась спать.

Бонапарта мучил вопрос: с кем следует породниться? После долгого обдумывания он пришел к выводу: с Россией. Но для того, чтобы это сделать, надо официально развес-тись с Жозефиной. И вот 15 декабря 1809 года протокол развода был подписан и отправлен в Рим для подтверждения. Обычно это тянулось очень долго. На этот раз он был подписан в тот же день и немедленно отправлен в Париж.

Из Парижа в Петербург полетела депеша, в которой предписывалось послу Коленкуру неофициально запросить царя относительно его сестры Анны. Для русского двора это было землетрясение, причем почти критическое. Его отголоски докатились даже до Лондона. Оттуда тотчас примчался личный посланец премьер-министра с кучей денег «в карманах».

В Вену полетела депеша, где графу Шувалову предписывалось тонко прозондировать почву: а что, если Наполеон запросит себе в жены дочь Франца. Какова будет его реакция? «Доложить лично государю», — была приписка.

Англичанин в Петербурге не спал. Тайно встретился с Паленом, Беннигсеном, Зубовым, Талызиным и другими видными арис-тократами. Одних напугал тем, что об их поступке узнает Европа, других — что Англия не будет покупать у них пшеницу. Прибывший тем временем из Вены граф Шувалов донес Александру, что, если австрийцы получат это предложение, оно будет встречено с пониманием. И он дал совет Александру — согласиться. И Александр стал склоняться в эту сторону. Трудно сказать, чей был бы верх, не отбудь граф Шувалов на другой день в Вену.

Доброходы, видя колебания царя, обрушились на его мать, Марию Федоровну. Да и сами не очень-то церемонились с царем. И Александр I, откладывая ответы наседавшему Коленкуру, все же вынужден был дать такой ответ: он не против, но сильно возражает царица… его мать, ссылаясь на то, что Анна слишком молода, ей нет еще и 16 лет. Ответ послу решил вручить сам Александр I. Наверное, этим он хотел несколько отвести недовольство французского владыки. Коленкур, получив его, странно посмотрел на императора. Увидев его взгляд, царь как-то растерянно произнес:

— Это ведь царица, мать. Сами понимаете.

Посол раскланялся и удалился. Недобрый взгляд бросил царь в спину посла. Что это? Незабытый ответ Бонапарта? Ведь многие из его окружения стали замечать, что после Аустерлица царь стал совершенно другим. До этого он был кроток, доверчив, ласков. Теперь стал подозрителен, строг, неприступен и нетерпим, когда ему говорят правду.

Вопрос о своей женитьбе Бонапарт поставил на совете с высшими чиновниками. Там были выдвинуты ими две кандидатуры: Анна Павловна, сестра Александра I, и дочь императора Франца, Мария-Луиза. Мнения разделились. Решили официально запросить Вену. Пока шли запросы, Бонапарт узнал, что австрийцы согласятся с радостью, а в России многие аристократы против. Хотя посланец граф Шувалов уговаривал царя принять положительное решение. Из России пришел официальный ответ с просьбой к Наполеону подождать, когда Анне исполнится 16 лет, а Австрия сразу ответила положительно. Бонапарт, раздраженный таким упорством России, выбрал Марию-Луизу. Но продолжал писать любящие письма Жозефине.

И закрутилось колесо. МИД Франции официально запросило посла Австрии Меттерниха, согласен ли император Франц отдать свою дочь за Бонапарта. Меттерних тотчас заявил о согласии. Значит, Австрия уже знала об ответе России. Кто сообщил? Тайна. Не Англия ли? Тут же был подготовлен брачный договор. Вернее, взяли из архива и просто переписали брачный договор Людовика XVI, когда тот женился на другой эрцгерцогине Марии-Антуанетте, которой позже, вместе с мужем, отрубили голову. Франц моментально подписал договор.

Вскоре состоялась свадьба Бонапарта. Она была довольно странной. На следующий же день после подписания договора в Вену, где должна была состояться свадьба, Бонапарт отправил в качестве жениха… начальника главного штаба Бертье, этого грубого, большеголового, неуклюжего коротышку, который даже на венчании беспрерывно грыз ногти.

В Вене же этот брак воспринимали как орудие спасения. 11 марта в Вене, в соборе, состоялось это странное бракосочетание. Маршал Бертье и эрцгерцог Карл вдвоем провели всю церемонию. Начались поздравления. Подавленная Мария-Луиза еле стояла на ногах. В их семье раньше говорили о Бонапарте как о самом злом, страшном человеке. И вдруг…

Когда очередь поздравлять невесту дошла до русского посланца, граф в отличие от других, поняв состояние невесты, постарался внушить ей:

— Бонапарт не так плох, как его рисуют здесь, в Вене. Он любящий семьянин, который разделяет свою любовь к вам с любовью к Франции. Во имя этого он выбрал вас, Мария, в жены, с большой надеждой, что вы родите ему наследника. А когда у вас случится это, так ожидаемое им событие, вы поймете, что лучшего мужа вам не надо. Так что улыбнитесь: вас ждет прекрасное будущее!

Как правильно он угадал замысел Бонапарта. Его слова бальзамом легли на сердце Марии-Луизы. Восемнадцатилетняя принцесса сама уже подумывала о ребенке. Природа толкала ее к этому. И слова Шувалова попали в цель. Прямо на глазах она изменилась. Улыбнулась и тихо сказала:

— Я вас не забуду, граф.

Вскоре молодая жена отбыла к мужу.

Как Шувалов оказался в Вене? Несколько человек в обществе вырабатывают политику, а уж потом политика движет обществом. Наполеон, заключивший мирный союз с Россией, ожидал от нее помощи. Например, в войне с той же Австрией. Но император с византийским мышлением хитрил, и Бонапарт реальной помощи не видел. Не очень-то Россия хотела порвать с Англией, этим замечательным рынком сбыта. Отсюда и недоверие к России.

В свою очередь, Александр I тоже не особенно доверял Бонапарту, который не очень-то торопился выполнять свои обязательства. Таким образом, недоверие росло. Россия все же боялась остаться наедине с Наполеоном, войска которого близко подошли к ее границам. Единственным союзником оставалась недобитая Австрия. О Пруссии в это время нечего было и думать. Так вот, чтобы наладить отношения с Францем, который с опаской смотрел на союз Франции и России, Александр решил отправить своего генерала в качестве особого представителя, памятуя о том, что он когда-то очень понравился Францу. И он не ошибся.

Франц очень тепло встретил генерала. Они подолгу разговаривали на разные темы. Весьма культурный император мог убедиться в начитанности русского генерала, в глубоком понимании происходящих событий. Он давал точные, по мнению императора, рекомендации. Поведал он ему и о своих предках, которые не жалели сил на ниве укрепления Российского государства.

Его дед, Петр Иванович Шувалов, — генерал-фельдмаршал времен Елизаветы Петровны, за свои деяния был пожалован в 1746 году в графы, с правом наследства. Он много сделал для внутреннего устройства страны: уничтожил внутритаможные службы, повысил пошлины на ряд товаров, что способствовало развитию российской промышленности. Отец, Андрей Петрович, очень грамотный, культурный человек, автор оды на смерть М. В. Ломоносова. Был в комиссии по переводу Вольтера, председателем комиссии по древней истории России. Создатель заемного банка, покровительствовал художникам.

Когда он рассказывал о своем отце, император с доброй улыбкой на лице спросил его:

— А не пробовал ли ты сам писать стихи?

На что посланец ответил:

— Я, Ваше Величество, выбрал другую стезю. Моя тропа — это песнь ядра или свист пули. А мои танцы — прекрасный конский галоп в атаке.

Император рассмеялся:

— А все же в твоих жилах что-то есть от отца!

Эти встречи все более сближали, пока тайно, обе страны.

Александр I был очень доволен своим представителем. Доверие выразилось в том, что Шувалов был направлен в Париж на встречу с Наполеоном. Встреча проводилась по просьбе французского императора. А причиной ее было то, что обстановка в Европе накалялась. Бонапарт без всяких условий захватил герцогство Ольденбургское, которое, по его мнению, очень плохо боролось с континентальной блокадой, лишив Петра Ольденбургского его герцогства, а следовательно, и его сына Георга, мужа Екатерины Павловны, старшей сестры Александра. Тот не мог этого простить. Почувствовав охлаждение, Коленкур немедленно доложил об этом Бонапарту, который обратился к Александру с просьбой о встрече. Царь доверил провести ее Шувалову.

Встреча состоялась 6 мая 1811 года в Сен-Клу. Начал разговор Наполеон:

— Я не хочу воевать с Россией, — заявил он, — пока она не нарушит Тильзитский договор.

Далее он заявил, что не верит миролюбию Александра. Его речь, наполненная жалобами, часто перемешивалась с угрозами.

— Я знаю, как выигрывают и проигрывают сражения, поэтому меня нельзя запугать…

И тут же заявил о выгоде дружбы с ним, сравнив Павла I и Александра I.

— Войска Павла побеждали в Италии, — говорил он, — но этот император нажил только долги, а Александр, проигрывая сражения, получил Финляндию, благодаря вам, генерал.

При этих словах Шувалов не сдержал улыбки, а Наполеон продолжал:

— Молдавию, Валахию. Так что пусть император подумает, с кем ему выгодно дружить.

Шувалов все доложил Александру.

— Что делать? — спросил тот.

Шувалов ответил:

— Ваше Величество, вам решать, чего вы хотите: войны или мира.

Царь задумался.

По возвращении Шувалова в Вену встречи с императором продолжились. На одной из них Франц выглядел весьма расстроенно. Шувалову он поведал, что Наполеон понуждает его к заключению мира. Шувалов быстро взглянул на него:

— И просит, чтобы вы помогали ему вой-сками?

Император не ответил, только опустил глаза.

— По всей видимости, — сказал граф, — мое нахождение в вашей стране становится нежелательным?

С виной на лице император кивнул головой. «Понятно, — подумал Шувалов, — Австрия вынуждена выбрать Наполеона, так как думает, что Франция сильнее нас. Так… Да, надо срочно ехать в Россию. Войны не избежать».

Как по мановению волшебной палочки, он был срочно отозван в Санкт-Петербург. С радостью и с тревогой в сердце возвращался он на Родину. По прибытии он отказался от отпуска, а попросился в армию. Получив корпус, тотчас начал, по примеру своего первого учителя Суворова, его подготовку. Он всем своим существом чувствовал, что вот-вот засвистят ядра.

В это же время в Париже, по случаю именин императора, был прием дипломатического корпуса. Бонапарт, обходя стройный ряд дипломатов, остановился напротив князя Куракина, посла России во Франции, и обрушился на него. Он обвинил Александра в неверности союзу, в неприязненных действиях и потребовал, чтобы Куракин подписал соглашение, которое уладило бы все недоразумения. На что посол ответил, что у него нет таких полномочий. Наполеон крикнул:

— Так потребуйте! И учтите: пока секретные намерения вашего двора не станут открытыми, я не перестану увеличивать армию…

Вскоре стало известно, что Бонапарт потребовал от Австрии и Германии, чтобы они направили в его войска по 30 тысяч человек. Обо всем этом посол сообщил Александру I. В России многие убедились, что войны не избежать.

В ночь на 24 июня 1812 году Бонапарт приказал начать переправу через Неман. Рубикон был перейден. Первыми на русский берег вступили 300 поляков из тринадцатого полка. О переходе Наполеоном русской границы Александр узнал поздно вечером 24 июня, находясь на балу в его честь, данном градоначальником города Вильно. Он вызвал к себе министра полиции Балашова и приказал ехать к Наполеону с его письмом. И дал ему наставление передать на словах: «Если Бонапарт намерен вступить в переговоры, пусть отведет армию за границу. Если он этого не сделает, я даю слово, что в будущем не приму никаких условий о мире, пока последний французский солдат не покинет границы России».

Наполеон принял Балашова в Вильне. У него было две встречи с Бонапартом, в которых он слышал долгие тирады в адрес царя, обвиняемого во всех грехах. Он ответил на предложение русского императора. Вторая встреча закончилась его словами:

— Готовы ли лошади генерала? Дайте ему моих лошадей, ему предстоит долгая дорога.

Балашов доложил обо всем Александру. Вопрос о войне был решен окончательно и бесповоротно.

Закончив переправу через Неман, Бонапарт, вопреки ожиданию, на его восточном берегу не встретил ни одной живой души. Удивленный, он приказал следовать на Вильно прямой дорогой. В это время в русском штабе царила растерянность: что делать? Одни, во главе с Александром I, предлагали встретить врага в укрепленном лагере в Дриссе. Но многие генералы, в том числе и Барклай де Толли, боялись, что Наполеон обойдет этот лагерь, и он должен будет капитулировать. Вторая армия под командой Багратиона отступала на Минск.

Барклай принял решение: не принимать сражение под Дриссой, а отступать на Витебск. Разгневанный Наполеон, который жаждал генеральной встречи, бросился вдогонку за Барклаем.

— Я заставлю этого трусоватого генерала принять бой. Он у меня не отвертится! — говорил Наполеон.

Барклай это понимал, как понимал он и другое: уйти от Бонапарта непросто. Он знал его умелые, быстрые переходы. Спасение могло быть только в двух случаях: бросить обоз, пушки и налегке уходить от него. Но что дальше ждет его? Гибель! И второй вариант: оставить самых умелых, храбрых генералов, которые сумеют задержать врага. Выбор пал на Шувалова и Тучкова. Отпуская их, Барклай сказал:

— Сегодня вы — спасители России. Она никогда не забудет ваш героизм. Я верю в вас. С богом.

Павел Андреевич умело выбрал позицию — участок единственного прохода, который находился между многочисленными болотами и озерами. Сосредоточив артиллерию в центре, он мощным огнем встретил Даву, который поклялся своему императору сломить это русское сопротивление. Французы лихо атаковали. Но встретив не упорное, а жестокое сопротивление, несколько раз откатывались назад.

Наполеон скрежетал зубами: Барклай уходил! Это грозило тяжелыми последствиями. Французы ужесточили атаки, получив подкрепление. Но все было бесполезно. Русские стояли насмерть! Наконец Шувалов получил приказ об отступлении. Войска Барклая были в безопасности. Последняя атака французов. Схватка кипела в траншеях. И… пуля попала в генерала. Семен и еще несколько солдат вытащили своего генерала с поля боя. Узнав о ранении Шувалова, Барклай назначил командующим корпусом генерала Остермана-Толстого, который тоже под Островко двое суток не давал французам двинуться вперед.

В этой суете все забыли о раненом генерале. Лишь Семен разыскал где-то крестьянскую телегу, бросил туда хорошую охапку соломы и, уложив раненого, погнал коня за уходящими солдатами. Генералу было плохо. Благо, они столкнулись с Раевским, который тоже отходил к Смоленску. Узнав, кто в телеге раненый, он послал за своим врачом, а сам подсел к Шувалову. Через силу тот поднялся и сколько ни уговаривал его генерал, он не ложился. Между ними завязался разговор. Раевский очень сетовал, что оказался под руководством Барклая, который из-за своей трусости не принимает решительного боя, да и вообще армия разбросана.

— Да, я с тобой согласен. У французов все собрано в одном кулаке. А у нас два главнокомандующих: Барклай и Багратион.

Прибыл врач и осмотрел рану.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — я все сделал, чтобы спасти вашу жизнь, но… дальше она в ваших руках. Вам требуется хороший медицинский уход. Вы меня поняли?

— Благодарю вас, доктор, я постараюсь выполнить ваше требование.

— Постарайтесь, генерал.

Когда они остались вдвоем, Раевский предложил ему немедленно ехать в тыл.

— Смоленск мы вряд ли удержим. Хотя я буду стоять до последнего. Так что, Павлуша, срочно уезжай, битва тут будет знатная.

Видя, что граф молчит, Раевский стал настаивать.

— Дай слово, что уедешь немедленно. Или я выделю конвой, и он увезет тебя насильно.

В ответ Шувалов улыбнулся.

— Я думаю, ты бы так не поступил.

Они улыбнулись друг другу. Раевский коснулся его щеки своей, вскочил на коня и поскакал догонять своих.

Лекарь Раевского помог Шувалову. У него прибавилось сил, и он стал подумывать о возвращении в армию. Да Семен не пустил.

— Ваше сиятельство, что хотите со мной, то и делайте, но я повезу вас дальше. Что сказал вам лекарь?

Но Семену не удалось сразу увезти его. Он еще встретился с Дохтуровым, Неверовским, Цибульским. И все в один голос говорили, что Барклай не способен оказать сопротивление Наполеону, нужна другая, более колоритная фигура. К ним присоединился князь Волконский, которому срочно надо было возвращаться в Петербург.

— Друг мой, — обратился к нему Шувалов, — я хочу написать письмо императору и прошу тебя передать его ему.

— Хорошо, только с условием: я передаю письмо, а ты уезжаешь лечиться.

Шувалов посмотрел на Волконского грустными глазами и прошептал:

— Согласен.

Он попросил перо и бумагу и, сильно прихрамывая, ушел в другую комнату.

Князь недолго его ждал. Шувалов вышел с конвертом в руках. Видя, как графу тяжело идти, Волконский подскочил к нему.

— Вот, — протянул Шувалов незапечатанный конверт. — Ты прочти его.

— Я чужих писем не читаю, — ответил Волконский.

— Я прошу тебя, князь, прочти, там нет никаких тайн.

— Ты настаиваешь?

— Будь любезен.

Волконский достал письмо. Сначала глаза его побежали по строкам, потом их бег замедлился. Когда дочитал до конца, лицо его побледнело. Характер царя он знал хорошо.

— А ты, граф, не боишься?

— Нет, князь, я боюсь только за Родину.

А в письме Шувалов писал: «…Исходя из вышеследующего, хочу сказать Вам, Ваше Величество, если Вы не дадите обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что все может быть потеряно безнадежно. Генерал Барклай и князь Багратион очень плохо уживаются. Последний справедливо недоволен… Нужен, повторяю, один начальник над обеими армиями и необходимо, чтобы Ваше Величество назначили его, не теряя ни минуты, иначе Россия погибнет».

Князь Волконский выполнил свое обещание, как и граф Шувалов.

Александр, получив письмо, долго ходил с ним по кабинету, читая его много раз. Наконец, сел в кресло, взял колокольчик, но опять задумался. Он знал, кого могут предложить… Но после Аустерлица к генералу от инфантерии Кутузову у него появилась какая-то неприязнь. И все же он позвонил и приказал собрать Государственный Совет.

Вскоре собрались: председатель Совета Салтыков, генерал Вязмитинов, Лопухин, князь Кочубей, министр Балашов и генерал от артиллерии Аракчеев. До этого письма в Совет поступили рапорта Барклая и Багратиона. Зачитав их, Салтыков зачитал и письмо Шувалова. Они знали отношение императора к Кутузову. Но как ни судили, ни рядили, письмо Шувалова заставило их принять решение. Россию надо было спасать. Главнокомандующим над обеими армиями стал генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Было выполнено и требование дворян обеих столиц. Но не только их. В армии, как в офицерской, так и в солдатской массах, говорили о Кутузове. Многие видели в нем не только черты сибаризма, лени, лукавства, но видели главное: большой ум и безусловный военный талант. Когда об этом узнал Шувалов, он воскликнул:

— Эта прекрасная весть — бальзам на мою рану!

Бонапарт так и не мог получить долгожданного сражения. А войска его таяли. Уже тогда он почувствовал недоброе от такой тактики русских.

Талейрану удалось уговорить часть сенаторов, и они проголосовали за низвержение династии Наполеона. Этому «помог» друг Наполеона Мармон, который, не дождавшись сообщения от императора, не то обиделся, не то… но уж тут домыслы могут быть разные. Наверное, и фунт стерлингов сыграл свою роль, хотя история умалчивает об этом, но Талейрану удалось окончательно перетянуть маршала на свою сторону. Солдаты было завозмущались, но маршал нашел слова, чтобы их успокоить. А народ, уставший уже от всех побед и поражений, безразлично взирал на происходящее.

Александр готовился к въезду в Париж. Задерживало одно: отречение Наполеона. Решение части сенаторов о голосовании союзники не очень-то брали в расчет. Они понимали, что пока сам Бонапарт не отречется, военная сила будет за ним. А раз так, то все будет в подвешенном состоянии и еще неизвестно, чем оно обернется. Только отречение на их условиях позволяло союзникам рассчитывать на свою победу. И они, затаив дыхание, ждали этого сообщения.

Утром 4 апреля Бонапарт произвел смотр своим войскам. Он выступил перед ними с горячей речью:

— Солдаты…неприятель овладел Парижем!.. Поклянемся же его оттуда выгнать! Победить или умереть!

— Клянемся! — был дружный ответ.

Это влило в Бонапарта уверенность, и он решительно вошел во дворец. Здесь его ждали маршалы. Они выглядели понуро, печально и молчаливо. Тут были его старые соратники: Макдональд, Бертье, Ней, Удино. Наполеон рассказал им о только что прошедшей встрече и объявил, что солдаты горят желанием идти на Париж.

И вдруг поднялся Ней. Твердо глядя на Бонапарта, он сказал:

— Мы на Париж не пойдем.

Наполеон посерел:

— Армия подчиняется мне, — сказал он.

— Нет, сир, она подчиняется генералам.

Наполеон понял смысл этих слов, пробежал глазами по их лицам. Они были напряжены, но он не встретил ни одного, кто бы хотел его поддержать или хотя бы выразить сочувствие.

— Что же вы хотите? — спросил он уже спокойным голосом.

— Отречения, — в один голос сказали они, добавив, что Мармон перешел на сторону врага.

Это был удар в спину. Но железная выдержка императора не подвела и здесь. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Маршалы были изумлены.

Наполеон прошел к себе в кабинет, но довольно быстро вышел. В руках был листок. Он зачитал его. В нем говорилось, что раз он является единственным препятствием к миру, он отрекается от престола в пользу своего маленького сына…

С этим документом Коленкур и Макдональд выехали на переговоры к союзникам. А те не скрывали своего торжества. Но особенно радовались роялисты. Они, как дождевые черви, повыползали из нор, заранее предвкушая победу, и, как пчелы, окружили русского царя. А тот, отбиваясь от них, думал только об одном: как он будет въезжать в Париж. Талейран обещал ему бурную встречу, уверяя, что народ устал от Бонапарта и готов принять любую власть. В душе царь уже не был против Бурбонов, считая, что они, наученные историей, теперь будут совсем другими правителями, но по-прежнему отмалчивался.

30 марта Александр занимался главным образом тем, что подбирал для себя одежду и беспрерывно посылал своего личного доверенного графа Шувалова на переговоры, особенно с австрийским императором, который никак не мог решить, поедет он в Париж вместе с Александром или нет. Ему что-то нездоровилось, а может быть, он просто притворялся. Александр даже начал нервничать, когда узнал, что и прусский король что-то заколебался. Царь догадался: им не хотелось быть на вторых ролях. Они понимали, что главная заслуга во взятии столицы, как и в отречении Бонапарта, принадлежит русскому царю. А вот быть участниками его свиты гордость не позволяла. Отговорка Франца имела почву под ногами, а вот у пруссов… Пришлось графу Шувалову напомнить прусскому королю отдельные моменты его жизни. Только через это он получил согласие. С этим граф вернулся к царю. Получив это сообщение, царь скривился:

— Другой бы бегом бежал, а он… — Александр не договорил.

Взял со стола шляпу, повертел ее в руках, надел на голову.

— Как считаете, граф, она мне к лицу?

— Вы в ней великолепно выглядите!

Тот еще покрутился, снял ее и положил на место.

— А как с австрийцами? — спросил царь, глядя на графа.

— Ну что, Ваше Величество, придется опять ехать!

— Да, мой друг! И спросите у этого невыносимого старика, будет он или нет. Откладывать въезд просто неприлично. Если он не может… как вы думаете, граф, кого нам следует принять?

Граф, не раздумывая, ответил:

— Князя Шварценберга.

Он знал его неплохо. С ним можно было и договориться, по крайней мере упрямцем он не был.

— Хорошо, граф, Шварценберг так Шварценберг. Но скажите им, что завтра мы въезжаем в Париж. Так что без князя, — царь улыбнулся, — не возвращайтесь.

Граф с князем прибыли около восьми часов утра, и Шувалов тотчас доложил об успешном выполнении его задания.

31 марта в 10 часов союзные войска начали движение к Парижу. Впереди шел полк казаков во главе с генералом Платовым. Все в новых черных мундирах, лихо заломленных папахах. Бороды подстрижены, глаза каждого всадника светились интересом и особой радостью, что он в стране побежденного французского императора. Гнедые кони переливались серебристым цветом.

В десяти шагах от них гарцевал Александр I. Он в темно-зеленом кавалергардском мундире с орденами. На голове — черная шляпа с белым султаном. Император, высокий, стройный, уверенно сидел на белом тонконогом арабском скакуне. Между прочим, подарок Бонапарта. И стройный всадник добавлял своему коню то изящество, которое очаровало парижан. А его чарующая улыбка, светившиеся лаской и добротой голубые глаза заставляли людей приветствовать его, как будто к ним прибыл давно ожидаемый друг нации.

Слева от царя гарцевал Фридрих-Вильгельм. Лицо его было насуплено, возможно, оттого, что вся радость встречи досталась русскому императору. Рядом князь Шварценберг с графом Шуваловым. Они о чем-то разговаривали, изредка бросая взгляды то на толпу, то на царскую особу. Сзади них трусил князь Талейран. Иногда он перебрасывался словами то с графом, то с князем.

И вот они в центре Парижа. Царь имел намерение остановиться в Елисейском дворце. Но тут вмешался Талейран:

— Ваше Императорское Величество! Я бы не рекомендовал сейчас в нем останавливаться.

Царь с удивлением посмотрел на Шарля.

— Князь почему-то против? — царь посмот-рел на Талейрана.

— Ваше Величество, я имею данные, что минеры заложили несколько пудов пороха, и я бы не советовал вам рисковать жизнью.

Царь повернулся к Шувалову.

— Ваше Величество, я думаю, у нас нет оснований не доверять князю, — Шувалов слегка поклонился Талейрану. — У вас на пути сюда было столько риска, зачем испытывать судьбу? Князь предложит нам, надеюсь, что-то достойное и, главное, безопасное.

Талейран улыбнулся графу, склоняя в знак уважения за такие слова голову и ответил:

— Прошу в мой дворец.

Царь был не очень рад такому решению. Это было понятно по тому, что улыбка, досель игравшая на его лице, вмиг исчезла. Но торговаться посреди города царь не хотел. Он опять взглянул на Шувалова. Но что тот мог сказать?

— Государь, для меня ваша жизнь дороже чего-либо. Раз нас приглашают в гости, нам не придется ждать обеда.

Эта шутка несколько сгладила не очень хороший настрой царя. Он улыбнулся и легко тронул коня.

Площадь была забита народом. Вначале безмолствовавший, он вдруг разразился диким воплем. Царь вздрогнул, казаки взяли полумесяцем. Но эта осторожность была напрасной. Если предместья встречали царя молчаливыми, угрюмыми взглядами, то здесь, казалось, взорвалось ядро восторга.

— Рус! Рус! Император. Глуах! Глуах!

Сердце императора возликовало. Осадок от предложения Талейрана быстро прошел. Добродушная улыбка, застывшая на его лице, и пленительные поклоны покоряли французов. Забыт их бог, Бонапарт, перед ними новый, доселе неизвестный небожитель. Позволь им, они бы подняли его вместе с лошадью и несли до самого замка бывшего министра.

Продемонстрировав ловкое владение лошадью, царь также изящно спрыгнул с нее, чем заработал гром аплодисментов. Так под сокрушительное, но уже русское: «Слава! Слава!» поднимался он по ступенькам дворца Талейрана. Его на каждой ступеньке встречали высокие, в безукоризненных ливреях, лакеи. И вот он в отведенной для него комнате. Окно выходило во двор. Оно отсекло уличную какофонию. Было тихо, свежо. Император расстегнул узковатый ворот и подошел к окну.

Дворик был выполнен в восточном стиле. В центре — фонтан. От него разбегались дорожки, посыпанные битым кирпичом и обсаженные разными, и даже диковинными растениями. Затененные беседки притягивали своей загадочностью и прохладой.

В дверь постучали, не дав императору побыть одному, насладиться прекрасным видом.

— Да! — голос прозвучал властно.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался хозяин.

— Ваше Императорское Величество! — напыщенно-торжественным голосом произнес Шарль. — Не желаете ли откушать?

— Благодарю, — ответил царь, ибо давно испытывал чувство голода, а въезд отнял довольно много времени.

Он застегнул ворот и величественно двинулся к двери.

У входа в столовую его ожидали несколько десятков человек. Среди них ему почему-то бросился в глаза граф Прованский, стоявший в стороне от всех с Фридрихом-Вильгельмом. В последнее время Александру стало известно, что Фридрих, заверяя его в вечной дружбе, даже приведший его к гробу Фридриха Великого, где они дали клятву в верности, стал выпрашивать у Бонапарта западные области России в обмен на предоставленные против русских войска. Отношение Александра к нему изменилось, но он не подавал вида. Император даже поморщился, подумав, что граф начал радеть за свое наследство. Но что скажет Иосиф, согласится ли он оставить внука без короны? Невдалеке от них стоял моложавый человек, на которого царь тоже обратил внимание. «Да это же Чернышев. Смотри, вернулся. Теперь ему нечего бояться», — царь улыбнулся, вспомнив его историю. Чернышев завербовал одного француза, кажется, какого-то Мишеля, и тот поставлял ему разные важные сведения. Но полиция пронюхала про дела Чернышева, и ему пришлось поспешно бежать из Парижа. А в его доме под ковром нашли затерянное письмо Мишеля и осудили на гильотину. Царь вздохнул и подумал: «Надо узнать про семью и помочь ей, если она нуждается».

А вот целая толпа роялистов. Тут и Карл Артуа, этот нахал и бессовестный человек, герцоги Ангулемский, Беррийский… «Как воронье», — подумал царь. Они расступились, низко кланяясь. Александр кивком головы ответил на их приветствие. Царь уже хотел свернуть к двери, около которой стояли два вышколенных лакея, но Шарль загородил собой дорогу и, низко склонившись, рукой сделал жест, говоривший о том, что ему следует идти дальше.

Они вошли в уютную, обставленную со вкусом, комнату. За столом, уставленным всякой снедью, стояло всего пять кресел. Одно, у торца стола, выделялось пышным убранством. Хозяин услужливо предложил его Александру. Но, к разочарованию Шарля, царь не торопился располагаться в нем.

Он осмотрел присутствующих. Тут были помимо хозяина король Пруссии Фридрих Вильгельм, князь Шварценберг, вместо занемогшего императора Франца и граф Прованский, который неразлучно стоял с Фридрихом. Александру стало ясно, о чем пойдет речь. Его, как в тиски, возьмут король и граф и будут пытаться уломать или, вернее, вырвать у него согласие на воцарение Бурбонов. В душе он был не против, но опасался бурного возмущения французов, и ему очень не хотелось вести новую войну вдали от России.

— Шарль, — по-дружески обратился он к хозяину, — сегодня у нас праздник и мне бы хотелось отметить его с теми, с кем плечом к плечу мы шли к этой победе. Я попрошу пригласить графа Орлова, графа Шувалова, графа Нессельроде, нашего верного союзника сэра Нейли Кэмпбела. Мой предок, Петр, на пир по случаю победы над шведами приглашал и побежденных. Я видел в числе встречающих бывшего посланника в России графа…

Талейран догадался, о ком шла речь, и подсказал:

— Графа Нарбонна, ныне генерал-адъютанта. Между прочим, министра Людовика XVI, — не без умысла добавил он.

Царь не обратил на последнее слово никакого внимания, а возможно, только сделал вид.

— Но его приезд в Россию сыграл для пославшего роковую роль! — сдерживая улыбку, заявил царь.

Увидев, что у присутствующих это заявление вызвало большой интерес, царь, как бы продолжая интриговать и дальше, сказал:

— Вам об этом очень хорошо расскажет граф Шувалов.

Пока шел этот разговор, слуги, словно ожидавшие этой команды, быстро принесли кресла, дополнительные приборы, а хозяин со змеиной улыбкой на устах сам вызвался пригласить названных господ. Только прикрыв за собой дверь, он тихо выругался, поняв, что провести русского царя ему не удалось.

— Ну что ж, — прихрамывая, сказал он. — Господи, помоги! — и украдкой перекрестился.

Этот отлученец, может быть, впервые вспомнил о Боге.

Обед начался с того, что царь поздравил всех присутствующих с большой победой:

— … Европа избавилась от человека, который почти полтора десятка лет нарушал в ней спокойную, размеренную жизнь. И нам еще предстоит обсудить его судьбу, — эти слова он произнес жестко, с плохо скрываемой угрозой. И все почувствовали, что внутри царя все кипит. Неужели он все еще вспоминает тот оскорбительный ответ Бонапарта? Александр уловил на себе чей-то пристальный взгляд и посмотрел на графа Шувалов. И вдруг вспомнил их давний разговор. Тон его выступления несколько смягчился:

— Я думаю, — продолжил он, — мы бы-ли… — он задумался, подбирая слово, лучше этого не подобрал и сказал, — когда-то и партнерами. Поэтому жестокого решения не будет. Конечно, ему придется полностью отречься. Это факт. Но мы подумаем, как возместить ему потерянное.

Последние слова явно не понравились графу Прованскому и англичанину. Фридрих остался абсолютно равнодушным. Или сделал вид. Он словно боялся по-прежнему сказать что-то резкое в адрес бывшего владыки. Но чего-то особого ждать от австрийца не приходилось. Все понимали его щекотливое положение. Было ясно, что решение примет император.

А перед самым окончанием обеда, когда, кажется, все вдоволь наговорились и наступило молчание, его неожиданно нарушил прусский король, молчавший в течение всего обеда.

— Брат мой, — обратился он к Александру, — Вы обещали, что граф расскажет, какую пользу принес России приезд графа Нарбонна.

Услышав свое имя, граф быстро что-то проглотил, салфеткой аккуратно приложился к губам и издали посмотрел на царя. Тот улыбнулся и, взглянув на Шувалова, сказал:

— Граф, попрошу вас, отройте секрет Михайло Ларионыча, светлая ему память.

Шувалов понял, о чем речь, сдержанно улыбнулся и начал:

— Когда в Вильно появился посланец Бонапарта, его светлость генерал-адъютант господин Нарбонн, мы постарались, чтоб об этом узнал посол в Турции князь Кутузов и… сам турецкий султан, которого посол убедил в том, что посланец прибыл на заключение мира. Султан, который до этого и слышать не хотел о мире, сразу согласился, подумав, что войска, приготовленные для встречи Наполеона, Россия теперь может двинуть на него.

Шувалов посмотрел на императора. Тот, довольный, кивнул головой. Гости заулыбались. Но на этом инцидент с Нарбонном не был окончен. Поднялся сам герой повествования. Он улыбнулся графу Прованскому, чем удивил Александра и других гостей. «Уже успели спеться», — подумали они. Он откашлялся и начал. Глаза его смеялись.

— А я-то думал, зачем они меня так обхаживали? И долгие встречи, пышные банкеты. Но вдруг утром ко мне внезапно явился граф… Косубей…

— Кочубей, — поправил его Шувалов.

— Да, извините, граф Кочубей с…

— Нессельроде, — опять подсказал Шувалов.

— Да, с ним. И вы, сиятельные господа, думаете с чем? — он обвел компанию смеющимися глазами.

— С прощальным визитом. Я что-то не помнил, что уведомлял их о своем отъезде. А дальше… дальше мне с царской кухни принесли на дорогу таких великолепных, вкусных съестных припасов, что, клянусь, господа, мне захотелось остаться, чтобы повторить…

Раздался дружный смех.

— Но, господа, — подождав, когда смех стихнет, продолжил Нарбонн, — ко мне явился, кто вы думаете… кучер и объявил, что карета подана.

Опять смех. После сказанного, приложив руку к сердцу, Нарбонн, глядя на Александра, поклонился ему и сказал:

— Я был очень благодарен за вашу заботу. Уничтожая эти припасы, вспоминал вас самым добрым словом. Еще раз хочу выразить Вашему Императорскому Величеству свою сердечную благодарность и заверяю вас, что я не был в обиде за мое столь скорое отбытие. И мне кое-что удалось узнать…

Тут рассмеялся и император, а Нарбонн закончил довольно печальным, но скорее на-игранным, голосом:

— Только жаль, что мои сведения не сыграли такой роли, как мое появление.

Кое-кто даже хлопнул в ладоши. Все оценили тонкий юмор этого аристократа.

А на другой день жизнь закрутилась. Решать вопросы без Австрии Александр не хотел. Поэтому он пригласил к себе Шувалова и опять срочно отрядил в Дижон, куда перебралась ставка австрийского императора. Поездок было много. Один только вопрос: оставить или нет императорский титул Наполеону, потребовал нескольких поездок. Победила позиция Александра. Он настоял на сохранении титула.

Потом Францу захотелось, чтобы его дочь, а может быть, она сама его попросила, из Блуа переехала в Рамбуйе. Сопровождающим Франц просил назначить графа Шувалова. Как тот догадался, дочь вспомнила день своего бракосочетания, когда единственным человеком, который смог ее успокоить и так благотворно повлиять на настроение, был как раз Шувалов. До этого она была в полном отчаянии. А такое не забывается. Она была так благодарна ему. И вот, когда ее ждал новый переезд, она вспомнила о том милом русском человеке. Александр посоветовал ему взять в качестве охраны сотни две-три казаков. Время было беспокойное.

— С вашего позволения, Ваше Величество, я возьму сотню своих кирасир и две сотни казаков.

Царь согласно кивнул головой.

Чтобы найти замок, где остановилась императрица, Шувалов выслал вперед одного толкового офицера, знавшего французский, с двумя казаками. Путь Шувалов избрал юго-западный, подальше от Фонтенбло, где еще находился низложенный император со своей гвардией. Существовала опасность, что через своих шпионов он мог знать о поездке и попытаться захватить жену и сына. Поэтому через Версаль он пошел на Шартр, затем на Шатоден и Вандом. Там его встретил посланный офицер и проводил до замка, где проживала императрица.

Он стоял на высоком холме, у подножия которого несла свои воды голубая Лаура. Один из герцогов Орлеанских два столетия тому назад выбрал это место в нескольких лье от Блуа, среди нескончаемой равнины, слегка нарушаемой небольшими, плавными возвышенностями. Само место говорило о том, что тут царствует спокойствие.

Появления гостей Луиза ждала уже несколько дней. Она сразу узнала графа и, счастливая, подошла к нему.

— Вы? — не то спросила, не то выкрикнула она, а глаза ее сияли от счастья. — Проходите, — и она пригласила его в зал.

Было тихо, спокойно. Время здесь застыло. Этого-то и не выдержала молодая императрица. Она не знала, что делается там, в беспокойном Париже, что с ее мужем. Шувалов коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал ей о положении Бонапарта. По ее лицу он не понял: не то она опечалилась, не то ей было все безразлично. Оно просто сделалось каким-то неживым. Тишина заставила ее бежать отсюда. Но что ждет ее там?

— Ваше Величество, — обратился к ней граф, — Вам не приятны такие сообщения. Извините, но врать я не умею.

— Не в этом дело, граф, — вздохнув, сказала она.

Но пояснять не захотела. Воцарилось молчание. Граф решил осмотреть зал. Он был в нем впервые, но бывая во многих замках, особого отличия не заметил. Такой же большой стол с креслами, такое же оружие на стенах, старинные канделябры, свечи в которых, похоже, остались с давней поры. Охотничьи трофеи. Только, может быть, здесь не было шкур на полу, а был цветастый ковер, который помнил жгучие лучи южного солнца.

Так как смотреть было особенно нечего, а Луиза продолжала молчаливо стоять и о чем-то сосредоточенно думать, у графа мелькнула мысль: а вдруг то был просто ее каприз, и она откажется ехать? Кашлянув, он решил ее спросить:

— Прикажете, Ваше Величество, распрягать коней?

— Что, что вы сказали? — переспросила она, как бы приходя в сознание.

— Я спросил, что, может быть, распрягать коней?

— Что вы, что вы. Как только сын проснется, мы можем ехать. Вы, наверное, голодны? Хороша хозяйка, даже не предложила вам отобедать.

Она растерянно стало оглядываться. Увидев на столе колокольчик, взяла его и резко зазвонила. Двери открылись, и показался слуга.

— Слушаю, госпожа, — сказал он, склонив голову.

— Приготовьте обед, — приказала она.

— Он готов, госпожа.

— Вот и хорошо! — она вдруг изменилась. — Пойдемте обедать!

И графу показалось, что она даже хотела протянуть руку, но вовремя опомнилась.

Во время обеда подошла пожилая женщина и что-то шепнула ей на ухо.

— Несите его сюда.

Шувалов догадался, что речь идет о сыне. Трудно было скрыть тот интерес, который внезапно возник в нем. Как-никак наследник великого отца. Что отец велик, вопреки всему, Шувалов не просто верил, он понимал, вернее, даже знал из личного опыта.

Но внести мальчика не удалось. В обеденный зал вбежал крепкий малыш с озорными блестящими глазами. Малыш бесцеремонно подбежал к Шувалову:

— Вы кто: папин маршал? Что-то я вас не видел, — спросив, он задержал на нем взгляд своих серых глаз.

— Нет, я не папин маршал. Я — русский генерал.

— Это папа с вами воевал? — продолжал допрос знаменитый отпрыск.

Граф посмотрел на мать. Та виновато улыбнулась.

— Да, — ответил он.

— Он вас победит! И мы скоро с ним пойдем бить дедушку Франца.

Сказав, обежал стол и вскарабкался на колени матери. От слов сына она засмущалась.

— Ваше Величество, — голос графа звучал серьезно, — я думаю, дедушке не стоит слышать таких слов.

Как прав был Шувалов! Дед соскучился о внуке и дочери и встретился с ними. Каково же было его разочарование, когда он услышал от мальчика эти слова. Его даже передернуло. И он больше не настаивал на том, чтобы Наполеон отказался от короны в пользу сына.

Союзники требовали, а англичане настаивали на полном отречении Наполеона и его наследников, иначе Бонапарт сможет вернуться к власти и опять вздыбить всю Европу. Залогом их требования был переход Мармона на сторону союзников. В отречении Наполеон вынужден был написать, что он, верный своей присяге, отказывается за себя и своих наследников от трона Франции. Узнав об этом, старый Франц улыбнулся в свои пышные усы.

Вопреки спорам союзников, русский царь настоял, чтобы за Бонапартом сохранился императорский титул и чтобы он получил в полное владение остров Эльбу. Кроме того, Бонапарту положили 6 миллионов франков, а его жене и сыну отдали итальянские герцогства Парму, Пьяченцу и Гуасталлу.

А у Шувалова забот после благополучного возвращения из Рамбулье не убавилось. Союзники часто меняли взгляды, и зачастую главным арбитром вынужден был выступать Шувалов. Что-то запросили пруссы, и ему пришлось срочно мчаться в ставку Фридриха. Отладив все вопросы с канцлером Гарденбергом, который вел себя высокомерно, заносчиво, но Шувалов быстро ставил его на место, получив казенную улыбку и заверение в искренней дружбе, граф, наконец-то, выбрался из душного кабинета канцлера. Когда он оказался на улице, то был поражен великолепием майского дня, которое раньше не замечал. Напряженные переговоры первых дней победы, бешеные скачки, доклады, поручения не давали возможности заметить волшебный расцвет весны. И в этот первый, относительно спокойный день, когда никуда особенно не надо было торопиться, ибо для доклада предстояло явиться только завт-ра после полудня, в душе сурового генерала заговорили поэтические нотки. Сказывалась наследственность.

Дышалось легко. Днем прошел дождик, заставивший еще сильнее зазеленеть молодую шелковистую траву и листочки, которые в объятиях нежных солнечных лучей смеялись беззвучно и счастливо, а их шелест от легкого дуновения ветра как бы говорил: «Полюбуйся, какие мы молодые, крепкие и красивые». Генерал улыбнулся.

Граф с небольшим отрядом ехал медленно. Многие с удивлением смотрели на генерала и не узнавали его. Что с ним стало? Обычно он торопился, загонял лошадей, а тут… Шувалов остановил коня. Его поразил вид одного озерка. Тихую серебряную гладь окаймляли удивительно красивые ивы. Особенно одна из них. Ее длинные пряди волос касались воды. Она напоминала склоненную над водой женскую голову.

Шувалов продолжал стоять, любуясь этим завораживающим зрелищем. А тут еще из дальних камышей выплыли утка и селезень. Селезень был важен, царственно нес свою темную головку, следуя за спутницей, которая шустро обшаривала берега. Граф слез с коня, набросив узду на сучок ветвистого дерева, пошел к берегу, где увидел замшелый пенек. Он толкнул его носком сапога — тот был еще крепок — и сел на него. Подошедший Семен почтительно остановился в нескольких шагах. Боясь спугнуть птиц, граф повернулся к нему и негромко сказал, чтобы они ехали на стоянку, а он их догонит.

— Я оставлю двоих кирасир… — начал было в тон генералу шептать капрал.

— Езжайте все! — приказал Шувалов и добавил: — Я догоню!

— Слушаюсь! — козырнул тот и, повернувшись на пятке, на цыпочках последовал к отряду.

Скоро звук конских копыт растаял в вечерних сумерках.

Да, здесь так замечательно было. Похоже, ценность жизни генерал понял только сейчас. Это тихое озерцо, эта пара заботящихся друг о друге птиц, этот склонившийся ивняк. Все просто. Но как жизненно! Хорошо вот так побыть одному… Но еще лучше со своей парой, как этот селезень. Невольно мысли понеслись на далекую Родину, в дорогую ему деревню, где терпеливо ждала его милая, дорогая Варварушка. «Родненькая, — шептали его губы, — скоро мы будем вместе! Потерпи, родная!». И тут ему представилась картина, как он подъезжает к своему дому. А на его широкое крыльцо с криком радости выбегает его женушка, а за ней и детишки. Высыпает дворня.

— Барин приехал! — несется по округе.

— Помогите! — раздался чей-то душераздирающий крик, — помогите!

Кричала женщина, такой голос мог быть только в крайнем испуге, он исходил изнутри, был умоляюще-просительным. Таким призывам не отказывают, ибо они возникают только в минуты грозной опасности для самой жизни.

Граф, выхватив из-за пояса пистолет, направил коня на этот голос. Ломая кусты, он вырвался на поляну, которую пересекала дорога. Быстрый опытный взгляд оценил обстановку. На дороге стояла карета с открытыми дверцами. У дерева женщина, около которой толклись несколько мужчин. Один из них с веревкой в руках. Раздумывать некогда. Выстрел. Пуля летит без промаха. Человек с веревкой свалился на землю. Еще один сбит грудью лошади. От кареты бегут двое. Мгновение — и сабля в руках. Подняв коня на дыбы, Шувалов всю силу своего удара обрушил на бегущего разбойника. Есть еще сила в руках генерала. Разбойник взмахнул руками и, спотыкаясь, сделав несколько шагов, упал на траву. Кто-то из оставшихся бандитов выстрелил, пуля пролетела у виска графа, содрав кожу. Видя, что промахнулся, стрелявший бросил ружье и побежал в лес. Другие бросились врассыпную.

Вложив саблю в ножны, граф соскочил с коня и подбежал к женщине, которая, не выдержав переживаний, упала на землю. Он поднял ее и, посмотрев в лицо, был поражен его видом. Оно было бледное, но эта бледность придавала ей особый шарм нежности и какой-то девичьей целомудренности. Когда она раскрыла глаза, они поразили графа глубиной и той внутренней притягательной силой, перед которой невозможно устоять.

— Кто вы? — тихо спросила она, пытаясь встать на ноги.

Он помог ей встать, потом представился:

— Граф Шувалов.

— Так вы… русский? — с каким-то удивлением и расстройством спросила она.

— Мадам недовольна? — на его губах заиграла улыбка.

— Отчего же! Напротив! — голос звучал уже более уверенно, она приходила в себя.

— Граф, я так благодарна вам за спасение, что не знаю, как мне вас и отблагодарить.

— Простите, мадам, но для каждого русского глас о помощи, тем более, — граф на какое-то время умолк, потом продолжил, — такой прекрасной…

— Что вы, — мило засмущалась она, поправляя волосы.

В это мгновение она была богиней. Эта ее покоряющая кротость…

— Вас не затруднит проводить меня до кареты? — и, смущаясь, добавила: — Я совсем обессилела от страха.

— Мадам, простите, как вас…

— Зовите меня графиней Богарне или просто …Жози.

Шувалов подал ей руку, и она, опираясь на нее, дошла до кареты. Помог ей сесть и стал смотреть кучера. Она поняла и сказала:

— Он убежал, позорный трус.

— Нет, мадам, — раздался чей-то голос, и из кустов вышел пожилой человек с кнутом под мышкой и в богатой ливрее, — я здесь.

— Ну, вот, все и обошлось. Я могу пожелать вам счастливой дороги.

Он взял под уздцы подошедшую лошадь.

— Граф! — испуганно воскликнула она, — Вы хотите бросить бедную женщину на съедение этим волкам? Или для русского… — она кокетливо посмотрела на графа.

Он понял, что она хотела сказать, и ответил:

— Для каждого русского, тем более офицера, долг превыше всего. Он обязывает оказать вам помощь. И я это с удовольствием, — он улыбнулся, — сделаю! Кучер, привяжи коня, — он подал ему уздечку.

Жози подвинулась, дав ему понять, чтобы он сел рядом.

Когда они поехали, она сказала:

— Это не далеко, граф. Проводите, я вам буду весьма благодарна. О! — тревожно воскликнула она. — Вы ранены?

Она нежно взяла его голову и повернула к свету. На виске сочилась кровь.

— Пустяки, — попробовал было он отшутиться.

Но она достала коробку, извлекла из нее бинт, какой-то пузырек. Ее руки действовали ловко и быстро.

— Да вы просто чудесная сестра милосердия, — заметил он, — где этому научились?

— В монастырской школе Форт-Руайяль, — кокетливо, вместе с тем подчеркивая значимость своих слов, ответила она.

Монастырь — значит строгость, послушание, верность.

Быстро темнело. Поглядывая в окно, граф усмехнулся:

— Кажется, всего мгновение тому назад я любовался замечательной картиной. И вот уже темно. А темнота скрыла всю красоту.

— Вы недовольны наступлением темноты, — игриво спросила она и довольно смело добавила: — Но… иногда темнота дарит такие мгновения, ради которых стоит жить.

Граф посмотрел на нее. В карете было довольно темно, но блеск ее глаз не мог приглушить даже сумрак.

Они разговорились о жизни. Она оказалась наблюдательной женщиной и весьма острой на язычок. Так незаметно они подъехали к ее дому.

— Вот и мое гнездышко, — сказала она.

Шувалов посмотрел в окно. Единственное, что он увидел у входа, это белый лев, стоявший на задних лапах, одна из которых была отбита.

— Граф, я приглашаю вас посетить мою обитель. Кстати, надо осмотреть и вашу рану.

Видя его смущение, она добавила:

— Я не кусаюсь, не бойтесь. А рану надо обработать.

— Я не боюсь, — ответил он.

— Тогда милости прошу, — она подала ему руку.

Они шли по галерее. Недостаточность освещения не позволяла хорошо ее рассмотреть, но все же было видно, что на стенах висели весьма ценные полотна, в проемах — не менее ценные античные статуи. Пройдя галерею, хозяйка ввела его в комнату и попросила подождать ее. Ему в глаза бросился прежде всего письменный стол из красного дерева, с золоченной бронзой, с самозакрывающимися ящиками. На нем стоял чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Сбоку — позолоченный подсвечник в три свечи. Вертящееся кресло, обитое зеленым шелком. Даже эти предметы говорили о необычных обитателях этого дома. Кто они? В коридоре раздались шаги, и на пороге появилась Жози в сиянии своей обольстительной красоты. Покоряющая грация ее стройной фигуры была неотразима. А какая плавность движений: то зовущая, то порывистая и непредсказуемая. Даже на знаменитых венских балах ему не приходилось видеть ничего подобного.

Она подала руку, и он, покорный, пошел за ней. Они оказались в святая святых этого дома. Посредине спальни большая кровать в форме лодки с вензелем «Ж». В головах — украшение из двух лебедей. В ногах — два рога изобилия. Все это под балдахином, расписанном золотыми красками, со спускающимися полукруглыми занавесями из индийской кисеи, расшитой золотом. И… волшебный полумрак, наполненный каким-то приятным запахом, заставляющим забыться.

Он уехал, когда было еще темно, унося в своем сердце частицу того необыкновенного счастья, которое можно испытать раз в жизни. А около двери его номера дожидался дремавший в одежде капрал. Генерал на цыпочках прошел мимо. А наутро, ломая радужные надежды графа на отдых, к нему в гостиницу срочно пожаловал императорский посланец.

Его встретил Семен, который давно пробудился и ждал хозяина. На вопрос: «Где генерал?», он не знал, что ответить. Глядя на строгого офицера, у Семена в голове закрутились «чертики» — он искал выхода. Сказать, что генерала нет, значит, как-то выдать его. Но где он мог быть, он тоже не знал. Он стоял и хлопал глазами. Офицер возвысил голос, требуя, чтобы тот немедленно доложил о его приходе генералу.

— А… сейчас… Ваше благородие, я сейчас пойду. Вот уж… да… Вы не хотите водички?

— Пшел! — не выдержал офицер. — Или отдам под суд.

— Под суд? За что, батенька? Да я же…

— В чем дело? — послышался голос генерала, до которого донеслись эти пререкания.

Надо было видеть Семена! В его рот сейчас могла залететь ворона.

— Ваша светлость, — увидев Шувалова, заговорил офицер, — Его Императорское Величество требует вас срочно к себе!

После этих слов офицер презрительно посмотрел на капрала: мол, бывают же такие бестолковые.

О ночном визите к Жозефине Богарнэ Талейрану донесли через несколько дней. Он напряг все силы, чтобы узнать, кто там мог быть. Это было очень важно для него. Несмотря на все усилия, узнать тайну не удалось. Одно стало известно, что был… русский. Это напугало Шарля больше всего.

Он знал, что Жозефина обладала страшной тайной: она вместе с Баррасом в свое время помогла дофину бежать из Соберной башни. Это запятнало право Людовика на престол, что шло против желания Талейрана. Ему было над чем задуматься. Но главное, надо было во что бы то ни стало узнать, кто был ночным посетителем графини и с какой целью. Он знал жизнь и знал, что такие тайны часто возникают в самые неподходящие моменты. Если она всплывет, ему ой как непоздоровится. Гильотину, как он знал, еще не демонтировали.

Прошло несколько дней после отречения Бонапарта, а в Фонтенбло словно все вымерло. И вдруг этот сонный муравейник как будто кто-то пошевелил палкой. Жизнь пробудилась, все задвигалось, зашумело. Начались сборы к отъезду. Бонапарт то внимательно следил за каждым процессом, то на него находила какая-то хандра. Может быть, он начинал осознавать, что вот еще несколько дней, и он потеряет этот прекрасный дворец, потеряет все, к чему стремился столько лет. В такие минуты он не мог оставаться один.

Сегодня Бонапарт не отпускал от себя преданного Коленкура. Разговор как-то незаметно перебросился на Мармона, на этого предателя. Бонапарт возбудился.

— Этот несчастный Мармон, предавший меня в решительный час, сделал невозможным подготовленную мной прекрасную развязку. Ты представляешь, мой верный Коленкур, я со своей гвардией перед ними, а он у них в тылу. Да они бы оказались в настоящей западне! И я бы в четыре часа восстановил величие Франции. Ах, этот Мармон! Не знает, несчастный, что его ждет!

Он еще долго говорил и об усталости Франции, и о своих несбывшихся грандиозных планах, которые могли сделать Францию великой страной. Видя, что Коленкур едва сдерживает зевки, он сказал ему:

— Ну, пора, мой друг, тебе идти.

И как-то по-особому посмотрел на него. Коленкура этот взгляд насторожил, он почувствовал что-то недоброе и, проводив Бонапарта до спальни, решил задержаться.

А тот, усевшись на кровать, снова стал считать, какими силами он располагал и как он смог бы одолеть союзников, вышвырнуть их из Парижа. А там еще одна победа и мир. Мир. Да, Франции нужен мир. И он бы его дал. Но дал бы как победитель. И этот удар в спину! И от кого! Он вскочил и нервно заходил по спальне, что-то обдумывая. Потом решительно двинулся к конторке, в которой находился его несессер, достал из него пузырек. Подойдя на цыпочках к двери, прислушался. В коридоре было тихо. Открыв пузырек, он поднес его ко рту и со словами: «Прости меня, Боже», выпил опиум.

Этот флакон с цианистым калием хранился у него с самого Малоярославца, когда он лишь чудом не попал к русским в плен. Тогда-то он и попросил у своего врача Ювана отравы. Попадать в плен не хотел. Лучше смерть. Пребывание здесь, в Фонтенбло, он воспринимал как второй плен. Но выдохшийся яд, кроме мучений, ничего ему не дал. Коленкур, услышав еле сдерживаемые стоны Бонапарта, побежал за доктором. Они вбежали в спальню, увидели валявшийся пустой флакон и все поняли. Наполеон стал умолять доктора, чтобы тот дал свежего опиума. Но тот просто убежал.

Когда боли несколько утихли, он сказал склонившемуся над ним Коленкуру:

— Как трудно умирать. Но как легко было умереть на поле боя.

Окончательно прийдя в себя, он приказал скрыть от всех этот факт. Приказ Бонапарта был выполнен. При его жизни никто об этом не знал.

Сборы шли своим чередом. Союзники на своей встрече решили выделить с каждой стороны по комиссару, обязанность которых заключалась в том, чтобы оградить императора от возможных оскорблений, даже нападений. Им было приказано вести себя обходительно. И кому попало эту роль они поручить не могли.

Александр I, вернувшийся к себе после совета, собрал у себя кое-кого из приближенных и попросил их, чтобы они назвали человека, которому можно было бы доверить сопровождение Бонапарта. Все в один голос рекомендовали графа Шувалова как человека, много знавшего о его семье, встречавшегося с ним. Да и вообще этот человек отличался тонким интеллектом, добрым нравом, изысканностью в обращении. Царь приказал позвать его. Находясь на дороге в царскую резиденцию, граф думал, зачем же он опять потребовался царю. Договоренности все вроде утрясены, дочь Франца он сопроводил, чем она была весьма довольна, и граф считал, что ему наконец-то предоставляется свободное время. Он давно мечтал побывать во французской опере, где весьма успешно играла фаворитка бывшего императора. Да и вообще побродить по Парижу свободно, в цивильном костюме, полюбоваться его прекрасной архитектурой. Но главное, в чем он даже боялся признаться себе, было совсем в другом. Он хотел увидеть ту, которую случайно спас. Вся надежда была на… случайную встречу.

Когда Александру доложили о прибытии графа, он встретил его у дверей.

— Друг мой, я потревожил тебя по весьма важной причине, — голос императора мягкий, просительный. — Ты знаешь, что Наполеон отъезжает в скором будущем. Какими бы ни были наши отношения, но он уезжает как император, — царь выразительно посмотрел на графа, — и надо достойно его проводить.

— Я понимаю вас, Ваше Величество. Вы желаете, чтобы я…

— Да, да, друг мой, — царь расцвел в улыбке.

— Я согласен.

От австрийцев был назначен генерал Келер, от пруссов — граф Вальдбург-Треесс и от англичан — сэр Нейл Кэмпбел. Маршрут следования император избрал для себя сам.

Все эти дни до отправки императора для союзников были весьма напряженны. И, наконец, наступило утро, когда Александр мог не торопясь закончить завтрак с приятным ощущением, что все идет так, как и хотелось. Вдруг эту его сладкую мысль прервала тихо скрипнувшая дверь, и в комнату на цыпочках вошел генерал Лобанов, держа на блюдечке какой-то конверт. Царь скосил на него глаза и что-то буркнул. Лобанов не расслышал, а склонившись, сказал:

— Прошу прощения, Ваше Величество, некий податель, сказав, что это очень важно для вас, просил незамедлительно предоставить этот конверт вам.

Такое было впервые. Царь не очень одобрительно посмотрел на генерала, осуждая его за чрезмерную исполнительную службу, и сказал:

— Вскройте.

— Сию минуту, — сказал Лобанов и, взяв нож, вскрыл конверт.

— Разверни и положи.

Царь, не беря его в руки, стал читать, изредка придерживая листок пальцами, чтобы он не свернулся. Почерк был четкий, легко читался:

Люди, посланные Талейраном к Баррасу, вернулись и сообщили, что тот никуда не выезжал и никого в Париж не посылал. Для всех веселье, радость, а для него новые заботы. Да еще какие! И откуда ему, всезнайке, было знать, что царь сжег то письмо, подведя черту под этим делом. Им уже никто не интересовался. Но надуманная опасность вспыхнула в нем с новой силой. Что-то надо было делать, и его решение состоялось. Да, у политика не может быть сердца, а только голова. Причем — беспощадная.

А между тем изгнанник все дальше удалялся от Парижа. Сопровождавшая до Бригора гвардия должна была его оставить. Союзники разрешили остаться при нем только двумстам гвардейцам. Около Валанса произошла неожиданная встреча с маршалом Ожеро, который встал на сторону Людовика XVIII. Пользуясь своим положением, он нагрубил в недавнем прошлом своему кумиру. Наполеон не стал ему отвечать, только скользнул глазами и отвернулся. Но в целом поездка проходила спокойно.

Во многих городах и поселках люди выходили на дорогу и приветствовали его как своего императора. Но по мере продвижения на юг обстановка менялась. В Оранже толпа встретила его криками: «Да здравствует король!», но настроение толпы при этом было зловещим. Отъехав несколько лье от города, в карету, где сидел граф Шувалов, неожиданно влетел камень. Он был завернут в бумагу. Развернув ее, он прочитал: «В Оргоне несколько тысяч роялистов готовят расправу над императором. Они уже соорудили виселицу».

Шувалов остановил карету. Обоз встал. Все спросили, что случилось. Граф попросил комиссаров пройти с ним. Они поднялись на холм, и он прочитал им полученную записку. На их лицах появилось что-то вроде испуга, растерянности.

— Что делать? — мучил их вопрос.

Двести гвардейцев не спасут от тысяч разъяренных роялистов.

— Господа! — раздался за их спинами голос. — Я слышал, что прочитал граф, поэтому предлагаю вам вернуться. Я не хочу, чтобы из-за меня вы подвергались опасности.

Комиссары, как по команде, повернулись и увидели перед собой императора. Ему тоже захотелось узнать, что случилось и по какому поводу собрались комиссары. Не слыша, как он к ним подошел, от неожиданности они растерялись и стали переглядываться меж собой. И вдруг их круг оставил Шувалов. Он решительно подошел к Бонапарту.

— Ваше Императорское Величество, я не знаю, как поступят другие, но я вас не оставлю, — голос его был тверд, что говорило о бесполезности оспаривать сказанное. — Предлагаю, — он снял свою шинель и со словами: — Простите! — набросил ее Бонапарту на плечи.

Сняв с головы подошедшего слуги головной убор, он предложил его Наполеону вместо треуха.

— Вы предлагаете мне спасение, своему ярому врагу? Человеку, который причинил вашему народу столько страданий. Что же вы за люди, могу ли я вам верить?

— Сир! — ответил Шувалов. — Я русский офицер, для которого честь превыше всего! Да, на поле боя я искал встречи с вами и, клянусь, моя рука не дрогнула бы, чтобы вогнать пулю в ваше сердце. Но сегодня…

— Когда я ваш пленник, — вставил Бонапарт.

— Нет… — тут граф чуть сбился, — нет, — повторил он уже твердо, — вы — сопровождаемый мной, на что я имею именное повеление. А поэтому, клянусь своей честью, что не позволю волосу упасть с вашей головы. Даже ценой жизни.

Как говорил Шувалов! С каким достоинством, гордостью, даже величием. Это пора-зило императора. И не только его. Комиссары переглянулись, и в их взглядах можно было прочитать восхищение и даже преклонение перед этим русским человеком. Но быстрее и лучше всех понял его сам Наполеон. Его сердце, которое последнее время получало только удары судьбы, вдруг получило заряд человеческой доброты, участия и сострадания. Надо было видеть, как просветлело его лицо. Но это было лишь мгновение, которое стоит жизни. И Бонапарт тут же стал таким, каким был всегда. Голова его моментально сработала, и он уловил замысел русского генерала.

— Как я понял вас, мы вдвоем проедем этот опасный город?

— Совершенно верно, — подтвердил Шувалов, — разве могут представить они, чтобы император путешествовал без сопровождения.

Впервые за всю дорогу Бонапарт улыбнулся. Ничего не оставалось делать и комиссарам.

— Я не возражаю. Коня!

Они спокойно проехали сквозь многочисленные толпы и никто не обратил внимания на двух беседовавших всадников. Зато они почувствовали боевой настрой многотысячной толпы, от которой несло яростью и кипящей злобой. Люди, возбуждая себя, беспрерывно проклиная Бонапарта, скандировали:

— Повесить, повесить!

Увидели всадники и виселицу. Все было готово для казни. От такого зрелища не только у Шувалова мурашки побежали по коже.

Они остановились далеко за городом, когда опасность осталась позади, у гостиницы «Ля Калад».

— Перекусим? — спросил Шувалов, кивая на заведение.

— Не возражаю, — ответил Бонапарт.

Голос его, как показалось Шувалову, был довольно игрив. Обеденный зал был пуст, и они выбрали столик в углу. Вскоре к ним подошла хозяйка. И первое, что она спросила:

— Скоро или нет здесь проедет тиран? — потом добавила: — Глупо думать, что мы от него избавились. Директория отправляла его в Египет, но он вернулся. Я говорила и говорю, что мы от него отделаемся, когда засыпем камнями на дне нашего колодца, — и она показала рукой на окно, за которым во дворе был виден колодец.

Услышав эти слова, на удивление хозяйке, один из гостей от души рассмеялся.

— Я тоже так считаю, — сквозь смех согласился он с хозяйкой.

Надо было видеть ее удивление, когда Шувалов, не выдержав, представил ей гостя. И какое удовлетворение от этого получил гость. Сначала она не поверила.

— Да ну, чтобы он ехал один, такой господин! Не разыгрывайте меня!

— А вы лучше посмотрите, — сказал Шувалов и подал ей монету.

Той пришлось несколько раз смотреть то на монету, то на гостя. И вдруг она, упав на колени, ударилась головой о пол.

— О, мой император, — заголосила она, — простите меня, дуру. Да какой вы тиран! Это для тех сволочей, роялистов, которые хотят вернуть свои земли…

Вопли бы еще продолжались довольно долго, если бы император не поднял ее и не сказал:

— Мадам, мы очень голодны.

— Сир, сейчас и в лучшем виде!

И она стремглав бросилась на кухню. Тысячи извинений, безукоризненное обслуживание, да и еда — пальчики оближешь.

Когда колонна догнала их, Бонапарт взял Шувалова за локоть и пригласил в свою карету. Ехавший до этого с императором сэр Нейл растерянно посмотрел им вслед и, понурив голову, стал дожидаться своего экипажа. По этому поводу Вальбург буркнул:

— Русский дух растопил замороженное русской зимой сердце императора.

Сидя друг против друга, они какое-то время ехали молча. Шувалов уже встречался с Бонапартом, поэтому разглядывать его не было особой надобности. И все же, отметил он про себя, Наполеон с тех пор довольно сильно изменился. Резче обозначились черты его лица. Глубоко запавшие глаза, казалось, запали еще глубже. Около глаз и тонких губ добавилось морщин. Да и в целом его лицо выглядело усталым и, как ему показалось, даже безразличным. «Власть тоже изматывает человека», — подумал Шувалов.

— Что, изменился? — усмехнулся Бонапарт, видимо, догадавшись, о чем думал граф, чем Шувалов был весьма удивлен.

И сам ответил:

— Изменился. Власть измотает любого, — и вдруг перешел к другой теме. — А вы, судя по орденам, боевой генерал. Хотя…

Мысль его закончил Шувалов:

— Ордена бывают разные: боевые и… паркетные.

— Да, — с тонкой улыбкой согласился Бонапарт, — жизнь иногда складывается так, что не отвертишься и от паркетных орденов, — и тут же добавил: — Ты, граф, надеюсь, из первого ряда.

Шувалов улыбнулся, тем самым как бы одобряя слова Бонапарта. А тот продолжал:

— Этот крест за что? — он показал на орден Святого Георгия IV степени.

— Этот, — Шувалов посмотрел на грудь, — еще с Александром Васильевичем взяли штурмом Варшаву.

— Алэксандр Васылевич, это кто?

— Суворов.

— Суворов? — почтительно произнес он это слово.

— Да, с ним. Правда, тогда я был всего лишь поручиком. Но вот… заслужил.

— А как в вашей армии: может ли простой человек стать генералом?

Наполеон оживился, и чувствовалось, что его очень интересовал ответ. Слегка склонив голову, он ждал.

— Сейчас, прямо скажу, это стало весьма… трудно. Раньше можно было. К примеру, Меншиков из торговцев стал князем. Командовал, по-современному, дивизиями. А у вас?

— У нас это было… было, хоть не легко, но… возможно. Лефевр, сын пахаря, стал герцогом Данцигским. Жена у него была прачкой.

— Что-то похожее, — сказал Шувалов.

Бонапарт переменил тему и вернулся к Варшаве:

— Мне понятно, почему поляки перекинулись на мою сторону. Вы их тогда прижимали.

— Сир, с соседом, как и с женой, не всегда можно жить мирно.

Бонапарт рассмеялся:

— Тут, граф, я с тобой целиком согласен.

Его хорошее настроение вдруг сменилось задумчивостью. «Что-то я не так сказал», — подумал Шувалов. У него даже появилось желание спросить об этом, но, как воспитанный человек, он сдержался. Однако у Бонапарта это быстро прошло, и он как ни в чем ни бывало спросил:

— Скажи, граф, а в войнах с нами ты получал награды?

Шувалов понял, что имеются в виду войны, которые вел он, Бонапарт.

— Получал, — без тени смущения ответил граф, — даже несколько. — Он посмотрел на свою грудь и показал на один из орденов. — Вот, взять хотя бы этот. Святая Анна 1-го класса. Май 1807 года, сражение под Пултуском.

— Так, так, — Бонапарт даже подсел поближе, — под Пултуском, говоришь. Помню. Только там боем руководил маршал Ланн, который одержал убедительную победу.

Шувалов отметил про себя, что у императора изумительная память, и он помнит про каждого маршала.

— Это он вам так доложил? — спросил улыбнувшийся Шувалов.

И рассказал все, как было. Как выбирал позицию, как просил дополнительных пушек, за что попал в ученики к Бонапарту и что Ланн на поле боя не сдвинул его с места. Наполеону понравилось, что над графом съязвили, мол, у него научился. Он улыбнулся, потом рассмеялся:

— Вот, оказывается, все как было. Ну что, скажу честно: заслужил. А этот? — он погладил орден Святого Александра Невского.

Шувалов ответил:

— В битве под Лейпцигом.

Стоило назвать ему этот город, как Бонапарт вдруг отодвинулся назад и насупился. Больное воспоминание вызвал, того не желая, русский генерал. Да, в той битве, которая продолжалась несколько дней и которую окрестили «битвой народов», Бонапарт проиграл. И все из-за этих саксонцев. Хотя перевес, и значительный, был на стороне союзников, он держался довольно уверенно до тех пор, пока эти… сволочные саксонцы не предали его, развернув свои пушки против французов. Это заставило его отступить.

Шувалов понял, что нечаянно навеял на Наполеона довольно неприятное воспоминание. И обрадовался в душе, когда тот прекратил свои расспросы.

Они сидели какое-то время молча, но император, поняв, что такой реакцией мог обидеть своего спасителя или, не дай бог, тот может подумать, что он, Бонапарт, испугался таких неприятных вопросов, он заговорил, но уже не о наградах, а о войне вообще. Он вдруг сказал:

— Я с вами не хотел воевать. Помнишь, я тебе об этом сказал в Сен-Клу в мае 1811 года во время нашей встречи?

— Помню, — ответил Павел Андреевич, — но если вы не хотели с нами воевать, зачем все делали так, чтобы она состоялась?

— Ты имеешь в виду захват Ольденбургского герцогства?

— Хотя бы это.

— А что еще?

— Зачем вы сменили Коленкура?

Наполеон опять выдвинулся вперед:

— Я считаю, что он необоснованно обвинил меня в том, что я придираюсь к Александру.

— Простите, сир, но… разве это неправда?

— Неправда, — резко ответил тот, — я предупреждал, нет, просил Александра, чтобы он не нарушал Тильзитский договор, а он во всем потакал англичанам, нашим кровным врагам.

— Сир, — голос у Шувалова звучал доверительно, — хочу признаться вам, что мне до конца не ясен смысл ваших обвинений.

Бонапарт понял вопрос и задумался над тем, как лучше ответить.

— Хочу сказать вам, граф, — он опять задумался на мгновение, — ваш вопрос как прост, так и очень труден. Боюсь, он до конца не понятен и Александру. Он, как получивший власть по наследству, не думает, что ему надо оглядываться, и довольно часто, на свой народ, как это вынуждены делать мы, его избранники. Как народ поймет мое правление, если хлеб будет дорожать? Да, я могу обмануть чиновника, дипломата, военного, но кухарку — никогда. Это она каждый день ходит на рынок за продуктами и по ним ценит заботу своего правителя о людях.

Взгляд Шувалова сделался серьезным. Эти слова, если не поразили, то открыли для него нового Бонапарта. А тот продолжал:

— Англичане, имея возможность получать недорогое сырье, заполонили Европу своим товаром. Где Франция возьмет денег, если ее товар не продается? — сказав это, Наполеон посмотрел на графа в упор. Выдержать этот взгляд было трудно. — Но это не все, — отводя глаза, продолжил он, — сколько раз англичане покушались на мою жизнь! Взять хотя бы 1803 год, когда англичане в Нормандии высадили Жоржа Кадудаля с целью моего убийства. А кто снабжал деньгами Австрию, Пруссию, чтобы они вели против меня войну. Что же я должен был делать?

— Не воевать с Россией!

Этот ответ, такой внезапный, просто ошарашил Бонапарта. Он как-то странно посмот-рел на Шувалова. Его взгляд сказал о многом. Шувалов понял, что ему тоже надо сделать пояснение.

— В какой-то мере я согласен с вами, сир, — сказал он, — но хочу заступиться и за своего царя. Он тоже живет не в безвоздушном пространстве. Его тоже окружают люди, пусть не кухарки. Им тоже надо сбыть свой товар, например, пшеницу. Если Франция может обойтись без русского хлеба, то англичанам это гораздо труднее. И платят они лучше.

— Да. — Наполеон отвернулся и стал смот-реть в окно. — Скоро приедем, — с некоторым сожалением произнес он.

Об этом он судил по изменившейся растительности. Все больше и больше место занимали южные пейзажи.

— Да, — Наполеон вновь посмотрел на графа, — я отлично представляю все перипетии сложной человеческой жизни. И все же… все же… предательство… страшная вещь, граф.

— Сир, я тут целиком с вами согласен.

Они улыбнулись друг другу.

— Можно вас, дорогой граф, спросить: почему русские вдруг стали жечь Москву? А вот мы, французы, на это оказались неспособны.

Шувалов нахмурился. Похоже, вопрос застал его врасплох.

— Я, сир, отвечу вашими словами. Это и простой, и сложный вопрос. Тут не обойтись…

Такие велись разговоры между этими людьми. Пока, наконец, не раздался зычный глас:

— Приехали! Разгружай обоз!

Карета резко остановилась, пассажиры чуть не попадали с сидений. Наполеон резко обернулся в сторону кучера, но ничего не сказал. Потом, глядя на Шувалова с каким-то сожалением, промолвил:

— Приехали, — и вздохнул, а потом вдруг признался: — А знаете, граф, мне очень не хочется с вами расставаться.

— Честно скажу, сир, и мне тоже.

— Но что делать… — грустно произнес Бонапарт и первым, держа саблю в руках, вышел из кареты.

Он размялся, сделав несколько энергичных шагов взад-вперед и явно кого-то ожидал. А ожидал он Шувалова, который замешкался в карете, ища свой головной убор. В это время к императору подошли и другие комиссары. Похоже, они хотели что-то сказать, но первым заговорил император.

— Господа, — обратился к ним Бонапарт, — я хочу сделать в присутствии вас одно заявление. А именно: я весьма благодарен его сиятельству графу Павлу Андрэвичу Шувалову, который, рискуя своей жизнью, спасал мою. К счастью, такой жертвы не случилось. Но все же он заслуживает самого искреннего, самого сердечного признания. И в знак того, что я очень ценю такое самоотверженное пожертвование, — он посмотрел на комиссаров, потом повернулся к графу, — прошу вас, уважаемый Павел Андрэвич, принять от меня скромный — но для меня эта вещь бесценная и самая дорогая — подарок. Я, конечно, понимаю, что ваш поступок и эта сабля — вещи не сопоставимые. Вы, безусловно, заслуживаете самой высокой награды. Но, к сожалению, обстоятельства теперь такие, что я могу оторвать от себя только это оружие. Примите эту саблю в знак моей признательности вашей глубокой порядочности, честности, искренности. Я знаю, что такое честь! И как я завидую вашему императору, который имеет таких людей. Честь имею! — и он, обнажив холодную сталь, поцеловав ее, под аплодисменты комиссаров вручил Шувалову свой бесценный подарок.

Потом он взял графа под руку и, обернувшись к присутствующим, сказал:

— Простите, но я на несколько минут похищаю Павла Андрэвича.

Они отошли в сторону и остановились друг против друга.

— Дорогой Павел Андрэвич, еще раз повторю, что я тронут вашим поступком и благодарю судьбу, что она послала мне такого человека. И только вам я могу доверить свою главную сердечную тайну и прошу вас не отказать в моей просьбе.

Император достал конверт из внутреннего кармана сюртука.

— Простите, что не успел это сделать в карете, но наши разговоры были настолько интересны и содержательны, они так сократили нам дорогу, что такого скорого приезда я не ожидал.

— Сир, не скрою, для меня эта поездка останется на всю жизнь ярким метеором, блеснувшим на небосклоне моей судьбы.

— Все же вы поэт, в отца! — рассмеялся Наполеон, подавая конверт.

Шувалов принял его. На нем ничего не было написано, и он вопросительно посмотрел на Бонапарта. Тот понял его немой вопрос и сказал:

— Когда вернетесь в Париж и у вас будет время, порвите его, — он глазами показал на конверт. — Вы обнаружите второй, с адресом.

— Сир, он приложил руку к сердцу, — клянусь честью, что ваша просьба будет выполнена.

— Граф, вы понимаете, что я не хочу, чтобы он попал в чьи бы то ни было руки, кроме адресата.

Шувалов склонил голову, пряча в карман императорское послание:

— Клянусь честью, сир!

— Прощайте, граф!

— Прощайте, сир! Да смилуется над вами небо.

Бонапарт сделал к нему шаг, они обнялись, посмотрели друг другу в глаза. В них стояли слезы! Потом Бонапарт резко опустил руки, повернулся и, ни на кого не глядя, пошел в сторону порта.

Шувалов не стал задерживаться во Фрежюсе, простился только с комиссарами и немедленно отбыл в Париж. Грусть расставания у него быстро прошла. А на смену пришла … надежда. И он приказал гнать и гнать лошадей, желая как можно скорее попасть в Париж. И вдруг у самого порога этого города, в Бригаре, Шувалова встретил незнакомый офицер.

— Ваше сиятельство, вы граф Шувалов? — спросил он у вышедшего из кареты Павла Анд-реевича.

— Да! — коротко ответил тот, почувствовав что-то неладное. Сердце его забилось.

— Вам пакет от Его Величества, — и он подал бумагу. — Приказано вскрыть немедленно, — добавил он, отступая на несколько шагов.

Граф разорвал конверт. Там лежал лист бумаги, где рукой царя было написано: «Дорогой Павел Андреевич, обстоятельства требуют Вашего присутствия в Берлине. Пруссы хотят отхватить кусок наших западных земель. Александр».

Как ему захотелось крикнуть: «Оставьте меня в покое!» Но силой воли он сдержался. Он взмахнул листком с такой силой, словно хотел стряхнуть с него все эти буквы, которые рвали его сердце. Но это было еще не все. Шувалов таким взглядом наградил императорского посланца, что офицер вытянулся и застыл в ожидании. Павлу Андреевичу стало его жалко. «А он при чем?» — подумал граф и махнул рукой, чтобы тот подошел ближе. Тот подошел строевым шагом и, приложив руку к головному убору, доложил:

— Ваше сиятельство! Карета с охраной ждут вас! — сказав, он отдернул руку, сделал шаг в сторону и встал в полуоборот, приглашая его в карету. Шувалов отметил про себя: «Кони-то из царской конюшни!»

— Вольно, капитан, — сказал он и пошел к карете.

На душе скребли кошки. Срывалась просьба Бонапарта.

Возница открыл двери. Генерал, обеими руками опершись о верх кареты, о чем-то задумался. «Может, — прикидывал он, — сделать это по пути?» Но он не знал, куда ехать. Вскрывать конверт побоялся. А вдруг это окажется в противоположной стороне? Узнает об этом царь… Да… Он тяжело вздохнул, залез в тарантас и, скрипнув зубами, приказал:

— На Берлин.

Он ехал с одной надеждой — там, в Берлине, закончить дела как можно скорее.

Но жизнь закрутила его так, что попасть в Париж он смог только в конце мая. Подъезжая к городу, он не знал, куда ему ехать: или на доклад к императору, или все же вначале вручить письмо, которое давно должно было быть у получателя. И он решил сделать… второе.

— Вручу — и гора с плеч! — после этих сказанных самому себе слов, ему стало легче на душе.

Разорвав верхний конверт, на втором он обнаружил одно-единственное слово — Мальмезон. Он слышал это название, но ничего более вспомнить не мог. Отпустив конвой, он оседлал коня. Первый же встретившийся парижанин рассказал ему, как туда доехать. И граф пришпорил коня.

Бурная жизнь в Мальмезоне тем временем не прерывалась ни на одну минуту. И тон этому задавала близость царя, дух которого господствовал в поместье. Правда, 14 мая хозяйка, будучи у дочери в гостях в Сен-Ле, слегка простудилась, а утром почувствовала легкое недомогание. Но стоило ли обращать внимание на такую мелочь, если она 24 мая опять была приглашена на бал к русскому императору.

За завтраком домашний доктор обратил внимание на несвойственную вялость и нездоровый цвет лица Жозефины. Сразу же после завтрака он зашел к ней и потребовал немедленно провести обследование. Она, глядя в зеркало и подбирая наряды, которые были разбросаны по всей комнате, категорически заявила:

— Только после двадцать четвертого.

Увидев, что от такого заявления доктор сильно расстроился, она, на секунду бросив заниматься своими делами, сказала:

— Уверяю вас, что мне уже лучше и со мной за это время ничего не случится.

Доктор постоял какое-то время и, шаркая ногами, пошел к выходу.

Бал был восхитителен. Сколько света, музыки, цветов, полуобнаженных красавиц! У любого закружится голова. Но среди всего этого прекрасного, нарядного, искрящегося горел бриллиант необычайной притягивающей силы. У него были все краски, каждая из которых могла покорить даже каменные сердца. Это: изящество, томность, элегантность, соблазнительность. Знатоки женщин говорили:

— Жозефина сегодня превзошла себя. Вот это женщина!

— Не к добру это! Не к добру! — шепнул Фуше стоявшему рядом Шарлю. — Мне кажется, она танцует последний раз.

Талейран посмотрел на бывшего министра внутренних дел каким-то волчьим взглядом.

— Все свершается на небесах, — сказал он, сложив набожно руки и отошел от Фуше.

Да, Жозефина напоминала молодую, красивую, резвящуюся цветочницу среди растолстевших, подурневших подруг. Царь не спускал с нее глаз во время танца. Злые языки, забившись по укромным местам, шептали пропитанные ядом слова:

— Бесстыжая, распутная… не бережет свою честь…

Доходили ли до царских ушей эти слова, трудно сказать. Можно было только видеть, что если они и доходили, то только до его ушей, но не до сознания. Похоже, он терял голову.

Но… вечер подходил к концу. Невиданное дело: царь проводил гостью чуть ли не до кареты. Уже прощаясь, он шепнул ей:

— У вас неугасимая женская энергия!

Она обольстительно ему улыбнулась. О! Если бы он знал, чего ей стоило так держаться!

Вернувшись домой, не дойдя до порога своей спальни, она рухнула на пол. Прибежали слуги, привели врача. В спальне врач осмотрел женщину, потерявшую сознание. И чем дольше он ее осматривал, тем больше убеждался в ее ужасном состоянии. Он попытался хоть чем-то помочь, колдуя над ней.

Шувалов, не жалея коня, мчался по дороге. Из его головы не выходила одна мысль: «Кому предназначается это письмо?» Его важность он представлял в полном объеме. И вдруг он почувствовал, что его мысли сбивают какие-то странные звуки. Он понял, что звонили колокола. Но что это был за звон: стонущий, жалобный. И тут ему пришло в голову, что случилось что-то страшное. «Наверное, скончался какой-то знатный вельможа, — подумал он, — по простому человеку так не звонят».

Вскоре проселочная дорога вывела его на широкую проезжую дорогу. И он увидел, что по ней тянется вереница карет, мчатся куда-то всадники. Что удивило, так это их траурная одежда. Расспрашивать не стал. Даже если допустить, что этого человека он когда-то знал, и то не сможет туда заехать, пока не выполнит так тяготивший его долг. Но его стало волновать другое. Приглядываясь, он вдруг почувствовал, что места, по которым он ехал, были ему знакомы. Это его удивило. В голове невольно всплыл вопрос: когда и по какому случаю он мог быть здесь? Но ответа не находил. Остановился на том, что ему во многие места Франции и других стран приходилось наведываться, может, проезжал и здесь.

И вдруг он увидел вдали, у ворот, двух львов. У одного была отбита лапа. Господи! Неужели это Мальмезон? Извинившись, он остановил какого-то господина и спросил, что это за строение.

— Как, вы не знаете? — удивился тот. — Да это же Мальмезон, — сказав, он хлестнул лошадь и поскакал дальше.

В груди что-то застучало. Ему это все стало казаться весьма подозрительным. Подъезжая ближе, он увидел во дворе множество людей. Среди них мелькали и русские мундиры. Это удивило и насторожило графа. Ему не хотелось лишних расспросов, и он отъехал в лесок. Решил разобраться, в чем дело. Увидев на дороге двух крестьян, он вышел к ним:

— Извините, господа, что случилось? — спросил он, показывая на дворец.

Те переглянулись. Они не помнили, чтобы кто-то обращался к ним так вежливо. Поэтому охотно принялись объяснять:

— Хозяйка преставилась! Упокой, Господи, ее душу.

— А хозяин? — чуть не крикнул он.

— Хозяин? — крестьяне переглянулись.

— Да… он… его нет.

— Как нет?

Они опять переглянулись между собой. Глаза их выражали удивление.

— Ты кто будешь, мил человек? — спросил один из них.

Тот ответил:

— Русский генерал Шувалов.

Они бросились врассыпную, будто между ними упало шипящее ядро.

— Стойте! — два прыжка, и он схватил одного из них за шиворот.

— Ты чего испугался? — спросил он, не разжимая пальцев.

— Дак… вдруг… — он показал ему на саблю.

— Ха, — усмехнулся Шувалов, — мы уже не воюем.

— Кто вас знает! Вон, давеча, порубали Жака.

— Я рубать не буду, — он полез в карман и достал луидор, — возьми, пригодится.

Крестьянин с опаской, но взял.

— Так где хозяин-то?

— Наполеон, что ли? — переспросил тот.

— Бонапарт? — не поняв, вернее, не поверив ответу, переспросил Шувалов.

— Ну да. Так он давно взял другую. Принцессу, — важно добавил он.

— А здесь жила?

— Жозефина, Царство ей Небесное, — крестьянин перекрестился.

Точно нож воткнули в его грудь эти слова. Граф все понял! Он еле дошел до лошади и опустился на землю. Лошадь повернула голову. Ей было так жаль седока, что она ласково лизнула его по щеке. Он посмотрел на нее, натянул уздечку и поднялся на ноги. В это время с дороги послышался шум. С трудом подняв голову, Шувалов увидел царский кортеж, который в сопровождении огромной свиты мчался к замку. «Что же это такое? Чтобы сам Александр пожаловал сюда на похороны. Неужели?» — и в нем вдруг вспыхнуло ревнивое чувство. Он понял, что адресат неожиданно выбыл. Но ему хотелось, его тянуло еще хоть раз взглянуть на ту, что так захватила его существо. Но ехать туда — это неизбежная встреча с царем. А граф хорошо знал его мстительную, подозрительную натуру. Чем он может объяснить свое появление здесь? Ведь в ставке он не был. «Нет! — сказал он сам себе. — Надо жить дальше. А все же интересная судьба… Надо же так…»

А колокол все звонил и звонил, терзая душу своей печалью. В местной церкви Рюейля, печальный звон которой и слышал Шувалов, монсеньор де Барраль, архиепископ Турский, говорил надгробную речь о добродетелях усопшей. У многих на глазах были слезы. Александр изредка подносил платок к глазам. Смахивать слезы приходилось и Шувалову, который стоял в ближайших кустах, среди простого народа, и все слышал. Разум верил в случившееся, а сердце… а сердце не хотело признавать и так не хотелось верить в происшедшее. Она стояла перед его глазами живая, прекрасная, как сама жизнь. Когда процессия закончилась, Шувалов, как это было ни тяжело ему, одним из первых покинул печальное место.

Сегодня с отчетом к императору он решил не ездить. Что его привело на то место, где они с Жозефиной встретились впервые, он не мог себе сказать. Вон то дерево, где ее окружили бандиты. Он слез с коня, машинально набросил уздечку на куст, а сам пошел и сел там, где когда-то сидела она. Он долго сидел, ни о чем не думая. Поднявшись, прошелся дорожкой, по которой он вел ее к карете. Пригляделся, увидел след от ее острых каблучков, которые еще сохранились у кромки дороги. Да, здесь они садились в карету.

— Эй, офицер! — раздался задорный юношеский голос. — Ты что-то ищешь?

Он оглянулся на голос. Невдалеке стоял паренек, за которого пряталась девушка.

— Ищу. Вчерашний день, — ответил Шувалов, подошел к коню и прыгнул в седло.

Вернувшись к себе, он достал письмо и положил его на стол. Конверт средних размеров был слегка помят. По его толщине можно было судить, что написано немало. Какие тайны хранили эти листки? Он знал, что стоило ему вскрыть конверт, и он бы нашел ответ на вопрос. Но… нет. Чести своей он не нарушит.

Он пододвинул канделябр и зажег свечу. Затем посмотрел на стену, где на ковре, в самом центре, висела сабля — подарок Бонапарта. Его губы тихо прошептали:

— Прости!

Затем взял со стола письмо, подержал его в руках какое-то время, потом поднес к свече. Оно не сразу загорелось, словно не желая уходить из того незабываемого времени. Маленький огонек с угла стал разгораться. Танец его был все азарт-нее, все стремительней. Граф держал письмо даже тогда, когда стало обжигать пальцы. Но… пальцы пришлось разжать, и оно упало, превратившись в кучку пепла.

— Вот наша жизнь, — подумал Шувалов и отошел от стола.

Директория — верховная исполнительная власть республики.

«Карниз» — приморская горная гряда Альпийских гор. (Примеч. ред.)