Короткопалые руки старого Язепа, протиравшего за стойкой длинные пивные бокалы, замерли, клочковатые белесые брови медленно поползли вверх.

— Кивиток? — изумленно переспросил он сына.

— Ну да. Не слыхал? — спросил Эвальд, сдерживая улыбку: очень уж комично умел удивляться старый Язеп. Верно, поэтому так любят рассказывать ему свои истории моряки, бросившие якорь в лондонских Соррей-доках.

Полотенце и бокалы снова пришли в движение над обитой линолеумом стойкой.

— Ерунда какая-то, — пробурчал Язеп, явно не желая признавать себя в чем-то неосведомленным. Недаром он часто повторял, что в любом портовом баре можно набраться большей мудрости, чем в парламенте: сюда она стекается со всех морей и океанов, со всего света. Прежде всего он, конечно, имел в виду самого себя — Язепа Эджуса, хозяина «Бривибаса», известного каждому аборигену Соррей-доков.

— Да нет, — возразил Эвальд, — тут, наверно, что-то есть. Джонни начал толковать, да не кончил, язык уже не ворочался.

— Джонни... — презрительно усмехнулся Язеп. — Этот добром не кончит, помяни мое слово, парень. Джонни, видишь ты! Латышское имя его уже не устраивает.

— Разве его по-другому зовут? — пришел черед удивляться Эвальду.

— Янис его зовут, Янис Эйсмонт, вот что. Отца его тоже так звали: Янис. Вторым помощником служил на президентской яхте. Джонни... Латыш везде должен латышом оставаться. Нет, этот добром не кончит... — Язеп в подтверждение стукнул бокалом о стойку и испуганно поднял его к глазам: не треснул ли? Успокоившись, снова заворчал: — Человек должен думать про черный день. Что бы я сейчас делал, если бы не думал о нем там, в Риге? А этот как из рейса — так в пивную. Вот увидишь, откроем — он первый у дверей будет.

Эвальд засмеялся.

— Так не пускай его. Или установи ему норму.

— Еще чего! Если хочет спиться, так пусть лучше у меня.

Эвальда покоробили эти слова отца, ему вовсе не хотелось, чтобы Джонни спился. Они, правда, не были друзьями, но случайно разговорились месяца два назад, когда загорелый Джонни вернулся из тропиков. Почему-то с ним Эвальд чувствовал себя легко, не то что с другими земляками, осевшими в этих местах.

Вчера Джонни последним уходил из «Бривибаса», держась за стены, и Эвальд пошел проводить его, чтобы тот не свалился в канал. Джонни снимал комнатушку у какой-то старухи. По дороге он часто останавливался, обнимал Эвальда за плечи и все пытался что-то втолковать ему. Пьяное бормотание моряка разобрать было трудно, но один раз он высказался почти связно.

— Кто ты? Нет, кто я? — во весь голос вопрошал Джонни. — Кивиток. Эго ясно? Кивиток. И ты тоже. И старый Язеп — тоже кивиток.

Дальше Эвальд ничего понять не мог.

— Пора открывать, — прервал его воспоминания отец.

Эвальд вытер последний столик, снял пластиковый фартук и отодвинул тяжелый латунный засов. После этого он занял место рядом с отцом, за стойкой. Искоса поглядывая на него, представил самого себя лет через двадцать: такой же обтянутый коричневым вязаным жилетом животик, как у старика Язепа, такая же полированная лысина с начесанными на макушку прядками, обвислая нижняя губа, придерживающая гнутую трубку. «Светлого эля, сэр? Минутку! Привет, Гунар, старина! Как всегда, датского лагера? Держи, дружище! Благодарю, дела идут пока не худо». От этой картинки стало до того не по себе, что Эвальд даже передернулся. Тоже перспектива для человека, наизусть знающего всего Райниса!

— Хочешь на пари, этот Джонни сейчас явится, — опять отвлек его голос Язепа. Что и говорить, Язеп Эджус неплохо знал своих постоянных посетителей. Он едва успел произнести последнее слово, как массивная дверь «Бривибаса» отворилась, пропуская немного сутуловатого, темноволосого мужчину в сером костюме из хорошей ткани, но помятом и в пятнах. Оглядев бар — глаза у него были посажены так глубоко, что не сразу различишь их цвет, — он вперевалку подошел к стойке и уселся на высокую табуретку.

— Приветствую вас, хранитель огня свободы[1], — обратился он к Язепу без всякой видимой причины насмешливым тоном. — Привет, Эвальд!

— Здравствуйте, Джонни, — вежливо и добродушно отозвался Язеп. — Как всегда, джин и тоник?

— Как всегда, двойной джин и тоник, — распорядился Джонни и подмигнул Эвальду. — Спасибо за выручку. Без тебя мне бы ночевать на дне канала.

Эвальд махнул рукой — о чем говорить!

Язеп поставил перед Джонни стакан с джином и поинтересовался:

— Что слышно, Джонни? Вы ведь вчера из рейса?

— Да, притопали. А новостей на свете много. — И он отхлебнул большой глоток.

После второй порции джина моряк как-то сразу помрачнел и перестал обращать внимание на кого бы то ни было. Уставившись в одну точку над полкой с бутылками, он медленно прихлебывал свой джин.

Бар постепенно наполнялся, и Эвальду было не до Джонни, но, заметив, что тот приближается к вчерашнему состоянию, Эвальд подошел.

— Джонни, может, хватит на сегодня?

— Что значит на сегодня? — пьяно осклабился Джонни. — А что такое завтра? Ты знаешь? Я — нет. Жизнь бывает только сегодня, учти, приятель. Тебе сколько, двадцать три? А мне тридцать семь, и меньше уже не будет. Нет, — он сокрушенно покачал головой, — не будет.

Эвальда окликнули, он отошел и больше уже не пытался останавливать Джонни.

Все было, как обычно, в этот вечер в баре «Бривибас». Точно так, как было каждый вечер за те четыре месяца, что прошли после появления Эвальда в отчем доме. Среди тех, кто сидел за дубовыми продолговатыми столиками или стоял, опершись на стойку, было несколько латышей, которых Эвальд уже знал. Все они работали в доках, не очень жаловали старого Эджуса, приехавшего в чужую страну не с пустыми руками, но считали своим долгом посещать бар, который содержал их земляк.

Внешне эти люди ничем не отличались от англичан — такие же светловолосые, угловатые, одетые в пиджачные тройки или толстые свитеры.

Время от времени люди за столиками оставляли свои стаканы и направлялись в тот угол, где играли а «дартс». Когда остроконечные стрелки бросали в мишень латыш и англичанин, наблюдающие подбадривали игроков: латыши — своего, англичане — своего, но сдержанно, так, чтобы не обидеть другого игрока.

Посетители, за исключением двух-трех таких, как Джонни, были семейные, солидные люди, знающие, как тяжело достаются фунты и шиллинги. Они часто приходили в бар с женами. Бар отца был для них чем-то вроде клуба, где можно встретить приятелей и обсудить все новости или сыграть на две пинты эля в «дартс». Редко кто из них напивался.

Нет, пожалуй, сегодняшний вечер кое в чем отличается от других. Меньше свитеров, больше костюмов, причем хорошо отутюженных. И разносить Эвальду приходится в основном не пиво, как вчера, а виски и джин, для женщин — «бэбишем», персиковое шампанское. Эти англичане хоть и не празднуют Новый год, но тоже, видно, верят, что он пройдет так, как проведешь его канун. Впрочем, через три-четыре часа они разбредутся по домам и мирно отойдут ко сну.

...А там, в Риге, сейчас тоже готовятся к празднику. Ребята скорее всего соберутся у Виктора Наймана. Теперь, когда нет Эвальда, только Виктор может выручить их: у его отца большая квартира. Хотя, конечно, не такая, как у дяди Арвида. И радиолы такой им уже не услыхать у Наймана. Дядя Арвид — славный парень — понимал, что студентов не нужно пеленать. Он сам накануне каждого праздника убеждал тетку отправиться пировать к друзьям или в ресторан «Астория», а квартиру предоставить в распоряжение Эвальда.

Да, пожалеют ребята, что Эвальд далеко. А может, и не вспомнят о нем? Чепуха, вспомнят да еще вообразят, что Эвальд с веселой компанией куролесит в каком-нибудь загородном кабаке, вокруг него — длинноногие девочки-модерн типа Брижжит Бардо.

Велта, конечно, тоже будет у Наймана. Кто будет с ней? Ансис? Скорее всего. Этот в душе был счастлив, когда Эвальд собрался в дорогу. К черту! Какое теперь имеет значение, будет Велта спать с Ансисом или с кем-то другим!

Эвальд взглянул на часы и решительно направился через весь бар к отцу.

— Папа, я на часок уйду.

— Но... — начал было сердито Язеп.

— У меня разболелась голова, — не допуская возражений, закончил Эвальд. — Я скоро вернусь. Пусть пока мама поможет.

Он торопливо, через две ступеньки, поднялся по винтовой лестнице в свою комнату. Так же торопливо умылся, причесался и распахнул гардероб.

Да, он недурно экипировался. Желая закрепить у себя сына, отец не поскупился в те первые дни. Все отличные вещи куплены не где-нибудь — в главном магазине Сесиля Джи, где одеваются актеры и вообще лондонские пижоны.

Костюм темно-синий рубчиком, костюм серый в крупную клетку, костюм из какой-то зернистой ткани табачного оттенка, костюм вечерний, черный.

В соседнем отделении — два недурных пальто — темно-серое и шоколадное, два шведских плаща — легкий и со стеганой пристяжной подкладкой, оба серебристо-серого цвета.

Белоснежной стопой лежат на полке териленовые рубашки. На другой — свитеры и тонкие шерстяные рубашки. На деревянных реечках, привинченных к дверкам, всеми цветами солнечного спектра красуются бесчисленные галстуки. А внизу выстроилась остроносая шеренга обуви — на все случаи жизни.

Это зрелище, как всегда, обрадовало Эвальда.

Он с удовольствием натянул свежую рубашку. Подумал и выбрал «зернистый» костюм. Повязал матовый темно-красный галстук. Еще раз пригладил пробор, поправил шелковый платочек в грудном кармашке. Подмигнул себе в зеркало, накинул пальто и, насвистывая, сбежал в гудящий зал бара.

Отцовские брови опять двинулись вверх. Эвальд помахал ему и вышел на улицу.

Продолжая насвистывать песенку про ковбоя Джимми Джоя, которую только что ввела в моду певица Альма Коган, Эвальд поднял дверь гаража и забрался в маленький отцовский «остин».

Завел мотор, отпустил тормозную рукоятку и вдруг перестал свистеть.

Собственно говоря, куда это он собрался? Ему сейчас — вот сию минуту — хочется побыть среди людей, с которыми можно потолковать, выпить, посмеяться, поострить, одним словом, почувствовать себя своим среди своих. Но свои там, у Наймана. На коротышке «остине» к двенадцати туда не добраться. Бензина не хватит, да и еще кое-какие препятствия имеются.

Эвапьд усмехнулся: ситуация почти комическая. Обычно ему не хватало денег, а в друзьях никогда недостатка не было. Даже когда от стипендии оставалось ноль целых ноль десятых, он никогда не задумывался, куда девать свободное время. В Риге времени просто не хватало, и не только потому, что филология требует жертв.

Эвальд попытался вспомнить, был ли в его прежней жизни вечер, когда он вот так же упирался лбом в пустоту. Не вспомнил. Перебрал в памяти новых знакомых, к которым можно было бы заявиться. Эти английские знакомые — славные ребята, они всегда приветливы с ним, но и только. На данном этапе, как любил выражаться его комсомольский секретарь, все, что он может о них сказать, — это то, что он с ними знаком. Они сами по себе, он сам по себе.

А дорогие землячки, выросшие на британской почве, и понятия не имеют о том, что на самом деле происходит на родине их отцов, но глядят на все родительскими глазами, глазами тех, кому не без оснований пришлось в конце войны уносить ноги из Латвии. С ними никакой близости не может быть. Он и сам к этому не стремится, да и для них он больше иностранец, чем для англичан, особенно с тех пор, как отказался написать статейку в газету, издаваемую эмигрантским «братством». Тоже нашли свежий источник информации о зверствах большевиков в Латвии!

Ну, ладно! Как бы там ни было, Лондон — такой городишко, где можно повеселиться человеку с хрустящими бумажками в кармане.

В Сохо — вот куда доставит его зеленый «остин»!

Двадцать минут бесчисленных поворотов на скудно освещенных улицах, и Эвальд оказался в самом центре города — на площади Лестер-сквер.

Здесь все уже было знакомо, как в Риге. Эвальд не раз побывал в каждом из доброго десятка первоклассных кинотеатров, обрамляющих площадь огромными неоновыми рекламами. Между ними теснятся дансинги, кафе и магазины. Здесь всегда, даже в будний день, людно, как ни в каком другом месте Лондона, затихающего к десяти часам вечера.

А стоит только немного пройти по Ковентри-стрит, свернуть в переулок у кинотеатра «Риальто», и попадешь в Сохо, где еще больше кафе и дансингов, но не они там самое главное. В тех кварталах жизнь наступает с темнотой. Тогда зажигаются невидимые днем витрины клубов, в которых огромные фотографии обнаженных женщин. В полутемных переулках прогуливаются люди-тени, Они бесшумно приближаются к прохожему и что-то шепчут. Двери парадных распахнуты, и почти в каждом — женская фигура, а куда-то вниз или вверх уходит тускло освещенная лестница.

Эвальду, когда он бродил там, казалось, что он попал в какую-то страну привидений, его не покидало чувство неправдоподобия всего происходящего. Как будто на Сохо раз и навсегда осел густой туман и сквозь него видны лишь расплывчатые контуры обитателей.

Сидя в машине, которую он «припарковал» у сквера в центре площади, Эвальд поймал себя на мысли, что ему, в общем-то, и не очень хочется еще раз пускаться в путешествие по лабиринтам Сохо. Все это интересно раз или два. Посмотреть, насладиться запретными зрелищами в клубах, а потом приехать, собрать ребят и всю ночь рассказывать, рассказывать и чувствовать, как тебе, побродившему по свету, откровенно завидуют.

И тут Эвальд впервые по-настоящему осознал одну вещь: вот здесь, не в Сохо, конечно, а вот в этом городе, он, Эвальд Эджус, должен оставаться столько лет, сколько ему написано на роду. Он здесь не турист, не перелетная птица, а один из этих людей, шагающих по Лестер-сквер.

Совсем, навсегда.

Бар «Бривибас», Соррей-доки, Джонни, привидения Сохо — это не приключения, не интересная страничка из дневника, это теперь и есть его настоящая жизнь.

Эта простая и как будто не новая мысль, четко сформулировавшаяся в его мозгу, оглушила Эвальда так, словно бы он проснулся среди ночи у себя дома и увидел человека, занесшего над ним нож.

Вспотевшей рукой он повернул ключ зажигания и, не обращая внимания на проклятия испуганных прохожих, помчался по Ковентри-стрит, сам не зная куда.

Через несколько минут он притормозил у решетчатых ворот, перегородивших въезд с Кенсингтона на Пэлас гарден-роуд. Дождался, пока пронесется встречный поток машин, и на хорошей скорости проскочил через ворота. В зеркальце увидел, что монументальный привратник в цилиндре и зеленой ливрее машет ему вслед. Черт с ним, пусть машет!

Остановился напротив старинного белокаменного особняка с высоким крыльцом, над которым укреплен флагшток. Если бы сегодня было не тридцать первое декабря, а, скажем, седьмое ноября, там развевалось бы красное полотнище с пятиконечной звездой, с серпом и молотом.

Эвальд выключил подфарники и опустил боковое стекло. У белокаменного особняка вдоль обочины тротуара одна к одной теснились автомашины. Среди них Эвальд заметил серенький «Москвич» и даже рассмеялся: вот где мы с тобой встретились...

В конце улицы появились яркие кружки фар, они приближались, пока не замерли, почти упершись в его «остин». Фары погасли, и Эвальд увидел, что из голубого с белым верхом «консула» со смехом выбираются две молодые женщины, а затем двое мужчин. Один из них, высокий, в больших очках, закрыл ключом дверцу машины и весело сказал по-русски:

— Ну вот, пожалуйста, пусть теперь доказывает...

Конец фразы Эвальд, замерший в «остине», не расслышал: компания дружно хохотала.

Впереди опять показались лучи фар, и через мгновение рядом с «консулом» остановилась довольно потрепанная «Победа». Ранее прибывшие окружили ее и принялись громко стыдить за что-то водителя. Он вылез и начал, видимо, оправдываться. Но его не слушали, и он безнадежно махнул рукой.

Тот, что в очках, посмотрел на часы и прервал веселый спор.

— Друзья, друзья, мы опаздываем.

Они быстро пересекли улицу, поднялись на освещенное крыльцо. Огромная, как крепостные ворота, дверь на какое-то мгновение распахнулась, приняла их и снова мягко закрылась.

Эвальд остался один.

Он долго сидел неподвижно в темноте, смотрел прямо перед собой. Наконец в абсолютно пустой голове шевельнулось: куда это они опаздывают, который час?

Стрелки «Омеги», подаренной отцом на рождество, показывали без трех минут девять. До Нового года три часа и три минуты. Да нет же, оборвал он сам себя, эти люди и здесь живут по-своему. Конечно, они могли опоздать: здесь, в Лондоне, они встречают Новый год по московскому времени.

Вот сейчас он наступил. Там, за этой дверью сейчас звенят бокалы с шампанским. С советским шампанским, привезенным сюда из Крыма.

Позднее Эвальд, как дурной сон, вспоминал все, что происходило с ним в оставшиеся часы новогоднего вечера. Некоторые вещи так и не смог восстановить в памяти, как будто действительно дело происходило во сне. Не помнил, как попал снова в Сохо, почему зашел именно в этот крохотный ресторанчик, где помещалось только пять-шесть столиков.

Отлично помнит, как выпил один за другим четыре двойных порции виски. Они здорово встряхнули его и даже развеселили.

И снова все растворяется в тумане, навсегда окутавшем Сохо, потом из него вырисовывается небольшая комната, освещенная ночником. Сам он сидит на кровати со стаканом все того же виски. На кровати, опираясь на локоть, полулежит женщина неопределенного возраста. Она курит и делает вид, что слушает его. Он что-то говорит, говорит, в чем-то убеждает ее. Она кивает и равнодушно улыбается. Ее не удивляет разговорчивость Эвальда. В Сохо ничему не удивляются.

После этого Эвальд помнит себя в машине у самого входа в «Бривибас». Он долго наблюдал за человеком, который, покачиваясь и бормоча проклятия, ломал одну за другой спички, пытался разжечь трубку. Рядом с ним, тоже наблюдая за его манипуляциями, неподвижно стоял знакомый констебль Хоукс.

Эвальд узнал в человеке с трубкой Джонни и сообразил: констебль не тронет его, пока он держится на ногах, у них такое правило. Но как только тот рухнет, потянет его в участок.

Недолго думая, Эвальд распахнул дверцу и крикнул:

— Алло, Джонни, я вас подвезу.

Так и не раскурив трубку, моряк нетвердым шагом обошел машину и плюхнулся на сиденье рядом с Эвальдом. Полицейский, видимо, вполне удовлетворенный таким исходом дела, молча отправился своей дорогой.

Джонни тоже помалкивал, лишь посасывал холодную трубку.

Едва ли даже он понимал, кто его везет. Только время от времени ворчал что-то похожее на «ах, черт их всех побери!».

Возле знакомого уже домика на Мэлвил-мьюз Эвальд помог моряку вылезти и, ухватив его под руку, повел по дорожке, вымощенной кирпичом, к крыльцу.

Джонни вдруг остановился, освободил руку и прижал палец к губам:

— Т-с-с...

Достал ключи, с трудом попав в щель замка, отпер дверь и поманил Эвальда. Тот машинально последовал за ним по лестнице — на цыпочках. Очевидно, Джонни, даже будучи мертвецки пьяным, побаивался хозяйки.

Наверху, в спартански обставленной, но чистенькой комнате Джонни, не обращая больше внимания на гостя, уселся в единственное кресло и, упершись подбородком в кулаки, вперил бессмысленный взгляд в полосатые обои стен.

Эвальд прислонился к двери, потом буквально соскользнул вниз, на пол. Так у дверей он и заснул, положив голову на колени.

Проснулся от боли: свело ноги. На улице было совсем светло.

Джонни спал в кресле,, по-прежнему сжимая в зубах давно потухшую трубку.

Эвальд с трудом поднялся и, разминаясь, прошелся по комнате. Джонни зашевелился, открыл глаза. Поморгал со сна, достал изо рта трубку, недоуменно посмотрел на нее, потом на Эвальда и хрипло засмеялся.

— Слушай, как же... Ну да, черт! Ведь ты же привез меня, верно?

Эвальд кивнул.

— Надо что-то придумать, — неожиданно трезвым голосом сказал Джонни.

Он поднялся и направился к шкафчику, стоявшему у окна. Колдуя над спиртовкой, со смехом помотал головой.

— Значит, опять тебе досталось. Да ты что такой? Тоже перехватил?

— Было депо, — слабо улыбнулся Эвальд.

Ему вдруг ярко представилось, как он выкладывает душу перед женщиной, ожидающей, когда же он уйдет, и содрогнулся от отвращения. Про себя решил, что об этом он никогда и никому даже словом не обмолвится. Сидя друг против друга, они опорожнили кофейник. Джонни наконец удалось разжечь свою трубку, он с удовольствием затянулся несколько раз и благодушно спросил:

— От отца не попадет?

Эвальд пожал плечами.

— А знаешь, — продолжал хозяин, — тебе ведь пить нельзя.

— Почему?

— Ты же, насколько я понимаю, единственный сын?

— Старший брат погиб на фронте.

— С немцами воевал? — удивился Джонни.

Эвальд нехотя объяснил:

— Да нет, служил у них... В легионе... Из-за него отец, наверное, и побоялся оставаться.

— Знакомая история, — протянул Джонни. — С твоим братом мы, значит, из одного корыта хлебали...

— Вы сами к ним пошли, к немцам? — удивленно прервал его Эвальд.

— Сам, — признался моряк. — Семейство у меня, брат, такое было, черт его знает, помешанное на всем немецком. Еще с довоенных времен. Отец, тот вообще никого людьми не признавал, кроме немцев, а латышей считал прибалтийской ветвью великой германской нации. Нас с братьями немецкому обучил, когда мы еще сами расстегивать штаны не могли.

— Где же они все?

— Кто их знает, где они. Война... Постой-постой! А ты-то... Отец, значит, драпанул, а ты как же?

— Потеряли они меня где-то в порту перед самым отъездом. — Эвальду не хотелось говорить об этом, но и обижать хозяина он не решился.

— Ну и что дальше?

— А дальше кончилась война, попал в детский дом. Потом разыскал меня младший брат отца, дядя Арвид.

— Да, бывает, — задумчиво проговорил Джонни и вздохнул. — Жаль, что у меня нет сейчас такого дяди в Риге.

— А то бы?.. — поинтересовался Эвальд.

— Было бы к кому постучаться... Когда вернусь.

— Когда вернетесь?! — Эвальд даже привстал. — А разве вы...

Моряк молча кивнул.

— Только пока болтать об этом не надо. Я хоть и не суеверный, но знаешь...

— Разве вам тут плохо живется? — осторожно спросил Эвальд с каким-то тревожным интересом.

— Чудак! Что такое плохо и что такое хорошо?.. Ты это знаешь? — усмехнулся моряк. — Представь себе, даже сниться стало: иду по Риге, дождь накрапывает. Усталый. После работы... Люди кругом говорят по-латышски. Названия улиц на табличках по-латышски. Да что там... — оборвал он сам себя, видимо, устыдившись такой сентиментальности. — Из ума не идет...

— А не страшно? — спросил Эвальд, уверенный, что моряк поймет, что он имеет в виду.

Тот покрутил головой и неестественно засмеялся.

— Да нет... Хотя кой черт нет?.. Страшновато, по правде говоря. Я ведь и пил последнее время со страха, ей-ей.

И как бы убеждая самого себя:

— Ну, виноват, о чем говорить. Приеду — повинюсь... Ну, отсижу, что положено. Не повесят же. Не для этого они мне паспорт дали.

— Паспорт? — все более волнуясь, остановил его Эвальд. — У вас есть советский паспорт?

Моряк достал откуда-то из-под рубашки красную книжку. Золотой герб. И такое знакомое слово — «Паспорт».

Эвальд взвесил паспорт на ладони, осторожно перелистал зеленоватые странички и молча вернул Джонни. Он успел прочесть, что Джонни уже не Джонни. В паспорте значилось: Янис Эйсмонт.

— Джонни, а что такое кивиток? — неожиданно для самого себя вспомнил Эвальд.

— Кивиток? Откуда ты знаешь об этом?

Эвальд в двух словах напомнил ему его собственные хмельные разглагольствования.

— А-а... — нахмурившись, протянул Джонни. — Это приятель один рассказывал, будто есть такие люди в Гренландии. Натворит что-нибудь или поссорится со своим племенем и бежит в горы. Там у ледников и прячется, никому на глаза не показывается. Ночью только иногда спускается к человеческому жилью и уносит еду, если найдет. Так и живут в одиночку до самой смерти. Вот что такое кивиток.

Джонни посопел трубкой.

— А как тебя-то занесло сюда? Сбежал?

Эвальд поежился.

— Это не так просто объяснить... Я, видите ли, Джонни, литературовед. Вернее, — поспешил поправиться он, — должен был им стать через год. Специализировался по латышской литературе восемнадцатого-девятнадцатого веков. А тут...

— Понятно, — кивнул моряк. — У них тут, конечно, специалисты по латышской литературе не требуются. Они просто не подозревают, что она есть такая, латышская литература.

В дверь постучали. Вошла тучная пожилая женщина с подносом в руках. Она удивленно посмотрела на Эвальда, но лишь выразила надежду, что Джонни хорошо спалось. Хозяин и гость переглянулись.

Эвальд в душе порадовался вторжению хозяйки, прервавшему их разговор. Разве смог бы он объяснить Джонни, почему он тогда ухватился за эту возможность легально уехать к отыскавшемуся отцу и начать «новую жизнь»?.. Наверное, его тогдашние мотивы показались бы Джонни и смешными и вздорными. Нужно же было так случиться, что именно тогда, после пятнадцати лет, его отыскал отец, оказавшийся в далекой Британии...

Расставив все принесенное на столе, хозяйка подарила Эвальда еще одним взглядом и ушла. Джонни пригласил его позавтракать, но Эвальду было противно даже думать о еде. Сославшись на дела, он поспешно распрощался с моряком.

Уже в дверях обернулся:

— Между прочим, почему все-таки мне нельзя пить?

Моряк сначала посмотрел на него с недоумением, потом вспомнил, с чего начался их разговор, и рассмеялся.

— Опасно для здоровья и для дела. Бармен должен быть трезвенником, если не хочет разориться. В Англии бармены не пьют, ты потом сам убедишься. — И, помолчав, вдруг спросил: — Или, парень, тебе уже расхотелось быть английским барменом? А? — И моряк громко расхохотался.

Смущенный его проницательностью, Эвальд заставил себя улыбнуться и осторожно притворил за собой дверь.

«Бривибас» по-латышски означает «свобода».