В повести «Причуды лета» (1926) о любовных похождениях респектабельных граждан, которую Иван Ольбрахт считал «одной из самых очаровательных книг, когда-либо написанных в Чехии», и ставил рядом с «Бравым солдатом Швейком», Владислав Ванчура показал себя блестящим юмористом и мастером пародии.
v. 1.0: сканирование —
[В 1922 году] ‹…› в коммунистической газете «Руде право» была опубликована юмористическая повесть Владислава Ванчуры (1891—1942) «F. С. Ball». Свой футбольный клуб ‹…› Ванчура укомплектовал преимущественно представителями свободных профессий (художник, два поэта, актер, священник, два врача и т. д.). Эта разношерстная компания собутыльников, собиравшаяся в трактире «У двух кружек», отдаленно напоминала то в достаточной мере неоднородное литературно-художественное содружество, которое возглавлял сам Ванчура. Именовалось оно «Деветсил». Деветсил (по-русски: подбел) — скромный розовый весенний цветок, распускающийся раньше, чем у него появляются листья. В этом названии содержалась прозрачная символика. Организаторы «Деветсила», молодые деятели искусств, жившие предчувствием социалистической революции и исполненные веры в нее, видели в своем творчестве предвосхищение расцвета новой, пролетарской культуры. «Деветсил» был неоднороден. Одни (Иржи Волькер) призывали сделать искусство оружием борьбы, другие мечтали о романтическом прыжке в послезавтра, о праздничном искусстве будущего, напоминающем беззаботную детскую игру. Деветсиловцев привлекает народный балаган, цирк, луна-парк. Витезслав Незвал пишет стихотворный цикл «Семья Арлекинов», поэму «Удивительный кудесник», а в его водевиле «Депеша на колесиках» по сцене колесом ходит Паяц, украшенный лентой с надписью «Искусство». Критик Карел Тейге издает книгу «Мир, который смеется» (1928).
Владислав Ванчура был значительно старше и значительно вдумчивее других членов «Деветсила» и во многом шел своим путем. Он стремился соединить будничность и праздничность, изображение суровой действительности и яркую поэтическую образность, он ценил буйную фантазию и освобождающую энергию смеха, но, отдав дань беззаботной импровизации, стал подчеркивать значение конструктивного начала в искусстве, продуманной композиции. Творческое новаторство он, одновременно новатор и архаист, отнюдь не считал достоянием только XX века. Именно как новаторов он боготворил Рабле, Шекспира, Сервантеса.
Ванчура оказался единственным членом «Деветсила», который сумел соединить юмор и лиризм с эпической объективностью и драматической концентрированностью действия. Замечательного равновесия всех этих художественных элементов писатель достиг в повести «Причуды лета» (1926).
Здесь немало причуд стиля и поэтической образности. К авторской манере повествования, основанной на образных ассоциациях и контрастах, нужно привыкнуть. Она требует от читателя активности, соучастия. «Вот ветви и высокий столбик ртути, который подымается и опускается, напоминая дыхание спящего. Вот кивок подсолнечника и это лицо, когда-то грозное». Спокойное описание уступает место экспрессии. Черты лица, предметы, даже абстрактные понятия оживают. («Пускай подобреет нос, и надутые губы, так резко выпятившиеся на физиономии, пускай улыбнутся…») Развернутую характеристику заменяет деталь или иронический алогизм: «Ха,— говорил варский бургомистр, снимая карты,— у нас не зевают. Ге-гоп! Наш городок в спешке и благородном соперничестве приходит к шестому месяцу года без опоздания…» И Ванчура не утруждает себя изображением трактира, где бургомистр играет в карты, или расшифровкой смысла его слов. Читатель сам должен уловить юмористический контраст, возникающий от сближения «длинных волосатых ног» Дуры и небесного купола, равно отражающихся в бассейне, сам должен проследить за образной цепью: бассейн — сосуд — чарка — разгул — шабаш — помело — обыкновенная метла (главки «Антонин Дура» и «Дела современные и священнослужитель») — и восстановить пропущенные звенья образно-логической связи. Речь героев подчеркнуто условна. Перейдены все границы естественности и правдоподобия, нарочито стерто различие между языком повествователя и языком действующих лиц. Это речь ученая и фривольная, галантная и грубоватая, пересыпанная архаизмами, мудрыми сентенциями и комическими парадоксами. Приподнятый «штиль», которым изъясняются герои, резко контрастирует с провинциальной будничностью заштатного курорта. Однако он соответствует их претензиям на значительность, на верность определенным высоким принципам. Впрочем, эти претензии по мере развития действия частично развенчиваются.
Большую часть жизни Ванчура провел в городке Збраслав под Прагой. И в персонажах повести легко могли себя узнать его збраславские друзья. Но автор как бы переносит их в обстановку шекспировских комедий, а сами они преображаются, обретая обобщенные черты. В повести Ванчуры Антонин Дура — олицетворение флегмы и культа телесных упражнений, майор Гуго — новое перевоплощение воинственного и благородного Тривалина из итальянской комедии дель арте, а каноник Рох, в котором, по свидетельству вдовы писателя, многое от самого Ванчуры,— это живой кладезь философской и литературной премудрости. Традиционные для юмористической литературы чудаки именно своими причудами отличаются от заурядных обывателей. Четверо друзей представляют собой некую пантагрюэлевскую компанию.
Композиция повести не менее причудлива, чем ее стиль и ее персонажи. Произведение делится на множество главок с неожиданными названиями. Некоторые из них явно пародийны. Порой нам вспоминаются названия глав в романах писателей XVI—XVIII веков, порой — оглавление детективных и бульварно-приключенческих романов, а подчас улыбку вызывает нарочитое несоответствие названия главки ее содержанию. В делении действия на микроэпизоды сказалось увлечение Ванчуры кинематографом. Перед нами как бы кадры и титры кинофильма. Однако вся эта мозаичность, кинематографичность скрывает от наших глаз драматургическую конструкцию, отличающуюся классической ясностью и законченностью. «Причуды лета» — своеобразная эпическая комедия. В развитии действия явственно просматриваются пролог, несколько актов и эпилог.
Каков же смысл этой прозаической бурлески, где повседневность выступает в пышном архаическом облачении, о ничтожно-комическом рассказывается с пафосом, а возвышенное постоянно снижается и попадает впросак? Может быть, автор хотел посмеяться над женскими и мужскими слабостями, над односторонними пристрастиями героев? Или просто стремился к созданию комических ситуаций, к чистому юмору? Ведь когда Антонин Дура плавает по бассейну с зажженной сигарой в зубах или когда юная красавица Анна угощает каноника Роха окунем, пойманным его более счастливым соперником, смех не несет никакой социальной нагрузки.
В произведениях Ванчуры всегда присутствуют несколько содержательных планов. Обычно это и современная притча, имеющая общечеловеческое значение, и вмешательство художника в актуальную общественную полемику. Конкретно-исторический подтекст есть и в «Причудах лета». Без расшифровки его мы не можем во всей полноте понять смысл повести.
Что это за «смельчаки», которые в начале июня, когда «мая как не бывало», обретают мирный вид? Какое отношение к героям и содержанию повести имеет разговор одной из «маркитанток лета» и старого господина о том, что базилика, дерзко построенная в нарушение правил, и шляпа, десять сезонов бросавшая вызов обществу, в конце концов «привились», так что теперь «изъяны их — в порядке вещей»? Случайно ли в Кроковых Варах девять колодцев и названы они именами девяти муз (число «девять» вообще проходит через всю повесть)? И случайно ли сказано: «Тут приятели взялись под руки и зашагали в ногу, как хаживали когда-то, пока действовало хорошее правило: — Левой, левой, левой!»? Если учесть, что «Деветсил» порой расшифровывался как «девять муз» и что «Левый марш» Маяковского был переведен на чешский язык еще в 1920 году, если обратить внимание на то, что Антонин Дура сравнивает выступление Анны с манипуляциями «освобожденного» актера («Освобожденный театр», возникший в 1925 году, был секцией «Деветсила»), а сама Анна — урожденная Незвалкова и отец ее «стихи красивые сочинял», то станет ясно: «удивительный кудесник», которого ругает «обомшелая публика и бабы обоего пола», заявился в Кроковы Вары не столько из жизни, сколько из поэзии Витезслава Позвала, и проблематика повести тесно связана с судьбами литературно-художественного авангарда в Чехословакии.
«Как прекрасно быть кудрявым!» — вздыхает пани Катержина в конце повести. В этом вздохе звучит чуть грустная ирония автора и в адрес его остепенившихся персонажей, и в адрес искусства, уносящего человека в мир мечты, свободной фантазии и красоты, а затем, словно акробат с каната, срывающегося в реальную обыденность, обрекая своих почитателей на горькое протрезвление. Ванчура, несомненно, иронизирует здесь над коллегами по «Деветсилу», а в какой-то степени и над самим собой. Интересно, что и Незвал в поэме «Акробат» (1927), вслед за Ванчурой, которому, видимо, не случайно посвящено это произведение, описывает падение акробата, вступившего в состязание с «семилетним безногим ребенком в матроске» — символом человеческого горя. И в то же время Ванчура полемизирует с утилитаристским и вульгарно-социологическим подходом к искусству (главка «Хула на литературу»), говорит о том, что все существующее возникает из игры, что «иногда наступает пора бессмыслицы» и «смех не убавит солидности (не надо только смеяться слишком долго)». Главный же вывод повести — утверждение незыблемости мужской дружбы, верности тем «старым» временам, когда «смельчаки» шагали «левой, левой, левой». Ванчура призывает своих единомышленников, одиноких в окружении мещанского мира (главка «Эпизод окончен»), к взаимопониманию и снисходительности. Повесть «Причуды лета», которую Иван Ольбрахт считал «одной из самых очаровательных книг, когда-либо написанных в Чехии», и ставил рядом с «Бравым солдатом Швейком», раскрывает неисчерпаемое богатство человеческой натуры. Ее возвышенный стиль не только контрастирует с содержанием, но и соответствует ему, ибо герои Ванчуры, так же как герои Рабле, Шекспира, Сервантеса, напоминают нам о великих возможностях человека.
Многие смельчаки, оказавшись в начале великолепного месяца июня, садятся в тени платанов, и угрюмые лица их светлеют. Вот ветви и высокий столбик ртути, который подымается и опускается, напоминая дыхание спящего. Вот кивок подсолнечника и это лицо, когда-то грозное. Пускай подобреет нос, и надутые губы, так резко выпятившиеся на физиономии, пускай улыбнутся, потому что, ей-богу, город спокойный.
Средь тучных полей немало белых хуторов в духе народной поэзии. Бычки стали волами, яловые телки — стельными, и мая как не бывало.
Пока можно, оденьтесь в белое и сидите в раздумье перед своим отелем. Нет, к черту! Чем плох пример праотцев, которые, бывало, подпоясавшись и перекинув пиджак на руку, шли медленным шагом к воротам парка, чтобы сесть за уже накрытый столик?
Тогда маркитантки лета в чепчиках, в ажурных туфлях без каблука, не царапающих дорожки, ходили от посетителя к посетителю, от столика к столику и, вынув из оттопыренного кармана блокнот, отрывали листок за листком. Нос-хохолок краснел у них всякий раз, как они обращались к гостю со следующими словами:
— Добрый день, сударь. Не правда ли, прекрасное утро? Приятны вам эти десять ударов, что как раз слетают со старинной башни базилики святого Лаврентия? Думается, время дарит больше очарования, нежели что-либо другое, и в самом деле: десять больше девяти. Этот храм некогда жестоко бранили, потому что его строил вертопрах, у которого хватило дерзости изменить проект в нарушение правил. Мы знали этого строителя, и, по правде говоря, он нам нравился, хоть был порядочный распутник.
— Как же так? — промолвил старый господин.— Этот костел, оказывается, неудачный: он построен вопреки добрым правилам архитектуры? А я заметил это только сейчас…
— И вполне справедливо заметили,— сказала дама.— Но попробуйте догадаться, что вот эта шляпа, которая на мне, девять сезонов бросала вызов обществу! Ах, мой милый, и она, и базилика привились, и теперь изъяны их — в порядке вещей. Потому что — повторяю — время придает достоинство даже уродам.
Эге-ге! Разве эти разговоры не заслуживают упоминания? Или они нарушают ритм размеренной походки? Разве они недостаточно правдивы и от них не веет почти вульгарной посредственностью?
На достопримечательной реке Орше стоит город, обладающий хорошей репутацией и хорошей водой. Ключи бьют в тенистых местах, и девять самых мощных источников, на которых поставлено девять колодцев, названы именами девяти муз. Речь идет о курорте Кроковы Вары. Речь идет о городе, открытом для всех, выстроенном наполовину из кирпича, наполовину из грязи и камня, где архитектура оставляет желать лучшего, а здоровье всегда превосходное.
— Ха,— говорил варский бургомистр, снимая карты,— у нас не зевают. Ге-гоп! Наш городок в спешке и благородном соперничестве приходит к шестому месяцу года без опоздания, выдержав нужные сроки.
Так вот в этих краях целеустремленности и торопливого времени (ах, где же не стареют стремительно и где живут люди, чьи средства не священны?) было несколько усадеб и весьма старинные владения. Они были приобретены главным образом игрой в «Мелкая — крупную» или «Мелкая берет». Владения благодатные и хорошо управляемые, потому что, ей-ей, здешние горожане — завзятые торгаши, и им отнюдь не помеха то обстоятельство, что Кроковы Вары — курорт десятой величины и отличаются чрезмерной облачностью, скудным солнечным освещением, непросыхающей почвой и источниками, отнюдь не кипящими. Не беда! Хоть нет и канализации, а все-таки город деятельный и вполне солидный.
Григорианский календарь {2} алел первым июньским воскресеньем, и гудели большие колокола. Время шло вперед быстрым шагом, как всегда бывает в минуты безделья и большие праздники. Скоро восемь — час, о котором говорят, что это нюх своры дневного времени и что он выследит вас во что бы то ни стало.
В эту минуту пением и причудливой игрой началось действие нашего повествования — в плавательном заведении Антонина Дуры. Плот Антонина, на котором поставлены легкие купальные постройки, привязан там, где спина Орши покрывается рябью, учуяв песчаный пляж размером в пятьдесят с лишним саженей. В этих местах от берега в сторону города тянется ивняк, подходящий вплотную к садам кожевников и вафельщиков. Каждое лето он разрастается, приобретая довольно дикий, щетинистый вид. Никто его не прорежает, и для тех, кто идет на реку, остается лишь немного тропинок, к сожалению, узких. В начале каждой торчит грубо окрашенная жердь, несущая на себе, как ослица седло, надпись: «Купальня».
— Ну конечно,— промолвил бургграф, которому когда-то, в четырнадцатом веке, вздумалось действовать напрямик.— Конечно, надо выкупаться! — Сказав это, он прошел сквозь кусты к пляжу и выполнил свое намерение. С тех пор, насколько хватает памяти, эти места использовались по назначению.
Допев свою песенку, длинный Антонин заложил руки за спину и машинально дохнул на шарик термометра. Почти неподкупный столбик чуть шевельнулся, и в голове Дуры эта исполнительность вызвала цепь мыслей, сменивших друг друга в порядке тасуемых карт.
— Такой характер лета,— промолвил он затем, отворачиваясь от Цельсиева прибора,— не предвещает ничего хорошего. Холодно, и мое дыхание, хоть я не глотал воды, леденит. Какой же еще месяц остается нам, если даже июнь не дает возможности позаботиться о здоровье и телесной чистоте? Но, благоприятная погода или нет, эти дела не терпят отлагательства.
С этими словами маэстро снял ремень, разделся и, глядя вниз, на воду, отражающую его длинные волосатые ноги, стенки бассейна и небесный купол, увидел перевернутый сосуд, кем-то неумело поставленный на самом краю.
— Ах, купальня и эта чарка — пусты,— промолвил он.
В эту минуту каноник Рох, человек, лучше кого-либо другого знающий цену нравственности, вступил на речную плотину, окаймляющую противоположный берег. Читая стихи или соответствующую времени дня молитву, он успевал смотреть во все стороны и, само собой, заметил маэстро Антонина Дуру, который с увлажненными глазами, высунув язык, размечтался над чаркой.
— Эй,— крикнул каноник,— эй, сударь, поздно начинаете вы свой шабаш. Или колокола звонили недостаточно громко? Слезайте со своего помела, я прекрасно вижу, что у вас между ляжками. Прекратите безобразия, которые вас погубят. Возьмите купальный халат или простыню, что висит на перилах вашей отвратительной сточной канавы, а не то я, клянусь честью, перейду на тот берег и вылью всю вашу бутылку в Оршу.
— Что ж,— возразил Антонин, переменив позу.— Делайте, как вам угодно, переходите. Спешите сюда, чтоб увидеть во всех подробностях свою ошибку, поищите помело у меня во всех углах, и, ежели вы такой ловкий, что найдете хоть каплю в бутылке, я не стану вас упрекать. Ну, шагайте, ступите сандалией в реку. Я хотел бы высказать кое-какие истины, которые полезно выслушать в подходящий момент.
Священник закрыл книгу, заложив страницу указательным пальцем, сел на каменный выступ и стал отвечать, бранясь, но при этом не выходя из рамок благопристойной беседы.
— Какое же вы грязное животное,— воскликнул он,— коли снимаете штаны с такой же легкостью, как порядочный человек — шляпу! Кто был вашим учителем? Кто привил вам такие манеры?
— Ладно,— сказал Антонин, закуривая сигару, которую неожиданно нашел в кармане купального халата, забытую накануне кем-то из посетителей.— Ладно, могу вам рассказать о своих учителях, которые все как есть были добряки и ученые люди. Но не называйте меня бесстыдником. Я снял штаны из благих побуждений. Дело в том, что кожа, как и теперь утверждают в тех классах, которые я посещал, чтоб получить начальное образование, должна дышать и жадно требует этого. Мне были привиты правила гигиены, я усвоил их и тщательно соблюдаю с большой пользой для тела. Отвяжитесь от меня со своей книжкой од и пальцем, который мусолит избитые фразы, не добираясь до смысла. Отвяжитесь, толкователь гадостей, буквенной ерунды и астматических строк, вздумавших ковылять по правилам.
С этими словами владелец купальни сошел по ступенькам и кинулся в бассейн.
— Я здесь,— продолжал он, мужественно перенося холод воды,— для того, чтоб ответить вам на все оскорбления, которыми вы меня осыпаете уже пять лет. Но у меня теперь мокрые руки, и слишком поздно вынимать изо рта сигару, но слишком рано бросать ее.
— Как? — воскликнул аббат.— Вы хотите повторить историю с вороной, потерявшей сыр? Ради бога, держите свою сигару в зубах и молчите.
Во время этого яростного, острого спора в Дурову купальню вошел человек лет пятидесяти, чьи икры выдавали фехтовальщика, а руки прятались в перчатках. Одет он был как английский охотник, и его роялистскую физиономию без единого шрама украшал жировик крупней ореха над левым углом нижней челюсти.
— Добрый день,— промолвил он из облака изысканных конюшенных ароматов.
— Добрый день,— ответствовал маэстро Дура.— Я делаю упражнения, которые вам уже знакомы и которые уже порядочно разозлили каноника. Позвольте мне проплыть вокруг водоема.
— Если мое согласие не разгневает аббата, я, разумеется, не возражаю,— ответил пришедший и сел на скамейку, в то время как владелец купальни с сигарой во рту стал бороздить поверхность бассейна.
Духовное лицо на том берегу запомнило страницу и, отложив книгу, ответило на приветствие.
— Доброе утро, майор. Вы по-прежнему считаете, что этот сумасброд, не отличающийся высокими умственными способностями, действительно заслуживает вашей снисходительности?
— Да,— ответил охотник,— проделываемые маэстро физические упражнения представляются мне целесообразными, а сознание у него, хоть он всего лишь учитель плавания, достаточно подвижно, чтобы давать вам разнообразные ответы. Я мог бы отговорить его входить в купальню, но, придя, застал его уже погруженным в воду и плавающим. Зачем же нарушать то, что существует?
— Ах,— воскликнул аббат,— вы всегда поклонялись временному, упуская, таким образом, вечное. Ну да ладно: вам придется отвечать за свои ошибки. Книга, которую я сейчас читал, достаточно близка к нам, чтобы напомнить, что значит — существовать. Ей две тысячи лет. Поймите мою мысль, майор.
— Сударь,— сказал Дура, вылезая из воды,— майор не читал вашей книги и не станет читать ее, будь она даже еще древней. Неужели он настолько безумен, чтобы думать, будто рев древних ослов приятней для слуха? Он пришел удить рыбу, а вы ее распугиваете, крича во все горло.
Тем временем майор открыл коробочку, которую принес из Дуровой кладовой, насадил на крючок дождевого червя и закинул удочку.
— Напротив,— промолвил он,— я нахожу какой-то интерес в этих разговорах, и пусть они будут даже не вполне учтивы, допускаю их, так как интерес — отблеск страсти. Что на свете великого, кроме вечно голубого неба и вечно кровавой страсти?
— Может быть, аббат ответит вам, если вы хотите знать,— сказал учитель плавания, надевая рубашку,— но я сомневаюсь, чтобы вы сумели отстоять свое утверждение насчет голубого неба. Потому что нынешний июнь не стоит ломаного гроша. Я понимаю: вы хотели сочетать голубой цвет с цветом крови, но ваша попытка, хоть вы и дворянин, тщетна. Присмотритесь хорошенько, майор: вам не кажется, что погода отвратительна и вот-вот хлынет дождь? Я вижу громаду туч с прожилками голубизны, эти тучи кажутся мне какими-то ненатуральными.
— Посмотрите на четыре стороны этого небосклона {3},— продолжал Антонин, спрятав лицо в рубашку и описывая воздушный круг рукавом, в который рука вошла только наполовину.— Всмотритесь, и вы не увидите ничего, кроме лежащего горизонтальными слоями поднявшегося тумана. Вон восходящие течения, которые уносят пары от земной поверхности к границе образования росы. Сколько ярусов, и облачных граней, и этих коварных мглинок! К сожалению, господа, я слишком беден, чтобы иметь право на гнев. Но я все же хотел бы облегчить душу, крепко выругавшись.
— Откуда такая нерешительность,— вскричал каноник.— Как будто я не слышал, как вы только что переругивались целый час.
Антонин ответил, что каноник, возможно, ошибся, так как находится на том берегу, а Орша в эту пору — широкая.
— Ваши уши,— сказал он,— оглушены гвалтом книг, которые орут, даже когда закрыты. Не успею я сделать два-три вздоха, как вам уже слышится кто-нибудь из отцов церкви.
С этими словами учитель плавания уже без всяких затруднений надел штаны и, застегнув их, сел возле майора. Роялист, терпение которого было не беспредельным, дернул удилище и, сняв леску, сложил рыболовные принадлежности. Потом встал и спокойно откупорил бутылку.
— Если б вы не разрешали споров криком,— промолвил он, наливая три рюмки,— я бы иной раз мог быть вам полезным. Но, насколько понимаю, ваше честолюбие состоит в том, чтоб оставить за собой последнее слово.
На это Антонин Дура заметил:
— Лучше удержать за собой последнее слово, чем получить последний удар, потому что вы не убедите меня, будто моя злоба охладеет оттого, что кто-то проткнет мне икру до берцовой кости. Медицинские книги, которые я читаю, ценят больше всего продолжительную болезнь и с этой точки зрения позволить, чтобы тебя распотрошили у барьера, было бы грубой научной ошибкой. Всему свое время, майор. В наш передовой век вы обязаны умереть от пролежней, заболев сухоткой спинного мозга и дожив до девяноста лет.
Сказав это, Антонин выпил, и как раз в это мгновение в купальню вошла жена его Катушка, держа в руках кастрюлю, из которой валил пар.
— Ах, никогда ты не посидишь сложа руки! —сказала она Антонину без улыбки.
— Мы беседуем об отвлеченных предметах, которые занимают каноника,— отвечал маэстро и, подойдя к жене, приподнял крышку кастрюли, чтоб посмотреть, нет ли там чего-либо вкусного. Потом, предоставив крышке упасть на прежнее место и поглядывая то на кастрюлю, то на лицо супруги, промолвил:
— Как могу я, майор, при таком положении вещей, придавать серьезное значение вашим королям, канониковым книгам и своему здоровью?
— Мой муж часто болтает зря,— сказала пани Дурова.— Ах, мне приходится терпеть это с семнадцатилетнего возраста, так как, к вашему сведению, я рано вышла замуж. Да, у меня была возможность выбирать между молодыми людьми получше Антонина, но он поколотил всех женихов и, раздобыв ключи, которые, как нарочно, подходили к моей двери, так долго наседал на меня, что поневоле пришлось справлять свадьбу. Правда, Антонин был страшно влюблен и страшно здоров, и я готова побиться об заклад, что тем парням крепко от него досталось.
Аббат, которому сцена с кастрюлей напомнила изображение на оборотной стороне монеты, описанной в Бегеровых {4} «Observationes et coniecturae in numismata quaedam antiqua» [2] молчал, задумчиво кидая в Оршу камень за камнем.
— Такие резкие движения и такое увлечение игрой,— заметил Антонин, наклонившись к майору,— неприличны духовному лицу, и аббату следовало бы прекратить эти занятия. Повидал я в жизни дурачков, которые поступали как он, а потом жалели о своей несдержанности, потому что кто начнет без навыка метать малые или большие тяжести, тот делает это так нескладно, что обязательно сдвинет материю мозжечка либо продолговатого мозга.
— Говорят о некоторых историках, что они занимались физическими упражнениями,— продолжал Антонин, повысив голос,— и я слышал, что среди любителей литературы были бегуны. Но разве это основание для того, чтобы каноник носился как бешеный по полю и прыгал через колючий кустарник?
— Что вы хотите сказать, маэстро? — спросил каноник.— Мне кажется, в своих поисках выражения вы дошли до той степени непонятности, когда она становится уже забавной.
— Я вижу,— сказала пани Дурова,— вы спорите о какой-то чепухе, а кричите так, будто речь идет о деньгах.
— Мой муж — грубиян.
Сколько раз я толковала ему, чтоб он в летние месяцы говорил тише и вежливей, так как наша профессия требует встречать клиента приветливо, будь он даже мошенник, который ворует мыло и рвет в кабине мое полотенце на портянки.
Говоря это, пани вошла в лодку и, отвязав ее, переправилась на другой берег, к аббату.
— Мой муж — невероятный осел,— сказал она.— Идемте, сударь, я перевезу вас, и вы скажете ему это напрямик.
Войдя в купальню, аббат поздоровался и подсел к майору.
— Ваш стакан слишком долго стоит полный,— сказал Гуго.— Может быть, лучше его не пить?
— Выливать вино? — возразил аббат.— Выливать вино и портить книги — тяжкий проступок, сударь!
— Что касается вина, это верно,— подтвердил Антонин.— Я знаю случай с одним трактирщиком, которого посадили в тюрьму за то, что он вышиб затычку из винной бочки.
— Это напоминает мне итальянский поход. Знаете, отчего была проиграна первая битва на Пьяве? {5} — спросил майор Гуго, взволнованный ужасами войны.
Потом, заметив, что ни тот, ни другой приятель не хотят слушать его рассказ, заговорил о диспозиции войск и о винных погребках северной Италии.
— Знайте,— начал он, повернувшись к пани Дуровой,— знайте все, что армия не имела посуды, так что вино пили из горсти. Солдату приходилось аккуратно протыкать бочку, как можно ниже, при помощи штыка, и — вино било ключом. Получалось, что все подвальное помещение бывало залито вином, и так утонули некоторые полки. Метод открывания бочек штыком не экономичен: при нем бывает пролито большое количество напитка. Напитка, отменно пригодного к тому, чтоб подымать упавший боевой дух.
— Боевой дух! — сказал Антонин.— Ревущий дух горлодеров, которые палят по врагу из укрытий! Если в вас присутствует боевой дух, подымите без всякого шума центнер, майор.
— Э-э, я могу прочесть вам несколько стихов, не имеющих отношения ни к кровопролитию, ни к поднятию тяжестей, но завоевавших весь мир,— воскликнул аббат.
Тут вокруг бутылки поднялся страшный сумбур — каждый старался перекричать другого:
— Не повторяйте этого вздора из писклявых библиотек!
— Дайте сказать!
— Бросьте! Это та самая проделка штаба с бинтом и с подвязанным подбородком!
— Прошу иметь в виду,— сказал Гуго,— что все, что я способен ценить в представителях дурных профессий, это сдержанность. А вы кричите. Тихо! Возьму вот это оружие и пойду на вас.
При этом майор схватил маленький шест, с помощью которого выравнивают руки и ноги при обучении плаванию, и, встав в положение полуприседания, великолепным выпадом сбил опорожненную бутылку.
— Черт побери! — вскрикнул Антонин.— Что вы делаете? Ведь аббат помрет со страха.
Каноник же перелистывал книгу и, найдя нужное место, промолвил:
— Ладно, ладно, сокрушите этот кладезь порнографии кулаком либо топором. Он заслужил свою участь. Не жалейте сил, я знаю средство вас образумить.
Тут он подошел к майору, неутомимо продолжавшему яростный поединок, и стал громким голосом читать VII книгу од Горация, между тем как длинный Антонин, не знавший иных способов выражения силы, брызжущей и рвущейся из здорового тела, схватил какой-то чурбан и сто один раз поднял его вверх.
Пани Катержина Дурова, слушавшая каноника, который сыпал красивые стихи, как горох, скрестила руки на груди и сказала:
— Я стою и слушаю вас, сударь. Говорят, латынь — язык римлян, и утверждают, будто язык этот умер и теперь мертв. Какой вздор, аббат! Вы говорили достаточно бойко и достаточно долго, чтоб мы с этим не согласились.
Но теперь отдохните и расскажите мне что-нибудь на нашем родном языке, так как, говоря по правде, смысл латинской речи понятен мне только наполовину. Она так обстоятельна! Эта расчлененная речь кажется мне порой чрезмерно выразительной, она напоминает град, хотя я не сомневаюсь, что вы читали о благородных чувствах.
О да! Бывало, мы коротали время шутками-прибаутками, пением и игрой на музыкальных инструментах. Ах, сударь, вы бы с ума сошли, услыхав, как кто-то из них играл на губной гармошке. Он просто за душу хватал, распевая свои песенки. Я уверена, что его изобретательность немногим уступала профессиональному умению, хоть вы бывали за границей и учились до преклонных лет.
Сказав это, она скинула с лавки удочки, лески и прочую рыболовную снасть и, шагнув через валяющуюся на земле стиральную доску, перетащила скамейку на южную сторону купальни.
— Ну, сударь,— продолжала Катержина Дурова,— пойдите сюда, ко мне. Это сиденье не так неудобно, как вам кажется, и мы обойдемся здесь без латыни. Эти двое,— прибавила она, указывая на маэстро и майора,— не разберут ни слова. Бьюсь об заклад, что они рассказывают друг другу об огнестрельном оружии и о каком-нибудь идиотском состязании. Вы поглядите на моего супруга: отвел левую руку в сторону и, конечно, хочет убедить майора, что в таком приеме — невероятная сила. Ах, как мне быть, если этот неделикатный человек кричит только для упражнения дыхания и расширения грудной клетки? Что мне делать, если я вижу, как он изо дня в день скачет и прыгает с шестом до самого потолка?
— Маэстро слишком хлопочет и заботится о своем теле,— ответил каноник,— но я никогда не понуждал и не поощрял его к тому, чтоб он делал это без ограничений. Маэстро, вы и я, сударыня, находимся в тех летах, когда уже не кричат во всю глотку, когда проходят мимо соседского плетня, не испытывая соблазна через него перепрыгнуть. Я не люблю того, что делается напоказ.
— Верно, верно, аббат,— подтвердила пани Дурова, вставая.— Но в вашем возрасте вам следовало бы быть снисходительней. Невинная игра, которой, как вы видите, занят мой муж, быть может, глупа, но в ней нет ничего дурного, и она не заслуживает столь резкого осуждения. Не понимаю, откуда такая нетерпимость и с какой стати вы бьете тревогу. Боже мой! Оказывается, латынь, которой вы занимаетесь,— такой возмутительный вздор!
Сказав это, Катержина повернулась к мужу и заявила, что каноник — человек извращенный и за ним надо следить.
— Ах,— возразил Антонин Дура,— это меня не касается, мне до этого нет никакого дела.
И, не вступая в дальнейшую дискуссию с женой, попросил майора показать прием, о котором тот говорил.
— Вот так, так! — крикнул Гуго, тыкая шестом {6} в щели между досок, отдаленно напоминавшие межреберные.
— Какой у вас грозный вид, майор,— сказала пани Дурова.— Всегда в поту, всегда расставив ноги, с вытянутой рукой, с горящими глазами, вы как две капли воды похожи на одного вахмистра, которого я довольно близко знала в молодости. Ах, это был франт, о котором стоит рассказать подробно. Он был такой же забияка, как вы, и мне часто приходилось смирять его бурный гнев. Я предлагала ему все, что, по моим расчетам, могло укротить его пыл. Но он крутил пуговицы своими слишком нетерпеливыми пальцами и пил бутылку за бутылкой. В отличие от вас, служившего в артиллерийском полку, он служил в обозе и не носил красных штанов.
— Мне они тоже ничего хорошего не дали,— сказал майор,— потому что эти полки — один сброд.
— В самом деле? — сказала пани Дурова.— Я никогда не слышала подобного мнения. Эти люди были на нашей улице нарасхват. Знаете, сударь, я — горожанка и только поневоле переехала в это проклятое место. Меня мороз дерет по коже, как подумаю о теперешних наших клиентах. Пехота, которая в смысле оружия и мундиров не идет ни в какое сравнение с конницей, и та в сто, в тысячу раз лучше здешних жителей. В толпе недужных, слетающихся сюда каждое лето, лихой сержант 28-го Пражского полка — лицо слишком заметное, и я просто потеряла голову.
В мое время аббат был уже старый, но объясните мне, какая неблагоприятная случайность помешала мне встретиться с вами?
— Э-ге-ге,— произнес майор с легким раздражением,— уж не появился ли возле моих гаубиц какой-нибудь необстрелянный новичок, привлекший своим гусиным пушком интерес кухарок и проходивший мою муштру? Не укоряйте меня за такие вещи. Я не имел никакого отношения к их выбору. К тому же, насколько я знаю, ваш муж, которому вы обязаны всемерным уважением за одно то, что он увез вас из скверной трущобы, не был ни обозником, ни артиллеристом, а был сапером.
— Мне ли не знать? Мне ли не знать, кем он был! — ответила пани Дурова.— Если вы хотите вызвать ссору, скажите еще что-нибудь, и маэстро отделает вас, хоть вы и держите в руках палку, воображая, будто это — рапира. Миленький мой, Антонин не потерпит, чтобы с его женой разговаривали непочтительно.
Между тем воскресный день близился к девяти, и в купальню вошли несколько дам, не забывавших в любую погоду о необходимости тщательного ухода за телом. Антонин приветствовал их со всей возможной предупредительностью.
— Пожалуйте,— говорил он.— Входите смело. Не пугайтесь холода. Аббат и майор находят нынче воду довольно теплой.
— Добрый день,— промолвил Гуго, прикоснувшись к шляпе.
— Добрый день,— ответили с натянутой улыбкой пришедшие, так как у майора была репутация распутника.
— Пройдите в отдельные кабины,— сказал хозяин.— Там приготовлены халаты и, ежели потребуются, есть мочалки и мыло. Коли чего не хватит, кликните три раза — я сейчас же подойду.
— Мой муж — сумасброд,— сказала пани Дурова,— но знает свои права и умеет стричь клиентов.
— Если б он остриг свои права, если б отрезал их напрочь, сжег или утопил, короче говоря, избавился бы от них, тогда он был бы маэстро. А так он — только Антонин.
— Совершенно верно,— согласилась пани Дурова,— он Антонин, потому что я — Катержина.
— Ура! — воскликнул аббат.— Я вижу, вы отчасти усвоили правила логики, и это меня обезоруживает.
Между тем дамы разделись и охая вошли в воду, которая подействовала на их ягодицы, как розга.
— В таком обществе,— сказал Антонин, ловко усаживаясь на книгу каноника,— нам будет лучше разговаривать. Я уверен, что аббат забудет о своих метаморфозах, глядя на женщин, которые вот уже пять лет, как не переступают тридцатилетия. Ваш офицерский чин, майор, здесь весьма уместен.
— Я уйду,— возразил майор,— потому что, как правило, иные из этих искусных пловчих имеют обыкновение тонуть прямо перед вами. Будьте решительны в случае необходимости и осторожны, имея дело с несовершеннолетними.
Каноник возразил, что не надо обращать ни на кого внимания, однако Гуго закрыл свою коробку и уж не помышлял о рыбной ловле.
— Майор,— сказал Антонин,— я никогда не был с вами резок, но боюсь, что теперь мне придется задержать вас насильно. Нужно, чтоб хоть с берега казалось, что в этой купальне, на этом проклятом плоту есть народ. Вы сидите здесь очень кстати, со своей внешностью видного пятидесятилетнего мужчины. Я могу смотреть сквозь пальцы на вашу удочку и на то, что вы ловите рыбу в моих владениях, но не могу допустить, чтоб вы находились на том берегу. Неужели вы хотите, чтоб эти женщины вылезли из воды и моя купальня пустовала до вечера? Неужели хотите причинить ущерб моему предприятию?
— Вы, кажется, ставите нас на одну доску с зазывалами при трактирных заведениях,— сказал майор, делая протестующий жест.— И, кроме того, вы, кажется, слишком уверены в нашей уступчивости.
— Уступчивость — свойство всех полководцев,— промолвил маэстро.
Во время этой беседы зарослями ивняка проходил только что прибывший в Кроковы Вары фокусник Арноштек. Чувствуя себя разбитым после долгого пути, грязным и заметив довольно уютное местечко для купания, он, немного поколебавшись, спустился на тропинку, прошел по узенькому мосточку и неожиданно очутился возле бассейна для плавания.
— Видимо, погода улучшается и к полудню будет жарко,— сказал Антонин.— Раздевайтесь, господа. Только вы, вновь пришедший, погодите: вам надо остыть, вы вспотели.
— Да,— ответил Арноштек,— да, сударь, вы попали прямо в точку. Мне, знаете ли, целую неделю негде было погреться, кроме как у собственной свечки. Я — фокусник Арноштек и по причине сурового климата (я — южанин) каждый вечер прикасаюсь огнем к разным местам на поверхности своего тела.
— Ах,— промолвила пани Дурова,— так это о вас со вчерашнего дня толкует весь город? Это вы! Я слышала, вы глотаете огонь, и побывали в Париже, и прибыли сюда из Голландии.
— Я был там всюду,— ответил фокусник не совсем уверенно,— но если здесь о ком-то шла речь, то не обо мне! Я приехал в девять утра в фургоне. Наша стоянка — на площади. Оттуда, пробыв несколько минут в канцелярии господина вахмистра, я пришел вот в эту купальню. Если здесь есть мошенник, который выдает себя за фокусника, мне придется уезжать, не дав представления и не выкупавшись.
— Как вы нетерпеливы,— сказала пани Дурова.— Кто говорит об этом? Вы приехали и оставайтесь. Эти мужчины,— прибавила она, взявши щетку и кисточку, чтоб отнести дамам, которые потребовали их для своего туалета,— эти мужчины так обидчивы! Не успела я сказать фокуснику, что он — фокусник, как он уже выдумывает, будто это вовсе не он.
— Фокусник как фокусник,— ответили дамы, пуская в ход щетку.— Они всегда длинноволосые и жуют перед публикой черепки да вытаскивают девять париков из рукава.
— Этого я не знаю,— сказала Катержина Дурова,— но, в отличие от здешних жителей, пан Арноштек — кудрявый, и не похоже, чтоб он питал пристрастие к оружию или ученым занятиям.
Между тем Арноштек расстегнул пиджак и разделся, вешая одну за другой части одежды за петельку на гвоздь. Наконец он появился, обнаружив узкие бедра и грудную клетку, вдавшуюся внутрь на полпяди. Он был обтянут прекрасным фламандским трико и не нуждался в плавках.
— Такой костюм, пожалуй, более уместен для других случаев,— сказал майор.— Но почему бы и нам не допустить его?
— Он слишком нескромен,— возразил аббат,— и в ваших интересах, Антонин, надеть своему клиенту штаны. Разве вы не видите, как это трико обрисовывает все члены, да к тому же оно еще и розовое? Розовый цвет — поросячий.
Антонин уносил в это время остатки обеда; он держал в руках большую доску, на которой возвышались горкой миски и тарелки. Но, услыхав каноникову речь, он повернулся со своей ношей, чтобы возразить ему.
— Что ж,— промолвил он, подводя итог беседе,— если розовый цвет — поросячий, то ученая серость и чернота — крысиные.
— Черт возьми,— промолвил майор.— Да вас, маэстро, голыми руками не возьмешь! Отчего у вас язык так хорошо подвешен?
— На это много причин,— ответил Антонин.— Могу назвать самую главную: оттого, что я не книгоед.
Пять-шесть лет тому назад здесь жил профессор Карлова университета, человек рассудительный, опытный полемист, знавший старую и новую литературу как свои пять пальцев, можете себе представить? Он не умел точно назвать номер кабины, где раздевался. С тех пор я придерживаюсь мнения, что, если хочешь выразиться, такого рода образование только мешает.
В этой беседе фокусник Арноштек участия не принимал. Он стоял, опершись на перила бассейна, заложив ногу за ногу, глядел и, может быть, покуривал. Короче говоря, стоял глядя и глядел стоя.
— Вижу, впалая грудь не лишает фокусников самоуверенности,— сказал майор.
— Не знаю, как обстоит дело с фокусниками, но что Байрон хромал — это факт. Что Гомер был слеп — тоже факт. У Сократа была звериная физиономия, а земские инспектора — заики,— сказал аббат.
— Поразительный произвол,— заметил Антонин.— Неужели нельзя раз и навсегда установить образец?
Между тем Катержина, которой уже нечего было делать в отделении для дам, вышла оттуда с лоханью грязной воды. Вылив ее, она заговорила:
— Нынешнее лето — не особенно приятное. Вчера шел дождь и, если не ошибаюсь, пойдет и сегодня. А в Голландии тоже такая скверная погода, сударь?
— О, немного лучше,— ответил Арноштек.— Но по воскресеньям льет как по заказу. В десять начинается и льет до полудня. Тут прояснится, и все жители спешат на представление, ибо народ там жаждет образования.
— Вот как? — промолвила пани Дурова, ставя посудину на место.— Неужели это правило без исключений? Неужели в Голландии нет владельцев купален, у которых хороши дела как раз в ясную погоду? Разве можно, разве допустимо, с точки зрения дохода, бросать купальни? Мой муж не ушел бы. Мой муж не сделал бы этого, даже если б затрубили трубы Страшного суда. Мой муж — корыстолюбец.
Фокусник заметил, что это заслуживает осуждения, и пани Дурова с ним согласилась.
— Да! Да! Я твержу об этом каждый день. Но знаете, в чем тут причина? Он пятьдесят лет прожил безвыездно в Кроковых Варах, читает и пишет почти без затруднения, но особенно натренирован физически, так как не перестает упражняться даже вечером, на сон грядущий.
— Вот где камень преткновения,— сказал Арноштек.— Готов биться об заклад, что он упражняется просто, без воодушевления, себе во вред, теша нездоровую страсть к наживе.
С этими словами Арноштек подошел к майору, который вынул свой хронометр.
— Вот я,— промолвил он, наклоняясь над часами,— занимаюсь такими упражнениями, которые хоть и физические, а имеют в значительной мере характер духовный. Сейчас я заставлю этот предмет исчезнуть, так что вы не заметите, куда и как он исчез. А это всего только прием, прием, который я разработал в результате продолжительного размышления и долгого обдумывания.
Тут фокусник чихнул, и собеседники его отступили на полшага.
— Ну-с,— продолжал он, глядя на пустую ладонь,— вы не скажете мне, сударь, который час?
И прежде чем Гуго успел чертыхнуться, а каноник — высказаться подробней, Арноштек, надув щеку, вытащил часы изо рта.
— Брр,— произнес он, вытирая их локтем,— я чувствую холод на бугорке между обоими полушариями мозга и ощущаю удары, очень похожие на пасхальный благовест, оттого что эти часы, сделанные из стекла и металла, охладили мне черепную полость и вызвали в ней раздражение своим тиканием.
— Какой ужас! — воскликнула пани Дурова, изумленная сверх всякой меры.— Эти часы побывали у вас прямо в голове? Вот эта огромная луковица?
— Ваше искусство отменно и заслуживает награды,— сказал Гуго.
Но, заметив движение Арноштека и неудовольствие каноника, он прибавил:
— Это мое мнение, которого вы можете не разделять, но не можете изменить. Что касается нынешнего утра,— продолжал он, обращаясь к Арноштеку,— то мы в состоянии предложить вам только немного копченостей, то есть пять сосисок и глоток рома.
— Вы упомянули о сосисках,— сказала пани Дурова, уже выходя из дуровской кладовой,— и хотите за них заплатить? Вот они.
Фокусник мельком заметил, что привык к этому блюду и любит его. Потом, оседлав скамью, съел три пары сосисок — быстро и решительно. В заключение, обтерев губы, выпил рому.
— Ах-ах-ах! — сказал он, дожевывая ломтик лука.— Я никак не думал, что в столь отдаленных местах встречу таких передовых людей. Моя публика не слишком щедра на одобрения и порой дарит несъедобное.
В Мюльхаузене и в Шеневидене меня чуть не избили, крича, что я присвоил колечко бургомистерши, которое пропало, хотя я не был повинен в этом. Оно утратилось, как многие предметы, принадлежащие обществу.
— Что вы говорите? — сказала пани Дурова.— Как же это произошло?
— А вот как,— ответил он.
Шеневиден — штирийский город, а штирийцы — скальные жители, они вечно распевают и вечно скалят зубы. Остановившись, по стародавнему обычаю всех бродячих артистов, на площади, я стал готовить несколько фокусов, подходя к группам дам и детей и хваля их тонкие шеи, так как на самом деле они все были зобаты. Некоторые нетерпеливые молодчики уж заговаривали о погоде, но я вел свою линию, избегая ссор.
— Ну да,— сказала пани Дурова,— видно, что вы не задира. Но как было дело с колечком?
— С колечком? Я взял его осторожно, украдкой, незаметно. Кинул в воздух, и оно исчезло. Но штирийцы, этот маловерный сброд, хотя поблизости живет архиепископ, целых два часа меня обыскивали. Одному полицейскому было приказано следить за каждым моим движением. К счастью, я вовремя от него отделался. Превратил своего караульщика в простой плюмаж.
— Ах, какие люди грубияны,— заметила Катержина и, подняв палец к своей чувствительной груди и к простодушной голове, прибавила:
— Оставьте их. Пускай погрязнут в своих заблуждениях. Пускай неприлично ведут себя перед архиепископом, который, по вашим словам, живет так близко! В конце концов он их накажет и лишит утешения!
— Кара следует за грехом,— промолвил майор.— Но отдайте мне мои часики — я меньше всего хотел бы стать таким же грубым, как мюльхаузенские жители.
У Арноштека на языке было два или три плавно текущих сложных предложения, но, не найдя другого выхода, он вынул часы из самого глубокого своего кармана.
— Часы летят,— сказал он,— и не в моей власти удержать их… Пойдем: уж скоро полдень, а мои инструменты до сих пор лежат в фургоне нераспакованные.
С этими словами Арноштек натянул на трико, так и оставшееся сухим, штаны и пиджак, еще раз настоятельно пригласил всех посетить представление и учтиво откланялся.
Аббат и майор вышли вслед за ним.
— Вот, вот,— сказала пани Дурова, глядя на фокусника, который, застегиваясь, удалялся среди ив в сторону проселка.— Вот, вот! Твои кривляния с шестом, прыжки и глубокие вдохи, книжная тарабарщина каноника, захудалый аристократизм майора — все побоку. Пан Арноштек — пригожий молодец! Откуда, ну откуда вам взять столько обаяния?..
Ты обратил внимание, Антонин, как он смутился и покраснел, когда майор так грубо предложил ему еду?
Маэстро взял бутылку и молча поднял ее против света:
— Да,— промолвил он после пристального рассматривания.— Да, ловкач. Наелся, выпил как следует и за вход не заплатил.
В окрестностях Кроковых Вар приближающаяся ночь предупреждает о своем приходе обыкновенными сумерками, как и в пределах далекой Праги. Места от природы тенистые, ущелья и лощины темнеют, хотя бургомистр, проходящий в это время (если только городские часы не спешат) по открытому пространству площади, не замечает прекрасных признаков вечера.
В зависимости от времени года, в свой час, ночные мраки слетают с древесных крон, где они со вчерашнего дня сидели на насесте, открываются приюты холода, и тьма, сложив черные крылья, ныряет в колодец города.
Люди благоразумные молчат, не открывают рта, пока не поедят. Настала ночь, и бургомистр признает, что наступил вечер и вышло, как он говорил, потому что он это предвидел.
Ночь. Перед домами садятся тощие девицы и, глядя на вечернюю звезду в зените, говорят: «Omnia sumus — sine sole» [3].
Но, слава богу, всюду есть славные, гостеприимные заведения, которые днем зияют дверными проемами, а вечером распахнуты настежь и ярко освещены.
Пан Дура, майор и аббат зашли в старый трактир «У четырнадцати подмастерьев» и повели веселый разговор.
— Выпьем и закусим,— сказал Гуго.— Подайте сюда ужин! Жирный сыр, дичь, птицу, барашка — все, что рождается живым, и все, что вылупляется из яйца. Подавайте все, что созревает съедобного, все, что вылавливается из вод морских, и все виды улиток, употребляемых в пищу культурными странами. Все сюда! Вот вечер, земля совершила оборот, и, по обычаю, пора приступить к еде.
— Вы стали обжорой или болтуном, майор? — спросил аббат.— Что вы хотите показать: способности своих зубов или своего языка?
— Если б я знал толк в речах, то молчал бы, как вы, аббат,— ответил Гуго.— Впрочем, я не принуждаю вас пустить в ход свой инструмент, но ешьте!
Каноник заметил, что ему становится тошно, когда говорят слишком много, но Антонин, зачерпывая разливательной ложкой суп, сказал:
— Вам тошно? А мы только начинаем ужинать. Это,— прибавил он, обращая ветви своих усов к аббату,— следствие неправильного жизненного поведения. Вы слишком много размышляете! Размышляете даже за ужином, а это разновидность неумеренного чревоугодия.
— Простите мне это,— сказал священнослужитель.— Зачем начинать новый спор?
— Затем,— отвечал учитель плавания,— затем, что вы себя погубите. Затем, что вам пятьдесят лет. Затем, что вы упорствуете в своих дурных привычках!
Если б я пробыл пять минут под водой, вы бы бросились меня вытаскивать. Так позвольте сделать вам хоть замечание, когда вы утопаете в заблуждениях гораздо худших, чем вода.
— Ваша фантазия чудовищна, Антонин,— сказал майор.— Неужели эта винная бутылка напоминает вам Оршу?
— Нет, нет, нет. Или да, да.
— Где же соль?
— А уксус?
— Помните, как мы, бывало, солили гренки с салом.
— Увы!
— Вот они, вот — цицероновы языки с уздой или без узды, когда понесут!
Майор, аббат и Антонин стали есть, запивая вином. Рыбу, баранину, блюдо шпината, окорок серны с брусникой, спаржу, немножко салата, пирог, чуточку компота, фрукты (черт возьми, виноград до сих пор не созрел!) и девять порций сыра.
— Кельнер!
— Подайте счет и еще бутылку. Не торопитесь от избытка усердия: вино надо носить осторожно.
— Ставьте сюда! Прекрасно. Вот деньги.
— Нам пора, господа,— промолвил майор.— Ведь, насколько я помню, мы собирались на представление фокусника.
— Подумать только,— сказал Антонин.— А я совсем забыл, так же как и вы, аббат. Бьюсь об заклад, что Арноштек ждет и глазами ищет ваши шляпы, сожалея, что не видит и моего картуза.
— Если б я забыл, то только идя навстречу вам,— объявил аббат.— Я видел, что вы пьете — мало сказать с удовольствием.
— Вы сами выпили полбутылки, а если без удовольствия, так тем хуже для вас,— ответил майор.
— Тем лучше, тем лучше. Даже думать не хочу о том, как пошло бы дальше, если бы аббат почувствовал жажду.
При этом Антонин вытер усы рукавом и завладел возвышавшимся посреди стола букетом.
— Пойдемте,— сказал Гуго.
Они вышли.
Площадь — это создание XVII века, дополненное ужасающей архитектурой, с темными купами платанов и сияющими стволами фонарей, увенчанных короной из звезд,— была, можно сказать, почти прекрасна.
— Если б у нас за спиной стоял ваш дьявол, аббат,— начал Антонин,— он мог бы любого из нас поднять на вилы, так как нет никаких сомнений, что мы любим женщин и спешим на балаганную потеху…
Но каков ловкач этот Арноштек! Видно, обегал весь город, расхваливая свое ремесло, иначе откуда же взялось бы столько народу?
— Что вы выдумываете, Антонин? — возразил каноник.— У меня нет дьявола, а у дьявола нет вил.
— Проклятие! — воскликнул майор.— Вы, бесстыжий, представляете себе все в искаженном виде. Маэстро правильно говорит. Дьявол крепко держит рукоять вил, и Арноштек, в самом деле, обежал целый город.
Вот именно,— прибавил он, когда какая-то девица перешла трем приятелям дорогу, вызвав в них желание, смешанное с грустью.— Хорошеньких девушек тоже чертовски мало, но они есть. У каждой из них свой инструмент, и все они, сколько их имеется в Кроковых Варах, присутствуют здесь.
О женщинах не стоит говорить, тем не менее маэстро и майор рассуждали о них подробно и без устали.
— Знаете,— заметил Антонин при виде девушки, быстро прошедшей мимо,— я хотел бы раз и навсегда твердо установить соотношение объема икр с возрастом и пропорциями тела.
— Перестаньте, бросьте эти непристойные рассуждения, и поспешим; представление уже началось.
Тут приятели взялись под руки и зашагали в ногу, как хаживали когда-то, пока действовало хорошее правило:
— Левой, левой, левой!
Антонин шел посредине. Антонин, которому рост позволял гасить фонари, не взбираясь на лесенку, необозримый, гордый своим ростом, болтливый, несдержанный и всегда без денег. Антонин, отнюдь не считавший молчание заповедью, пустился толковать о фокусниках, злоупотребляя терпением своих приятелей и грубо ошибаясь в существенных пунктах.
Само собой понятно, обомшелая публика и бабы обоего пола ругают удивительных фокусников, которые скитаются по путям-дорогам и вертят шапкой на перекрестках. Само собой понятно, что когда этих людей преследуют, они пускаются наутек — без оглядки, а как только дело доходит до кулаков — пасуют.
Кто видел, чтоб они в веселой схватке отпустили оплеуху сельскому старосте? Кто видел, чтоб они ели из глубокой миски городского головы?
Они убегают, бродя по лесам в поисках приключений среди жнецов, отдыхающих у источника. Убегают, проходя по пустой деревне и проделывая походя, на бегу, два-три фокуса перед женщинами, которые во время жатвы стерегут скотину и поминутно пересчитывают своих цыплят. Все время убегают, вплоть до того дня, когда их невинное безумие завершится славной кражей, научной работой, бунтом или государственным постом.
И тут, майор, тут, аббат, поумневший фокусник натягивает перчатки и надевает круглый твердый котелок на голову, наконец причесанную, и становится тем, чем ему хотелось быть.
— Ваше дворянство, майор, было изобретено каким-нибудь отчаянным шарлатаном, которого били больше, чем он заслуживал, и больше, чем мог бы выдержать обыкновенный человек. Родоначальником вашего сословия был бродячий фокусник, вышедший в люди благодаря удачной краже, а потом размножившийся законным путем.
К сожалению, майор, вы недостаточно изобретательны, чтобы стать бароном. К сожалению, ваша доблесть воспроизводит лишь несколько моментов из былых подвигов тех проходимцев, о которых идет речь.
Разве вам не ясно, майор, что все существующее возникает из игорного азарта и отваги этих людей, рыскающих по полю, которые, не создавая ни книг, ни полезных вещей, имеют достаточно времени для того, чтобы болтать вздор, как господь бог, и располагать предметы в самые неожиданные ряды?
Вы, аббат, не видите разве, что Арноштек — из рода Публия Овидия Назона, которого вы придавили своим указательным пальцем?
— Проклятие,— ответил священнослужитель,— вы что же думаете, маэстро, что основа поэзии — воровство?
— Кто говорит о воровстве,— возразил Антонин.— Я таких вещей не замечаю, даже когда они происходят при мне.
Я только хочу сказать одно: мера дальности — странствование, мера изобилия — голод, а игра предшествует деятельности. Правда также, что время, измеряемое тюремным заключением, можно мерить стопою… И — гром и молния! — пускай это будет дактилическая стопа: под нее веселей шагать!
— Ишь ты, Антонин,— промолвил аббат, вытирая лоб платком.— Как у вас меняется характер. Я замечаю, вы начали высказываться в пользу поэзии.
— Вовсе нет! Вовсе нет! — закричал в испуге Антонин.— У меня в мыслях не было ничего подобного. И если я даже сказал что-нибудь такое, забудьте об этом, аббат.
Между тем приятели пришли на место стоянки фокусника. Там было много народа. Над толпой, напоминая скрещенные мечи, торчали двое вил, между которыми был натянут канат. Концы каната были с грехом пополам закреплены внизу колышками. Гуго, видя, как это плохо сделано, хотел поправить, но аббат удержал его.
— Оставьте, оставьте, майор,— сказал он.— Фиглярская ловкость не ищет той прочности, которой жаждете вы. Я усматриваю здесь определенное намерение и полагаю, что этот слабый узел имеет в глазах Арноштека преимущество.
Аббат еще не договорил, как послышались звуки шарманки, которая вечно будет напоминать арфы, трубы и тарелки ангельского оркестра. Тут каноник сделался серьезным, майор стал ждать без всяких признаков нетерпения, а Антонин начал отбивать такт ногой.
Некоторые женщины в спешке повели себя невежливо, принялись работать локтями. От этого получилась толкотня, пользуясь которой, мальчишки там и сям взбирались на деревья, не имея намерения ни платить за вход, ни сидеть смирно.
Было около девяти, и сумрак становился тьмой. Арноштековы фонари, подобно ведру, в которое кузнец сует раскаленное железо, шипя, побрызгивали безопасными искрами. Шарманка пищала, толпа гудела, и Антонину хотелось петь. Между тем Арноштек, видя, что народу не прибывает и пора начинать, выскочил из своего фургона и встал, как привратник, у двери, ожидая, пока медленно сойдет вниз по лесенке девушка в маске.
— Я жил до сих пор довольно спокойно,— сказал Антонин,— и терпеть не могу волнений. Что она — безобразная? Или с каким-нибудь изъяном? Может, у нее, упаси боже, рак!
— Убирайтесь вы с идиотствами своими,— сказал аббат, приподымаясь на цыпочки.— Убирайтесь, говорю вам, лекарь полоумный.
— Знаете что, Антонин? — промолвил майор.— Я вижу: в руках у барышни — две чашки и она собирает деньги. Когда она подойдет к нам, попросим, чтоб сняла свой футляр.
— Ура,— ответил Антонин.— Аббат, приготовьте мелочь!
Девушка, которую звали просто Анна, шла вдоль улицы, образованной зрителями, принимая монеты, сыпавшиеся не слишком густо и звоном своим говорившие о том, что они отнюдь не червонцы и что времена тугие. Дойдя до дерева, на которое взобрались мальчишки, она протянула чашки к ним, так что руки ее образовали прямой угол, являющийся пробным камнем красоты. Можно было видеть, что у нее идеальные плечи, грудь как у мальчика, стройные ноги и узкие бедра. Но иные непонимающие старухи говорили, будто знают ее.
— Ах, это которой девичья фамилия — Незвалкова, и отец ее, великий греховодник, был мастер на все руки, стихи красивые сочинял.
Девушка, сохраняя очаровательные манеры, не оправдываемые моментом, так как ей не досталось и медного гроша, направилась к Антонину, самому приветливому на вид и, конечно, щедрому.
— Эти деревья,— сказал он, кланяясь,— обыкновенные дички и не приносят плодов. К счастью, мы можем поправить невозделанную природу. Вы приготовили свой талер, господа?
Аббат или майор, конечно, тихонько сунули бы деньги Антонину, чтоб тот мог на глазах у всех опустить их Анне в ладонь. Но здоровая натура маэстро не знала растерянности. Не давая ничего, он постучал пальцем по жестяной чашке, улыбаясь тому затруднительному положению, о котором лучше помолчать, чем говорить.
Анна поблагодарила вежливо и весьма разумно всех троих и, прежде чем майор попросил ее снять маску, сделала это сама. Посмотрела отнюдь не без удовольствия и соответствующего обстоятельствам смущения поочередно на всех троих и промолвила:
— Цвет этой маски, как вы видите, красный. Я выбрала ее случайно, но сохраню, так как она, кажется, не вызывает у вас недовольства.
— Как раз я сетовал на такое убранство лица,— ответил Антонин.— Существует немало возражений медицинского характера, и некоторые авторы приводят их в убедительном изобилии, но хватит ли у меня времени для того, чтобы их перечислить?
Тут Антонин наклонился к Анне и принялся что-то горячо и убедительно шептать ей на ухо.
Говорить шепотом — это непристойность, порицаемая всеми правилами хорошего тона. Она подвергалась заслуженному осуждению во всех катехизисах, и с тех пор никому не дозволяется шептать где бы то ни было, кроме как в костеле и в общественных местах.
Допустив подобное нарушение приличий, Антонин был вынужден обойти это обстоятельство молчанием, положив в будущем остерегаться таких вещей. Но ему было суждено споткнуться дважды.
— Довольно,— промолвил майор, крепко ударив маэстро по плечу.— Я вижу, мадемуазель спешит и не может ответить.
— В самом деле,— подтвердила Анна,— времени мало. Надо торопиться.
При этом она вздохнула и, коснувшись Антонинова локтя, направилась с чашками к группе молодых людей, которые встретили ее так же учтиво и любезно.
Несколько старых господ, стоявших поодаль и толковавших о неустойчивости погоды, прервали беседу и медленно, решительно двинулись к месту представления.
Вокруг женщин, явившихся с обнаженными выше локтя руками, все теснее сжималось кольцо друзей, так как тьма стала гуще. Начались всякие разговоры, каждый старался занять место поближе, и маленькая толпа народа колыхалась из стороны в сторону.
Между тем Анна вернулась к фургону, Арноштек в своем знаменитом фламандском трико взмахнул палочкой и так сильно, так ловко ударил в барабан, что гром катился долиной Орши вплоть до окрестных холмов целых сорок секунд. Потом он вскинул инструмент в страшную высь, но так, чтоб Анна могла поймать его, когда тот упадет. Как только это произошло, Арноштек, уже без всяких околичностей, влез по лесенке на вилы и сел на устроенное там удобное сиденье, чтобы перевести дух.
— Не торопитесь, сударь. Поспешишь — людей насмешишь,— крикнул какой-то маловер, но на него закричали, чтоб замолчал: дескать, фокусник свое дело знает.
Тут опять заиграла шарманка, а когда аббат с майором не без сожаления увидели, что ручку ее крутит Анна, Арноштек встал и, схватив шест (который надо держать в растопыренных руках), сердито пробежал по канату во всю его длину.
— Что тут удивительного? — заметил Антонин.— Хотите пари, аббат, что я проделаю это не хуже без предварительных упражнений и подготовки?
Каноник Рох отрицательно покачал головой, не обнаруживая ни малейшего интереса ни к представлению, ни к разговору. Он стоял, запрокинув голову, с ясным взором, так как созерцал некоторые созвездия и неподвижные звезды, знакомые ему по именам и уже привычные.
— То, что вы видите на конце моего пальца, это — Сириус,— сказал он.
— Может быть,— ответил майор.— Но Арноштек, того и гляди, упадет. Видите? Ему приходится встать на одно колено, чтобы спустить другую ногу и поболтать ею. Этот номер следует признать эффектным, но он доступен только людям с гибким позвоночником и крепкими мускулами бедер.
Однако фокусник поднялся, даже не пошатнувшись. Потом, пройдясь несколько раз взад и вперед, достал из заранее приготовленной коробки треуголку и, вернувшись на середину своей узкой стежки, сильно раскачал канат.
— Вы видите? — промолвил аббат, взглянув на фокусника.— Ну разве не сумасшедший? Разве не напоминает он черта, скачущего на собственном хвосте?
Не успел он это произнести, как Арноштек, продолжая раскачиваться, принялся чародействовать красивыми огненными цветами, собирая их в букет огней. И все это вылетало из его треуголки на удивление собравшимся, которые шумели, галдели и визжали, аплодировали и смотрели, в испуге затаив дыхание.
— Хотя я встал очень рано,— промолвил какой-то старый господин,— но не уйду до конца, потому что — гром и молния! — коли фокусник наш не сорвется, так он знается с нечистой силой. Либо у этого малого зарубки на подошвах, а канат сплетен из веревок повешенных, либо он оттуда спелым яблочком упадет.
Арноштек чаровал изо всех сил, все время раскачиваясь вверх и вниз. Несмотря на то, что он устал и с висков его катились капли пота величиной в большой палец, он успевал глядеть по сторонам и заметил майора, священника и Антонина. Друзья стояли, облокотившись на борт фонтана, куда из округлого рта чудовищной рыбы бьет струя воды, чтоб зазвенеть в посуде и принять участие в болтовне служанок и размышлениях каноника Роха, который был сейчас в мечтах.
«Они здесь»,— подумал Арноштек и открыл из своей шляпы многоголосую пальбу, целясь в голову Антонина. Во время этого номера фокусник стал красный и изнутри его появилось сияние.
Короче говоря, фокусник сделался страшен. Но он не только не прекратил своего занятия, а, наоборот, с великою опасностью для жизни начал кувыркаться между вил, расставленных с западной стороны и с восточной. И только достигнув лесенки, спустился вниз и, уже не заботясь об осанке, скрылся в фургоне.
— Готов побиться об заклад,— сказал Антонин,— что этот человек нас обманывает и что он наметил чертой сагиттальный разрез, вдоль которого проходит ось тела. Готов побиться об заклад, что таким способом он облегчил себе задачу найти центр тяжести, а не ориентируется по своему носу, так как этот орган у всех немножко наклонен либо вправо, либо влево.
— Мне абсолютно ясно, что вы порете чушь, маэстро,— возразил майор.— Разве вы находите, что кувырканье было недостаточно совершенным?
— Если вы ищете совершенство в кувырканье,— ответил Антонин, пожимая плечами,— то мне больше нечего сказать.
Тут опять забил барабан, и толпа, потирая шеи (ведь нелегко стоять, задравши голову), стала расходиться, образуя крапинки и лучи звезд, на остриях которых шагали, тесно прижавшись, парочки.
— Представление окончено, пора уходить,— промолвил аббат.
И они ушли.
Придя домой, Антонин узнал, что пани Дурова тоже только что вернулась с представления и хочет спать.
— Ночь сегодня темная,— сказал он, глядя в окно на ясный месяц,— и разные негодяи зарятся на твои подушки, халаты, полотенца, мыло и прочие купальные принадлежности. Спи спокойно. Я пойду покараулю. Проведу ночь в большой кабине, на ложе довольно жестком, но ничего: буду спать чутко, вполглаза.
Когда Антонин закрыл за собой дверь, пани Катержина Дурова села на край постели и, поигрывая туфелькой далеко не самого малого размера, стала размышлять:
«Противоречия этого ветреника довольно забавны, но, в общем, мой муж мучает и огорчает меня. Я несчастна из-за скудости его ума, который совсем помутился, услужая телу, но правда и то, что муж мой храпит с вечера до утра, ни на минуту не задумавшись перед сном, что будет завтра. Знай дрыхнет и пьет».
Тут пани Дурова вспомнила о некоторых проступках, достаточно отвратительных, чтобы ее разгневать, и, отбросив туфлю, стала метаться на перинах.
«Ну-ка,— заговорила она про себя вольным, народным говором,— кто в глаза мне плюнет, коль обида и горькая недоля до того ретивое мне разбередили, что я по маленькой тайне, по коротенькой страстной утехе затосковала, которой мне (ох, стыдобушка моя!) в супружеской жизни не хватает?»
Потом, повернувшись лицом к стене на своих полосатых подушках, какими и подобает быть знамени тигриц, она принялась рисовать в своем воображении образы Арноштековых совершенств.
Ей виделось, как он улыбается из-под своей шляпы, как шагает, красиво склонив голову к плечу, и, наконец, как задумчиво касается своего лба, играя при этом перстнем на указательном пальце.
Иные яркие любовные сновидения обрушиваются в ночную пору, как удар, и не дают тем, кого они постигли, покоя до зари. Этим объясняется, что сон влюбленных прерывист и не приносит полного отдохновения. Любовники просыпаются с первыми петухами, и, хоть три они себе глаза до слез, хоть считай от единицы до ста или от тысячи до пятидесяти, все равно им уж никак не заснуть.
К счастью, старые поэтические школы придали рассвету в глазах любовников немало прелести, и те из влюбленных, которые знают цену хорошей литературе, время от времени стремятся на него посмотреть.
И вот пани Дурова подняла с пола свои туфли и, надев халат, подошла к окну. Был третий час утра, и рассвет только-только забрезжил. На набережной — пусто, река — темная, потому что в нее-то как раз и уходила ночь.
Пани Дурова открыла форточку, так как была в сомнении, не ошибка ли, не бессмыслица ли то, что она встала так рано.
Дом Дуры стоял в ряду домов, мало примечательных и неказистых, отличаясь только красивой водосточной трубой и входной дверью с кованым замком. Замок этот с треском запирался и отпирался ключом, размерами своими мало отличавшимся от якоря. Носить такой ключ в кармане, конечно, затруднительно, и Антонин, уходя, оставлял дверь незапертой и жену — в опасности.
Пани Дуровой привычки мужа были досконально известны, и теперь, когда ей захотелось выйти из дома, а дверь, против обыкновения, оказалась на запоре, она стала колотить в нее кулаками, говоря:
— Ах, старый дурак, ах, осел! Воображает, что меня можно запирать, чтобы безнаказанно творить свои бесчинства! Запирать, чтоб самому шататься по ночам! Да что там шататься: распутничать! Я уверена, этот мерзавец нашел потаскуху, с которой они снюхались. Ну да! Наверняка! Только этим можно объяснить его нечестивое отношение к святыне брака.
После этого пани Дурова не стала тратить время на поиски другого ключа, так как было ясно, что они не увенчаются успехом, и решила вылезти наружу. Она сняла цветочный горшок с окна, влезла на подоконник и приготовилась к прыжку.
«Будь проклято положение,— подумала она, сидя самой незначительной частью тела на окне и качая ногами, а ее печальная, поникшая юбка свисала вниз,— будь проклято положение, в котором я не имею ничего, кроме оскорблений и обид. Я могла выбирать из целой оравы молодцов — и вот что выбрала. Лохмача с усами, торчащими как аршин в пасти у собаки полотнянщика, тюфяка, который любит жарко натопленную печку, курохвата, гоняющегося за чужим пером, хотя дома полно перьев!»
Эти мысли заставили Катержину действовать. Она спрыгнула вниз и, хотя фундамент был невысокий, упала на руки. Маленькая ссадина, которую Катержина сочла катастрофой, только подлила масла в огонь.
В 1891 году в одном селении близ восточной границы уродилось пропасть картошки. Было ее столько, что под ее тяжестью ломилось бесчисленное количество телег, и две пары волов, коров или другой рабочей скотины не могли стронуть ни одной из них с места.
— Ишь ты! — толковали мужики, выставляя острый нос из-под картуза.— Ишь ты, ишь ты! Дождались доброго времечка! Да гусь его залягай: ведь померзнет! И быть нам в нужде!..
— Ох, ох, ох! Кто нас спасет? Кто за нас заступится? Кто возместит нам убытки?
— Что? — ответил добродушный старый еврей, торговавший плодами полей и огородов.— Что вы там урчите, милые?
Но так как крестьяне держались твердо, он выплатил им по одной мерке золотых.
А как только это совершилось, как только мужики получили свои деньги, они стали жадно стремиться к забавам, подходящим и приличным их богатству и новому положению.
Они, конечно, нашли бы их в серьезном чтении и в трактирах, но один поселянин, по имени Блажей Окурка, подал дурной пример. Он увлекся вдовой и задарил ее своими ласками и деньгами, назначив ей двадцать золотых в месяц.
Тогда пани Окуркова, на вечный страх и в назидание всем неверным мужьям, одевшись по-праздничному, отправилась к сельскому старосте, который сажал мало картофеля, и потребовала, чтобы тот вызвал к себе виновных и привлек их к ответственности. Веселую вдову и коварного мужа.
Когда они явились, пани Окуркова, страшно разгневанная, стала кричать во весь голос:
— Вот она, бесстыжая! Вот он, разоритель!
Она ломала руки, и рыдания ее раздирали душу старосты. Он был вынужден произнести немало ласковых слов, прежде чем она успокоилась, но как только это произошло и ей удалось овладеть своими горькими чувствами (на глазах у нее еще блестели слезы), она принялась хлестать негодницу по щекам, по хорошенькой ямочке на подбородке и по ягодицам. Сорвав со стены старинный знак старостовой власти, она пошла бить, колотить, тузить обоих по чем попало, молотя их как зерно.
— Будет! — промолвил староста, видя, что прошло полчаса.— Мы люди пожилые. Простим друг другу. Поцелуемся.
И он поцеловал вдову.
Придя домой, Блажей Окурка, несмотря на утренний час, лег, не желая ни пить, ни есть, хотя супруга его, помня измену и убытки, от которых у нее еще не успели высохнуть слезы в складках и морщинах миловидного двойного подбородка, прилегла к нему и так долго понуждала его к верности, что он в конце концов заслужил ее прощение и дал обещание исправиться.
Это происшествие широко известно, но пани Дурова, охваченная бурным потоком чувств, не имела терпения извлекать уроки из преданий.
Так ядро осталось внутри ореха и мозг — в кости.
Идя вдоль ивняка, Катержина услыхала несколько вздохов, вырвавшихся явно не из Антонинова горла. Она ускорила шаг.
Луна, светило влюбленных, еще сияла, в ветвях начинали щебетать птицы, и, казалось, будет погожий день.
Но пани Дурова ни на что не обращала внимания. Шагая мелкими гневными шагами, она вступила на мостки, перешла их нетвердой походкой и остановилась перед дверью большой кабины, где ночевал Антонин.
Существуют поговорки, охлаждающие гнев и чрезмерную пылкость чувств, но супруга маэстро о них не вспомнила, совершенно так же, как не приняла во внимание случай с картошкой.
За дверью слышались два голоса, и, так как Антонину мог принадлежать только один, пани Дурова стала колотить в дверь, крича во всю глотку:
— Открой! Открой! Потаскун паршивый! Открой, кобель потрясучий, а то дверь высажу!
И она в самом деле стала искать кирку, лом или топор.
В кабине воцарилась тишина. Наступила грозная минута, и сердце Катержины отстучало девяносто ударов.
Вдруг там что-то упало и ясно послышался звон стекла.
— Господи боже! — воскликнула пани Дурова.— Вы пьете! Господа, это вы? Это вы, майор? Вы, пан каноник?
С незапамятных пор у входа в купальню стояла старая табуретка. Бросившись к кабине, пани Дурова стукнулась коленкой о табуретку и тогда только заметила ее. Даже не выбранившись, она схватила этот предмет меблировки и перенесла его к двери кабины. Поспешно установив табуретку, она поставила на нее ногу и, ухватившись за верхние края досок, с жадным любопытством взгромоздила на нее свое роскошное тело, чтобы заглянуть через отверстие внутрь кабины.
В это мгновение Антонин открыл дверь.
— Скорей, скорей! — произнес он с серьезным видом, хотя с брюк его текла вода.— Что ты медлишь? Чего валандаешься? Беги скорей, принеси бедной девочке немножко теплого молока и сухое белье! Боюсь, она совсем захлебнулась.
— В чем дело? — спросила жена маэстро, подходя к постели Антонина, на которой, закатив глаза, лежала Анна в рубашке, облепившей розовое тело.
— Черт возьми, да она вся мокрая! — через минуту добавила она, неприязненно оглядывая Анну и все ее прелести, просвечивающие сквозь рубашку.
Придя на другой день на Дуров остров, аббат и майор спросили Антонина, кто ночью тонул и кого он спас.
— О,— ответил маэстро, продолжая мурлыкать какую-то песенку (потому что Катержина ушла за покупками),— я вытащил из Орши одну бедняжку, молоденькую девочку, самое большее лет двадцати. Чуть совсем не утонула, господа.
— Я нынче за завтраком кое-что слышал,— сказал каноник.— Я слышал, Антонин, что это Анна из фокусникова фургона и что вы через весь ивняк тащили ее сюда. Говорят, эта несчастная девушка, майор, была вынуждена броситься в воду, чтоб избавиться от наглых приставаний! Вы молчите, Антонин? Вы соглашаетесь, чтоб вас публично называли совратителем и ославили как негодяя?
— Вы совершенно правы,— заметил майор,— приятно иметь веселую подругу, я отлично знаю. У них маленькие розовые губки и ушки.
Тут он, явно растроганный, замолчал, а потом прибавил:
— Говорю «я знаю», но время проходит, и все забывается.
— А вы, Антонин,— обратился он к маэстро,— вели себя хуже ландскнехта в завоеванном городе, и аббат по заслугам назвал вас подлецом.
— В этом моем приключении нет ничего дурного,— возразил Антонин,— потому что Анна осталась жива, дышит и ходит. Я обещал ей немного рыбы, а вы, майор, помогли бы мне, потому что, как я мельком заметил, девушка действительно красивая.
Услышав это, каноник вынул из кармана «Ars amandi» [4] {8} П. О. Назона и ударил книгой об землю так, что поднялось облачко пыли.
Потом аббат разразился бранью и стал поносить литературу и книги, говоря, что поэты — народ трусливый, что это ремесло не приносит почета и женщины не ставят его ни во что.
Излив свой гнев, он опять поднял книгу и сказал:
— Обвинения, которые я выдвинул против изящной словесности, требуют оговорок и относятся не ко всем произведениям. Однако бесспорная истина, что женщины глупы и никогда ни в какой мере не были причастны к великим деяниям и духовным наслаждениям.
— Совершенно верно,— подтвердил майор, закуривая сигару.— Они никогда не служили в армии, и, хоть им нравятся брюки в обтяжку и яркие мундиры, в военном деле они не смыслят ни бельмеса. Вы представляете себе, аббат? Мне ни разу не случалось встретить даму, которая была бы знакома с основами баллистики или тактики и имела бы определенные взгляды на эти вещи.
— Эх,— прибавил он,— они только умеют портить старые дворянские роды, соединяясь без малейших раздумий с их потомками и производя на свет любителей почтовых книг.
Между тем пани Дурова, пополнив запасы кладовой, вернулась на Оршу. Антонин, завидев ее издали, тотчас принялся за уборку. Схватил лохань, набрал воды, вылил на пол купальни и, вооружившись пеньковой шваброй, принялся вытирать лужи, вкладывая в это дело великую силу.
— Этот человек — мой муж,— сказала пани Дурова,— и он изменяет мне! Сегодня ночью я застигла у него в постели девку.
— Разве она не была мокрая? — спросил Антонин.
— Да, была,— возразила пани Дурова.— Но вы послушайте, как было дело. В большой кабине у нас стоит бадья с водой. И в этой бадье, майор, или кадке, аббат, мы ставим бутылки, чтобы напитки, которые мы держим на продажу, сохраняли свежесть и нужную температуру.
Описав подробно свой способ хранения продуктов, а также свой способ торговли, пани Дурова подошла к двери и, воспроизводя все, как было, принялась колотить в нее.
— Слышу треск и звон стекла, слышу — вода журчит, стекает обратно в кадушку. К несчастью, только теперь я поняла, к несчастью, только теперь мне ясно, что стекала она с Антониновых брюк и что этот прелюбодей сел в воду нарочно, чтобы меня обмануть и сбить с толку. Такое бесстыдство! Провели меня, намочивши штаны и рубашку.
— Если так, то это жестокое, непростительное вероломство,— сказал аббат.— Однако посмотрите на Антонина. Вы считаете правдоподобным, чтоб эдакий стоерос мог приглянуться такой хорошенькой девушке? Уверены ли вы, что не ошиблись? Действительно ли это была фиглярка Анна?
— Каноник Рох прав,— поддержал майор.— Может, это была какая-нибудь старуха из лесу: по грибы или за хворостом ходила… И знаете, сударыня, может, Антонин в самом деле вытащил ее из Орши? Откуда у вас уверенность, что дело было так, как вы говорите, и что Антонин с этой женщиной спал? В свое время ваш муж был большой греховодник, но теперь ведь он уже старый.
— Мне лучше всех известно, стар он или нет,— ответила пани Дурова.— Я это знаю, но та девка была не из лесу… а из фургона… Как бы не так… Нет, это была Анна!
— Да,— промолвил майор, когда пани Дурова выбежала из купальни,— ваша фурия выцарапает Анне глаза. Ишь как побежала! Прямо бешеная!
— Моя жена,— сказал Антонин,— сумасбродная, злая баба. Мне не остается ничего другого, как взять картуз и палку и пойти вслед за ней. Боюсь, что не удастся ее угомонить и придется дать взбучку.
Площадь в Кроковых Варах представляет собой большой квадрат, окруженный домами обывателей. Там много травы, несколько деревьев и фонтан. Две красивые аллеи по сторонам большого пивоваренного завода соединяют площадь с парком и ведут на вершину благодатного холма, подымаясь к храму, посвященному святому Лаврентию. Говорят, в старое время здесь стоял монастырь и монахи его были пьяницы. С самого основания монастыря аллеи, ведущие к базилике, обсажены живой изгородью из кустов боярышника, а вдоль нее там и сям расставлены скамейки, каждую весну заново окрашиваемые.
Придя туда, Антонин сел на одну из этих скамеек так, чтоб его нельзя было увидеть от Арноштекова фургона, а самому было хорошо видно, что делается. Жилище стояло на перекрестке; тут были фургон, канат, трапеция и ковер.
Антонин прислушался, но вокруг царили мир, тишина и спокойствие.
«Как видно,— подумал он,— жена моя отказалась от своего намерения и оставит Анну в покое. За два часа, которые прошли с тех пор, ее гнев остыл и острота его притупилась».
После этого Антонин стал поглядывать на фургон уже иначе, смелее. Но дверь оставалась закрытой, и Анна не появлялась. В голову маэстро полезли разные старые истории, и он, перебирая оказавшиеся у него в кармане крошки, чуть не заснул.
«Пройдемся»,— сказал он себе, отгоняя несвоевременную дремоту. Встал и направился к домику на колесах.
Обошел вокруг него, не обнаружив признака жизни. Поднял деревянную булаву фокусника, подтянулся на трапеции, потрогал шест, погладил собачку, увидев, что она голодная и хромает. Покончив с окружением, Антонин стал осматривать предметы, висевшие снаружи на стенках фургона: хомут, какая-то сковорода, наконец, две курицы. Птицы были связаны вместе за ноги и повешены на колышек. Их крылья свисали вниз, и было видно, что они трехцветные.
«Что за дьявол! — подумал Дура, пристально и внимательно всматриваясь в них.— Они страшно похожи на тех, что бегают у нас по двору. Интересно, не подрезаны ли у них маховые перья и нет ли у петушка медного кольца на правой лапе?»
— Ого! — воскликнул он, обнаружив самым явным образом оба признака, так как на кольце был выгравирован крестик, а крылья были подрезаны неровно.
Он поднял палку, постучал в занавешенное окно и отошел, хохоча во все горло. Он подумал, что пани Катержина Дурова, такая толстобрюхая, лоснящаяся от пота и сварливая, потеряла последнюю каплю благоразумия. «Вот они — великие прискорбные метания стареющей женщины,— подумал он.— Любовь, возникающая в страшный период переходного возраста. Вижу, как моя тучная, но почтенная супруга ловит во дворе кур, как она режет их скрепя сердце, как кладет их головой вниз на крышу курятника и как, закрасневшись, несет под фартуком Арноштеку. Все это я ей прощаю, глазом не моргнув, но хотел бы иметь уверенность, что чувство ее твердо и постоянно».
— Ступайте, влюбленные,— прибавил он.— Ступайте, взявшись под руки, летите без оглядки и, ради бога, не возвращайтесь.
На другой день во время ужина городской стражник, отрезав себе горбушку хлеба, поел сыра, до которого был охотник, и выпил. Потом поднялся, взял свою отточенную шашку и вышел на улицу.
— Помните,— сказал он, обращаясь к играющим на краю тротуара ребятишкам,— надо ходить всегда по правой стороне. Помните хорошенько, пострелы, а то оглянуться не успеете, получите подзатыльник!
Погрозив им, он, вспомнив свои детские годы, махнул рукой и хотел было идти чин чином на представление фокусника. Но тут ремней его коснулся майор, проходивший мимо с каноником и Антонином.
— Сударь,— сказал майор, ограничившись лишь обязательным приветствием,— сударь, пока вы пили «У зеленой девы», тратя на это служебное время, произошла покража частного имущества. Точно установлено, что в городе пропали две курицы!
— Так,— ответил стражник.— Понятно. Курятник у вас запирается или нет? Он стоял открытый или закрытый?
— Открытый,— сказал Антонин.— Потому что дело было днем.
— Тем хуже,— возразил стражник.— Кто крадет днем, тот вдвойне негодяй. Но, господа, я знал одного головореза, который в этих делах поступал еще хуже. Он выходил на работу в полдень, притом весело распевая. Этот человек был совсем неисправим.
— Такой образ действий,— промолвил аббат,— следует признать вопиющим и противоестественным. Но разве вы не знаете, что никогда не поздно покаяться и что тем, кто вспоминает о своих злодействах с сокрушением, кто сожалеет о них и признается в них на исповеди, тому они отпускаются? Я от всего сердца надеюсь, что этот малый спасется, конечно при том условии, что песни он пел не безнравственные, и только когда он исправится.
— Содержания песен я не знаю,— ответил стражник,— потому что парень был стреляный воробей, и мы его так и не поймали.
— Случай с маэстро не так сложен,— сказал майор.— Куры его, видимо, сгинули втихомолку.
— Так это вы,— обратился стражник к Антонину,— вы замешаны в краже?
И с этими словами он ушел, покачивая головой.
Жители города спешили на представление со всех сторон, и когда три друга пришли на площадь, там было уже полно народу. Барабан и флейта звучали лучше, чем накануне, воздух был прозрачный, на небе сияли звезды.
— Ночи прекрасны,— заметил Антонин,— а дни отвратительны. Отчего бы это, аббат?
— Думаю, что вы — великий грешник,— ответил священнослужитель,— и скверная погода днем — небесная кара.
— Черта с два,— возразил Антонин.— Было время, мы грешили почем зря, а солнце все сияло! По-моему, дело не в этом.
Несколько подростков балагурили с девчатами. У этих парнишек была дурь в голове, и на девчонок они смотрели как ястребы. Антонин насчитал их с десяток. Барышни поглядывали на них из-под опущенных ресниц и, казалось, были наверху блаженства. От волнения у них мурашки бегали по спине, и всякий раз, отвечая своим дружкам, они прикрывали губы рукой. Антонину, аббату и майору, сидевшим опять на краю фонтана, слегка возвышающегося над площадью, было хорошо видно эту игру, так как все делалось просто, без утайки.
— Влечение полов друг к другу древнее скал и моря,— сказал Антонин.— Не из-за этого был потоп, аббат, какое там! Поглядите на эту дружбу — давнюю и только что заключенную,— продолжал он, показывая майоровой палкой то на одну парочку, то на другую.— Не кажется ли вам, что она желательна и угодна богу? Не испытываете ли вы потребности быть сопричастным этой творческой силе, прикоснуться к ней, слиться с ней, не считаясь с уставом картезианского ордена? {9}
Аббат покачивал головой, как будто соглашаясь.
Между тем наступила пора фокусниковой помощнице Анне вспомнить о своей посудине. Она с несравненной грацией вышла из фургона и, постукивая розовым пальцем о край тарелки, как это делал накануне Антонин Дура, позвякивая монетами, пошла от группы к группе, от мужчины к мужчине, от девушки к даме, не пропуская ни стариков, ни детишек.
— Дорогой пан Антонин,— обратилась она к маэстро, подойдя к фонтану,— дорогой пан, я так вам обязана за вашу помощь.
— Пустяки, пустяки,— промолвил Антонин.— Но у вас такая нежная комплекция. Все благополучно? Вы не схватили насморка?
— Ах,— ответила она.— Я выпила чашку чая, а ваша супруга, пани Дурова, ухаживала за мной несколько часов.
— Моя жена ведет пустые, безумные речи,— возразил Антонин и взял девушку за талию.— Пусть остается в Арноштековом ковчеге,— прибавил он.— А вы туда не возвращайтесь.
— Ах,— ответила Анна,— Арноштек — фокусник посредственный, но добрый опекун.
И, не получив монеты ни от кого, кроме майора, скрылась в толпе.
— Обратите внимание на эти фокусы,— промолвил Антонин, подняв три пальца.— Арноштек стоит перед своим балаганом, Анна ходит, собирает деньги, а между тем, как вы слышите, шарманка их играет. Сильно опасаюсь, что фокуснику служит дьявол.
— Я часто опасался за ваш здравый рассудок и вижу, что эти мои опасения были основательны. Как можете вы шутить над тем, что от вас сбежала жена? — заметил Гуго.
Не успела эта беседа окончиться, как Арноштек загремел в барабан и закричал, что представление начинается. Потом осторожно вышел на канат и стал проделывать разные удивительные, невероятные превращения. Изображая по очереди черта, спичку, паяца, обезьяну, крюк, яблочко, гвоздик, педеля, пьяницу, сумасшедшего и, наконец, остановившись уже на конце каната с видом обличителя, стал кричать, что вон сзади стоят люди и пялят глаза, а сами не заплатили.
Немного отдохнув, он ловко встал на кончики указательных пальцев и, опираясь на них всей тяжестью своего тела, прошел по всему канату под громкие рукоплескания и возгласы одобрения.
— Ну и хват! Экий мастак! Такой в огне не сгорит и в воде не утонет! — заговорили приезжие из окрестных селений, прибегая от восторга к простонародным словам и оборотам речи.
Когда время подошло к десяти, Арноштек принес столик, зажег четыре лампы и приготовился проделать еще несколько фокусов и трюков. Ни на столе, ни в руках у фокусника ничего не было, но, как только он щелкнул пальцами, посреди стола появился красивый неграненый стакан, полный воды. Но стоило Арноштеку ударить в ладоши, надуть щеки и дунуть, как вода в стакане заволновалась, побежала на землю мощной струей и текла порядочно времени.
Если б фокус продлился, весь поселок был бы затоплен, так как этот водоносный стакан, именуемый иногда «стаканом дождей», способен давать до 129 гектолитров воды в час. Это как раз равняется дебиту городского водопровода, ни больше ни меньше.
— Ладно,— сказали зрители.— Остановите, господин фокусник, заверните кран. У нас, слава богу, и так довольно сырости. Разве мы не мокли вчера и нынче целый день?
Окончив представление, Арноштек сделал изящный поклон и скрылся в фургоне. Народ пошел по домам. Одни заходили в трактиры — выпить стакан-другой выдержанного либо будейовицкого пива, другие отправились в городской сад, третьи — в луга; но там было сыро.
Антонин, зевнув, сказал майору, что устал и пойдет спать.
— Идем,— согласился Гуго.— Пора уже, вот-вот пробьет одиннадцать.
— А я,— промолвил аббат,— останусь на площади. Мне хочется посмотреть, как Арноштек постелит себе и как-то ляжет. Хочется посмотреть, что будут делать обе женщины: ведь фургон невелик, и, по-моему, там нет места на троих.
— Вы умеете свистеть с помощью пальцев? — спросил Антонин.— Ну, так если с вами случится что-нибудь плохое, свистните погромче.
Аббат стал ходить по тротуару и вдруг, оказавшись опять возле фургона, увидел, что дверца его отворилась и оттуда выходят две фигуры. Одна — маленькая, другая размерами своими напоминала пани Дурову.
«Вижу и узнаю,— подумал аббат,— тощие икры и кривые бедра фокусника. Вижу, что дамочка пустилась во все тяжкие».
Он достал из кармана книжку и, держа ее в руке, подошел к окну Арноштекова жилища. Там дрожал яркий огонек.
— Теперь,— сказал он, когда окошко приоткрылось,— теперь уж поздно жалеть об упущенном. Надо было мне быть предусмотрительней и дать вам эту книгу в первый же день. Там чудесные рассказы и несколько целомудренных любовных историй, которые будут приятны для вашего слуха.
— Погодите минутку,— ответила Анна.— У меня рыба на сковородке. Боюсь, как бы ужин не сгорел.
— Совершенно лишние хлопоты,— возразил аббат.— Рыба несвежая, и нынче не пятница.
— Ладно,— ответила Анна.— Я вас впущу, и вы будете держать сковородку над огнем.
В трактире с таким прелестным названием несколько пьянчуг хватили через край и, будучи людьми вздорными и буйными, накинулись на хозяина, величая его старой бурдой и чертовой перечницей.
— Что вы, бездельник шатучий, бесите нас? Чего суете нам под нос чашку с деньгами своими игорными? Морда, вонючка, торгаш поганый!
Высказав все это и окончив игру, они собрали карты и айда — вон, на площадь. Побродив туда-сюда и оказавшись в конце концов возле фокусникова фургона, они попробовали его раскатить, сдвинули с места, выбили чеку, отхлестали собачку, стали стучать в окна, барабанили в стены, кричали, что Арноштек — старая обезьяна и что они хотят жениться на Анне.
Один из этих людей, по имени Петрачек, влез по лесенке к самому окну и, открыв его, сунул голову внутрь. Но прежде чем он успел осмотреться, получил так здорово, так крепко по уху, что у него в глазах потемнело. За этим последовал второй удар — кулаком в челюсть, третий — по шее, четвертый — в маленькую роковую мышцу. Тут он с воплем упал под фургон.
Остальные, видя своего сотоварища поверженным, пришли в бешенство. Выломали дверь, ворвались в фургон, стали бить посуду, орать, крушить все вокруг, сквернословить, неистовствовать. Подняли такой гвалт, что проснулся сидевший «У четырнадцати подмастерьев» городской стражник. Этот старый солдат только успел опоясаться и скорей поспешил к месту происшествия — с дымящей трубкой в зубах и семеркой червей в руке.
Меж тем каноник выбрался из свалки и, услышав возглас «караул!», разбил городской фонарь. Ему удалось притаиться впотьмах. Подождав, он улучил минуту и пустился наутек вдоль стены: перебежал площадь, а там, повернув на Приматорскую, без оглядки — домой…
Лишь глупцы и люди малодушные обуреваемы тревогами, мудрость же дает уверенность в себе. Заложив руки за спину, она шагает не спеша и взвешивает невзгоды с точки зрения вечных ценностей.
Некий епископ краловеградский отличался великой страстью и умением травить зайцев. Он бил их в тенистых лесных чащобах, на солнечном припеке, на картофельных полях, на жнивьях, вдоль канав, сидя на хорошо оседланном коне, прямой и осанистый, рассуждая о гоне со своим егерем, который следовал за ним на расстоянии лошадиного корпуса.
— Festina lente [5],— говаривал он.— Festina lente, господин егерь. Заяц — проворный зверюшка. Мы же, напротив, рассудительные, зрелые мужи. Только умалишенные мчатся вскачь, петляя, краснея, багровея, еле переводя дух. А кто знает толк в деле, тот едет потихоньку. Но пускай этот вот длинноухий от нас убежит; бьюсь об заклад, что моргнуть не успеем, как выскочит другой, и, верьте или нет, хоть все зверье разбежится и в норы попрячется, а у нас будет на ужин зайчатина!
Маэстро Антонин, в отличие от своей недалекой супруги, обладал способностью в нужную минуту мысленно обращаться к чужому опыту. Вспомнив про епископа, он сказал майору:
— Мне ясно, что супруга моя отправится с Арноштеком бродить по белому свету. Мне ясно, что каноник влез вчера вечером в фургон к Анне, подольстился к ней и, злоупотребляя своим красноречием (которое, как вы знаете, велико), совратил ее. Но на свете много женщин!
Мудрость растет с годами. Пани Дурова дожила до сорока пяти лет, находясь в хорошем обществе и получая умственное развитие благодаря вашим беседам. Я уверен, что она знает, что делает, и уверен, что она взвесила все «за» и «против», прежде чем решилась на отъезд, и уверен, что она не заблуждается насчет своих достоинств. А вот аббат — распутник.
— Я был у него сегодня утром,— сказал майор.— У него надорвано ухо и распухла физиономия. Он читал две книги и был веселый.
— Ишь ты,— заметил Антонин.— Был веселый! Может, он еще и пел? Разве он не знает, разве вам неизвестно, майор, что весь город на ногах и всюду только и разговоров, что о его ночном беспутстве? По-моему, канонику следовало бы покаяться и подвергнуть себя бичеванию, как поступали в хороших монастырях. Разве он не монах?
— Нет,— ответил Гуго.— И вы, Антонин, не должны давать ему таких пагубных советов. Он уже поплатился за свой проступок. Ушная раковина у него висит на лоскутке, и, мне кажется, ее нужно закрепить, наложив несколько швов. Берите свои иглы.
— Ладно,— ответил Антонин.— Я согласен ему помочь, но не одобряю его дурных поступков.
С этими словами маэстро стал искать инструменты для зашивания ран и, открыв несколько ящиков, наконец нашел их. Это были — отличная блестящая игла, сделанная из рыболовного крючка, и шелковая нитка, на которую хорошо ловится, если привязать оловянное грузило. Антонин намотал эту нитку на палец, взял иглу в щепотку и, не заботясь о своей купальне, пошел вслед за майором, который очень спешил.
Дом каноника стоял посреди тенистого сада, в который вела маленькая калитка. Друзья вошли в нее. Когда они зашагали по дорожке к дому, на них выскочили две криволапые собачки, и маэстро, указывая на них, заметил, что каноник любит уродов. Потом оба шумно поднялись по лестнице.
— Врач стал бы благовестить об вас по трактирам и распространяться о вашем увечье при посещении больных,— сказал майор, поздоровавшись с каноником.— У этого сословия привычка делать из мухи слона, Рох, а так как вы повредили себе ухо не в борьбе за учение церковное и лучше об этом деле молчать, вас будет лечить пан Дура.
Мне незачем хвалить его: вы сами знаете, как ловко и осторожно он действует иглодержателем и иголкой.
— Антонин Дура — человек одаренный,— сказал священник.— Хотите вина, господа?
— Я попрошу немного спирта,— объявил маэстро,— либо кастрюлю с кипятком, чтобы очистить инструменты от грязи, видимо, давнишней. Принесите-ка это мне, аббат.
Прокипятив орудия, Антонин засучил рукава и, тщательно вымыв руки в десяти водах, стал подбадривать каноника, крича:
— Веселей, веселей, господин аббат! Хватит грозиться! Подставьте ухо с геройской решимостью и, ради бога, не ругайтесь, а не то я собьюсь.
Понадобилось сделать четыре стежка. Маэстро очистил рану и зашил ее, ловким взмахом четыре раза проткнув оба ее края, протащив нитку и завязав ее узелком. Потом наложил повязку, употребив для этого красивый кружевной носовой платок, и закрепил ее галстуком.
— Ваше приключение,— сказал майор, садясь,— неожиданно вылилось в побоище. Вы подрались, аббат, но как это произошло?
— Ах,— ответил священник,— вам известно, что я избегаю ссор, и знайте, что если у меня и надорвано ухо, так это не потому, что я изменил свое мнение о них.
— Я остался на площади и, не предвидя ниоткуда возражений, завел разговор с Анной, которая жарила себе на ужин рыбу.
— Вы ели с ней это кушанье? — спросил Антонин, нахмурившись.
— Отведал немного окуня,— ответил аббат,— это был тот самый окунь, которого вы вчера утром поймали в Орше.
— Довольно,— прервал опять Антонин, приходя в ярость (будучи не в силах вынести мысль о том, что аббат ужинал вместе с Анной его рыбой),—довольно. Прекратите свое постыдное повествование. Я не хочу больше слушать. И без того знаю. Ах, уж этот развратный поэт! Ах, уж эта литература!
— Когда же услышу я снова о пристойных душевных страстях, когда прочту о внутренних борениях? Когда беллетристика выйдет из дома терпимости? Когда перестанет воспевать грубые, пошлые темы? Когда обратится к благородным гражданским добродетелям?
Когда найду я в ваших книгах хоть страничку о купле-продаже, страничку, где идет речь о недопустимости злостного банкротства, о любви к родине, о реализации скота, о мелиорации? Когда выйдут новые «Георгики»? {10} Когда появится поэма о физической силе и о принципах агитации в подлинном классовом духе? Когда это будет и сколько еще ждать?
Я слышал, как вы сыплете стихами, не имеющими ни малейшей научной ценности, из которых клокоча хлещет кровь и озлобленность профессионала, создающего ценой голода и безвестности новую, непонятную красоту. Мы с майором считаем, что она бессмысленна и вульгарна.
Вы искали по ночам выражение тому, чего нет, да еще тому, что имеется в избытке у неучей. Гонялись за словами и сделали мир пьедесталом для коротенькой фразы, забывая о пересудах соседей.
Ваши речи были ни славны, ни знамениты, и при всем том вы до того опустились нравственно, что дошли до драки.
— Да,— промолвил аббат,— я получил рану, а вы мне ее зашили. Правда и то, что я гулял с книгами по берегу Орши и приходил с ними в купальню. Это были Шекспир, Рабле и Сервантес. Я был бы рад отдать за них голову, как чуть не отдал уха за Анну.
— Доблестно и прекрасно умирают только на полях сражений,— заметил майор.— Но поэты — плохие воины. Маэстро прав.
В тот же день, около пяти, над высотами, ограждающими долину Кроковых Вар с севера, загремело и, видимо, стала собираться гроза.
— Ишь ты,— принялись толковать жители,— нет закона природы надежней закона Медарда {11}. Ведь с его капюшона каплет сорок дней! Нынче день был погожий, но тучи уже наготове и, того и гляди, пойдет дождь. Арноштек промокнет.
Фокусник сидел на лавочке и глядел в окно, с неудовольствием отмечая эту возможность.
— Милая пани,— сказал он, обращаясь к Катержине, которая осторожной иглой штопала дыру у него на пиджаке,— когда мы были однажды зимой в Тироле, надвинулась снежная буря. Было холодно, фургон промерз, а в печурке, очень похожей на эту, не было тяги. В Тироле множество огромных гор со снежными вершинами, где свирепствует северный ветер.
— Ах,— воскликнула пани Дурова, откладывая в сторону иглу.— Вы были в далеких краях и повидали вдоволь ненастья. Слава господу богу, нынче хоть и льет дождь, но не холодно. И эта печь в порядке.
— Совершенно верно,— ответил Арноштек.— Но тогда была вьюга, и дороги стали непроходимы.
— Позвольте вас спросить,— опять прервала пани Дурова,— было ли, при таких обстоятельствах, у вас в фургоне чисто, потому что, когда в доме прибрано, в нем приятно сидеть и пережидать непогоду… Как заштопаю пиджак и починю ваши кальсоны, хочу сделать несколько одеял и подушек. Эти вещи, Арноштек, украшают жилище.
— Отлично,— сказал фокусник,— но не забудьте о ковре, которым мы пользуемся во время представления. Анна прожгла его сигаретой, и в нем дыра больше ладони.
— Я уже вчера выговаривала ей,— ответила пани Дурова.— Эта девушка портит наше имущество из своенравия, но пусть она ведет себя поскромней, не раздражает меня, а то я ее уволю без всякого предупреждения.
В это время пошел дождь. Крупные капли отскакивали от оконных стекол, барабанили по крыше фургона. Фокусник смотрел, как снаружи сгущаются сумерки, и уже не слушал, что говорит Катержина. Между Арноштеком и заботливой дамой ложилась тень наступающей ночи. Фокусник прислушивался к вою ветра и шуму дождя. И ему показалось, что где-то внутри его тела, в непостижимой глубине существа, поднимается таинственный голос раскаяния.
— Сударь,— сказал майор, выходя к Антонину,— нынче вечером скверная погода.
— Вы правы,— согласился Антонин.— Я думаю, по такому ненастью Арноштек не высунет носа из фургона и вы напрасно идете на представление.
— Так,— возразил майор.— Я вижу, Антонин, вы хотите остаться дома, вижу, что вы разгневаны и ожесточены. Разве никогда прежде не случалось, чтоб девушка оставила вас с носом? Разве мало было тех, которые вас бросали? Не таите зла, помиритесь с каноником, который не больше чем орудие провидения. Разве вы забыли, как мы шагали по берегу Орши, ища под кустами боярышника, шиповника, терновника и ежевики дождевых червей, которые так любят сырую почву?
Забыли те приятные беседы, в которых у нас проходил весь день? Те вечера, проведенные над леской, когда вы, время от времени поглядывая на поплавок, слушали прекрасные, изысканные канониковы речи! Те милые, очаровательные перепалки, которые так славно кончались!
Все это опять вернется! Надевайте пиджак, Антонин, и пойдем.
— Я рад,— ответил с улыбкой маэстро,— что от ваших слов поумнел и понял правду. Верно, сударь, с моей стороны нехорошо было сердиться на аббата только за то, что ему понравилась хорошенькая девушка. Ведь он всегда был волокитой, так же как и вы, который готовится выбить его из седла…
Но не будем вспоминать дурное. Правда, аббату не следовало есть окуня; однако простим ему это.
С этими словами Антонин встал и обнял майора, похлопав его по спине.
Потом, беседуя как бывало, они отправились на площадь и пришли туда как раз в тот момент, когда дождь прошел.
В воротах и вдоль домов на северной стороне площади стояло несколько человек, с платанов капала капля за каплей, и сумрак вздувался, как траурное знамя. Фокусник сидел без дела, и девушка его была утомлена.
— Я утверждаю,— сказал маэстро,— и готов повторять это тысячу раз, что Анна не рождена для такой обстановки. Посмотрите, как она рассеянна, как перебирает чашки, в которых пусто.
По-моему, вам следовало бы жениться на ней, майор, потому что пани Дурова, наверно, ее тиранит.
— Мадемуазель,— сказал он, когда Анна подошла к ним,— свяжите свой узел и бросьте фургон. Идемте к нам! Возьмите себе мою купальню и канониковы книги.
— А как же быть с майором? — спросила девушка.
— Я убью фокусника и сяду в тюрьму,— сказал Гуго.
Тут, как раз вовремя, Арноштек взял трубу и принялся дуть в нее изо всех сил. Но звуки падали, как зерна из мешка.
Когда люди выпьют после работы, некоторым приходит иной раз в голову, расковыряв мостовую, садить брусок за бруском по фонарям.
Иногда наступает пора безумств. Иногда выходит так, что почтенное духовное лицо, схватившись за животики, покатывается со смеху, без конца повторяя какую-нибудь остроту или родившуюся в предместье прибаутку.
Не беда. Смех не убавит солидности (не надо только смеяться слишком долго); но горе тем шутам-самоучкам, которые тратят по три дня на придумывание своих пахнущих потом шуток, чтобы пойти потом в обход с шапкой, нотами или блюдечком.
Горе Арноштеку, слишком долго остававшемуся в Кроковых Варах!
Площадь была почти пуста, но бедный фокусник ходил по канату взад и вперед, кувыркался, возил тачку, прогибался, подымал ноги.
— Ишь,— промолвил Антонин,— никто не аплодирует, никто не кричит, и я боюсь, что нас не развеселит ни «стакан дождей», ни выстрел, или, верней, пуканье, раздавшееся из Арноштековой шляпы.
В это время фокусник встал на большой палец правой ноги и со страшной быстротой завертелся вокруг своей оси. В самый разгар этого верчения из трактира «У зеленой девы» вышел серьезного вида старичок. Он остановился под высоким канатом фокусника и, опершись обеими руками на палку и кивая головой, закричал:
— Слезьте, пан Криштофек! Слезьте и перестаньте искушать провидение! Вы разобьетесь, и никто из этих кровожадных зевак, которые ходят любоваться казнями на судном дворе, ничего вам не даст. Слезьте, Иисус, матерь божия, слезьте сейчас же!
Арноштек отдал старичку честь по-военному, потом, переменив ногу, продолжал свое занятие.
Старый господин медленно подошел к концу каната, свешивавшемуся с вил, и без всякого гнева принялся дергать и трясти его, требуя, чтобы фокусник перестал глупить и слез.
Кое-кто из стоявших рядом попробовал остановить буяна. Антонин с майором кинулись к нему, чтоб помешать несчастью, но, прежде чем они успели схватить юродивого или шутника за руку, упал большой фокусников шест, а за ним, испуганно вскрикнув, стремглав полетел вниз и сам бедный фокусник.
Святые угодники! Тут некоторые, считавшие Арноштека более сумасшедшим, чем он был на самом деле, подумали, что это ужасное падение входит в программу, и принялись, словно на смех, аплодировать.
Антонин был вынужден дать нескольким подросткам подзатыльник, чтобы внушить весельчакам правильный взгляд на предмет. Майору пришлось пустить в ход свою палку, которая одна была способна держать дураков в узде.
Узнав истину и побуждаемые этим примером, городские обыватели накинулись на старичка, называя его бессовестным негодяем, и стали колотить его по заду и по спине.
Так что ему ничего другого не оставалось, как улепетывать со всех ног!
Улучив минуту, старый господин вырвался, бросился бежать и несся до верхних Котларжских ворот, где была станция дилижансов. Люди, горячо обсуждая его поступок, бежали за ним до этого места. Но отнюдь не дальше! Отнюдь не дальше, так как поворачивать у этих ворот назад — старый городской обычай, соблюдаемый даже во время христианских похорон.
Толпа, собравшаяся вокруг Арноштека, разошлась не скоро, и тогда можно было видеть, как он поднялся с земли и встал с лицом, искаженным болезненной гримасой. Вид у него был очень печальный. Однако он отказался от Дуровой поддержки и майоровой трости.
Под влиянием успехов, доставленных ему расхаживанием над городом со своим шестом, фокусник возгордился, и гордость эта дала ему силы встать, выпрямиться и, не глядя ни направо, ни налево, дойти до фургона; в открытой двери его виднелась пани Катержина, которая рыдала, прикрыв глаза платком.
Гремел гром, небо полосовали молнии, но, несмотря на это, каждый, чем бы ни был он занят, выбегал из дома и все спешили на площадь, к Арноштекову канату. Одни с любопытством спрашивали, что случилось, другие отвечали:
— Фокусник расшибся.
— Фокусник покалечился.
— Бросьте, бросьте! Разве вы не знаете? Ему ухо оторвали, как канонику Роху.
— Он шишку себе набил. Сам виноват: кто его на канат посылал? Зачем он туда лазил?
— Знаете что? Соберем несколько крейцеров и купим ему курицу. Пускай бульон себе сварит. Такую пищу роженицам дают: в ней таится великая целебная сила!
— Вот еще, очень нужно, сосед. Нет у нас денег на складчины всякие. Вы готовы все накупить… Не жирно ли будет?
— И по-моему тоже! И по моему разумению, верно. Как есть. Устроил он себе, дал себе под зад.
Испуганный, гомонящий на все лады народ толкался локтями и коленями. Началась такая давка, что женщины подняли крик и визг, как на телегах во время дожинок. Такая давка, что толпа выпихнула над своими головами взволнованную физиономию бургомистра, потоптала врача и помяла стражника, вздымавшего шашку голой правой рукой, так как он был без мундира.
— Если я говорю сейчас с вами, майор,— сказал Антонин,— так это главным образом затем, чтоб услышать отрадный голос разума. Боюсь, что эта сострадательная толпа спятила и городит чепуху. Я когда-то знал несколько стихов, которые надо произносить в напряженные, грозные минуты, но, к сожалению, не сохранил в памяти ничего, кроме обрывка: «Давай бог ноги». Вы не знаете, как дальше?
— Нет,— ответил Гуго.— Аббат, наверно, знает.
— Может быть,— сказал маэстро.— Но аббат отсутствует и не может пустить свои знания в ход. Но вы обратили внимание, майор, как наказание следует по пятам за преступлением? У каноника ухо разорвано пополам за то, что он позволил себе прелюбодеяние, а Арноштек повредил себе таз. В этой области тела мощные лопатовидные кости образуют венец; всякий раз, как мы падаем или совершаем неверное движение, возникает боль, которой мы были свидетелями! Это возмездие за совершенную несправедливость, это прикосновение разгневанных небес.
— Несчастия, совершившиеся на этой площади, как будто приносят вам удовлетворение и вы одобряете их,— заметил майор.
— Нисколько. Я простил каноника и не хочу ему вреда,— ответил Антонин.— Но дивлюсь связи вещей, в которой выражена прямо дьявольская премудрость. Вам следовало бы извлечь из всего этого, майор, назидание и предупреждение.
Анна не видела падения фокусника. Еще до начала представления, собрав деньги и сосчитав их, она взяла посудину для молока и, зажав ручку в кулак с торчащим кверху большим пальцем, отправилась в богдальскую усадьбу за молоком.
Усадьба эта находится в двадцати минутах ходьбы от городской площади, и можно добраться до нее скорей, если у вас крепкие ноги и хорошее дыхание. Анна шла вперед, не испытывая никаких зловещих предчувствий. Прошла по городу, по дороге, по лесочку, по лугу, по двору и остановилась, наконец, на пороге хлева, где крестьянин крутил ус, а крестьянка с сердитым лицом сжимала коленями подойник. Молоко цыркало, жесть звенела.
Анна поздоровалась и, бренча монетами, попросила кружку молока.
— Что вы, что вы? — возразила хозяйка.— У нас молоко непродажное. Самим есть нечего, будь это вымя хоть вдвое больше; ведь нонешний год неурожай на корма, и клевер такой, хоть брось. Бедняки мы… А вы походите, барышня, по избам: там всего вдоволь.
И крестьянка встала со скамейки и понесла молоко в погреб.
Хозяин подтвердил слова жены, но, как только она вышла, схватил Аннин кувшин, побежал в кухню и налил в него из горшка сливок. Пенка толщиной гораздо больше пальца, по форме напоминающая месяц, свесилась по стенкам кувшина, и с нее капали сливки.
— Вот вам молоко, дочка,— сказал крестьянин, подавая Анне кувшин.— Приходите завтра после девяти. Тогда у нас больше времени и можно поговорить.
Последние слова хозяин произнес с особенной выразительностью. Но не успел он это сказать, как ему пришлось поспешить в комнату. Там он кинулся к горшку и, обмочив губы в белые сливки, сделал вид, будто все недостающее выпил сам.
Анна возвращалась домой без малейшей тревоги и вступила в пределы грозного события довольно беспечно. Увидев толпу, собравшуюся перед зеленым Арноштековым домиком, она подумала, что какая-то каналья нашла представление слишком коротким и народ толпится, требуя деньги обратно. Это печальное явление повторялось довольно часто и служило нередко основанием для того, чтобы фургон, снявшись с места, пустился в дальнейший путь.
«Но что это? — подумала Анна, проходя между примолкшими рядами.— Совсем не слышно ругани. В чем дело?»
Она взошла по трем ступенькам и открыла дверь.
Фокусник преспокойно лежал на животе, медленно и правильно дыша. Лицо его было не бледней обычного, ноги и руки у него не отнялись, и он был жив.
Увидев все это, Анна остановилась перед пани Дуровой и, после того как та, заливаясь слезами, рассказала ей о несчастье, объявила:
— Скажу вам попросту, у вас глаза на мокром месте. Все это вздор. Мой родственник терпеть не может ни смертоубийственных прыжков, ни слез, которые его бесят. Берите-ка Арноштековы штаны, шляпу и, если хотите, маску. А я надену короткую юбочку, и мы дадим новое представление: ведь там тьма народу. Вставайте, одевайтесь, да поскорей, пока они не разошлись.
— Мне,— возразила пани Дурова, перестав рыдать и вставая,— мне, порядочной женщине из мещанского сословия, надеть вот эти штаны и перед лицом небес, перед лицом своих сограждан принять участие в мошенничестве и обмане? Потому что я так скажу: представление ваше состояло и состоит из жалких и смешных надувательств. Я спешила вырвать вас из нужды, и вы ели моих кур, мою рыбу. Я перештопала рубашки и все ваши лохмотья, которые, по совести говоря, не заслуживают даже названия белья, но теперь в кладовой пусто, там нет ничего съестного. Мои руки привыкли к честной работе и больше не прикоснутся к тряпыо, от которого разит скоморошьим потом и белилами. Вы, может, заметили, сударь, что я крещусь всякий раз, как вы богохульствуете, и отворачиваюсь, когда приходится прикоснуться к вашей сожительнице? Черта с два! Никогда не убедите вы меня, будто это ваша племянница или сестрица. Слава богу, я привыкла вязать чулки, сидя перед приличным домом, и буду опять там сидеть, потому что Антонин зовет меня и просит вернуться. Я его два-три раза видела: стоит перед фургоном взволнованный, бледный, расстроенный, готовый стереть в порошок и разнести в щепки ваш фургонишко. Ха-ха, берегитесь: он придет! Вы думаете, мне не выбраться из этого тесного курятника? Напрасные мечты! Трепещите, трус: пан Дура у порога!
— Ваша правда,— ответил Арноштек.— Вы немножко отдалились от своего очага в интересах общественного порядка и страдаете за свои убеждения. Но теперь сыпьте домой, а то я возьму палку. Мое терпение убывает по мере роста вашей добродетели, и, если вы меня разозлите, я дам вам хорошую взбучку. Ступайте восвояси и благодарите бога, что он сделал вас опять порядочной и честной женщиной без колотушек.
Когда пани Дурова ушла, Анна надела красивые шелковые штаны, которые к ней удивительно шли (так как у нее были идеальные бедра, маленькие коленки, изящные икры, узкие щиколотки и прелестные ножки, из-за которых пятьсот лет тому назад французский король повел бы войну, вплоть до истребления всех жителей и опустошения областей, примыкающих к Испании). Потом, застегнув все пуговицы и подпоясавшись хорошеньким пояском с искусным изображением двух змей, пожирающих друг друга, Анна подошла к зеркалу и увидела, что она хороша.
— Догналкова-младшая,— сказала она фокуснику,— танцевала когда-то в Фердинандском цирке с цветком груши в зубах. Некоторые находили ее выдумку эксцентричной, и мне тоже кажется, что это ей не пристало. Лучше всего просто алые губы — без всяких украшений. Но если б не было другого выхода, я выбрала бы уж никак не цветок груши, а розу, и держала бы стебелек в коренных зубах, слегка покачивая.
Городские обыватели, обладая все сплошь угрюмым характером, любят стоять на том месте, где произошло несчастье, и стараются увековечить память о нем разными знаками: деревом, маленькой статуей, живописью или распятием — в зависимости от материальных возможностей общины и вкусов приходского священника, который договаривается с представителем артели декораторов (и, господи боже мой, в такие торжественные мгновения представитель ведет себя смирно, так как у приходского священника нрав фельдмаршальский).
Места несчастий — в почете, и поэтому люди стояли на площади правильным полукругом. Речь шла об Арноштеке и о канате. Высказывались удивительные, неожиданные мнения, и хотя все ненавидели ложь (это чувство было привито им в школе их духовными пастырями), казалось, не все говорят правду. Толковали об Арноштеке, будто он черт и бедняга, невежа, плут и хромец, говорили, что колени у него сходятся в виде буквы X, и тут же — что он словно верхом на дыне ездил, потому что ноги его образуют букву О. Одни утверждали, что он симулянт, другие — что он умер, третьи — что ему надо бы дать двадцать пять, чтобы в городе наступил мир.
Под эти разговоры Анна вышла из фургона и, вступив на ковер, который был снова разостлан, быстро водворила тишину. Была почти уже ночь. С неба падал слабый лунный свет, даря немножко красоты даже безобразным. Мерцающая россыпь блеска и сияния, несомненно касавшаяся ангельских уст, падала на Аннины губы, вызывая такое ощущение прелести и красоты, что все затаили дыхание.
Мужчины стояли оцепенелые, боясь кашлянуть, и никто ни разу не чихнул.
В странном освещении, образующем пещеру в ночных потемках, Анна принялась расхаживать взад и вперед, подражая походке канатоходца. И, несмотря на то, что ходила она по скверному ковру, тогда как Арноштеков канат качался в девяти саженях над ней, походка эта таила в себе великое и совершенное искусство.
— Я — человек верующий,— промолвил один из присутствующих,— и знаю, что эта площадь не прогибается даже во время скотного рынка (а тогда пригоняют пропасть крупного скота). Но смотрите: разве здесь не разверзлась пропасть, над которой по солнечному лучу, по нити балладной пряхи, расхаживает очаровательный женский призрак?
Да, да, да. Так получается. Ей-богу, эта девушка парит! Готов побиться об заклад, что это — необыкновенная женщина и ни в каком отношении не похожа на мою Верунку, которая замечательно бережлива, но имеет плоские ступни.
Вдоволь нашагавшись, Анна стала плавными движениями намечать удалые, сумасшедшие, отчаянные Арноштековы номера. При этом она еще больше похорошела. Она била в барабанчик, все время кланялась, улыбалась, стреляла глазами, дурачила всех присутствующих, водила их за нос — и все шло как по маслу.
В конце концов зрители накидали ей в Арноштекову шляпу великое множество монет. Было среди них порядочно медяков, но спасибо и на том: как-никак малые рыбешки — тоже рыбы.
— Этот замечательный успех,— сказал Антонин,— не имеет другого источника, кроме бесстыдства, которое я, впрочем, одобряю.
Как-то раз я видел в театре на Елисейских полях пожарного, переливавшего непрерывно в течение всего представления воду из шайки в шайку, а потом встретил незанятого актера, который, в свою очередь, переливал воду из стакана в стакан. Слава богу, майор, вода была другая, но пожарный и актер были одинаково великолепны. В переливании воды, если только это делается не втайне, а на глазах у публики, заключен великий смысл. (Мы с вами так часто плещем из бутылки в стакан, что обыденность и постоянство этих действий мешают нам заметить таящуюся в них красоту.)
Итак, майор, Анна, показывая нам механику суставов, сокращение и растяжение мышечных волокон, поднимающих ногу, показывая правильное и свободное дыхание, при котором расширяется грудь и чуть-чуть, в надлежащей пропорции движется и живот, дает нам отрадный образ простого бытия и важных функций, составляющих основу театра. Вы видите человека с хорошим кровообращением, с надежной системой внутренней секреции, который приводит перед нами в действие свое чувство равновесия, восхваляя всем этим бога, сотворившего, как говорят, тело человеческое по своему образу и подобию.
— Истина требует,— прибавил Антонин, снимая шляпу,— чтоб я засвидетельствовал, что Анна имеет упругие ягодицы безупречной формы, что она превосходно сложена и что все члены ее тела исполнены благородства.
— В этом я не сомневаюсь,— ответил майор,— и мне кажется, вы справедливо говорите также о телесных функциях. Я видел солдат, у которых ноги скорей надежны, чем красивы, а между тем, когда они печатали шаг, сапоги их ласкали мой взор, и во время марша звук шагов вызывал в нас желание петь.
Не успел он договорить, как Анна сделала последний поклон и стала надевать пальто, рукав которого закинулся за спину. Это была изящного фасона куртка из полосатого гаруса, подбитая канадским соболем (который за последние годы редко можно встретить на пушных ярмарках, так как его вытеснили подделки, увы, попросту из кролика).
Заметив непослушный рукав и решив, что не подобает Анне одеваться самой, как служанке, которая боится опоздать к почтовой карете, майор спрыгнул с борта фонтана, подбежал к Анне и подержал ей пальтецо, выведя ее из затруднения. Потом подставил ей руку калачиком и увел ее за фургон, где они вдвоем беседовали минут пять о некоторых древних человеческих чувствах, лишь мельком коснувшись строевого ученья и маршировки.
Придя домой, маэстро Антонин нашел дверь открытой и пани Дурову стоящей посреди комнаты.
— Наконец явился! — сказала она, закладывая руки за спину.— Куда это ты все ходишь? Где шатаешься? Я была в купальне, она вся грязная, завалена прутьями, листьями, которые нанесло течением Орши. Что ты делал, Антонин?
— Ах,— сказал Антонин,— вы пришли за своими вещами? Берите их. Собирайтесь, укладывайтесь, упаковывайтесь, уезжайте.
— Я вернулась,— возразила Катержина,— потому что хочу тебя простить. Ты достаточно наказан за свою измену, живя уже три дня в неприбранной, пустой квартире, плохо питаясь и, может быть, даже проводя ночи без сна. Я не могу больше сердиться на тебя, Антонин.
— Тем лучше,— ответил маэстро.— Не сердись, но если говорить о моих ошибках, то они не поддаются исправлению. Я видел сегодня прачку, стоявшую по колено в Орше. Она была гораздо хуже Анны, но мне было ясно, что я не стал лучше. Так что бери свою посуду и ступай к Арноштеку: это образцовый фокусник и исправный супруг.
— Когда я слышу такие слова,— сказала пани Дурова, надев старый фартук и принимаясь чистить кастрюлю,— мне начинает казаться, что ты с ним сговорился, чтоб он меня увез.
— Ты принуждаешь меня высказаться определенней,— сказал Антонин.— Так вот, ты — блудливая женщина и провела эту ночь у Арноштека. Ладно, не ставлю тебе в упрек твое тело, хотя оно тучное и уродливое, но накажу тебя за клеветнический способ оправданий.
— Молчи,— прибавил он, видя, что она хочет отвечать.— Так и быть, оставайся, но не желаю слышать твоих разговоров.
Тут маэстро засучил рукава и осуществил свое намерение.
Около полуночи, когда спящие поворачиваются с одного бока на другой, в фургоне у Арноштека еще горел фонарь и фокусник бодрствовал. Было тихо, «Зеленая дева» дремала, «Четырнадцать подмастерьев» молчали. Где-то шлепали туфли деревенского жителя, отчасти приводя на память святки, когда эту обувь кидают за спину, чтоб узнать будущее. Но у фокусника этот звук не вызывал никаких представлений. Он глядел в огонь. Ему было не до шуток: он был взбешен. И, словно какой-нибудь правовед, перебирал в уме события последних дней, ища среди них несправедливости, беззакония, безобразия.
«Катержина Дурова,— говорил он себе,— самонадеянная дура. Каноник — осел. Антонин будет наказан в своем доме. Но майор — опасный малый!»
Подумав это, Арноштек, несмотря на боль, сполз с постели, надел пиджак, башмаки и взял палку. Открыл дверь, спустился вниз, закрыл, запер и двинулся в путь, весь во власти овладевшей им мысли.
Шел осторожно, преодолевая порывы гнева и боль в бедрах. Прошел улицы Галекову, Крепостную и Мощеную, ковыляя с видом отъявленного пессимиста. Дойдя до майорова дома, он сел под молодым дубком. (Там было множество их, так как от улицы до входной двери тянулась аллея, которая вырастет и станет великолепной, во вкусе майора.) Арноштеку было приятно сидеть, и, для того чтобы гнев его не сменился мирным настроением и не утратил своего пыла, фокусник щипал себя за ляжки. При этом он смотрел сквозь листву на звезды, но, не будучи святошей и не читая хороших книг, делал это совершенно равнодушно.
Наконец около трех часов утра, еще не начало светать, дверь открылась. Арноштек встал и, охваченный новым приступом гнева, замахнувшись палкой, кинулся на выходящих. Анна и майор остановились. И тут — без трубача, без барабанщика, не соблюдая военного строя — фокусник пошел на них штурмом. Бил, молотил, утюжил их что есть силы.
Анна кричала, повторяя до тошноты майорово имя, но Гуго заложил руки за спину и промолвил:
— Слушайте, вы, леший с гор! Вы что, вилку принесли икры мне колоть? Или хотите кочергой меня проткнуть?.. Какого черта! — прибавил он, видя, что часть ударов достается Анниной спине.— Цельтесь лучше: вы ушибете мою даму.
— Вашу даму! — крикнул Арноштек, ухватив Анну за волосы.— Вашу даму! Вы что, спятили?
— Нет,— ответил Гуго.— Потому что Анна останется со мной, а вы уйдете!
Фокусник отвечал, что сам знает, что ему делать, а Анна, глядя то на одного, то на другого и сопоставляя прекрасные Арноштековы подвиги с майоровой бездеятельностью, решила вопрос в пользу первого.
— Надо быть снисходительным к слабостям своих друзей,— сказала она, коснувшись руки фокусника.— Оставьте майора в живых, не убивайте его.
Наконец, испуганная и полная восхищения, она ушла с Арноштеком, как дева, поддерживающая аустерлицкого героя. Ибо великодушие, отказывающееся бить поверженного, недоступно женскому уму.
Наутро аббат, сделав себе новую повязку, пошел в Дурову купальню.
— Горячее чувство дружбы,— сказал он, здороваясь с маэстро и майором,— заставило меня отыскать вас, господа. Вы здоровы? Все у вас слава богу?
— Ах,— ответил Антонин,— не может быть большей причины для жалоб, чем у меня. Знайте: Катержина вернулась.
— Что за дьявольщина! — воскликнул священнослужитель.— Где же человеческое постоянство? О чем эта женщина думает? Почему вы ее не выгнали?
Антонин пожал плечами и ничего не ответил.
Иные слишком суровые поступки, а с другой стороны — иные снисходительные решения находятся за пределами разума и обычной способности понимания, которая, увы, меньше ослиной.
Знаете почему? Один выучился ремеслу трубочиста, вырезает лобзиком спичечные коробки или клетки для птиц, садовничает, любит людные пивнушки и солнечные дни. Это человек безупречный, и, если ему выпадет жребий стать в уголовном суде присяжным, он всегда выскажется за отпущение вины, по-своему радея о справедливости в этом прекрасном мире.
Другой, получив юридическое образование, обливаясь слезами, готовит убийце петлю и с вечера до рассвета, изнемогая от ужаса, думает о страшном ноже и топоре для бедняги. Этот человек помешался на букве закона и безумствует совершенно так же, как и всепрощающий добряк.
Суровый судья и мягкосердечный трубочист не узнают друг друга, даже играя в кегли. Но люди одинаково показывают на них пальцем, говоря:
— Вот два сумасброда.
Маэстро, аббат и майор, бескорыстно преданные своим взглядам и профессиям, могут друг с другом договориться. Но те, которые признают лишь относительную еженедельно меняющуюся правду и любят, от случая к случаю, то одно, то другое занятие, не могут их понять. Маэстро, аббат и майор одиноки.
Тишина, наступившая вслед за вопросом каноника, текла подобно Орше. Майор снял перчатки и, подойдя к шкафчику, достал оттуда бутылку.
— Анна уезжает,— сказал он,— а Катержина вернулась. Анна — красивая, а Катержина — безобразная, и все-таки они друг на друга похожи. Я слышал, как Анна делилась своими мнениями с пани Дуровой. Называла Антонина грубияном, Роха — пустым книгоедом, а обо мне судила, видно, еще хуже, так как ушла с Арноштеком, решив, что он одержал надо мной верх.
— Вы с ним дрались? — спросил Антонин.
— Сегодня утром,— ответил майор,— в аллее дубков фокусник несколько раз ударил меня тросточкой.
— Послушайте! — воскликнул каноник и поставил стакан.— Вы это стерпели? Не защищались?
При этом аббат сжал кулак и, подойдя вплотную к обоим приятелям, принялся рассказывать о своей решительности с Анной во время ночного похождения.
— Когда я увидел,— говорил он,— что пьяницы из «Зеленой девы» лезут через окно в фургон, меня охватила такая ярость, что я готов был проломить негодяям череп, и жалею, что кулак мой не был ни раскален, ни остер, ни достаточно могуч.
— Вы действовали правильно,— промолвил Антонин,— так как не прибегли к своему оружию, не стали припирать буянов цитатой. Вы с майором — доблестные мужи. А впрочем, что до того? Пейте!
Когда стаканы были осушены, каноник в раздумье промолвил:
— У Антонина довольно широкий круг интересов. Отчего Анна не предпочла его остальным?
— Она меня выбрала довольно быстро,— сказал маэстро,— но как раз потому это длилось недолго.
Потом, решив больше не говорить об Анне, он стал показывать майору упражнения, укрепляющие мышцу левого желудочка сердца. Аббат открыл книгу, а когда маэстро окончил объяснение, занялся своей игрой и майор, вращая кисти и храня важное молчание.
В это время пани Дурова стояла в ивняке. Потемневшая Орша быстро струилась мимо нее, над головой порхали птицы, которых Катержина не знала, но она была спокойна. На колокольне святого Лаврентия пробили часы. Их бой заставил Дурову вспомнить об обеде, и она, переменив место, увидела над крышами кабин голову мужа.
«Ишь,— подумала она с досадой,— Антонин в уединении упражняет свои телесные силы. Уверена, что где-нибудь в углу аббат уткнул нос в книгу; если б я его слушала, я никогда бы не могла понять, где начало его книжных речей, и не дождалась бы конца. Оба они — одержимые, да и майор со своей топорной важностью, которая не боится насмешки, нисколько не уступает им, потому что только дураки служат прошлому и не пользуются тем, что есть».
Тут пани Дурова огляделась по сторонам и вдруг на дороге к селу Студеному, уходящей по другому берегу круто вверх от реки, увидела зеленый фургон, который тащила крестьянская лошадь. Арноштек сидел на козлах и щелкал бичом. Анна шла рядом, опираясь рукой на стенку фургона, а сзади бежала собачка.
«Ах,— вздохнула пани Дурова, чувствуя, что у нее вдруг уходит почва из-под ног, и вытерла тыльной стороной руки слезу.— Ах, ах, ах, как прекрасно колдовать огнем и играть по всему свету маленькими круглыми вещичками. Как прекрасно считать дни до трех и проезжать город за городом!
Как прекрасно строить действие с начала до конца и вновь и вновь повторять его перед людьми, среди которых никто, кроме тебя, не знает, что будет дальше.
Фонари! Волшебная шляпа! И высоко натянутый канат! Глядите на меня, зрители, как я, во фламандском трико, поддерживаю Арноштека, потому что он — слабенький фокусник.
Как это прекрасно! Как прекрасно быть кудрявым!»
Раздел вступительной статьи к сборнику.—
«Наблюдения и догадки относительно некоторых древних монет»
Мы все — без солнца
«Искусство любви»
Тише едешь — дальше будешь
Здесь и далее в печатном издании и в электронной версии повести сохранено близкое к оригиналу неканоническое оформление прямой речи — с делением на абзацы и с тире в начале абзацев, продолжающих ее (в оригинале прямая речь, разбитая на абзацы, целиком выделена кавычками и благодаря этому вычленяется из авторской речи легко определяется ее принадлежность,— см., напр.: Vančura V. Rozmarné léto. Praha: Československý spisovatel, 1955).—
…
…