– Приехали. – Димка потряс за плечо сонного брата.

Пятилетний Егор широко распахнул шоколадные глаза:

– Ура! Приехали! Мы тута будем жить?

– Не тута, а тут, – строго поправил младшего брата Димка.

– Здорово!

– Ничего не здорово, – осадил братишку Димка. – Сослали нас на целое лето в эту дыру коровам хвосты крутить. Здесь и заняться-то нечем.

– Можно лягушек ловить, – подсказал братец.

– Делать мне больше нечего, как лягушек ловить, – забрюзжал Димка. Он с самого начала был против родительской идеи провести лето в деревне у папиной мамы, бабы Глаши. Сами-то не поехали, небось махнули в Сочи. У них, видите ли, второй медовый месяц. Они будут загорать на черноморском побережье, а ты тут потихоньку сходи с ума от скуки.

– Золотки мои ненаглядные! – от ворот спешила толстая пожилая женщина в цветастом фартуке.

Егор на всякий случай спрятался за брата.

Баба Глаша приезжала в гости, когда он родился, и, конечно, Егор ее не помнил. Димка видел папину маму два раза. Один раз привозили его в деревню, второй – баба Глаша приезжала в город полюбоваться на второго внука.

– Кровиночки мои! – Баба Глаша расцеловала внуков. – Вы, наверное, есть хотите? Пойдемте в дом, у меня все готово.

Таксист с недовольным видом помог внести в дом чемоданы с вещами.

– Потом разберете, – махнула рукой бабушка. – Садитесь есть.

Они съели по тарелке наваристого борща, картофельную запеканку с мясом и выпили по большой чашке черничного киселя.

Димка не ожидал, что съест так много. Он относился к породе малоежек. Завтрак превращался для него в сущее мучение, по утрам хотелось не есть, а спать! А Егор всегда был обжорой. Он проглатывал плотный завтрак и к одиннадцати часам снова хотел есть.

После обильного обеда Димку потянуло в сон.

– Пойдем разбирать вещи, – теребил старшего брата Егор.

– Пойдем, – уныло согласился Димка.

Бабушка проводила их в комнату для гостей.

– Круто! – выдохнул Егор, распахивая маленькое окошко. Под окном цвела яблоня.

Пока брат любовался видом из окна, Димка оглядел комнату. Ничего, скромненько, но уютно. Две узкие железные кровати, накрытые светлыми покрывалами. Между кроватями – двухтумбовый письменный стол, над кроватями – забавные бра, сделанные в виде керосинок. У одной стены – дряхлый шкаф для одежды, у другой – книжный стеллаж, забитый потрепанными книгами.

– Конечно, круто! – поддел брата Димка. – Ни компа, ни телевизора, ни ванны!

– Телевизор есть, я видел, – заступился за деревню Егор.

– Это не телевизор, а лилипут, – съязвил Димка, тоже заметивший в гостиной маленький телевизор. Смотреть по такому кино все равно, что подглядывать в замочную скважину.

– Не злись, – примирительно сказал Егор. – Ну отправили нас в деревню, все лучше, чем в городе.

– Чем лучше?! – взорвался Димка. – Просто в городе нас нельзя оставить одних, вот нас и сплавили в эту дыру! На юг не захотели взять!

– Во-первых, – рассудительно заговорил Егор, – у родителей медовый месяц, они хотят побыть одни. Во-вторых, в деревне лучше, чем в городе. Свежий воздух, натуральные продукты, экологически чистая природа.

– Ага, природа – комары, мухи, муравьи.

– У меня есть средства против комаров, мух и муравьев, – сообщил запасливый Егор.

– У тебя, крота рачительного, всегда все есть, – пробормотал Димка и, не разуваясь, рухнул на кровать.

Младший братец неодобрительно взглянул, но промолчал. Натужно пыхтя, выволок чемоданы на середину комнаты и начал разбирать. Разложил и развесил одежду, свою и брата, выложил на письменный стол книги, рекомендованные для летнего чтения, прилепил на верхнюю раму липкие ленты от мух. Так как брат занял левую кровать, Егор решил, что левая часть письменного стола принадлежит Диме, а правая – ему, Егору.

Димка смотрел в идеально побеленный потолок и страдал. Он рассчитывал провести это лето совсем иначе. Развлекаться в недавно построенном возле дома аквапарке, приглашать в кино Алену Герасимович, первую красавицу класса, ходить с одноклассниками на теннис. А вышло что? «Заботливые» родители сослали в забытую богом деревеньку из тридцати домов. А Егору все нипочем, ему везде хорошо и интересно.

Тем временем Егор успел выяснить у бабушки наличие речки и торопливо натягивал плавки. Димка нехотя извлек из шкафа свои – адидасовские.

И перед кем в них красоваться? Кто здесь оценит знаменитую фирму? А каких трудов ему стоило выпросить у родителей деньги на их приобретение! И кто это оценит? Рыбы в речке?

«Пропало лето», – твердо решил Димка, натягивая плавки.

Димка проснулся от пульсирующей боли в ногах. Вчера бабушка повыковыривала из ранок мелкие камушки, промыла порезы перекисью водорода, намазала мазью и забинтовала. Но вчера боли не было, она появилась только сегодня.

В комнату забежал румяный, бодрый Егор и поинтересовался:

– Как ты?

– Жить буду, но болит здорово.

– Ты теперь полный инвалид, – радостно сказал Егор. – Сзади обгоревший, спереди поцарапанный, и ноги искалечены.

Димка прислушался к организму и с удивлением понял, что обгоревшие на солнце участки тела совсем не болят, Машин крем от ожогов помог. А вот ободранный о сосну живот немного саднит, и ноги болят, но вполне терпимо.

– Позови бабушку, – попросил он брата. – Мне повязки сменить надо.

– Бабушка куда-то ушла, – сообщил Егор. – Я сам тебя перевяжу.

Он притащил перекись, бинты и мазь. Небольно промыл ранки, смазал мазью и ловко перебинтовал.

Димка осторожно сунул ноги в сланцы, наступил и решил, что ходить сможет.

– Пойдем завтракать, – позвал Егор.

– Тебе бы только есть, обжора, – проворчал Димка.

– Я что, виноват, что всегда голоден? У меня растущий организм, мне нужно много есть, я и так ждал, когда ты проснешься.

Старший брат оценил подвиг. Обычно Егор вставал ни свет ни заря и несся на кухню в поисках пищи. Если к пробуждению младшего сына мама не успевала приготовить завтрак, Егор поедал все, что не нужно было готовить.

Пока Димка умывался, Егор приплясывал рядом и ныл, что помирает с голоду. Но сесть за стол они не успели. Во двор вошла Машина мама и пригласила ребят на завтрак.

– Пошли, – прошептал прожорливый Егор, – а наш завтрак потом съедим.

Димка незаметно отвесил братцу увесистый шлепок и обозвал его жадным поросенком.

– Вы идете? – обернулась Машина мама.

– Идем, – заверил Егор, недовольно почесывая место пониже спины.

За столом уже собралась вся Машина семья. Бородатый дедушка в круглых очках, пухлая, как сдобная булочка, бабушка, лысоватый папа и сама Маша в легком ситцевом халатике.

Посреди стола красовалось огромное блюдо с румяными оладьями, а вокруг него стояли разнообразные вазочки с вареньем, джемом, сметаной и сгущенкой – кому с чем нравится.

Егор перепробовал все, Димка ограничился клубничным джемом.

После завтрака ребята отправились домой, а Маша пообещала, что, проводив родителей, придет в гости.

Провожание затянулось до обеда. А в два часа мальчики увидели, как в их двор уверенно зашел стройный паренек, в камуфляжной рубашке с множеством кармашков и таких же шортах. На голове красная кепка с изображением собачьей морды, на носу темные очки вполлица.

– Эй, пацан, тебе чего? – лениво окликнул мальчишку Димка.

Тот вдруг зашелся в хохоте, снял очки, и мальчики узнали Машу.

– Я сменила имидж, – объяснила девочка. – У меня вся одежда такая, не подходящая для вылазок в лес. Вот я упросила маму съездить в Искитим, купить камуфляжку. Теперь мы будем как одна команда.

– Ты собираешься идти в лес? – с ужасом спросил Димка, осторожно шевеля забинтованными ногами. Он может ходить только медленным шагом, бегать и пробираться через сплетение корней и трав ему не под силу.

– Сегодня не пойдем, – успокоила Маша, – у меня тоже ноги болят.

Она отогнула носок и продемонстрировала бинт:

– Пойдем завтра или послезавтра, как раны заживут.

Димка с облегчением вздохнул. Он-то думал, что капризная Маша потребует немедленного поискового похода на холм.

– Я вот что думаю, – Маша села на бревно, – нам надо найти Сашку, поблагодарить за спасение и подружиться с ним.

– Это еще зачем? – нахмурился Димка.

– Он нас спас, – строго сказал Егор.

– Он с нами даже разговаривать не захотел, а когда пришли в деревню, молча смылся. Нелюдимый он какой-то.

– Мне кажется, он нас стеснялся, – сказала Маша. – Когда человек стесняется, он ведет себя не так, как обычно.

– Сашка очень одинокий, у него нет друзей, – заявил Егор, шмыгнул носом и прибавил: – Мне его жалко.

– Убедили. – Димка поднялся. – Идемте знакомиться.

Баба Глаша объяснила ребятам, как найти дом молчаливого Сашки.

– А чего он такой необщительный? – поинтересовался Димка.

– Затюкали его, бедного. К их соседке Шуре каждое лето племянники приезжают. Спелись с местным хулиганом Серегой Жигаловым и доканывают бедного мальчика.

– Гады! – коротко охарактеризовал хулиганов Димка.

Сашкин дом нашли без труда. Димка и Маша замешкались у ворот, и Егор первым вошел во двор. Лохматый волкодав, грозно лая, бросился на мальчика. Егор присел на корточки и замер. Пес недоверчиво обнюхал незнакомца, но не тронул.

– Кариб, место! – прикрикнул на пса Сашка.

– Здравствуй, Саша. Мы пришли поблагодарить тебя за наше спасение, – выступила вперед Маша, опасливо косясь на улегшегося в тени Кариба.

– Не за что, – буркнул Сашка, не отрываясь от своего занятия. Он чистил картошку.

Что делать дальше, ребята не знали. Уж больно неприветливо встретил их вчерашний спаситель. Они топтались у ворот, а Сашка, не обращая на гостей внимания, продолжал заниматься своим делом.

– И чего ты такой необщительный?! – зло бросил Димка, разворачиваясь к выходу.

– Я вас не звал. А вы пришли и издеваетесь! – вскинулся Сашка.

– Мы издеваемся?! – Возмущению Димки не было предела.

– Все вы, городские, над деревенскими издеваетесь! Приедете, повыпендриваетесь и уедете! В городе вы такие же, как все, может, даже хуже, а здесь королей из себя корчите! – Сашка отбросил нож, круто повернулся и ушел в дом.

– Вот и познакомились, – вздохнула Маша. – Что ж, попытка не удалась, идемте домой.

– Нет уж. – Димка упрямо наклонил голову и, не обратив внимания на рыкнувшего Кариба, вошел в дом.

Сашку он нашел на кухне. Мальчик стоял к нему спиной и смотрел в окно.

– Ты мне объясни, что мы тебе сделали? Чего ты на нас сорвался? – агрессивно спросил Димка и вдруг заметил, что худые Сашкины плечи содрогаются от рыданий.

– Эй, ты чего? – Димка подошел и неловко обнял мальчишку за худые плечи. – Если мы тебе так не нравимся, мы сейчас уйдем, и ты нас больше не увидишь. Но учти, не все такие противные, как Серега Жиганов и его городские друзья. В городе им хвост поднять не дают, вот они здесь и отрываются. Кажется, Юлий Цезарь говорил: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе». Вот они и пытаются хоть где-то стать крутыми.

Сашкины плечи перестали трястись. Он утер глаза и повернулся к Димке:

– Ты любишь читать?

– Люблю.

– Я тоже, – признался Сашка. – У нас хорошая библиотека, но книги в основном старые, новинок нет.

– Приходи к нам, мы у бабы Глаши живем, возьмешь что-нибудь почитать, – обрадованно предложил Димка.

Сашка испытующе посмотрел на него. Немного подумав, спросил:

– Вы в самом деле хотите дружить со мной?

– Конечно! И почему ты такой недоверчивый?

– Жизнь научила, – коротко ответил Сашка. И, глядя в его серьезные серые глаза, Димка поверил: этого мальчика жизнь научила! Научила не верить людям.

– Пойдем, я тебя познакомлю с Машей и Егором.

– А ты им не скажешь, что я здесь нюни распустил? – криво улыбнулся Сашка.

– Не скажу, – твердо пообещал Димка. Он понял, что если проговорится, тонкая ниточка доверия, возникшая между ними, порвется навсегда.

– Только ты умойся, – посоветовал он Сашке. – У тебя глаза красные, могут догадаться.

Сполоснув лицо, Сашка повернулся:

– Ну как?

– Сойдет. Если что, скажешь, что соринка в глаз попала.

Ребята вышли на улицу. Маша и Егор так и стояли у ворот.

– Знакомьтесь, это Саша. Саша, это наша соседка Маша и мой младший брат Егор, – представил Димка.

– Очень приятно, – вежливо ответил Сашка.

Занятые знакомством ребята не заметили, как небо заволокли тяжелые серые тучи. Опомнились, когда первые капли дождя ударили о землю.

– Гроза! – крикнула Маша. – Бежим домой!

– Вы не успеете. – Сашка схватил Егора за руку и побежал к крыльцу. Димке и Маше ничего не оставалось, как последовать за ними.

Ребята уже расселись на кухне, когда на улице загрохотало, полыхнула молния и ливень яростно хлестанул по окнам.

– Хотите земляники с молоком? – гостеприимно предложил Сашка.

– Нет, – хором отозвались Маша и Димка и попросили горячего чая.

– А я хочу, – признался прожорливый Егор и съел огромную миску земляники, залитую жирным молоком.

– Тебе плохо будет, – предупредил Димка.

– Нет, мне будет хорошо, – погладил себя Егор и предложил поиграть в «ассоциации».

Сашка и Маша не знали такой игры, и Егор с достоинством объяснил правила. Надо разделиться на две команды, и одна команда загадывает какое-нибудь слово, например «дерево», и говорит второй команде слово, которое ассоциируется с загаданным. Получается следующее: команда, загадавшая «дерево», говорит противоположной команде – «листья». Они отвечают – «крона». Загадавшие снова подсказывают – «корни». Отгадывающие отвечают – «лес» и так далее, пока вторая команда либо отгадает загаданное слово, либо сдастся.

Ребята так заигрались в увлекательные «ассоциации», что не заметили, как прошла гроза. От игры их отвлек приветливый голос.

– Добрый вечер, – на пороге стояла немолодая изящная женщина.

– Мама, познакомься, это мои друзья, – вскочил Сашка.

– Маша. Егор. Дима, – вразнобой назвались ребята.

Женщина приятно улыбнулась и представилась Ольгой Александровной.

Димка с интересом рассматривал Сашину маму. Не похожа она на деревенскую. Хорошо окрашенные волосы подстрижены и уложены в красивую прическу. И представилась по имени-отчеству, в деревне обычно представляются гораздо проще – баба Глаша, тетя Вера, дядя Витя. А она – Ольга Александровна!

Познакомившись с друзьями сына, Ольга Александровна отозвала Сашку в сторонку и спросила:

– Ты воды натаскал?

– Ой, забыл! – спохватился Сашка. – Я сейчас натаскаю. Ребята, подождите немного, я мигом.

– Мы тебе поможем, – важно возвестил Егор.

– Поможем, – эхом отозвалась Маша. – Ведь ты из-за нас забыл про воду.

– Да я сам справлюсь, – смутился Сашка.

Но ребята настояли на своем. Димка взял два больших эмалированных ведра, Сашка волок тележку с флягой, Маше досталось пластмассовое ведро средних размеров, а Егору вручили совсем маленькое ведерко.

– Теперь воды хватит на два дня, – заметила Ольга Александровна, когда ребята вернулись, и пригласила всю компанию ужинать.

– Спасибо за приглашение, но нам пора, – отказался Димка и незаметно ущипнул Егора, чтобы тот не вздумал согласиться.

Договорившись встретиться утром, ребята разошлись по домам.

На следующий день Димкины ноги совсем не болели, и он поддался на Машины уговоры отправиться на поиски ее драгоценной босоножки.

Сашка с радостью согласился стать их проводником. Уверенно ориентируясь, он довел ребят до холма. Вооружившись прутиком, Егор попытался измерить глубину норы, в которую провалилась Машина босоножка. Попытка не принесла ожидаемого результата.

– Маловат. – Егор отбросил прутик и отправился на поиски более длинной палки. Такую сучковатую ветку он нашел сразу за холмом, но и она не достала до дна норы.

– Интересно, – протянул Димка и приволок из леса две длиннющие ветки. С помощью шнурков, выдернутых из кроссовок, связал ветки и сунул в нору. Это сработало, палка во что-то уперлась. Димка сделал зарубку, вытащил ветку и присвистнул:

– Глубина метра три, не меньше.

– Нора не может быть такой глубокой, – авторитетно заявил Сашка. – Там что-то другое.

– Давайте раскопаем и посмотрим. Все равно делать нечего, – предложил Димка.

Сашка бросил на него короткий взгляд, ему-то есть чем заняться. Но видно было, что Сашке отчаянно хочется заняться чем-нибудь неполезным, мальчишеским.

– Заодно мою босоножку найдем, – невинно заметила Маша.

– Тебе бы только босоножку найти, – возмутился Егор.

– Не только, мне тоже интересно, что там внутри.

– Нужны лопаты, – перешел к делу Сашка. – Две могу предоставить.

– У нашей бабушки тоже должны быть лопаты, – предположил Димка. – Так что все мы олопачены.

– Значит, идем в деревню за орудиями труда, – подытожил Егор.

У деревни Сашка деловито напомнил, что нет смысла возвращаться для обеда, и посоветовал взять еду с собой.

– Баба Глаша! Обедать скоро будем? – поинтересовался Димка, входя во двор.

– Скоро, золотки мои, – отозвалась бабушка, разбирая пучки трав.

Ребята пробрались на кухню. В сковородке аппетитно скворчала свинина с картошкой, а на столе под белой салфеткой прятался поджаристый пирог с клубникой.

– А как мы объясним бабушке, что возьмем еду с собой? – озадачился Димка.

– Очень просто. – Егор скроил невинную мордочку и вышел во двор. – Бабуля, мы уходим в лес на весь день. Можно мы возьмем обед с собой?

– Конечно, – засуетилась бабушка. – Сейчас упакую.

– Мы сами упакуем, – вмешался Димка. Еще не хватало, чтобы бабушка занялась упаковкой еды. Им же надо больше, чем положено на двоих.

На кухне Димка растерялся. Он привык, что дома полно контейнеров для еды и пищевой пленки, здесь же не оказалось ни того ни другого.

Пирог завернули в льняную салфетку, а с картошкой пришлось помучиться. Свободные кастрюли были слишком велики. Наконец ребята отыскали семисотграммовую банку и наполнили ее картошкой с мясом. Двухлитровую бутылку лимонада они купили в деревенском магазине. Перед отправкой в деревню мама расщедрилась и выдала мальчишкам по двести пятьдесят рублей на брата и пятьсот неприкосновенных рублей на всякий случай.

Вернувшись к холму, все почувствовали, что проголодались.

– Сначала поедим, – решила Маша, доставая из небольшой спортивной сумки клеенчатую скатерть и расстилая ее на траве. Следом она извлекла десяток вареных яиц, соль в спичечном коробке, нарезанный белый хлеб и большую упаковку печенья в шоколаде.

Сашка выложил банку тушенки и глиняный горшочек с вареной картошкой. Осмотрев припасы, он заявил, что сначала нужно съесть свинину с картошкой, принесенные Димкой и Егором, а тушенку можно разогреть на костре, смешать с вареной картошкой и съесть на ужин.

Ребята съели свинину и по вареному яйцу, затем уничтожили клубничный пирог и полбутылки лимонада, остальное оставили на ужин.

– Начинаем копать, – распорядился Димка.

– Откуда? – деловито поинтересовался Егор.

– Да хоть откуда! Давайте копать сверху.

– Сверху, где дыра? – Егор во всем любил ясность.

– Где дыра, – подтвердил Димка.

Четыре лопаты вгрызлись в землю. Ребята рьяно принялись за дело, около часа они, пыхтя, откидывали землю.

– Дерево, – сообщил Сашка, когда его лопата наткнулась на деревянный брус.

Бросив лопаты, ребята склонились над раскопкой.

– Блиндаж! – трогая дерево, обрадовался Егор. – Военный блиндаж!

– Исключено, – покачал головой Сашка. – В этих местах не было военных действий. Откуда здесь взяться блиндажу?

– Тогда что это? – Три пары глаз вопросительно смотрели на Сашку.

– Не знаю, – пожал плечами мальчик. – Может, какой-нибудь старообрядческий скит, а может, туристы построили. Раньше в этих местах проводились городские турслеты. Лет пять назад.

– Допустим, это землянка, построенная туристами. Допустим, пять лет ею не пользовались. Но за пять лет она не могла так зарасти, – вслух рассуждал Димка.

– Мы теряем время, гадая, что это и кем построено, – вклинилась в разговор Маша. – Давайте раскопаем и посмотрим, что внутри.

Ребята снова заработали лопатами. Освободив от земли чуть меньше метра деревянного настила, они поняли, что делают бесполезную работу. Сверху в блиндаж не пробиться, только в одном месте зияла небольшая дыра – то ли дерево прогнило, то ли зверек какой прогрыз.

– Надо копать в другом месте, – отбросив лопату, мрачно изрек Димка.

– В каком? – вытирая со лба пот, спросила Маша.

– Не знаю.

– То есть ты точно знаешь, что копать нужно не в этом месте, а в каком, не знаешь? – съязвила уставшая Маша.

– Не знаю, – вздохнул Димка.

Сашка воткнул лопату в землю, осмотрелся и уверенно заявил:

– Копать нужно там!

– Откуда ты знаешь? – Димку уязвило, что не он назвал место.

– Вход может быть только там. С трех сторон растут деревья, а они выросли не за пять лет. А с той стороны деревьев нет, значит, вход может быть только там.

– А если его там нет?

– Напрасно поработаем. – Сашка вскинул лопату на плечо и начал спускаться с холма.

– Что ж, поработаем в еще одном направлении. – Димка пошел следом. В глубине души он был согласен с Сашкой, но душу грызло недовольство: сообразить, где копать, должен был он, Димка, а не деревенский увалень.

Несколько часов, с короткими перерывами, ребята копали твердую землю. Первой сдалась Маша.

– Я больше не могу! – призналась она, бросила лопату и подула на воспаленные ладони.

– У меня тоже руки болят, – пожаловался Егор.

Оставив лопату в покое, Димка почувствовал, что его ладони горят как в огне, но мужественно промолчал. Жаловаться на боль пристало женщинам и детям, а он не ребенок.

– Хочу есть! – Егор ринулся на вершину холма, где лежали съестные запасы. Несколько секунд он недоуменно рассматривал шевелящуюся спортивную сумку, затем осторожно тронул ее ногой. Из сумки вынырнул полосатый бурундучок с картошиной в зубах.

– А-а-а! – заорал перепуганный Егор, но, разглядев, как маленький зверек, задрав кверху мордочку, тащит большую тяжеленную картошину, рассмеялся. А бурундук, усердно перебирая лапками, тащил добычу дальше в лес.

– Что такое? – Ребята сгрудились вокруг хохочущего Егора.

– Нас обокрали! Бурундук картошину спер! – смеялся Егор, тыкая пальцем в сторону скрывшегося в траве похитителя.

– Это я виноват, – расстроился Сашка. – Забыл предупредить, что за продуктами нужно присматривать. Здесь полно белок и бурундуков, и они всегда рады поживиться.

– Забудь! – махнул рукой Димка. – Это даже смешно. Бурундук залез в сумку.

Но, когда начали разбирать припасы, не досчитались двух шоколадных печений и одного яйца.

– У, ворюга! – Сашка погрозил кулаком в сторону леса.

– Пусть ест, – примирительно сказала Маша.

– Им позволь, они все, что найдут, перетаскают к себе в норы, – не мог смириться Сашка.

– Давайте есть, – заныл прожорливый Егор.

Ребята с аппетитом съели все запасы и растянулись на траве. Через полчаса Сашка встал:

– Хватит разлеживаться, надо копать.

Успевший задремать Димка неохотно приоткрыл глаза. Не то что копать, шевелиться было лень. Но ответственный Егор уже взялся за лопату.

Утром, вооружившись необходимыми инструментами, ребята отправились на холм.

Маша энергично работала заточенной отверткой, выколупывая из замков серовато-белую массу. Перекусить мощные дужки замков не получилось, и ребята приготовили клещи, пассатижи и набор разнокалиберных ключей, собранных из всех сараев.

Один замок удалось открыть пассатижами, второй – подобранным ржавым ключом, а с третьим пришлось помучиться и, наверное, с семьдесят восьмой попытки перекусить клещами.

– Ура! – почему-то тихо сказал Егор и потянул на себя сделанную в виде арки дверь. Но заходить не спешил, вглядывался во тьму, нервно втягивал воздух и неуверенно топтался у входа.

Димка не узнавал брата. Он готов был поспорить рубль против тысячи, что, едва откроется дверь, его младший братец ворвется туда как вихрь, но Егор медлил. Тогда Димка отодвинул брата, дернул на себя дверцу и, осыпанный серовато-белой замазкой, вошел внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел помещение квадратов в тринадцать, с низким потолком из брусьев и земляным полом. Посредине возвышался прямоугольный мраморный постамент, на нем что-то лежало, покрытое многослойной пылью.

Егор, шагнув на порог, отшатнулся, едва не сбив с ног Машу.

– Извини, – пробормотал он, отходя в сторону.

– Ты не пойдешь? – удивилась Маша.

Егор молча помотал головой. Это место ему не нравилось, оно активно излучало сигналы опасности и тревоги.

Маша решительно вошла вслед за Димкой и тут же остановилась. Тревога холодной змеей заползла ей в душу. Пересиливая себя, девочка сделала еще несколько шагов и наткнулась на игрушечного медвежонка. Она машинально взяла пыльную игрушку в руки и обнаружила, что та сделана из натурального меха. Под слоем пыли прощупывалась настоящая медвежья шкура. Маше показалось, будто в ее руках труп медвежонка, и она бросила игрушку на пол.

– Димка, – позвала девочка и тут же забыла о Диме, увидев под ногами потрясающе красивую куклу. Даже сквозь слой пыли было видно, что кукла редкой красоты.

Маша подняла игрушку, потрясла, стряхивая пыль, и замерла, рассматривая богато украшенное кружевами и камнями кукольное платье. Мгновенно забыв свое тревожное чувство, возникшее при входе, она выдохнула:

– Супер!

Изящная кукольная шляпка с вуалью, украшенная блестками и укрепленная на белокурых локонах, буквально очаровала ее.

– Дима, иди сюда. Я нашла такую прелесть, – позвала Маша, поправляя вуаль на кукольной шляпке.

– Лучше ты иди сюда, – сдавленно позвал Димка, не отрывая взгляда от мраморного постамента.

Прижав куклу к груди, Маша подошла к постаменту и посмотрела на огромный слой пыли, покрывающий ткань.

– Бери с другой стороны, – приглушенным голосом распорядился Димка.

Маша послушно взяла край пыльного покрывала.

– Положи куклу и возьмись за оба края, – потребовал Димка.

Девочке не хотелось расставаться с красивой игрушкой, и она оглянулась в надежде, что Сашка или Егор подержат это сокровище. Но ни Сашки, ни Егора в землянке не было. Пришлось положить куклу на пол и взяться за покрывало.

– Стряхиваем в эту сторону, – распорядился Димка. – Раз-два-три!

На счете три они одновременно наклонили покрывало в сторону, облако пыли накрыло Димку с головой, он надсадно закашлял. Маша громко вскрикнула, поранив руку о витой бордюр, шедший по краю мраморной плиты. Она бросила покрывало и прижала руку к губам, а Димка, прокашлявшись, начал безудержно чихать.

– Ну и пылища! – он протер слезящиеся глаза и, посмотрев на постамент, изумленно воскликнул: – Что это?!

– Кукла! – Маша отняла руку от губ и с отвращением сплюнула кровь на землю.

Перед ними на белом мраморном постаменте лежала большая красивая фарфоровая кукла в старинном кружевном платье. Маленькие атласные туфельки украшали пряжки, усыпанные разноцветными каменьями.

Димка взглянул на Машу и увидел кровь на ее руке.

– Больно? – спросил он.

– Не очень, – мужественно ответила девочка, прижимая руку к рубашке.

– Покажи! – потребовал Димка.

Маша протянула окровавленную руку через мраморный постамент. Тяжелые капли крови упали на безупречное кукольное лицо, стекли вниз и образовали небольшую лужицу в уголке ее пухлых губ.

– Пойдем отсюда. – Димка обошел постамент и взял Машу за пораненную руку. – Рану нужно перевязать, а то микробы попадут.

– Откуда здесь микробы? – слабо запротестовала Маша.

– Не знаю, но у меня такое ощущение, что микробов здесь видимо-невидимо.

По дороге к выходу Маша не удержалась и подхватила красивую куклу в шляпке с вуалью.

Сашка и Егор сидели на траве неподалеку от входа в подземелье.

– Вы почему не пошли за нами? – спросил Димка.

– Там, – Егор указал на вход в подземелье, – витают очень плохие флюиды.

– А я боюсь туда идти, – чистосердечно признался Сашка.

И Димка опять позавидовал деревенскому мальчику, который открыто сказал, что боится. Димка же скорее умрет, чем признается в трусости. А Сашка признался, и это ничуть не унизило его. Его слова прозвучали легко и искренне.

Тем временем запасливый Егор вытаскивал из сумки походную аптечку. Со знанием дела он залил Машину руку зеленкой, обмотал бинтом и натянул на бинт специальную сеточку.

– Спасибо! – Маша звонко чмокнула Егора в пухлую щеку.

– А это что? – Егор с интересом смотрел на пыльную куклу, брошенную в траве.

– Моя кукла! – Маша бережно подняла игрушку. – Смотрите, какая красавица.

Сашка отчужденно покосился на игрушку, а Егор презрительно передернул плечами. Его не интересовали куклы, он предпочитал конструкторы и машинки с дистанционным управлением.

Маша бережно уложила куклу в сумку.

– Пойдемте туда, – позвала она. – Там такая огромная кукла!

Сашка нехотя шагнул в сторону арочной двери, Егор вздохнул и пошел за Сашкой.

– Смотрите! – Маша хозяйским жестом указала на мраморный пьедестал.

Ребята приблизились и взглянули на куклу. Сашка поморщился, а завороженный Егор выдохнул:

– Она страшная!

– Кто страшная?! – эхом откликнулась уязвленная Маша. – Никого красивее я не видела! Она просто прекрасна!

– Я не про это, – отступая от постамента, объяснил Егор. – Она, конечно, красивая, но ее красота страшная и как будто опасная.

Димка деловито осмотрел куклу и заявил:

– Она одета как в девятнадцатом веке. Странно, одна кукла на постаменте, а другая, которую подобрала Маша, не менее красива, но валяется в углу.

– Она не валялась, она сидела, – заступилась за куклу Маша. Она уже представляла, как, приехав в город, покажет подругам удивительно прекрасную находку.

Девочка взглянула на постамент и испуганно отпрянула, не веря своим глазам. Кровавая лужица, скопившаяся в уголке пухлых кукольных губ, исчезла. Присмотревшись, Маша заметила, что бледно-фарфоровые щеки порозовели, а губы стали ярче.

«Этого не может быть», – решила Маша и отвернулась.

Рассматривая постамент с куклой, Димка заметил на ее груди небольшой деревянный крест. Поддавшись неожиданному порыву, он схватил его и спрятал за пазуху.

А Сашка внимательно изучал помещение, тыкался носом в каждый угол и тщательно рассматривал все найденные предметы.

– Вам это ничего не напоминает? – спросил он, извлекая из угла изящный кукольный сервиз.

– Какая прелесть! – воскликнула Маша и подбежала к Сашке.

Мальчик сурово отодвинул ее плечом:

– У тебя есть куклы?

– Были, в детстве, – покраснев, сообщила Маша.

– А кукольная посуда была?

– Была.

– Из чего она была сделана?

– По-моему, из пластмассы. Еще был набор алюминиевых кастрюлек.

– Вот именно, для кукольных посудных наборов используются алюминий и пластмасса, а эта посуда сделана из настоящего фарфора, – мрачно заметил Сашка. – Повторяю вопрос: вам это ничего не напоминает?

– Нет, – нестройным хором ответили ребята.

– Фараоны, гробницы, – подсказал Сашка.

– Я понял, – сказал Димка. – Фараонов хоронили с посудой и любимыми предметами.

– Точно, – подтвердил Сашка.

От гордости Димка напыжился, как павлин.

– Ты думаешь, что это, – Маша дрожащей рукой указала на постамент, – забальзамированное тело?

– Все указывает на то. Игрушки, кукольная посуда, книги. – Сашка кивнул на груду истлевших книг.

Девочку передернуло.

– Пойдемте отсюда, – жалобно попросила она.

Ребята гуськом вышли из мрачного подземелья. Дойдя до деревни, они попрощались и разошлись по домам.

Маша весь вечер занималась найденной куклой. Девочка аккуратно расшнуровала грязное, пыльное платье, под которым обнаружились старомодные кружевные панталончики, застегнутые на крошечную перламутровую пуговку, и невесомые чулочки с резинками, украшенными атласными розочками. Маша осторожно выстирала платье и белье, шляпку почистила манной крупой, а вуаль прополоскала в мыльном растворе.

Пока Маша мыла фарфоровое тельце куклы в тазике и намыливала шампунем белокурые локоны, легкий вечерний ветерок высушил кукольную одежку. Девочка одела куклу в чистое платье, и блеск камней, в изобилии украшавших ткань, буквально заворожил ее.

– Маша, пора спать, – позвала бабушка.

Маша вороватым движением завернула куклу в полотенце и пронесла в свою комнату. Она не знала, зачем скрыла игрушку от бабушки. Почему-то казалось, что бабушке не понравится прекрасная находка.

Тайком пронеся игрушку в комнату, Маша положила ее на маленькую подушку в изголовье кровати, переоделась в пижаму и легла спать.

В соседнем доме Димка перед тем, как лечь в постель, извлек деревянный крест и стал пристально его рассматривать, соображая, зачем он его взял. Вернувшийся из летнего душа, Егор, увидев крест, удивленно воскликнул:

– Где ты его взял?

– Там, – признался Димка.

Егор покрутил в руках крест и уверенно заявил:

– А ведь он сделан из осины.

– Ну и что?

– Ничего, просто я думал, что кресты не делают из осины. Считается, что осина забирает силу.

– Спи давай, специалист, – проворчал Димка, пряча крест под матрас.

Егор послушно закрутился в одеяло и через десять минут ровно засопел. А Димка ворочался без сна и завидовал безмятежно спящему братишке. Он смотрел в окно на изрезанную ветками яблони круглую луну и не мог уснуть.

Часы пробили полночь, и оконное стекло заскрежетало, будто в него бросили горсть песка. Димка вскочил с кровати и подошел к окну. Возле яблони колыхалось что-то белое, воздушное.

– Маша, – решил Димка и распахнул окно.

Колыхнулось белое платье, и Димка увидел светло-фарфоровое личико с нежно-розовым румянцем, прикрытые пушистыми ресницами глаза распахнулись и обожгли мальчика нестерпимым голубым светом.

– Можно мне войти? – ангельским голоском осведомилось голубоглазое создание.

Околдованный Димка прохрипел:

– Можно.

Создание легко вспрыгнуло на подоконник, приподняло кружевные юбки и, обнажив атласную туфельку, собралось проникнуть в комнату. Краем глаза Димка уловил испуганный вздох и быстрое движение.

– Нельзя! – отчаянно крикнул Егор и резко выкинул вперед руку.

Фарфоровое личико исказила гримаса лютой ненависти. Девочка спорхнула с подоконника и молниеносно исчезла в темноте. Димка обернулся и увидел лицо младшего брата, с сурово сжатыми губами и капельками пота на лбу, в правой руке он сжимал деревянный крест, тот, что Димка взял в подземелье. Димка отступил от окна, пошатнулся и потерял сознание.

Тем временем Маша беспокойно крутилась во сне, бессознательно оттягивая ворот пижамы. Ей снилась большая фарфоровая кукла, жалобно повторяющая:

– Отдай мою куклу. Пожалуйста, отдай мою любимую куклу.

Маша открыла глаза и уставилась в голубовато-белый потолок. Но преследующий ее во сне голос не смолк, он продолжал выводить:

– Отдай мою любимую куклу.

Девочка запрокинула голову и посмотрела в окно. За окном металась маленькая фигура в кипенно-белом платье.

– Это сон, – облегченно вздохнула Маша, закрыла глаза и крепко уснула.

Ребята сидели у Сашки в кабинете, пили чай с молоком и обсуждали создавшуюся ситуацию.

– Ее надо уничтожить, – горячился Димка. – Это совсем просто, днем она беспомощна.

Сашка, держа на коленях огромную книгу, читал вслух:

– Вампира можно убить, похоронив на перекрестке, вбив в сердце кол или отрубив голову.

Маша брезгливо поморщилась.

– Вобьем в сердце осиновый кол, – предложил Егор, вспомнив осиновый крест.

– И дружно сядем в тюрьму, – спрогнозировал будущий судья.

– За что?! – возмутился Димка. – У нас есть статья, наказывающая за убийство вампира?

– Статьи нет. Но попробуй докажи, что убил вампира, а не обычного человека из плоти и крови. Кровь-то идет! – спокойно возразил Сашка.

– Саша прав, как мы докажем, что убили вампира, а не обычного человека? – поддержала Сашку Маша.

– Старинное платье! – азартно выкрикнул Егор.

– Это не доказательство, мало ли кто наденет старинное платье.

– Нас не посадят, нам нет четырнадцати лет, – вспомнил Димка.

– Ну и что? Отправят в спецшколу, там тоже не мед, – отмел Димкин аргумент юридически подкованный Сашка. – А если и не отправят, то все будут пальцем тыкать – девочку убили!

Маша устало потянулась. Вернувшись с холма, они весь день сидели в Сашкином кабинете и ломали голову, как уничтожить маленькую вампиршу. Внезапно ее осенило:

– Я придумала! Надо ее вытащить на солнце, солнечные лучи сожгут ее и превратят в прах, и никакой крови.

– Молодец! – воскликнул Димка. – Так мы и сделаем, прямо сегодня.

– Сегодня не получится, – заметил Сашка.

– Почему?! – вскинулся Димка.

– Мы не успеем до заката. А такие… процедуры лучше проделывать до захода солнца.

Ребята машинально посмотрели в окно. За разговорами они не заметили, что солнце клонится к закату.

– Опоздали! – стукнул кулаком по столу Димка.

– Не беда, – оптимистично заметил Егор. – Завтра с утра займемся этим делом.

– А сегодня она опять придет, – напряженно проговорил Сашка.

– Как ты это определил? – не без язвительности поинтересовалась Маша.

– Ты взяла у нее куклу, а Дима – снял с груди крест. Куклу она любила, а осиновый крест удерживал ее в склепе.

– Я выброшу эту куклу! – Маша воинственно задрала подбородок.

– Замечательное решение, – одобрил Сашка.

– А что мне делать с крестом? – виновато спросил Димка. – Положить обратно? Но я могу сделать это только завтра.

Больше всего он боялся, что кто-нибудь потребует, чтобы он немедленно возвратил крест на место.

– Крест лучше держать при себе. Видел, как она шарахнулась, когда я ткнул крестом в ее сторону? – заметил Егор.

– Мне страшно, – призналась Маша. – Ночью я не испугалась, потому как думала, что это сон, а теперь мне страшно. Только представлю, что вампирша будет бродить под моим окном, холод пробирает. Я просто не усну, буду лежать и дрожать от страха.

– Ночуйте у меня, – предложил Сашка. – Сюда она не должна прийти, а если и придет, всем вместе будет не так страшно, как поодиночке.

– Если твоя мама меня отпросит, меня отпустят, – обрадовалась Маша.

– Мам! – позвал Сашка.

Ольга Александровна вошла в комнату и рассеянно поинтересовалась:

– Что случилось?

– Можно ребята переночуют у нас? Вместе веселее, да и на улице скоро стемнеет, как бы им на Жигу с дружками не нарваться.

– Думаю, Сереже Жиганову не до вас. Он серьезно заболел.

– Чем это? Самогона перепил? – с сарказмом поинтересовался Сашка.

– Сначала так и подумали. Утром он еле вышел из комнаты. Лицо белое как бумага, от любой еды его рвет. Фельдшер поставил диагноз «отравление». Промыл желудок, дал каких-то таблеток. Через час у парня начались судороги. Родители, не доверяя фельдшеру, съездили в Черепаново за врачом. Черепановский врач предположил, что Сережу укусила змея. Вколол ему какую-то сыворотку и увез в больницу, – рассказала Ольга Александровна и озабоченно предупредила: – Вы, когда по лесу бродите, под ноги смотрите.

– Я змей боюсь, – испуганно поежилась Маша.

– В здешнем лесу их не так уж много, – успокоил Сашка. – Я всего два раза видел.

– Если змею не трогать, она не нападет. Первой нападает только одна змея, черная мамба, но в Сибири она не водится, – блеснул эрудицией Димка.

– Это радует, но гадюк я тоже боюсь.

– Не бойся, я знаю, что делать при укусе змеи. Надо перетянуть место выше укуса и отсосать кровь или вытянуть яд, поставив медицинскую банку. А потом поехать в город и поставить противозмеиный укол, – сказал Димка. – А наш дед лечился народным средством. Его два раза гадюки кусали, так он опускал ужаленную ногу в ведро с молоком, и молоко сейчас же сворачивалось, зато яд выходил.

На кухне что-то зашипело и запахло горелым.

– Молоко убежало! – спохватилась Ольга Александровна и торопливо ушла.

– Значит, ночуем у тебя, – уточнила Маша.

Сашка о чем-то сосредоточенно думал и, казалось, не слышал Машу.

– Ночуем каждый у себя! – выпалил Димка, пораженный ужасной догадкой. – Вы, наверное, будете смеяться, но я думаю, что маленькая вампирша укусила Жигу. Вы заметили, что сегодня она выглядела гораздо ярче, чем вчера. Вчера она была бледной, а сегодня румяная, как матрешка.

– Я тоже это заметила, – тихо сказала Маша. – Но почему мы должны ночевать каждый у себя? Вместе не так страшно.

– А если она придет к нам в дома и попросит разрешения войти? Я уверен, что наша бабушка и твои бабушка с дедушкой не оставят на ночной улице маленькую девочку, позовут в дом. Представляешь, чем это кончится?

Маша содрогнулась.

– А Жига превратится в вампира? – Егор испуганными глазами смотрел на брата.

Димка не знал, что ответить. Фильмы и книги о вампирах не давали однозначного ответа на этот вопрос. Ответил Сашка:

– Вряд ли. Если бы люди от одного укуса вампира превращались в кровопийц, их было бы слишком много. Один захудалый вампир мог бы вызвать такую эпидемию! А подобного никогда не случалось. Мне кажется, Жига поболеет и выздоровеет.

– А если он умрет? – мрачно спросила Маша.

– Раз сразу не умер, значит, не умрет, – уверенно заявил Сашка. – Умирают от большой кровопотери, а даже взрослый вампир редко выпивает всю кровь.

– Но мы же не знаем, взрослая она или ребенок? Может, она взрослая в теле ребенка.

– Вот именно, в теле ребенка! Значит, и желудок у нее как у ребенка, много не влезет.

От Сашкиных слов всем стало немного легче. Всем, кроме Димки. Он смотрел на младшего брата и подсчитывал, сколько пищи влазит в это небольшое тело.

– Чего это ты на меня уставился? – подозрительно спросил Егор.

– На твоем примере могу доказать, что в ребенка не так уж мало влазит. Ты ешь в два раза больше, чем я, и вечно голоден, – сказал Димка.

Егор обиженно насупился и отвернулся. Немного погодя он, просияв, заявил:

– Я много ем, потому что расту, а эта вампирка не растет, поэтому мало ест!

Димка признал, что в словах младшего брата есть определенная логика. Это внушало надежду.

– А может, нам стоит предупредить родных, чтобы никого не впускали ночью, особенно маленькую девочку? – Маше совсем не хотелось ночевать одной.

– Возникнут вопросы, у тебя готовы убедительные ответы? – Димка от души сочувствовал Маше, но был твердо уверен, что ночевать надо дома.

– Тебе хорошо, – всхлипнула девочка, – у тебя брат есть, а я одна.

– Не плачь, – решился Сашка, – я переночую у тебя.

– Бабушка с дедушкой не позволят.

– Я устроюсь на сеновале и буду наблюдать за твоим окном. Если появится вампирша, приду на помощь.

– И она на тебя нападет. Никакого сеновала, будешь спать в моей комнате, и мне не так страшно, и ты будешь в безопасности. – Маша упрямо сжала губы. – А бабушке с дедушкой я ничего не скажу, залезешь в комнату через окно, и никто ничего не узнает.

– А как же твоя мама? – удивился Димка. – Ее кто защитит?

– Я с ней поговорю. Она у меня понятливая, даже если не поверит, сделает так, как я попрошу. Подождите меня здесь. – Сашка вышел из кабинета.

Ребята извелись, ожидая окончания разговора. Прошло десять минут, двадцать, полчаса, а Сашки все не было. Наконец он вернулся.

– Ну что? – хором спросили ребята.

– Не поверила, конечно. Но дала честное слово, что никого не впустит, – объявил Сашка.

– Мировая у тебя мама, – позавидовал Димка.

– А ты как думал! – с гордостью кивнул Сашка и заторопился. Нужно было разойтись по домам до наступления темноты. Перед уходом он забежал в сарай и вышел оттуда с плотно набитым пакетом.

У ворот Машиного дома ребята провели короткое совещание и решили, как действовать в случае появления маленькой вампирши.

Маша пошла в дом, а Сашка открыл пакет и вручил братьям по связке чеснока. Когда Димка с Егором ушли, он выждал десять минут и ловко перемахнул через забор, скрываясь за кустами смородины, пробрался к открытому окну и неслышно забрался на подоконник. Как только он оказался в комнате, Маша захлопнула окно и закрыла на задвижки. Сашка укрепил на занавеске чесночную гирлянду и разложил головки чеснока по подоконнику. Увидев на подушке куклу, он напомнил, что Маша обещала ее выкинуть.

– Хорошо, – покорно кивнула девочка. Взяла куклу и вышла во двор. С сожалением взглянула на красивую игрушку, и завораживающее мерцание камней на кукольном платье не позволило ей сдержать обещание.

– Не могу, – вернувшись в комнату, простонала Маша. – Можно я ее оставлю?

– Ладно, оставь, – махнул рукой Сашка. – Думаю, это не сыграет большой роли.

Девочка радостно пискнула и спрятала куклу в рюкзачок.

– Спать будешь здесь. – Она похлопала по маленькому диванчику.

– А если кто-нибудь войдет?

– Никто не войдет. Бабушка с дедушкой уже спать легли, они рано ложатся. К тому же они воспитанные люди и без стука не входят. – Маша положила на диванчик вышитую подушечку и клетчатый плед. Затем сходила на кухню и принесла поесть.

Сашка вспомнил, что забыл поужинать. Уплетая котлеты, он рассказывал Маше все, что знал о вампирах. Маша узнала, что прототипом Дракулы, героя знаменитого романа Брэма Стокера, послужил румынский князь Влад Цепеш. Этого трансильванца прозвали Дракулой за жестокость и кровожадность, на его счету более ста тысяч невинных жертв.

После плотного ужина у ребят слипались глаза. Недолго поборовшись со сном, Маша прилегла на кровать и мгновенно уснула.

Сашка лежал на диванчике и добросовестно таращил глаза в темноту, но так как ничего не нарушало тишины, он незаметно для себя задремал. Разбудил его свирепый ветер, бивший в окно. Сашка выглянул и удивился – вечером ничто не предвещало бури, наоборот, казалось, ночь будет тихой и светлой. Он засмотрелся на стремительно плывущие по небу черные тучи. Круглая с красным отблеском луна показывалась на несколько секунд и снова пропадала, скрытая устрашающе мрачными тучами. Увлеченный разглядыванием неба, Сашка не заметил, как белая фигура приникла к стеклу. Очнулся, услышав нежный голосок:

– Отдай мою любимую куклу, и я уйду.

Мальчика обдала волна жуткого, потустороннего холода. Он опустил вниз глаза и отшатнулся от окна. Напротив него стояла маленькая девочка. На красивом личике жалобная гримаска, глаза загадочно мерцают из-под полуопущенных ресниц, хрупкие ручки просяще сложены у груди. И только пухлые кроваво-красные губы вносили диссонанс в ангельский облик. Если бы не эти зловещие губы, скрывающие острые белые клыки, впавший в странное оцепенение Сашка наверняка бы открыл окно и впустил очаровательную девочку в дом. Ее ангельский голосок, просящий позволения войти, завораживал и лишал воли.

С трудом стряхнув наваждение, Сашка отступил к Машиной кровати и осторожно потряс девочку за плечо. Маша подскочила, будто ее ударило током, и с ужасом посмотрела в окно. Увидев приникшую к стеклу фигуру, она зажала рукой рот, чтобы сдержать испуганный крик.

– Мне холодно, впустите меня. – Завораживающий жалобный голосок проникал в душу.

Сашка успел окончательно прийти в себя, но крошечный червячок жалости копошился в груди. Тяжело смотреть, как маленькая девочка мерзнет на улице, а беспощадный ветер треплет тонкое кружевное платье.

Внезапно вампирша широко распахнула глаза и опалила ребят нестерпимым голубым светом.

– Впусти меня! – приказала она Маше. И Маша, не отрывая взгляда от голубого сияния, медленно, как во сне, двинулась к окну.

– Стой! – рявкнул Сашка и с силой рванул Машу к себе. Одним прыжком достигнув окна, он распахнул створки и бросил в вампиршу связку чеснока, отчаянно надеясь, что это сработает.

Вампирша зашипела, как тысяча гадюк, закрутилась на месте и исчезла, подхваченная порывом ветра.

Дрожащими руками Сашка закрыл окно, щелкнул шпингалетами и оглянулся на Машу.

Девочка так и стояла посреди комнаты и смотрела на окно стеклянными глазами.

– Маша? – Сашка подвел ее к кровати и усадил. Затем взял за плечи и основательно встряхнул.

– Ой! – болезненно сморщилась девочка и прошептала: – Ты чего меня трясешь? Я язык прикусила!

– Это ничего, – чуть не плача от перенесенного стресса, выдохнул Сашка.

– Как это ничего?! – возмутилась Маша, взглянула на окно и все вспомнила. По телу пробежала крупная дрожь. – Она ушла?

– Ушла! – ликующе воскликнул Сашка. – Мы ее прогнали!

– Не мы, а ты, – запротестовала Маша. – Я все видела, просто не могла пошевелиться.

– Какая разница, кто ее прогнал. Главное, она ушла, а завтра мы с ней покончим!

Пытаясь сдержать дрожь, Маша напомнила:

– Она не ушла в свой склеп, она пошла к Димке с Егором.

– Им не впервой, отобьются, – уверенно сказал Сашка.

Сашкина уверенность в благополучном исходе дела заразила Машу. Она даже нашла в себе силы пройти через темную горницу в кухню за чаем.

Ребята выпили по большой чашке чая и съели по кофейному кексу.

– Я уже не усну, – заявила Маша, отодвигая чашку и потягиваясь.

– Я бы немного поспал, – зевая, признался Сашка. – Только задремал, сразу эта нечисть появилась.

– Ты поспи, а я покараулю, – предложила Маша.

Сашка с благодарностью согласился, клубочком свернулся на диване и засопел.

Маша взяла книжку и удобно устроилась на кровати.

Слабый рассвет осветил комнату с безжизненно вытянувшимся на кровати Димкой. Егор с распухшим от слез лицом скорчился в ногах у брата. Две глубокие багровые борозды пересекали Димкину шею, запрокинутое лицо приобрело пепельно-серый цвет, глубоко запавшие глаза окружили красные воспаленные веки.

– Кто разбросал чеснок? – Удивленный бабушкин возглас заставил Егора пошевелиться и сползти с кровати.

Надо было что-то предпринимать, нельзя допустить, чтобы бабушка вошла в комнату и увидела Димку в таком состоянии. Но после перенесенного шока движения и мысли были вялыми и апатичными. Ничего не придумав, Егор вышел из комнаты:

– Это я играл и разбросал чеснок. – Мальчик склонился и стал собирать разбросанные по полу головки чеснока.

– Это что такое? – Баба Глаша взяла внука за подбородок и заглянула в его заплаканное лицо. – Почему глаза на мокром месте? Тебя Дима обидел?

Хотя Егору было почти шесть лет и он уже научился стыдиться слез, сейчас он не выдержал и заревел во все горло.

– Кто Егорушку обидел? Что случилось? – всполошилась бабушка, прижала внука к себе и стала успокаивающе гладить по голове.

От бабушкиного платья пахло молоком, сдобой и травами. Уткнувшись в мягкий живот, махнув рукой на свой почти взрослый возраст, Егор с наслаждением плакал. Когда слезы кончились, бабушка отвела икающего внука на кухню и напоила освежающим и успокаивающим отваром мяты и душицы. Егор перестал икать, слезы высохли, но иногда судорожные всхлипы сотрясали тело. Зато в мозгах немного прояснилось. И он придумал, как ему казалось, вполне правдоподобное объяснение слезам.

– Мне страшный сон приснился, – пряча глаза, соврал Егор.

Баба Глаша ничего не сказала, с сомнением покачала головой и спросила, где Дима.

– К нему нельзя. Он заболел, – не подумав, выпалил Егор. И тут же пожалел о своих словах, но было уже поздно. Бабушка вихрем ворвалась в их комнату. Увидев запекшиеся Димкины губы и кровавые борозды на шее, охнула и грузно опустилась на соседнюю кровать.

– Димку вчера какой-то зверек в лесу укусил и поцарапал, – попытался выкрутиться Егор.

– Зверек, говоришь. – Бабушка укоризненно посмотрела на внука. – И что это был за зверек?

– Мы не успели рассмотреть, – покраснел Егор. – Он прыгнул с дерева, укусил и убежал.

– Принеси мои очки, – велела бабушка, склонившись над Димкой и осторожно ощупывая припухшую возле царапин кожу.

Найдя в серванте очки, Егор покрутил их в руках, подумывая, не спрятать ли их подальше. Может, без очков бабушка ничего не разглядит.

– Нашел? – Бабушка выглянула из комнаты.

Егору ничего не оставалось, как протянуть очки.

Бабушка водрузила очки на переносицу и принялась внимательно осматривать Димкину шею. Потрогала лоб, оттянула веко, затем сильно надавила на шею.

Димка застонал, приоткрыл мутные глаза, сделал попытку приподняться, но руки подломились, и он рухнул на подушку.

– Кажется, я заболел. – Подобие улыбки промелькнула на запекшихся губах. – Попить бы.

Егор молнией метнулся на кухню и приволок пластиковую бутылку со святой водой. Торопливо налил в кружку воды и поднес к пересохшим губам брата. Димка сделал несколько жадных глотков, и его тут же вырвало.

– Принеси мятного отвара. Он на кухонном столе, в большой голубой кружке, – распорядилась бабушка.

Егор принес кружку с отваром. Но и отвар не прижился в Димкином организме.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – ободрила братьев бабушка и вышла из комнаты.

Заскрипела лестница, ведущая на чердак. Егор замер: сейчас бабушка заметит сломанную ступеньку и снова начнет задавать вопросы. «Скажем, что играли на чердаке», – решил Егор.

Спустившись с чердака, бабушка прямиком прошла на кухню.

Это насторожило Егора. Баба Глаша не могла не заметить сломанной ступеньки и распахнутой настежь чердачной дверцы. Но почему-то она ничего не спросила.

– Помоги мне сесть, – попросил Димка.

Егор помог брату приподняться, положил подушку повыше, принес вторую.

– Спасибо. – Димка оперся о подушки. От слабости у него на висках выступили капельки пота, руки дрожали.

– Плохо, да? – Шоколадные глаза Егора с сочувствием смотрели на брата.

– А-а, пройдет! – шевельнул рукой Димка. – Но я почти ничего не помню.

– Совсем?

– Частично. Помню, как упал и уронил крест и чеснок. Помню ее туфли возле лица, потом она наклонилась, б-р-р… – Димку передернуло. – От нее так противно пахло! Такой мерзкий, сладковатый запах.

Димка закрыл глаза и снова почувствовал отголосок отвратительного запаха. Вспомнил, как лежал щекой на занозистой деревянной ступеньке, больно вывернув шею, и слышал приближающиеся шаги маленького чудовища. Вампирша низко склонилась над ним, и острая боль пронзила горло. Внезапно кровопийца дико взвыла и отшатнулась, пробороздив по коже клыками. Она резко выпрямилась, юбки всколыхнулись, и Димкиному взгляду открылись изящная, слегка запыленная атласная туфелька и кровавое пятно, расползшееся по белоснежному чулку. Преодолевая головокружение, Димка точным движением поймал вампиршу за ногу и изо всех сил дернул вниз. Она потеряла равновесие, взвизгнула, как обычная девчонка, и кубарем покатилась вниз по лестнице.

– Егор, беги! – прокричал, а на самом деле прошептал Димка. Повернулся и сильно дернул застрявшей в сломанной ступеньке ногой. Стало больно, но он не сдавался. Извернув ступню под немыслимым углом, он дернул ногу еще раз, внутри что-то противно хрустнуло. Щиколотку пронзила острая боль, перед глазами запрыгали разноцветные огоньки, и Димка отключился.

– Ты там не заснул? – деликатно поинтересовался Егор.

– Нет, я вспоминал. – Димка открыл прояснившиеся глаза. – Я все вспомнил, только не могу понять, почему она меня укусила и отпустила? Почему не стала пить кровь? Может, я ядовитый? А когда она меня отпустила, я дернул ее за ногу.

– Может, и ядовитый, – захихикал Егор, зажимая рот ладошкой. – Но я думаю, что она отпустила тебя, потому что я запульнул в нее чесноком. Но я не видел, как ты дернул ее за ногу. Решил, что она от чеснока чебурахнулась с лестницы. Все ступеньки пересчитала! Мне повезло, что она запуталась в своих юбках. Пока она возилась с ними, я собрал чеснок, который ты уронил. От удара об пол гирлянда развалилась, и головки чеснока разлетелись в разные стороны, но я много успел собрать. Когда вампирша разобралась со своими юбками и встала, я стал бросать в нее чесноком. Она зашипела и бросилась в нашу комнату, к окошку. А там, на подоконнике, чеснок разложен, хода нет. Она обратно. Пока она металась, я крест подобрал. Крест на нее почище чеснока действует. Увидев его, она еще пуще зашипела, аж пена на губах выступила. Потом скачками поднялась по лестнице и скрылась на чердаке. Я туда не полез, испугался, – смущенно признался Егор.

– Да ты герой! – искренне воскликнул Димка. – Ты опять меня спас!

Герой залился краской, опустил голову и начал теребить край одеяла. Затем подозрительно зашмыгал носом. Сорвавшись со щеки, на одеяло упала крупная слезинка.

– Ты чего? – изумился Димка. – Тебе, наверное, было страшно?

Егор, не поднимая головы, молча кивнул.

– Это неважно, любой на твоем месте испугался бы, главное, что ты не растерялся, а проявил смекалку и находчивость.

Похвала доконала Егора, он поднял на брата полные слез глаза и признался:

– Сначала я совсем струсил. Стоял и смотрел, как она подбирается к тебе. От страха я не мог ни закричать, ни пошевелиться. Я просто стоял и смотрел. Если бы я мог двигаться, я бы, наверное, убежал. Да не наверное, а точно бы убежал! – отчаянно выкрикнул мальчик. – Понимаешь, убежал бы и бросил тебя?!

– Но ты же не бросил! – улыбнулся Димка, с нежностью глядя на младшего братишку. – Ты справился с собой и спас меня! А самое трудное в жизни – справиться с собой, победить свои слабости. Ты дважды герой! Нет, трижды! Ты нашел в себе мужество признаться в слабости! На такое не каждый герой способен.

– Правда? – глубоко и судорожно вздохнув, спросил Егор.

– Правда, – подтвердил Димка. – А как тебе удалось перебороть страх и открыть военные действия?

– Сам не знаю. Пока я видел лицо вампирши, я не мог пошевелиться, а когда она склонилась над тобой, волосы скрыли ее лицо, и я смог снять с себя гирлянду из чеснока и бросить в нее. Я еще подумал, что если промахнусь, она из тебя точно всю кровь выпьет.

– Ну всю, я думаю, не выпила бы. У Жиги же не выпила, – возразил Димка.

– Ага, Жига в два раза больше тебя, значит, и крови в нем в два раза больше, чем в тебе. Могла выпить.

– Пожалуй, ты прав. – На Димкином лице отразился запоздалый испуг. – Она и крови-то глотнуть не успела, просто укусила, а мне так плохо. Такое ощущение, что по мне трактор проехал, а шею стая ос покусала. А что было бы, попей она моей крови? Вполне мог боты завернуть. Жига – парень здоровый, и то еле жив остался.

В комнату вошла бабушка с большой дымящейся чашкой.

– Пей. – Она поднесла чашку к Димкиным губам.

Он неуверенно сделал несколько глотков, со страхом ожидая, что желудок опять сожмется в болезненном спазме и исторгнет травяной отвар. Желудок недовольно заурчал, но отвар принял. Димка сделал еще пару глотков, расхрабрился и залпом выпил содержимое чашки.

– Что это? – отдышавшись, спросил он.

– Шиповник. Моя бабушка говорила, что он придает силу и излечивает от девяноста девяти болезней, – ответила баба Глаша. Вытащила из полотняного мешочка сухую ветку со сморщенными красными ягодами и стала растирать ее в руках. Между делом поинтересовалась: – И все– таки где ты так шею расцарапал?

– Нырнул неудачно, – начал Димка и увидел, что Егор изо всех сил таращит глаза и делает какие-то непонятные знаки. – И сам не понял, то ли под водой дерево лежало, и я на ветку наткнулся…

Егор сделал рукой волнообразное движение, оскалился, показав зубы, и стал яростно кусать воздух.

– То ли рыба укусила, – ляпнул растерявшийся Димка. Из Егоровой пантомимы он понял одно: он должен сказать, что его кто-то укусил. А в реке, кроме рыбы, никого не водится.

– Вот не знала, что в нашей речушке пираньи завелись, – невозмутимо заметила бабушка, продолжая растирать сухую веточку.

Егор хихикнул и красноречиво покрутил пальцем у виска. Разозлившийся Димка незаметно погрозил брату кулаком. Он понял, что Егор рассказал бабушке свою версию появления царапин, а Димку забыл предупредить.

– Не хотите рассказывать – не надо, – миролюбиво сказала баба Глаша. – Но вид у тебя такой, будто на тебя вурдалак напал.

«Вурдалак, вурдалак…. Так, кажется, в старину на Руси называли вампиров», – вспомнил Димка и ужаснулся бабушкиной прозорливости. Он заелозил по кровати, ему не терпелось остаться наедине с братом. Им срочно нужно посоветоваться.

– Баба Глаша, ты веришь в вурдалаков? – спросил Димка, стараясь, чтобы голос звучал как можно насмешливее.

Ничего не ответив, бабушка высыпала мелко растертую траву на белую тряпочку, отряхнула руки, взяла бутылку со святой водой и неожиданно плеснула из нее на поцарапанную шею внука. Вода попала на глубокие царапины и зашипела, как на раскаленной сковородке. Одновременно с водой зашипел Димка, корчась от нестерпимого жжения. Ему показалось, что к шее приложили раскаленное железо. Зажав рукой горящее место, Димка уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

Егор бестолково прыгал вокруг брата и предлагал подуть на шею. Дергал бабушку за платье и просил:

– Бабушка, сделай что-нибудь, Димке же больно!

– Сейчас пройдет, – несколько растерянно успокоила бабушка. Она не ожидала такой бурной реакции на святую воду. Плеснула, потому что в детстве слышала от своей прабабушки истории о людях, укушенных вурдалаками, и прабабушка утверждала, что если место укуса полить святой водой, она зашипит. Дескать, это верный признак того, что человек подвергся нападению вурдалака.

Наконец жжение потихоньку прошло, осталась слабая пульсирующая боль. Димка отнял руку от шеи, и Егор громко вскрикнул, потрясенно глядя на брата.

– Что там? – криво усмехнулся Димка.

– Там, где раны, все распухло, – прошептал Егор и осторожно коснулся багровой опухоли. – Больно?

– Неприятно, – поморщился Димка. – Баба Глаша, ты случаем не кислотой в меня плеснула?

– Обычная вода, освященная в церкви. – В подтверждение своих слов бабушка отпила из бутылки, затем плеснула на руку воды и обтерла лицо.

– И мне, – сунулся Егор.

Бабушка умыла и его. Никакой реакции не последовало.

– И что мне теперь делать? – нервно спросил Димка.

– Для начала расскажите правду. Впрочем, я примерно догадываюсь, что случилось. – Не дожидаясь ответа, бабушка вышла из комнаты, но быстро вернулась с деревянной дощечкой, на которой лежал небольшой кусочек пресного теста. Перемешав растертую траву с тестом, бабушка слепила буро-зеленую лепешку и приложила ее к ранке на Димкиной шее.

В ожидании неминуемой боли Димка напрягся и зажмурился. Боли не последовало, и он недоверчиво приоткрыл глаза.

Наложив на лепешку тряпицу, бабушка приклеила ее пластырем и для верности обмотала шею бинтом.

– Давай расскажем, все равно она почти догадалась, – одними губами прошептал Егор.

«Наверное, стоит рассказать», – подумал Димка. Фантастика, но после отвара из шиповника и привязанной к шее травяной лепешки он почувствовал себя гораздо лучше, даже есть захотел.

– Рассказывай, – кивнул он брату.

Мужественно терпя голод и стараясь не смотреть в сторону кухни, Егор подробно рассказал о холме, раскопках и последовавших за этим событиях. Закончив, он облизнул пересохшие губы и тревожно спросил:

– Бабушка, ты веришь нам?

– Ваш рассказ звучит невероятно, но в наше время невероятного попросту не бывает, возможно все. Я смотрю «Секретные материалы» и передачу «Невероятно, но факт», так там чего только не показывают, – вздохнула бабушка.

«Ого, а бабушка-то теоретически подкована!» – мысленно восхитился Димка.

– Пойдемте есть! – не выдержал Егор. – Я помираю с голоду.

– Пойдемте. – Чувствуя себя вполне сносно, Димка соскочил с кровати, ойкнул и повалился на пол.

– Что с тобой? Голова закружилась? – склонился над братом встревоженный Егор.

– Нога, – простонал Димка, сел, опираясь спиной о кровать, и задрал разорванную штанину. Стопа и щиколотка левой ноги изрядно распухли.

– Сломал, – осмотрев Димкину ногу, резюмировал Егор и по-взрослому вздохнул: – Только этого нам не хватало.

– Сейчас я схожу за фельдшером, – засуетилась бабушка.

– Давайте сначала поедим, – предложил Димка, за что получил от младшего брата взгляд, полный благодарности. – Я как-нибудь допрыгаю до кухни.

Держась за кровать, он встал на правую ногу и приготовился прыгать.

– Лежи уж, – сжалился Егор, – я тебе сюда еду принесу. А то упадешь и еще что-нибудь сломаешь.

Бабушка поставила на стол завтрак и ушла за фельдшером.

Егор принес в комнату блюдо с сырниками и горшочек со сметаной. Наевшись, он ехидно поинтересовался, не тянет ли брата на мясо с кровью. Вместо ответа Димка запустил в ехидину подушкой, но промахнулся, и подушка вылетела в окно.

– Мазила! – обрадовался Егор. – Я вот сегодня ночью ни разу не промахнулся! Я снайпер!

Внезапно пущенная умелой рукой подушка вернулась в комнату и ударила снайпера по голове. Не столько от силы удара, сколько от неожиданности и удивления Егор покачнулся, не удержал равновесия и с размаху сел на пол.

В окне появилось довольное Сашкино лицо.

– Вы чего с утра пораньше подушки в окно выбрасываете?

– Залазь! – пригласил Егор, одной рукой потирая голову, второй место чуть ниже спины.

Сашка перемахнул через подоконник и протянул Маше руку.

– Привет! – поздоровалась Маша, спрыгивая с подоконника. Ей не терпелось рассказать друзьям о ночном приключении и узнать, как развивались события у них. Пританцовывая, она выскочила на середину комнаты, увидела Димкино лицо и забинтованную шею и замолчала на полуслове. Жалобно спросила:

– Что с тобой?

– Вампирша куснула, – мрачно сообщил Димка.

– Много крови высосала?

– Нисколько. Ее Егор отогнал.

Ребята с уважением посмотрели на зардевшегося Егора. Маша открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но послышался жуткий грохот и в комнату ввалился коротко стриженный крепыш в белом халате. Баба Глаша семенила следом.

– Медицина пришла. Где больной? – громогласно возвестил фельдшер.

– Я здесь! – пискнул Димка, невольно отползая к спинке кровати.

Размахивая железным чемоданом, фельдшер бросился к Димке. По дороге задев могучим плечом непрочную этажерку с книгами. Этажерка зашаталась и начала падать, но фельдшер с удивительной для его комплекции ловкостью одним мощным движением руки пригвоздил этажерку к стене.

Егор, Сашка и Маша вжались в промежуток между шкафом и кроватью, опасаясь, что местный Айболит ненароком затопчет их.

У Димки появилась шальная мысль нырнуть под кровать.

«Но ведь вытащит», – тоскливо подумал он и остался лежать на месте, только сильнее вжался спиной в подушки.

– Что нас беспокоит? – Фельдшер сел на угрожающе заскрипевшую кровать. – Горло болит? Открой рот пошире.

Димка беспрекословно разинул рот.

Фельдшер внимательно осмотрел горло и со вздохом признал, что Димкино горло в великолепной форме.

– Мишка, ты чего ему в горло заглядываешь, когда у него нога распухла, – вмешалась баба Глаша.

– Правая? Левая? – отрывисто спросил фельдшер, засучивая рукава халата.

От этого устрашающего жеста по Димкиной спине покатились капли холодного пота. Но деваться некуда, мальчик покорно закатал штанину на левой ноге.

Фельдшер задумчиво посмотрел на опухшие стопу и щиколотку. Ловкие пальцы легко пробежали по ноге.

– Рентген бы надо. – Он почесал плохо выбритый подбородок. – Ладно, попробуем обойтись без рентгена.

Мощными руками фельдшер прощупал каждую косточку, каждую впадинку. Было больно, но не смертельно. А богатырь в белом халате уверенно поставил диагноз:

– Ерунда, вывих. Вправим на месте.

Димка не удержался и, как маленький, спросил:

– Больно будет?

– А как же! – Фельдшер скорчил зверскую гримасу, ухватился за больную ногу и резко дернул.

Димка ласточкой слетел с кровати, но пола не достиг. Фельдшер огромной ручищей подхватил его под спину и закинул обратно на кровать.

– Ты чего, аспид, делаешь?! – завопила баба Глаша. – Силушку-то поумерь, чуть не угробил мальчонку. А если бы он головой об пол стукнулся?!

– Но я же его поймал, – сопя, оправдывался богатырь. – Не думал я, что он такой легкий. Ты, парень, держись за спинку кровати.

– Да где ж ему удержаться? Ты его вместе с кроватью утащишь, – сердито заметила баба Глаша.

– Точно, – Фельдшер почесал коротко стриженный затылок. Заметил притаившихся ребят и обрадованно скомандовал: – Чижики, держите друга за плечи и за руки.

Ребята протиснулись за спинку кровати и вцепились в Димку. А он жалел, что у него не перелом. С переломом его бы увезли в больницу, наложили гипс, дали костыли. И костылял бы он потихонечку по деревне, а не дрожал бы от страха перед угрозой вправления ноги.

– Готовы? – гаркнул фельдшер.

– Готовы, – нестройным хором отозвались ребята, судорожно цепляясь за Димкины руки и плечи.

Для верности фельдшер одной рукой прижал здоровую ногу к кровати, а больную сильно, с вывертом дернул. Раздался хруст, и Димка заорал во все горло. Он был уверен, что деревенский Айболит оторвал ему ступню.

– Чего орешь? – миролюбиво спросил фельдшер. – Больно, что ли?

И Димка вдруг понял, что боли и не почувствовал, испугал его хруст в ноге. Отважившись посмотреть вниз, он убедился, что ступня на месте.

– А говорили, больно будет, – проворчал он, вытирая выступивший на лбу пот.

– Люблю пугать, – улыбнулся фельдшер, разминая опухшие места. – Немножко ведь больно было?

– Вы меня так напугали, что я ничего не почувствовал.

– Вот именно! – обрадовался фельдшер. – А когда говоришь, что больно не будет, пациент расслабляется и, почувствовав даже слабую боль, обижается и ноет: «А вы говорили, что будет не больно». Лучше сразу напугать, зато как приятно слышать: «Ой, и совсем не больно».

Димка не одобрил подобной методики, но спорить не стал.

Фельдшер наложил тугую повязку и велел не вставать с постели хотя бы сегодня.

– Мишаня, чайку попьешь? – предложила баба Глаша.

– С вишневой наливочкой? – предвкушающе зачмокал толстыми губами фельдшер.

– С наливочкой.

– И с клубничным вареньем?

– И с клубничным вареньем. И оладушек напеку, тесто уже подошло.

– Это дело! – Мишаня зажмурился от удовольствия.

– Ну, я пойду ставить чайник и жарить оладьи, а ты с ребятами посиди, – заторопилась баба Глаша.

Мишаня развалился на Егоровой кровати и лениво заметил:

– Когда болит нога, горло заматывать бесполезно.

– При чем здесь нога? – удивился Димка. – Горло само по себе.

– А что у тебя с ним?

– Чирей, – соврал Димка.

– Давай вырежу, – предложил Мишаня и начал вставать с кровати.

Димка похолодел и вцепился в повязку на шее:

– Не надо! Баба Глаша его почти вылечила. Заматываю, чтобы грязь не попала.

– Это правильно, – одобрил фельдшер.

– А чем Серега Жиганов заболел? – отважился спросить Сашка.

– Белой горячкой. Пережрал самогона, мало того что серьезно отравился, так у него еще и видения начались.

– Чертиков видел? – невинно осведомилась Маша.

– Девочку в старинном платье. Утверждает, что она завлекла его, выпила из него кровь и скрылась. Типичная белая горячка. Но есть одно но – он на самом деле потерял много крови. И на шее обнаружились две маленькие красные точки. Наверное, заснул по пьяной лавочке в лопухах, гадюка ужалила. А токсикация вкупе с алкогольным отравлением вызвали галлюцинации. Пусть с ним в Черепанове разбираются. Но, если он будет настаивать на девочке, выпившей из него кровь, отдыхать ему в дурдоме, – подвел итог фельдшер.

Баба Глаша позвала Мишаню и ребят к столу. Друзья отказались, сославшись на то, что недавно позавтракали.

До обеда ребята сидели возле Димки, обменивались рассказами о ночных происшествиях и строили планы по уничтожению вампирши.

– Сегодня лежи, береги ногу, а завтра пойдем охотиться на вампиршу, – сказал Сашка.

– Еще одной такой ночи мне не пережить, – мрачно признался Димка, со злостью разглядывая перебинтованную ногу.

– Я тоже боюсь ее визита, – сжалась Маша.

– Значит, пойдем сегодня, – решил Димка.

– Куда тебе. Завтра вообще не встанешь. И неизвестно, как дело обернется, вдруг убегать придется? А ты не сможешь, – виновато глядя на Димку, сказал Сашка.

– Димка, не обижайся, но он прав, – поддержал Сашку рассудительный Егор.

– Но мы же все рассчитали, – неуверенно возразила Маша. Она безумно боялась предстоящей ночи, зная, что не в силах противостоять гипнотическому взгляду маленькой вампирши.

– Рассчитали на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить, – проворчал Сашка.

Димке очень хотелось поучаствовать в охоте на вампиршу, но, взглянув на Машу, пожалел ее и великодушно предложил:

– Идите без меня. Я буду для вас обузой, а напрасно рисковать мы не имеем права. С каждой каплей выпитой крови она становится сильнее и умнее. Я где-то читал, что кровь дает вампирам не только силу, но и знания.

Димкино предложение заставило ребят задуматься. С одной стороны, как-то неловко бросать больного товарища, с другой – взять его с собой – значит подвергнуть его и себя ненужному риску.

– А ты правда не обидишься? – недоверчиво спросила Маша.

– Не обижусь. Знаешь, мне тоже не по себе, когда подумаю, что этой ночью она снова явится. Маша, ты, наверное, забыла, что я позволил ей войти. Теперь эта дрянь спокойно проникает в наш дом. Чтобы ее задержать, нам с Егором придется опутать весь дом чесночными гирляндами, а это нереально. Давайте пообедаем, и идите.

Ребята наспех перекусили, собрали необходимое, но не уходили. Неловко топтались возле Димкиной кровати, не зная, что сказать.

– Чего время тянете? Не задерживайтесь, валите! – с напускной грубостью заявил Димка.

– Тогда до вечера?

– Разумеется, до вечера.

Ребята гуськом вышли из комнаты. Маша шла последней. Внезапно она остановилась, круто развернулась и подбежала к Димке.

– Ты поступил благородно! – В ее голосе звучало явное восхищение, и Димка почувствовал, что снова влюбился. Маша быстро наклонилась, поцеловала его в щеку и умчалась.

В комнату заглянула бабушка:

– Ребята-то ушли?

– Ушли, – вздохнул Димка.

– Ничего, отлежишься – будете вместе бегать. На-ка, попей успокоительного отварчика.

Димка, не противясь, выпил горьковатый отвар. Вернул бабушке кружку, повернулся на бок и раскрыл «Всадника без головы». Но на третьей странице буквы стали сливаться, строчки кривиться и расползаться, веки налились свинцовой тяжестью.

«Немного вздремну и дочитаю», – решил Димка, откладывая книгу. Через две минуты он крепко спал.

Заглянувшая в комнату бабушка удовлетворенно оглядела спящего внука, улыбнулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Сон-трава не подвела, проспит до самого вечера, нервы успокоятся, силы прибавятся. Натерпелся мальчишка за последние сутки.

С помощью бабы Глаши белую лошадь ребята получили. В этом им повезло, не повезло с погодой. Серое туманное небо каждую минуту грозило разразиться дождем. И по закону подлости, как только они вошли в ворота кладбища, заморосил мелкий, противный дождь. Вскоре глинистая земля размокла и превратилась в липкое месиво.

Егор горделиво восседал на Линде, направляя ее от могилы к могиле. Ребята уныло плелись следом. Одежда промокла и неприятно липла к телу, на башмаках налипли большие куски глины, и это значительно затрудняло передвижение.

К трем часа дня они обошли примерно три четверти кладбища. Лошадь вела себя спокойно, и настроение у ребят было под стать мерзопакостной погоде.

– Может, сходим домой пообедаем и переоденемся? – робко спросила Маша.

– Хорошо бы, – вздохнул Димка.

– Если мы пойдем домой, то сегодня на кладбище не вернемся. Переоденемся, отогреемся, поедим. Кто захочет уходить из уютного дома и под дождем бродить по кладбищу? – резонно заметил Сашка. – Надо закончить обход.

– Надо так надо, – поникла Маша.

Еще часа три они бродили по кладбищу, не пропуская ни одного могильного холмика. Егор давно потерял горделивую осанку. Он сиротливо скорчился на широкой лошадиной спине и мечтал о сухой одежде и обильном обеде.

В седьмом часу вечера ребята покинули кладбище и направились к дому Крыниных возвращать Линду.

Заехав в ворота, Егор с облегчением сполз с лошади. Ребята собрались поблагодарить хозяев и уйти. Но хмурый хозяин молча вручил им скребок, ведро с водой и ушел в дом.

Димка растерянно крутил в руках скребок:

– Что это значит?

– Это значит, что нам предстоит чистить Линду, – вздохнул Сашка и предложил: – Вы идите, все равно не умеете, я один справлюсь.

Но из солидарности ребята остались и помогали, как умели. Почистив лошадь, они получили одобрительный кивок хмурого Крынина и, еле волоча от усталости ноги, разбрелись по домам. Они договорились переодеться, поесть и прийти к Сашке.

Димка и Егор быстро выполнили намеченную программу и вот уже полтора часа ждали Машу. Дождь прекратился, но небо оставалось серым и мрачным. Стремительно сгущались сумерки, а Маши все не было. Терпение ребят достигло предела.

– Все, идем за ней. Если она не собралась, пусть пеняет на себя, больше ждать не будем, – рассердился Димка.

Но едва они шагнули за ворота, из соседних ворот выпорхнула сияющая Маша. В белой куртке-ветровке поверх голубого спортивного костюма и в отмытых до блеска белых кроссовках. Девочка подошла поближе, и Димка с подозрением принюхался к ее кудрям. Так и есть, нос уловил запах шампуня. Значит, пока они ее ждали, противная девчонка спокойно сушила кудри. И заляпанные глиной промокшие кроссовки успела отмыть и высушить.

– У тебя совесть есть? – стараясь держать себя в руках, спросил Димка. – Мы тебя ждем, а ты красоту наводишь.

– Совесть есть, но это не значит, что я должна выглядеть лахудрой. От этого мерзкого дождя у меня волосы склеились, я не могла их не помыть. Потом пришлось ждать, пока они высохнут.

– Полагаю, кроссовки ты сушила гораздо дольше, – не выдержал Димка. – Могла бы обуть что-нибудь другое, туфли например.

– Еще чего! – фыркнула Маша. – Кто же надевает под спортивный костюм туфли?

Димка открыл было рот, чтобы обвинить Машу в кокетстве и непонимании ситуации, но вмешался Егор:

– Поругаться вы можете и у Сашки. Какая вам разница, где перепираться? На улице совсем темно, а нам идти через всю деревню.

– До полуночи еще далеко, – отмахнулся Димка.

– А ты уверен, что вампиры выходят из убежищ ровно в полночь? Вспомни, в двенадцать часов она уже бродила возле нашего дома, – напомнил Егор. – Они просыпаются после захода солнца, а солнце уже село. И у меня такое ощущение, что на нас кто-то смотрит.

Димка беспокойно огляделся и почувствовал витавшую в воздухе тревогу. Он взял Машу и Егора за руки, и ребята, ежеминутно озираясь, торопливо зашагали к Сашкиному дому. Несколько раз им казалось, что в темных проулках мелькает белое платье. Останавливаться и всматриваться они не решались, лишь убыстряли шаги, почти бежали. До Сашкиного дома оставалось каких– нибудь триста метров, когда они увидели на лавочке у чьих-то ворот Жигиных дружков, Женю и Аркадия. Около хулиганов валялось несколько пустых пластиковых бутылок из-под пива.

Димка остановился и нерешительно посмотрел на Машу. Нутром чувствовал, привяжутся.

– Я баллончик дома забыла, – сдавленно прошептала Маша.

– Можно их обойти, – сказал Димка и с содроганием взглянул в сторону темного, мрачного проулка. Поколебавшись, он выбрал проулок.

Ребята незаметно свернули в него. Через несколько секунд Димка пожалел о своем решении. Кромешная тьма окружила их. Нежилой полуразрушенный дом недобро наблюдал за ребятами зияющими провалами выбитых окон. По другую сторону проулка тревожно шелестела ветвями черемуха. Димка не мог унять охвативший его нервный озноб. Маша и Егор испуганно жались к нему.

Проулок вывел ребят на узкую тропинку. Пришлось замедлить шаги, справа от тропинки тянулся глубокий лог.

«Лучше бы мы пошли по улице», – тоскливо подумал Димка и вздрогнул от громкого треска веток в логу. Он непроизвольно глянул вниз и обмер от страха. Проворно цепляясь за кусты и траву, из оврага выбиралась маленькая фигурка в белом платье. Страх быстро перешел в ужас.

– Бегите! – закричал Димка.

С риском сорваться в лог испуганная троица помчалась по узкой тропинке. До поворота оставалось совсем немного, когда бежавший впереди Егор споткнулся о невидимый в темноте камень и с жалобным криком распластался на земле. Не успевшая остановиться Маша упала на Егора. Димка с трудом удержался на ногах, оглянулся и увидел, что вампирша уже ухватилась длинными крючковатыми ногтями за край тропинки.

– Вставайте, она близко!

Маша поднялась самостоятельно, Егора пришлось поднимать.

– Колено! – прохныкал мальчишка.

Димка мельком посмотрел на разорванную штанину и окровавленное колено и понял: Егор бежать не сможет. Он оглянулся назад. Вампирша уже стояла на краю тропы. Теперь она не торопилась, зная, что в два счета догонит свои жертвы. И Димка понимал, что человеку бессмысленно состязаться в беге с вампиром. Ногой он нащупал булыжник, о который споткнулся Егор. Краем глаза следя за белой фигурой, Димка наклонился, поднял тяжелый камень и с разворота метнул его в вампиршу. Отчаяние придало ему сил. Камень сбил кровопийцу с ног, и она с полным яростной злобы воем покатилась в овраг.

Не мешкая, Димка схватил брата в охапку, подтолкнул Машу, и они побежали. Свернули, пробежали несколько метров, и Димка выдохся.

– Не могу больше, руки отсохли, – задыхаясь, проговорил он и поставил Егора на землю. – Секундочку отдохну, и пойдем дальше.

– Я понесу Егора, – вызвалась Маша.

– Ты его не поднимешь. Этот обжора тяжелый, как мешок с… картошкой. Все, я уже передохнул. – Димка наклонился, чтобы взять брата на руки, и с ужасом увидел бесшумно появившуюся из-за дерева фигуру. Но, разглядев черный плащ и начищенные до блеска ботинки, успокоился.

– Фу, как вы меня напугали! – выпрямляясь, пробормотал Димка. Велел Егору крепче держаться за шею и прошел мимо мужчины.

На бледном лице незнакомца появилось выражение безграничного удивления. Он шагнул следом за ребятами. Откуда-то издалека послышался собачий лай и Сашкин голос, выкрикивавший:

– Маша! Димка!

На радостях Димка чуть не уронил брата.

– Сашка! Кариб! – обрадованно заголосил он.

С бешеной скоростью огромный Кариб примчался на зов. Взвизгнул, лизнул Димку в щеку и вдруг напрягся, глаза засверкали, шерсть на загривке встала дыбом. Кариб утробно зарычал и бросился на соседний забор, яростно царапая его когтями.

Подбежал запыхавшийся Сашка и с удивлением уставился на пса.

– Кариб, что с тобой? Фу! Оставь забор в покое!

Но пес, не обращая внимания на приказы хозяина, продолжал терзать забор.

– Наверное, на заборе кошка, – предположила Маша.

– Кариб на кошек не реагирует. – Сашка вцепился в ошейник и оттащил пса от забора. – Сидеть!

Кариб неохотно подчинился. Черные ноздри нервно втягивали воздух, глаза опасно поблескивали. Внезапно он поднял морду вверх и издал леденящий душу вой.

Сашка быстро взял Егора у Димки и поторопил ребят:

– Скорее домой, Кариб никогда не вел себя так странно.

Только войдя в дом, ребята смогли перевести дыхание. Короткий путь от переулка к Сашкиному дому отнял у них последние силы. Шедший позади Кариб ежеминутно оглядывался, оскаливал клыки и злобно рычал.

– Что случилось? – испуганно воскликнула Ольга Александровна, увидев бледных, дрожащих ребят.

– Пошли в обход, а из лога какой-то зверек выскочил, напугал до смерти, – на ходу сочинил Димка. – А Егорка споткнулся и колено расшиб.

– Покажи, – велела Ольга Александровна.

Егор продемонстрировал разбитое колено.

Сашкина мама сняла с Егора штаны и принесла аптечку. Увидев пузырек с зеленкой, он скуксился и заныл:

– Не надо зеленкой, она щиплется!

– Потерпишь, – одернул брата Димка.

Когда Ольга Александровна замазала зеленкой и перебинтовала Егорово колено, Димка спросил, не найдется ли бинта и для него.

– Зачем тебе бинт?

Димка задрал штанину и показал распухшую щиколотку. Хождение по кладбищу и бег по неровной местности сделали свое дело, нога распухла и не на шутку разболелась.

Ольга Александровна сделала холодный компресс, растерла ногу вонючей мазью и туго перебинтовала. Дала таблетку анальгина и, пожелав ребятам спокойной ночи, ушла в свою комнату.

– Чай будете? – спросил Сашка.

Ребята дружно кивнули. Выпив чаю с вишневым вареньем, они наконец расслабились. Егор задумчиво рассматривал перебинтованное колено, потом так же задумчиво стал рассматривать старшего брата.

– Чего ты на меня пялишься? – не выдержал Димка.

– Странно, что я разбил колено. Это ты должен был споткнуться…

– Что?! – взвился возмущенный Димка. – Это почему?

– Потому, что ты вечный инвалид. Сначала сгорел, затем ободрал живот и стер ноги, заработал фингал, вывихнул ногу, получил укус, – деловито перечислил Егор. – Ты везде калечишься. Не понимаю, почему именно я разбил колено?

Димка не успел ответить на наглый вопрос. За окном раздался жуткий вой. Маша не выдержала и заплакала.

Сашка выскочил во двор и отругал Кариба. Но стоило ему закрыть дверь в дом, пес снова завыл.

– Да что с ним такое? – с досадой пробормотал мальчик, снова открывая дверь. – Кариб, ко мне!

Кариб перестал выть, вошел в дом, лег на пороге и завилял хвостом.

– Ты хочешь остаться в доме? – удивился Сашка.

Кариб завилял не только хвостом, но и всей задней частью. Потом встал, повернулся мордой к улице, оскалился и яростно зарычал в темноту.

– Пусть он останется в доме, – попросила Маша, утирая слезы. – Если он еще раз завоет, у меня инфаркт случится.

– Ладно, оставайся, – разрешил Сашка, вышел в сенки и, пыхтя, задвинул огромный засов. Вторую дверь он закрыл на замок и щеколду.

Успокоенный Кариб улегся возле двери и прикрыл глаза.

– Кариб сегодня какой-то странный, – поднимаясь по лестнице, удивлялся Сашка. – Чуть не снес забор, по дороге огрызался, хотя рядом никого не было, выть начал. Он раньше никогда не выл.

В комнате Димка с облегчением плюхнулся на перину и небрежно заметил:

– Кариб неспроста так себя вел. За нами вампирша гналась.

– Что же вы молчали?!

– А когда говорить-то было? На улице не до разговоров было. Потом твоя мама калек перевязывала. Потом мы в себя приходили, пили чай.

– Рассказывай по порядку, – велел Сашка.

– Рассказывать особо нечего. Мы дотемна прождали Машу. Когда шли по улице, мне показалось, что в отдалении мелькало что-то белое, но я не уверен.

– Я тоже видел, – влез Егор.

– И я, – подхватила Маша.

– Хорошо, мы все видели что-то похожее на белое платье вампирши. Мы пошли быстрее и недалеко от твоего дома наткнулись на Женю и Аркадия. Судя по количеству пустых бутылок, валявшихся возле лавки, они изрядно наклюкались. Я решил, что встреча с ними не предвещает ничего хорошего. Мы свернули в проулок и вышли к оврагу. Там было так темно и жутко, что я пожалел о своем решении. Понял уже, что идти мимо Женьки и Аркадия было бы безопаснее. Смотрю, а из лога вампирша выбирается. Мы побежали. Ума не приложу, как в такой темноте мы не сверзились с тропинки и не улетели в овраг? Добежать до следующего проулка мы не успели. Егор споткнулся, упал и разбил колено. Мы потеряли драгоценные секунды. Тем временем вампирша выбралась из лога, стояла и смотрела на нас, знала, что мы не сможем состязаться с ней в скорости. Я бросил в нее камнем, сбил с ног, и она упала обратно в овраг.

– И так завыла! – поежился Егор.

– Я взял Егора на руки, и мы побежали. Но в конце проулка пришлось остановиться, мои руки не выдержали такой тяжести.

– Зарядку надо делать, каждое утро, с гантелями. У тебя не мускулы, а кисель, – язвительно заметил младший братец.

– Лопать надо меньше, – не остался в долгу Димка. – Ты, как жвачное, вечно что-нибудь жуешь. По-крайней мере, от вампирши я тебя спас. Так на чем я остановился? А-а, руки устали, и я поставил Егора на землю, пару секунд передохнул. И тут этот мужик из-за дерева вылез, чуть заикой не сделал. Я сначала подумал, что это вампирша, потом разглядел черный плащ и ботинки.

– Какой мужик? – удивился Сашка. – Я никакого мужика там не видел. Куда он делся?

– Не знаю, – отмахнулся Димка. – Ушел, наверное. Дело не в этом.

– Погоди. Я что-то не понял. Мужик в черном плаще и черных ботинках. Откуда он взялся?

– Откуда-то вылез, – с досадой ответил Димка. – Дался тебе этот мужик! Мы прошли мимо и услышали лай Кариба и твой голос.

– Димка, опиши мне этого мужика подробно, – не отставал Сашка.

– Вот пристал! Мужик как мужик. Высокий, тощий, бледный. Я его шибко не рассматривал, не до него было. В длинном плаще и в черных блестящих ботинках.

– А плащ какой был?

– Я же сказал, черный!

– Какого покроя?

– Отвяжись, а? – попросил Димка. – Я же не Вячеслав Зайцев, чтобы в покроях плащей разбираться. Обыкновенный плащ.

Нахмурив брови, Маша сосредоточенно думала.

– Плащ был на пуговицах? – настырно продолжал Сашка.

– Конечно, на пуговицах! Не на завязках же! – в бешенстве завопил Димка. Вопросы о плаще его доконали.

– Не было там пуговиц! – уверенно заявила Маша.

– Может быть, плащ был распахнут и ты их не заметила? Попробуй вспомнить, – попросил Сашка.

Димка схватился за голову и застонал. Бессмысленный разговор о плаще выводил его из себя.

– Пуговиц не было, – твердо повторила Маша. – Плащ был широкий и застегивался у горла на блестящую застежку.

В Димкиной памяти всплыло бледное и какое-то удивленное лицо, белый воротничок, упирающийся в острый подбородок, края черного плаща, стянутые застежкой, усыпанной мерцающими камнями. Даже в темноте камни искрились и переливались, ярко выделяясь на черной ткани.

– Маша права, – удрученно признал Димка. – Она сказала про застежку, и я вспомнил. Я тоже обратил внимание на блеск камней, просто из головы вылетело.

– Это называется опрос свидетелей, – удовлетворенно заметил Сашка. – Главное, заставить свидетеля вспомнить мелкие детали, которые он видел, но не придал значения. Знаешь, почему я тебя так долго терзал вопросами? В нашей деревне никто не ходит в черных плащах и блестящих ботинках, особенно по ночам. А такого, как ты описываешь, вообще нет – длинного, худого, бледного. Деревня маленькая, каждый человек на виду.

– А приезжие?

– У нас из приезжих – тети Шурины племянники, вы с Егором, Маша и семья из четырех человек. Они каждый год снимают на лето дом. Я их хорошо знаю, у них двое маленьких детей. Дядя Юра, их отец, толстый, как бегемот. Мне кажется, вы повстречали взрослого вампира, – невозмутимо заключил Сашка.

– Надеюсь, ты шутишь?

– К сожалению, нет. Я сопоставил факты и пришел к выводу, что это был вампир. Ведь кто-то же превратил эту девочку в вампира? И, если его не убили, а тоже замуровали, рано или поздно он должен был появиться рядом со своим творением. Вампиры чувствуют друг друга. Она нашла его и освободила. – Сашка помолчал и виновато добавил: – Я буду очень рад, если ошибаюсь.

– Час от часу не легче. Теперь нам придется бороться с двумя вампирами, и один из них взрослый и опытный. То-то у него челюсть отвисла, когда мы спокойно прошли мимо, – через силу рассмеялся Димка.

– Спать хочется, – зевнула Маша.

Егор давно уже сладко сопел, свернувшись клубочком на краю перины. Димка раздел и уложил брата под одеяло.

– Давайте дежурить по очереди, – предложил Сашка. – Сначала я, потом Димка, а под утро разбудим Машу.

– Давайте, – сонным голосом согласилась Маша и нырнула под одеяло.

– А почему первым дежурить будешь ты? – начал спорить Димка.

– Ты прошлую ночь почти не спал. Спи, через полтора часа я тебя разбужу.

Димка уснул, а Сашка сел у окна и стал всматриваться в темноту. Но сидеть и смотреть в окно было скучно, и мальчик взял книгу. Зачитавшись, он перестал обращать внимание на пустынную улицу. От чтения его отвлекло слабое попискивание. Сашка завертел головой, пытаясь отыскать источник звука. Писк стал сопровождаться легким царапаньем.

Мальчик выключил свет в комнате и приник к оконному стеклу. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел цеплявшуюся за край жестяного подоконника большую летучую мышь.

«Вампир превратился в летучую мышь, – со странным спокойствием размышлял Сашка. – Но этого не может быть. Я допускаю существование вампиров, но в подобные превращения не верю. А что если открыть окно и проверить, простая это мышь или вампир?»

Но он тут же опомнился и помотал головой, отгоняя шальную мысль. Надо же до такого додуматься!

Сашка сильно стукнул по стеклу, надеясь, что летучая мышь испугается и улетит. Но та продолжала цепляться за подоконник и противно пищать. Оглядев комнату, он заметил на тумбочке осиновое распятие. Загородив собой тумбочку, он взял крест и спрятал за спиной. Затем резко выбросил руку с крестом вперед и прижал его к стеклу. Летучей мыши это не понравилось. В черных глазках загорелись свирепые красные огоньки, пасть оскалилась, обнажив мелкие острые зубки. Мышь раскрыла перепончатые крылья и зашипела.

– Что, не нравится? – обрадовался мальчик. – Выходит, вы все-таки умеете превращаться в летучих мышей! Но это вам не поможет! Пользуетесь тем, что в вас никто не верит. А мы верим! И знаем, что вы существуете! А знание – это своего рода оружие.

Мышь перестала шипеть, сложила крылья и, казалось, внимательно прислушивалась к Сашкиным словам.

Надо разбудить Димку, решил он. Показать ему это чудо природы, а то ведь не поверит.

– Димка, вставай, у нас гости! – Сашка дернул друга за торчащую из-под пледа руку.

– Встаю, – не открывая глаз, сказал Димка, затянул руку под плед и ровно засопел.

– Вставай, тебе говорю!

– Угу.

Сашка перестал церемониться, сдернул с засони плед и шлепнул его по голой спине.

– Чего дерешься? – хлопая глазами, спросил Димка.

– Вставай, вампир прилетел.

– Как это прилетел?! – Сон как рукой сняло. Димка торопливо натянул штаны и майку.

Сашка подвел его к окну и указал на… пустой подоконник.

– Только что был, то есть была, – растерянно пробормотал он. Внимательно посмотрел по сторонам, летучая мышь исчезла.

– Я не понял, был или была?

– Была летучая мышь, сидела вон там, на краю подоконника и пищала. Я стукнул по стеклу, нормальная летучая мышь испугалась бы, а этой хоть бы хны, сидит спокойненько. Я приложил крест к стеклу, она оскалилась, зашипела, крылья расшаперила. Глаза горят красным огнем. Понимаешь, взрослый вампир умеет превращаться в летучую мышь!

– А ты случаем не заснул? – засомневался Димка. – Может, не заметил, как заснул, и тебе летучая мышь приснилась?

Сашка обиженно отвернулся.

– Ладно, не обижайся, я тебе верю, – примирительно сказал Димка. – Просто звучит как-то неправдоподобно.

– Я сам сначала усомнился, не поверил своим глазам, – признался Сашка. – Даже хотел открыть окно и проверить, вампир это или мышь, но вовремя опомнился.

– Хорошо, что не открыл. Ой, смотри! Да не туда! Вон, справа, на дороге!

Сашка выглянул в окно и увидел стоящего на дороге высокого, закутанного в черный плащ мужчину. Выглянувшая из-за туч луна отчетливо осветила бескровное лицо и тонкие злые губы. Вампир стоял, скрестив на груди руки, и спокойно смотрел на чердачное окно, за которым прятались ребята.

– Как ты думаешь, он нас видит? – тревожно спросил Димка.

– Думаю, да. Вампиры прекрасно видят в темноте, ведь они ночные существа.

Еще несколько минут противники смотрели друг на друга. Вдруг вампир взмахнул полой широкого плаща и пропал. Только сероватый туманный сгусток медленно рассеивался в том месте, где за секунду до этого стояла высокая фигура.

Ребята молча смотрели в окно. Их терзали одинаковые сомнения. А смогут ли они победить взрослого, опытного вампира? Не переоценили ли они свои возможности? Одно дело – бороться с маленькой девочкой-вампиршей, и совсем другое – вступить в схватку с двумя исчадиями ада. И отступать некуда, сами по себе вампиры не исчезнут.

А ночь постепенно сдавала свои полномочия. Занималось утро. Солнечные лучи развеяли тревогу и неуверенность, на душе посветлело.

Сашка оторвался от окна, с хрустом потянулся и предложил:

– Может, еще немного поспим?

Нагруженные лопатами, веревками, фонарями и пакетами с провизией, ребята подошли к развалинам бывшего барского дома. Издалека он казался не таким уж разрушенным. Но при близком осмотре стало видно, что стены полуразвалились, перекрытия рухнули, пол прогнил. Колонны, некогда украшавшие крыльцо, обвалились. На раскрошившемся крыльце валялись погнутые балконные перила.

– Ничего был домик! – решил Димка.

– Его надо было сохранить как памятник архитектуры, – заметил Сашка.

Маша промолчала. Она с самого утра дулась на мальчишек за то, что не разбудили ее ночью. Все самое интересное она проспала.

Обмотавшись веревками и привязав их к крепкому на вид остатку колонны, ребята осторожно вошли в дом. В целях безопасности хотели оставить Егора на улице, но тот закатил такой скандал, что пришлось взять его с собой.

Внимательно осматривая доски, прежде чем ступить на них, Димка проворчал:

– Остался бы снаружи. Вдруг мы провалимся, кто на помощь позовет?

– Хитренькие. Вы будете по старинному дому ходить, все рассматривать, а я на улице сиди. Дудки! Мне тоже интересно. А одному мне страшно.

– Ни капельки тебе не страшно. Чего там бояться? Вампиры спят, кто на тебя может напасть, страшный зверь – бурундук?

– Сумасшедшая старуха с палкой!

Димка оставил брата в покое, все равно его не переспорить. Пусть будет на глазах, так, может, и лучше. Лишь бы в какую-нибудь дыру не провалился и не покалечился.

Ребята поверхностно осмотрели дом, но подниматься на второй этаж не рискнули. Впрочем, второй этаж их почти не интересовал. То, что они искали, по логике вещей должно находиться в подвале.

– Подвал хоть как должен быть, – упорствовал Сашка, обходя дом во второй раз. – В те времена холодильники еще не изобрели, а хранить продукты где-то надо было. Для этого строились холодные кладовки под домом, ледники. Надо искать, если ничего не найдем, будем разбирать завалы.

Не обнаружив даже намека на вход в подвал, ребята решили начать раскопки с кухни. Остатки большой печи подсказали им, что они нашли нужное помещение. Пол был завален раскрошившейся штукатуркой, обломками гнилого дерева и прочим непонятно откуда взявшимся мусором. Резво работая лопатами, ребята откидывали его в угол, очищая середину кухни. К обеду они расчистили небольшой кусочек пола.

– Перекус, – объявил Сашка и снял рукавицы-верхонки.

Все еще обижавшаяся Маша поставила в угол лопату и пробралась к выходу. Вымыла руки из пластиковой бутылки с водой.

– Давай полью, – предложил свои услуги Димка.

– Сама справлюсь! – отрезала Маша.

– Маш, может, хватит дуться. Чтобы победить, нам надо держаться вместе, стать единым целым и не ссориться по пустякам, – серьезно сказал Сашка.

Маша искоса взглянула на него и ничего не ответила.

– Нельзя нам ссориться. Мы должны быть как мушкетеры: «Один за всех, и все за одного!» Мы с Димкой не стали никого будить, потому что хотели, чтобы вы выспались. Вы вчера и так натерпелись, нервы беречь надо, – продолжал убеждать Сашка.

– Но Димку ты разбудил!

– Разбудил, мне одному страшно было, – горестно сказал Сашка.

– Уговорили, я на вас больше не обижаюсь, – улыбнулась Маша и занялась приготовлениями к обеду. Расстелила клеенку, придавив ее по краям камнями. Расставила миски, разложила припасы. Жареную курицу, вареную картошку, огурцы, помидоры, зеленый лук, соль, хлеб и большой кусок пирога с грибами.

Ребята накинулись на еду, как стая оголодавших волчат. Вскоре на клеенке ничего не осталось, кроме пустых мисок.

– Да, – почесал затылок Сашка. – А я-то думал, что нам еды и на ужин хватит. Домой вернемся с волчьим аппетитом.

Димка погладил себя по животу и предложил капельку вздремнуть. Маша и Егор поддержали его. Ребята упали в мягкую душистую траву, немного поболтали и крепко уснули.

Егора разбудил кузнечик, нахально запрыгнувший ему на лицо. Он согнал кузнечика, встал, посмотрел на спящих ребят. Подумал, будить или не будить? И решил не будить. Ему хотелось походить по старинному дому в одиночестве, все рассмотреть, потрогать, погладить. С Димкой ведь не походишь, то и дело одергивает: смотри под ноги, не трогай, не ходи в ту сторону, не бери это в руки. Сейчас он быстренько погуляет по дому, найдет там что-нибудь интересное и незаметно вернется обратно.

Конечно же, мальчишка и не подумал обвязаться веревкой. В холле он не нашел ничего заслуживающего внимания, зато в комнате обнаружил белую статуэтку балерины. Правда, у нее были отбиты кончики ног, но Егор решил, что она все равно красивая. Во второй комнате, среди груды полуистлевшего тряпья, ему посчастливилось обнаружить чудесную пуговицу. Красную, резную, покрытую переливающимся перламутром. Егор вообще питал слабость к красивым пуговицам, у него уже была их целая коллекция. Он подолгу возился с ними, перекладывал с места на место, что-то шептал. И никто не догадывался, что это не пуговицы, а отважные рыцари в доспехах, принцы и принцессы, короли и королевы. В четыре года ему здорово влетело за обожаемые пуговицы. Мама купила новое платье, длинное, с золотыми разводами. Сзади на шее оно застегивалось неописуемой по красоте пуговицей: в серединке черный блестящий кристалл, а от него расходятся золотые лучи, как на солнышке, и черный ободок по краю. Егор тайком пробрался в спальню родителей, нашел в шкафу платье и отрезал сокровище. Но, так как делал это второпях, вместе с пуговицей отхватил приличный кусок воротника. Ох, и всыпали ему, когда обнаружили испорченное платье. Папа несколько раз приложил его ладонью по мягкому месту и поставил в угол, лишив обеда. Егор полдня простоял в углу, но не сказал, куда спрятал пуговицу. Разъяренная мама грозилась выкинуть это барахло, из-за которого сын изуродовал французское платье. На этом репрессии не закончились. Егора лишили поездки в зоопарк и похода в парк на карусели, но он стойко хранил молчание. Только через два месяца он отважился вытащить пуговицу из укромного уголка. Но мама до сих пор хмурится, когда замечает ее.

Спрятав находки в карман, Егор выбрался из комнаты и уже собрался выйти из дома, но заметил, как в углу под лестницей что-то блеснуло. Собрав всю паутину, он залез туда и обмер от неслыханного счастья. Снова пуговица, да еще какая! Она будет украшением его коллекции. Он положил находку на ладонь и внимательно рассмотрел. Таких он еще не видел. Обтянутый белой атласной тканью треугольник в обрамлении мелких белых камушков. Стоило пошевелить рукой, и камни начинали мерцать разными цветами: красным, синим, фиолетовым, зеленым. Забыв про все на свете, Егор зачарованно наблюдал за игрой камней.

– Егор! – с крыльца дома раздался Димкин крик.

От неожиданности Егор вздрогнул, неосторожно дернулся, и прогнивший пол не выдержал. С истошным криком мальчик полетел вниз.

Услышав отчаянный вопль брата и треск досок, Димка вспотел от страха. Не медля ни секунды, он бросился в дом.

– Егор, где ты, отзовись?! – В ответ ни шороха, ни стона. В доме царила мертвая тишина.

– Егор, ты живой?! – Чуть не плача, Димка, забыв про осторожность, метался по комнатам. Пробегая через холл, он уловил еле слышное хныканье, доносившееся снизу. Димка лег, прижал ухо к полу и уже явственно расслышал детские всхлипы.

– Егор, ты там? Ты не ушибся? – приникнув к щели в полу, прокричал Димка.

– Там! То есть здесь! – всхлипнул Егор. – Я провалился, под лестницей дыра…

Димка заполз под лестницу:

– Как ты там? Сейчас я тебя вытащу. Хватайся за руку. – Он неосмотрительно подполз к краю пролома и сунул руку вниз. Доски угрожающе затрещали. Димка понял, что одному ему не справиться, надо звать Машу с Сашкой. Он уперся руками в края досок, собираясь оттолкнуться и выбраться из-под лестницы. Доски подломились, и он, как с горки, скатился вниз, прямо на Егора.

– Ты меня задавил! – пискнул Егор, ворочаясь под братом.

– Еще нет. Но когда выберемся отсюда, непременно задавлю, – вставая и отряхиваясь, пообещал Димка. – Ты зачем один полез в дом? Почему не обмотался веревкой?

– А ты обмотался? – невинным голосом поинтересовался Егор.

– Мне не до этого было! – взвился старший брат.

Егор предусмотрительно отполз в сторону. Когда у Димки такой голос, лучше держаться подальше, можно запросто схлопотать по шее. Но Димка отходчивый, позлится и простит. А день сегодня на редкость везучий. Он нашел балерину и две замечательные пуговицы. И, даже падая с такой высоты, умудрился не разжать кулак и не потерять свое сокровище. И упал удачно, на мягкую кучу земли, прикрытую какой-то тряпкой. Конечно, сидеть в полной темноте неприятно, да и темноты он побаивался. Но снова повезло, к нему, а вернее, на него свалился старший брат. Теперь Егору совсем не страшно. Сокровища в кармане, брат рядом, Маша и Сашка скоро придут на помощь.

Егор не ошибся, в проломе замаячило Сашкино лицо:

– Как вы там?

– Нормально, – отозвался Димка. – Только этот паразит где-то прячется, боится получить по шее.

– Не ругай его. Если бы не Егор, мы бы еще два дня в кухне мусор разгребали, и неизвестно, нашли бы вход в подвал или нет. Сейчас мы к вам спустимся, – пообещал Сашка.

Минут через десять Сашка по веревке спустился в подвал, подхватил спускавшуюся следом Машу, зажег мощный фонарь и с интересом огляделся. Стены просторного помещения выложены серым камнем. У правой стены несколько пустых бочек, в углу старинный стул с истлевшей бархатной обивкой и почерневшей бахромой. Сашка повел фонарем влево и изумленно воскликнул:

– А это что?!

– Земля, – выступая из темноты, пояснил Егор. – Я на нее упал.

Сашка присел на корточки, взял комочек земли, растер в руке и взглянул на ребят:

– А земля-то свежая! Откуда она здесь?

– Насыпалась, – неуверенно предположил Егор.

– Откуда насыпалась-то? Стены и пол каменные, а земля совсем свежая, мягкая.

– Смотрите, тети Наташина штора! – воскликнула Маша, вытягивая из кучи земли и отряхивая шитую золотом тюлевую штору.

Тетя Наташа владела маленьким магазинчиком в деревне. На днях она постирала тюль и повесила сушиться на натянутую во дворе веревку. Перед тем как лечь спать, тетя Наташа вспомнила про штору, вышла во двор и увидела, что та пропала. Рано утром деревню разбудили возмущенные вопли тети Наташи. Ее мощный голос доносился даже до окраин. Женщина грозилась отыскать вора и вздернуть на ближайшем тополе при помощи украденной шторы.

Деревенские жители недоуменно пожимали плечами. Какой дурак мог украсть такую заметную штору? Она одна на всю деревню, ни продать, ни дома повесить.

А шитый золотом тюль загадочным образом оказался в подвале развалин барского дома.

– Я понял, – глядя на штору, сказал Димка. – Это и есть убежище вампирши.

– А где ее гроб? Вампиры спят в гробах, – влез Егор.

– Необязательно. Они могут спать и на кладбищенской земле. Вампирша стащила штору, чтобы накрыть ею землю.

– Но здесь нет ее подушки и медвежонка, – заметила Маша озираясь.

Ребята внимательно осмотрели помещение, но подушку и медвежонка не нашли.

– Мы опять опоздали, – помрачнел Димка. – Она снова сменила убежище. День в самом разгаре, а ее здесь нет. Она каждый раз опережает нас. Придется продолжить поиски.

– А где искать-то? Все подходящие для нее места мы уже облазили, – задумался Сашка.

– Значит, не все, – твердо сказала Маша.

– Давайте выбираться из этого подземелья. – Димка подергал веревки, поплевал на ладони и стал медленно подниматься вверх. Он уже почти достиг края пролома, как снаружи заскрежетало, раздался жуткий грохот, и Димка вместе с веревками упал обратно в подвал. Сверху посыпалась штукатурка, куски дерева, мусор. Пыльное известковое облако заполонило подвал. Ребята закашляли, Егор пронзительно закричал. Они попадали на пол и прикрыли головы руками.

Наверху снова загрохотало, развалины дома содрогнулись. Отголосок этого содрогания донесся и до подвала. Новое облако проникло вниз. Известковая пыль забивала глаза, скрипела на зубах, проникала под одежду.

Пыль медленно осела, ребята прочихались и прокашлялись, прочистили глаза. Димка первым делом глянул на потолок и охнул – проем завалило!

– И как мы будем отсюда выбираться? – вытирая лицо, спросила Маша.

– Как-нибудь выберемся, – не терял оптимизма Сашка. – Главное, действовать решительно и правильно. Если человек полон решимости, то он выберется из самой невозможной ситуации.

– Действовать правильно – это как?

– Не паниковать и искать выход.

Ребята протерли фонарь и осмотрели помещение. Зоркий Егор первым заметил кольцо в стене.

– Ура! Выход! – радостно заорал он.

Ребята присмотрелись и похвалили Егора. Дверь, как и стены, была выложена серым камнем. Но радовались они рано – сколько ни тянули за кольцо, дверь не открывалась.

– Либо закрыта, либо здесь есть скрытый механизм, и тянуть за ручку бесполезно, – устало сказал Сашка.

Любознательный Егор сразу же заинтересовался и стал выяснять, где может скрываться механизм, открывающий дверь.

Сашка обвел руками каменные стены:

– В любом камне. Надо надавить на нужный или повернуть его по часовой стрелке, а может, против часовой стрелки.

Ребята с энтузиазмом принялись за дело. Они разделили помещение на секторы и в течение двух часов усердно давили на камни и пытались повернуть их. Ни один камень не шелохнулся.

– Я устала! – Маша плюхнулась на стоявший в углу стул.

– Я тоже. – Димка сел прямо на каменный пол.

Сашка и Егор продолжали обследовать стены. В конце концов сдался и Сашка. Лишь Егор с неутомимостью «дюраселовского» зайчика крутил камни.

– Когда нас начнут искать? – Маша достала из кармана расческу и принялась вычесывать пыль из кудрей.

– Как стемнеет, хватятся. Мама знает, куда мы пошли, – с олимпийским спокойствием ответил Сашка. – Завтра утром, в крайнем случае к обеду, нас спасут.

– Но у нас же нет еды, – озаботился Егор. – Нет, я до завтра сидеть здесь не буду. – И он с удвоенной энергией принялся за работу.

Прошло еще с полчаса, и Егор ликующе завопил:

– Получилось! Камень проваливается!

Ребята во все глаза смотрели на дверь, но она не шелохнулась. Зато одна из бочек вдруг накренилась и поползла в сторону. Она наклонялась все больше, упала и с грохотом покатилась по полу. Оказалось, бочка стояла на люке. Люк открылся и застыл в вертикальном положении. Ребята с опаской заглянули в темный проем. Сашка посветил фонариком, и они увидели круто уходящие вниз ступени.

– Я же говорил, что выход есть! – обрадовался Сашка. – Спускаемся? – Он оглянулся на ребят.

– А крышка не захлопнется? – с опаской посмотрел на люк Димка.

– А мы ее заблокируем. – Сашка выбрал несколько досок, выглядевших прочнее других, и заблокировал механизм. Освещая путь фонариком, он стал спускаться вниз. Следом шли Маша и Егор, Димка замыкал шествие.

Лестница скоро кончилась, и Сашка почувствовал под ногами каменный пол. Он помог ребятам спуститься.

В подземелье стояла мрачная тишина и омерзительно пахло склепом. Луч фонаря высветил стоящие в ряд кованые сундуки. Крышка одного сундука была откинута, наружу торчали какие-то вещи. Маша заглянула в него и восхищенно вздохнула:

– Смотрите, какая прелесть! – Она вытащила вышитое стеклярусом детское платье. Затем потянула край розового шелка и извлекла новое платье, розовое, расшитое золотыми узорами, с пышной бальной юбкой. Приложила к себе и кокетливо спросила:

– Мне идет?

– Ты знаешь, чьи это вещи? – с усмешкой спросил Димка. – Это вещи маленькой вампирши.

– Ну и что? Посмотреть нельзя? – ничуть не смутилась Маша и полезла за очередным нарядом. На этот раз она вытащила роскошное платье из парчи. От восторга девочка закатила глаза.

– Барахольщица! – в сердцах высказался Димка.

Сашка передал фонарик Егору и открыл другой сундук. Осмотрел аккуратно сложенные вещи. В следующем сундуке он обнаружил посуду, заботливо обернутую бумагой.

– Кажется, мы нашли барский клад. Хозяева припрятали вещи.

– А зачем? – спросил Егор.

– Чтобы большевики не конфисковали, – ответил Сашка.

– А кто такие большевики?

– Помолчи, потом объясню, – оборвал брата Димка. Рассматривая сундуки, он задумчиво произнес: – Интересно, куда делись хозяева всего этого?

– Сбежали за границу, тогда все богатые эмигрировали. А может, их сослали или расстреляли, – предположил Сашка.

– Если они уехали за границу, зачем все это прятали?

– Надеялись вернуться. Многие эмигранты считали, что власть большевиков продержится недолго.

– А почему с собой не взяли?

– Ты что-нибудь читал про революцию и эмигрантов? – вопросом на вопрос ответил Сашка.

К великому стыду, Димке пришлось признаться, что, кроме расплывчатых общих сведений из учебника истории, он ничего не знает о том времени.

– Историю своего Отечества надо знать, – назидательно произнес Сашка. – Чтобы ты понял, почему они спрятали вещи в подземелье, придется сделать экскурс в недалекое прошлое. Пароходы отплывали переполненными. Многим, желавшим уехать за границу, пришлось поневоле остаться. До вещей ли тут было? А кто не уехал, прятал имущество, чтобы не конфисковали.

Сашкин рассказ прервал истошный крик Егора.

– А-а-а! – надрывался мальчик. – Тут гроб!!!

Димка моментально вытащил из кармана и включил второй фонарик. В целях экономии они решили пользоваться одним, но настал экстренный случай.

Два фонаря осветили жалкую фигурку Егора, дрожащую у обитого черным бархатом гроба.

– Да тут два гроба! – воскликнул Димка, осветив подземелье.

– Мы нашли их, – прошептала Маша, оторвавшись от сундука с платьями.

– Солнце еще не село. Надо вытащить их на улицу, на солнце. Но сначала надо найти выход, – посуровел Сашка. – Наверх хода нет. Но в таких подземельях обязательно должен быть запасной выход. Вампирша же сюда как-то попадала. Наверху спала, здесь в своих платьях рылась.

Ребята разделились и стали осматривать подземелье. Напуганный Егор ни на шаг не отходил от брата. Вместе они обнаружили железную, в виде арки, дверь, небрежно замаскированную куском грубой холстины. Дверь заскрежетала, но открылась легко, наверняка ей недавно пользовались. Димке пришлось согнуться, чтобы войти в подземный ход. Похоже, его рыли наспех. Если подвал был сделан основательно, стены и полы выложены плотно подогнанными камнями, то запасной выход просто прорыли в земле. Кое-где она осыпалась, отовсюду торчали корни. Но продвигались ребята без труда, кто-то, а скорее всего, маленькая вампирша, проложил для них дорогу. Сплетения корней, перегораживавшие путь, легко раздвигались. Вскоре Димка увидел впереди неясное светлое пятно, они приближались к выходу.

Перемазанные землей дети выбрались наружу и огляделись. Подземный лаз вывел их на пологий склон, густо поросший травой. Они решили немного отдохнуть, вернуться обратно и вытащить вампиров на солнце.

– Одно мне не понятно, – блаженно развалившись на траве, сказал Димка. – Почему она сначала спала в подвале на земле, а потом перебралась вниз? Почему сразу не устроилась в подземелье, там ведь гораздо безопаснее?

– Мне это тоже кажется странным. И в подземелье она пробиралась через подземный лаз. Почему не через люк? Ведь в подвал она проникала из дома, – размышлял Сашка.

– Откуда ты знаешь, что из дома? Мы же искали и не нашли входа в подвал, – возразила Маша.

– То, что мы не нашли, еще не значит, что его нет.

– А может, она всегда проникала в подземелье через лаз, а в подвал – через люк. Может, дверь, что мы нашли, заклинило и она не открывалась.

– Маша, ты ерунду говоришь, – укоризненно сказал Сашка. – Допустим, она пользовалась лазом и люком, но почему-то спала в подвале, а когда уходила, закрыла люк и поставила на него бочку. Как ты себе это представляешь? Люк она могла закрыть только снизу, а бочка стояла сверху. И зачем она украла тети Наташину штору, когда в подземелье несколько сундуков с вещами? Нет, про люк она не знала или не смогла его открыть. Не исключено, что и про подземелье она узнала позже, иначе сразу бы спала в нем.

– Думаю, ты прав, – задумавшись, согласилась Маша. – Если бы она знала про подземелье, она бы столько времени не ходила в одном и том же платье.

– Кто про что, а Маша про платья! – рассмеялся Димка. – По-моему, вампирам все равно, в чем ходить, им лишь бы загрызть кого.

– Ничего подобного! Во всех фильмах вампиры одеты очень элегантно.

– А я думаю, про подземный лаз маленькая вампирша узнала от взрослого вампира. А пока он не появился, она спала где придется, – выдал свою версию Димка.

– Хватит спорить, пора возвращаться в подвал. В конце концов какая нам теперь разница, почему она поступала именно так? Вампир не таблица умножения, всех его поступков не просчитаешь. – Сашка встал с травы и спросил у Маши, который час.

– Без пяти пять.

– Надо торопиться, неизвестно, сколько мы провозимся с ними. Их же тащить придется. – Сашка включил фонарик и протиснулся в лаз.

Добравшись до подземелья, ребята встали возле одного из гробов и нерешительно посмотрели друг на друга. Никому не хотелось прикасаться к спящим вампирам.

– Может, вытащим их вместе с гробами, а на улице откроем, – предложила Маша.

– Идея хорошая, но неосуществимая, – вздохнул Сашка. – Гробы тяжелые, нам их не дотащить. Димка, берись с другого конца.

Чувствуя в груди противный холодок, Димка взялся за обитую бархатом крышку. По Сашкиной команде они приподняли ее и отбросили в сторону. В лицо ударил тяжелый, неприятный запах. Но не это потрясло и испугало ребят. В гробу лежала незнакомая женщина.

– Еще вампирша?! – стуча зубами, воскликнула Маша.

Сашка поморщился от неприятного запаха и отрицательно покачал головой:

– Не похоже. От вампиров так не пахнет. Это забальзамированный труп. Смотрите, тело ссохлось, но не разложилось. Мне кажется, я знаю, кто это.

– Кто?

– Это хозяйка дома и мама маленькой вампирши.

Димка и Маша с брезгливым любопытством заглянули в гроб, всмотрелись в усохшее лицо, хранящее жалкие остатки прижизненной красоты. Да, определенное сходство просматривалось.

– Ты уверен, что она не вампир? – Маша вопросительно посмотрела на Сашку.

– Уверен, но мы должны убедиться в этом. – Он достал из кармана ножик и, морщась от отвращения, сделал надрез на высохшей руке. Кровь не появилась.

– Тогда идемте отсюда. – Маша направилась к дверце.

– Надо открыть второй гроб, чтобы убедиться, что там не вампир. Вдруг это ловушка? В одном гробу обычный мертвец, а в другом спит вампир. – Сашка решительно подошел к закрытому гробу.

С явной неохотой Димка сделал то же самое. Они откинули крышку и в ужасе отшатнулись. Отвратительный запах могильного гниения разнесся по подземелью. В гробу лежало черно-синее, раздувшееся тело в старинной, лопнувшей по швам, одежде.

– Идемте отсюда! – взвизгнула Маша, борясь с приступом тошноты.

– Надо бы закрыть их, – неуверенно заметил Сашка, но, взглянув на Машу, понял, что еще несколько секунд, и у нее начнется истерика.

Всхлипывая, Маша юркнула в земляной коридор. Не оглядываясь, она торопливо пробиралась вперед, содрогаясь от прикосновения цепляющихся за одежду корней. Чудилось, будто мертвецы тянут к ней высохшие, скрюченные пальцы. Выбравшись на белый свет, Маша упала на траву и дала волю слезам.

Когда она проплакалась и подняла голову, увидела, что ребята молча сидят возле нее.

– Извините меня, – прошептала девочка, – у меня просто нервы не выдержали.

– Пустяки, с каждым может случиться! Мне от всей этой мерзости выть хочется, – скривился Димка. – Пойдемте домой отмываться.

У своего дома Сашка остановился и предложил:

– Вымойтесь у меня. Как вы пойдете по деревне, все в земле и чумазые?

– Я согласна. Не хочу, чтобы меня видели таким чучелом. – Маша подергала себя за измазанные в земле, слипшиеся кудри.

Димка и Егор пожали плечами. Им было без разницы, где мыться.

Войдя в дом, они замерли от удивления. За столом сидела Марсельеза и чинно пила чай из разрисованной цветочками чашки. Ребята не знали, что делать, и мялись у порога, вопросительно поглядывая на Ольгу Александровну. Предприимчивый Егор шустро спрятался за брата. Кто знает, вдруг эта сумасшедшая опять начнет драться?

– Ну что за дети?! – воскликнула Сашина мама, заметив перепачканные в земле и известковой пыли одежду и лица ребят. – Вы с каждым днем возвращаетесь домой все грязнее и грязнее. Быстрее мойтесь и возвращайтесь сюда. У вас гостья. Мадам Марселина очень хочет поговорить с вами.

– Мадемуазель, – с достоинством поправила Ольгу Александровну старуха.

– Прошу прощения, мадемуазель Марселина хочет поговорить с вами.

– А она драться не будет? – высунулся из-за Димки Егор.

– Не буду! – каркнула мадемуазель.

Сгорая от любопытства, ребята вымылись в рекордные сроки. Даже Маша умудрилась помыться за пятнадцать минут.

В чистой одежде, отмытые и причесанные, ребята заняли места у стола. Мадемуазель Марселина отставила чашку.

– Это вы разрыли склеп и выпустили Китти?

– Мы! – с вызовом ответил Сашка. Синяки от старухиной палки еще не сошли с тела.

– Вы понимаете, что наделали? Вы выпустили исчадие ада! Вы не знаете, кто она такая!

– Уже знаем, – опустила голову Маша.

– Она к вам приходила? – встрепенулась старуха.

– Приходила.

– Мальчик, что у тебя с горлом? Впрочем, можешь не отвечать, я и так знаю. Китти тебя укусила. Сколько раз? И не вздумай мне врать!

– Один раз, – ответил Димка и подумал, что вовсе не обязан отвечать на вопросы ненормальной старухи.

– Кто тебя лечил?

– Бабушка, травами.

– Тогда понятно, почему ты такой румяный, – удовлетворенно заметила мадемуазель.

– Откуда вы знаете, как ее зовут? – поинтересовался Сашка.

– Я была ее гувернанткой. О, это был чудесный ребенок! Такая умненькая, хорошенькая, послушная. Пока не появился этот проходимец Виктор. Он называл себя на французский манер Викто́ром. – И, резко сменив тон, Марселина спросила: – Вы собираетесь исправлять свою глупость?

– Собираемся! – не менее резко ответил Сашка. – Но вы должны нам все рассказать. Все, что знаете о Китти и ее семье. И об этом, как его, Викторе.

– А почему я должна вам все рассказывать? – ехидно прищурилась старуха.

– Потому что именно за этим вы и пришли! Вы же хотите, чтобы мы остановили вашу воспитанницу, пока она не выпила кровь из всей округи?

Старуха рассмеялась каркающим смехом:

– Ты умный мальчик, но слишком дерзкий. Если бы я занималась твоим воспитанием, я бы научила тебя хорошим манерам.

– Если бы вы занимались моим воспитанием, я бы утопился, – буркнул Сашка. – Одну уже воспитали!

Старуха сникла, и Сашка пожалел о своей грубости.

– Простите меня, – виновато пробормотал он.

– Я виновата лишь в одном, что сразу не раскусила этого мерзкого типа Виктора, но я была так молода и наивна. Я расскажу вам все, что знаю. Вы будете первыми, кто узнает эту тайну. И, может быть, мой рассказ поможет вам уничтожить этих чудовищ, – торжественно сказала старуха и поведала ребятам мрачную историю, случившуюся в начале двадцатого века.

Семнадцатилетней девушкой Марселина попала в Россию. Ее привез дядя, державший в Петербурге маленькую кондитерскую. Дядя нашел племяннице место гувернантки. Так Марселина попала в семью Амбарцумовых. Когда в Петербурге начались народные волнения, глава семьи господин Амбарцумов решил переждать смутное время в Сибири, в своем родовом поместье.

Марселина со страхом ехала в дикую Сибирь, край каторжников и медведей. Но оказалось, что боялась она напрасно. Ей понравились большое поместье, уютный дом, доброжелательные деревенские жители, и она искренне полюбила свою подопечную, маленькую Катерину, прозванную в семье Китти. Господин Амбарцумов нежно любил свою жену Анну и обожал дочь. Жизнь семьи текла размеренно, без всплесков и водоворотов. Но идиллия кончилась, когда из-за границы приехал младший брат господина Амбарцумова Виктор. Весь день он где-то пропадал, появляясь в доме только с наступлением сумерек. С прислугой обращался с нескрываемым презрением, грубил брату, подсмеивался над кроткой Анной. Общий язык Виктор находил только с маленькой Китти, баловал ее, дарил дорогие игрушки и привозил из города великолепные платья. Из-за дочери Амбарцумов терпел брата. Но его терпению пришел конец после жестокой выходки Виктора: тот выплеснул горячий чай в лицо молоденькой служанки. Глава семьи выгнал брата из дома, но предоставил в его распоряжение сторожку в лесу.

Через месяц после изгнания Виктора маленькая Китти тяжело заболела. Привезенные из города врачи признали свое бессилие, девочка умирала.

Однажды ночью Амбарцумов услышал шум в комнате дочери. Он распахнул дверь и увидел, что сиделка спит, а над девочкой склонился его брат Виктор. Заметив старшего брата, Виктор резко выпрямился и отошел от кровати. Амбарцумов бросился к дочери. На бледных губах девочки пузырилась кровь, тонкая струйка крови стекала по щеке и капала на белоснежные простыни.

– Что ты с ней сделал?! – возопил несчастный отец.

– Я помог ей выжить! – высокомерно ответил Виктор, запахнул плащ и вышел из комнаты.

Утром Амбарцумов отметил, что девочка стала выглядеть немного лучше. Бледные щеки слегка порозовели, дыхание стало более глубоким и ровным. Но заснувшую сиделку все же уволили и наняли другую.

Прошло еще две ночи. Девочка стремительно выздоравливала. На лице появились яркие краски, впалые щечки округлились, губы приобрели насыщенно красный цвет, глаза, затянутые туманной дымкой смерти, прояснились и пронзительно заголубели.

Обезумевший от счастья отец возносил благодарственные молитвы, но его жена Анна почему-то не радовалась чудесному выздоровлению дочери. Ее беспокоило, что Китти болезненно переносила солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотно зашторенные окна. Девочка отказывалась от еды, но не выглядела истощенной.

Анна поделилась сомнениями с мужем. Но от ее слов муж пришел в неописуемый гнев и обвинил супругу в нелюбви к дочери. Анна замкнулась в себе, отдалилась от мужа и не подпускала к себе Китти. За счет собственных средств Анна возвела часовню и ежедневно молилась в ней.

Китти изменилась. Она исчезала на весь день и появлялась к ночи. Все зеркала в доме постепенно разбились. Анна выписывала из города новые, но они тут же трескались на мелкие осколки. Марселине пришлось перейти на ночной образ жизни. С наступлением темноты гувернантка занималась с девочкой, учила ее истории, географии, французскому языку, рисованию и вышиванию. Китти на удивление быстро постигала науки.

Прошло два года. Девочка выучилась почти всему, что знала и умела Марселина. Китти развивалась умственно, но не физически. Она оставалась такой же малышкой, какой была два года назад. Девочка не росла, ей уже исполнилось девять лет, но выглядела она на семь. Красивая, маленькая, загадочная кукла. Иногда Китти целовала гувернантку и обещала подарить ей вечную жизнь. От этих обещаний мертвенный холод разливался по телу Марселины.

В начале лета по дороге в деревню погибла служанка, которую обварил кипятком Виктор. Ее нашли бледной и обескровленной. В середине лета из трех окрестных деревень явились делегации из крестьян. Эти люди утверждали, что за два года они потеряли больше коров и овец, чем за последние десять лет. По ночам кто-то безжалостно уничтожал их скот, разрывая горло и выпивая кровь, мясо было нетронуто. А в этом году подобная смерть настигала тех, кто до темноты не успел вернуться домой. На этот раз жертвами стали люди. Многочисленные очевидцы утверждали, что в эти ночи маленькая барышня бродила по улицам деревни. Они подробно описывали ее многочисленные богатые наряды.

Выслушав крестьян, Амбарцумов помрачнел и вызвал жителей ближайшей деревни. Они поклялись на Библии, что никогда не видели маленькую барышню, бродящую по ночам. И их скотина была жива и здорова.

Ничего не выяснив, делегаты ушли. А через десять дней все, кто приходил в барский дом, погибли. Узнав об этом, Амбарцумов погрузился в мрачные раздумья. Он заперся в своем кабинете и двое суток не выходил из него. На третьи сутки барин распахнул дверь кабинета и, не обращая внимания на слуг, прошел в спальню жены. На протяжении всей ночи оттуда доносились обрывки разговора. Под утро муж и жена вышли из спальни рука об руку и направились в лес. Вскоре в поместье приехала бригада хмурых, неразговорчивых плотников. Они завтракали и на весь день уходили в лес. Вечером возвращались и съедали столько еды, сколько хватало всем обитателям дома на три дня. Через неделю плотники покинули поместье.

Любопытная Марселина, прячась за шторой, увидела, как ранним утром Амбарцумовы выносят из дома завернутое в плотную ткань тело. Марселина выскользнула из дома и бесшумно пошла следом. Прячась в густых зарослях папортника, она видела, как Китти внесли в деревянный склеп. Угрюмый священник прочитал молитвы и освятил брусья склепа. Проем железной двери замазали известью, смешанной с чесноком. С лязгом задвинулись три мощных засова, скважины замков заполнили чесночной смесью. Священник помолился и окропил их святой водой. Затем Амбарцумов и его преданный слуга забросали склеп землей и покрыли дерном. Все это время мать Китти плакала и молилась. Когда на месте склепа образовался зеленый холм, Амбарцумов обнял плачущую жену и повел к дому.

Прислуге объявили, что Китти загрыз волк. Закрытый гроб выставили в парадной комнате поместья, и никому не пришло в голову, что он набит камнями. Соблюдая ритуал, гроб захоронили на местном кладбище. При погребении Амбарцумов хмурился и скрежетал зубами, Анна отчаянно рыдала. Фальшивую могилу украсило мраморное надгробие, изображающее маленькую девочку в пышном бальном платье.

После официальных похорон Марселина со дня на день ожидала расчета. Семья Амбарцумовых больше не нуждалась в ее услугах. Но про гувернантку забыли, было не до нее. Россию сотрясала революция. Пусть с запозданием, но ее отголоски донеслись и до сибирской глубинки. В окрестных деревнях спешно создавались революционные комитеты. Дворян безжалостно истребляли, расстреливая без суда и следствия.

Амбарцумовы хотели эмигрировать, но было слишком поздно. В стране началась гражданская война.

Однажды утром в комнату Марселины ворвалась Анна с искаженным от страха лицом.

– Красные! – выдохнула она. – Тебе ничего не сделают, ты прислуга, а нас эти варвары расстреляют, бежать уже поздно. Ты уходи жить в лесную сторожку, Виктор там больше не живет. А поместье все равно конфискуют. Если через полгода власть большевиков не свергнут, найди Китти. Она замурована в склепе под холмом. Вот план. Марселина, ты все знаешь про Китти. Оживи ее! Сними осиновое распятие с груди и смажь ее губы кровью. Достаточно нескольких капель. И сразу же уходи, не дожидайся, пока она проснется.

Парадная дверь содрогнулась под ударами прикладов.

– Держи. – Хозяйка торопливо сунула Марселине связку ключей и плотный конверт, набитый бумагами. – Ключи от склепа, конверт для Китти.

– Один вопрос, мадам! – остановила Анну гувернантка. – Скажите мне, в кого превратилась Китти?

Хозяйка секунду помедлила и призналась:

– Моя бедная Китти – вампир, по-нашему, по старинке – вурдалак. Такой страшной ценой Виктор спас ее от смерти! Прощайте!

Анна поправила волосы, сделала вдох и выдох и спокойно направилась вниз.

Амбарцумовых не расстреляли на месте только благодаря красоте Анны. Командир отряда с первого взгляда влюбился в красавицу-аристократку. Предложил жизнь в обмен на согласие стать его любовницей. Анна с негодованием отвергла предложение. Но, пользуясь влюбленностью командира, попросила держать их с мужем под домашним арестом, не отправлять в домзак. Так в то время называли тюрьму. Амбарцумовых заточили в подвале собственного дома, посадив на хлеб и воду. Командир надеялся, что привыкшая к роскоши красавица недолго вытерпит суровые условия и сдастся на милость победителя. Каково же было его удивление, когда через три дня из подвала вернулся перепуганный солдат, носивший заключенным хлеб и воду, и, заикаясь, сообщил, что Амбарцумовы исчезли. После короткого расследования солдата обвинили в пособничестве побегу заключенных. Кроме как через дверь, Амбарцумовы уйти не могли.

Марселина догадывалась, что произошло. Любопытная девушка не удержалась и вскрыла адресованное Китти письмо. Когда Анна поняла, что эмигрировать не удастся, она начала готовиться к нашествию красных. Драгоценности Амбарцумова спрятала в надежном месте, известном только Китти. Сундуки с посудой и одеждой были опущены в подземелье, о котором никто из слуг, в том числе и Марселина, понятия не имели. Как попасть в подземелье, Анна написала туманно и непонятно: «…Приведет тебя туда камень из камней, выведет домотканый холст. Мы будем такими, как были. Зелье, изобретенное флорентийцем Рене, придворным алхимиком Екатерины Медичи, поможет нам умереть и сохранить естественный облик…» Прочитав эти строки, девушка содрогнулась. Она поняла, что задумала хозяйка. Пылавшая ненавистью к большевикам Анна решилась на страшный поступок. У старого, пользующегося дурной славой, аптекаря она купила снадобье, умертвляющее и одновременно бальзамирующее тело человека. Аптекарь утверждал, что узнал рецепт волшебного снадобья из утерянных, но случайно найденных им трудов знаменитого алхимика шестнадцатого века господина Рене. Слуги шептались, что барыня заплатила кучу денег за два небольших фарфоровых пузырька.

Неглупая Марселина разгадала план хозяйки. Анна прячет драгоценности в надежном месте, менее ценные вещи спускаются в подземелье, туда же скрываются Амбарцумовы. Пьют зелье и умирают в надежде восстать из мертвых, ведь забальзамированные тела не разлагаются. Если ненавистная власть продержится больше полугода, Марселина должна освободить Китти. Китти найдет и освободит Виктора, а Виктор поможет девочке оживить родителей. И зловещая четверка, состоящая из двух вампиров и двух оживших мертвецов, начнет творить свою страшную месть.

Марселина не исполнила волю хозяйки. Наоборот, француженка сделалась стражем холма. Спрятала письмо и ключи от склепа в надгробие фальшивой могилы Китти, поселилась в сторожке и ревностно следила за холмом. Если дождевые потоки смывали землю, обнажая склеп, девушка покрывала его новым слоем земли. Однажды после суровой зимы с обильными снегопадами тающий снег вызвал оползень, открывший край железной двери. Марселина обратила внимание, что в некоторых местах замазка выпала. Тогда она смешала известку с растолченным чесноком и замазала проемы в двери.

Понимая, что никогда не попадет на родину во Францию, Марселина осталась жить в сторожке. Она пыталась рассказать людям о страшной угрозе, исходящей из склепа под холмом. Над ней посмеялись, считая ее сумасшедшей. Со временем Марселина отдалилась от людей и привыкла к одиночеству. Много лет она следила за холмом и вот не уследила. Пронырливые ребята добрались до Китти и умудрились ее оживить.

– Думаю, Бог не давал мне умереть, чтобы я следила за Китти! – прокаркала старуха. – Но я не уследила, вы оживили ее.

– Мы же нечаянно, – виновато сказала Маша.

– Нечаянно?! Вы должны исправить содеянное!

– Но как?! – в отчаянии воскликнул Димка. – Мы не можем найти ее убежище. Она всегда опережает нас. А почему вы не уничтожили Китти, если знали, сколько зла она может принести?

– Я не могла, – опустила голову Марселина. – Я любила ее не меньше, чем Амбарцумовы. Ведь они тоже не смогли расправиться с Китти, хотя знали, кто она и скольких убила.

– Но ведь здесь она никого не убила!

– Она еще не вошла в силу. После долгого сна вампир слаб и не может выпить много крови. Но когда Китти наберется сил, она погубит много народа! Она уже оживила Виктора. Я видела их вместе. Когда они найдут родителей Китти, то оживят и их.

– Они уже нашли их, – заметил Сашка.

– Откуда вы знаете? – встрепенулась старуха.

Выслушав рассказ о походе в развалины барского дома, Марселина пригорюнилась. Напряженно размышляя, пожевала губами и, вскинув голову, уверенно заявила:

– Их надо остановить! Сегодня же!

– Почему именно сегодня? – обреченно спросила Маша.

Знойный летний день подходил к концу, но удушливая жара не спадала.

– Сегодня, – твердо повторила старуха. – Полнолуние кончается, а в полнолуние вампиры особенно сильны. Сегодня ночью они оживят Амбарцумовых.

– Пусть оживляют. А завтра мы разыщем их логово и вытащим вампирскую компанию под солнечные лучи, и они сгорят, как сухие поленья, – беспечно заявил Димка.

– А вы уверены, что переживете эту ночь? – спросила старуха, ехидно улыбаясь. – Живые мертвецы несколько отличаются от вампиров. Им не нужно ждать позволения войти в дом, и солнечный свет им не страшен. Их убивают серебряные пули, а где вы их возьмете?

– Вот уж не думала, что есть разница между вампирами и живыми мертвецами! – Маша с недоверием смотрела на Марселину.

– Есть. Я специально интересовалась этим вопросом. Ездила в город в библиотеку. Читала русские и французские книги на эту тему. О, я много знаю о них. Есть неживые и немертвые. Неживые – это те, кто превратился в кровопийцу при жизни. Немертвые – это те, кого превратили в кровопийц уже после смерти.

– Живые покойники, – прошептала Маша.

– Да, живые покойники. В отличие от вампиров они ненасытны, и жажда крови в них сильней. Время от полуночи до четырех утра – это их время. Потом они скрываются в своих или чужих могилах и опять превращаются в недвижимых мертвецов. Но солнечный свет не может их убить. Их уничтожают серебро и огонь. Но прежде чем предать живых мертвецов огню, надо будет найти их. Вы уверены, что сможете это сделать? – Старуха печально усмехнулась.

Ребята промолчали, так как вовсе не были уверены в этом.

– Действовать надо сегодня, пока их двое, после полуночи их будет четверо, и они придут к вам! – зловеще прокаркала Марселина. – Я знаю, где они прячутся – на кладбище!

– Мы вдоль и поперек его облазили. Никого там нет, – буркнул Димка.

– Я видела, – рассмеялась старуха. – Идея с белым конем была правильной, но вы не там искали. Искать надо было на старом кладбище, а вы бродили по новому.

– А разве есть еще одно кладбище? – удивился Сашка. – Я никогда о нем не слышал.

– Это кладбище давно заброшено. О нем мало кто помнит. Я проведу вас туда, – заявила Марселина.

– Огромное вам спасибо! – Димка отвесил шутовской поклон. – Всегда мечтал прогуляться ночью по заброшенному кладбищу, населенному вампирами. Я скорее соглашусь прийти в школу в платье, чем пойти туда.

Остальные молчали, но видно было, что никто не хочет отправляться в этот самоубийственный рейд.

– Тогда я пойду одна! – Мадемуазель Марселина откинула седую голову и, опираясь на клюку, поднялась со стула.

Ребята смущенно переглянулись, вздохнули и одновременно кивнули друг другу.

– Мы идем с вами, – за всех ответил Сашка.

Под предводительством Марселины, одетые в камуфляжные костюмы и увешанные гирляндами из чеснока, ребята продирались сквозь неприятный полумрак соснового леса.

Егор, пыхтя, тащил большой моток веревки. Его хотели оставить дома, но мальчишка закатил истерику и поклялся, что пойдет в одиночку искать старое кладбище. Тогда зловредный Димка вручил младшему братишке тяжелый моток веревки и мощный запасной фонарь, надеясь, что Егор устанет и сам откажется от похода. Но упрямый малыш пыхтел, сопел, обливался потом, но не ныл, не жаловался, а добросовестно тащил груз.

Веревку велела взять Марселина. Когда стемнеет, можно обвязаться веревкой, чтобы не потеряться во тьме. К тому же на старом кладбище полно провалившихся могил. Если кто свалится в такую, веревка тоже пригодится.

Димка потрогал суровую нитку у себя на шее, коснулся крестика. Предусмотрительная старуха выдала всем по крошечному серебряному крестику. Прикосновение к прохладному металлу немного успокаивало.

Внезапно лес кончился, и маленький отряд ступил на кладбищенскую землю. Последние лучи заходящего солнца бросали кровавые отсветы на полуразрушенные надгробья. Стояла неестественная тишина. Воздух был пронизан свинцовой тяжестью. Охвативший ребят страх был почти осязаем.

У Маши дрожал каждый нерв. Она автоматически двигалась вперед и не понимала, как могла согласиться на это форменное безумие? Жить ей вроде не надоело. Девочка с завистью посмотрела на деловито шагавшего Егора. Младше ее на семь лет, а не боится.

Вид старого кладбища угнетающе подействовал на каждого. От надгробий веяло могильным холодом, запах погоста отравлял дыхание, сплетение бурых трав мешало идти.

Марселина подвела ребят к белому изваянию в виде маленькой девочки в бальном платье, с пышным бантом в длинных локонах и молитвенно сложенными руками. Гувернантка нажала на носок мраморной туфельки, и с жутким скрипом, будто нехотя, изваяние повернулось, открыв небольшое углубление в постаменте. Заглянув в него, ребята увидели связку проржавевших ключей.

– Письма нет! – схватившись за сердце, простонала старуха. – Она нашла его!

– Может, оно просто-напросто сгнило от времени? – предположил Сашка.

– Нет, я его хорошо упаковала! Китти нашла его!

– Но как она могла найти его, ведь она не знала о существовании фальшивой могилы, о тайнике в надгробии и о письме?! – в отчаянии спросила Маша.

– В те времена часто делали тайники в надгробиях, и Китти это знала. Скорее всего, она нашла свою могилу. Если постараться, на постаменте можно прочитать фамилию и имя погребенной. Китти была умной девочкой, она обнаружила тайник и взяла письмо.

– Теперь понятно, почему она сначала ночевала в подвале, а потом перебралась в подземелье! – заметил Сашка. – Но что мы будем делать дальше? Как мы найдем убежище вампиров?

– Никак, – спокойно ответила старуха. – Мы спрячемся и будем ждать. Они сами покажут нам свое логово. Я не знаю, где именно, но Виктор был похоронен на этом кладбище. Китти прячется в его могиле. Я искала его могилу, но не нашла, свежих захоронений не было.

– А если они сегодня не выйдут?

– Выйдут. Во-первых, им нужна кровь, они еще не напились вдоволь. Если человек долго не ел, он ест понемногу, постепенно увеличивая рацион, иначе ему будет плохо, так и вампир. Во-вторых, сегодня последнее полнолуние, а мертвеца можно оживить лишь в полнолуние, – уверенно заявила Марселина.

Не без содрогания ребята устроились на соседней могильной плите. Незаметно сгустились сумерки, шуршащие, зловещие. Очертания надгробий тонули во мраке. Ветер страшно шептал в мертвых деревьях, окружавших кладбище. Тесно прижавшись друг к другу, дети ждали. Вскоре темная, вязкая ночь охватила их со всех сторон.

Воздух тяжелел, накалялся, наливался свинцом. На несколько минут ветер стих, затем с бешеной силой обрушился на кладбище. Молния перечеркнула темное небо. Оглушительный гром сотряс землю, и на ребят обрушились струи холодной воды.

– Только этого нам и не хватало, – проворчал Димка, чувствуя, как струйки воды затекают за шиворот.

– Обвяжитесь веревкой, – потребовала Марселина. – Я поведу вас в укрытие.

Впопыхах привязав веревку к поясам, ребята, спотыкаясь и подскальзываясь, побрели за уверенно идущей вперед старухой.

Укрытием оказался наполовину вросший в землю склеп. В одной из стен рваными краями зиял пролом.

– Сюда! – толкнула Димку старуха.

Протискиваясь внутрь, мальчик зацепился ниткой от крестика за острый край стены. Он резко остановился, и Маша налетела на него. Нить натянулась, больно впившись в шею, и лопнула. Жалобно звякнув, крестик пропал в кромешной тьме.

«Не беда, у меня есть большой крест», – утешил себя Димка и ничего не сказал ребятам.

Оказавшись в склепе, Сашка включил мощный фонарь и осмотрелся. Покрытые слизью стены блестели, в углу вперемешку с почерневшими щепками валялись желтые кости, казалось, покрытые кусками полусгнившей плоти. Сашка стремительно направил луч фонаря в другую сторону. Он надеялся, что Маша не успела рассмотреть отвратительное содержимое склепа.

У противоположной стены лежала большая гранитная плита.

«Странно, куски гроба и кости там, а плита на месте?» – мельком удивился Сашка, но тут истошно завизжала Маша, прикоснувшись к склизкой стене.

– Она такая противная, – успокоившись, оправдывалась девочка и старалась держаться подальше от стен.

– Сядем на плиту, – предложил Сашка. – Ты меня так напугала своим визгом, что у меня ноги подгибаются. Я думал, на тебя кто-то напал.

Прежде чем сесть, Маша боязливо тронула плиту и убедилась, что она хоть и холодная, но слизи на ней нет.

В склепе приторно пахло гнилью, но, по крайней мере, он укрывал от ветра и дождя. И ребята терпеливо ждали окончания грозы, беспокоясь, что, пользуясь непогодой, вампиры незаметно покинут погост.

Яркие молнии озаряли кладбище, раскаты грома сотрясали склеп, гранитная плита, на которой сидели ребята, мелко вибрировала. Очередной раскат грома затих вдали, а плита продолжала подрагивать. Сначала никто не обратил на это внимания, но дрожь все усиливалась, и плита немного сдвинулась.

Маша ойкнула и вскочила. Плита явственно качнулась, и мальчиков как ветром сдуло. В образовавшейся щели показалась мертвенно-бледная рука. Без видимых усилий она сдвинула плиту и исчезла. Беспредельный ужас охватил ребят. Замерев, они не отрывали взглядов от гранита. Ощущение ужаса усилилось, когда из-под земли появилась маленькая вампирша в блекло-лиловом платье, отсвет фонаря зажег на нем тысячи мерцающих искорок. Поддерживаемая сильными руками, Китти выбралась и стряхнула с платья комочки земли. Следом легко выпрыгнул Виктор. Сдул с элегантного костюма невидимые пылинки и с ледяной усмешкой уставился на ребят. В его глазах появился жестокий блеск. От близости свежей крови ноздри Китти жадно раздувались. Не двигаясь, вампиры смотрели на ребят горящими сине-голубым светом глазами.

Сашка чувствовал, как наваливается сонная одурь, рука, держащая фонарь, слабела.

– Сопротивляйся! – приглушенно каркнула Марселина.

Неимоверным усилием воли Сашка стряхнул оцепенение. Преодолевая сопротивление сгустившегося, пропитанного ужасом воздуха, он поднял руку с фонарем, сдвинул переключатель на полную мощность и интуитивно направил луч света на вампиров. Китти зашипела, как перекипевший чайник, и, спасаясь от слепящего света, спряталась за Виктора. Прикрывая рукой лицо, вампир отступил в угол.

– А-а-а! Не нравится?! – возликовал Сашка, наступая.

Его крик помог остальным сбросить расслабляющий дурман.

– Сашка, не подходи близко! – Димка придержал друга. – Так вот почему Марселина не нашла свежей могилы. Виктора захоронили в чужом склепе. Этой развалине лет двести, не меньше. Амбарцумовы были или очень добрыми, или очень глупыми, ни одного вампира не уничтожили. По сути они просто посадили их в тюрьму.

– Ага, изолировали от людей. Может, у Амбарцумовых был мораторий на смертную казнь для вампиров? Ну ничего, мы доведем дело до конца. Додержим их так до утра, а там и солнышко встанет, – радовался Сашка.

Но его радость была преждевременной. То ли под воздействием злой вампирской энергии, то ли из-за сырости батарейки стремительно садились.

– Еще фонарь! – не поворачиваясь, скомандовал Сашка.

Егор бесстрашно выступил вперед и зажег свой фонарь, направив свет на сжавшихся в углу вампиров. У Димки и Маши тоже имелись фонарики, но маленькие и маломощные.

– Осиновые колья! – приказала Марселина. – Доставайте осиновые колья и бейте их.

Но никто из ребят не хотел приближаться к вампирам. Страшно, да и противно вонзать острые осиновые колья в тела, похожие на человеческие. Это похоже на убийство.

– Сама бей! – огрызнулся Димка с молчаливого одобрения ребят.

Еще с полчаса они держали вампиров под прицельным, слепящим светом. Один фонарь потускнел, несколько раз мигнул и погас. Сашка отбросил ненужную железяку и взял у Егора другой фонарь. Но он понимал, что и этого хватит ненадолго. Как только свет начал мутнеть, Сашка приказал отступать к выходу. Сам он вышел последним.

Стараясь держаться подальше от света, вампиры двинулись следом. Ослепительным зигзагом очередная молния прорезала небо. Сашка зацепился за виток чугунной ограды, потерял равновесие и выронил в грязь фонарь.

– Бежим! – крикнул он.

Ребята бросились прочь. Бежать в связке было неудобно, веревка путалась, мешала, натягивалась, затрудняя движение. Могильные холмики опасно пружинили под ногами. Бежавший первым Димка с размаху прыгнул на очередной холмик, и земля предательски ушла вниз. Он упал, выхватил из кармана нож и резанул веревку:

– Бегите! – резво перевернулся на спину, чтобы встретить врагов лицом к лицу.

Вампиры разделились. Лиловое платье Китти промелькнуло мимо, а взрослый вампир задержался. Глаза зажглись малиново-красным огнем. Виктор кружил вокруг Димки, но ненавистный запах чеснока не давал ему приблизиться.

Хоть Димка и был защищен чесночной гирляндой, а под рубашкой сжимал осиновое распятие, сердце в ужасе рвалось из груди.

Ребята добежали до белого надгробия в виде креста и остановились. Димка остался позади, Марселина странным образом исчезла.

– Что будем делать? – хватая ртом воздух, спросила Маша. Страх отступил перед болью в бронхах. Ее грудь судорожно вздымалась, требуя притока кислорода.

– Побудьте здесь, а я пойду за Димкой, – решил Сашка.

– Нам нельзя разделяться, – справедливо возразила Маша. – Поодиночке они с нами быстро расправятся.

– Она здесь! – пронзительно закричал Егор, тыча пальцем в темноту.

В кровавых сполохах, озарявших кладбище, Сашка и Маша заметили изящную фигурку Китти.

Понимая, что бежать больше не сможет, Маша решилась на отчаянный шаг, сбросила с себя гирлянду из чеснока. Китти тотчас же оказалась рядом, цепкие пальцы впились в Машины плечи. Девочка тоже схватила вампиршу за плечи, не давая ей приникнуть для укуса. Стараясь не смотреть на сине-голубой парализующий свет, исходящий из глаз Китти, Маша мелкими шажочками разворачивалась лицом к надгробию и разворачивала вампиршу. Сашка и Егор с изумлением наблюдали за странными похожими на танец движениями.

Наконец, Маша стала теснить противницу назад. На лице Егора мелькнуло понимание. Он что-то тихо прошептал. Сашка взглянул на малыша как на вундеркинда. Да, Егор прав, Маша незаметно подталкивает вампиршу к белому надгробию. А надгробие сделано в виде креста. Увлеченная близостью легкой добычи, Китти не обращает внимания на то, что у нее за спиной.

С каждой секундой Маша слабела, вампирша была гораздо сильнее, и девочка выбивалась из сил, отвоевывая каждый сантиметр, отделяющий спину Китти от белого креста. Осталось совсем немного, и Маша поняла, что больше ни на миллиметр не сможет сдвинуть противницу, ее сил хватало лишь на то, чтобы удерживать исчадие ада в этом положении.

«Дураки, идиоты! Неужели не могут догадаться, что мне трудно бороться с ней?!» – в отчаянии думала девочка. А кроваво-красные губы Китти предвкушающе раздвинулись, обнажив длинные, острые клыки. И эти длинные, острые клыки медленно, но неотвратимо приближались к Машиной шее. А Маша молилась об одном – устоять на месте.

Вдруг резкий толчок в спину бросил ее на вампиршу. Холодные зубы коснулись горла, и Маша с риском свернуть шею отклонилась как можно дальше назад и вбок и изо всех сил оттолкнула Китти. Спина вампирши коснулась надгробного креста, и Китти испустила безумный, полный злобы вопль.

Сашка подобрал сброшенную Машей гирлянду и набросил на верхушку креста. С тихим шелестом чесночное ожерелье охватило крест и шею вампирши. Вторая гирлянда опутала ноги, третья, разорванная на две, притянула к кресту руки.

Китти была обезврежена, но Маша, Сашка и Егор остались без чесночной защиты.

Тем временем Виктор вырванным из ограды чугунным прутом зацепил и сдернул с Димки ненавистный чеснок. С кровожадной ухмылкой вампир склонился над мальчиком. Яростным движением Димка выхватил осиновое распятие и ткнул им в Виктора. Вампир отшатнулся, гнев исказил его бледное лицо. В этот момент до них донесся дикий вопль Китти. Забыв про мальчика, вурдалак молниеносно поспешил на помощь любимой племяннице. А Димка, пошатываясь, поднялся, подобрал чесночную гирлянду и неуверенным шагом побрел в сторону шума.

Из-за соседнего памятника шустро выскочила старая Марселина, подхватила Димку под руку и торопливо зашептала:

– Надо было брать кол и бить прямо в сердце.

– Раз вы такой специалист, не прятались бы, а взяли бы кол и били в сердце! – психанул мальчик.

– Я не могу! – возмущенно воскликнула Марселина. – Они мне не чужие!

– Ага, – внезапно прозрел Димка. – Вы просто боитесь! Если бы не боялись, сделали бы это раньше. Вы ведь знали, где лежит беспомощная Китти!

– Китти – моя воспитанница!

– Но Виктора-то вы ненавидели! Но вместо того, чтобы помочь мне, прятались за памятником и выползли с советами, когда опасность миновала!

После недолгого молчания старуха призналась:

– Я действительно боялась их! Досконально изучив литературу про вампиров, я поняла, что они обладают практически неограниченными возможностями. И только вы, по незнанию, могли вступить с ними в схватку и победить. Ты слышал афоризм «знание – сила»? Но я по собственному опыту знаю, знание не только сила, но и слабость!

Стараясь быть вежливым, Димка спросил:

– Простите, вы не могли бы поактивнее шевелить костями? Если не можете, то заныкайтесь в укромном уголке, я тороплюсь.

В это время Сашка, Маша и Егор заметили приближение вампира и заняли круговую оборону вокруг креста, к которому чесноком приковали Китти. Виктор с нечеловеческой скоростью перемещался с места на место, выбирая жертву.

Маша умирала от страха. В ней росла и крепла уверенность, что вампир нападет на нее. Мелькали отрывочные мысли: в начале века мужчины презирали женщин, считая их годными только для кухни и воспитания детей. Женщина должна подчиняться мужчине. Умом она не отличается от курицы. Женщины и дети наиболее беззащитны.

Девочка не ошиблась, Виктор набросился на нее. Она не стала убегать и отклоняться в сторону, понимая, что вампир все равно настигнет ее. Маша лишь позволила подогнуться ослабевшим от страха коленям, и нападающий пролетел поверх нее. Носками начищенных ботинок он зацепился за Машины плечи и, издав изумленный вопль, упал лицом в землю.

Маша хотела вскочить и убежать, но ослабевшие ноги отказались повиноваться. А вампир моментально поднялся и набросился на жертву. Но пары секунд передышки хватило ей, чтобы извлечь из-под рубашки серебряный крестик. Дождавшись, когда лицо вампира окажется в нескольких сантиметрах от ее лица, жаждущие губы раскроются, клыки сверкнут молочной белизной, Маша четко рассчитанным движением сунула крестик в оскаленный рот. Машинально Виктор захлопнул челюсть и конвульсивно вздрогнул. Ярко-синие глаза затянуло матовой дымкой, красные губы посерели, лицо мертвенно побледнело. Вампир упал, закатив глаза и широко открыв рот. Но Маша бдительно следила, чтобы крестик не выскользнул из жаждущих крови губ. Несмотря на испытываемое отвращение, она руками и ногами обхватила кровопийцу. На белом, как стерильный бинт, неподвижном лице вампира появились холодные капли пота.

Убедившись, что вампир лишен возможности действовать, Димка подошел к Китти и приложил осиновый крест к ее груди. На губах вампирши выступила алая пена. Димка убрал крест и сунул его между телами Маши и Виктора. Вампир страшно щелкнул челюстями, перекусил нитку, свисавшую с Машиной шеи, сделал глотательное движение и замер. В Димкиной душе рос благоговейный восторг перед простым деревянным распятием.

– Наверное, ты можешь встать, – робко заметил он Маше.

Маша задрала голову и взглянула на прикованную к кресту Китти. Голубые глаза вампирши излучали страх. Но в них мелькали проблески надежды.

– Нет, – прошептала Маша и плотнее прижалась к телу вампира. Ждать оставалось недолго, гроза давно кончилась, стремительно наступал рассвет.

Первые лучи солнца выглянули из-за верхушки высоченной сосны и осветили Китти. Прозрачное тело вспыхнуло голубым огнем, и вампирша пронзительно закричала. Так кричит смертельно раненый зверь.

Эхом ему вторил полный боли звериный рык Виктора. Безжалостное солнце коснулось и его тела. Жар, исходящий от горящего тела вампира, опалил Машу. Она вскочила, сбивая с себя воображаемый огонь.

Димка обнял девочку за плечи и внятно сказал:

– Солнечный огонь не тронул тебя.

Маша глянула вниз и перестала хлопать себя по груди и ногам. А вампир корчился на земле, превращаясь в пепел, очертаниями напоминающий человеческое тело. Но подул ветер, и пепел бесследно развеялся. В память о Китти остались висящие на кресте слегка опаленные огнем чесночные путы.

– Пора домой, – устало улыбнулась Маша.

Измотанные, в порванной и испачканной землей и сажей одежде, еле волоча ноги, ребята возвратились в деревню. Хитрая старая француженка полдороги семенила следом и объясняла, что не может уничтожать когда-то ей близких людей. Но ребята справедливо полагали, что все дело в страхе перед вампирами. В деревню Марселина не пошла, свернула на тропинку, ведущую к ее сторожке. На прощание она сообщила, что собирается уйти в монастырь, замаливать грехи, совершенные семейством Амбарцумовых.

– Свои бы лучше замолила, – буркнул ей вслед Димка.

Встретившаяся им Сашина мама возмущенно всплеснула руками:

– Вы выглядите так, будто участвовали в военных действиях! – и, заметив сажу, спросила. – Вы что, были на пожаре? Странно, но я вас там не видела.

К слову сказать, Ольга Александровна не слышала рассказа Марселины. Во время повествования бывшей гувернантки она управлялась по хозяйству, потом встречала из стада корову. Сашка оставил ей записку, в которой извещал, что они всей компанией отправились на рыбалку.

– А где пожар? – устало и безучастно спросил Сашка.

– Вы что, не знаете? Почти вся деревня тушила, да толку-то! – махнула рукой Ольга Александровна.

– Объясни, что сгорело?

– Молния ударила в развалины барского дома. Так полыхнуло, что потушить не удалось, сгорело дотла. Но если вы не были на пожаре, где испачкались сажей? – спохватилась Сашкина мама.

– Костер жгли, картошку пекли, – буркнул Сашка и попросил: – Дайте пройти, спать хотим смертельно.

– Если не хотите мыться, ложитесь на сеновале, – понятливо разрешила Ольга Александровна.

Ребята добрели до Сашкиного дома и залезли на сеновал. На душ сил не было. Сашка ненадолго задержался внизу и поднялся к ребятам с трехлитровой банкой молока и четырьмя кружками. Молоко моментально разлили по кружкам и выпили.

Маша зарылась в сено и сонным голосом спросила:

– Как вы думаете, они погибли?

Мальчики поняли, что под словом «они» Маша подразумевала чету Амбарцумовых.

– Маша, заметь, молния ударила не куда-нибудь, а в барские развалины! Знает, куда бить! – засыпая, успокоил девочку Димка.

– А если и не погибли, то оживить их некому, – заметил Сашка, мечтая побыстрее провалиться в сон.

Маша внезапно села:

– А почему тело Анны просто ссохлось, а ее муж раздулся и почернел?

– Все очень просто. Они выпили одинаковое количество жидкости, а разница в весе была значительная. Поэтому тело Анны ссохлось, но не разложилось, а тело Амбарцумова почернело и раздулось. Впрочем, через столько лет они должны были выглядеть куда хуже. Если бы не флорентийское снадобье, от них остались бы одни кости. Если бы остались! Тем более Амбарцумовы рассчитывали провести в покойниках всего полгода. А видишь, как получилось? – ответил Сашка.

– Мальчики, давайте поклянемся, что, если в этих краях появится что-нибудь, похожее на вампиров или живых мертвецов, мы вернемся и уничтожим их! – звенящим от волнения голосом предложила Маша.

– Я согласен! – приподнялся Димка.

– А я тем более, мне здесь жить, – встал на колени Сашка.

Лишь Егор промолчал, потому что крепко спал. Но ребята решили, что без него клятва будет неполной, ведь он наравне со всеми участвовал в уничтожении вампиров. Егора растолкали и все объяснили.

С закрывающимися глазами Егор встал в круг. Ребята взялись за руки и искренне поклялись вернуться, если в округе появится нечисть. Затем разомкнули руки, рухнули в сено и провалились в благословенный сон.

– «Сельская окружная школа под номером семь располагалась у самой границы пустынных и диких земель, простирающихся далеко на запад от города Аркхэма. Школьное здание было окружено небольшой рощей, состоявшей в основном из дубов и вязов, среди которых затерялись два-три старых клена; проходившая через рощу дорога вела в одном направлении к Аркхэму, а в другом, становясь с каждой милей все менее наезженной, – в глубь дремучих лесов, сплошной темной стеной маячивших на западном горизонте…»[1]

Анжи запнулась и с опаской огляделась. Над головой пронесся порыв ветра, взлохматил волосы «против шерсти» и словно подтолкнул ее в затылок: мол, не останавливайся, давай дальше. Анжи ткнулась макушкой в корявый ствол дуба, под которым сидела, прислушалась к молчаливой кроне и поежилась.

– А я все слышу! – раздался противный голос Глеба, и из темноты к ней прилетела шишка.

Вот гад!

Анжи послала «подарок» обратно, поправила свечку и пробежала глазами по строчкам.

Понаписали тут всякие, а ей отдуваться!

– «Само здание с первого взгляда произвело на меня неплохое впечатление, хотя в архитектурном плане оно ничем не отличалось от сотен других сельских школ, встречающихся здесь и там по всей Новой Англии, – несколько неуклюжее приземистое строение, стены которого, окрашенные в строгий белый цвет, издалека виднелись в просветах меж толстых стволов окружавших его деревьев»[2].

По ногам потянуло стылым холодом, что-то булькнуло в болоте, и Анжи почувствовала, как напряглась ее спина. Ей хотелось еще раз оглянуться, но темнота вдруг обступила ее со всех сторон, надавила на голову, заставив втянуть ее в плечи, коснулась ледяным дыханием ее пальцев.

– Я замерзла! – крикнула она дубу.

От этого крика пламя свечи дернулось, собираясь покинуть столь непочтительную компанию. Анжи испуганно прикрыла огонек ладошкой, отчего окружающая действительность стала непроглядно-черной. Анжи мгновенно представила, как десяток рук тянутся к ней из-под земли, как разверзается земля, и оттуда выходит ОН. ОН улыбается ей синюшными губами…

– А теперь совсем ничего не слышно!

На Анжи просыпался дождь из желудей.

– Если будешь молчать, то проиграла.

– А если ты будешь в меня всякой гадостью кидать, я домой пойду!

– Это не гадости, – голос уже звучал с другой стороны, и Анжи снова стало неуютно. Тоже мне, полтергейст недобитый! – Это глазки невинно убиенных младенцев.

Справа мелькнул сгусток мрака. Раздались быстрые шаги. Сознанием Анжи знала, что бегать здесь может только Глеб, но, когда темная фигура выскочила прямо на нее, когда мелькнули черные крылья, она не выдержала и вскрикнула.

Свеча опрокинулась, погаснув.

– У-у-у-у! – пронеслось что-то над ее головой.

Чтобы не получить по затылку чем-нибудь тяжелее желудей, она прикрылась книгой и стала отползать в сторону.

– Дурак, дурак, дурак, – быстро шептала она. – Ой, мамочки!

– Сейчас я вас настигну! Вот тогда вы и похохочете, – вовсю резвился Глеб, топая вокруг нее как слон.

Из-за этих горилльих прыжков она не сразу расслышала, что сверху, от Варнавицкой плотины, к ним бегут. Темноту разрезал свет двух фонариков.

– Ну, я так не играю, – разочарованно вздохнул Глеб и упал на землю рядом с Анжи. – Такую развлекуху испортили!

– Где они? – донеслось издалека. Черная гладь озера поглотила звуки и, казалось, утробно чвакнула, довольная подарком.

– Анжи! – раздался тоненький голосок, и Анжи недовольно нахмурилась.

Кто просил их соваться не в свое дело!

– Ну и зачем вы приперлись? – скривилась она, демонстративно закрывая ладонью лицо от света фонарика, хотя на нее-то он как раз не светил, а лупил прямо в Глеба. Но тот только ехидно усмехался и поводил своими руками-крыльями, при освещении оказавшимися всего-навсего полами огромного плаща.

– Зачем ты с ним пошла? – воскликнул Воробей и поджал губы. Кто-то когда-то сказал ему, что с такой миной он выглядит солиднее, но при этом забыл посоветовать взглянуть в зеркало. Никакой солидности, один детский сад, штаны на лямках.

– Тебя не спросили! – фыркнула Анжи и наклонилась, чтобы поднять книгу. Но Воробей оказался быстрее. Чуть не засветив фонарем Анжи в глаз, он подхватил томик и повернул обложкой вверх.

– Лавкрафт, – с презрением произнес он. – И ты веришь в эту чушь?

– Если ты не веришь, – ласково произнес Глеб, как всегда неожиданно появляясь совсем не с той стороны, с которой до этого стоял, и отбирая у Воробья книгу, – то какого вы сюда примчались? Негде гулять? Шли бы на кладбище!

– Сами вы другого места для свидания не нашли, как это чертово болото! – вспыхнул Воробей, отчего голос его стал еще пронзительнее.

– Ну ладно, хватит, пошли отсюда, – прервала разгорающийся скандал Анжи. – Вы еще подеритесь, вот мы с Серым похохочем. – И она демонстративно прошла мимо Воробья и подхватила под руку стоявшего рядом молчаливого насупившегося Сергея. – Пойдем, Сереженька, – пропела она, – пусть они здесь хоть до рассвета торчат.

Серый послушно двинулся обратно в обход пруда по еле видневшейся тропинке, которую скудно освещал свет фонарика.

– Да выключи ты свой прожектор, – капризным тоном приказала Анжи. – Из-за него вообще ничего не видно!

Серый и тут покорился. Ночь с готовностью заполнила все вокруг. Матово блеснула смоляная поверхность пруда, зашуршали потревоженные травинки.

– И как ты всего этого не боишься? – прошептал Серый, передергивая плечами. – Если бы не Воробьев, я бы давно уже спал. Он чуть окно мне не разбил, так сильно долбил в него. Я думал, мать проснется. – Серый замедлил ход. – И как там?

– Ой, да не верь ты этой ерунде, – наигранно громко фыркнула Анжи, оглядываясь, чтобы посмотреть, идут за ними или нет. Ей показалось, что она увидела за спиной две темные фигуры. Но тут в воде что-то громко булькнуло, и она споткнулась на ровном месте. Хорошо, что Сергей остановился и поддержал ее, иначе не избежать бы купания в большом пруду. – Здесь вообще ничего быть не может, сказки все это. Дела давно минувших дней!

Сергей тоже обернулся, но в отличие от Анжи ничего не увидел и в который раз поежился.

– А я бы не стал испытывать судьбу, – пробормотал он, с видимым удовольствием снова пускаясь в путь – тропинка впереди сужалась, переходила в деревянный настил, отчего идти им теперь пришлось друг за другом. Их одинокие шаги гулко отдавались в темноте.

– Ну что ты топаешь? – не выдержала Анжи, она изо всех сил старалась идти бесшумно, и ее тут же взбесила нарочитая громкость Серегиных шагов.

– Как это – топаю? – обиженно засопел Серый. – У меня мокасины на тихом ходу.

Анжи машинально глянула назад и вниз, и только сейчас до нее начало доходить, что ни от кроссовок, ни от мокасин такого топота не бывает. Звук же был такой, словно кто-то шел в тяжелых сапогах с твердыми каблуками, да еще подбитыми железными гвоздиками. Мало того, они уже несколько секунд стояли, а шаги продолжали звучать.

– Глеб, – позвала она. Больше так топать здесь было некому. – Воробей!

– Жека, ты? – Голос у Серого сорвался.

Вспыхнувший свет мазнул по притихшим деревьям, скакнул на светлые доски настила и вдруг выхватил из темноты невысокую фигуру бородатого мужика в странном одеянии – не то коротком пальто, не то длинном пиджаке с причудливым узором на месте пуговиц. Мужик недобро глянул на ребят провалами глаз и медленно приподнял руку с зажатым в ней пучком травы.

Свет фонаря дернулся вверх. Анжи пронзительно завизжала, оттолкнула опешившего кавалера и бросилась бежать. Ей казалось, что доски сами бросаются ей под ноги, специально пружинят, пытаясь сбросить ее в воду. Со всех сторон на нее навалились звуки и запахи. Вода плескалась, деревья шумели, дорога шуршала и – голоса, голоса, голоса! Они звучали отовсюду.

«Сельская окружная школа под номером семь располагалась у самой границы пустынных и диких земель…»

Эта фраза молнией сверкнула в ее голове, и стало ясно, что Анжи не выбраться отсюда. Она пропала. Окончательно и бесповоротно. Сто раз прав был Воробей – нельзя читать Лавкрафта ночью, нельзя! Дурацкий писатель с его дурацкими историями, от которых умирают!

Анжи пролетела вдоль пруда. Ноги вынесли ее на плотину. Деревья отступили. Стало заметно светлее, но ничуть не спокойнее. Ведь эта была та самая Варнавицкая плотина, по которой и днем-то ходить боязно, а ночью – так верная смерть.

Идти вперед, через парк, мимо мрачных лип, к дырке в заборе, а там – поле, пруд и дом. Тихий, теплый, уютный дом. Ну почему она раньше не ценила силу деревянных стен, надежную защиту железной крыши и прочной, обитой войлоком двери со старинным чугунным крючком, который не откроет ни одна противоударная техника!

Ой, мамочки! Ей бы только добраться до окна, и останется только толкнуть незапертые створки, легко подпрыгнуть и сразу же свалиться на диван, накрыться с головой одеялом и уже никогда никуда больше не ходить.

Все эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, и в ту же секунду Анжи поняла, что никакие силы на свете не заставят ее ступить на плотину. Пусть рушится мир и уходят под землю города – она туда не пойдет.

Анжи попятилась и прыгнула к забору. Ее уже не волновали ни высота, ни твердый грунт с другой стороны. Одним рывком она вздернула себя вверх и, не задумываясь, упала в объятия ночи.

Настырный петух уже третий раз орал под окном, словно лишний раз хотел убедиться, что его все услышали. Как будто в этом доме живут глухие!

Нет, не глухие, а сильно уставшие, поэтому не надо устраивать концерт под окнами!

Анжи повернулась на бок, попыталась спрятать голову под подушку и тут же взвыла от дикой боли. Болели локоть и плечо вверх до ключицы, ныла выбитая кисть, саднило коленки.

Петух невразумительно крякнул и, словно набравшись сил, заголосил с новой силой.

– Вот жаркое недобитое! – недовольно проворчала Анжи, садясь на диване.

Первые секунды ей казалось, что она еще спит, потому что картина перед ее глазами предстала невероятная. В зеркале напротив кровати отражалась она, была полностью одета, вусмерть перепачканная землей, с игривыми хвостиками на голове, с которых на чистый пол сыпались хвоинки и почему-то песок. И самое ужасное – она была в кедах.

Что же это она – как примчалась с плотины, так и упала на диван? А как она вообще добралась до дома?

Анжи помотала головой, и на пол свалился крошечный желудь.

«Ну вот, мозги уже вываливаются», – машинально подумала Анжи и схватилась за голову. Ой, мамочки, в какую историю она угодила!

Дела ее были неважнецкие. Нет, конечно, ничего криминального. Но событий было достаточно, чтобы с грустью вспоминать то время, когда всего этого не было и в помине.

Третий год Анжи приезжала с мамой в село Спасское, они у бабы Ариши снимали комнату в большом просторном доме. И так же который год сюда приезжал Джек Воробей с Лентяем, а вернее, Женька Воробьев и Серега Лентяев.

Вместе они не скучали. Во-первых, лес, во-вторых, пруд, в-третьих, бесконечные поля, ну и, в-четвертых, усадьба. Всем известное место – Спасское-Лутовиново, где когда-то жил писатель Иван Тургенев. А значит, каждую субботу и воскресенье толпы народа. Словом, веселье круглый год. При усадьбе парк, опять же пруды, овраги – только успевай придумывать куда пойти.

Но в этом году их веселой жизни пришел конец. И не то чтобы кто-то им попытался помешать лазить по оврагам и купаться в прудах. Они сами себе нашли приключение. И звали это приключение – Глеб Качев. Приехал он в Спасское всего неделю тому назад, но уже успел поставить всю их компанию на уши.

Все началось в тот вечер, когда их троица решила отправиться вечером «в поля», то есть спрятаться за ближайший холмик, развести костер и при свете звезд рассказать парочку свежих страшилок. Вполне невинное занятие, тем более что Анжи, она же Анжела Бавченкова, хвасталась своей храбростью, в подтверждение чего ходила в прошлом году в полнолуние на кладбище.

Воробей вместе с Анжи готов был идти в огонь и в воду, хотя и того и другого боялся. Но вот уже второй год он страстно любил Анжелу, поэтому соглашался немного и потерпеть. Серега же шел бесплатным приложением к Жекиной любви, потому что считался его другом.

Когда сборы были закончены, костер разведен, пакет сока выпит, а остатки чипсов еще выковыривались из зубов – в этот-то момент и появился Глеб. Высокий, улыбчивый, с зачесанными назад густыми волнистыми волосами, он произвел на Анжи неизгладимое впечатление, особенно в демоническом свете костра. Она и сама не заметила, как стала слушать его, открыв рот.

Зато это тут же заметил Воробей. Заметил, нахмурился и затаил злобу.

Впрочем, искать повода для обиды долго не пришлось: Глеб вел себя очень нагло. Для начала он высмеял всю их компанию, фырчал и прихохатывал, пока Воробей рассказывал наисвежайший ужастик, от которого у всех должны были волосы встать дыбом и затрястись руки.

Но Глеб все испортил. Он хватался за живот и талдычил, что все это – тихие «сказки на ночь», что так развлекается только малышня.

– Да у меня мать таких историй ваяет по тридцать штук на дню, – презрительно бросил он, и тут открылся главный козырь, припрятанный новым знакомым напоследок. Мать Глеба Качева оказалась известной писательницей, автором триллеров и страшилок. И приехала она сюда по какой-то путевке, выписанной Союзом писателей, чтобы собрать необходимый материал для книги.

– Какой здесь может быть материал? – как можно равнодушнее бросил Воробей, чувствуя, как стремительно теряет в глазах Анжи весь свой небогатый авторитет.

– Ой, темнота, – лениво махнул рукой Глеб, – а как же призрак на Варнавицкой плотине? – Он торжественно оглядел притихших ребят. – Ну, вы совсем, что ли, из деревни? – наигранно возмутился он. – Тургенева читать надо!

На этом месте им стоило бы обидеться, потому что Тургеневым им за летние месяцы все мозги прополоскать успели – куда ни повернешься, везде Тургенев: где-то был, куда-то ходил, что-то трогал. Как-то заскучав долгим зимним вечером по привольному лету, Анжи взяла книгу Тургенева, прочитала пару рассказов и теперь смело могла утверждать, что с жизнью и творчеством этого великого певца полей и рек была знакома.

– Ну, вы даете! – довольно хлопнул себя ладонями по коленям Глеб. – «Бежин луг» в пятом классе проходят! Его все знают! Там об этой плотине написано!

– И что там написано? – не выдержал Лентяй, не испытывавший пока к Глебу ни симпатии, ни антипатии. Ему было все равно, сидит человек – и ладно, главное, чтобы он не заставил их вспоминать всех писателей, которых они проходили в далеком пятом классе. Подумаешь, не помнят они что-то! Глеб – сын писательницы, ему и положено все помнить.

– Я «Бежин луг» в первую очередь перечел, – все больше расходился Глеб, не замечая, что слушатели его уже нервничают. – Какой смысл ехать и не знать куда?

– Что же ты знаешь? – мягко пропела Анжи, окончательно подпадая под обаяние нового знакомого.

– Ну, здрасте, – снова хлопнул себя по бокам сын писательницы. – Известная история! Дом этот старый барин строил, Лутовинов его звали, отсюда и усадьба называется «Спасское-Лутовиново». Короче, самодур он был – крестьян порол, житья никому не давал. Зато усадьбу отгрохал. Она потом почти вся сгорела, только флигель остался. Парк разбил, пруд выкопал. Короче, много чего натворил, а потом взял и помер.

Воробей демонстративно хихикнул, всем своим видом показывая, насколько для него эта история необычна. Но Глеб не снизошел даже до того, чтобы бросить в его сторону взгляд.

– Помер-то он помер, да не успокоился, – новенький сделал паузу, словно подчеркивая значимость своих слов. – Стали его с тех пор на плотине видеть.

– На Варнавицкой? – прошептала Анжи, от восторга с ходу выговаривая сложное название.

– Да, там. Ходит старик в длиннополом сюртуке и разрыв-траву ищет.

– Это еще что за пиротехника? – напомнил о себе Воробей.

– Дубина! – пригвоздил соперника к месту Глеб. – Волшебная трава, кто ее найдет, тот может клады и могилы открывать. А если покойник ее отыщет, то сможет выйти из земли. Вот он ее и ищет, снова хочет среди людей жить.

– А отчего ж не найдет, повывелась вся? – усиленно принижал значение сказанных Глебом слов Джек.

– Если бы он ее нашел, то все покойники выбрались бы наружу, а нам тогда только помереть осталось бы!

Все притихли, переваривая услышанное.

– Байда! – чересчур звонко произнес Воробей, лег на спину и уставился в пронзительно ясное ночное небо.

– Байда-то она, конечно, байда, – легко согласился Глеб, – только вот на плотину ночью ты вряд ли пойдешь.

– Делать мне больше нечего! – Воробей не выдержал и сел. Было видно, что он сильно волнуется.

– А вот я… ничего… не боюсь, – с большими паузами между словами произнесла Анжи и немного откинулась, оперевшись на руки. – Чего здесь бояться? И на плотине ночью я была.

– Ну, сходи еще раз, – развернулся к ней Глеб. – А я посмотрю.

– Сам иди! – вскочил Воробей. – И вообще – катись отсюда! – И через секунду добавил: – Мамочкин сынок!

Но Глеб на него уже не смотрел. Он нагло уставился на Анжи и демонстративно ее разглядывал. А она, как назло, надела короткий сарафан, полупрозрачную кофточку, только чтобы от комаров защититься, и открытые босоножки. Одним словом, если кому-то что-то надо было увидеть, все он увидел. От этого Джек еще больше разозлился. Не смел какой-то там непонятный Глеб, даже имея знаменитую мамочку, приставать к Анжи. Катился бы он отсюда куда подальше!

– А еще говорят, – дернул роскошными бровями Глеб, – что если ночью на кладбище читать книгу Лавкрафта, то непременно умрешь.

– Если ты будешь букварь читать ночью на кладбище, тебе уже можно будет местечко себе там присматривать, – флегматично перебил его Лентяй. – Еще то развлечение – ночью по кладбищу бегать!

– А ты книжки своей матери на могилках не пробовал читать? – попытался нарваться на конфликт Воробей. Но силы были неравны. Высокий крепкий Глеб – и тощий сутулый Джек. Исход битвы был предрешен заранее.

– А почему его читать нельзя? – Анжи подалась вперед, всем своим видом демонстрируя готовность идти за новым знакомым хоть куда.

– Потому что! – лениво протянул Глеб и начал ковырять палкой в угасающем костре.

Анжи смотрела на него, и ей вдруг показалось, что они одни во вселенной. Что никого-никого больше нет. Есть только этот луг, костер, звезды и – все! И еще ей почему-то привиделись кони. Целый табун, неспешно бредущий неведомо куда сквозь ночь. Тяжелый топот копыт тревожит темноту, храп, негромкое ржание.

Она даже глубоко вздохнула и зажмурилась – до того ей понравилась придуманная картинка.

– …его считали безумцем, впустившим в нашу жизнь богов и монстров из запредельной древности, – где-то далеко-далеко продолжал вещать Глеб. – Поэтому каждый, кто читает его книги, становится проводником для этих монстров из того мира в этот.

– Чушь собачья! – Джеку уже не сиделось на месте. – Тогда каждый, кто читает Графа Дракулу или Франкенштейна, должен был бы впускать их в наш мир. Столько книжек вышло – их давно бы тут толпы ходили, а что-то ни одного не видно.

– Это легко проверить, – пропела Анжи.

– Кладбище рядом, – подтвердил Серега. Видимо, ему сейчас тоже было хорошо.

– Вот и идите, – не выдержал Воробей и принялся затаптывать костер – посиделок на сегодняшний вечер ему было достаточно. – Только потом на свои похороны не зовите! Не приду!

Он ушел, даже не предложив проводить Анжи, чего с ним никогда до этого не случалось. На следующий день Джек держался обособленно, не пошел на общественный пляж, купался в камышах, всячески показывая, что новоиспеченная парочка его не интересует.

Анжи очень хотелось произвести на нового знакомого впечатление, поэтому без долгих колебаний она согласилась на эксперимент. Десять минут страха, зато потом на все лето Глеб будет в ее полном распоряжении.

А кладбище? Подумаешь, кладбище… Что с ней может случится? Ничего. Кладбищу сто лет, там уже давно никого не хоронят, все успокоились и мирно спят в своих гробах.

Первая неожиданность подстерегала Анжи уже вечером. Глеб притащил книгу, и оказалась она весьма внушительной.

– Ее что, всю читать надо? – удивилась Анжи, взвешивая на ладони солидный том. – Может, лучше тогда Тургенева? У него рассказики короткие.

– Тургенева будешь утром читать, пошли, – грубо прервал ее разглагольствования Глеб. Облачен он был в старую шляпу с пыльными полями и широкий плащ-дождевик, укутавший его с головы до пят.

Но направились они не в сторону кладбища, виднеющегося на пригорке, а к парку.

– Это мы куда? – забеспокоилась Анжи. А ну как юноша передумал и решил утопить ее в большом приусадебном пруду?

– Я местечко другое нашел, – бросил на ходу Глеб. – Круче, чем кладбище.

Справа от центрального входа в парк стояла церковь, а перед ней – маленький белый домик. Днем легкая и светлая, сейчас, в темноте, церковь выглядела зловеще. Она словно нависала над Анжи, предупреждая, что никуда ходить не надо. Но Анжи только плотнее сжала губы. Ничего, скоро все закончится, и она потребует от Глеба расплаты. Одним кино он не отделается. Будет весь месяц ходить с ней на пруд!

– Там ведь закрыто! – вспомнила она. – Музей до семи работает.

В ответ Глеб презрительно фыркнул и полез под кусты, густо росшие за церковью.

Анжи оставалось только удивляться – всего неделю здесь, а знает окрестности лучше, чем они с Воробьем и Лентяем, хотя их троица приезжает сюда уже третий год.

– Давай сюда, здесь дыра под забором.

И правда, корневая система кустов и веселые весенние дожди сделали под оградой небольшую ложбинку, в которую вполне мог протиснуться тринадцатилетний подросток.

По-хорошему, в этом месте Анжи стоило хотя бы насторожиться. Все-таки не каждый день она нарушает закон и проникает на закрытые территории. Но ее гнала вперед маячившая перед ее мысленным взором перспектива утереть нос Воробью, Лентяю, да и вообще всем мальчишкам, вместе взятым.

Усадьбу со всеми хозяйственными постройками они оставили слева, сразу углубившись в парк.

Знаменитая липовая аллея встретила их с неприветливой настороженностью. Старинные деревья, помнившие более достойных посетителей, поскрипывали над их головами.

– Ну что, на плотину? – спросил Глеб, останавливаясь около исторического дуба, который двести лет тому назад посадил сам Тургенев.

Глеб улыбался, предвкушая веселую забаву – в темноте были хорошо видны его белые зубы.

– Тогда уж сразу на могилу Лутовинова, – хмыкнула Анжи. Ей не нравился его тон. В конце концов она не обязана с ним никуда тащиться. Захочет – развернется и уйдет. Дырка под кустами не закрыта, пройти может кто хочет.

– На могилу, так на могилу, – легко согласился Глеб и повернул от дуба налево вдоль пруда.

Большой пруд тихо спал, вздыхая в ночной тиши то гомоном потревоженных птиц, то внезапно вырвавшейся на поверхность воды стайкой пузырьков. Хорошо утоптанная дорожка провела их вдоль воды и побежала направо, они же пошли прямо. Ночная роса тут же намочила легкие кедики, и Анжи почувствовала себя неуютно.

– Если верить Тургеневу, то являлся старый барин где-то здесь…

Глеб сделал широкий жест рукой. Болотистая низина с редкими малорослыми елочками и непонятно откуда здесь взявшейся копной сена. Справа и слева вокруг низины росли деревья.

– Ну что, выбирай, где сядешь, и начинай читать.

Анжи переступила с ноги на ногу, под кедами чавкнула влажная почва.

– А на чем здесь сидеть? – жалобно спросила она, казалось, только сейчас поняв всю глупость ситуации.

– Не хочешь сидеть – стой! – легко бросил Глеб и в два широких прыжка добежал до ближайшего дуба. – А я буду наблюдать.

Анжи шагнула туда-сюда, соображая, как лучше поступить. Торчать столбиком посреди болота – глупо. Хорошо бы к чему-нибудь прислониться, тогда хотя бы со спины можно не ждать внезапного нападения.

Нападения – чего? Кого? А неважно! Чего-нибудь. Вдруг это что-нибудь (или – кто-нибудь…) вздумает прыгнуть на нее сверху? Или решит наброситься со спины?

Но, с другой стороны, показывать, что ей страшно, и метаться по сырым кустам тоже не хотелось.

Хотя что она время теряет? Пару страниц прочтет, и можно идти домой.

Анжи с готовностью раскрыла книгу и секунду тупо смотрела в еле белевшую страницу.

– Эй, а как я читать-то буду без света? – крикнула она в темноту.

Из-за дуба возник неясный огонек и поплыл в ее сторону. Добрый Глеб спрятался в свою плащ-палатку, так что его совершенно не было видно. Только рука торчала. И в ней была зажата свечка.

М-да, сервис…

Свечка перекочевала в ладонь Анжи, а сам Глеб снова растворился в ночи.

Анжи решительно направилась к дубу.

Ладно, и за это он заплатит!

Она уселась на влажную землю, положила на колени книгу, пристроила огарок так, чтобы его свет падал на страницы, и набрала в легкие побольше воздуха:

– Говард Лавкрафт, – прочитала она. Собственный голос показался ей глухим и охрипшим. – «Ведьмин Лог»…

А потом примчались эти… рыцари! И все испортили. Собственно говоря, как-то так все и происходило, если она ничего не путает.

Анжи опять потрясла головой, словно вместе с песком пыталась вытряхнуть оттуда и неприятные воспоминания.

Если бы мальчишки не прибежали, все закончилось бы мирно. Хотя дурацкий Лавкрафт ей совсем не понравился. Нет, хорошо, что прилетел Воробей! Продолжи она читать дальше – и без всяких привидений коньки бы отбросила. Неприятная книга. Было в ней что-то… Может, и правда она границу между мирами открывает?

Анжи дернула резинку, освобождая спутанные волосы. Голове сразу стало легче.

Что же, жизнь возвращалась. Беспокоило ее одно – кого-то ведь она видела в свете фонаря! И если не верить во всяких там призраков и духов, то был это живой человек. А какому нормальному живому человеку придет в голову гулять ночью вокруг пруда на закрытой территории музея?

– Ты жива? – раздалось над ее головой, и от неожиданности Анжи подпрыгнула на диване.

Серега висел на подоконнике, перед ним лежала книга.

– Придурок, – выругалась Анжи, пытаясь силой заставить свои руки не дрожать. – Не мог нормально в дверь войти? Так и заикой остаться недолго.

– Ничего, заикой ты еще станешь, – щедро пообещал Лентяй. – Когда Жеку увидишь.

– Пусть лучше не появляется, – буркнула Анжи. – Убью при встрече! – Она и сама не заметила, как сделала виновником всех своих ночных несчастий незадачливого Воробья. – А ты зачем с этой библиотекой приперся? – ткнула она в потрепанную книгу. – Тоже решил эксперимент на кладбище устроить? Так это не ко мне, а к детям писателей.

– Ты только посмотри! – Серый бросил на диван книгу. – Это же настоящий учебник по самоубийству!

На обложке был нарисован мужчина с ружьем на плече, идущий по полю, у его ноги застыла собака. Под картинкой стояла знакомая фамилия: «И. Тургенев. Записки охотника».

– И что я тут должна читать? – лениво потянулась к книге Анжи. – Новую букву алфавита изобрели?

– Этот сын писателя вчера говорил про «Бежин луг».

Лентяй перевалился через подоконник и сполз на диван.

Увидит хозяйка, баба Ариша, – убьет! Она терпеть не может этих городских штучек – срезать расстояние и вместо двери заходить в окно. Да еще в уличных ботинках по дивану. Хотя после ночевки в кедиках Анжи уже ничего не было страшно.

– Ну да, типа, в пятом классе проходили. – Особенно напрягать мозги и вчитываться в сложные слова Анжи не хотелось.

– Что там проходить? – Лентяй отобрал у нее книгу и стал быстро перелистывать. – Как такое вообще могли напечатать? Тут все сплошняком про привидения и про леших. И о Лутовинове твоем, знаешь, сколько? Я прочитал, у меня мурашки в душе поселились, а ты, как дура, поперлась ночью! Правильно Жека этому писательскому сынку врезал. Жалко, что мало.

– Они подрались?! – ахнула Анжи.

С одной стороны – супер! Из-за нее еще никто никогда не дрался. А с другой – все, Воробей может к ней больше не подходить. Если он поднял руку на Глеба, она его близко к себе не подпустит.

– Да что там – подрались… Так, руками помахали, – пробормотал Серый, увлеченный поиском нужной страницы. – Смотри, я карандашом выделил. Вообще мрак!

Анжи нехотя пробежала глазами по строчке, но тут же зацепилась за знакомое слово – Варнавицы – и стала читать внимательнее.

«– А слыхали вы, ребятки, – начал Ильюша, – что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?

– На плотине-то? – спросил Федя.

– Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место так нечистое, и глухое такое. Кругом все такие буераки, овраги, а в оврагах все казюли водятся…»

– Кто такие казюли? – перешла на шепот Анжи.

– Козы какие-то, наверное, – поморщился Лентяй девчачьему нетерпению. – Дальше читай, только громко не ори.

«– А вот что случилось. Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд еще был глубок; только могилка его еще видна, да и та чуть видна: так – бугорочек… Вот на днях зовет приказчик псаря Ермила; говорит: «Ступай, мол, Ермил, на пошту». Вот поехал Ермил за поштой, да и замешкался в городе, а едет назад уж он хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит… Вот и едет Ермил через плотину: такая уж его дорога вышла. Едет он этак, псарь Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, – что ему так пропадать», да и слез, и взял его на руки… Но а барашек – ничего. Вот идет Ермил к лошади, а лошадь от него таращится, храпит, головой трясет; однако он ее отпрукал, сел на нее с барашком и поехал опять: барашка перед собой держит. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, – говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…»[3]

От неожиданной концовки Анжи вздрогнула и подняла глаза на приятеля.

– Это правда, что ли?

– Раз пишут, значит, правда! – Серый отобрал книгу и ласково прижал ее к груди. – А ты с Лавкрафтом туда полезла. Тут и о самом Лутовинове есть. Действительно, ходит он по плотине и разрыв-траву ищет, хочет из могилы выйти.

На мгновение Анжи забыла, как дышать. Ей вспомнился вчерашний мужик, внезапно возникший перед ними возле пруда. Уж не старый ли это барин?

– Ты помнишь?

Вопрос этот они задали одновременно и испуганно уставились друг другу в глаза.

– Вот черт! – тихо ахнула Анжи. – А может, он безобидный? – со слабой надеждой в голосе спросила она.

– А может, его вообще нет? – поддакнул Серый и резко встал. – Я знаю, где это можно узнать.

– В усадьбе!

Двойной их выкрик прозвучал так громко, что петух за окном, собиравшийся зайти на распевку по третьему кругу, поперхнулся и рванул под забор.

Часть пути Лентяй держал Анжи за руку, и выходило, словно бы он ее тащит за собой. Но около пруда Анжи вырвалась вперед и к центральным воротам подбежала первой.

Им пришлось час слоняться по аллеям и нарезать круги вокруг усадьбы, пока не собралась экскурсионная группа и усталая женщина в очках с пережженной химией на голове не повела их по парку. Анжи с Серым старались держаться так, чтобы не попадаться лишний раз на глаза лекторши – их легко могли прогнать.

Маршрут экскурсии был постоянным – усадьба с рядом безликих комнат, парк с неизменной липовой аллеей, дубом, беседкой, змеиной дорожкой и, конечно, прудом.

Сотрудница вяло рассказывала о том, как во время Великой Отечественной войны в парке вырубались деревья, о том, как восстанавливали березовую рощу. О пруде и плотине экскурсоводша упомянула мельком и повела гостей обратно к усадьбе.

– Как? И все?! – ахнула Анжи. – А как же призрак?

На ее возглас отреагировала только одна женщина, одетая в легкий сарафан, с ярким шарфом на голове:

– Какой призрак?

– На плотине! – как о чем-то само собой разумеющемся ответила Анжи. Из серии – кто ж о нем не знает?

– А вот тут дети просят рассказать о призраке, – крикнула женщина в согнутую спину экскурсоводши.

– Это не наши дети, – недовольно буркнула та через плечо.

– Хорошо, тогда мне расскажите, – мило улыбнулась женщина и сняла темные очки.

В первую секунду Анжи показалось, что она где-то видела эту женщину. Уверенный разлет бровей, насмешливый взгляд, пухлые губы… Но что-то ей мешало узнать ее окончательно. Что-то такое должно было быть еще, чтобы все встало на свои места.

– Прочитайте «Бежин луг», там все написано. – Экскурсоводша не собиралась сдаваться.

– А что там написано? – заупрямилась женщина.

– Местные предания, среди которых есть легенда о Варнавицкой плотине, – сухо ответила музейный работник. – Местные считали, что старый барин, заложивший здесь усадьбу, не успокоился после смерти и ходил по плотине в виде призрака, искал разрыв-траву. Хотел выбраться из могилы.

– Это правда? – При одном упоминании о старике Лутовинове Анжи стало нехорошо.

– Девочка, конечно, нет! – недовольно поджала губы экскурсоводша.

– Как выглядел этот старый барин? – перехватила инициативу женщина и сбросила с головы шарф. Волосы ее оказались коротко подстрижены, отчего она стала смахивать на мальчика. Мальчика! Вот откуда Анжи ее знает! Женщина похожа на Глеба, значит, это его мать, известная писательница, автор мистических книг… Приехала легенды собирать.

– Ну, как может выглядеть человек, живший триста лет тому назад? – начала выходить из себя научная сотрудница, которую работа на природе должна была сделать доброй, но почему-то не сделала. – С бородой и в кафтане. В усадьбе есть его портрет. Сходите и посмотрите.

– А в наше время его видел кто-нибудь идущим ночью по плотине? – не удержалась от вопроса Анжи.

– Не знаю, я по ночам сплю, – буркнула экскурсоводша и пошла по тропинке к усадьбе.

– А что такое разрыв-трава? – Лентяй стоял чуть в стороне, поэтому успел задать свой вопрос как раз в тот момент, когда работница музея проходила мимо.

– Вот вам разрыв-трава, – экскурсоводша сорвала первую попавшуюся травинку и сунула в руки Серому. – Несносные дети, – бросила она через плечо, удаляясь.

– Какая же это разрыв-трава? – расстроенно пробормотала Анжи, разглядывая подарок, доставшийся Лентяю. – Это же клевер!

– Это на удачу! – Женщина протянула руку и взяла веточку с тремя листиками. – Его надо носить с собой, тогда он будет способствовать продвижению всех дел. Если клевер увидишь во сне, то непременно в ближайшее время влюбишься.

Анжи стремительно покраснела и демонстративно отвернулась.

– Что за чушь? – дернула она плечом. – Разрыв-трава-то как выглядит?

– А тебе зачем? – усмехнулась женщина, возвращая на нос солнцезащитные очки. – Клады искать?

– Нельзя как будто просто спросить? – фыркнула Анжи, доброжелательный тон женщины ее раздражал. – Все равно такой травы не существует.

– Ну почему же? – Писательница глянула в спину удалявшейся лекторши и, видимо, окончательно решила изучать усадьбу без посторонней помощи. – Я даже могу сказать, что это такое.

– Ну и что? – сквозь зубы спросила Анжи.

Выглядело это настолько неучтиво, что Серый дернул ее за рукав.

– Да вон она! – Писательница ткнула пальцем в сторону густой поросли папоротника.

Анжи зайцем скакнула в ту сторону и зашарила руками в кустах, надеясь заметить что-нибудь необычное.

– Брось! – шагнул следом за ней Ленивый. – Пусть барин сам ищет свою траву. Не нарывайся.

– Тебя мне только тут не хватало! – отпихнула его Анжи и снова углубилась в заросли.

– Не ходи далеко! – раздался насмешливый голос писательницы. – Ты на ней стоишь!

– На чем я стою, если это папоротник! – отозвалась Анжи. – Разрыв-трава-то где?

Первым полез из зарослей Серый.

– Вы правда писательница? – как можно небрежнее спросил он, но в глаза собеседницы заглянул заискивающе. – Мы Глеба знаем.

– Так вот с кем он ночь провел! – усмехнулась женщина, и темные очки снова оказались в ее руке. – А я-то думаю, где он синяк такой заработал? На плотину ходили? И как, встретили барина?

– Никого мы не встретили, – насупилась Анжи. Она тоже стояла на дорожке и теперь отряхивалась от колючек чертополоха, щедро наградившего ее репешками.

– Какие вы тут легенды собираете? – продолжал светскую беседу Лентяй, не замечая сокрушенных охов Анжи.

– Плащ испачкан, Лавкрафта нет, все свечи перетаскал, сидит дома с разноцветной физиономией, боится на улицу нос показать, – легко перечислила писательница. – А за книгой, я так понимаю, мне надо на плотину идти?

– К оврагу, – буркнула Анжи, сдаваясь. – Неужели о Лавкрафте все правда?

– Ты-то жива, хоть и читала, – взгляд у писательницы был мягким и внимательным, он словно пытался ненавязчиво протолкнуться сквозь глаза и проникнуть в мозг, узнать, о чем человек думает. – Хотя был один такой случай. Молодой человек на спор пошел на кладбище, сел читать рассказ «Извне», а утром его нашли мертвым. Что с ним произошло, никто не знает. Кстати, – она повернулась к Анжи, – у меня этого рассказа нет. И книга всего одна, так что ее стоит найти. Ну что? Пойдем, покажешь? – И она стала спускаться обратно к пруду.

Анжи покосилась на Серегу. Если бы он посмотрел на нее, то уже через секунду они вдвоем бежали бы к центральным воротам, подальше от всей этой чертовщины. Но Лентяй пошел следом за писательницей, словно она его на веревочке вела. Вот ведь балбес! Давно бы сбежали, и никаких вопросов. А теперь еще за книгу отвечать.

Она даже не помнила, куда ее дела. Сидела, читала, увидела свет фонариков, вскочила… То ли вернула она книгу Глебу, то ли нет…

За этими размышлениями Анжи не заметила, как спустилась к пруду. Серый с писательницей уже вовсю о чем-то говорили, она показывала руками то в сторону плотины, то на овраги, то на поля.

– Тургенев вообще далеко не такой простой писатель, как это принято считать…

Анжи догнала их и пристроилась в хвосте, так что теперь и ей перепал кусочек лекции.

– Ученые выделяют у него целый цикл мистических повестей. Ясно, что не все из того, о чем он писал, выдумано. Что-то он брал из жизни. Легенды, слухи, сплетни. О старом барине – легенда известная. Но где-то здесь еще есть могила утопленника, русалочье болото…

Анжи передернула плечами. Даже при свете дня слушать все эти истории было неприятно.

– Грань между миром живых и миром мертвых – тонкая. Где-то верили, что границу эту можно перейти только в определенные дни, как в праздник Хэллоуина. Кто-то считал, что сделать это можно только на кладбище или в склепах. Славяне в этом отношении были самыми раскрепощенными. В их поверьях мертвые сами могли вернуться в любой момент. Хоть днем, хоть ночью, хоть на кладбище, хоть на оживленной улице.

Анжи сглотнула неприятный комок, застрявший в горле, и поежилась. Вот черт дернул Серого обо всем этом спрашивать!

– Кстати, – писательница бросила взгляд через плечо, ни секунды не сомневаясь, что Анжи идет за ней. – Завтра знаменитая ночь на Ивана Купалу, ночь, когда разная нечисть обретает всю свою силу. Тогда-то и зацветает твоя разрыв-трава.

– Папоротники размножаются спорами, – проявила свои глубинные познания в области биологии Анжи.

– Это обыкновенные папоротники, – улыбнулась женщина. Ее скорее забавляла колючесть девочки, нежели задевала. – А волшебный папоротник зацветает только один раз в году, в колдовскую ночь. И цветет он так быстро, что не все успевают его сорвать.

– Что тут успевать? Подошел да бери. – И Анжи демонстративно пнула ногой развесистый лист папоротника.

– Если бы все было так просто!

Писательница сделала неуловимое движение, пропуская Анжи вперед, и вот уже по тропинке они шли втроем, и Анжи из просто спутницы превратилась в собеседницу. Но заметила она это, только когда они добрались до оврага. До этого она, не помня себя, слушала невероятный рассказ.

– Разрыв-траву охраняет нечисть, поэтому, придя на место, первым делом надо очертить вокруг себя круг, чтобы злые силы не могли до тебя добраться. А как увидишь ослепительно яркий блеск цветка, его надо сорвать, сделать на пальце надрез, положить его туда и бежать прочь, не оглядываясь. Потому что, если оглянешься, цветок пропадет, а самого тебя уничтожит нежить. Ну, и не забывать чураться. То есть говорить: «Чур меня!»

– А как определить, где он расцветет? – Серый был во власти рассказа. Он даже слегка забегал вперед, чтобы заглянуть в глаза писательницы, больше смотревшей на дорогу, чем на собеседников.

– Надо найти самые большие листья папоротника, чтобы они были похожи на орлиные перья. Когда цветок расцветет, вокруг станет светло как днем, при этом прогремит гром и земля сотрясется.

– Что-то я не помню, чтобы гром без дождя гремел, – нахмурилась Анжи.

– Да? – Писательница наградила ее очередной своей странной улыбкой. – А много ты помнишь? Например, где ты была вчера?

Они остановились на краю оврага. Анжи пришлось еще раз поежиться, потому что ночные воспоминания были свежи, а вместе с ними в памяти вставал пережитый ужас.

Днем овраг выглядел мирно. Елочки, стожок, развесистый дуб.

– Ага! – Писательница что-то подняла около дуба. – А вот и свечка!

Анжи молча подошла к дереву, обогнула его.

Здесь она, значит, сидела, оттуда выскочил Глеб, от пруда прибежали ребята.

– Мы потом с Сережей туда пошли, – махнула она рукой в сторону плотины. – А Глеб с Джеком здесь остались. И, кажется, книга была у Глеба.

– Да, интересное место, – протянула писательница, с видимым удовольствием оглядывая чахлый пейзаж и даже втягивая носом воздух. – Здесь бы года два прожить, и такое можно написать…

Уже не обращая внимания на своих спутников, женщина пошла обратно к пруду, спустилась на деревянный настил и легко зашагала вокруг воды.

Днем пруд был самым обыкновенным водоемом, ничего тебе таинственного или грозного. По его голубой поверхности бежала легкая рябь, на которой, как кораблики, покачивались опавшие с деревьев листики. Местами деревья нависали прямо над водой, а там, где берег вырывался из зеленого плена, росли камыши и тянулись илистые прогалины. Щебет птиц отражался от зеркальной поверхности пруда и возвращал их песни небесам.

Тут же захотелось раздеться и окунуться в эту манящую прохладу. Но некстати на ум пришел рассказ о русалках и утопленниках, и Анжи на всякий случай отошла подальше от воды. А то кто его знает, может, стоит только руку опустить, как тебя утянет на дно! И тебе потом будет все равно, отчего ты утонул – русалки защекотали или ты сам захлебнулся.

Треснул сучок, колыхнулась ветка. Накрученная собственными фантазиями, Анжи вскрикнула и остановилась.

Ей показалось, или в кустах действительно кто-то прошел?

«Кия, кия!» – заорала птица, и, с шумом пробиваясь сквозь листву, на озерный простор вырвалась какая-то пернатая живность и исчезла в овраге.

Анжи глубоко вздохнула и закрыла глаза. Кровь бешено стучала в голове, колотилось сердце. Вот так свяжешься с придурками, потом сама заикой станешь. Кто бы ей вчера сказал, что она испугается обыкновенной утки!

Анжи отвела в сторону ветку и вгляделась в полумрак.

Ничего здесь не было. Тонкие стволы орешника, пестрые березки, осинки. В следующую секунду на нее глянули большие печальные глаза. Ей снова почудилась борода, длинный кафтан…

От ужаса она упала на колени, но никто не спешил ее схватить, затащить под деревья и съесть. Птицы все так же приветливо щебетали, сквозь листву пробивалось жаркое июльское солнце, земля не торопилась дрожать, раскалываться и поглощать некстати появившегося на этом месте человека.

Анжи подняла глаза. Перед ней был куст волчьей ягоды. Невысокое растение с тоненькими палочками и узкими листочками, щедро усыпанное крупными красными ягодами. Наверное, игра света, солнечные блики или еще что-то создали впечатление, что на Анжи кто-то смотрел.

– Глупость какая, – пробормотала она, хлопая ладошкой по растопырившимся листьям. Куст качнулся, открывая то, что находилось за ним.

На высоком пеньке лежала хорошо знакомая книга. Вид у нее был такой, словно ее только что читали и на секунду отошли, оставив открытой. Легкий сквознячок шевелил странички. Из середины книги что-то торчало. Что-то, похожее не то на перо вороны, не то на… папоротник.

Анжи забыла, как дышать. Ей очень захотелось убежать отсюда. Бежать, куда глаза глядят, только бы подальше от всей этой чертовщины. Но ноги совершали обратное движение – они шли вперед, переступали через ветки. Рука уже тянулась к книге. Ветер дунул сильнее, и страницы услужливо открылись на заложенном месте. Глаза машинально пробежали по строчкам: «Внешний вид Амброза неприятно поразил меня; он сильно похудел и осунулся. Вместо бодрого румяного человека, каким я его видел в последний раз почти четыре года тому назад, передо мной стояла жалкая пародия на моего кузена. Изрядно уменьшилась и его природная живость, разве что рукопожатие было по-прежнему крепким, а взгляд ясным и проницательным, как в былые годы»[4].

Солнечный лучик скакнул, и стало заметно, что страница не только заложена. Только что прочитанный ею абзац был подчеркнут. И подчеркивание это сделано не карандашом и даже не ручкой, а ногтем. Большим и сильным ногтем, какие бывают на лапах хищников. Острые, разрывающие бумагу и вспарывающие человеческие тела.

– Ой, мамочки! – всхлипнула Анжи и попятилась. По заду ее хлестнул куст волчьей ягоды. Она взвизгнула и прыгнула в сторону, влетев в колючие ветки дикого шиповника, дальше пошли заросли крапивы. Анжи запуталась, где выход из этого бурелома. Ей казалось, что от пруда она сделала пару шагов, а вот она все бежала и бежала, и конца этому лесу видно не было.

– Помогите! – вопила она, продираясь сквозь внезапно вставшие у нее на пути елочки. – Лентяй! Воробей! Мамочка!

Еловая ветка больно дернула ее за волосы, отчего она чуть не опрокинулась на спину. Кедики скользили по хвое, и она чудом удерживалась на ногах.

– Анка! – раздалось издалека.

– Серега! – Анжи забилась в колючих объятиях кустов. – Ай! Мама!

Она шла, спотыкалась, падала, снова вставала и, уже не открывая глаз, упрямо двигалась вперед, надеясь, что когда-нибудь это мучение закончится. Потом ее кто-то хватал, она отпихивалась, брыкалась. Ей все виделось, что над ней склоняется страшный дед с бородой и протягивает ей чахлый пучок какого-то растения.

– Разрыв-трава, разрыв-трава, – воет он, распахивая черный провал рта. – Помоги!

– Помогите! – заверещала из последних сил Анжи, и на голову ей полилась вода.

– Ты книгу-то отдай, – услышала она голос, и только сейчас почувствовала, что изо всех сил прижимает к своей груди что-то небольшое и плоское. И это что-то у нее пытаются забрать.

Рядом она разглядела Лентяя с кепкой в руке: из этой кепки он лил на нее воду. Писательница сидела рядом на корточках и мягко гладила ее по плечу.

– Чего ты испугалась? – с тревогой заглядывала она в совершенно очумевшие глаза Анжи. – Это кулик, птица такая. Она не страшная.

– Я… книгу… – прошептала Анжи, роняя свою страшную ношу. – Там лежало… – Она ткнула пальцем сначала в одну сторону, но указала на плотину, потом в другую – но там оказался парк с усадьбой. И только потом она обернулась.

Полоска леса, отделяющая пруд от поля, была до того узкой, что даже просвечивалась. Ни заблудиться, ни потеряться там было нельзя. Видна была и одинокая елочка, невысокая, пушистая – как в ней можно было застрять, непонятно? Анжи схватилась за голову. Волосы были растрепаны, резиночка потерялась.

Что же это получается? Она сама себя испугала? Еще этот чертов волчий куст!

Ей вдруг стало неловко. Решат, что она психопатка припадочная, и больше к ней близко никто не подойдет.

– Может, тебе голову напекло? – с сочувствием спросила женщина.

– Ага, болит, – буркнула Анжи, ощупывая голову. – Место какое-то здесь… не очень. Еще рассказы эти…

– Извини, если я тебя напугала, – растерянно пробормотала писательница, и только сейчас Анжи поняла, насколько эта женщина не похожа на Глеба. Ну, совершенно не похожа! Глеб в такой ситуации сказал бы какую-нибудь гадость.

– Идем, – дернул ее за руку Лентяй. – До свидания, – кивнул он женщине. – Извините. – И потащил несопротивлявшуюся Анжи вокруг пруда, через парк, к центральным воротам. – Ну, ты совсем головой стукнулась, – ворчал он по дороге. – Это же известная писательница! Я ее по телевизору видел. Ее Светланой зовут, а псевдоним – Агния Веселая.

Они уже ступили на петляющую дорожку, похожую на длинную змейку, когда Анжи обернулась.

Писательница Светлана Качева стояла на прежнем месте и внимательно смотрела им вслед.

Очень внимательно.

Чересчур внимательно.

Сумрачно было на душе у Анжи. Сумрачно и как-то стыло. Словно вынули из нее солнце и веселый плеск воды, а вложили тухлое болото. Что-то тревожное поселилось внутри. Ощущение грядущей опасности, что ли?

Хотя какая опасность? Солнце, пруд, пестрохвостые петухи, которых так весело гонять по дороге, велосипед, бесконечные тропинки и дорожки, прохлада оврагов.

Нет, не радовало все это Анжи, не радовало. Она сидела дома за столом, подперев голову руками, и наблюдала, как трудолюбивый муравей тащит по белой скатерти крошечную сахаринку. Давно тащит, уже полстола прошел. Вот только куда тащит, непонятно. Стол кончится, и ухнет этот муравей вместе со своей добычей на пол. В лучшем случае его растопчут, в худшем – помрет сам в страшных мучениях, потому что не залезть ему по обоям на подоконник, не залезть.

Анжи уже подумывала было пожалеть страдальца и раздавить его стаканом с недопитым молоком, когда в окне показалась насупленная физиономия Воробья.

Джеку невероятно шла его кличка. Воробьем он и был – невысокий, с маленьким остреньким личиком, узенькими губками, треугольным подбородком, маленьким тонким носом, серыми быстрыми глазами. И повадки у него были воробьиные – он много суетился, все норовил сразу дел двадцать замутить, а чуть что, нырял «в кусты». Но, с другой стороны, он был искренне предан Анжи. В прошлом году потратил уйму сил, чтобы завоевать ее расположение – дарил конфеты, катал на велосипеде, нырял в холодную воду за кувшинками, ловил лягушек, кормил комаров у нее под забором, ожидая, когда неторопливая Анжи выйдет из дома, и даже научился разводить костры – надо же было как-то проводить романтические вечера.

Анжи старательно капризничала. Вместо конфет «Мишка косолапый» требовала барбариски, браковала кувшинки, заставляя Джека снова и снова погружаться в противную илистую воду, часами мариновала его около забора. Однажды заставила его выпить два литра молока, и несчастный Воробей весь следующий день промучился животом.

Любой другой, не по-настоящему влюбленный, давно бы бросил Анжи, но Джек терпел и в конце концов был вознагражден осторожным поцелуем в щеку. Анжи настолько привыкла к своему поклоннику, что обрадовалась, увидев его кислый портрет в обрамлении белой рамы окна. И даже успела улыбнуться. Но потом она вспомнила, что этот самый Воробей помешал ей произвести впечатление на Глеба, и нахмурилась.

– Чего тебе? – сурово спросила она, смахивая муравья со стола.

– Купаться пойдем? – тихо спросил он и положил на подоконник руку. Рука была сильно исцарапана, локоть сбит, пленочка свежезакрытой ранки притягивала взгляд.

– И что же вы там делали, на плотине? – ехидно спросила Анжи.

– Ничего, – шмыгнул носом Воробей, пряча глаза. – Глеб в пруд свалился, я ему вылезть помогал. А потом ты заорала, я сунулся туда, но никого уже не было.

– Никого? – насторожилась Анжи. – А книгу вы зачем в кусты бросили? Не нравится, отдал бы хозяйке.

– Не трогал я книгу. – Джек еще больше помрачнел. – У меня фонарик утонул.

– Ой, подумаешь, фонарик, – дернула плечом Анжи. – А мы с Серегой привидение видели.

– Нет там никакого привидения, – Воробей сполз с подоконника и, казалось, был готов уже провалиться сквозь землю. – Сторож это. Он нас с Глебом засек, а потом к вам пошел. Дед с бородой. Глеб тоже решил, что это призрак, и чуть обратно в пруд не свалился, мы его еле поймали.

– Как нет привидений? – выпрямилась Анжи. – Я его видела еще сегодня.

– Ну, иди на хозяйственный двор, увидишь там свое привидение. Иваном Ивановичем его зовут. Он за лошадьми следит и вообще по хозяйству. Говорит, завтра праздник на лугу будет. Пойдем? Я с ним договорился, он обещал меня на лошади прокатить.

– Что это за праздник посреди лета? День Конституции?

– Да нет, что-то местное. Ночь на Ивана Купала.

Анжи застыла. А что, если весь этот бред ей привиделся с недосыпу? Зачем она тогда наказывает себя сидением дома? Все же интересное там, на улице! Конечно, следовало бы еще посердиться на Воробья за Глеба. Но сил бояться, злиться и сидеть взаперти больше не было. Ноги требовали движения.

– Ты на велике? – лениво спросила она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы тут же не сорваться с места и не броситься вон из комнаты. Воробей кивнул. Он тоже пытался сохранить на лице трагическое выражение, но в его глазах уже скакали веселые искринки.

– Здрасте, тетя Дуся! – крикнул Джек, вылетая за калитку.

– Далеко? – только успела обернуться Анжина мама, как мимо нее пронеслась сама Анжи, звонко чмокнула маму в щеку и взгромоздилась на багажник воробьевского драндулета.

Вообще-то ее маму звали красиво, Дульсинея – вот такая причуда возникла у ее бабушки и дедушки, больших ученых-лингвистов, поклонников творчества Сервантеса. Плебеи, типа Воробья, сокращали это красивое имя до примитивного состояния. Ну ничего, придется ему за это лишний раз в магазин за мороженым сгонять.

На пруду обнаружились остатки их честной компании – Лентяй, штудирующий очередной опус Тургенева, и Глеб, в больших темных очках.

– А мы с твоей мамой познакомились, – тут же выпалила Анжи. Ну что поделать, если тайны в ней не держались, а желание произвести впечатление на Глеба все еще осталось? – Она сказала, что Лавкрафт твой – полное фуфло.

– О! – задумчиво протянул Глеб, причем стало заметно, что губы у него разбиты, а темные очки даже не пытаются прикрыть огромный синяк на скуле. – Моя мамахен дама знатная. По ночам пьет кровь младенцев, а потом до первых петухов летает на метле по округе, жертву себе высматривает. Налетается, наестся, а потом садится книжки писать. Потому-то они у нее и получаются всамделишные, как с натуры списанные. Хочешь попасть в историю? Почаще общайся с моей мамахен. Она тебя под конец съест, а на обломках самовластья напишет твое имя.

– Не смешно, – скривилась Анжи. – Между прочим, мы твою книгу нашли, кто-то ее в кусты бросил, – многозначительно сообщила она, намекая на неджентльменское поведение Глеба этой ночью.

– Кто-то у меня ее стащил! – перегнулся вперед Глеб. – Я ее донес до дома и положил на подоконник. И что это за птицы вокруг летали, я не знаю, – и он бросил камешек в сторону нахохлившегося Воробья. Из-за своей тщедушности Джек постоянно мерз, особенно под палящим солнцем, на пруду. Ходил он купаться исключительно из-за Анжи. – Кстати, наш Ломоносов меня просветил, – он кивнул на Серегу. – Идем завтра искать разрыв-траву и спасать старика Лутовинова. А то что ж он двести лет ходит и страдает? Пора ему помочь!

– Ну, ты что, совсем, что ли? – крутанулся на месте Воробей. – Мало тебя искупали в пруду, надо было вообще утопить!

Анжи молчала. Она успела сжиться с мыслью, что все это фантазии, поэтому очередной Глебов заскок ее скорее удивил.

– А что? – Глеб плюхнулся на пузо и, изображая паука, пополз к Воробью. – Когда силы зла проникают в наш мир и завладевают умами миллионов… – Он резко сел и заговорил нормальным голосом: – Почему бы не порезвиться? К тому же разрыв-трава, говорят, помогает открывать клады. Заодно и разбогатеем!

– Заодно и головы лишишься, – постучал себя по лбу Джек. – Не пойду я никуда и Анку не пущу.

«Так, второе мороженое», – недовольно подумала Анжи, и в ней вновь проснулось упрямство.

– Хорошая идея, – улыбнулась она и с грациозностью кошки облокотилась на руку, подобравшись к Глебу почти вплотную. – Делать-то ничего не надо – найти подходящий куст, очертить круг, дождаться цветения и быстро убежать.

– Из всех пунктов у тебя только быстро убежать получится, – не отрываясь от книги, прокомментировал Лентяй. – Потому что бегаешь ты хорошо.

Анжи мгновенно вспыхнула и села ровно.

Вот ведь дураки! С ними никакое дело не удастся.

На этот раз она решила показать, что с ней так обращаться нельзя, подхватила полотенце и пошла прочь с пляжа. Воробей поднялся следом за ней.

– Со мной пойдешь, поняла? – сурово произнес он, отряхивая велосипед от песка. – А с ним я тебя никуда не пущу, – добавил он и, звякая звонком, укатил в сторону поселка.

Анжи осталось только удивленно открывать и закрывать рот. В подобном тоне Воробей с ней еще никогда не разговаривал!

Вся в расстроенных чувствах, Анжи решила пораньше лечь спать. Ведь и предыдущую ночь она почти не спала, поэтому уже к девяти вечера глаза у нее начали слипаться. Напрасно Воробей мелькал за калиткой и призывно звякал велосипедным звонком. Она решила доставить удовольствие своей маме и в кои-то веки посидеть с ней, попить чай. Речь опять пошла о завтрашнем празднике. Оказывается, Тургенев (наверное, скоро от этого имени у нее экзема начнется!) в свои нечастые посещения Спасского любил устраивать народные гулянья. Плелись венки, надевались самые лучшие наряды, пелись песни.

– А что делают на Ивана Купалу? – сонным голосом спросила Анжи. У нее не было никакого желания присоединяться к народным праздникам. Дискотека, тусняк в клубе – это еще туда-сюда, а пляски под балалайку с газоном на голове – явный перебор.

– Это день, когда нечистая сила выходит из своих укромных мест, – негромко говорила мама, убаюкивая и без того сонную Анжи. – Чтобы отпугнуть их, праздник и устраивался. Разводили костры, шумели, громко стучали, пели песни. Чтобы злой дух не вселился в тебя, проходили обряд очищения – прыгали через костер или купались в реке. А еще гадали. Плели венок и опускали его в реку. Считалось, что если венок долго будет плыть, то жизнь у девушки будет долгой и счастливой. Если пристанет к берегу, то вскоре она выйдет замуж. Самым главным событием праздника было сожжение чучела ведьмы. Ее делали из соломы или из бревна. А иногда просто из пучка травы…

Мама все говорила и говорила, а Анжи то ли грезила наяву, то ли уже спала. Мимо нее в медленном танце проплывали девушки в разноцветных сарафанах, у всех на головах были красивые венки. Девушки смеялись, а одна хохотала особенно заливисто.

– Голубой василек, – весело говорила она, касаясь своего венка, – цветок лета, от хворобы разной помогает, суженого приваживает. Ромашка полевая, – в пальцах девушки мелькнули белые лепестки, – любовь нагадает, беду накличет. Цвет цикория, – взметнулся вверх жесткий стебель с голубыми лохматыми цветами, – силы придаст, на правильную дорогу укажет. А это, – девушка сняла венок и приблизила его к самому носу Анжи, она успела рассмотреть причудливую травку с лихо завернутыми тонкими листиками, из середины травки вырывался стебелек, на его кончике торчал цветок, похожий на одуванчик. Пушистая желтая головка качнулась, послышался отдаленный гром, и цветок стал наполняться светом. Он все разгорался и разгорался, так что вскоре на него стало невозможно смотреть.

– Как это? – опешила Анжи. – Говорили, что он цветет одно мгновение.

– Это и есть мгновение, – захохотала девушка, при этом став невероятно похожей на известную писательницу Агнию Веселую. – Твое мгновение!

Все вокруг затряслось. Люди на поляне попадали. Только девушка с разрыв-травой в венке продолжала стоять. Из груди ее вырывался уже не хохот, а вой. Она потрясала над головой венком, и от этого поднимался ветер, стонали и гнулись деревья.

– Будете помнить ночь на Ивана Купалу! – выла девушка.

Ветер рвал на ней цветастый сарафан, превращая его в грязное тряпье, фигура под напором стихии согнулась, кожа на лице девушки сползла вниз, став страшной маской, нижняя губа оттянулась, повиснув до груди.

– Не спрячетесь от меня! – хихикала мерзкая старуха, вокруг нее взметнулись языки пламени. – Будете моими! Я, Мара-Смерть, заберу все себе!

Она ударила венком о землю. С треском и стоном земля расступилась, повалил пар. И стали из земли выходить чудища, один другого страшнее: козлоподобные, с бородами и копытами, медведи, кривые коряги, болотные жабы…

Их было так много, что Анжи испугалась – ведь так они могли заполнить не только поляну и усадьбу, но и добраться до них, в поселок. А там все спят и даже не подозревают о грядущей беде, и надо как-то побежать, всех предупредить. А лучше заставить петуха кричать, тогда он точно всех разбудит.

И вот уже петух, размахивая огненными крыльями, взлетает на забор. И вся нечисть при виде его падает ниц. Петух разевает свой огромный стальной клюв. Анжи понимает, что крик сейчас будет до того оглушительным, что лучше спрятаться куда-нибудь, засунуть голову под подушку, зажать уши руками…

Петух заорал.

Анжи дернулась и открыла глаза.

Уф!

Она облегченно вытянула онемевшие ноги, выпустила уголок подушки, который до этого зачем-то сильно сжимала.

За темным окном стрекотали кузнечики, из усадьбы слышались заливистые трели соловья.

Анжи набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула.

Похожий вздох раздался за окном.

Ну, Воробей! Ну, держись!

Она резко вскочила на колени, толкнула приоткрытую створку и от неожиданности чуть не свалилась с дивана.

– Ох, тяжко-то как, – вздохнул стоявший под окном старик. – Тяжко…

– Иван Иванович?! – икнув от испуга, спросила Анжи.

– Тяжко, – старик глянул в сторону, мотнулась косматая борода. – Давит, – пожаловался он. – Грудь стянуло. Травки бы мне.

Он опять вздохнул и медленно запрокинулся, словно собирался упасть или совершить кульбит назад через голову. Но ни того, ни другого делать он не стал, а уронил на подоконник непослушную костяную руку. Пальцы разжались, выпуская серебряную резиночку.

– Приходи завтра, помоги, – глухо произнес старик, и уже в следующую секунду Анжи увидела его уходящим в сторону усадьбы. – Ты меченая, у тебя получится.

Заквакали лягушки, потянуло озерной сыростью, забрался за воротник рубашки промозглый ветерок. Проваливаясь в вязкий, липкий страх, Анжи поняла, что она снова находится на плотине, что за ее спиной – пруд, и ноги сами собой несут ее по гулким доскам настила, все ближе, ближе. И вот он, овраг, знакомый дуб, а перед ним – свежий холмик могилы.

«Тот, кто читает Лавкрафта ночью на кладбище…»

Земля зашевелилась, пополз вниз простой деревянный крест. Откинулась в сторону плита, ударил вверх столп света.

«На такую иллюминацию кто-нибудь должен прийти», – запоздало подумала Анжи, споткнулась и полетела головой вниз в бездонную пропасть.

Все-таки этому петуху нужно было отвернуть голову. Что за наглость – орать в такую рань, да еще под самым окном! В прошлом году он вел себя скромнее. А в этом просто обнаглел. Сидит чуть ли не на самом подоконнике и вопит.

Анжи попыталась глубоко вздохнуть, но вздох этот у нее получился тяжелым, со всхлипыванием. Она вылезла из-под жаркого ватного одеяла и облегченно развалилась поверх него.

Фу-ты ну-ты, тяжело так, словно она всю ночь огород вскапывала.

Она с видимым удовольствием еще несколько раз с силой прогнала через легкие воздух и улыбнулась. Как хорошо, что ночь закончилась, забрав с собой все эти кошмары. Это надо же было так влететь! И сдался ей этот глупый Глеб, чтобы потом ночами не спать.

Она радостно потянулась, выгнула спину, ухватилась за подоконник, чтобы не свалиться с дивана, и чуть не заорала в голос.

Под пальцы ей попалось что-то мягкое и узкое. В первую секунду она подумала, что это дождевой червяк, но тут же поняла, что ошиблась.

Это была серебряная резиночка для волос. Резиночка, которую она посеяла вчера около пруда и которую сегодня ночью ей принес старый барин.

Рядом с резиночкой лежал пучок травы, перевязанный, чтобы не развалиться. Анжи смахнула траву с подоконника и задумчиво повертела между пальцев резиночку. Была она влажной, перепачканной в земле. Больше ничего сверхъестественного в ней не было.

– Все спишь? – шарахнул о подоконник ладонями Воробей. – Вставай, твоя мать в лес пошла за ягодами. Айда за ней!

Вздрогнувшая от неожиданности, Анжи запустила в своего кавалера подушкой.

– Достал уже со своими предложениями! – с внезапно накатившей яростью крикнула она. – Сейчас вообще лесом пойдешь отсюда!

– Ты что? – испуганно перегнулся через подоконник Воробей.

– Ничего! Болею я, – буркнула Анжи, кутаясь в одеяло. – Вообще сегодня никуда не пойду. И вечером тоже, – добавила она, стараясь придать своему голосу как можно больше убедительности, чтобы ее не начали уговаривать.

– Глеб вечером на костер зовет. На луг уже артисты приехали, петь будут, – растерялся Джек. Он старательно пытался заглянуть даме своего сердца в глаза, но она так же старательно их прятала. – Ты что, прошлой ночью простыла? – сочувственно спросил он. – Может, тебе какого-нибудь варенья принести?

Анжи зажмурилась. Куда бы его послать, чтобы он больше не приставал? На Луну, за целебным порошком?

– К тебе никто ночью не приходил? – высунула она из-под одеяла кончик носа.

– Лентяй, что ли, опять шлялся со своим Тургеневым? Ты мне скажи, я ему в лоб дам. Сыграет он у меня в Муму!

– А твой Иван Иванович – настоящий или привидение?

Спросила она зря – и так было понятно, что Воробей ни во что такое потустороннее не верит. Но очень уж хотелось убедиться, что все эти кошмары – самые обыкновенные сны, навеянные событиями последних дней.

– Да ну вас с вашими привидениями, – зло усмехнулся Джек. – Глеб тоже все с этой идеей носится – найти разрыв-траву. Это сказки!

– Сказки, – кивнула Анжи, глубже вдавливаясь в жалобно скрипнувшие пружины дивана.

Воробей еще немного повисел на подоконнике, но, не дождавшись никакого ответного движения, пошел восвояси.

Анжи действительно время от времени проваливалась в какое-то странное оцепенение: спала – не спала, бредила – не бредила. Заходила мать, трогала ее лоб, качала головой. Появлялась и исчезала баба Ариша. С луга доносились крики и пение. Пару раз заглядывал Воробей. После него на подоконнике осталась свежая, сочная, просвечивающаяся на солнце малина и банка варенья. Мелькали еще какие-то лица. Забежал Серега, принес венок, большой, пушистый. Василек, ромашка… Размахивал руками, пытался рассказать, как здорово на лугу. А потом все пропало. Анжи осталась одна. Она снова спрятала нос в одеяло.

Приснилось ей все это или нет?

Из окна прилетел прохладный ветерок. Анжи спустила ноги с дивана. На улице было тихо. Так тихо бывает только в редкие минуты заката, когда и природа, и люди, да и все остальное вдруг замирает, понимая, что все, день кончился, можно больше не бегать, не суетиться, не гнать сок по стволу. Воздух хрустально-прозрачный, от этого кажется, что можно оттолкнуться от земли и полететь – тебя уже ничто не держит. Горизонт стремительно приближается, отчетливо видны далекие деревья и мчащаяся над головой запоздалая птица. Зелень становится особенно насыщенной, словно щедрый художник брызнул на нее дополнительной краски.

Анжи стояла коленями на диване и плыла вместе с этими облаками, этим ветерком, этими головокружительными запахами далеко-далеко. Плыла-плыла, пока кувырком не свалилась на землю.

Перед ее локтем лежала резиночка, а рядом – пучок травы, уже заметно подвядший. Травинки были одной длины, собраны вместе и перегнуты пополам. Наверху, почти около сгиба, они были перевязаны тонким стебельком. Второй стебелек перехватывал часть травинок в середине, так что оставшиеся травинки составляли как будто балахончик…

– …у куколки… – прошептала Анжи и медленно отвела травинки в сторону. Если их разделить на две части и подвязать снизу, получатся ручки. Наверное, так раньше и делали кукол – брали что было под руками, перевязывали и давали играть маленьким.

Кто же это о ней позаботился? Кто подкинул игрушку?

Анжи глянула по сторонам. На комоде, прикрытом салфеткой, сидела ее старая кукла Аля, в ногах дивана пристроилась мягкая игрушка Крош. Больше она с собой ничего не стала брать. Не маленькая, чтобы таскаться с игрушками. А тут, значит, кто-то о ней вспомнил?

Или это не игрушка?

Анжи сползла с подоконника, машинально посадила резинку на запястье, взяла травяную куклу в обе руки.

А что это она так испугалась? Если сидеть дома и никуда не ходить, то ничего и не случится. Что там этот дурацкий барин говорил? «Ты меченая. Ты поможешь».

А вот фиг вам, большой привет с кисточкой! Даже с двумя кисточками! Перетопчутся как-нибудь без нее. Проклятая ночь пройдет, порезвятся русалки, побесятся ведьмы, и все успокоится. Прожили они как-то этот день в прошлом году? И в позапрошлом. Ни с кем ничего не случилось. А все потому, что никто никуда не ходил, никаких привидений не ловил, никаких цветов не искал. Меньше знаешь, лучше спишь. А завтра наступит новый день, и все будет как раньше. Она будет ходить с мамой за малиной, в августе начнутся грибы. Воробей будет дежурить около ее калитки, Лентяй – приносить новые книги, Глеб… А что Глеб? Месяц пройдет, и он уберется отсюда вместе со своей мамочкой и больше никогда не появится. Потом польют дожди, они быстро соберутся и на утреннем автобусе уедут в город.

Все будет как раньше…

Она уже почти убедила себя в том, что ничего страшного нет. Вскипятила чайник, налила себе большую чашку чаю, бухнула в вазочку Жекиного варенья. Но стоило ей поднять ложку, как руки сами собой опустились.

Не будет как раньше. И в лес она не сможет спокойно ходить, и по усадьбе будет теперь гулять с оглядкой. Потому что она знает – ЭТО существует. И самое страшное – ЭТО знает о ней.

А еще об ЭТОМ знает Глеб, и ночью он собирается отыскать разрыв-траву, чтобы помочь старому барину выбраться наружу. И вот тогда уже не отсидишься на диване, не спрячешься за окном. Если старый барин выйдет из могилы, то начнется настоящий ужас!

Анжи быстро собралась, провела щеткой по волосам, обулась и вышла на улицу.

После долгого лежания ноги были непривычно слабыми, голова странно-легкой, а окружающая действительность слегка покачивалась. Но вскоре обо всем этом она позабыла. Потому что улицы поселка оказались пусты. Совсем пусты. Было такое ощущение, что кто-то всех напугал, и люди убежали, побросав свои вещи.

И еще эта тишина…

Анжи прошла по притихшей улице и свернула к гостевому домику. Такой у них был один – нарядный, ярко-расписной, хозяйка его сдавала приезжающим на несколько дней. Здесь и жила писательница Светлана Качева, в народе известная как Агния Веселая.

– Глеб! – позвала Анжи, надеясь, что парень вертится вокруг матери. Но в доме не было никого.

Может, они все на лугу?

Внезапно раздавшийся неподалеку крик заставил Анжи вздрогнуть. Она обежала дом, и в глаза ей ударило яркое пламя. На лугу был устроен гигантский костер, он напоминал высокий шалаш. Пламя рвалось вверх, трещали дрова. Почти весь поселок стоял вокруг, люди радовались, кричали. Кто-то водил хоровод, кто-то пел песни. Анжи шла среди этого многолюдья, и у нее рябило в глазах от пестроты. Потом в костер полетели разные вещи – старые башмаки, надтреснутые глиняные горшки, сломанные метлы и веники, подняв столп искр, ухнула в костер калитка. В огонь ткнулась длинная жердина с колесом на конце. Наверное, колесо было чем-то обмазано, потому что оно мгновенно занялось. Жердина взметнулась вверх, исполинский факел поплыл по воздуху. Одетые в народные костюмы артисты затянули обрядовую песню. В костер с удвоенным энтузиазмом посыпались башмаки и деревянные плошки, небольшие чурочки с разноцветными платочками, пучки трав.

– Сколько времени прошло, а ничего не меняется, – задумчиво произнесли у Анжи над головой.

Писательница куталась в теплый свитер, как будто ей было холодно.

– Этим обрядам больше тысячи лет, человечество полетело в космос, проникло в толщу земли, а мы все верим в леших и русалок.

– А вы не верите? – робко спросила Анжи.

– Как говорит мой сын, я обо всем этом пишу. А мне тяжело верить в то, что я сама и придумала. Все это фантазии.

Пламя осело, костер стал проваливаться в центральной части, что вызвало новый всплеск веселья.

– Сжигать вещи, считая, что так они сжигают ведьму, – это по меньшей мере смешно. Какая сила в пучке травы? – Светлана вырвала несколько травинок, покрутила в руках и отбросила.

– Ух, ух, ух, ух! – пронеслось над поляной. От поселка, подскакивая и покачиваясь, поплыло чучело на высокой палке. Люди вокруг него прыгали, танцевали. Человек, несший чучело, с головой был укутан в балахон.

Чучело воткнули в землю около костра, и через минуту оно уже полыхало, возвращая поляне ушедший из-за погасшего костра свет.

Глядя на горящую куклу, Анжи вспомнила свой странный сон, Мару в костре, монстров, выходивших из земли.

– А Мара здесь есть? – Анжи ткнула в толпу ряженых.

– Мара – это божество смерти и тьмы, – лениво отозвалась Светлана, плотнее натягивая на плечи широкий шарф. – Здесь ее быть не может, она заведует зимой. Кстати, муж ее – Чернобог, он же Кощей. – Писательница печально посмотрела на догоравшую куклу. – Хотя, может, именно ее чучело и жгут. Чтобы неповадно было к людям соваться.

– А она может? – испуганно пискнула Анжи.

– Знаешь анекдот про слона? – Светлана впервые внимательно посмотрела на нее. – В зоопарке служителя спросили: а правда ли, что слон может съесть шесть ведер еды. На что служитель ответил: «Может-то он может? Да кто же ему даст!» Так и здесь – кто ей даст? А вообще, все это ерунда. Ты-то что здесь делаешь? Глеб говорил, что вы все вместе пойдете искать цветок папоротника.

– Что искать?! – ахнула Анжи. – Запретите ему это делать, – кинулась она к писательнице. – Его ни в коем случае нельзя находить. Будет беда!

– Никакой беды не будет. – Светлана демонстративно зевнула. – Такого цветка не существует. И вообще, ты забываешь, в каком веке мы живем. В век Интернета и сотовой связи не место цветкам папоротника и Марам.

– Он есть! Есть! И если старый барин его получит, то все, все погибнет!

– Прямо Апокалипсис какой-то, – поморщилась Светлана. – Вы смотрите слишком много глупых американских фильмов.

– А вы не видите того, что у вас под носом! – раздраженно топнула ногой Анжи и побежала прочь.

Стоило отвернуться от костра, как ее со всех сторон обступили сумерки. После яркого света глаза не сразу привыкли к темноте. Анжи показалось, что ночь наступила слишком уж неожиданно – только что был вечер, по верхушкам деревьев гуляли солнечные блики, и вот уже ночь.

А ночь – это плохо. Если уже ночь, то она может и опоздать.

Небольшой костер был хорошо виден. И какие же они были дураки, что забирались так далеко, думая, что их никто не найдет. Хоть бы в ложбинку спустились, а то ведь как на ладони сидят.

– Анка, ты выздоровела? – обрадовался Воробей. – А я заходил…

– Где Глеб? – Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Глеба у костра нет.

Воробей сник и снова улегся на землю.

– Где Глеб? – метнулась она к Серому. – Вы понимаете, что его нельзя отпускать!

– Ничего он не найдет, – отмахнулся от Анжи, как от комара, Лентяй. – Даже до леса не доберется. Отсидится в овраге и прибежит обратно с листом лопуха. Что ты, Глеба не знаешь?

– А если найдет? Ты представляешь, что тогда начнется?

Несмотря на все страдания Анжи, мальчишки продолжали лежать.

– Эх, вы! – махнула она рукой и побежала к лесу.

Анжи и сама не могла понять, почему ее так волнует судьба старого барина и откуда у нее вдруг появилась эта убежденность, что разрыв-траву найти можно. Впрочем, убеждение ее стало стремительно улетучиваться, как только она приблизилась к лесу. Здесь уже стояла непроглядная ночь.

Анжи попятилась. Вот в такие моменты и начинаешь верить во всяких леших и кикимор. Это стоя около костра, легко рассуждать, что правда, а что вымысел. А около темного леса да еще в купальскую ночь…

Глеб-то где?

– Найти большой папоротник, очертить вокруг себя круг, зачураться от нечистой силы, – бормотала Анжи, переминаясь с ноги на ногу. – Так ведь это все в двенадцать! Зачем раньше времени соваться? – оправдывала она свою нерешительность. – Тут весь лес обежишь, никого не найдешь, – она поежилась, обхватив себя за локти. – Глеб не дурак заранее в лес соваться. А сейчас и десяти нет.

Земля под ногами дрогнула.

– Они там что, бомбы взрывают? – покосилась она в сторону поселка.

Издалека донесся гул, порыв ветра пригнул траву, зашелестели кусты.

– Вот в двенадцать и приду, – решила Анжи, поворачиваясь к лесу спиной.

Над полями пропела знакомая мелодия радио «Маяк», позывные дробью забились в воздухе.

– Я же говорила – десять.

Сигналы точного времени острыми молоточками врезались в висок.

Один, два, три, четыре, пять…

Чем дольше били часы, тем яснее становилось – не десять. И не одиннадцать. Самую настоящую полночь отбивают невидимые куранты!

Лес заволновался, застонал. Анжи попятилась, споткнулась и больно села задом на кочку. Лес тяжело выдохнул, заставив Анжи зажмуриться.

Открыв глаза, она поняла, что все вокруг ожило. Скрипели, жаловались на жизнь деревья, перешептывались кусты, подхихикивали травы.

Гром упал сверху, сотряс землю, вернулся обратно звучным эхом. Земля покачнулась, накренилась и выбросила из леса быстрый огонь.

«Пожар!» – была первая мысль.

Но огонь мчался вперед, не оставляя за собой следов.

«Фонарик?» – На секунду в ее душе поселилось спокойствие, пока огонек не подлетел ближе и не стало ясно, что это не уголек из костра, не фонарь и даже не свечка, а искрящаяся и переливающаяся шаровая молния. Анжи сразу же стало нечем дышать. Она попробовала пошевелиться, но земля словно не отпускала ее.

– Стой! – Из леса огромными прыжками бежал человек, он все пытался нагнать огонь, но веселая молния в последний момент уворачивалась из-под его рук.

– Не трогай, не трогай! – замахала ладошкой Анжи: в бегущем человеке она узнала Глеба.

– Загоняй! – В азарте погони Глеб ничего не видел и не слышал.

Опять вздохнул лес, и в панике Анжи показалось, что из-за деревьев выглядывают крючковатые существа, что из-за каждого листа за ними следят.

– О-хо-хо, – вздохнули за ее спиной. – Тяжко мне, тяжко!

И в ту же секунду огонь подкатился к Анжиным ногам. Вблизи это уже не было похоже на молнию. Это был небольшой яркий цветок вроде одуванчика, желтый, с искрящимися лепестками.

Анжи взбрыкнула, пытаясь отползти от этого чудовища подальше. Глеб рыбкой бросился на беглеца.

– Есть! – торжественно проорал он прямо Анжи в лицо, покопался где-то под своим животом и выдернул руку вперед.

По округе прокатился звон. Цветок на мгновение ослепительно вспыхнул, отчего Глеба словно приподняло над землей.

– Круг! Нужен круг! – От испуга в Анжиной голове ничего не осталось, кроме этой мысли.

Она схватила первую попавшуюся палку, ткнула ее в землю, проводя перед собой линию.

– Огонь, вода – не тронь меня! – жарко зашептала она какую-то совершенно неуместную присказку. – Огонь, вода – не тронь меня! Чур меня! Чур, чур!

– Ох, – донеслось из темноты.

– Привет, дедуля! – захохотал Глеб. – Травкой не балуешься?

Стараясь не поднимать голову, Анжи все вела и вела свою бесконечную прямую.

Старый барин, в длиннополом пиджаке, весь заросший волосами, стоял перед ее линией, и из глаз его сочилась темнота.

– Ох, – повторил он, и правая рука его медленно поднялась.

– Не давай, не давай! – заплакала Анжи, не в силах оторваться от своего занятия.

– У-у-у-у! – запротестовал лес.

– Э, э! Только без насилия! – опомнился Глеб, но было уже поздно. Руки его не слушались. Веселый огонек замигал, готовый вот-вот погаснуть.

Анжи очень захотелось бросить свою палку и помочь Глебу, но сучковатый ствол словно прирос к ее пальцам, спина не разгибалась. Она упрямо сжала зубы и побежала быстрее. Если она успеет замкнуть круг, если она успеет замкнуть, если она успеет…

– Тяжко, – вздохнул Лутовинов, и чернота из его глаз залила все вокруг. Она словно схватила онемевшего Глеба, подтолкнула его в спину и заставила сделать вперед разделявшие их несколько шагов.

– Ох!

Их руки соприкоснулись.

– Не отдавай! – завизжала Анжи.

Цветок ослепительно вспыхнул, во все стороны разлилось его невероятное сияние, зарокотали, заворчали недовольные тучи.

Цветок выпрыгнул из рук Глеба. Темнота длинным щупальцем обвилась вокруг светящейся ножки. В ту же секунду падавший вперед Глеб ударил старого барина в грудь, но не задержался, а повалился ниже, проходя сквозь Лутовинова, как сквозь тень. Цветок выскользнул из руки барина, стукнулся о Глеба и рассыпался веселыми искрами.

По опушке пронесся порыв ветра, бросил Анжи в лицо горсть песка.

Над их головами снова недовольно зарокотал гром, дрогнул воздух.

Когда перед глазами у Анжи перестали мелькать разноцветные огоньки, все уже закончилось. Среди деревьев остались они с Глебом вдвоем. Никто больше не вздыхал, не жаловался. Цветка тоже не было.

Ветер принес с собой первые капли дождя.

– Глеб, вставай! – толкнула его в плечо Анжи.

Глеб закашлялся, задергался всем телом, а потом начал кататься по земле.

– Не могу! – взвыл он, выгибаясь дугой. Под его пальцами затрещала вырываемая трава. Но вдруг он съежился в комочек и застыл.

Первым желанием Анжи было дать деру, слишком уж странным и непонятным было все вокруг. Она поднялась на четвереньки. Всего чуть-чуть ей не хватило, чтобы замкнуть круг. Как раз на границе несоединенных линий и лежал Глеб.

Анжи отползла в сторону, твердо решив бросить неудачника здесь. Пусть за ним мать приходит. Анжи не потащит тяжеленного Глеба на себе до поселка.

Не успела она об этом подумать, как Глеб дернулся, опрокинулся на спину и захохотал.

– У тебя крыша уехала? – с сомнением спросила Анжи.

Глеб поднял руки, потряс кистями.

– Э, а цветок где?

– Домой пошел твой цветок, держать надо было крепче, – проворчала Анжи, которой стали надоедать странные выходки писательского сынка. – Вставай, хватит валяться. Дождь скоро пойдет.

– Хорошо, – откликнулся Глеб, раскидывая руки и ноги. – Как же хорошо!

– Вставай, ненормальный, – разозлилась Анжи. – Или ты собираешься всю ночь здесь валяться?

– Отвали, мелюзга! – В ее сторону полетел комок земли.

– Сам ты вонюрный паскунчик! – выкрикнула она ругательство, вычитанное в книге. – Малярийный плазмодий, – это уже были познания из телевизора. – Прибрежный галечник!

Злоба придала ей сил. Она встала и решительно направилась обратно – к костру, к мальчишкам. Странно, что они еще сюда не прибежали. Грохот и фейерверк должны были их привлечь.

Ее лодыжку обхватила железная клешня.

– А ну, стоять!

Во взгляде Глеба мелькнуло что-то неприятное.

– Отстань, придурок! – крикнула Анжи, пытаясь вырваться.

– Куда это мы собрались? – нехорошо улыбнулся Глеб, сверкнув невероятно белыми зубами. – А поговорить?

– Это ты другим рассказывай, что здесь произошло, – отбрыкнулась от него Анжи.

– Я-то расскажу, а вот ты уже нет. – И он с неожиданной звериной ловкостью прыгнул вперед. Еще несколько сантиметров – и он дотянулся бы до ее горла.

– Анка!

Воробей появился, как всегда, вовремя.

«Пятая порция мороженого…» – машинально подумала Анжи, падая на руки подбежавшим ребятам. В последнюю секунду ей показалось, что Глеб от расстройства клацнул зубами, и зубы эти оказались не простыми, человеческими, а огромными, волчьими.

Впрочем, ей могло все это и показаться. Темно, пляшущий свет от горящих головней, пережитый страх.

– Ну и где ваша разрыв-трава? – ревниво спросил Джек, задвигая Анжи себе за спину.

– Ты еще не вырос из детсадовского возраста, все в сказки веришь? – огрызнулся Глеб.

– Тогда какого вы тут кувыркаетесь на земле? – рассерженно выкрикнул Воробей. – Анка, тебя мать искала, велела домой идти.

– Иди, иди, – нехорошо усмехнулся Глеб, не двигаясь с места.

– Псих, – прошептала Анжи, цепляясь за куртку Джека.

– Что произошло? – спросил Серый, как только они отошли от страшной поляны на несколько шагов.

Анжи мотнула головой, ткнулась лбом в Жекино плечо и заревела. Она и сама не понимала, что произошло. Только чувствовала – случилось что-то страшное.

Ночью ей не спалось – все казалось, что под окном ходит кто-то, вздыхает. Она старательно отворачивалась, пыталась считать половицы на полу, сбивалась, задремывала и просыпалась лицом к окну. А за ним все скреблись, стонали, просились внутрь. Громыхал далекий гром, было душно, но дождя все не было. От этого становилось еще тревожнее. Анжи то натягивала одеяло, то сбрасывала. Наконец она не выдержала и уже на рассвете перебралась на мамину кровать. Во сне мать заулыбалась, заворочалась, машинально накинула на дочь одеяло, положила руку на ее плечо, и от этой теплой тяжелой руки сразу стало спокойно. Теперь она могла без опаски смотреть в светлеющее окно и не бояться, что кто-нибудь в него запрыгнет. Да и в спину ожидать удара не приходилось – спина была надежно защищена теплым маминым дыханием.

Проснулась она, лежа поперек маминой кровати. За окном шел дождь, ленивый, затяжной.

«Ну вот, догрохало», – подумала Анжи и блаженно закопалась носом во вкусно пахнувшую мамину подушку. Теперь и подавно можно было никуда не ходить.

Но ее идиллию с подушкой и одеялом нарушил резкий удар в окно.

Анжи секунду смотрела в пасмурное небо, соображая, снится ей это или нет, ночь сейчас или все-таки день.

Нет, день. За стенкой шаркала тапочками баба Ариша, гремела ведрами.

В стекло снова постучали, а потом в окне появилось встревоженное лицо Воробья.

– Все спишь? – затараторил он, вертя головой на тонкой шее. – Глеба в больницу увозят! «Скорая» уже приехала.

– Как увозят?

Анжи вылетела на улицу в чем была – в сандалиях и длинной футболке. Увидев ее, Воробей крякнул и снял куртку.

Дорога расквасилась, ноги скользили на глине. Поселок выглядел вымершим – все сидели по домам. Только около гостевого домика стояли вездесущие бабушки. Рядом белел бок машины «Скорой помощи».

Анжи с Джеком пробились вперед, к ним из-за калитки шагнул Лентяй.

– Его мама тоже ничего не понимает, – пожал он плечами. – Ночью у Глеба судороги начались, он все кричал, потом чуть из дома не убежал. Она к нам – у бати телефон взяла, мы потом ходили машину на перекресток ловить, чтобы мимо не проехала.

– Что с ним? – одними губами спросила Анжи, чувствуя, как неприятный холодок пробирает ее до самого сердца.

Лентяй снова пожал плечами. Но тут распахнулась дверь, появились санитары с носилками. Лицо Глеба было бледным, заострившийся подбородок упрямо смотрел вверх.

За врачами вышла Светлана. Несмотря на дождь, она опять была в темных очках, волосы прятались под шарфом, кончик носа был красным.

На секунду она остановилась рядом с перепуганными ребятами и, не глядя на них, проронила:

– Какой странный припадок! Никогда такого не видела. Может, его гроза напугала? Вот мой телефон, если что-то понадобится, звоните, – в ее тонких пальцах появилась белая картонка. – Спасибо, что вы были с Глебом. Он… сложный мальчик. – Она пошла к калитке, но снова остановилась: – Там у меня книги остались, если хотите, возьмите себе.

Хлопнула дверями машина. Зачихал, зафыркал мотор. «Скорая помощь» уехала, оставив после себя дождь и тяжелый запах выхлопных газов.

– Вот и отдохнули, – передернул плечами Воробей, так что от него во все стороны полетели брызги. – Ну что, пошли книги смотреть?

В гостевом домике все было перевернуто вверх дном, подушки валялись на полу, одеяло комом топорщилось в кресле. Рваная бумага, обрывки тряпок…

– А почему она сразу «Скорую» вызвала? – Джек лениво прошелся по комнате, оставляя за собой грязные следы. – Он у нее разве припадочный?

– Если бы ничего не случилось, Глеба не забрали бы, – оборвала его Анжи.

В голову лезли разные мысли, одна страшнее другой. Она старательно морщилась, моргала, пытаясь настроить себя на иной лад, но картинка сегодняшней ночи упорно возвращалась к ее внутреннему взору.

– А она сюда надолго приехала, – Лентяй присвистнул, оглядывая три стопки книг. – Прямо Ленинская библиотека! Как она это все доперла? Они ведь на автобусе приехали?

Никто ему не ответил, каждый был занят своим. Джек пинал ногами подвернувшийся обрывок бумаги, Лентяй перебирал книги, Анжи с ужасом смотрела на одну из кроватей, усыпанную свежесорванной травой.

– Прямо сеновал какой-то, – покачал головой Воробей, старавшийся далеко от Анжи не отходить. Он, единственный среди всех, лучился довольством. Глеб уехал, а значит, угроза лишиться дамы сердца его миновала. Теперь все могло стать как раньше.

– «Готический английский роман», «Призраки в английской литературе», «Обряды и праздники славян», – читал заголовки книг Серый. – Я от одних названий уже фигею, ясно, почему Глеб скопытился.

Анжи подняла на него глаза. Ей очень хотелось рассказать, ЧТО произошло с Глебом, – о цветке, о Лутовинове и о том, как странно он исчез. Но сейчас, в этой разворошенной комнате, среди брошенных книг, говорить об этом было неудобно. Все равно что обсуждать гадкие подробности жизни только что умершего человека.

Она отобрала у Воробья визитную карточку Светланы, покрутила в руках.

Очень хотелось уехать домой. Все бросить и сесть в автобус, чтобы уже через два часа оказаться в знакомой мирной обстановке, подальше и от Тургенева, и от его темного предка.

Дожди зарядили не на шутку, похолодало, август норовил превратиться в октябрь. На счастье Анжи, мать засобиралась в город. Пока складывался их небогатый гардероб, Анжи в последний раз обошла окрестности. Луг, где было рассказано столько историй и сожжено столько костров, пруд, усадьба. Анжи прошла вдоль забора, заглянула под куст. Яма становилась все заметнее и заметнее, теперь она была полна воды и опавших листьев. Анжи прошла в центральные ворота и сразу за церковью свернула направо, пробежала дорожкой-змейкой и выбралась на Варнавицкую плотину. На другом ее конце стояла одинокая фигура. С Анжи мгновенно слетело сонное настроение, события месячной давности тут же встали перед ее глазами. Но вот человек шевельнулся, превратившись в Лентяя.

– Тебе не кажется, что здесь что-то изменилось? – спросил он, передергивая плечами, видимо, стоял он здесь уже давно и основательно замерз.

– Что здесь может измениться? – поморщилась Анжи, видевшая это место в разные времена года. – Вода и есть вода…

Фразы своей она не закончила, только сейчас заметив, что вода действительно стала другой – серой, блеклой, невзрачной. Да и сама плотина как будто осела, словно из нее ушли последние соки. Лощина, начинавшаяся за прудом, терялась в дымке дождя.

– Я тут кое-что прочитал, – Лентяй выдернул из-под куртки книгу «Обряды и праздники славян». – Что у вас тогда произошло?

– Ничего! – отвернулась от него Анжи. Она решила все это забыть, и она забудет. Хватит с нее мистики! В конце концов последние дни в поселке прошли спокойно, никто больше ее не тревожил, никто не ходил под окнами, не таскал с ее головы резиночек. Словно все, что нужно было от нее получить, таинственные силы получили и успокоились.

– Ты, если что, звони, – буркнул Серый, снова превращаясь в дождевой столбик. – Что-нибудь придумаем.

То же самое ей сказал Воробей, когда они уже стояли на остановке.

– Сговорились вы, что ли? – буркнула она, поправляя сползавший с плеча рюкзак.

Но очень скоро, уже в городе, ей пришлось вспомнить об этом предложении. Началось все с того, что, разбирая свой рюкзак, она внезапно обнаружила на его дне куколку из травинок. Ту самую, что ей принес таинственный доброжелатель в день перед Иваном Купалой. Прошло уже больше месяца, а куколка выглядела свежей, зеленые травинки словно были только-только сорваны. На талию куколки была намотана резинка. Вместе с куколкой из рюкзака выпала карточка писательницы.

«Позвонить, что ли, узнать, как там дела…» – мелькнуло в голове, и хотя какой-то внутренний голос говорил, что делать этого не надо, но руки ее сами потянулись к телефону.

– Алло! Здравствуйте, – выпалила она, готовясь произнести заранее готовый текст о том, кто она, откуда и зачем звонит.

– Ага! – обрадованно выкрикнули на том конце провода. – Ага! Здорово, Анжи! Как жизнь?

– Глеб? – осторожно переспросила она. – Ты выздоровел?

– Еще как! – надрывался далекий голос. – Живее всех живых! Вы-то как?

– А мы все раньше вернулись. Погода…

– Да, Перун расстарался. Слушай, никуда не уходи, я к тебе сейчас приду!

– Куда придешь? – непонятно чему испугалась Анжи, но трубка уже выплевывала сигналы отбоя.

Анжи оглядела свою комнату. Смысл только что сказанных слов не сразу доходил до нее. Он придет… Куда придет? Сюда придет? Куда, куда? Сюда?

Анжи сорвалась с места. Она бестолково распихивала вещи по углам и под кровать, надеясь создать хотя бы внешнюю видимость порядка. Потом она спохватилась, что у нее ничего нет к чаю. Анжи взяла пакет, сунула в карман сто рублей и выбежала на лестничную клетку. Видимо, у нее что-то все-таки случилось с головой, потому что она даже не подумала, что в ее отсутствие гость как раз и может нагрянуть. Она ведь даже не успела спросить, где Глеб живет и знает ли он ее адрес. Она мчалась вниз по ступенькам, когда мимо нее наверх прошуршал лифт.

Потом она долго стояла около прилавка, мучительно выбирая пирожные, и все никак не могла ни на что решиться – одни ей не нравились, другие слишком дорого стоили, третьи были вообще незнакомы.

Она, наверное, проросла бы и пустила корни в магазине, но тут сзади на нее налетел Воробей.

– Анжелка! Привет!

Не то чтобы она не рада была видеть своего летнего кавалера, но все же это явление было более чем странным – жили они в разных концах города, и если после летнего безумства еще хоть как-то перезванивались, то с началом учебы теряли друг друга из виду, чтобы снова «найтись» в поселке Спасское.

– Джеки? Ты что здесь делаешь?

– Как это – что? – продолжал буйствовать Воробей. – Ты сама пригласила! Говоришь – подваливай, вспомним лето. Сейчас и Лентяй подтянется, я ему сигнализировал.

– Джеки, у тебя совсем крышу сорвало и фонтан засорился? Когда это я тебе звонила?

– Да только что! Я, как услышал, ноги в руки – и к тебе. Хорошо, автобус сразу подошел… – Он сбился. – Ты что это какая-то стаканом стукнутая?

– Воробей, – прошептала Анжи. – Я тебе не звонила.

– Ага, – рассеянно закивал Джек. – А кто же мне полчаса в трубку свой адрес диктовал, с подъездами и обходными путями?

– Воробей! – Анжи схватилась за щеку. С минуты на минуту к ней должен прийти Глеб, ей только Джека там не хватает.

Ей вдруг вспомнился лифт, медленно ползущий вверх. Рука машинально пошла к волосам. Пушистые волнистые волосы были схвачены серебристой резиночкой.

А что это она так встрепенулась? Ну, придет и придет. Соберутся вместе, вспомнят прошлое…

– Ну ладно, – буркнула она. – Бери что-нибудь, и пойдем. Где твой Лентяй?

Видеть летних друзей в городе было непривычно. Среди высоких домов и асфальта они смотрелись новыми, незнакомыми людьми. Так и тянуло повернуться и сказать: «Все ты врешь, никакой ты не Воробей, а самозванец. Воробей сейчас придет и настучит тебе по кумполу».

Кстати, о самозванцах!

Серый топтался около подъезда, возле лужи. Был он, как всегда, хмур, словно его оторвали от страшно важного дела. Хотя какие могут быть дела в августе? Последние денечки, надо отрываться по полной, а он небось опять над книжкой завис или новую «игрушку» по компу проходит.

– Сегодня, между прочим, праздник, – буркнул он, покопался в кармане и вынул большое румяное яблоко. – Держи!

– Витаминчиками решил подзаправиться? – ощерился Джек, дернувшись перехватить подарок, но Анжи оказалась быстрее. Она потянула к себе яблоко, спелый плод кувыркнулся у нее в ладони и с громким плюхом свалился в лужу.

– Яблочный Спас, – пробормотал Лентяй, равнодушно наблюдая, как красивое яблоко покачивается в грязной воде. – Сегодня яблоки надо собирать.

– Вот и отметим, – тряхнул бутылкой газировки Воробей.

Анжи смотрела, как яблоко то погружается, то выскакивает на поверхность мутной лужи, как расходятся от него круги, как маленькие волны набегают на берега, и ей вдруг вспомнилась совсем другая вода. Темная, мрачная.

– Он нашел тогда разрыв-траву, – вдруг произнесла она. – Нашел, а потом отдал старому барину. Или не отдал, но с ним что-то случилось. После этого припадок и произошел. А теперь он там. Или не он? Короче, я вам не звонила и никого в гости не звала!

Анжи задрала голову, и ей вдруг показалось, что в окне лестничного пролета видна склонившаяся фигура.

– Бежим!

Если бы ее спросили, что произошло, она бы не ответила. Просто в душе поднялся настоящий звериный страх. Она дернула за руку Воробья, так что тот от неожиданности выпустил из-под куртки бутылку газировки, и помчалась в ближайшие кусты. Лентяй не заставил себя уговаривать, он отступил назад и присел за лавочкой. В ту же минуту затрещала пружина на входной двери, выпуская Глеба.

Он медленно прошел по двору, постоял около лужи, наблюдая за плавающим яблоком, подхватил его и начал не спеша вытирать его ладонью.

Выглядел он все так же – высокий, с зачесанными назад волосами, только черты лица у него вроде как обострились, и взгляд… Впрочем, из своего куста ничего о взгляде Глеба сказать было нельзя. Анжи только показалось, что смотрит он как-то слишком пристально, медленно переводя глаза с одного предмета на другой.

Потом он поднес яблоко ко рту и звучно хрумкнул им. Анжи вздрогнула и зарылась носом в куртку Джека.

Глеб сделал еще пару больших надкусов и отправил огрызок в кусты.

Первым из-за скамейки вылез Лентяй. Глеб уже успел скрыться за поворотом, но он все равно смотрел ему вслед.

– У него заболит живот. Яблоко грязное.

– Ну и зачем ты его позвала? – мрачно спросил Воробей, отстраняясь от Анжи.

– Я его не звала, – прошептала Анжи. – Он сам пришел.

– Адрес он тоже сам себе продиктовал?

– Не знаю я, откуда у него мой адрес. Я позвонила, он и сказал, что придет.

– Что же ты за ним не побежала? Он же к тебе пришел, небось букет приволок! Иди проверь, под дверью, наверное, валяется.

– Дубина ты, Воробей! Шел бы ты отсюда лесом!

Анжи отпихнула Джека и полезла из кустов. От былого испуга не осталось и следа. Сейчас в ее душе бушевала настоящая ярость. Надо же! Приперся без спросу и еще ругается! Отдохнуть от него не успели, а он – тут как тут.

Анжи зло протопала к подъезду, пнула на ходу несчастную бутылку газировки. Надо было обоих бросить на съедение Глебу, вот бы она потом порадовалась!

– Привет, красавица!

Или сначала ее плечо сдавила сильная рука, а потом она услышала слова? А может, это все произошло одновременно?

Анжи успела только ойкнуть, но бежать уже было поздно. Из глаз Глеба на нее глянула знакомая чернота, но потом у него внутри словно что-то поднастроили, и глаза стали обычными, карими.

– Я к тебе, а ты от меня. Почему?

– К-как ты себя чувствуешь? – пролепетала Анжи, машинально оглядываясь – ни в кустах, ни за лавкой никого не было.

– Я думаю, что теперь буду чувствовать себя лучше, – он широко улыбнулся, обнажая все тридцать три зуба. – Ты вернулась. Я скучал.

– С чего бы это? – Анжи попыталась высвободить свой локоть, но держал ее Глеб крепко.

– Пойдем к тебе, – приказал Глеб и поволок Анжи к подъезду. Она беспомощно оглянулась.

– Дверку подержать? – Лентяй материализовался из воздуха и встал у них на пути.

Анжи показалось, что Глеб издал звук, каким кошка встречает внезапно возникшее препятствие – он зашипел. Но оскал быстро превратился в милую улыбку.

– Чип и Дейл спешат на помощь, – произнес он, проводя рукой по плечу Серого и поправляя ему воротничок. – Да, да, что-то такое было. Ты как раз вовремя. Идем.

Он, не глядя, набрал код на замке и приглашающе распахнул дверь.

В кустах появилась голова Воробья, но Анжи махнула ему рукой, чтобы не высовывался, и потянула Серого за собой.

В квартире Глеб повел себя странно. Он постоял в прихожей, покрутил головой, постучал костяшками пальцев по дверному косяку, а потом вдруг сунул руки в карманы и нахохлился.

– Кислая у вас тусовка, – поморщился он. – Пойду я.

И, не попрощавшись, шагнул за порог.

– Ну, вот и понос начался, – вздохнул Лентяй, оглядываясь в незнакомой квартире – у Анжи он был впервые. – Мыть надо яблоки и ничего не поднимать с земли.

– Откуда из тебя такие знания только сыпятся? – недовольно проворчала Анжи, проходя на балкон. С пятого этажа ей хорошо был виден двор. Через него шел Глеб. Шел быстро, не оглядываясь, словно выполнил очень важное дело и теперь торопился домой. Как только он скрылся, из кустов к луже вылез Воробей. Он зачем-то погрозил ушедшему кулаком и плюнул ему вслед.

– Эй ты, шаман! – крикнула Анжи, прерывая театр мимики и жеста в исполнении одного актера. – Поднимайся! Где там твои пирожные?

Встреча действительно получилась скучной. Они в молчании попили чаю, старательно избегая смотреть друг другу в глаза, и так же тихо разошлись.

«Кислая тусовка», – вспомнила Анжи слова Глеба и повалилась на диван. До конца лета делать решительно было нечего.

Ночью ей приснился странный сон.

Ярким солнечным днем она гуляет по Варнавицкой плотине, сидит на бережку, болтая в воде ножками. И еще ее кусают комары. Она их не видела, но чувствовала постоянные болезненные укусы в шею. Ей бы как следует хлопнуть по вредным кровососам, но в нужный момент у нее оказывались заняты руки – то за цветком тянулась, то пригоршню воды набирала, то волосы поправляла. Эта борьба с комарами настолько ее утомила, что она с головой нырнула в приятную прохладу пруда.

Конечно, плавать в нем было категорически запрещено. Как-никак, историческое место, может, в нем сам Тургенев с Толстым купались! Но удержаться никак нельзя.

Вода была прозрачная, как в бассейне. Солнечный свет пробивался до самого дна, освещая все камешки и водоросли. Вскоре она набрела на кого-то, лежащего на дне. Это был Глеб. Он спал.

«Вот нашел место!» – рассердилась Анжи и потянула писательского сынка за руки. Но он был неподъемный. Тогда она подплыла ближе и неожиданно для самой себя поцеловала его в губы. Глаза Глеба тут же распахнулись. Она впервые видела их так близко. Они почему-то были невероятными. Не карими, а ярко-голубыми… Глеб улыбнулся прежней улыбкой, оттолкнулся от дна и быстро поплыл дальше, увлекая за собой Анжи. Сначала она поплыла охотно, а потом вдруг вспомнила, что находится вообще-то под водой и что не мешало бы ей вдохнуть воздуха. Как только она об этом подумала, горло ее сдавила судорога, и она начала задыхаться.

Глеб глянул на нее своими новыми глазами, одними губами произнес: «Дура!» – и исчез в глубине пруда. А Анжи медленно пошла на дно.

Проснувшись посреди ночи после этого муторного сна, Анжи долгое время никак не могла отдышаться. Она все хваталась за горло, так что к утру под челюстью у нее появились синяки.

Этот дурацкий сон стал повторяться регулярно. И теперь к тоске последних дней каникул прибавилась ее постоянная разбитость от недосыпа. Анжи совсем перестала выходить на улицу и окончательно прилипла к телевизору, медленно, но верно превращаясь в телепузика. Мама ничего не говорила – все воспитательные маневры она собиралась начинать с первого сентября.

Придя в себя после очередного кошмара, Анжи доползла до телефона и набрала номер Воробья. Просыпалась она теперь поздно, поэтому приветствие «Добрый день!» было самым уместным.

– Тебе ничего такого не снится? – спросила наконец она после нудного пятиминутного пинг-понга вопросами «Как дела?» и «Что новенького?».

– Спасское пару раз снилось, – после долгого размышления выдал Джек. – Как мы на костер ходили.

– А плотина? – уточнила Анжи, разглядывая никак не проходивший синяк на шее. Это как же она ухитрилась так себя схватить, что отметина осталась на пару недель?

– Не, плотина не снилась. Хотя мать всегда говорит, что если снится вода, то это к разговорам.

К разговорам? Тогда самое время звонить Лентяю!

– С праздником тебя! – без предисловий начал Серый.

– И откуда ты такой умный взялся с этими праздниками? – привычно проворчала Анжи.

– Книги читать надо. Праздники древних славян. У них что ни день, то веселье. Работать было некогда.

– А сегодня у нас что? – поморщилась Анжи – ей надоели все эти мифы и предания. Хотелось поскорее обо всем забыть и погрузиться в нормальную человеческую жизнь. Хотя она знала, откуда у Лентяя эти книги – от Агнии Веселой. И зачем она им только их подсунула?

– Что-то лошадиное.

– Вот-вот, скоро ржать начнем, – мрачно хмыкнула Анжи и сразу перешла к другой теме: – Тебе плотина не снится?

– Мне Глеб снится, причем постоянно, – признался Лентяй.

– Надо встретиться. – Анжи нехотя спустила ноги с кровати. – Заодно лошадей твоих отметим.

Лошадей они нашли в парке, там же на лавочке сидел Воробей, все такой же лохматый и суетливый.

– Блин, последние дни каникул, а мы фигней страдаем. Надо что-то замутить!

Анжи с Серым тускло посмотрели на него. У них не было сил ничего мутить, им и так было хорошо, на лавочке.

Так они и сидели, подталкиваемые неугомонным Воробьем хоть к каким-нибудь действиям, когда Анжи заметила, как в гуляющей толпе прошел… Лутовинов!

Сонливость с нее как рукой сняло. Она села ровно и захлопала ресницами. Лет десять назад мужик с бородой еще вызывал у прохожих повышенный интерес, сейчас растительность на щеках никого не удивляет. Вот и Лутовинов гулял по парку, не привлекая к себе особого внимания. Борода была при нем, только кафтан немного видоизменился, став более похожим на пиджак.

– Ты видишь то же самое, что и я, или это глюк?

Воробей оторвался от мороженого и завертел головой.

– А сторожа гуляют по паркам? – спросила она, приподнимаясь, чтобы не потерять темную спину из виду.

– Какие сторожа? – не понял Джек, но ответа не получил, потому что Анжи вовсю бежала за удалявшимся призраком.

Лентяй проследил взглядом за ее скачкообразными перемещениями и ленивой походкой направился в глубь парка, к озеру. Здесь-то они через десять минут и встретились. Фонари остались на асфальтовых дорожках, под ногами мягко пружинила утоптанная глина, гуляли увлеченные друг другом парочки.

– Вот он, – кивнула Анжи на противоположный берег.

Лутовинов, видимо, пытался сбежать. Он стремился спрятаться от людей, но в честь хорошей погоды и последнего дня лета народу в парке было много, остаться одному ему не удавалось. Ребята помчались вокруг парка и перехватили старого барина на одной из тропинок.

– Иван Иванович! – проявила Анжи свою повышенную культурность.

Лутовинов остановился. Изображение его качнулось, и он стал медленно поворачиваться. Анжи приготовилась увидеть что-нибудь страшное – волчий оскал, налитые кровью глаза, шерсть на лице. Но выглядел старый барин вполне обычно. И если бы не борода, его вполне можно было принять за современного человека.

– Вы что привязались к мужику? – напирал сзади Воробей, которому так и не посчастливилось столкнуться со старым барином и который все еще не верил во все эти страшные рассказы.

– Здравствуйте, – выпалила Анжи. – Который час, не скажете?

Джек за ее спиной зашелся в сдерживаемых бульках – до того нелепым показался ему вопрос.

Вместо ответа старик стал медленно поднимать руку, разжимая ее.

На землю посыпались булавки, красивые такие, с разноцветными круглыми головками. Булавки нехотя отлипали от Лутовинова и падали на дорожку, часть из них остались воткнутыми в его ладонь, отчего сочившаяся из ранок кровь закапала с них крупными каплями.

Первой завопила Анжи. В панике она налетела на хихикавшего за ее спиной Воробья, сбила его с ног и помчалась прочь. Давно она не чувствовала в ногах такой силы. Они легко несли ее вдоль озера, туда, где ходили люди, туда, где горел огонь. Сбоку от себя она постоянно видела бледное лицо бегущего Лентяя.

Говорить ничего не требовалось, здесь все было ясно без слов.

Она вывернула на освещенную дорожку, пронеслась мимо нескольких скамеек.

– Не упади!

Этот холодный окрик заставил ее замереть. На скамейке сидел Глеб. Он мельком глянул на Анжи, а потом снова занялся своим делом – то ли заматывал платок на своей правой руке, то ли разматывал.

– Ты что тут?.. – села рядом с ним Анжи и притянула его руку к себе. За короткие секунды пробежки она совсем забыла, что Глеба стоит опасаться. – А мы…

Она деловито размотала тряпку, чтобы наложить ее правильно, и вдруг остолбенела. Правая рука Глеба была вся красная – из маленьких точечных ранок сочилась кровь. Тряпка уже порядком набухла.

– Так ты помогаешь или нет? – недовольно дернул рукой Глеб.

– А к врачу не пробовал? – прошептала Анжи, от чувства отвращения ко всему происходящему чуть не выронив тряпку.

– К завтрашнему дню заживет, – Глеб недовольно выдернул у нее свою повязку. – Сама как? А вот и твои оруженосцы, – заметил он подошедших Лентяя с Воробьем. – Ну, бывайте!

И он быстро ушел.

– Вы что-нибудь поняли? – переглянулся с приятелями Воробей. Анжи машинально потянулась рукой к шее.

– Откуда у тебя эти отметины? – прошептала она, разглядывая оттопыренный воротник водолазки Лентяя. От сильного бега порядок в амуниции Серого слегка нарушился, воротник завернулся, оголяя темные пятна на шее.

– С брательником подрался, – недовольно отклонился от ее руки Лентяй. – Он мне по шее и звезданул.

– Это с какой же силой надо бить!.. – наигранно громко удивился Воробей, но Лентяй глянул на него, и тот попятился. – Стоп, стоп, стоп, – замахал руками Джек, словно пытался взлететь и тем самым оправдать свою кличку. – Только не надо разыгрывать здесь Брэма Стокера или Шелли![5] Это все – далеко, там, а никак не здесь! – Лентяй с Анжи испуганно смотрели друг на друга: получалось, что Воробей уговаривал самого себя. – Да что вы, в самом деле? Это же чушь! Мы в двадцать первом веке, а не в голимом Средневековье.

Не сговариваясь, Серый и Анжи повернулись к Джеку и начали, каждый со своей стороны, изучать его шею.

– Ничего, – прошептал Лентяй.

– Ни царапинки, – пискнула Анжи, и на ее глазах появились слезы. Она тяжело задышала и попятилась.

– Стой! – протянул к ней руку Лентяй. – Мы все исправим.

– Нет! – замотала головой Анжи, и слезы полетели во все стороны. – Не подходи!

– Погоди! Давай поговорим!

– Не трогай меня! – заорала она, продолжая отступать. Она словно боялась повернуться к ним спиной. Боялась, что они оба набросятся на нее и убьют. Убьют, потому что она поняла что-то такое, чего понимать ей не следовало.

Серый сделал широкий шаг. Между его пальцами прошуршала Анжина куртка.

– Не надо! – дернулась она и бросилась бежать. Ей вдруг показалось, что если она будет бежать быстро-быстро, а потом еще быстрее, то сможет вырваться из ужасного сегодня и попасть в замечательное завтра, которое будет не здесь и не сейчас. Где никто никогда не слышал ни о каком Иване Купале, не писал жутких рассказов о Бежином луге и не бродил лунными ночами по плотинам.

Лица, деревья, фонарные столбы… Ей казалось, что осталось чуть-чуть – пробежать вон ту дорожку, пробиться сквозь толпу, проскочить мимо кафешных столиков, и она окажется на свободе.

Но Анжи не рассчитала сил. Если она еще была в состоянии скрыться от ужасного барина, то от собственных страхов удрать не получилось. Уже через пятьдесят метров она начала задыхаться, ноги вязли в длинной мокрой траве. А потом сзади ее накрыл топот, и она повалилась на землю.

Анжи еще пыталась дергаться, вырываться и кричать. Но Серый держал ее крепко. Лицом она успела проехаться по траве, это заметно охладило ее. Вода, казалось, заменившая за прошедший месяц все вокруг, сделала свое дело – Анжи начала потихоньку успокаиваться. Сначала она почувствовала, как сквозь брюки вода просачивается в трусы, как намокают коленки, как холодит прижатые к земле локти.

Она открыла глаза и увидела над собой зеленое от страха лицо Лентяя. Он что-то говорил, но она не разбирала слов. Воспаленные веки резанули набежавшие слезы. Они веселым ручейком потекли в уши, отчего ей стало холодно вдвойне.

– Я не хочу умирать, – всхлипнула она. – Я не хочу!..

– Никто тебя не тронет! – пробился сквозь ее всхлипывания голос Сереги. – Это я тебе гарантирую.

Она в последний раз хлюпнула носом и с надеждой вгляделась в конопатое, как оказалось при ближайшем рассмотрении, лицо Сереги.

– Он вампир, да? – Ком в горле не давал ей нормально говорить.

– Нет, он – убыр. Но это ненадолго. – Лентяй поднялся с колен и начал лениво отряхивать налипшие на штанины осклизлые опавшие листья.

Из-за деревьев робко выступил Воробей. Сейчас он особенно походил на юркую птицу, только не скоростью реакции, а цветом. От испуга он стал совершенно серым. Даже его яркая куртка поблекла.

– Звони своей матери, говори, что идешь на день рождения к подруге и что останешься там ночевать, – раздавал приказы прежде такой молчаливый и тихий Серега. – А мы идем к Джеку.

Воробей пискнул от столь неожиданного поворота событий, но возражать не стал. Анжи подняла глаза в небо. Ей вдруг понравилось лежать. Пусть тут мокро и холодно – максимум, что она могла заработать, это ревматизм и воспаление легких. Но и то и другое лечится. А вот с того света еще никто не возвращался. Кроме некоторых товарищей, с одним из которых они только что виделись.

Домой к Воробью они попали не сразу. Сначала заглянули к Сереге, и он нагрузил их двумя стопками книг. Среди них Анжи заметила знакомый томик: «Праздники древних славян».

Ну да, ну да, привет великой писательнице! Интересно, как она поживает в компании с сыном-оборотнем? Или это она все специально подстроила, чтобы потом писать книгу по следам реальных событий? Берет же Маринина за основу своих сюжетов реальные уголовные дела. Почему бы и Светлане не воспользоваться проверенным методом?

В доме у Джека вообще начались чудеса. Не успели они закрыться в его комнате, как Лентяй начал раздеваться. Совсем раздеваться, до трусов.

Анжи стояла около двери, ее трясло от холода и пережитого ужаса, но она не могла отвести взгляда от невероятного действа, разворачивавшегося перед ее глазами. Раздевшись, Серега принялся по миллиметру прощупывать сначала свои джинсы, потом куртку, потом рубашку. Делал он это медленно, но ни Воробей, ошарашенный от такого лихого поступка гостя в его доме, ни Анжи, которую от холода уже била крупная дрожь, не издали ни звука.

– Есть! – прошептал Лентяй, замирая с рубашкой в вытянутых руках. Потом рубашка полетела в сторону, а между его пальцами что-то блеснуло. – Помнишь, Глеб нас всех позвал к тебе в гости? – быстро заговорил он. – Ты еще сказала, что нам не звонила. И что Глеб даже не спросил, где ты живешь. Правильно, что не спросил – он все и так знал, потому что он у тебя уже был! И надо ему было от нас немного. Видишь, булавка?

Так вот что блеснуло? И правда, булавка. Портняжная, с черной капелькой на конце.

– Он через нее нас доставал, – торжественно произнес Серый, осторожно кладя ее на стол. – Я еще в парке подумал – что это он с железками бегает? А потом вспомнил, что булавка – это верный оберег от нечистой силы. Ну, а если ее сама нечистая сила использует, то через нее она пьет энергию из людей. Слабость в последнее время часто ощущаешь?

Анжи медленно кивнула, и слезы снова потекли по ее щекам.

– Такая же штучка есть у тебя. Раздевайся!

Анжи дернулась, но потом отрицательно помотала головой и для верности схватилась за ворот куртки, словно ее могли раздеть насильно.

– Я в другой одежде была, здесь ничего не может быть.

– Ладно, – легко согласился Лентяй. – Дома осмотришь свои шмотки и то место в квартире, где он стоял. Теперь дальше… – Он начал быстро одеваться, с таким видом, словно всегда, приходя в гости, он первым делом скидывает портки.

– Дальше ее надо в ванну засунуть, а то заболеет, – проявил свои джентльменские качества Воробей. – И вообще – давайте сначала чаю попьем, а то у меня от всех этих новостей уже голова пухнет.

Единственными, кто порадовал их за весь вечер, были воробьевские родичи. Они не только не были против спонтанной вечеринки в комнате сына, но даже выделили им большой матрас, на котором и расположилась вся компания, когда отмытая и отогревшаяся Анжи выползла из ванной. Время стремительно неслось к двенадцати, и азарт совместного времяпрепровождения на лицах приятелей сменился тревогой.

– Рассказывай, – приказал Лентяй, и Анжи с сожалением отставила чашку с горячим чаем, в которой плавал желтый островок лимона.

Ей пришлось снова повторить всю историю, начиная с ночи под дубом и заканчивая незавершенным кругом на опушке во время празднования Ивана Купалы.

– Ладно, Лавкрафт здесь ни при чем, – поморщился Серега, ставший после умывания еще тоньше – словно мыло сняло с него вместе с парковой грязью десять сантиметров кожи. – Просто ночью вы пришли на пруд. Этого было достаточно, чтобы вас с Глебом заметили.

– Мы тоже пришли на пруд, – напомнил Воробей, не вынимая носа из своего бокала с чаем.

– Мы пришли и ушли, а они там сидели, – покачал головой Серый. – Лутовинов не зря их выбрал. Если бы не Анжи, Глеб не нашел бы цветок. А так они вместе передали его барину. И, видимо, тот, кто передал, и поделился своим телом с духом помещика.

– А где же все эти спецэффекты? – решил вставить свое слово Джек. – Разрытые могилы, бродящие повсюду скелеты? Он же хотел сам из гроба выйти, а не в чужое тело войти.

– Как он может сам выйти из гроба, если давно сгнил? – постучал себе пальцем по лбу Лентяй.

– Со временем у него должна была кожа нарасти, как в «Интервью с вампиром», – не сдавался Воробей.

– В то время кино еще не было, и Лутовинов не знал, что можно так сделать, – нашел весомый аргумент Серый. – Поэтому он поступил по старинке: переселился в первое попавшееся тело, то есть в тело Глеба. Поэтому-то у Глеба и начался припадок – тело не уживалось с тем, что в него вошло.

– И где тебя, такого умного, взяли! – проворчал Джек – впервые он не был в центре внимания, это почетное место занял всегда незаметный Лентяев.

– Я еще думал, зачем этой писательнице такой странный набор книг, – тем временем бормотал Серый, – английские легенды, славянская мифология, обряды друидов… Видимо, она к чему-то такому готовилась.

– Ну и что говорят твои умные талмуды? Жить будете?

– Будем, – решительно заявил Серый, в ответ на что Анжи всхлипнула. После истерики в парке из нее словно вынули батарейку – не было сил даже шевелиться.

– Но хреново! – усмехнулся Воробей.

Он вообще как-то излишне суетился. Постоянно вскакивал, пролил чай и всячески привлекал к себе внимание. И без того обессиленная Анжи стала тише воды ниже травы. Она бы поселилась в ванной у Лентяя – под струями теплой воды было так хорошо, двигаться совершенно не хотелось.

– Хреново вы будете жить, очень хреново, – повторил Джек, взмахнул рукой и опрокинул вазочку с конфетами. – А все из-за тебя! – Он ткнул пальцем в сторону Анжи, после чего она на мгновение проснулась. – Если бы не ты!

– Воробей! – предостерегающе поднял руку Серый.

– А что – Воробей? – Казалось, Джек почувствовал себя хозяином положения. Еще бы – Лентяю с Анжи больше некуда было податься, только к нему. И если он захочет, да что там – захочет, одно слово родителям скажет, они разгонят всю их честную компанию за пять минут, и тогда этим двоим останется только замерзать в подъезде или купаться в ближайших лужах. – Я говорил, чтобы она не ходила? Говорил? И вообще – если бы не она, мы бы до сих пор в Спасском были.

– Еще добавь, что погоду тоже она испортила, – в тон ему поддакнул Серый. – Все сказал?

– Нет! – Видимо, за прошедший месяц у Воробья многое накопилось на душе. Он повернулся к Анжи, чтобы высказать ей все прямо в лицо, но не успел.

Анжи плакала. Слезы беззвучно катились по ее щекам.

– Да ну вас, – насупился Джек, подхватил чайник и отправился долить водички.

– Считается, что разрыв-траву в руке удержать невозможно, – быстро заговорил Лентяй. – Зацветает она действительно раз в году, в ночь на Ивана Купалу. Но ее можно только увидеть, ну, еще попробовать сорвать. Все! Цветок и на месте-то не стоит, бегает постоянно. Границу обозначает. Разрыв-трава – это паспорт в другой мир. Почему все эти костры жгут, венки плетут – хотят нечистую силу отпугнуть, потому что она легко может из другого мира в наш попасть – через воду, через лес. А вот огня она боится.

– Идея! – ворвался в комнату Воробей, успевший ухватить только последние несколько фраз. – А давайте подпалим писательского сынка! Прямо на книжках его мамочки и подожжем.

Но Лентяй даже не посмотрел на него. Он буравил глазами застывшую Анжи, словно пытался впихнуть в ее голову свои мысли.

– Если Глеб взял в руки цветок, то, считай, он получил бесплатный ключ от запретной двери. И тут же ее открыл. А на пороге его встретил Лутовинов. Одному хотелось туда, второму оттуда – они просто поменялись местами.

– Так Глеб, выходит, теперь по Варнавицкой плотине бродит и местных баб шугает? – хихикнул Воробей, видимо до сих пор не воспринимавший все это серьезно.

– А почему тогда убыр? – еле слышно прошептала Анжи.

– Это у монгол было и у татар. – Серый поморщился, словно ему неприятно было об этом вспоминать. – Чтобы стать колдуном, человек закладывал свою душу шайтану, а взамен получал убыр: он заменял ему душу. По ночам убыр может покидать тело и перемещаться самостоятельно. Но для этого ему нужна энергия. Эту самую энергию он из нас и качал.

– Женя, чайник! – позвала из коридора мама, но Воробей даже не шелохнулся, так и сидел с открытым ртом.

– А если не брать в расчет все эти фильмы ужасов? – наконец сглотнул он и часто заморгал – наверное, он еще и не дышал, но этого уже слышно не было.

– Считается, что если убыру нанести рану, то такая же рана окажется у тела, в котором убыр живет. – Спокойно так сказал Лентяй, словно на спор вспоминал сказку о семерых козлятах. «И ворвался волк в домик и съел всех козлят. Только один в печке и схоронился». – Наверное, Лутовинов искал себе новую еду – нас ему уже не хватает, вот он и ходил с иголками. Ходил, да накололся. Глеб в результате тоже получил удовольствие на всю ладонь.

– Как же от него теперь закрыться? – пробормотала Анжи.

– А вы того… – Джек мотнул головой, словно эти слова не сразу проникали в его обалдевшую голову. – Не заразные? Знаешь ведь, если вампир укусит, то все, пиши пропало – сам станешь вампиром.

– Вампиров не существует, – поморщился Серый. – Потому что людей бы тогда на земле не осталось.

– Как это? – От возмущения Воробей подпрыгнул на месте. – А Дракула?

– Если бы существовали вампиры, то человечество вымерло бы. Только в сельве Амазонки какое-нибудь племя ютилось бы, да еще в Индонезии. Представь, если бы вампир каждую ночь кусал по одному человеку, то ежегодно он рождал бы по триста шестьдесят пять вампиров. Те тоже кушать хотят. Так они за пару лет всех людей в вампиров превратили бы и с голодухи перебили бы друг друга. А убыр – это так, дух бестелесный, энергетическая субстанция.

– И откуда ты такой умный взялся! – в который раз возмутился Воробей.

– Книги читать надо, – как о чем-то само собой разумеющемся сообщил Лентяй. Из серии – дважды два четыре, Земля круглая, а подброшенные вверх предметы всегда падают вниз. Ну, и где-то там еще завалялось чтение книг.

– Может, нам в церковь сходить? – встрепенулась Анжи. – А что? Если какую-нибудь молитву выучить, то можно будет ее использовать против нечисти.

– Это если она нечисть, – как китайский болванчик, продолжал качать головой Серый. – Молитвы и кресты помогают в том случае, если перед тобой порождение ада – черти там всякие. А это из другой оперы. Древние славяне к церкви не имеют никакого отношения.

– Тогда его святой водой надо полить, – резво предложил Воробей. Честно говоря, ему не очень во все это верилось. Как настоящий сын своего века, он верил только в то, что видел. А видел он вполне обыкновенные вещи – припадок Глеба, что его из-за этого хмыря бросила девушка, что в ближайшую ночь ему не спать. Все остальное – из серии «мифы и легенды Средневековья». – От святой воды любые упыри копыта отбросят.

– А вместе с ними и Глеб, – с готовностью подхватил Серый. – Как он без души-то будет жить? Хотя у некоторых это неплохо получается, – добавил он и уставился на хозяина комнаты.

– Пойду кипяток принесу. На трезвую голову в этой вашей байде не разберешься, – заявил Джек.

– Значит, убить его нельзя? – прошептала Анжи. – Ни убить, ни победить… Что же остается?

– Только не говори, что мы завтра же отправляемся в Спасское вытаскивать дух Глеба с плотины, – с порога заявил Воробей, вернувшись в комнату с чайником в руке. – Ваши рассказы послушать, так в следующем году я вообще туда не поеду! На фиг мне геморрой на свою задницу?

– Надо бы к Светлане сходить, посмотреть, как она. Не могла мать не заметить, что с ее сыном происходит неладное.

– Ну да, придешь, а там вон, ее кавалер сидит, – Воробей ткнул ложечкой, полной сахара, в сторону Анжи, – иголки направо и налево втыкает. Не знаю, как вы, а я планирую еще лет семьдесят прожить, причем желательно – счастливо. И к черту в пекло не полезу.

– Не надо в пекло. – Лентяй отодвинул чашку и плотнее закутался в выданный ему плед. – Завтра первое сентября. Глеб в школу пойдет, а мы – к его матери.

– А школа как же? – опешил Джек. К занятиям можно было относиться по-разному, можно было их не любить, можно прогуливать, но первое сентября – это святое, пропустить нельзя.

Так они и разделились. Утром Воробей полетел на призывный сигнал звонка своей школы, а Лентяй с Анжи, предварительно созвонившись, отправились в гости к писательнице – оказывается, Серый со своей феноменальной памятью запомнил не только ее адрес, но и домашний телефон.

Светлана Качева, она же Агния Веселая, с явным удивлением согласилась принять гостей в такую рань. И только когда Сергей пообещал, что вернет ей некоторые книги, она согласилась.

– А ты самое интересное прихватил, – заметила она.

Писательница провела тонким пальцем по корешкам книг, выставленных Лентяем на тумбочке. Расставался он с ними неохотно – в них и правда было самое интересное.

– А Глеба нет, – проронила Светлана, глядя уже на Анжи. – Он в школе. Странно, что вы не на занятиях… – Шелестя шелковым халатом, она поплыла в глубь коридора. – Проходите! – раздалось из недр квартиры. – Я угощу вас чаем.

Весь коридор от пола до потолка был занят книгами. Огромный стеллаж тянулся вдоль всей стены. «Веселая, Веселая, Веселая…» – смотрело с каждого корешка. Большинство книг повторялись, но все равно, количество впечатляло. Было их наименований пятьдесят.

– Что вы сейчас пишете? – завел светскую беседу Серый.

– Так, ничего интересного, – медленно протянула Светлана и убрала со стола томик «Записок охотника» Тургенева. Точно такой же, какой был у Лентяя в Спасском. Анжи невольно пнула Серого ногой под столом, он понимающе кивнул.

– А вы привезли какую-нибудь историю из Спасского? – продолжал гнуть он свою линию.

– Я не за этим ездила, – мило улыбнулась писательница. – Хотелось посмотреть, как проходят славянские обряды. Мне понравилось. Еще эти легенды о старом барине… Было интересно потом заново перечитать Тургенева. Может быть, в конце октября я туда еще раз съезжу.

«Почему в конце октября?» – хотела спросить Анжи, но сдержалась. У нее было слишком много прямых вопросов, но задавать их, судя по всему, пока не следовало. Ей казалось, что в каждом слове писательницы есть какой-то свой тайный смысл.

– А что было с Глебом? – несмело вступила в беседу Анжи.

– Лихорадка. – Светлана вальяжно сидела на стуле, струями спускались складки халата. Для завершения образа ей не хватало сигареты в длинном мундштуке, как у Стервеллы де Виль в «Сто одном долматинце». – Врач сказал, что так бывает, если ходить ночью по влажному лесу.

– Сто раз была в ночном лесу, и со мной ничего не случалось, – дернула плечом Анжи и испуганно покосилась на Лентяя – все-таки она не выдержала и брякнула то, чего не должна была говорить. – Ой, это мы с Глебом ходили цветок папоротника искать… – пробормотала она, окончательно теряясь.

– И как? Нашли? – Казалось, в глазах писательницы впервые сверкнул огонек заинтересованности.

– Найдешь тут, когда сразу лешие набежали и эти… русалки приплыли, – попыталась свести все к шутке Анжи.

– Да, граница между нашим и потусторонним миром тонка, – задумчиво произнесла Светлана, откидываясь на спинку стула. Она была настолько погружена в себя, что не замечала: перед гостями стоят только чашки с чаем, ни печенья, ни конфет нет. – Но иногда она приоткрывается.

Анжи понимающе закивала: эту лекцию Светлана им уже читала.

– А Глеба совсем… это… вылечили? – вернулся к теме, из-за которой они сюда пришли, Лентяй.

– Я думаю, да, – писательница с любопытством посмотрела на своих гостей. – Дело в том, что мы с ним последнее время мало общались. Он постоянно где-то пропадает. – Она снова пристально посмотрела на Анжи. – Я думала, что он ходит к тебе в гости.

Анжи зарделась и опустила глаза в чашку, но смотреть там было не на что. Чай давно был выпит, а больше гостям ничего не предложили.

Ребята стали собираться на выход.

– А вот если бы вам предложили написать книгу, где в наш мир во время праздника Ивана Купалы, ну, когда границы открываются, пришел дух неуспокоившегося покойника? Как бы вы его отсюда обратно отправили?

– Ну, граница – вещь такая… – задумчиво протянула Светлана, глядя в окно. – Если она существует, всегда найдется кто-то, кто захочет ее нарушить. А безбилетных пассажиров отсюда всегда можно отправить тем же рейсом, которым он «приехал». В тот день, когда эта граница открывается.

– А когда она откроется в ближайшее время? – с замиранием сердца спросил Серега. Такой вариант в голову ему не пришел, поэтому он восхитился этим простым решением.

– Это, конечно, не проходной двор… – Они снова стояли в прихожей, и писательница водила пальцем по стопке книг. – Но ближайшее время – кажется, родительский день. Или нет! – Она довольно щелкнула пальцами. – Как же! Хэллоуин.

– А это-то здесь при чем? – удивилась Анжи. – Это же американский праздник. Какое отношение их тыквы имеют к нашим папоротникам?

– Это не американский праздник, а кельтский, то есть народов Ирландии и Шотландии. – Писательница перестала улыбаться и выпрямилась. Казалось, невежество Анжи повергло ее в шок. Она стремительно прошла по коридору, в противоположную от кухни сторону. Посыпались на пол какие-то тяжелые предметы. – А знаете, вы мне подали идею, – проговорила она из глубины квартиры, и это стало знаком для Лентяя и Анжи, что они тоже могут туда пройти. – Никогда не задумывалась, как славянские духи контактируют с кельтскими.

«Что тут думать! – хотела крикнуть Анжи. – У вас под боком ходит живой пример, каждый день в коридоре с ним сталкиваетесь». Но она промолчала. Светлана с Глебом могли быть и заодно, тогда им с Лентяем из этой квартиры дорога лежит только до ближайшего кладбища.

– А ведь действительно, какие похожие праздники! – Светлана выложила на стол шикарный альбом с разноцветными гравюрами и скупыми описаниями. – Вот, это рассказ о празднике Самхэйн у кельтов. Это был день, когда открывалась граница между мирами живых и мертвых. Чтобы не стать добычей тени, люди наряжались в звериные шкуры с головами, гасили огни в домах и своим устрашающим видом отпугивали привидений. Смотрите, все сходится – костер, отпугивание нечистой силы, яркие устрашающие наряды и духи, которые приходят из того мира в этот.

– И как же наши с их духами общаются? – осторожно спросила Анжи, боясь своей непонятливостью рассердить хозяйку.

– Не существует ни наших, ни их, ни чьих-то других, – легко махнула рукой Светлана. – Духи – это некая сила, живущая независимо от наций и географических понятий. А уж как их называть – лешим или дриадой, русалкой или феей – это неважно. От названия смысл не меняется. Просто у славян «День открытых дверей» был в середине лета, а у друидов – на границе сезона, когда лето переходит в зиму. Тот и другой случай универсальны, это действует всегда! Вот, смотрите.

Она развернула в сторону гостей альбом. Там был изображен домик с башенками, стоявший на лысой горе, на переднем плане торчали два сухих дерева, на ветке одного из них сидел ворон, под деревьями устроились два надгробия. А за домиком поднималась большая, в размер его самого, луна. Внизу была подпись «Замок Кощея».

– Все уже давно смешалось, мы – граждане мира, – непонятно чему радовалась писательница. – Друиды знали об этом заранее! Граница, духи… – Альбом захлопнулся. – Да… Назывался праздник Самхэйн, но потом он стал Днем Всех Святых, то есть Хэллоуином, и переехал в Америку вместе с ирландскими переселенцами. А оттуда уже вернулся обратно в Европу и добрался до нас. Мы должны быть в чем-то благодарны американцам – они сохранили нам этот день, а то бы он забылся. Кстати, у них там, в США, Хэллоуин не считается официальным праздником, церковь его не признает. Так что американцы резвятся по собственному почину.

Лентяй еще задавал какие-то вопросы. Анжи сразу выпала из разговора, потому что ее по всем статьям не устраивал Хэллоуин. Во-первых, праздник не местный, поэтому может не сработать. Но главное – до него надо ждать два месяца.

Два месяца рядом с мечтающим с ней разделаться Глебом! Протянет ли она такой длительный срок? Второй праздник, способный ей помочь, это родительский день, но он тоже не скоро, почти в одно время с Хэллоуином.

Дома Анжи обследовала всю квартиру и действительно нашла булавку. Нашла! Булавка с черной головкой была воткнута в прихожей в деревянную стойку вешалки. То-то Глеб, только войдя в квартиру, начал так активно руками размахивать. Он сразу придумал, куда подсунуть свой «адаптер».

Анжи взяла булавку и прошлась с нею по комнатам. Куда бы ее сунуть? А вдруг, если она выбросит эту штуковину на улицу или закинет ее на крышу проходящего мимо товарняка, этот чертов передатчик все равно будет действовать и даже на расстоянии в сотню километров станет качать из нее энергию и передавать ее убыру?

Нет, надо поступить радикально. Может, сжечь? Эх, жаль, она не спросила у Лентяя, как поступить с опасной находкой.

Она смяла несколько салфеток, бросила их в блюдце, сверху пристроила булавку и чиркнула спичкой.

За окном заволновались вороны. Они громко закаркали, сбивая друг друга с веток.

Странное зеленое пламя взвилось вверх, потянуло противным химическим запахом. Булавка почернела, а головка ее расплавилась.

Но тут Анжи пришло в голову, что не огнем следует бороться с иголками. Как там в сказках? Жизнь его на конце игры, игла в утке, утра в зайце, заяц в щуке, щука лежит в хрустальном ларце. И сначала надо расправиться с каждым уровнем игры в отдельности, чтобы добраться до иглы и сломать ее.

В кино и мультиках этот процесс выглядел легким. Берет Иван-царевич иголку в руки, не напрягаясь, перегибает тонкое стальное тельце, и – хрясь – все счастливы! Кощей счастлив тем, что так легко отделался, а то ведь его могли и на тысячу лет на цепь посадить. Иголке повезло, что ее только в одном месте сломали. А Иван-царевич счастлив тем, что приблизилась его свадьба с Василисой Премудрой, а следом за ней и все вытекающие из этого радости жизни.

Булавка ломаться отказывалась. Возможно, если бы на Анжи были железные рукавицы, она бы это сделала одной левой, но незащищенными пальцами сломать ее оказалось невозможно.

Анжи прошлась по квартире. Из дельных мыслей в голове крутилась одна – распилить кухонным ножом. Из не очень дельных – все остальное: стукнуть молотком, расколоть чашкой или спустить в унитаз. После долгого копания в ящике с инструментами на свет были извлечены пассатижи со специальными боковыми ложбинками, приспособленными для перекусывания проволоки.

Стоило Анжи вставить в ложбинку булавку, как затрезвонил телефон. Это было неожиданно. Вот так среди долгой умиротворяющей тишины, прерываемой только воплями ворон, вдруг услышать пронзительный сигнал телефона.

Булавка из ее дрогнувших рук, конечно, выпала, и искать ее под стульями, столами и в паласе было как-то несподручно. Да еще этот дурацкий телефон надрывался. Анжи плюнула и побежала в коридор. Не успела она поднести руку к трубке, как звонки прекратились.

– Очень интересно, – прошептала она, возвращаясь в комнату. За беготней она успела забыть, где конкретно стояла, с какой стороны стола. В сердцах она чуть не швырнула пассатижи во вновь разоравшихся птиц. Она даже сделала шаг к окну, но тут острая боль пронзила ее подошву.

Ну, конечно же! Что еще может сделать иголка, если ее бросить на пол? Воткнуться в пятку!

Анжи осторожно вынула застрявшую иголку, крепко взяла двумя пальцами и подняла пассатижи. Телефон предупреждающе звякнул.

– Перебьешься, – хмыкнула Анжи, кладя булавку в ложбинку.

Завопили, заволновались вороны.

Анжи зло усмехнулась. За все ее ночные страхи! За прерванное лето! За болезненный август! За Глеба!

Над головой что-то упало, пробежали быстрые шаги. И тут же дом сотрясся от странного грохота. Будто великан всем телом ударился о стену.

– Бейся, бейся, – прошептала Анжи и сжала пассатижи.

Воздух дрогнул от далекого хлопка. Даже сквозь закрытые окна Анжи почувствовала на своем лице порыв ветра. Ворон с дерева мгновенно сдуло. И стало тихо. Непривычно тихо. Не шумели машины, не кричали во дворе мальчишки, не подсвистывал сквозняк, не чирикали вездесущие воробьи.

Ничего и никого.

Зато Анжи стало невероятно легко и весело. Так весело, как ей последний раз было только в Спасском, до этого проклятого праздника Ивана Купалы. И спала она, как никогда до этого, – без сновидений, легко и свободно.

Но радовалась Анжи недолго. Уже утром к ее подъезду примчался Глеб. Был он бледен, на скуле расцветал синяк, словно писательский сынок несколько раз обнялся с асфальтом.

– Привет! – улыбнулся он острой злой улыбкой. – Как странно тебя видеть одну, без телохранителей.

Он раскрыл объятия, словно хотел прижать Анжи к себе, но она предусмотрительно отступила.

Секунду они смотрели друг на друга, и, видимо, Глеб, а точнее, тот, кто в нем сидел, прочел в ее глазах то, что там было написано крупными буквами: ОНА ВСЕ ЗНАЕТ!

– Все равно ты от меня не уйдешь! – прыгнул вперед Глеб, вернее, прыгнуло вперед то, что от него осталось, – высохшая озлобленная оболочка. – Мы повязаны! Твое тело станет моим!

– Сначала дотянись! – отбежала за скамейку Анжи. За ее спиной оказалась береза, длинные ветки легли ей на плечи.

– Ты коснулась разрыв-травы! Ты моя, – прорычал Глеб, вцепившись в спинку лавочки. Дальше он почему-то не шел.

– Уходи! – замахнулась Анжи. – Я буду кричать!

– С каждым днем у меня все больше и больше силы. Ты от меня не уйдешь. Все, кто знает мою тайну, умрут, не оставив потомства.

– Тогда тебе придется перебить половину человечества, – хихикнула Анжи, ей почему-то стало страшно весело. – Всех, кто читал Тургенева и кто бывал в усадьбе. Все научные сотрудники знают о тебе!

– С ними я разберусь потом. Ты – будешь первой!

Затрещало под пальцами дерево. Верхняя планка спинки сломалась в двух местах – там, где в нее вцепились руки. Анжи начала продираться сквозь кусты. На мгновение ей показалось, что под пальцами писательского сынка ломается ее шея.

– Кстати, Тургенев умер, не оставив наследников, – бросил Глеб ей в спину. – Не знаешь, почему?

Анжи не стала оборачиваться. Ей хотелось поскорее преодолеть опасный участок.

Она нырнула за угол и ахнула от неожиданности.

За углом был ее двор. На дворе стояла лавочка с ЦЕЛОЙ спинкой. А около лавочки стоял и улыбался Глеб.

– А еще я подумал, что надо себя немножечко развлечь, – Глеб лучился от удовольствия. Его холодные голубые глаза отливали металлическим блеском. – Ты сама прибежишь ко мне с просьбой о помощи.

Анжи попятилась и снова побежала прочь. Добравшись до конца дорожки, она на секунду притормозила. Чтобы попасть к школе – звонок на первый урок она уже слышала, – ей надо было свернуть направо. Но туда она уже сворачивала. Или во второй раз эту шутку он уже не провернет?

Поколебавшись, Анжи шагнула направо и чуть не выронила из рук портфель.

Глеб сидел на спинке лавочки и палочкой чистил ногти. Вид у него был самый что ни на есть невинный. Мол, я здесь сижу, примус починяю и совершенно не понимаю, что вы все так суетитесь.

– Что тебе надо? – топнула ножкой Анжи.

– «Твоя бессмертная душа!» – как сказал бы Мефистофель Фаусту, – хихикнул Глеб, отбрасывая палочку, и почему-то облизнулся.

– Подавишься! – фыркнула Анжи и снова побежала по дорожке. На этот раз она решила больше не экспериментировать и повернула налево.

Двор, лавочка, Глеб. В уголке рта зажата травинка.

– Дура! – раздраженно бросил он. – Классику читать надо – от морока ногами не убежишь.

– Да? – подлетела к нему Анжи вплотную, заведя руку за спину. – А портфелем по башке – это подойдет!

Сидевший на лавочке Глеб не успел сориентироваться – тяжелый портфель, набитый тетрадками, опустился на его макушку. Пока ослепленный ударом убыр приходил в себя, Анжи пробежала по лавке, оттолкнулась от спинки и спрыгнула в гущу березовых листьев. Портфель зацепился за тонкие ветви, захватив почти полдерева железным замком, а Анжи уже неслась дальше, самой себе здорово напоминая лошадь: слишком много препятствий ей приходилось перепрыгивать – лавочки, заборы, пеньки, кустики и просто брошенные пивные бутылки.

– Ладно, давай заключим перемирие. – Глеб возник уже на подходе к школе – на крыльце. Он больше не пытался к ней подойти, не размахивал приветливо руками. Наоборот, держался он сухо, даже с какой-то опаской поглядывал на портфель, словно боялся, что ему придется еще раз с ним столкнуться макушкой. – Ты никому не говоришь обо мне, а со всеми остальными я уж как-нибудь сам разберусь.

– Со всеми остальными? К-как это? – икнула от страха Анжи.

– Ну, небольшая война, очередной передел собственности, – отмахнулся Глеб. Легко так отмахнулся. Как от мухи.

– Перебьешься! – прошипела Анжи и шагнула вперед, все еще прикрываясь портфелем с березовыми ветками, как щитом.

Глеб увернулся от странного орудия и соскочил со ступенек.

– Ты пожалеешь, – жизнеутверждающе пообещал он. – Сама ко мне прибежишь! И я задушу тебя собственными руками!

Он отступил в сторону и быстро пошел прочь. Анжи облегченно вздохнула.

Уф, а она ведь едва не поверила, что с этого дня ей можно ставить крест на всем своем блестящем будущем. По той причине, что будущего этого у нее не будет. Но все, видимо, обошлось. Не такой уж этот убыр и сильный, раз ограничился дешевым мороком, наведенным вокруг дома.

Она перевернула портфель, вытряхивая из него застрявшие листики и ветки березы, и протянула руку к входной двери. Пальцы прошли сквозь железную ручку и схватили воздух.

Откуда-то из пяток, по ногам, все выше и выше, в самый затылок, пробрался тупой звериный страх.

Дверь была, ручка была, она даже слышала, как дерутся в кустах воробьи. Она несколько раз попыталась ухватить такую реальную и такую недоступную ручку и в сердцах шарахнула кулаком по двери. Дверь была деревянной, но удар получился таким жестким, словно стукнула она по каменной стене.

«Морок», – прошептала она себе в утешение и попыталась успокоиться. Дверь как дверь, нужно просто сосредоточиться. Вполне возможно, что в последний момент ее руку отводят.

Так она и сосредотачивалась все сорок минут урока, пока не прозвенел звонок. Прямо в стене распахнулся проход, и оттуда повалили ошарашенные после первого серьезного урока за год ученики.

– Эй, Бавченкова, ты что тут? – крикнул кто-то из ее класса, и только тогда она оторвала взгляд от двери.

Все было очень натуральным: деревянные планки окошка, ободранная краска, железная вставка от пола до уровня колен – мальчишки с разбегу часто бились о дверь ногами и успели ее изрядно искрошить. Все было на месте. Даже закрашенный старый замок с теперь уже не болтавшимся треугольным язычком, который должен прикрывать его отверстие, а на самом деле давно уже застыл в горизонтальном положении. Но ни дерево, ни планки, ни ручки не ощущались руками.

Ведя ладонью по стене, Анжи дошла до того места, оттуда выходили школьники. Под руку попался неровный выступ косяка, щель, знакомая шершавость неровного дерева.

Анжи кое-как протиснулась в дверь, по привычке свернула налево по коридору, щупая ногами пол, дошла до поворота на лестницу и поняла, что дальше так идти не сможет. Когда ты не уверен, что совершаешь правильное действие, что под твоей ногой именно ступенька вверх, а не провал, всякое движение теряет смысл. Пару раз споткнувшись и треснувшись плечом о несуществующий поворот, Анжи остановилась.

Над головой затрезвонил звонок на урок, но никто не спешил покидать коридор. Все так и продолжали носиться туда-сюда, толкаться. Поэтому, когда рядом с ней остановилась классная руководительница, Анжи не сразу смогла ответить на вполне закономерный вопрос, как у нее дела.

А как у нее дела? Офигительно, как идут у нее дела! Если не считать того, что она стала проходить сквозь стены, не сразу попадает на лестницу и слышит то, чего на самом деле нет, то во всем остальном – просто супер! Да, она забыла главное – за ней охотится убыр и мечтает сожрать ее с потрохами. Вот, собственно говоря, и все новости. Одним словом – ничего интересного.

– Вы знаете, – ответила Анжи первое, что пришло ей на ум, – сегодня опять дождь, давление скачет – что-то у меня с головой. А по телевизору вчера обещали ясную погоду. А у нас все дождь и дождь.

Анжи лопатками прижималась к стене, чтобы быть на сто процентов уверенной, что хотя бы относительно параллелей и меридианов она находится в устойчивом положении.

Классная руководительница с тревогой посмотрела ей в глаза и посоветовала больше уроки не прогуливать. Следующей ей встретилась завуч. Та тоже как-то странно на нее посмотрела и спросила, почему Анжи не на уроке.

– Так ведь вот, – явила Анжи всю глубину своего красноречия, обводя рукой коридор, по которому все еще носились ученики.

– И что? – не поняла ее жеста завуч. – У вас какой урок?

В душе у Анжи опять поднялась тревога, потому что она не знала, куда идти. Не к месту полезли воспоминания – псих сидит за столом, его спрашивают, какое сегодня число и день недели. Обычно псих не знает ни того ни другого. Она же докатилась до того, что, придя в школу, не знает, на какой урок явилась!

– Литература, – сквозь зубы выдавила из себя Анжи, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила: – Тургенев, «Бежин луг», народные мистические поверья.

Завуч покачала головой и предложила ей следовать на урок, а не подпирать стенку.

– Не могу, – выдавила из себя Анжи. – Мне сейчас книгу должны принести.

В этот момент она взмолилась не только всем славянским богам, но и друидским за компанию, чтобы они прислали на помощь Лентяя. Ему всегда так хорошо удавалось выручать ее из самых трудных ситуаций.

Но, видимо, боги были слишком заняты, потому что никто не явился со спасением, зато завуч жестко взяла ее за плечо и повела вперед по коридору. Твердой уверенной походкой она шагнула в стену, увлекая за собой провинившуюся ученицу. Анжи пискнула и втянула голову в плечи. За стенкой начался такой же коридор, что и за спиной, но они не стали проходить его до конца, а свернули, норовя разбить лбы об очередное препятствие.

Но тут Анжи пришла в голову страшная мысль, что это не завуч ее ведет, а Глеб! Она вывернулась из цепкой руки, попыталась удрать, но тут же влетела в стену, заработала хороший шишак и затихла.

Завуч холодным взглядом проследила за ее попыткой к бегству и поинтересовалась, как она себя чувствует.

– Мне надо позвонить, – пискнула Анжи, сползая на пол. Она поняла, что больше не сделает отсюда ни шагу.

Завуч молча вынула из кармана сотовый телефон. Анжи взяла его в руки и поняла, что звонить ей некуда – все в школе, и Лентяй не появится дома раньше чем часа через четыре.

– А кто у нас ведет литературу? – жалобно пискнула Анжи.

– У старших классов – Зоя Константиновна, а у вас Ксения Филипповна. – Завуч и тут решила проявить терпение – в начале учебного года этого добра у нее было пока достаточно.

Анжи облегченно вздохнула – все правильно. И тут же коридор принял свой нормальный вид: исчезли топот и шум, а сам он удлинился как минимум вдвое.

– Ну да, – вскочила на ноги Анжи, отдавая завучу мобильный. – Дальше я сама дойду. – И, пока морок не накрыл ее по новой, она бросилась на лестницу.

– Вот еще – смотри! – Лентяй ткнул пальцем в книгу, поворачивая ее так, чтобы можно было читать и ему, и Анжи:

«– Покойников во всяк час видеть можно, – с уверенностью подхватил Ильюша, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские поверья… – Но в родительскую субботу ты можешь и живого увидать, за кем, то есть в том году, очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому то есть умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть ходила. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и не слыхала… только все как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг смотрит: идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась – Ивашка Федосеев идет…

– Тот, что умер весной? – перебил Федя.

– Тот самый. Идет и головушки не подымает… А узнала его Ульяна… Но а потом смотрит: баба идет. Она вглядываться, вглядываться, – ах ты, господи! – сама идет по дороге, сама Ульяна»[6].

Анжи этот «театр у микрофона» в исполнении Серого только расстроил.

– А что-нибудь без смертей там есть? – потянула она к себе книгу и сразу наткнулась на отрывок, где ребята говорят о леших и мороке. Стало грустно. И даже не грустно как-то, а обреченно. Прошло уже несколько дней, в течение которых морок несколько раз нападал на Анжи. Хорошо, что ни разу это не случалось на улице, иначе внезапной встречи с машиной Анжи было бы не миновать. А так в магазине вместо молока она набрала коробок с содой. Пришла домой, выгрузила на стол… у ее матери чуть сердечный приступ не случился. Другой раз в аптеке долго и настойчиво требовала марганцовки. Много. Фармацевт перепугалась, что Анжи хочет что-нибудь взорвать. Ведь если к марганцовке добавить глицерин, получится неплохой взрывчик. От милиции ее уберегло только то, что, кроме марганцовки, она попросила огурцов. Фармацевт покрутила пальцем у виска и захлопнула окошко. Один раз морок ей здорово помог, случилось это в школе. Перед этим весь вечер она почему-то штудировала учебник по географии, хотя контрольную собирались устроить по истории. В том же замороченном состоянии Анжи пришла на урок географии и с порога начала читать наизусть весь учебник, включая название параграфов и вопросов по теме. Когда ее выводили из кабинета, она все норовила перечислить данные всех членов ученого совета, участвовавших в рецензировании учебника, с инициалами и упоминанием заслуг. Школьная медсестра поставила ей диагноз «переутомление» и освободила от занятий до тех пор, пока она не посетит участкового психоневролога. Нужный врач в поликлинике был отправлен на стажировку в другую страну, так что пара недель заслуженного отдыха от школы у Анжи была. Поэтому днем Тайный Тройственный Союз собрался у нее: перепуганная последними событиями мать запретила дочери куда-либо выходить. Анжи и не выходила, радуясь временной передышке. Дома, как известно, и стены спасают.

Лентяю повезло меньше – вредный убыр наслал на него глобальную невезуху. Теперь он постоянно падал, все терял, бил и опрокидывал на себя горячие стаканы с чаем. Яблоки ему попадались неизменно червивые, пуговицы отрывались, а за первый месяц он успел нахватать столько двоек, сколько не получал за всю свою школьную жизнь.

– Слушайте, – суетился Воробей. – Ну, давайте мы уже что-нибудь сделаем! Давайте его самого под автобус столкнем, что ли?

– Ага, – буркнула Анжи, не отрываясь от книги. – Тело умрет, а убыр снова на свободе окажется. И знаешь, куда он переселится? В ближайшего человека. То есть в тебя. Ты же его под автобус толкнешь! Тогда я с тобой вообще разговаривать не буду, потому что вместо обыкновенного морока ты на меня сразу летающую тарелку уронишь. – Она захлопнула книгу. – Нет, ну, так нечестно! Неужели вся нечисть только плохая? Есть же добрые домовые, Кузи всякие, Нафани, Мишки, спасающие Маш. Почему о них у Тургенева – ни слова? Мог бы парочку смехотунов в свои рассказы вставить или какого-нибудь сказочника придумать.

Она поправила тугой браслет на руке и почесала покрасневшую кожу на запястье. Браслеты – не единственное нововведение, появившееся у Анжи. Еще она со всех сторон теперь была увешана английскими булавками – считалось, что они спасают от сглаза. На обеих ее руках чуть ли не до локтя были скрытые под рукавами браслеты с разными символами и рунами. Из дома она не выходила без магнита – с его помощью она надеялась вовремя заметить булавку.

– Пока хорошая погода, поехали в Спасское! – предложил Джек. – Если Глеб там, мы его заберем и привезем в город, а уж тут разберемся с Лутовиновым по-взрослому.

Насчет погоды Воробей, конечно, пошутил. Назвать ее «хорошей» мог только зашкаливающий оптимист. Дождь шел, не переставая, словно небесные сферы тоже возмутились событиями последних месяцев и решили затопить землю окончательно. Дождь и ветер очень быстро превратили еще готовые простоять месяц зелеными деревья в скелеты с облетевшей листвой. От затяжных дождей поблекли все краски. По телевизору не уставали сообщать, что в той или иной местности урожай погиб на корню.

– Разобрался один такой, – фыркнула Анжи, откладывая книгу. Из всех этих историй польза была одна – она выучила «Бежин луг» наизусть и могла теперь считаться специалистом по нечистой силе в произведениях Тургенева: все книги этого автора, что нашлись у нее дома, были зачитаны до дыр.

– Ну, давайте же! Давайте что-нибудь делать! – подпрыгивал на месте Воробей. – Мы теряем время!

Для него, человека, с которым пока ничего не происходило, время действительно проходило зря. Он с удивлением смотрел на страдающих друзей и, честно говоря, подумывал, что они прикидываются. Только когда Лентяй на его глазах провалился в намертво запаянный люк – у него под ногами он почему-то открылся, – Джек признал, что вокруг происходит нечто странное.

Над их головами что-то упало. Джек уставился вверх, а Лентяй с Анжи переглянулись.

– Это он? – одними губами спросил Лентяй.

Помимо глобального невезения, у него с недавних пор развелись слуховые галлюцинации. Он слышал не то, что было на самом деле. А еще ему приходилось быть свидетелем постоянных перебранок призраков и неугомонившихся духов. В его голову словно вживили специальный передатчик. Теперь он время от времени «выпадал» из их компании, разбирая потусторонние голоса. Вот и сейчас он решил на всякий случай уточнить – слышит ли он этот грохот персонально или эту «радость» выставили для всех.

– Наверху? – удивилась Анжи, тоже еще не решившая, на самом деле все это происходит или ей снова мерещится.

Над головами пробежались, а потом пару раз ударили чем-то тяжелым.

– Ничего себе, у вас и соседи, – поморщился Джек, развеивая сомнения друзей. Оказывается, все было на самом деле. – И часто они так?

Анжи прогнала комок, застрявший в горле, и наконец отважилась поднять глаза. Наверху уже не просто топали. Там резвился как минимум слонопотам, потому что потолок заметно вздрагивал, сыпалась штукатурка.

– Они там что? – подпрыгнул Воробей, когда стало понятно, что миром это не закончится. – С ума съехали, что ли?

По потолку пошли трещины, дом качнулся, стены охнули.

– Эй, хватит сидеть! – сорвался с места Джек. – Бежим! Сейчас все развалится!

Но Лентяй с Анжи не торопились. Они с явным сомнением изучали разрушения, сделанные неизвестным великаном.

– Ты видишь то же, что и я? – тихо спросила Анжи.

– Вероятно, – склонил голову набок Серый.

– Что с вами? – в голос орал Воробей. – Надо куда-то звонить! Вызывать пожарных. Дом не выдержит!

А дом, и правда, решил сам себя проверить на прочность. Он качался, скрипел и жалобно вздыхал. Неведомая сила ходила уже не по потолку и стенам, она вихрем проносилась по окнам, распахивала форточки.

Лентяй усмехнулся.

– Находчивый какой, – пробормотал он и взял в руки блюдце из-под чашки. – Молоко есть?

Анжи кивнула и, с трудом удерживая равновесие, пошла в кухню.

– Ну, вы полные психи! – Воробей тоже еле держался на ногах. Он размахивал руками, отчего очень стал похож на одноименную птицу.

Половина молока пролилась, но часть все же осталась на донышке блюдца. Лентяй выставил его в коридор и захлопнул дверь.

– Еще бы сушка подошла! – крикнул он, перекрывая треск и грохот.

– Лови! – бросила ему баранку Анжи.

– Вы – идиоты! – Джек бросился в приоткрытую дверь, которую придерживал Лентяй. Как раз в это время он отправлял баранку следом за блюдцем с молоком. Серый захлопнул дверь прямо перед его носом.

– Тихо, – прижал он палец к губам. – А то он обидится. Тогда вообще все здесь перевернет.

Дом в последний раз вздрогнул и облегченно вздохнул – больше его никто не раскачивал, не стучал по стенам, не пытался опрокинуть.

Тишина непривычно резанула по ушам. Но среди этой тишины было явственно слышно, как в коридоре кто-то чавкает.

– А он довольно невоспитанный, – фыркнул Лентяй, отползая от двери.

– К-кто это? – У Воробья вдруг открылось временное заикание.

– Как заказывали – домовой, – прошептал Серый, с опаской косясь в сторону двери. – Только не спугните его, а то опять пойдет буянить.

– Ему одной баранки хватит? – Анжи потянула руку к пакету. – Может, еще подкинуть?

– Обойдется, а то его потом не прокормишь!

Чавканье смолкло, по коридору пронеслись быстрые шаги, и наступила тишина. Друзья выглянули в коридор.

Ни баранки, ни молока не было, блюдце было надколото.

– Действительно, никакого воспитания, – пробормотала Анжи, издалека рассматривая свою испорченную собственность. Взять блюдце в руки она побоялась.

– А весело у вас, – нервно хихикнул Воробей и стал спешно собираться.

– Да уж, у нас не соскучишься, – кивнул Лентяй. – Не удивлюсь, если из крана у тебя вылезет русалка.

И, словно подтверждая его слова, в ванной что-то плеснуло.

Анжи всхлипнула.

– Его надо как-то вернуть обратно, – прошептала она.

– Ну а как же – когда грань между материальным и духовным истончается… – передразнил Светлану Серый.

– Эй! Вы что? Полные крейзи? – Джек уже напялил куртку. – Бежать вам надо! И как можно скорее.

– Нет! – Лентяй бросился к двери, перегораживая ее, чтобы Джек не скрылся. – Он именно этого и ждет. Бегущего человека проще всего поймать. Когда душа уходит в пятки, ее оттуда можно легко вытрясти. Надо ждать. С домовыми и русалками разберемся. Задобрить их – проще простого. Дотянуть бы до Хэллоуина, до дня, когда духи легко проходят через грань. Проходят сюда, пройдут и обратно. Надо только как-то вытрясти убыра из тела Глеба. Джек! – повернулся он к маявшемуся в прихожей Воробью. – Что бы заставило тебя выйти из дома?

– Хорошая компания, – неуверенно дернул плечом Джек. – Последняя серия Индианы Джонс. А вот если ты позвонишь, я уже никуда не пойду. Стремные вы, ребята.

– Точно! – Лентяй довольно хлопнул в ладоши. – Нам нужен кто-то, кто позовет нашего Лутовинова на тусовку.

– Только не говори, что мы будем вызывать дух Тургенева, – в ужасе прошептала Анжи. Ей вполне хватило домового. Как поведет себя классик, пусть и бестелесный, она боялась даже предположить.

– А вы знаете, что Менделеев считал столоверчение, оно же вызывание духов предков, ересью? – Лентяй любовно выписывал на листе ватмана буквы русского алфавита.

– И где тебя, такого умного, взяли? – привычно проворчал Воробей, на этом же ватмане корявыми буквами выводя «да» и «нет».

Анжи лежала на диване и прикладывала к голове пакет со льдом.

Только что на нее упал шкаф.

Никаких предупреждающих знаков не было. Даже по потолку никто не топал.

Шкаф просто стоял, а потом он просто упал. Как раз когда мимо него проходила Анжи. А потом затрезвонил телефон, и Глеб самым милым голосом, на какой только был способен, поинтересовался, не надумала ли она помереть добровольно. В ответ Анжи пробормотала что-то невразумительное и рухнула на диван. Заботливый Серый сбегал в кухню за льдом.

Хэллоуин приближался, но как-то медленно. Середина октября выдалась особенно напряженной. Убыр разошелся не на шутку. Теперь несчастья посыпались и на голову Воробья – он не ходил в школу из-за сильного растяжения, полученного на уроке физкультуры. Мельком прошло сообщение, что усадьба Спасское-Лутовиново чуть не сгорела. Действия сторон приобретали характер затяжной войны. Квартира Анжи стала похожа на оборонительный пункт – повсюду висели фенечки и обереги, символы на листах картона разве что под ногами не валялись. Спасало то, что мать, слишком занятая в этом сезоне на работе, временно махнула на дочку рукой. Та, прикрываясь идеей о переходном возрасте и общей невменяемости подростков, творила что хотела.

Однажды Анжи проснулась среди ночи с ощущением, что в комнате кто-то есть. Этот «кто-то» явственно виднелся сквозь штору. Продрав глаза и приглядевшись, Анжи чуть не завопила от ужаса. На подоконнике стоял Лутовинов. Он тяжело вздыхал и покачивал головой.

– Опять тяжко? – без какого бы то ни было сочувствия поинтересовалась Анжи, видимо, за два месяца, прожитых в кошмарах, она успела ко многому привыкнуть.

– Ох, тяжко, тяжко, – с готовностью согласился старый барин. – Тесно мне там, тесно. – Он наклонился вперед, собираясь, видимо, просочиться сквозь стекло.

Анжи стукнула пяткой по полу. По стене простучали быстрые ножки, шурша, свалилась с потолка штукатурка, звякнуло в коридоре потревоженное блюдце. И тут же Лутовинова словно что-то отбросило от окна. Он взмахнул руками, опрокинулся на спину и растворился в вечной измороси.

«Надо его чем-нибудь капитальным накормить», – подумала Анжи о затихшем домовом. С тех пор как домовой впервые поселился в ее доме, тысячелетняя нечисть больше не буянила. По крайней мере, дом на прочность не проверял, довольствовался тем, что по ночам сыпал крупу. Из всех продуктов ему почему-то больше всего нравилась гречка. Он с большим удовольствием ссыпал килограммовый пакет в алюминиевую звонкую кастрюлю и успокаивался. Ну и блюдце молока с сушкой – это тоже обязательно. Главной проблемой было убрать блюдце до того, как встанет мама. Она, конечно, смирилась с тем, что дочка ее с наступлением осени заболела нервным расстройством, но блюдца она могла уже и не вынести.

Хуже поначалу приходилось с русалками. Они постоянно выглядывали из крана, плескали водой из туалета и все норовили защекотать Анжи. Один раз, отвлекшись, она пришла в себя на дне ванны. Видимо, у русалок были нелады с фантазией, в их программные файлы было зашито – защекотать и утащить на дно. А то, что в ванне не всегда налита вода, они не подумали, вот и треснули Анжи со всей силой о ее керамические бока.

Но и на русалок нашлась управа. Оказывается, они не выносили пения. Стоило Анжи один раз запеть под душем, как по трубам пронеслись возмущенные крики и стоны. С тех пор пение стало еще одной проблемой подросткового возраста, которые мама терпеливо заносила в свою записную книжку. Места в этой книжке у нее оставалось уже немного.

Следующую ночь Анжи проснулась оттого, что у нее под кроватью кто-то скулил и царапал пол. Конечно, это мог быть кошмар ее детства – зеленые крокодильчики. Еще в детском саду она услышала эту леденящую кровь историю о крокодильчиках, которые живут под кроватями непослушных детей и откусывают им ноги, как только те собираются встать. С тех пор Анжи совершала головокружительные прыжки через спинку кровати и сразу бежала к маме. А все потому, что она не была уверена, что ее можно на сто процентов назвать доброй и милой девочкой. И уж лучше жить с отбитыми пятками, чем совсем без них. Закончилось все тем, что Анжи купили специальный матрас, который можно было просто положить на пол, и несколько лет она прожила на полу. А потом крокодильчики выветрились из ее головы.

И вот сейчас они, видимо, вернулись. Наверное, Анжи перешла в разряд совсем уж плохих девочек, потому что тихо сидеть крокодильчики отказывались, они бесновались и требовали крови.

Сначала к ним в «подкроватье» была отправлена подушка, потом обе тапочки, но неведомый зверь продолжал скулить и проситься наружу. Тогда Анжи выбрала самый верный и действенный метод – она перепрыгнула через высокую спинку, чуть не свернув себе шею, потому что в темноте задела стоявший рядом стул, и помчалась в комнату к матери. Мама была настолько уставшей, что не заметила внезапного соседства.

– Это из Тургенева, – со знанием дела объяснил на следующий день Лентяй. – История про собаку. Хозяин очень любил свою собаку, больше у него никого не было. И вот собака померла, а через некоторое время хозяин стал слышать, как под кроватью у него кто-то скулит. Это дух собаки возвращался и, как мог, поддерживал убитого горем хозяина.

– Он что, никого, кроме Тургенева, не читал? – возмущенно всплеснула руками Анжи. – Темнота! – бушевала она праведным гневом в адрес необразованного Лутовинова.

– Скажи спасибо, что он современные книги не читает, – философски изрек Серый. – Будь он знаком с творчеством Джоан Роулинг, нас уже на второй день не оказалось бы в живых. А так – только безобидные домовые и русалки.

К Хэллоуину они стали готовиться за две недели. Была уже выбрана тыква для традиционного фонарика и заготовлены свечи. Анжи безжалостно распорола пододеяльник, выкрасила его в черный цвет, потом сверху нашила кривой рот с торчащими зубами и вырезала глаза – она решила заделаться привидением Каспером. Также был заготовлен большой мешок для подарков, ведь в эту ночь следовало ходить по соседям и клянчить угощения, обещая в случае отказа измазать ручку двери сажей.

С сажей была проблема – где ее взять, если нигде нет каминов и тем более печей? Недолго думая, Анжи сменила не только инструмент устрашения, но и его цвет, взяла зубную пасту – тоже, знаете ли, неприятная вещь, если в темноте да неожиданно – бах, и вся рука белая.

– Американцы неплохо устроились, – ворчал как всегда недовольный Воробей, спарывая с большого красного мешка звездочки из мишуры – в Новый год с этим мешком путешествовал по детишкам Дед Мороз, а теперь они с ним собирались отправиться за угощениями. – Откупаться от нечистой силы! Сунул конфетку, и тебя уже никто не тронет. С нечистой силой надо бороться, а не откупаться от нее!

– Ты гляди, какой Ван Хельсинг! – хмыкнул Серый. Он уже который день пришивал к зеленому комбинезону полоски зеленой ткани – на празднике он собирался быть то ли водяным, то ли лешим, он еще не решил. – Со злом он борется. Ты как только это зло увидишь, сразу в штаны наложишь!

– Да ладно, – Воробей оторвал бесконечно тянувшуюся мишуру. – Посмотрим, что ты будешь делать. – И он переключился на Анжи: – А ты уверена, что тебя в таком виде испугаются привидения? А если кто-то попроще подвернется? Вызовут психовозку, и ты последуешь туда же, куда увезли в свое время Глеба.

– Это еще не все, – заверила его Анжи, доставая из пакета новенький ватманский лист. – Теперь нам надо подготовиться для вызова духа Тургенева.

Она засадила ребят за разрисовывание ватмана, а потом на нее свалился шкаф, после чего она из активного участника процесса превратилась в пассивного лежателя на диване и только изредка подавала голос.

– В XIX веке спиритизм и вызывание духов было очень популярным занятием, – между тем разглагольствовал Серый. – Об этом даже у Толстого есть.

Упоминание имени очередного классика вызвало на лице Джека гримасу отвращения.

– Короче, Менделеев это дело осудил как шарлатанство и обман. – Буква «я» у Серого получилась отменной, с веселой завитушкой на выступающей ножке.

– Видел бы твой Менделеев, как этот «обман» дом ломает и людей в гроб вколачивает, я бы посмотрел, как он тогда заговорил, – проворчал Джек, потирая перепачканной в чернилах рукой нос.

– Кстати, а где мы все это провернем? – Лентяй аккуратно складывал кисточки и карандаши. – Нужно нежилое помещение.

– Только не у меня! – слабо махнула рукой Анжи, после встречи со шкафом чувствовала она себя неважно. – Мой домовой этого не переживет.

– Мне тоже лишние привидения по углам не нужны, – сразу перешел в глухую оборону Воробей. – А потом, у меня кухня жилая, там бабушка спит.

– У меня тоже не выйдет, – развел руками Лентяй. – У нас в кухне собака живет и попугай.

– Сравнил! – возмутился Джек. – Когда это они стали живыми?

– Я знаю, куда мы пойдем, – приподнялась на локте Анжи. – Мы пойдем к Светлане!

– Что? К черту в логово?! – тут же завопил Воробей. – Я знал, что вы психи, но чтобы такие полные и законченные – не подозревал. Это уже без меня!

– У нас есть защита. – Анжи села на диван и потянула к себе запылившийся за время бездействия портфель.

– Да хоть три защиты! – брызгал слюной Воробей. – В этой игре перезагрузки нет! Здесь после смерти не встают!

– Кое у кого получается, – хмыкнула Анжи.

– Я сказал – без меня!

Лентяй молча следил за тем, как Воробей собирал свои вещи – одни ронял, другие подбирал.

На ладони у Анжи лежали засохший листок клевера и травяная куколка, та самая, которую ей принес старый барин.

– Чтобы отпугнуть духа, нужно сжечь его куклу, – решительно произнесла она. – Держи. Это сделаешь ты. А еще тебе клевер – на счастье.

– Да? – Джек с сомнением покосился на подношения. – И где же твое счастье?

– Ничего, я своим счастьем готова поделиться. – И, не дожидаясь согласия Джека, она посмотрела на Серого: – Лентяй, звони Светлане!

…На длинный звонок в дверь долго никто не открывал.

– Я говорил, у нас ничего не получится, – ворчал Джек, который у писательницы еще не был, а потому не ожидал от этого визита ничего хорошего. Но не успел он договорить, как замок щелкнул и дорогая стальная дверь распахнулась.

Агния Веселая была явно чем-то раздражена.

– Вы не вовремя, – заявила она с ходу. – У меня неприятности.

Лентяй хмыкнул, выражая всю глубину своего понимания происходящего, и сразу перешел к делу.

– Хотите написать новую книгу? – с порога начал он и потянул из пакета свернутый ватман. – Вы верите в переселение душ?

– Вы собираетесь вызвать дух Пушкина? – изумилась Светлана столь старомодному подходу к делу. – Шли бы тогда к черным магам, у нас их полные ведра, в каждой газете по двадцать штук.

Она прошуршала шелковым халатом в сторону кухни.

– Существует версия, что от неприятностей можно откупиться, – зашел с другой стороны Серый. – Раньше приносили жертвы, чтобы начатое предприятие удалось. Ну, типа, бутылки шампанского били о борт корабля перед первым выходом в океан. Так и здесь – нужно принести жертву, чтобы все пошло как хочется.

– Что ты подразумеваешь под жертвой, мальчик? – усмехнулась Светлана и плеснула себе в стакан красной жидкости из бутылки без этикетки. Гостям она не предложила даже сесть. – Что ты вообще можешь знать о жертвах? Ты и твое поколение живете без жертв и без проблем!

Лентяй опять кхмекнул.

– Надо что-то отдать, чтобы получить большее, – осторожно предложил он.

– И что же ты хочешь у меня забрать? – Писательница одним глотком выпила содержимое стакана.

Лентяй уже открыл было рот, чтобы развить свой план по спасению ее сына, но тут шарахнула входная дверь, и через секунду Глеб нарисовался в дверном проеме кухни.

– Ма, у нас гости? – промурлыкал он, внимательно оглядывая присутствующих. – Фи, ма, а ты все пьешь, – ткнул он пальцем в сторону бутылки.

Светлана на появление сына отреагировала странно. Она села ровно, положила перед собой руки и уставилась в окно.

– Ну что, поговорим? – Глеб дернул к себе табуретку и уселся на нее. – Плохо выглядишь, Анжи! Не спится?

– Спится, – огрызнулась Анжи, отодвигаясь от сына писательницы вместе со стулом, а заодно как можно незаметнее поправляя на запястьях браслеты. – Причем каждый раз сны такие яркие снятся! Цветные!

Воробей вытащил из кармана травяную куклу и сжал в кулаке.

– Вы меня утомляете, – вдруг провыл Глеб, опираясь спиной о стену и запрокидывая голову. Казалось, он пытался выжать из себя чужеродную душу. – Я вас уничтожу!

Ба-бах! Дзинь, дзинь!

От резкого удара подпрыгнули все. Даже Светлана на секунду оторвала взгляд от окна и с удивлением оглянулась. Анжи подняла бубен над головой и со всей силой ударила по нему костяшками пальцев. Глеб свалился с табуретки и на четвереньках отполз в коридор.

– Прекрати! – завыл он. – Ты что, офонарела?!

Анжи потрясла бубном над головой, зазвенели металлические пластинки.

– Серый, дверь! – крикнула она, выхватывая у опешившего Воробья ватман. – Блюдце! Ремни снимайте! Не должно оставаться ничего, что связывает. – Она снова шарахнула в бубен. Светлана поморщилась, но ничего не сказала. – Ты забыл, что призраков надо пугать? – весело повернулась она к Серому. – Бери сковородку!

Джек потянулся к висевшим на стене сковородкам. Но его быстро опередил все сообразивший Лентяй. Он подхватил сковородку, вынул из ящика половник и со всей дури шарахнул им по чугунному дну. Звук получился не очень громкий, но какой-то вибрирующий. Из-за него Глеб, выползший в коридор, просто забился в припадке.

– Ага, не нравится! – Анжи придавила сворачивающийся ватман стаканами и бутылками, положила в центр перевернутое блюдце, по бокам установила несколько свечей – за окнами темнело, поэтому немного света им не помешало бы.

Снова по кухне разнеслось металлическое дрожание, а потом – кряк – половник сломался.

– Жги куклу! – крикнула Анжи застывшему Джеку.

– Открывай! – бился о дверь с той стороны Глеб и вдруг на громкой ноте запел:

Воробей странно дернулся. Кукла в его руках дрогнула, не донесенная до пламени на несколько сантиметров. Потом она упала на ватман, Джек непонимающе огляделся. Анжи первой заметила его странное поведение.

– Держи его! – крикнула она Лентяю и рванула на себя стол, придвинутый к окну. – Быстро, сели! За руку его держи! Светлана, руку!

Писательница равнодушно проследила за передвижением мебели по ее кухне и протянула холодную вялую руку Анжи. За другую руку Анжи схватила пытавшегося вырваться Джека, напротив нее сел Лентяй с каменным выражением лица.

– Сосредоточились! – прошептала она и склонила голову. Дергавшаяся в ее левой руке ладонь Воробья мешала сконцентрироваться, но она задержала дыхание, вдохнув глубоко-глубоко, так глубоко, что даже мурашки по рукам побежали.

– Дух Ивана Сергеевича Тургенева, появись! – начала Анжи, и вдруг, как эхо, за ней повторила Светлана:

– Дух Ивана Сергеевича Тургенева, появись!

– Не выйдет, не выйдет! – вопил в коридоре Глеб и вдруг разразился страшным смехом. Он смеялся и всем телом бился о пол и стены. – «Бойтеся, зайчики, деда Мазая!» – прокричал он, путая всех классиков, вместе взятых.

Джек дернулся и засмеялся.

Анжи встретилась со спокойным взглядом Лентяя. Совершенно серьезно, четко проговаривая слова, он произнес:

– Дух Тургенева, появись!

– Не получится, не получится, – стонал под дверью Глеб.

Анжи всхлипнула. На глаза навернулись слезы, и она машинально подняла руку, чтобы смахнуть непрошеные капли. На секунду освободившийся Джек рванул к себе ватман.

– Пусти! – потянулся к нему Серый, но за секунду Воробей успел превратить до недавнего ровный лист в смятую кашу. Свечки опрокинулись. Травяная куколка подлетела в воздух, пламя скакнуло по ее высохшему платьицу. Запахло паленым. Глеб перестал биться и тоненько заскулил.

Светлана удивленно вздернула брови. Сброшенное с ватмана блюдце запрыгало, затанцевало на столе, а потом вдруг прижалось к нему, словно на него сверху надавили, и явственно поползло к Анжи.

– Пришел, – прошептала она, с обожанием глядя на вздернутое вверх донышко. На столе стали медленно проявляться буквы, до этого нарисованные на ватмане. – Ой, помогите нам, пожалуйста! – быстро зашептала она. – У нас тут ваш родственник хулиганит. Ну, вы о нем еще в «Бежином лугу» писали…

Блюдце шевельнулось. Неприятно заскрипел фарфоровый край о ламинированную поверхность.

– Да, – одними губами прочитала Анжи слово, около которого остановилось блюдце. Слезы градом покатились по ее щекам. В коридоре стало совсем тихо.

– Что вы здесь делаете? – раздался возмущенный голос.

Светлана стояла посреди кухни и удивленно разглядывала весь этот бардак – перевернутые табуретки, разбросанные сковородки, натекший со свеч парафин, чадящую солому, и главное – буквы, проступившие на столешнице и не исчезнувшие с уходом духа Тургенева. Не успела она повернуться к столу, как блюдце, до этого мирно лежавшее у слова «да», вдруг треснуло, словно на него кто-то наступил. В ту же секунду Воробей, прижимавший ватман к груди и с ненавистью озиравшийся по сторонам, глухо вздохнул и рухнул под стол.

– Глеб! – подскочила на своем месте Анжи и, гремя бубном, бросилась в коридор.

Глеб лежал на полу, вжавшись в плинтус, словно пытался втиснуться в узкую щель и уйти по проводам.

– Боже! Мальчик мой! Он без сознания? – кинулась к нему писательница. – Он ударился! Помогите мне его поднять!

Лентяй, склонившийся над Воробьем, нехотя поднялся.

– Если Тургенев забрал Лутовинова, то в Глеба должен вернуться его собственный дух, – растерянно пробормотал он.

– Если этот дух знает, что место освободилось, и если у него вообще осталась хоть какая-то связь с телом…

– Что вы стоите, – билась над сыном Светлана. – У него такие холодные руки! Он умер!

– Он не умер, он без сознания, – попыталась успокоить ее Анжи. – Серый! Хэллоуин! А если душа Глеба уйдет отсюда?

– Давай ее вызывать! – шагнул обратно в кухню Лентяй. – Она должна откликнуться на зов.

Под причитания Светланы Анжи с Серым вернулись в кухню. Но, сколько они ни звали, у них ничего не получилось. Блюдце не шевелилось. Дух Тургенева тоже больше не откликался.

Вернувшись домой, Анжи в сердцах едва не расколошматила приготовленную к 31 октября тыкву.

Это же надо было – так нарваться!

Приехавшие врачи констатировали, что у Глеба летаргический сон или глубокий обморок. Что среди школьников это стало распространенным недомоганием – слишком много им задают в школе, слишком сложные учебные программы, нервная система не справляется и иногда дает сбой.

Глеба увезли в больницу, а друзья отправились по домам. Воробей даже прощаться ни с кем не стал, так и побрел по темной улице, предварительно выбросив из кармана засушенный листок клевера.

– Дождь кончился, – вдруг произнес Лентяй и задрал голову.

Анжи тоже посмотрела вверх: в воздухе больше не чувствовалось влаги, в нем ощущался далекий отзвук лета.

Она заплакала. Вернее, даже не заплакала – слезы сами потекли по ее щекам, тело сотрясли неожиданные рыдания, она жалобно всхлипнула и тоже побежала прочь. Лентяй остался один. Он долго смотрел ей вслед, а потом опасливо оглянулся – нет ли поблизости патруля или милиции, потому что так поздно дети без родителей не могли находиться на улице, – и свернул во дворы. Ему еще предстояло разбираться с предками, которые тоже были отнюдь не в восторге, что с их сыном творятся такие странные дела.

И вот теперь Анжи сидела в своей комнате и плакала. Она во всем винила только себя. Ведь если бы не она, никто бы не пошел ночью на пруд и не встретились бы они с духом старого барина, если бы не она, не побежал бы Глеб искать разрыв-траву! И, конечно же, она была виновата в том, что, вызвав дух Тургенева, забыла попросить его найти дух Глеба.

Она плакала и плакала, а тыква, которую она машинально подталкивала, покачивалась, кивая своим засохшим хвостиком. И тут ее осенило.

– Серый! – завопила она в трубку через минуту. – Он здесь! Он не остался в Спасском!

– Лутовинов? – шепотом уточнил Лентяй.

– Нет, Глеб! Старый барин бродил по плотине, потому что был там похоронен. То есть дух всегда находится рядом с телом. Значит, Глеб здесь, только он не может оттуда прийти сюда! Ему что-то мешает. Ты не знаешь, что приваживает духов?

– Молоко, – усмехнулся Серый. В ту же секунду в коридоре возмущенно топнули ногой. За всей этой суетой и беготней Анжи совсем забыла покормить домового.

– Ан! Потише! И без того голова болит! – крикнула из своей комнаты мама.

– Ой, мамочка! – влетела в ее комнату Анжи и повисла у мамы на шее. – Ты знаешь, я тебя очень-очень люблю, только ты ничему не удивляйся. Ладно?

– Я уже устала удивляться, – снова повернулась к телевизору мама.

– А ты знаешь, о нас книгу напишут, – призналась Анжи, уверенная, что Светлане будет о чем рассказать.

– О вас не книгу писать надо, а фильм снимать – вы же совсем чокнутые!

Анжи чмокнула маму в макушку и побежала в кухню. Выудила весь свой запас блюдец и чашек, в каждую емкость налила молока и расставила их по всей квартире, несколько штук поместила за дверью, а парочку – на улице. Еще она везде разложила свои браслеты.

– Так ты не призраков привадишь, а тараканов разведешь, – на следующее утро прокомментировал увиденное «блюдцепредставление» Лентяй.

– Это неважно, – Анжи горела своей идеей. – Нам нужно то же самое устроить в квартире Светланы! Ну, ты же сам говорил, что духов можно не только отпугивать, но и задабривать всякими вкусностями. А дух Глеба наверняка сильно проголодался. Он же не вампир и не убыр какой-нибудь, питающийся энергией других людей. Он нормальный, и ему хочется есть.

Но на этот раз Светлана им не открыла.

– Уходите, – глухо отозвалась она из-за двери. – Уходите, вы все только портите! Глеб дома, он скоро проснется, я не хочу, чтобы он вас видел.

– Мы поможем! Честное слово! – пыталась докричаться до нее Анжи, но дверь так и осталась закрытой. – Ставь прямо здесь! – приказала она, указывая на нарядный коврик у порога. – Дух догадается, что это ему!

Она налила полное блюдце молока и положила рядом с ним свежую баранку.

31 октября выдало неожиданный снегопад. Нет, конечно, не было ничего неожиданного в том, что в октябре шел снег – вполне обычное явление для наших широт. Только Анжи, наряженная в костюм Каспера, была недовольна: в тонкой тряпочке было холодно, и даже поддетая куртка не спасала – ведь на улице предстояло провести чуть ли не всю ночь.

Пугая прохожих, бодрым шагом они протопали половину города и остановились у дома писательницы.

– Ей, наверное, икается от наших постоянных визитов, – пробормотал Серый, глазами ища окна на третьем этаже. Все, кроме одного, были темными. В одной из комнат горел ночник, видимо, именно эта и была комната Глеба. С тех пор он ни разу не пришел в себя.

Анжи открыла свою тяжелую сумку и потянула за кончик пакет с угощением.

– Ничего, потом сам за нами будет бегать и просить, чтобы мы рассказали, как все было на самом деле.

Она продела нитку в баранку и повесила ее на дерево.

– А ты не боишься, что пришедшие пообедать духи нас с собой захватят? – осторожно поинтересовался Серый.

– Нас здесь если кто-то и захватит, так это милиция или родители, – шмыгнула носом Анжи и бросила на ближайшую ветку связку сушек и пряников. – Ты как от своих отделался?

– Сказал, что пойду к тебе, – вздохнул Лентяй, без дела слоняясь вокруг Анжи.

– Ну, а я – что к тебе! – хихикнула Анжи. В отличие от приятеля ее настроение было боевым. – Потом ты будешь обязан на мне жениться!

Последней из сумки показалась тыквенная голова. Сергей онемевшими от холода пальцами достал спичку, с трудом зажег свечку, вставил внутрь и прикрыл сверху «шляпкой».

– Главное в нашем деле – правильно соблюсти ритуал, – подула на озябшие ладошки Анжи. – Еда привлечет духов, огонь не даст им подойти к нам близко. Нам остается только уговорить Глеба вернуться в его тело.

– А если он не захочет? – плотнее укутался в куртку Серый. – Четыре месяца дома не был! Может, ему на том свете хорошо.

– Если бы там было хорошо, оттуда никто не возвращался бы, – покачала головой Анжи. – Зачем же они постоянно убегают?

Закончив приготовления, ребята сели на лавочку – ждать. Между ними стоял «Веселый Джек».

– А почему вы здесь, а не на кладбище? – раздалось за спиной, и Анжи, взмахнув руками, чуть не опрокинула фонарь.

Воробей вышел из-за кустов и остановился у края скамейки. На нем была детская маска волка, на плечи он накинул маленький серый меховой жилетик, к кистям рук у него были привязаны меховые варежки.

– Тебя забыли спросить, – фыркнула Анжи, отворачиваясь.

– И спросили бы! – Воробей еще пытался вернуть себе потерянный статус лидера и Анжиного кавалера, но – безрезультатно. – Все призраки сейчас тусуются там.

– Там тусуются отмороженные призраки и местные. Нам они не нужны, – отрезала Анжи.

– Ну, как знаете, – тряхнул головой Воробей, отчего маска встала дыбом, словно волк задрал пасть.

– А ты что это так вырядился? – хихикнул довольный Серый.

– Именно так одевались древние кельты, – со знанием дела отчитал его Джек. – В шкуры волков. Ну, и других диких зверей. Устрашающе выглядит.

– Смешно, а не устрашающе, – буркнул Лентяй.

Они немного помолчали, каждый глядел в свою сторону. Анжи было обидно, что их компания распадается. Даже если все закончится хорошо и они благополучно вернут дух Глеба на место «прописки», втроем им уже не быть. Да и приедут ли они на следующий год в Спасское, еще вопрос! Слишком уж много грустных воспоминаний теперь у нее связано с этим местом.

Ей стало совсем грустно. Она даже почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слезы. Анжи шмыгнула носом и подумала, что последнее время часто плачет. Устала, наверное, за все эти сумасшедшие месяцы. Жалость заполнила ее целиком. По щекам потекли слезы. Они текли и текли, и ничто их не могло остановить. Анжи потихоньку хлюпала носом, боясь, что мальчишки заметят ее слабость и начнут смеяться – пришла привидения пугать, а сама разнюнилась. Но мальчишкам было не до нее.

Воробей сидел на кончике скамьи, ссутулившись, маска съехала на его лоб, отчего он стал похож на маленького обиженного дошколенка.

Лентяй вертел головой, словно к чему-то прислушивался. Анжи тоже подняла лицо. Ей показалось, что из окон верхних этажей льется какая-то мелодия. Что-то старомодное, лирическое. Она поискала глазами – откуда эти звуки, но все окна были темны.

– А вы заметили, что мы сидим уже час, а в подъезд никто не вошел? – пробормотал Серый, кутаясь в свой балахон.

– Они Воробьева испугались, – хихикнула Анжи, но вместо радости в ее душе поднялась новая волна тоски.

Вот они здесь караулят непонятно кого, притащили с собой эту дурацкую тыкву – мир собрались спасать! А этому миру ничего и не надо. Он спокойно спит, даже на улицу нос показать боится. Тоже назвали – ночь Хэллоуина! А никто, кроме них, призраков пугать не идет. Все небось засели в своих клубах и на улицу не спешат. А они мерзнут, подвергают себя опасности. Может, они даже погибнут, падут в неравной битве с нечистью, но этого никто и не заметит.

Никто…

Всем плевать на них. Плевать, что трое слабых подростков встали на защиту мира от темных сил! Да, они спасут Глеба, отправят Лутовинова на место, но «спасибо» ни от кого не услышат. Даже великая писательница Агния Веселая не пустит их на порог, а при встрече она отвернется и сделает вид, что не заметила.

Анжи уже не плакала, а рыдала в голос. Казалось, еще чуть-чуть – и начнется настоящий потоп. И они поплывут на своей лавочке, как на корабле, далеко-далеко, где нет места горю и печалям.

Тоска переполняла ее, лилась через край и, наверное, разорвала бы душу, если бы рядом она вдруг не услышала странное шебуршание.

В «Веселом Джеке» кто-то сидел. Фонарь продолжал гореть, пламя свечи нервно подрагивало, но внутри явно был кто-то еще. Он скребся о мягкие бока фонаря, видимо, поудобнее устраиваясь в неудобном месте. Потом пламя свечи вспыхнуло ярче, и из «глаза» тыквы кто-то показался.

– Тише! – прошипел этот кто-то. Разглядеть его было нельзя: свет размывал все контуры. – Тише, а то она услышит!

Лучик света метнулся вверх, указывая на что-то, находившееся над ее головой.

Анжи медленно перевела взгляд и чуть не рухнула с лавки от ужаса.

Прямо над ней на ветке сидел монстр с телом птицы и женской головой. Перья на монстре переливались, как радуга – то ярко-красным, то ярко-зеленым. От такого разноцветья резало глаза. Очень хотелось отвернуться, но взгляд птицы притягивал, заставляя смотреть только на нее. Лицо птицы было девичьим, с заметными веснушками на вздернутом носу. Волосы на ее голове были собраны в высокую корону с яркими драгоценными камнями. Над короной неоновым цветом полыхали буквы, после долгого прищуривания и вглядывания сложившиеся в слово «АЛКОНОСТ».

Птица улыбалась, мягко покачивая крыльями. В ее лице было столько сострадания к рыдающей Анжи, столько понимания ее горя и одиночества, что Анжи успокоилась. Ей тут же захотелось встать и выложить этой птице все, что накопилось у нее на душе. Она даже повернулась к Джеку, чтобы показать это странное явление, когда заметила на спинке лавочки, как раз между Воробьем и прикорнувшим рядом с ним Лентяем, еще одну птицу.

Эта птица была заметно меньше той, что сидела над Анжи, но у нее тоже была женская голова. Волосы стояли дыбом и полыхали, как хороший костер. Крылья ее и хвост состояли из крупных темных перьев, переходивших на спине в красные. Она сидела, расправив крылья, и тянула одну протяжную ноту.

Едва только взглянув на нее, Анжи захотела спать. Опухшие после долгого рыдания веки отяжелели, глаза защипало, по телу волной разошлось приятное тепло. И она бы, наверное, так и улеглась на лавочке, растолкав давно уснувших Джека и Серого, если бы из темноты на нее не глянул Ужас.

Глаза третьей птицы пронзали насквозь. Они были красными, как огонь, и черными, как смерть. Они испепеляли Анжи и тут же возрождали из пепла. Птица была самой Ночью. Ее чернота была чернее любого черного цвета. Но, приглядевшись, Анжи заметила, что в ее крыльях мелькают белые перья с голубыми и красными полосами. Клюв – нежно-фиолетовый, заостренный, похожий на клинок. А глаза яркие, зеленые, цвета молодой травы. И столько в них было мудрости, столько знания, что Анжи, не задумываясь, шагнула в кусты.

Эта птица тоже пела, но ее песня была сладостной, и Анжи, наверное, непременно умерла бы, если бы эти звуки прекратились.

– Стой! Не ходи! – прошептали ей в затылок. Но она не могла отвести взгляда от колдовских глаз. Сидевшая перед ней птица наливалась цветом и уже не просто манила, а звала за собой, требовательно, настойчиво.

– Оглянись! – кричали за ее спиной.

Но зачем ей было оглядываться, когда перед ней была сама Радость?

– Посмотри под ноги! – прошипели ей прямо в ухо. И от этого контраста благости и ненависти Анжи покачнулась и машинально глянула вниз.

Наверное, о таких случаях говорят, что от ужаса у людей волосы встают дыбом. Волосы у Анжи встали дыбом не хуже, чем у второй птицы, усыпившей мальчишек. Под ногами были кости. Человеческие кости! Руки, ноги, ребра, черепа с остатками волос и щербатыми зубами. Черные провалы глаз пялились на нее. Голые улыбки. Ушедшая жизнь.

Песня в ее ушах прервалась. Анжи испуганно вскинула голову. Птица снова стала черной. Черный поглотил все остальные цвета. Птица раскинула крылья, распахнула свой страшный клинообразный клюв и заорала. В лицо Анжи ударил сильный порыв ветра. Кости под ее ногами зашевелились.

– Не мешай мне, сестра! – завопила черная птица, да так, что у Анжи заложило барабанные перепонки. – Это моя добыча!

– Сирин, птица вещая! Оставь ее! – заволновалась птица с огнем в волосах.

– Она – моя! – Черная птица взлетела вверх и, сложив крылья, камнем ухнула на землю.

– Шагни в сторону, – посоветовала огневолосая, и Анжи послушно отступила.

Сирин со всего маху врезалась в землю, уйдя в нее до половины. Подпрыгнули потревоженные кости, воздух дрогнул.

Птица с трудом выбралась из воронки, отплевываясь от земли. Перья на ее крыльях были поломаны, сквозь съехавший на сторону клюв просматривались черты женского, заметно исцарапанного лица.

– Вот ведь, – вздохнула птица Сирин, по-человечески усаживаясь на землю и обдергивая переломанные перья.

Анжи не выдержала и хихикнула.

– Смейся, смейся, – разрешила Сирин. – У меня работа такая – разгонять печаль и тоску. Пожрать только не дают, а работать – это завсегда! Кстати, тебе сегодня повезло. – Сирин встала, встряхнулась и снова превратилась в черную птицу. – А с ней, – птица ткнула крылом Анжи за спину, – связываться не советую. Затоскуешь!

– Лети, лети отсюда, – махнула крылом огневолосая. – Без тебя разберемся.

Сирин чисто по-женски фыркнула, несколько раз тяжело подпрыгнула и полетела прочь.

– Домой полетела, к властителю подземного мира, – прокомментировала отлет Сирина огневолосая. На губах ее играла веселая улыбка. – Приветствую тебя, о, счастливая!

– С чего это вдруг? – От резкой смены настроения у Анжи заболела голова.

– Одновременно увидеть трех вещих птиц мало кому удается, – воскликнула огневолосая и раскинула крылья. Вокруг нее взвился ореол света, так что Анжи прикрыла глаза ладонью. – Я – птица Гамаюн, вещая птица. Услышать меня может только тот, кому это дано, тот, кто владеет тайным, то есть – счастливым. – Она сложила крылья и сказала менее пафосно: – Ну, и всем остальным бабам. Кстати, то, что ты рыдала, – это не моя работа. Алконост постаралась. Она спец по трагедиям. Должна приносить радость, но так увлекается тоской, что обо всем остальном забывает. Это она вдохновляла Шекспира. Он рыдал, когда под ее диктовку писал «Ромео и Джульетту». Вообще-то там все должно было закончиться хорошо, но она перестаралась, и в результате великий драматург всех угробил. Если бы не Сирин со своим счастьем, ты бы уже померла. И тогда вместо нас прилетели бы обычные стервятники.

– Эй, а с парнями-то что? – забеспокоилась Анжи. Лежавшие вокруг кости наводили ее на невеселые мысли.

– А, забудь, – махнула крылом Гамаюн. – Ими займется Алконост. Пока я их усыпила. Если проснутся, то под ее пение они все забудут. Если нет, то к утру обморожение им гарантировано. У вас по прогнозам синоптиков минусовая температура.

– Нашла кому верить, – проворчала Анжи. Наваждение прошло, теперь ей хотелось поскорее отсюда уйти. Она и пошла. В сторону, противоположную от той, куда улетела Сирин.

Гамаюн оказалась на редкость болтливым созданием. Она кружила над Анжиной головой, посвящая ее во все тонкости местного мира.

– Это долина смерти. – Несмотря на казавшийся внушительным вес, летела Гамаюн легко, почти не взмахивая крыльями. – Сирин бы тебя здесь бросила. Она всегда так делает. Заводит человека в пустыню, отбивает у него память своим пением, и он вскоре помирает. Это только кажется, что она добрая. Ведьмачка – она и есть ведьмачка. Из подземных она. Я же предвещаю будущее. Хочешь, тебе что-нибудь скажу?

– Нет уж. – Анжи спрятала руки за спину, опасаясь, что птица примется угадывать ее судьбу по линиям на ладонях. – Мне бы выйти отсюда и кое-кого найти.

– Ой, можешь и не говорить, – дернула птица крылом, отчего на мгновение потеряла равновесие. – Суженого-ряженого приваживаешь, судьбу себе создаешь.

Анжи хмыкнула и густо покраснела. Нет, ей, конечно, Глеб нравился. И если бы не его закидоны в последние месяцы, они вполне могли бы подружиться. Но… Короче, так далеко она не загадывала.

– Откуда вы вообще на нашу голову свалились? – проворчала она, меняя тему.

– Здрасте, приехали! – захлопала крыльями Гамаюн, едва не упав Анжи на голову. – А кто на лавке сидел? Кто духов ждал?

– Ну, так это… – Анжи покрутила перед собой растопыренной пятерней. – А где призраки? Гоблины, сиды, вампиры?

– Эй, проснись! – Гамаюн больно стукнула ее кончиками острых перьев по лбу. – Какие гоблины в России? Их здесь отродясь не было! Если только в кино!

– А как же День Всех Святых? – Анжи остановилась, отчего Гамаюн пролетела чуть вперед и зависла в воздухе, ожидая, когда ее догонят.

– Ну, темнота, – горестно вздохнула она. – Вот именно, что это праздник всех местных святых! Все наши и собрались.

Птица пролетела прямо перед лицом Анжи, и словно кто-то распахнул новый экран. Гамаюн своим телом стирала остатки долины смерти. Вместо нее Анжи оказалась стоящей на пригорке, около кривого сухого дерева. Пригорок сбегал вниз, в лощину, и снова взбирался наверх, рассыпаясь о высокий каменный порог. Порог вел к деревянной трехэтажной избушке с башенками, резные ставни были гостеприимно распахнуты, в окнах горел свет. За избушкой тусклым светом отливала огромная луна. Смущало только то, что забор вокруг избушки был каким-то покосившимся. И покосился он явно не от времени, а из-за того, что на его колья что-то было надето. Анжи пригляделась и в ужасе шарахнулась в сторону, больно ударившись спиной о нечто каменное.

На колья были надеты человеческие черепа с еле тлеющими пустыми глазницами.

Анжи крутанулась на месте. Ей хотелось кричать, но слова застряли в горле.

Она узнала место. «Замок Кощея» – так, кажется, называлась эта картинка в альбоме Светланы. Стояла Анжи на пригорке, за ее спиной начиналось кладбище – о покосившееся надгробие она сейчас и ударилась. А там, впереди, была Смерть.

Анжи побежала к дереву, как к единственному безопасному здесь предмету, и робко позвала:

– Гамаюн, ты где?

Вещей птицы не было видно, на соседнем дереве сидел только ощипанный ворон и довольно громко храпел.

Со стороны кладбища послышались нехорошие звуки – словно камень скребся о камень. Так бывает, когда надгробие сдвигается с места и из могилы вылезает…

– Гамаюн! – заверещала Анжи, сползая на землю. – Мамочки!

Ворон на ветке заворочался, закашлял.

– А? Что? Опять осень? – хрипло спросил он, открывая мутный слезящийся глаз. – То-то человеческим духом запахло.

– Ой, мамочки! – в голос зарыдала Анжи, от ужаса не в силах сдвинуться с места. – Где я?

– Там же, где и я! – Выплюнув эту шутку, ворон довольно завозился на ветке. В воздухе закружилось несколько черных перьев. – А вообще-то все туда идут, – махнул он крылом в сторону избушки. – Правда, никто оттуда не возвращается. Но если ты расскажешь мне хорошую историю, то, так и быть, я тебе помогу.

В голове у Анжи и без того все было перемешано, руки-ноги не слушались, и даже при самом большом желании она не смогла бы ничего рассказать.

– Я домой хочу, – малодушно прошептала она.

– Все там, там, – ворон опять махнул крылом. – Так что с историей? Будет?

Анжи всхлипнула и неожиданно для самой себя запела:

Ворон внимательно выслушал всю песню до конца, кивая каждый раз, когда слышал упоминание о чижике.

Допев, Анжи заметно успокоилась и даже смогла встать на ноги.

– Иди туда, – грустно сказал ворон. – Там встретишь ты Мару, вестницу бед, лицо всех несчастий. Если выиграешь у нее свою жизнь, выйдешь отсюда.

– А может, как-нибудь по-другому? – робко спросила Анжи, поглядывая назад.

– Не оборачивайся! – грозно каркнул ворон. – Пути назад нет, только вперед! Жизнь зарождается из смерти, а приход смерти – это начало новой жизни. Деревья освобождаются от листьев, чтобы пережить зиму и пустить новые ростки. Перед тобой открыты ворота в прошлое и будущее. Не ошибись с выбором! Лето сменяется зимой, день – ночью, жизнь – смертью. Не ограничивай себя клеткой времени. Здесь времени нет!

Спотыкаясь на каждом шагу, падая, сбивая в кровь руки, Анжи поплелась вниз, с пригорка. В овражке под ногами что-то неприятно зачавкало. Причем это не было похоже на простую болотную воду. Жидкость была густой, пахучей, скорее она напоминала кровь, а не воду. Анжи замутило, в голову словно вполз туман. Она вяло думала о том, что не мешало бы подучить славянскую мифологию. Кажется, в сказках всегда бывает волшебный клубок, выводящий героев из чащобы.

Катится клубок вперед, катится, а герой бежит за ним и бежит. И деревья расступаются, и овраги заравниваются.

Пришла в себя Анжи оттого, что жидкость стала заливать ей рот.

Она провалилась. Провалилась в это чертово болото, и теперь оно засасывает ее!

Анжи выдернула руку, попыталась за что-нибудь ухватиться. Но вокруг была только противная маслянистая жижа. А потом она уцепилась за что-то мягкое, как водоросли. Мягкое потянуло ее – вверх, вверх. Она сумела глубоко вздохнуть. Но процесс вытаскивания на этом не закончился. Сведенные судорогой пальцы все еще крепко держались, так что Анжи потянуло дальше, телом и лицом она проехалась по кочкам и кустам, потом ее вздернуло вверх, стукнуло головой обо что-то звонкое, и движение прекратилось.

Мутными глазами она проследила, как несколько мышек бегут от нее врассыпную, огибают колья забора, к которому они успели дотянуть Анжи, исчезают за избушкой. Отдаленно заворчал гром. Дверь избушки скрипнула, выпуская на улицу звуки бодрого музончика какой-то поп-группы, на крыльцо выскочила высокая худая девица в русском костюме, быстро зыркнула по сторонам и скрылась, забирая с собой свет и музыку.

Держась за голову, Анжи села. Если бы ей кто-нибудь сказал, что путешествие в потусторонний мир окажется настолько болезненным, она отказалась бы. Будут ее тут всякие по макушке стучать!

Хватаясь за колья, Анжи прошла к ближайшему окну.

Комната выглядела вполне современной. На полке стоял музыкальный центр, по стенам висели плакаты группы «Токио Хотел», над полкой с книгами пристроилась фэн-шуйная висюлька. За круглым столом сидела та самая девушка, выбегавшая на крыльцо, справа от нее пристроился высокий тощий пацан с худым остроносым лицом, черными волосами, спадающими на глаза. Третий человек сидел к Анжи спиной, на нем была синяя футболка и джинсы.

Сидевшие за столом играли в карты.

Делая ход, девушка хохотала, задорно морщась и косясь на мрачного парня – он хмурился и недовольно грыз губы. Человек, сидевший к окну спиной, почти не шевелился. Даже лопатки его не двигались, когда он делал ход.

Анжи так хотелось разглядеть, кто это, что, забывшись, ткнулась лбом в стекло.

– Гости, гости! – захлопала в ладоши девушка, вскакивая с места.

Анжи шарахнулась в сторону, но тут же уперлась в забор, с кола на нее свалился череп, и она заверещала.

– Заходи, заходи! – крикнула ей выбежавшая на крыльцо девушка, и Анжи ничего не оставалось, как подчиниться.

– А мы тебя давно ждем! – Девушка подала Анжи руку, чтобы она не споткнулась на высоком пороге. – Чуем, ходит кто-то. Ну, думаю, к нам. Вот, Костя, а ты не верил, – повернулась она к хмурому парню. – Пойдем, пойдем, – потянула она Анжи за собой. – Нам как раз нужен четвертый игрок!

Она насильно усадила Анжи на стул.

– Знакомься, – заторопилась девушка. – Это Костя, – она снова показала на хмурого. – Меня зовут Марья. Ну, а этого ты знаешь, – махнула она в сторону парня в футболке.

Анжи повернула голову, и челюсть у нее непроизвольно поехала вниз.

Это был Глеб! Выглядел он неважно. Бледный, с бескровными синюшными губами, остановившимся взглядом тусклых глаз и какими-то словно выцветшими, припорошенными пеплом волосами.

– Вот, веселим, веселим, а он все грустный, – покачала головой Марья. – И карты, и музыка… Сидит и молчит.

– Надоело играть! – Хмурый бросил на стол карты и недовольно сложил перед собой руки. – Хочу историю. Расскажи! – И он впервые поднял глаза на Анжи. Ох, и нехороший это был взгляд – темный, тяжелый.

– Я спеть могу, – поперхнулась воздухом Анжи и, не дожидаясь разрешения, хрипло затянула:

– Не пошел он, значит, с товарищами, – вынес свой вердикт хмурый, когда песня закончилась. – Молодец! – Он поднялся, захрустев всеми суставами, как дряхлый дед. – Мар, ты бы на стол, что ли, накрыла. А то гости идут, а жрать нечего!

В ответ Марья снова захохотала и метнулась вон из комнаты.

– Хорошо. – Хмурый прошелся по комнате, под его тяжелыми ногами затрещали доски пола. – Тогда давай со мной играть!

Он остановился около полки, одной рукой отодвинул фэн-шуйную висюльку, а другой стал выбирать книгу.

– Шла бы ты отсюда, – услышала Анжи шепот. – Уходи, съедят они тебя!

Она испуганно повернулась. Глеб сидел все так же ровно и даже, кажется, говорил, не размыкая губ.

– Я за тобой, – прошептала она в ответ. – Нас ждут!

– Не могу, – чуть качнулась голова.

– Надо!

Анжи разозлилась. Что же это такое? Она жизнью рискует, мальчишки там на улице зарабатывают ревматизм и воспаление легких, а он здесь расселся и «не может»!

– Кто над нами вверх ногами? – вдруг спросил хмурый. В руках у него была книга.

– Муха, – буркнула Анжи, быстро оглядывая комнату. Хозяева, судя по всему, не такие уж и злобные, скорее безобидные. Они с Глебом вполне смогут уйти.

– Лаять не лает, а в дом не пускает? – снова спросил хмурый. От волнения он даже начал грызть ногти.

– Замок. – Анжи не задумывалась над ответами, до того легкие были вопросы.

– Ладно. А вот так – сидит девица в темнице, а коса на улице?

– Морковка!

– Хм! – Хмурый перекинул книгу в другую руку и вновь принялся грызть ногти. – А вот эта. Падает – молчит, лежит – молчит, а солнце взойдет – на весь мир запоет.

– Снег. – Анжи стало интересно – когда этому здоровому парню надоест задавать такие глупые загадки?

– Сто одежек и все без застежек, – скороговоркой прочитал хмурый.

– Капуста, – весело прищурилась Анжи.

– За пнем бугорок, а в нем городок!

– Муравейник.

– Сам алый, сахарный, кафтан зеленый, бархатный.

– Арбуз.

– Не огонь, а жжется!

– Крапива.

– Без окон, без дверей, полна горница людей!

– Огурец!

– Вот ведь! – В сердцах парень зашвырнул книгу в угол. – Скучно.

– А давайте я вам помогу!

Согнувшись в низком дверном проеме, в комнату вошла Марья. В руках она несла поднос с большой супницей и стопкой тарелок. Хмурый сразу шагнул к столу, довольно потирая руки.

– Попробуй угадать, – Марья подошла к Анжи вплотную. – На море на Окияне, на острове на Буяне, сидит птица Юстрида; она хвалится, выхваляется, что все видала, всего много едала; видала царя в Москве, короля в Литве, старца в келье, дитя в колыбели; и того не едала, чего в море не достала.

Улыбка сползла с лица Анжи – слишком уж серьезно смотрела Марья, слишком нехорошие у нее стали глаза.

За ее спиной зашебуршились. Глеб широко открывал рот, но из него не вырывалось ни звука.

– Не подсказывать! – махнул в его сторону половником хмурый и приоткрыл крышку супницы. – Ай да супец! Ай да наварист. Давайте там скорее, а то есть очень хочется.

– Ну, что ж ты? – усмехнулась Марья злой, ломаной улыбкой.

– Мар, отстань от человека, давай сначала поедим. – Хмурый зачерпнул полный половник и понес его к тарелке. У Анжи глаза вылезли из орбит. Через край половника свисал мышиный хвост, а с другой стороны за него зацепился большой паук!

Тошнота мгновенно подступила к горлу. Она вспомнила болото и мышей, разбегавшихся в разные стороны. А еще она вспомнила, что Мара – это никакое не сокращение от имени Марья. Это имя самого страшного и злого славянского божества. В силу она приходит с началом зимы, а муж ее… Муж ее… Кощей Бессмертный!

Анжи быстро глянула на хмурого, налившего себе уже второй половник похлебки, и все поняла. Да, это замок Кощея, только выглядят они молодо. Оно и понятно – они только-только вступили в свои права, еще не успели набрать силу, не успели стать по-настоящему страшными и старыми.

– Мне нужна подсказка друга, – пробормотала Анжи, отступая за стол.

– Этого, что ли? – хмыкнула Мара, кивая в сторону хрипевшего Глеба. – Так он же немой!

Анжи схватила Глеба за плечо. Он силился что-то сказать, но не мог. Руки беспомощно скребли по столу, летели во все стороны опилки. И тогда Анжи с удивлением заметила, что скребет Глеб не просто так. Он выцарапывает на поверхности стола какое-то слово.

И слово это – «СМЕРТЬ».

– Ну, что вы? – Хмурый сидел за столом, вооружившись ложкой. – Еда стынет.

– Приятного аппетита, – улыбнулась Анжи. – А как там по правилам-то? Если все отгадки отгаданы, то наша взяла?

– Ты сначала отгадай, – сухо ответила Мара, и лицо ее на глазах начало стариться: глаза – тускнеть, щеки – обвисать, заострился нос, поредели волосы.

– Да смерть это, что же еще! – как можно беззаботнее произнесла Анжи, хотя голос ее на последнем слове предательски дрогнул.

– А-а-а-а!!! – завопила Мара, хватаясь за голову. Одним рывком она опрокинула стол. От грохота дом пошел ходуном, по стенам пробежали трещины, книги посыпались на пол, музыкальный центр обрушился.

– Ну вот, опять пожрать не дали, – сокрушенно посмотрел на свои испачканные в супе колени тощий старик с совершенно лысой головой. Вместо рубашки и брюк на нем была черная кольчуга и черные же кожаные штаны, и только хмурился он по-старому.

– Бежим! – Анжи дернула за собой Глеба и кинулась к выходу. Мара, занятая какими-то своими внутренними проблемами – она продолжала доламывать все, имевшееся в избушке, – не сразу заметила, что гости уже уходят. Ее крик достиг их уже на улице:

– Не пускай!

И тут же ожили черепа на заборе. Глаза в них засветились ярче, колья забора стали гнуться, преграждая путь.

– Куда дальше? – заметалась между жердинами Анжи.

– К реке Смородине! На той стороне они бессильны.

Анжи хотела было бежать за избушку, но Глеб потянул ее обратно в овраг.

– Давай через Калинов мост, дальше они тебя не достанут.

– Как это – меня? А ты?

Они на «мягких точках» съехали в овраг, и только сейчас Анжи разглядела, что это никакое не болото, а самая настоящая речка, узенькая, еле различимая. Слева, за пышным кустом, виднелся широкий добротный мост.

За их спинами взметнулся очередной крик. Черепа, оседлав жерди, мчались с бугра вниз.

Анжи вцепилась в подол футболки Глеба и, захлебываясь от быстрого бега, ринулась к мосту.

– Экхе, экхе! – Из-за моста не спеша поднялась змееподобная голова. Голова широко зевнула, мелькнул между острыми зубами тонкий раздвоенный язык. – Все бегаете? – голосом известного артиста Папанова поинтересовался Змей. – Все суетитесь?

– Не пройдем, – затормозил около самого моста Глеб. – Это Змей Горыныч, он мост охраняет, надо какого-нибудь богатыря ждать.

Анжи в отчаянии оглянулась. Мара верхом на метле кружила над развалившейся избушкой, на чудом уцелевшем пороге в огненно-красном свете стоял гигантский Кощей.

– Чур меня! Чур меня! – шептала Анжи, мелкими шажками пробираясь вперед.

Змей вытащил из-под моста оставшиеся две головы и для пробы дыхнул огнем. Получилось впечатляюще.

И тут Анжи услышала знакомое пение. На сухом дереве, расправив крылья, сидела птица Гамаюн, кокошник на ее голове ярко полыхал.

– Вперед! – Анжи снова вцепилась в помятую футболку духа и решительно ступила на мост.

– Экхе, – Змей выставил вперед лапу. Анжи легко перемахнула через нее, выпустив Глеба.

– Я остаюсь, – Глеб устало усмехнулся.

– Пойдем! Граница скоро закроется!

– Не надо…

Со всей злобой, накопившейся за последние месяцы, она пнула путавшуюся на дороге лапу Змея и шагнула обратно.

– Ты! Пойдешь! Со мной! – крикнула она, срывая голос, обежала вокруг и толкнула Глеба в спину. По инерции он пробежал несколько шагов вперед. Анжи догнала его и толкнула снова. На третьем пинке дух добежал до конца моста и обернулся.

– Не оглядывайся! Там не твое!

Анжи вновь схватила Глеба за футболку и поволокла его наверх. Птица пела все громче, свет от нее расходился все дальше. В его лучах четко выделялись две фигуры.

Тургенев держал Лутовинова под руку. Шел он чуть согнувшись, потому что предок был заметно ниже. Разговор заметно увлек обоих. Тургенев хмурил кустистые брови и что-то бурчал себе в бороду.

– А! Ну, наконец-то! – заметил классик вновь прибывших. – Я и не чаял. Если это все, то мы пошли.

Анжи, не в силах что-то вымолвить, только кивнула. Все получилось. Вызванный дух Тургенева увлек за собой Лутовинова, и теперь они возвращаются домой. Больше на тело Глеба никто, кроме собственного духа, предендовать не будет. Ее жизнь и жизнь ее друзей теперь тоже в безопасности.

Лутовинов с Тургеневым неспешным шагом отправились к реке.

– Да! – остановился Иван Сергеевич. – Там кое-кто остался, – он повертел рукой, пытаясь точнее подобрать слово. – Ну, да вы разберетесь.

Анжи опять кивнула, протянула руку, чтобы привычно ухватить Глеба за футболку и нащупала пустоту. Рядом никого не было. Перед писателем и его предком, как заяц, показывающий дорогу, зигзагом мчалась светлая фигура. Глеб бежал обратно.

– Стой!

Анжи сорвалась с места. Ярость билась в ее ногах, пульсацией стучала в голове. От крика Глеб вздрогнул и остановился. В два прыжка Анжи настигла его и сбила с ног.

– Из-за тебя! Из-за тебя все! – орала она ему в ухо.

Глеб не шевелился. Он просто лежал лицом вниз.

– Ты гад! Гад! Понял?! Из-за тебя!

В бессильной ярости она колотила Глеба по спине, понимая, что больше не сможет сдвинуть его с места.

Птица Гамаюн громко вскрикнула и сорвалась с ветки.

– Она улетает, – прошептала Анжи, глядя вслед упитанной тушке. – Улетает!

Птица сделала круг над кладбищем и повернула обратно. Сложив крылья, она камнем рухнула вниз. Прямо на лежавшего на холме Глеба.

Анжи пришла в себя оттого, что рядом с ней кто-то возился. В «Веселом Джеке» плясал огонь, из прорезанного глаза выглядывали.

– Извините, вы не подскажете, куда пошел Тургенев? – осведомился призрак, зябко передергивая плечами – одет он был не по сезону.

– Домой, – просто ответила Анжи.

– Как домой? А я?

– А кто вы? – Анжи до того устала, что даже удивляться не могла.

– Я его почитатель, поклонник. Я знаю все его произведения. Я читал все рукописи. Я следую за своим кумиром по всем мирам. Он не мог уйти без меня!

Анжи слабо усмехнулась. Так вот кого здесь оставил классик! Видимо, и в XIX веке здорово уставали от назойливого внимания.

– Ну, жди теперь, – хмыкнула она, расправляя плечи и с удовольствием потягиваясь. – Теперь до Вальпургиевой ночи[7] проход открыт не будет.

Она подняла голову. На третьем этаже ярко горел свет, на фоне штор мелькали тени.

Глеб вернулся, значит, Хэллоуин подошел к концу.

– Лентяй, – толкнула она в бок Серого. – Что выбираешь – радикулит или воспаление легких?

– Мне бы чаю, – пробормотал Серый, чихая и потирая замерзшие руки. – Джек! Подъем! Пираты на подходе!

Воробей тут же вскочил, словно и не спал.

– Ну и где все? – с готовностью спросил он. – Где эти ваши гоблины?

– Какие гоблины? – вспомнила Анжи слова птицы Гамаюн. – Здесь только свои летают.

Она быстро оглянулась. В кустах таял образ яркой птицы с женской головой. В это же время штора на третьем этаже дернулась, но стоявший у окна Глеб, сколько ни вглядывался в темноту своими ясными карими глазами, никого не увидел. На дворе была непроглядная ночь, как и всегда бывает в колдовское время накануне Дня Всех Святых.

Никто не знает, когда появился первый из них и когда исчезнет последний (и исчезнет ли вообще). О появлении первого на свет нет никаких сведений. Как они появились – загадка. Но лучше бы не появлялись: уж слишком много бед и несчастий они с собой несут… К сожалению, еще никто не придумал способ, чтобы уничтожить их всех до единого. Они были и будут всегда.

Некоторые люди являются ими, но сами этого не знают – их никто не посвящал в эту страшную тайну.

Они всегда воевали с людьми, запугивали их до полусмерти, а затем обгладывали их кости. Казалось бы, странно – всего одно существо на целый город, а все боятся, трепещут перед ним… Потом находят в лесу останки своих родственников или знакомых и в глубине души благодарят бога, что это случилось не с ними самими, а с кем-то другим. Однако от жестокой и на первый взгляд беспричинной расправы никто не застрахован. Нет еще такого человека, который понял бы логику этих убийств и нашел рецепт избавления от жутких существ. Тем не менее известно: они не трогают всех подряд, а загрызают только тех, кто напросился, что называется, сам.

«Не тронь меня, и я тебя не трону» – таков их страшный, но справедливый лозунг.

Но всегда родится кто-то, кто избавит людей от городского проклятия, вдохнет надежду и смелость в их душу. Этот кто-то, этот великий человек скрывается, живет так, как живут все, никто не может выделить его из толпы. Что абсолютно правильно, просто необходимо. Потому что они везде, и до поры до времени силы на их стороне. Но это не всегда… Недолго им пировать людскими косточками.

Готовьтесь к смерти, полулюди!

Охотник вышел на охоту.

Историю, которая случилась со мной, я не забуду никогда – настолько она ужасна. Если бы мне кто-то сказал, что такое может случиться в действительности, я бы, наверное, не поверил, но это случилось со мной и не верить просто нельзя. Часто я задаюсь вопросом – действительно ли все это со мной происходило, или, может быть, то был сон, всего лишь плод моей фантазии? Но нет. Это реальность, и поделать тут ничего нельзя.

Я с грустью вспоминаю время, когда все было хорошо: я ходил в школу и не боялся тех, кто там работает, гулял с друзьями, приводил их к себе домой и ходил в гости к ним, – в общем, вел себя как обычный парень. А сейчас… Сейчас сюда никого больше не приведешь. Потому что изменилось абсолютно все. И я изменился, и окружающие. И мои отношения с окружающими тоже изменились.

А началась эта леденящая кровь история с того, что в Холодные Берега пришла осень.

Листья падали с деревьев, небо почти все время было серым и хмурым, и настроение у меня стало таким же – немножко печальным и бесцветным. Каждый осенний день для меня самая настоящая трагедия. Даже не знаю, почему так происходит. Может быть, потому, что я родился осенью и воспринимаю это время года по-особенному, глубже, чем все остальные? Не знаю. Осенью мне совсем без причины хочется плакать, я нахожусь в состоянии уныния, грусти, все меня гнетет, подавляет, а в душе одна пустота. Если бы я был медведем, то непременно впал бы в спячку и проснулся весной, но я не медведь, и даже не любой другой зверь, и в спячку я не впадаю. А очень хотелось бы…

Мы гуляли с Принцем по набережной. Принц – это мой пес породы колли. Он очень добрый, красивый и ласковый. Еще он отличается грациозностью, которая присуща всем собакам-колли. А еще мой принц очень внимательный. Я всегда жалуюсь ему на обидчиков, на погоду, рассказываю о своих друзьях, а он слушает и смотрит мне в глаза. Я чувствую идущие от него понимание и поддержку.

Кроме нескольких рыбаков и нас с Принцем, людей возле реки не было. Холодный ветер гонял по пустынной набережной листья, дул мне в лицо и словно говорил: «Прощай, лето! Прощай, солнце! Скоро зима!» А я и без подсказок ветра знал, что скоро зима. Об этом говорили и серые рваные тучи, все чаще и чаще затягивающие небо, и студеная вода в реке, и полупустые улицы. Летом лавочки на набережной до отказа забиты людьми, в основном молодежью, а сейчас они тоже, как и земля, были засыпаны желтыми листьями.

Я оперся на ограду, сунул озябшие руки в карманы и задумчиво посмотрел на темную воду. Пахло мокрыми листьями. Мне стало холодно. Не знаю, поймете ли вы правильно, но в основном холод меня окутывал не уличный, а душевный. На всякий случай я обмотал шею шарфом, хотя погода еще вполне позволяла обходиться без него, но все равно ощущал холод. Он шел откуда-то изнутри меня и говорил о том, что скоро что-то случится.

В школе подходила к концу первая четверть, дни уже стали заметно короче, а погода – по-настоящему холодной. Хотелось скорейшего наступления каникул, чтобы провести их дома, лежа под теплым пледом за чтением интересных книг.

Друзьями я не был обделен, врагами тоже. Все у меня, как у всех. Правда, папы у меня нет. Точнее сказать, теоретически он есть, но с нами не живет. Мама говорила, что он бросил нас, когда мне исполнился всего годик. Тогда стояла хмурая осень, как и сейчас. Ничто не предвещало разрыва отношений моих родителей, как рассказывала мама, даже некоторые люди завистливо шептали за их спинами, что они отличная пара, но в один злосчастный день он просто ушел из дома и не вернулся.

Опять же по рассказам мамы я знаю, что она не находила себе места, очень переживала, пила пузырьками валерьянку, обзванивала больницы, отделения милиции и… морги. Даже давала объявления в газету и на телевидение. Но ее поиски остались безрезультатными. В покойниках папа не числился, в преступниках и в больных тоже. А спустя несколько месяцев мама обнаружила в нашем почтовом ящике конверт с запиской такого содержания: «Настя, я очень люблю тебя и Егорку, но жить с вами больше не могу. Надеюсь, вы когда-нибудь сможете простить и… забыть меня. Постарайтесь вычеркнуть меня из своей жизни. Запомни: ВСЯ ВИНА ЛЕЖИТ ТОЛЬКО НА МНЕ. Но все же знай – я сделал это ради вашего счастья. Со мной вам счастья не будет. Не кори себя, любимая моя, и не ищи причину в себе. Надеюсь, ты встретишь достойного тебя человека, а не такого зверя, как я. Я виноват. Даниил».

Маме не нравится, когда я начинаю разговоры о папе, и я ее понимаю. Бросить на произвол судьбы жену и годовалого ребенка – это не по-человечески. Надо быть не кем иным, как зверем, чтобы так поступить. Да, именно зверем, потому что люди так не поступают. Хотя и звери тут – сравнение неудачное. В школе нам говорили, что звери, наоборот, в отличие от людей не бросают своих детенышей.

Но, несмотря на это, мама хранит старую фотографию, где запечатлены мы втроем: я, она и отец. Родители сидят рядом, а я еще совсем маленький, в ползунках и с пустышкой во рту, сижу у папы на коленях. И мы такие радостные, смеемся, буквально светимся счастьем. Такую семью еще поискать! Тогда еще ни мама, ни я не подозревали, что папа от нас уйдет…

Записка, присланная отцом, легла на сердце мамы еще более тяжелым грузом, чем его исчезновение. У нее (а потом уже и у меня) родилось множество вопросов, на которые мы, наверное, никогда так и не получим ответа. Почему папа больше не мог с нами жить? Почему мы должны его забыть? Зачем должны вычеркнуть его из своей жизни? В чем он виноват? Почему он считает, что он – недостойный? Зачем было нас покидать, ведь семья на то и семья, чтобы все проблемы решать вместе и жить дальше? Словом, вопросов хоть отбавляй, а ответов нет.

Мама ни за кого замуж так больше и не вышла. Я видел, я знал, что она все еще сильно любит отца, хоть и тщательно это скрывает. Наверное, ее разум пытался вытолкнуть за пределы организма все воспоминания о Данииле, но сердце не позволяло это делать. На протяжении всей своей жизни я почти каждую ночь слышал, как за соседней стенкой мама то ворочается с боку на бок, то встает с дивана и бродит по комнате, а то и плачет. Я уверен, что это – из-за отца. Да, она до сих пор его любит, хотя прошло ни много ни мало четырнадцать лет. Больше всего в жизни я мечтаю о двух вещах: чтобы мама была счастлива и перестала плакать по ночам, во-первых, а во-вторых, встретить Даниила, чтобы поговорить с ним по-мужски: то есть набить ему морду за все те слезы, которые пролились из маминых глаз.

Мне пришлось так много времени уделить рассказу о трагедии нашей семьи не случайно, потому что эта история неразрывно связана с тем, о чем я поведаю вам далее. По сути, все мое повествование содержит в себе два рассказа. Один – «семейный», другой – «общественный». Но не будем забегать вперед. Все по порядку. Итак…

Всей семьей мы, то есть я и мама, завтракали на кухне. Я собирался в школу, а мама на работу. Мы живем в квартире на первом этаже, комната у нас одна, но она была в свое время (еще когда с нами жил отец) разделена тонкой стенкой на две маленькие комнатушки. А больше нам и не надо. Жизнь сделала нас с мамой очень дружными, и мы совсем друг другу не мешаем. А когда в нашем городе стали происходить те кошмарные события, о которых я упоминал, мама заняла деньги у знакомых, продала кое-что из вещей и поставила на окна решетки. Жизнь дороже, чем несколько хрустальных ваз.

– Ешь, давай, быстрее, а то в школу опоздаешь, – поторопила меня мама, включая телевизор. Она всегда смотрела утренние новости, а я мультфильм «X-men». Больше всех героев мне в нем нравится Циклоп, умеющий взглядом создавать лазерный луч. Я считаю, что это по-настоящему круто.

– Не опоздаю. Мне ж до нее десять минут ходьбы, – ответил я, запивая чаем бутерброд с маслом и сыром.

– Все равно поторопись. У тебя сегодня математика первым уроком, ты вечно на нее опаздываешь. В чем дело? Может, вставать надо пораньше? Вот я, когда в школе училась, приходила за полчаса до начала занятий… – пустилась мама в воспоминания.

– И что в этом хорошего? Зачем приходить так рано и шататься без дела по коридорам? Глупо…

Мама, одним ухом слушая телевизор, окинула меня скептическим взглядом:

– Ладно, умник, тебе виднее, но если учительница опять напишет тебе в дневнике замечание, а меня вызовут к…

Договорить мама не успела. Голос ее дрогнул, пульт дистанционного управления выпал из руки, и она осела на стул. Я собрался спросить, что случилось, но увидел мамино лицо: внимание было всецело приковано к происходящему на экране, – и тоже уставился в телевизор.

Кадры мелькали один за другим. Показывали парк имени Лермонтова и знакомую мне аллею, усыпанную желтыми листьями. Все было бы как всегда, если бы не куча одежды, лежавшая возле тропинки. Я сразу понял, что это повторилось. Диктор на экране говорил:

– И Броневич Алина Александровна оказалась в лапах этого чудовища. Милиции повезло, что удалось найти среди ее одежды и личных вещей проездной билет, благодаря которому и смогли установить личность пострадавшей. Сейчас ведутся поиски женщины, но пока что результатов нет. Уважаемые граждане, просим вас быть осторожными! Не выходите на улицу в темное время суток, запирайте окна и двери на все замки, не разговаривайте с незнакомыми людьми и старайтесь ходить группами. Это важно! Будьте бдительны! Может, таким образом удастся оградиться от чудовища или хотя бы оттянуть время нападения, за которое вы успеете позвонить в милицию или вызвать спасателей. Смотрите новости на нашем канале и следите за ходом событий…

– Боже мой, это повторилось, – побледневшими губами прошептала мама. – Оборотень снова вышел на охоту… Мне страшно жить…

– Надо вести себя аккуратно, и все будет хорошо, – как можно спокойней произнес я. Мама должна видеть, что мне не страшно, тогда, возможно, она и сама успокоилась бы. Но пальцы мои предательски дрожали, выдавая волнение, а сердце сжала непонятная тревога. Хотя если суждено попасть в лапы к оборотню, то ничто не спасет.

Лично мне не хотелось бы попасть в лапы к оборотню. И, думаю, никому не хотелось бы. Все горожане, в том числе и я, с замиранием сердца ждали очередного полнолуния и в дни полнолуния старались не выходить на улицу. «Наш» оборотень был не таким, как все нормальные оборотни. Он воровал людей не каждое полнолуние, а действовал по какой-то только одному ему известной схеме.

В школе все только о вчерашнем происшествии и говорили. Другой темы для разговоров тогда просто не существовало. Некоторые шутники бросались на людей с восклицаниями:

– Я оборотень! Ррры! Загрызу! Загрызу!

Лично мне такие шутки не казались смешными, так как в наше страшное время не угадаешь, где шутка, а где правда. Вдруг весельчак Миша Сорокин в самом деле и есть оборотень, утащивший троих людей неизвестно куда? Впрочем, скорее всего с помощью смеха Сорокин пытался избавиться от своего страха…

Все эти жуткие случаи с проделками оборотня посеяли панику среди всех и каждого. Мы видели друг в друге потенциального оборотня и общались друг с другом с некоторой опаской и неким подозрением.

А в том, что в городе орудует именно оборотень, мы не сомневались. Все «вторичные» признаки указывали не на кого-нибудь, а именно на оборотня. Кроме окровавленной и разорванной одежды, на месте происшествия эксперты находили… волчью шерсть. Длинную, толстую, серую, комковатую, словно свалявшуюся. Как будто оборотень линял, что вполне вероятно, ведь дело было осенью… Также тут и там обнаруживали отпечатки волчьих лап, постепенно переходящих в следы человека. Конечно, можно предположить, что оставили следы обычные собаки, но смею вас разуверить: нет, это были не собачьи отпечатки, а самого настоящего оборотня.

Такого же, как триста лет назад. Достоверные исторические хроники сохранили тот факт, что оборотни и раньше появлялись в нашем городе. Это подтверждают и дошедшие до нас другие источники: газетные заметки, рукописные свидетельства. И писатели, родившиеся в Холодных Берегах, в своих мемуарах писали об оборотне. А легендам, передающимся из уст в уста из поколения в поколение, просто нет счету.

Одна, например, такая. Триста лет назад оборотень утащил в лес человека. А вообще основными его жертвами становились животные. Не было ни одного двора, который не посетил бы оборотень. Он загрызал свиней, кур, коров и даже кошек. На него устраивали охоту, люди придумывали разные капканы, рыли ямы и натягивали над хозяйственными дворами сетки… Но все было тщетно, оборотня никак не удавалось поймать.

И вот однажды охотник, отправившийся в лес за дикими утками, повстречал волка. Охота была удачной – Макар подстрелил с десяток уток. Довольный, он возвращался домой, уже начинало темнеть, и вдруг услышал за спиной раскатистое рычание. Мужчина вздрогнул, замер на месте как вкопанный, затем очень испугался и ускорил шаг, чтобы успеть выйти из леса до наступления полной темноты. Но не тут-то было. Из зарослей выпрыгнул громадный волк, какого редко встретишь в природе, и набросился на несчастного охотника, стараясь перегрызть ему горло. Схватка была нешуточной – человек против волка! Макар не растерялся, схватил толстую ветку, больше похожую на бревно, и ударил животное ею по голове. Волк отцепился от охотника и ненадолго отбежал в сторону. Но вот он снова вскочил на лапы, отряхнулся и приготовился к новому наступлению. Макар достал охотничий нож и, когда волк бросился на него, выставил руку вперед, намереваясь распороть ему брюхо, но не попал в цель, а только отсек гигантскому волку лапу. Скуля, роняя капли крови на землю, волк прыгнул обратно в кусты и, хромая, убежал. До смерти перепуганный Макар схватил своих уток, лапу волка и унесся прочь из леса. Лапу он хотел высушить и хранить как трофей победы над крупным волком. Он пришел домой, рассказал все жене и как доказательство хотел показать ей отрезанную лапу. Порылся в охотничьем мешке, нащупал еще теплую лапу и вынул ее. Вознес победно над головой. Вся семья охотника побледнела. Вместо лапы Макар держал в руках… человеческую ступню.

Так и жил в лесу оборотень до тех пор, пока его не застрелил серебряной стрелой охотник за оборотнями, специально вызванный из министерства по отстрелу оборотней. Да, такое министерство раньше существовало, а в нашем веке – в веке компьютерных технологий и неверия в «выдумки Средневековья» – такого уже не найти… Кто именно оказался оборотнем – этого охотник не сообщил. Он увез тело с собой. Умолчал о личности убитого оборотня только из-за того, что обнародование правды могло испортить отношения между всеми горожанами. Представьте, если бы, например, оборотнем оказался ваш родственник, что было б? Да город сжил бы со свету всю вашу семью! Люди очень жестоки и подозрительны. Особенно когда дело касается оборотня…

И вот оборотень снова появился в Холодных Берегах. Троих человек он уже унес в свое логово. Посмотрим, что будет дальше. В нашем городе еще со времен открытой охоты на оборотней стоит единственный в России (или даже в мире!) памятник Охотнику на оборотней. Холодные Берега часто навещают туристы, приехавшие из разных стран специально для того, чтобы посмотреть на этот остаток прошлого своими глазами. А мы, коренные жители, всю жизнь живем рядом с памятником и не замечаем его необычности, а об оборотнях думали как о чем-то далеком-далеком. Однако когда оборотень стал являться снова, мы, привыкшие к мысли о «далеком» существовании оборотней, начали бояться его так, что не передать словами. Каждому стало страшно до чертиков! Нам казалось, что оборотень подстерегает нас везде: в мусорном баке, под партой, в рюкзаке, в платяном шкафу и дымоходе. Дух оборотня витал повсюду. И был он реален… до дрожи в коленях.

Когда подошла к концу первая четверть и наступили каникулы, наша классная руководительница Прокопьева Лилия Владимировна, являющаяся по совместительству директором школы и учительницей географии, решила устроить пикник на природе. На ее затею все отреагировали по-разному. Одни не поняли, шутит она или говорит серьезно, вторые просто удивились, третьи же откровенно покрутили у виска.

– Лилия Владимировна, вы шутите? – недоуменно поинтересовалась староста Эля.

– Нет, я вполне серьезно! – с энтузиазмом ответила географичка. – Весь город трепещет перед оборотнем, вот я и думаю: а что, если дать ему достойный отпор и пойти в лес? Он считает, что запугал нас всех, но мы не должны падать духом, а вести себя, наоборот, так, как всегда. Скажем оборотню «нет!». Оборотня на мыло! Снимем с него шкуру и постелим ее возле этого кабинета! Что, ребятки, хорошая идея? Представляете, как выгодно убить оборотня? С него можно снять шкуру, постелить ее у порога, а также заказать из нее шубу или дубленку, а из жира сделать много мыла. Впрочем, я это уже говорила.

– Она сошла с ума, – изумленно шепнула мне соседка по парте Полина Лебедева. – Дубленка из оборотня – это что-то новенькое.

Я был солидарен с мнением Полины.

– Так что, идем в лес? – поинтересовалась наша классная. Ее взгляд остановился на мне. – Егор, пойдем?

– Нет! – не дав мне ответить, хором воскликнул весь класс, а я удивился, почему это она захотела знать лично мое мнение.

– Ну, ладно, – чересчур легко согласилась классная руководительница. – Не хотите – как хотите. Вы всю жизнь проживете в страхе перед этим… – Она запнулась, подыскивая нужное слово, и, найдя его, презрительно бросила: – Хм, оборотнем. Все свободны. Желаю приятно провести каникулы, детки! – пожелала нам Лилия Владимировна и вышла из класса, громко хлопнув дверью. Ее последнее слово прозвучало надменно и с легкой издевкой. А то, что она хлопнула дверью, говорило о крайней степени злости директрисы на нас, ведь она же сама всегда кричала нам: «Не хлопайте дверью!» А тут…

В классе воцарилась гробовая тишина. Мы все переглядывались и размышляли на тему «Сошла ли классная с ума?». Наконец Эля открыла рот и высказала общее мнение:

– Больная. Совсем уже. Последняя стадия. Чего это она нас так тянула в лес, а? Знает же прекрасно, что в городе снова объявился оборотень!

– А может, она и есть оборотень? – пошутил кто-то.

По классу пролетели робкие смешки, хотя смешно никому не было. Затем мы мгновенно стали серьезными и задумались: а что, если в самом деле Прокопьева – оборотень?

И вновь некоторые натянуто рассмеялись. А потом мы опять принялись гадать то да се.

– Люди, давайте поговорим серьезно! – попросила Эля, похлопав в ладоши, призывая всех замолчать. – Лично я нахожу только два объяснения такого странного поведения нашей классной: или Прокопьева тронулась умом, или она – оборотень. Первый вариант отпадает сразу – тронутой умом она была всегда, выходит: она оборотень.

– Да нет, – имела иное мнение Полина. – Тут что-то другое. Давайте не искать везде скрытый смысл, да? Вдруг она действительно просто так захотела устроить пикник на природе и развить в нас смелость?

– Может, и так, – пожала плечами староста, – но я мало в это верю. Какой, на фиг, пикник по такой погоде? Сейчас не весна и даже не лето. А вообще… Ну ее, эту Лилю Владимировну! У меня каникулы, и я иду домой!

– Мы тоже! – поднялись мы со своих мест.

Дружно, всем классом, мы вышли из школы, прошлись по школьному двору, утопая ногами в осенних листьях и кутаясь в осенние куртки и шарфы. От ворот школы мы всегда возвращались компаниями – большими и маленькими: кто-то жил рядом друг с другом, недалеко от школы, а кто-то жил в другом районе, им возвращаться приходилось в одиночку. Мне повезло – я жил неподалеку от школы. Но не повезло в том, что остальные жили хоть и достаточно далеко, но «по пути», а я всегда шел домой один.

Во время прогулки по двору мы не говорили ни о чем другом, кроме как о Прокопьевой, как будто поговорить больше не о чем было. В общем-то все сошлись во мнении, что в принципе пикник устроить можно было бы: снег еще не идет, противный бесконечный моросящий дождь – тоже, атмосфера вполне приятная – романтичная, по такой погоде только последний осенний пикник и собирать. Но! Прокопьева что-то уж чересчур рьяно нас уговаривала. Зачем это ей было нужно? Ведь она всегда достаточно прохладно к нам относилась. За все те годы, что она являлась нашей классной руководительницей, мы от силы два раза вышли куда-то всем классом: в цирк и, кажется, в весенний поход. В эти два несчастных раза Прокопьева открыто нам показывала, что с удовольствием посидела бы дома перед телевизором, чем в цирке или на бревне в роще у Третьего пруда. Не любила она нас совсем. Не нравилось ей куда-то с нами ходить, с девчонками готовить на поляне бутерброды и смотреть, как мальчишки гоняют мяч. От нее на нас только холодом веяло, а если изредка любовью, то наигранной и неестественной.

Обсудив все это, мы еще больше убедились в том, что Прокопьева вела себя сегодня очень странно, совершенно не свойственно для своего характера. А я думал еще и о другом: почему она захотела знать именно мое мнение о пикнике? Сказать по правде, я не отличался в классе особой активностью, поэтому оно не играло бы ни для кого решающей роли, но… Прокопьева спросила. Почему? Я был в растерянности и ответа на этот вопрос не находил.

Когда мы наконец распрощались с одноклассниками, уже успело достаточно стемнеть. Все улицы опустели, и случайные прохожие встречались крайне редко. Я шел домой, постоянно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к посторонним звукам. Конечно, я боялся оборотня. Боялся быть разорванным и утащенным в его логово.

Я почти уже подошел к дому, как вдруг услышал позади себя приглушенный рык. Меня накрыло ледяной волной ужаса, а сердце ушло в пятки. Я резко обернулся. И увидел неподалеку от себя оборотня. Он стоял на четырех лапах в тени между гаражами, рычал и смотрел на меня светящимися глазами.

Я пришел в себя и со всех ног помчался к спасительному подъезду. Но не успел добежать до него. Оборотень в два прыжка преодолел то же расстояние и, забежав вперед, прыгнул на меня, повалил на землю. Я чувствовал его прерывистое дыхание и тяжесть тела.

«Ну все, – подумал я, закрывая глаза и готовясь к смерти. – Мне пришел конец».

Неожиданно оборотень заскулил и начал лизать мое лицо. В следующую секунду я услышал голос дяди Миши, мужа моей крестной:

– Кузя, ко мне!

Я распахнул глаза и увидел перед собой радостную морду Кузи – собаки неизвестно какой породы. Он был лохматым и кучерявым. Не пудель и не дворняга. Смесь бульдога с кудрявым носорогом. Кузя и Принц были лучшими друзьями. Встречи их были настоящим праздником для обоих. И вот сейчас именно Кузя, как оказалось, скулил от радости и лизал мое лицо своим горячим языком.

– Дядя Миша, это вы… – с невероятным облегчением произнес я, вставая и отряхиваясь от сухих листьев. Кузя бегал у меня под ногами и как сумасшедший вилял хвостом.

«Надо же! Как я мог принять эту милую собачку за злобного оборотня?» – удивился я, еще не до конца веря, что испугавшим меня «оборотнем», который прятался между гаражами, был Кузя. А глаза его не светились, а всего-навсего отражали свет фонарей…

– Я, кто же еще, – улыбнулся мужчина. – А чего это ты так испугался Кузю?

– Да просто задумался о своем, а тут он прыгнул… – расплывчато ответил я. Мы вошли в подъезд.

– Понятно. Мама дома?

– Да, наверное, уже дома, – сказал я, нажимая на кнопку звонка.

Дверь открылась, и на пороге возникла мама. Она провела дядю Мишу в комнату, а вскоре подошла и сама крестная, тетя Ира. Они пришли узнать, к которому часу им завтра к нам приходить, у меня ведь завтра – день рождения. Гостей мы решили собрать, как и всегда, немного. Только самых близких. Этими близкими были крестная, ее муж, мои бабушка с дедушкой и несколько одноклассников, в число которых входили соседка по парте Полина и мой друг Вова.

Празднование назначили на шестнадцать часов.

Укладываясь спать, я размышлял о том, как быстро течет время. Недавно вроде бы была осень, и мы отмечали мой день рождения… и вот осень наступила снова, и мы, как в предыдущие годы, решаем, когда приходить гостям. Год промчался как-то незаметно, быстро и без каких-либо важных событий. Ну, если не считать нападения оборотня на людей. Но это относится не к моей жизни. Моя жизнь скучна и тускла, без ярких и приятных событий.

Я лежал в постели и никак не мог заснуть. Сквозь окно виднелась на небе полная луна, разливавшая серебро по всей округе. Это было так красиво… А на самом лунном диске виднелись затемнения – лунные моря…

Я любовался чарующей красотой ночи и ночного светила и, кажется, начинал дремать…

Надувая занавески, точно паруса, в комнату врывался свежий ветерок через открытую форточку. Он легко обдувал меня, словно окутывая сонной дымкой. Глаза мои, все еще устремленные на громадную полную луну, начали закрываться…

И тут мое внимание привлекли два огонька, появившиеся и замелькавшие среди деревьев, посаженных вокруг дома. Сон с меня как рукой сняло. Сначала картинка как бы сливалась с темнотой, потом стала четче, и я увидел это. Обмерев от неожиданности, я присмотрелся к огонькам получше, и мне стало ясно, что эти огоньки – не что иное, как чьи-то глаза. И вскоре я понял чьи. Они принадлежали размытой мохнатой фигуре очень крупных размеров, которая, прячась и припадая к земле, постепенно приближалась к моему окну. Существо подкрадывалось, не останавливаясь ни на секунду. Шло оно медленно, грациозно и завораживающе. Я не мог оторвать от него взгляда.

Я приподнялся на локтях. Меня охватили страх и оцепенение. Я хотел вскочить и выбежать из комнаты, но не смог пошевелить ни одним мускулом. Тело меня не слушалось. Не знаю, что со мной случилось в тот момент. Я, как опутанный чарами, смотрел на фигуру на фоне черного звездного неба и огромной полной луны, одетую в свисающие лохмотья.

В следующую секунду до тела наконец дошло, что если оно не спрыгнет с кровати и не убежит, то может пострадать. Я мотнул головой, стряхивая с себя наваждение, и пришел в себя. Спрыгнул с кровати, метнулся к двери – она находилась как раз напротив окна – и взглянул краем глаза на фигуру. Тело снова окаменело. Не знаю, что на него нашло.

Нечто, находящееся на улице, перестало идти плавно, как барышня на прогулке, а перешло на странный пружинистый шаг и достигло моего окна. Оно схватилось за кованую решетку и начало ее трясти. Решетка под действием невиданной силы заходила ходуном и выскочила из пазов. Зловещая фигура легко повертела ее в руках, будто она весила два грамма, и откинула в сторону.

Я дрожал от ужаса. Мои руки и ноги онемели. Я уже перестал дергать дверь за ручку и стал наблюдать за фигурой. А она провела когтями мохнатой лапы по стеклу, и я услышал отвратительный звук. Потом лапа надавила на стекло, и оно, треснув, полетело в мою комнату, превратившись в фейерверк из осколков. Далее существо одним грациозным прыжком запрыгнуло в мою комнату.

Мыслей в моей голове не было совсем. Меня сковал страх и… интерес – что будет дальше?

А дальше было вот что: мохнатый великан принялся громко вдыхать в себя воздух и оглядываться по сторонам. Ступая по невидимой дорожке запаха, приблизился ко мне. Меня будто просквозило ледяным ветром ужаса. Эта жуткая тварь обнюхивала, словно пробуя на вкус, мое лицо. Я чувствовал зловонное дыхание, кожей ощущал прикосновения длинной грязной комковатой шерсти с запутавшимися в ней листьями и сухими ветками. Оборотень (у меня не было сомнений, что это он) открыл пасть и провел своими острыми клыками по моей руке. Я едва не терял сознание от страха и вони из его пасти, ударившей мне в нос. Хотелось закричать, но вопль ужаса застрял в горле тяжелым колючим комком.

«Это же настоящий оборотень, а не какой-то там Кузя!» – пронеслось в моей голове.

– Егор! С тобой все в порядке? Что там у тебя за шум? – услышал я голос мамы с обратной стороны двери.

Я не мог ей ответить. Я боялся сделать лишнее движение, чтобы не разозлить человека-волка. Он был крупнее меня раз в шесть. Это было так необычно: в моей разгромленной комнате стояли я и оборотень, а за дверью – мама, которая, наверное, даже не догадывалась, что за ужас творился буквально у нее под носом!

К крикам мамы прибавился лай Принца. Пес начал скрести когтями дверь.

Напряжение возросло до предела. Крики, стуки, лай и царапанье не прекращались ни на секунду.

– Егор! Егор! Открой дверь!

Я бы и рад был выполнить ее просьбу, да не мог.

Мама, почувствовав неладное, еще сильнее затрясла дверь и попыталась ее выбить плечом, как герой боевика. Что случилось с дверью, почему ее вдруг заклинило – так и осталось для меня на всю жизнь загадкой.

Между тем я, ощущая свою руку в огромной лапе оборотня, уже распрощался с жизнью. Перед моим мысленным взором промелькнули все газетные заметки, статьи о людях, которых неизвестно куда утащил оборотень. Карина Зимина… Наталья Казаченко… Алина Броневич… Скоро к этому списку добавится новое имя – Егор Шатров.

И тут произошло невероятное. Оборотень… с нежностью отпустил мою руку и медленно направился обратно к выбитому им окну. Он взялся за раму, где еще совсем недавно было стекло, перекинул одну ногу (или лапу) через нее и обернулся. Он пристально посмотрел на меня, дрожащего и еле стоящего на ногах, зелеными светящимися глазами, выражавшими какую-то непонятную тоску, затем резко отвернулся и выпрыгнул в окно.

В этот момент открылась дверь, и в комнату забежала мама в ночной рубашке. Принц сразу же принялся обнюхивать помещение и громко, заливисто лаять. Он чуял дух постороннего зверя…

– Что?! Что здесь случилось?! – закричала мама, молниеносно оценив размах царившего в комнате разгрома.

Вместо ответа я подбежал к окну и посмотрел вдаль. И увидел, как освещенная лунным светом странная фигура пружинистыми прыжками удалялась в темноту ночи.

Мама что-то говорила, плакала, щупала меня, Принц обнюхивал мою руку, за которую брался оборотень, и рычал. Но все эти действия были от меня далеки, развивались как бы на втором плане. Мои мысли, хлынувшие сокрушительным потоком, как будто прорвало плотину, были заняты одним: оборотнем. Его странным появлением и уходом.

А потом я упал в обморок.

Я очнулся от резкого, пронзительного запаха нашатырного спирта.

– Он приходит в себя, – произнесла женщина в белом халате. Она была первой, кого я увидел, открыв глаза.

Я приподнялся на кровати (кто-то, оказывается, перенес меня с пола на кровать) и огляделся. Нет, это был не сон. Решетки на окне нет, стекло выбито, рама искорежена, брызги стекла рассыпаны по всему полу. У меня в комнате действительно побывал оборотень.

Врачи привели меня в чувство, проверили мое тело на наличие повреждений, велели маме приготовить мне горячий сладкий чай и удалились. Им на смену явилась милиция. Я в подробностях рассказал защитникам правопорядка обо всем, что видел, заново переживая тот ужас, который испытал совсем недавно. Они записывали мои слова на специальные бланки, а мама, присутствовавшая при этом, без конца охала и ахала, качала головой и плакала. Принц ей подвывал.

– Не кажется ли милиции, что пора открыть охоту на оборотня? – не без ехидства спросила мама. – До каких пор он будет красть людей и нападать на мальчиков в их собственной комнате?

– Гражданочка, не вмешивайтесь в работу милиции, – сонно отозвался довольно полный милиционер. И, помолчав, добавил: – Если бы мы знали, где его искать…

– Прочешите лес! Где же еще жить оборотню, если не в лесу? – возмущаясь, изумилась мама.

– Да прочесывали мы его уже сто раз, этот лес… Не можем мы найти логова оборотня, и все! – досадливо признался мужчина. – Мы уже даже думаем, что у оборотня и вовсе нет логова, что он живет среди горожан, а в полнолуние выходит на охоту… А вообще, вы не нам высказывайте претензии, а зоопарку. Дикие звери, вырвавшиеся на свободу, по их части.

– А похищение людей и разбойные нападения – по чьей? – прищурилась мама.

– Так, ладно, хватит тут дискуссию устраивать! – стушевался милиционер. – Мы, кажется, пришли мальчика допрашивать, а не ваши упреки выслушивать.

Побеседовав со мной еще немножко, защитники порядка удалились, предупредив, что приедут еще и мне нужно будет позже явиться в отделение лично.

Остаток ночи я провел без сна – все размышлял о странном поведении оборотня и удивлялся, почему он меня не тронул. Чем я отличаюсь от остальных людей? Почему Зимину, Казаченко и Броневич он утащил в неизвестном направлении, а меня только потрогал, провел зубами по руке и ушел? Я, конечно, счастлив, что мне удалось выжить при встрече с оборотнем, но его поведение мне не давало покоя. Подозрительно все это.

Скорее всего меня спас мой ангел-хранитель. Ведь оборотень влез в мою комнату после двенадцати ночи, то есть тогда, когда уже наступил день моего рождения. Наверное, бог решил сделать мне подарок и подарил жизнь второй раз…

«Ой, – внезапно пришла мне в голову одна мысль, – может, оборотень узнал, что вещи Казаченко обнаружил я и хотел мне отомстить, а потом передумал?»

Но эта славная версия рождала еще больше вопросов. Например: почему передумал? Чем я лучше Зиминой и остальных? Я не знал.

А утром к нам пришла журналистка. И фотокорреспондент с ней за компанию. Мама не пошла на работу, отпросилась после ночного происшествия, поэтому встретили мы их вдвоем с мамой. Журналистка сказала, что узнала из милицейской сводки о том, как ночью на одного мальчика напал оборотень, но оставил его в живых, вот и примчалась!

Мама усадила ее и фотографа в кресла, сделала им чаю, угостила пирожными, купленными, кстати, на мой сегодняшний праздник, и наперебой со мной принялась все про ночные события рассказывать. Нет, рассказывал в основном я, так как я как-никак был потерпевшим, а мама вставляла отдельные фразы, типа: «Представляете?», «Ну, как вам это?», «Нет, вы слышали?», «Куда это годится?», «Как страшно жить» – и так далее.

Фотокорреспондент пощелкал камерой, наконец журналисты удалились, оставив мне на память фирменную кружку с логотипом своей газеты.

Только я закрыл за ними дверь, как почти сразу раздался звонок. В общем, дальше началось нечто невообразимое: один за другим повалили то другие газетчики, то телевизионщики…

Вечером никакого празднества не было. Причин тому несколько: у меня был сильный стресс после встречи с оборотнем, и я был просто не в состоянии изображать радость; по всем местным каналам передавали, что ночью произошло покушение оборотня на Егора Шатрова, то есть на меня, и наш домашний телефон не смолкал ни на минуту, то и дело звонко трещал. Всем было интересно со мной пообщаться и узнать из первых уст, «как это было на самом деле». Мне приходилось вновь и вновь рассказывать, потому что средства массовой информации все «немного» переврали: заявили зрителям и читателям, что оборотень якобы преследовал меня от самой школы, я его увидел, раздразнил, бросил в него палку, потом он спрятался за деревом и ночью напал на меня, пробравшись в мою комнату, предварительно совершив подкоп… Так вот преподнесли мою историю людям наши газеты и телевидение.

Несмотря на то что день рождения мы отменили, а вернее перенесли торжество на другой день, я чувствовал себя по-настоящему заново рожденным. Праздник не омрачали даже вранье СМИ и бесконечные телефонные звонки. В конце концов все мне страшно надоели, и я выключил телефон из розетки – устал от общения, хотелось отдохнуть.

Тем же вечером произошло еще одно событие. Почтальон принес нам ежедневную городскую газету. Но бросил ее не в почтовый ящик, а отдал лично мне в руки, сославшись на то, что звонок у нас не работает, хотя он-то работал прекрасно. Логики у разносчика газет, конечно, ноль: разве для того, чтобы кинуть газету в почтовый ящик, необходим дверной звонок? Почтальон долго окидывал меня восхищенным взглядом, а потом отправился разносить газеты дальше.

Я положил газету на стол и собрался почитать книжку, но мой взгляд зацепился за название статьи на первой полосе, набранное крупными жирными буквами: «ОБОРОТНИ ЕЗДЯТ НА ТАКСИ!». А чуть ниже более мелким шрифтом значилось: «и не платят за проезд».

Я забыл о книжке, схватил газету и жадно пробежал глазами по строчкам. Потом уставился взглядом в одну точку. Мысли разрывали мою голову. Я не мог понять, что случилось с оборотнем. В статье говорилось, что без какого-либо ущерба для здоровья прошедшей ночью пообщался с оборотнем не только я…

Я снова взял «Хроники Холодных Берегов» и начал перечитывать статью, теперь уже внимательно и на ходу анализируя ее.

«Когда закончилась смена в ночном клубе, Алла Сухова, работающая там официанткой, отправилась на стоянку, села в свои „Жигули“ и поехала домой по пустынным дорогам Холодных Берегов. Уставшая после работы девушка слушала радио, чтобы не заснуть, и сонными глазами смотрела на дорогу. Вдруг из тени на проезжую часть выскочил мужчина и преградил Суховой путь. Он вытянул вперед руку, словно останавливая такси. Алла резко затормозила, но не с целью поработать таксистом, а чтобы не сбить этого человека.

Неизвестно, что нашло на Аллу, но она остолбенела, не поехала дальше, а лишь молча наблюдала за мужчиной. У нее не хватило духа даже отругать его. Тем временем тот решительным шагом направился к автомобилю, открыл дверь и, как ни в чем не бывало, сел на переднее пассажирское кресло.

Ни слова не говоря подозрительному типу, Алла завела машину и продолжила путь.

И неожиданно в мозгу девушки пронеслось: ее пассажир – самый настоящий оборотень!

Вот что рассказала сама Алла Сухова по этому поводу нашему корреспонденту:

– Я проехала половину пути, как внезапно на дороге появился мужчина. Обычный, очень просто, даже, я бы сказала, бедно одетый, сильно лохматый и грязный. Я, естественно, резко затормозила, подумала, что с ним что-то случилось, но не успела с ним заговорить – в мгновение ока он открыл дверь машины и сел рядом со мной. Когда я увидела, что его руки и лицо до самых глаз покрыты густой, как у волка или медведя, шерстью, а во рту – огромные клыки, то чудом не потеряла сознание от потрясения. Они, клыки, на несколько миллиметров выпирали наружу из-за губ. Я была на грани обморока и истерики. Наверное, меня спасло то, что я никак не выдавала своего внутреннего состояния – не кричала, не визжала, не пыталась убежать…

– Вы очень смелая девушка. Не каждый смог бы с собой совладать в такой ситуации.

– „Совладать“… Да бог с вами! Я просто оцепенела, когда увидела это существо, и только поэтому не могла убежать. От страха я чуть не умерла… Когда мы ехали, боковым зрением мне удалось разглядеть торчащие уши на его макушке и что он весь покрыт спутанной серовато-рыжей шерстью. И пахло от него ужасно – давно не мытой псиной. Всю дорогу он нервно дергал ногой. Или как правильнее сказать – лапой? Что там у оборотней? Увидев на заднем сиденье пачку сухариков, он открыл ее… но не так, как это делают люди, а вцепился в нее клыками и разорвал. Потом он, не переставая громко чавкать и рычать, съел сухарики и вытер лапы о сиденье. После этого он повернулся ко мне и попросил остановить машину. Голос у него был хриплый, жуткий такой… Я затормозила у обочины, моля бога, чтобы все поскорее закончилось. Оборотень выскочил из машины и скрылся во мраке ночи, как-то странно припрыгивая. Я видела его фигуру, залитую серебряным светом луны… Когда он уже достаточно далеко убежал, то вдруг обернулся и пристально посмотрел в мою сторону. Его глаза горели зеленым светом… У меня мороз по коже прошел, я ударила по газам и умчалась с того места. Оставшись одна в машине, с въевшимся в обивку сиденья отвратительным запахом оборотня, я наконец дала волю своим чувствам и разрыдалась от пережитого ужаса. Теперь я ни перед кем ни за что в жизни не остановлю машину!

Случай с Аллой произошел около часа ночи. Сейчас девушка находится на реабилитации в клинике. С ней работают психологи и врачи.

Предупреждаем вас: будьте осторожны! Но, как известно, от судьбы не уйдешь… И не уедешь. Даже на „Жигулях“, как это случилось с Аллой».

На этакой философской ноте статья заканчивалась, а дальше шла заметка про меня. Сопоставив факты и время, я понял, что оборотень катался с Аллой Суховой после того, как посетил мою комнату. Впрочем, я не берусь утверждать, что это именно тот самый оборотень, ведь нам неизвестно, один ли оборотень промышляет в Холодных Берегах или их несколько, но интуиция мне подсказывала, что оборотень один и тот же.

И все же мне не давало покоя то, что оборотень на меня хоть и накинулся, но оставил в живых. Зачем ему это было нужно? И зачем было нужно оставлять в живых Аллу? Почему Зимину, Казаченко и Броневич он утащил в неизвестном направлении, а над нами с Аллой сжалился? Есть ли в этом система, заранее продуманный план, или мы с Аллой до сих пор живы лишь по чистой случайности? Может, у оборотня просто не было настроения нас убивать. Или, наоборот, настроение было, только другое: он… «поразвлекся» – запугал нас и смотался восвояси? Непонятно.

«Я обязательно должен разобраться во всем этом», – решил я.

А для начала мне нужно было встретиться с Аллой Суховой. По личному опыту я теперь знал, что журналисты преподносят людям информацию в несколько измененном виде, а значит, какой-либо факт, совершенно незначительный для них, может оказаться очень важным для меня.

Я посмотрел в низ самой последней страницы газеты. Там были написаны контактные телефоны, адрес, номер электронной почты и выходные данные.

Я включил в розетку телефон, набрал один из указанных номеров и стал ждать, когда снимут трубку на том конце провода. Ее подняли после пятого гудка.

– Вас слушает редакция газеты «Хроники Холодных Берегов», – услышал я ленивый мужской голос.

– Здравствуйте. Меня зовут Егор Шатров. Я – тот самый парень, к кому сегодня ночью влез в комнату оборотень… Да-да, правильно, в вашей газете есть про это статья. Но, кроме нее, есть еще одна, где описан случай с Аллой Суховой, произошедший этой же ночью.

– Да…

– Так вот, мне бы очень хотелось узнать, в какой именно больнице лежит Алла. Я хотел бы ее посетить и побеседовать с ней. Теперь мы с Аллой, так сказать, родственные души…

– Подождите одну минутку, я позову автора статьи.

Я подождал не одну минутку, а целых пять, и в конце концов услышал усталое:

– Алло. Егор?

Я поздоровался с журналистом и повторил свою просьбу, придав голосу побольше трагизма. Мой ход подействовал. Под диктовку я записал на листке, в какой клинике лежит Алла Львовна Сухова, и распрощался с невидимым собеседником. Но журналист с редким именем Мирослав не упустил своего – взамен координат Суховой он взял с меня обещание на двойное интервью, то есть он хотел провести беседу одновременно со мной и Суховой. По его мнению, это должно было весьма заинтересовать читателя. Я согласился – пусть беседует с нами, лично от меня не убудет.

Поездку я решил не откладывать в долгий ящик. Вечером, после того как мы с мамой посидели на кухне и съели торт, тем самым отметив все-таки мой необычный день рождения, я стал собираться в клинику.

– Ты куда это идешь на ночь глядя? – грозно поинтересовалась мама, сложив руки на груди.

– К той девушке, на которую напал оборотень, – ответил я, не соврав. – Хочу ее проведать. Мы друзья по несчастью.

– Ты серьезно говоришь или шутишь? – удивилась мама. – Ты что, успел все забыть? По городу ходит оборотень!

– Ма, я все прекрасно помню и знаю, – вздохнул я, зашнуровывая ботинки. – Но! Бомба в одну воронку дважды не падает. Шансов, что я снова встречусь с оборотнем, нет.

– А знаешь, у меня ощущение, будто это не ты с ним встретился, а он с тобой, – задумчиво проговорила мама.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился я.

– Сама не знаю… Но у меня какое-то странное предчувствие. Может, не пойдешь ты в эту клинику сегодня, а? – Мама предприняла последнюю попытку задержать меня дома. Она сильно не настаивала, потому что знала мой характер: если я что-то захочу, то непременно это сделаю. – Сегодня твой день рождения как-никак…

– Пойду, – твердо сказал я. – Мне надо с ней повидаться. Чего оттягивать?

– Но уже вечер. Наверное, часы приема посетителей закончились…

– Меня пустят. Вот увидишь.

И я ушел, не став медлить. Зачем тянуть до завтра, если можно съездить сегодня? Тем более, вполне вероятно, что Аллу завтра выпишут и ее домашний адрес мне будет раздобыть гораздо труднее, чем адрес клиники.

Я вышел на улицу и направился в сторону остановки, пройдя мимо моего окна, которого в общем-то и не было. Вместо него к остаткам рамы была прибита парниковая пленка. Стекло и раму нам еще не успели вставить. Неподалеку от окна валялась искореженная решетка. Видимо, оборотень очень сильный. Так согнуть решетку под силу не каждому… Что только с этой решеткой не делали! Ее и на камеру снимали, и фотографировали, телевизионные и газетные люди чуть драку за нее не устроили, и вот результат: она никому не досталась и так и осталась лежать на умершей до весны клумбе. Я даже засмеялся. На сырой земле я рассмотрел следы оборотня (с ними тоже какие только операции не проводили!) – они сильно напоминали отпечатки собачьих лап. Наверное, потому, что волки похожи на собак. Я не стал долго задерживаться возле следов оборотня и пошел к остановке.

Вопреки тому, что небо уже начинало сереть и на город спускался хмурый вечер, на остановке поджидало автобус довольно-таки много людей. Мне было неприятно, когда прохожие бесцеремонно заглядывали мне в лицо, показывали пальцем в мою сторону и шептали друг другу:

– Смотри, это же тот мальчик… его еще в новостях показывали.

– Ирка, ты узнала пацана или нет?

– И как только его не съел оборотень?

– А лицо-то, лицо какое наглое! Зазнался парень. Еще бы – знаменитость. Конечно, не каждому удается встретиться с оборотнем и прогреметь на весь город, – шептала какая-то женщина своей престарелой подруге.

Я хмыкнул в ответ на последнюю фразу. Интересно, что бы говорила эта женщина, оказавшись на моем месте? Что-то мне подсказывало, что она сейчас, скорее всего, в церкви свечки бы ставила, а не завидовала черной завистью…

Мне повезло, и нужный автобус подошел к остановке достаточно быстро. Я сел на самое заднее сиденье. Пока ехал, думал о своем и мимоходом разглядывал людей. В салоне было человек пятнадцать. Кто-то читал газету, кто-то – книгу, кто-то с головой погрузился в изображение на экранчике мобильного телефона, а некоторые просто клевали носом.

Размышляя о странном поведении оборотня, я и не заметил, как сам начал засыпать. Тяжелая дрема коснулась моих век. Автобус, окутанный густым туманом, который опустился на шоссе, мерно покачивался, у водителя в кабинке играла тихая музыка, за окнами уютно и успокаивающе мелькали пятна придорожных фонарей…

И вдруг тоскливый протяжный вой острым ножом резанул по сонной атмосфере. Я вздрогнул и очнулся. Сначала меня бросило в жар и тут же будто окатило ледяной водой. Сердце забилось с утроенной скоростью.

Те, кто дремал, тоже мгновенно проснулись. Девушка, сидевшая впереди меня, побледнела и вцепилась в своего спутника обеими руками. Все начали опасливо переглядываться и возбужденно переговариваться между собой.

– Тут неподалеку приют для бездомных животных, – проинформировал обеспокоенных пассажиров какой-то интеллигентного вида дядечка в очках и с жиденькой бородкой клинышком. – Наверное, это они воют в своих…

Не успел «интеллигент» договорить, как душераздирающий вой раздался снова. Только теперь в непосредственной близости от автобуса.

Все пассажиры повскакивали со своих мест и начали подсаживаться поближе друг к другу. Водитель выключил музыку и прибавил газу. Но его хитрость оторваться от преследования не удалась – вой в третий раз прокатился по улицам Холодных Берегов и обдал морозом наши сердца.

– Да что же это такое? – нервно произнесла бледная девушка, до сих пор не отпустившая спутника.

Ее вопрос остался без ответа.

Неожиданно на крышу автобуса что-то с оглушительным треском рухнуло. Железное покрытие даже прогнулось под его весом. Что начало твориться в автобусе – передать невозможно. Сначала все на мгновение замерли. Переглянулись. А потом завизжали на одной ноте. Страшная была паника! Водитель со страху затормозил, и автобус остановился.

– С ума сошел?! – крикнул ему «интеллигент». – Езжай давай, а не тормози!!!

Водитель часто-часто закивал и завел автобус. Мы поехали дальше.

Люди в суматохе бегали по салону и пытались выскочить в закрытые окна и двери. То, что прыгнуло на автобус, ходило по крыше и выло.

– Ййй-ууу! Уууууу! Ауу-ууу-ууу!

Женская половина пассажиров кинулась в истерику со слезами, повизгиваниями и подвываниями, мужчины с ужасом смотрели на потолок салона автобуса и матерились. А крыша прогибалась под тяжестью того, кто бегал по ней взад-вперед, и издавала не менее жуткий звук, чем вой.

Внезапно автобус остановился. Вернее, не остановился, а как будто уткнулся во что-то.

– Эй ты, возница! – на старинный манер возмутился бородатый. – Хватит тормозить! Дави на педали, не останавливайся!

– Это не я… – ответил до смерти перепуганный водитель.

– А кто?

– Не знаю. Автобус остановили.

И вновь на секунду в салоне повисло молчание. Прервал его снова женский визг.

Кто-то додумался позвонить с мобильного телефона в милицию.

– Не орите! – попытался установить тишину водитель. Не подействовало. И он прикрикнул: – Заткнитесь все!

Наконец в салоне наступила относительная тишина, сопровождаемая громкими шагами по крыше и протяжным воем.

На улице совсем стемнело, на небе взошла луна, а туман, появившийся к вечеру, сгустился еще сильнее. Свет фонарей, стоящих вдоль дороги, тревожно замерцал.

И тут мы увидели огромную размытую тень за окном. Раздался звон разбитого стекла, и в салон потянулись длинные волосатые лапы с внушительными когтями. Оборотень влез в автобус и посмотрел на нас – на жалкую кучку людей, дрожащих перед ним, – своими жуткими светящимися зелеными глазами. Он рычал и громко, с придыханием сопел. Из его громадной пасти капали вязкие слюни. Они тягучими каплями свисали с зубов, а затем падали на пол и растекались маленькими лужицами. Густая шерсть подметала собой пол, когти на лапах лязгали по металлической обшивке, скрежетали о разбитые стекла. Оборотень стоял в такой особенной позе, когда каждому ясно: он готовится в любой момент совершить прыжок.

Но вопреки всеобщему ожиданию, оборотень не прыгнул, ни на кого не напал. Он опустился на четыре лапы и подошел ко мне. В эти секунды мое сердце билось где-то в районе пяток и в совершенно сумасшедшем ритме. Я был ни жив ни мертв. Перевертыш обнюхал меня с ног до головы. Зарычал. А потом пристально посмотрел мне в глаза.

«Сейчас точно убьет», – подумал я, гадая, скоро ли упаду в очередной обморок от страха.

Однако оборотень не загрыз меня. Резко развернувшись, он махнул хвостом по ноге мертвенно-бледного водителя, грациозно прыгнул в окно и скрылся из виду.

И все.

От пережитого стресса абсолютно все пассажиры и водитель заодно с ними потеряли сознание. Один я каким-то чудом остался в реальности, не зная, что делать дальше и как все это понимать.

Я поднял с пола сотовый телефон, выпавший из чьих-то рук, и вызвал «Скорую помощь». Она приехала на удивление быстро и оперативно привела в чувство пассажиров. Следом за ней подтянулись еще две машины с медиками. В них разместили всех нас и повезли в больницу. Я, немного придя в себя, подумал: кажется, мой визит к Алле Львовне Суховой откладывается.

Скорее всего людям, ехавшим тем осенним вечером в автобусе № 42, эта поездочка запомнится на всю оставшуюся жизнь. Наверное, многие из них впредь будут передвигаться только пешком, если вообще рискнут когда-нибудь высунуть нос из дома. Впрочем, как показала предыдущая ночь, даже дома нет спасения от оборотня – проклятия Холодных Берегов.

К разбитому покореженному автобусу подъехала милиция.

Нас разместили в разных палатах. Оказывается, многие пассажиры получили серьезные порезы при падении в обморок.

– Оборотни вообще обнаглели, – доверительно сказала медсестра, на всякий случай отпаивая меня корвалолом.

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Ну как что? – удивилась она. – Вчера к нам поступила одна дамочка. Представляешь, к ней в машину сел оборотень и попросил подвезти его до леса. Вот цирк! Да ты, наверное, и сам все знаешь. Про нее ведь писали в газетах. И тебя я тоже узнала, видела по телевизору интервью. Парень, как же тебя так угораздило два раза повстречаться с оборотнем и оба раза остаться целым и невредимым, а? Фантастика какая-то…

Я не верил своим ушам и боялся спугнуть удачу. Проигнорировав вторую часть речи медсестры, осведомился:

– То есть вы хотите сказать, что в этой же больнице лежит и Сухова?

– Ну да, а что тут необычного? – пожала плечами медработница.

– Да нет, все в порядке…

«Мне явно везет», – подумал я. Ехал к Суховой в больницу и, надо сказать, приехал туда, куда планировал, правда, немного не таким образом, как хотел. В моих планах не было новой встречи с оборотнем. Выходит, теория про бомбу и воронку не верна? Во всяком случае, сегодня она с треском потерпела крах.

Через некоторое время, после того как пассажиры автобуса улеглись по больничным койкам, для меня началось повторение сегодняшнего утра – журналисты с блокнотами и диктофонами, камеры и переживающая за меня мама. Хорошо, что теперь внимание журналистов не было сосредоточено исключительно на мне, а делилось на всех пассажиров, ехавших в злополучном автобусе.

– Говорила же я тебе, говорила! – со слезами в глазах произнесла мама, крепко обнимая меня. И безнадежно махнула рукой: – Эх, ты только себя слушаешь… Больше я тебя никуда не отпущу! Просто привяжу к себе!

– А мне казалось, что два раза оборотень на человека не нападает…

– Выходит, нападает. Теперь ты сам в этом убедился.

До утра меня продержали в больнице, а потом сказали, что я могу проходить амбулаторное лечение, то есть находиться дома. В принципе особое лечение мне и не требовалось – физически-то я не пострадал. И психически вроде бы тоже.

…Мама ушла на работу, наказав мне не выходить из квартиры даже за хлебом, но я, конечно же, ее ослушался – отправился по своим делам. То есть снова поехал в ту самую клинику, из которой меня совсем недавно выписали. На сей раз оборотень не крушил автобус, в котором я ехал, и путь до больницы обошелся без происшествий. Подумав, я зашел на рынок около больницы и купил там фруктов.

Врачи, встречавшиеся мне, пока я шел к палате Аллы Суховой, останавливали меня и спрашивали, зачем я вернулся обратно в больницу. Я то отвечал, что забыл в палате часы и приехал забрать их, то придумывал другие истории. Кажется, одну нелепей другой.

Алла Сухова лежала в одноместной палате, в которой совсем недавно сделали хороший ремонт. Она встретила меня сначала настороженно, а когда я рассказал ей о цели своего визита, мол, кто, как не вы, меня поймете, она улыбнулась и пригласила меня сесть.

Алла оказалась довольно молодой особой. Я бы дал ей лет двадцать, не больше. Невысокого роста, с длинными светлыми волосами, карими глазами и скромной улыбкой.

Она вскипятила воду в электрическом чайнике, заварила чаю и достала печенье.

– Тебе сколько лет? – спросила Алла.

– Уже пятнадцать, – ответил я. – День рождения недавно был…

– Значит, мы с тобой примерно одного возраста. Мне семнадцать. Вообще-то я учусь в художественном училище, а в ночном клубе подрабатываю. М-да… Не знаю, смогу ли снова по ночам ездить… Придется, наверное, другую работу искать или сменами меняться… Ну, да ладно. Так что там у тебя случилось?

Сначала я рассказал ей все, что было со мной на самом деле, а не так, как средства массовой информации преподнесли читателям и зрителям. А после этого попросил Аллу поведать мне свою историю. Алла вздохнула:

– Хоть мы с тобой практически не знакомы, но с самого начала я почувствовала к тебе симпатию. В том смысле, что я чувствую хороших людей. Знаешь, во всем том, что с нами произошло, есть и светлая сторона – теперь мы будем с тобой дружить. Если бы оборотень не напал на меня, мы не познакомились бы. Так что можешь всегда рассчитывать на мою помощь. Как говорится, мы повязаны одной ниточкой.

– Спасибо…

– Было бы за что… А у тебя, кстати, неплохая фактура. Я как-нибудь твой портрет напишу, – задумчиво проговорила Алла. И спохватилась: – Значит, позавчера дело было так: я ехала домой с работы и увидела на дороге обросшего мужика. Такой он был грязный, нечесаный, в каком-то тряпье, бррр… Сначала я приняла его за бомжа…

Далее Алла рассказывала почти слово в слово то, что я читал в газете. Признаться, я немного разочаровался. А ведь надеялся, что в ходе ее рассказа выплывут неизвестные интересные факты… Я все же решил дослушать рассказ девушки до конца, а когда уже начал подбирать слова для прощания, судьба вдруг сжалилась надо мной. Алла дошла как раз до сухариков:

– И вот эта тварь с зелеными глазами, которые пугали и завораживали, схватила с заднего сиденья пачку сухариков. Он их жрал, а я вела машину и все гадала – сожрет он меня с таким же причмокиванием, как сухарики, или оставит в живых… Никогда не забуду те мгновения. Столько молитв я не вспоминала еще ни разу в жизни… Когда оборотень вытирал свои лапы об обивку сиденья, я наблюдала за ним боковым зрением. И знаешь, что увидела?

– Что? – поинтересовался я.

– В правой лапе он держал какую-то не то бумажку, не то картонку. Но что-то бумажное желтовато-белого цвета. Такого цвета бывают старые вещи. Я так и не успела толком рассмотреть, что именно было зажато в его лапе, потому что он попросил остановить машину. Я остановила. Он выскочил на улицу и побежал через поле в сторону леса, странно подпрыгивая. Как самый натуральный зверь… Ты не представляешь, какое я испытала счастье, когда он вылез из машины. Я приехала домой, поставила свечку возле иконы и вызвала себе «Скорую помощь», потому что прекрасно понимала: после встречи с оборотнем мозги у меня капитально переклинило.

– Как ты думаешь, что это была за бумажка? – вслух задумался я.

– Не знаю, – пожала плечами Алла, – в мире много бумажек. Я была так счастлива, что он меня не съел, и чем являлась та бумажка, в то время меня заботило меньше всего… – Алла вздохнула: – Мне теперь в машине чистить всю обшивку. Находиться в салоне просто невозможно – там стоит такой мерзкий запах, что без противогаза в машину и не сесть.

– Главное, что ты жива, а от запаха избавиться можно. Скажи, Алла, где примерно ты высадила оборотня?

– Неподалеку от заброшенной автостоянки… Рядом с ней начинается поле, а потом оно переходит в лесополосу.

– Да, я знаю это место. А оборотень побежал в сторону лесополосы или в сторону полей? – продолжал я «допрос». – Там же поля есть фермерские…

– В лесополосу он побежал через поле, я же сказала. Куда ж еще бежать оборотню, если не в лес? – поразилась Алла, откусывая печенье. Вдруг она оживилась: – Слушай, Егор, мне в голову пришла одна мысль. Может быть, она покажется тебе странной…

– А ну-ка, что за мысль? – заинтересовался я.

– Вот ты мне говорил, что сначала он ворвался в твою комнату, а потом напал на автобус, в котором ты ехал. Правильно?

– Да.

– А что, если оба эти случая взаимосвязаны? Возможно же, что он напал на автобус не из-за того, что он просто встретился ему на пути, а потому, что в нем находился ты? Может быть, ему что-то нужно именно от тебя?

Я кивнул. Идея была для меня не нова.

– Я уже думал об этом. Потому-то и стал все выяснять. Хочу разобраться, что нужно от меня оборотню. Как же раздражает неизвестность… По идее, если он напал на меня, то должен был съесть, а не отпустить. Но он отпустил в первый раз, и во второй… Почему? Зачем? Чего хочет от меня оборотень?

– Желаю удачи в расследовании. Повторяю еще раз: если я тебе понадоблюсь, обращайся ко мне. Я оставлю тебе свой номер телефона и адрес.

– Договорились. Спасибо. Алла, но все-таки я не пойму… Если в случаях со мной есть система, как же понимать то, что тебя он тоже не тронул?

Алла просветлела.

– Как раз на этот вопрос ответить легче всего. Оборотню было не до меня. Я ясно видела, как он нервничал и переживал. У него были какие-то другие заботы. И, мне кажется, причиной этих переживаний был ты, ведь он ехал со мной в машине уже после того, как посетил твою квартиру.

– Наверное, ты права… Да, ты была случайным звеном между мной и оборотнем. Теперь я уверен: мне обязательно надо повидаться с этим… с волком… еще раз.

Алла поставила чашку на стол и недоуменно на меня посмотрела.

– Егор, ты шутишь? Ты не сделаешь этого! Не надо так рисковать! Два раза ты остался цел, а на третий от тебя могут только одежду найти…

– Нет, я сделаю это, – решительно произнес я, поднимаясь со стула. – Мне надо все расставить на свои места, иначе я ничего не пойму…

По моему виду Алле стало ясно, что спорить со мной бесполезно. Да и зачем спорить? Я вполне взрослый человек и сам отвечаю за свои поступки.

– Ну что ж, желаю удачи, – сказала Сухова.

Однажды, когда каникулы уже близились к концу, я проходил мимо школы и увидел на школьном дворе неожиданную картину – рабочие разбирали старый дырявый забор и копали фундамент для нового. Забор, как я прикинул, глядя на добротную железную арматуру, обещал быть солидным. Рабочие суетились, как муравьи: заливали бетон, что-то сваривали сварочным аппаратом, зачем-то укладывали трубы по всему периметру забора… Я стоял и недоумевал: для чего нашей школе такой роскошный забор? В школе учатся дети, что называется, средних слоев населения. И школа под стать этим слоям – старая, с плохим ремонтом. Да и красть в ней нечего. Совершенно непонятно – для чего же ставят вокруг нее такой заборище и зачем под ним прокладывают трубы? Я крепко озадачился…

Каникулы закончились, в школе начались занятия, жизнь потекла по обычному руслу… Ах да, мы все-таки отметили мой день рождения. Гости спрашивали меня про оборотня: как он выглядит, какого роста, как от него пахнет, было ли мне страшно. Последний вопрос казался мне довольно странным – разве есть на свете кто-то, кто при встрече с оборотнем не испугается, а наоборот – мило улыбнется или скучающе зевнет?

Мы, ученики 10-го «В», иногда задумывались над той странной предканикулярной выходкой нашей классной руководительницы, но как и прежде не находили разумного объяснения ее желанию устроить пикник на природе. В наличии у нас имелись лишь догадки и сомнения. Кто-то высказал, на мой взгляд, достойную мысль: дескать, в предложении Лилии Владимировны не было ничего сверхъестественного, – и все равно я начал внимательнее присматриваться к Прокопьевой, пытаясь найти странности в ее поступках. И нашел одну-единственную: географичка по-особому начинала реагировать, когда речь заходила об оборотне – нервничала, дергалась, тарабанила пальцами по крышке стола. Вот, пожалуйста, еще одна загадка, в которой предстоит разобраться.

За свободное от учебы время я придумал несколько способов, как встретиться с оборотнем. Это может кому-то показаться ненормальным, но я ждал оборотня, хотел, чтобы он снова ко мне пришел, посмотрел на меня зелеными глазами, и я ощутил бы исходящее от него величие и волну могущества… Мысленно я привык к тому, что оборотень где-то рядом, а он не внимал моим затаенным в душе просьбам: не вторгался в снова зарешеченное окно, не подсаживался в мой автобус, не нападал на меня из-за темного угла в подворотне.

Мой интерес к нему все рос, меня, как магнитом, прямо-таки тянуло к перевертышу.

Так совпало, что на день следующего полнолуния в наших Холодных Берегах были намечены народные гулянья – отмечался День города, исполнялось четыреста лет со дня его основания. Дата была важной, поэтому праздник готовился с размахом.

Настроение у меня тоже было праздничное. Мы с одноклассниками собрались в большую компанию и вечером отправились на центральную улицу, где должно было проходить основное действие. Большую Фруктовую перекрыли, машины по ней не ездили – по случаю праздника по центральной улице разрешалось передвигаться только пешком.

Где-то вдалеке играла музыка, люди веселились. В честь юбилея в Холодные Берега должна была приехать известная молодежная группа с романтическим названием «Вкус крови» и выступить с бесплатным концертом на площади, прилегающей к театру имени Максима Горького. Все ждали эту группу и веселились от души. Тут и там на земле были разбросаны пивные банки, пакеты из-под поп-корна, в небе летали воздушные шарики… И все были радостны, возбуждены, знали, что нынешний вечер – особенный. Как ни странно, но этот вечер выдался теплым, почти летним, правда, осеннее настроение все равно держало верх. Атмосфера царила воистину волшебная, даже воздух был наполнен пьянящим весельем. Вот только у меня на душе было очень неспокойно. Все мое существо одолевало непонятное и даже какое-то неистовое предчувствие… Я попытался заглянуть в себя поглубже, чтобы разобраться, что же именно меня гложет, и понял: меня тревожит именно то, что праздник очень уж спокойный, все идет гладко, без происшествий. Мои друзья веселились, смеялись, а я находился в таком состоянии, будто окружающие меня люди и яркие транспаранты нереальны. Полусон-полуявь… Они были, и одновременно их не было. Как будто людьми кто-то руководил, словно все они – марионетки в чьих-то руках и живут по написанному кем-то сценарию. Или кто-то что-то готовил для этих людей… Меня так и подмывало встать на какую-нибудь возвышенность и крикнуть в микрофон: «Люди, очнитесь!», но я, естественно, не мог этого сделать. Однако, как показали дальнейшие события, я был прав. Никто и не подозревал, что очень скоро начнется нечто ужасное и поразительное.

– Шатер, с тобой все нормально? – обратилась ко мне Полина Лебедева. – Задумчивый ты какой-то и заторможенный… Веселись, друг! Ведь впереди три дня выходных по случаю Дня города! Шик!

– Все в порядке, – ответил я, стараясь говорить как обычно, а получилось все равно несколько неуверенно. – Просто задумался.

– Понятно… Ну, идем ко всем, купим чего-нибудь перекусить. Скоро «Вкус крови» приедет! Мне прямо не верится, что скоро я увижу такую знаменитую группу своими глазами! Я в экстазе!

– Я тоже в экстазе, – пробормотал я.

Скоро стемнело, и включились уличные фонари, украшенные яркими лентами. Кое-где висели китайские фонарики, которые, на мой взгляд, смотрелись очень нелепо. У меня есть один друг, по национальности китаец, и я, когда приходил к нему в гости, много раз видел его комнату. Все в ней выполнено в китайском стиле: на потолке висят китайские фонарики, на стенах – вышитые полотна с изображением красного дракона, письменный стол украшают те же драконы, только сделанные из бумаги… Так вот, переступал я порог его комнаты, и меня охватывало ощущение, будто я не порог перешагиваю, а по меньшей мере границу между Россией и Китаем пересекаю. И дух от этого захватывало… А здесь, посреди площади нашего города, фонарики смотрелись… ни к селу ни к городу.

Все начали подходить к громадной сцене, установленной на Театральной площади. Толпа галдела, как сотня цыганских таборов, и с нетерпением ожидала любимую всеми группу, завоевавшую сердца молодежи тем, что в ее песнях было полным-полно разнообразной гадости и мерзости. Мух, пожирающих мертвецов и откладывающих в них личинки, да темных переулков с населяющими их маньяками:

Или вот еще замечательное произведение музыкально-поэтического жанра, которое приводит в восторг поклонников группы:

Ну, и все остальное у них в таком духе.

Лично я не находил ничего хорошего в подобных песнях, но иногда бывает забавно наблюдать за фанатами «Вкуса крови», которые собираются в скверах и поют под гитару песни о мертвецах и маньяках. Я искренне не понимаю, как можно фанатеть по этому безобразию. А слова песен? Чуть ли не в каждой песне повторы: то кого-то едят, то кто-то что-то ест, то кто-то спит… Видимо, тексты писал человек без собой фантазии и чувства ритма…

Но у многих моих одноклассников все тетрадки и дневники украшают наклейки с изображениями участников этой группы. К примеру, та же Полина Лебедева с замиранием сердца смотрит их клипы и тайно любит солиста – невысокого зеленоглазого брюнета, носящего на груди кулон в форме человеческой челюсти. У нас теперь вся школа взяла моду с этого солиста – ходить с челюстью на груди…

Время для концерта назначили необычное – без пятнадцати минут двенадцать ночи. Впрочем, фанаты этому не удивились. Они говорили, что «Вкус крови» всегда назначает концерты на полночь. Да, у всех свои причуды.

Мне с одноклассниками удалось пробиться едва ли не к самой сцене. Нас толкали локтями, пытались отодвинуть подальше, но мы были стойки и стояли непоколебимо. Даже меня захватила идея подойти поближе – чисто из спортивного интереса, а не для того, чтобы рассмотреть музыкантов.

Ровно в назначенное время на сцену выбежали участники группы. Такого восторженного визга я не слышал давно. Все в «зале», то есть на площади перед сценой, прыгали, кричали, свистели, лезли друг другу на плечи. Мне показалось, что толпа единогласно сошла с ума.

– Не видим ваши руки-и-и!!! – предъявил претензии солист в микрофон, а барабанщик простучал что-то заковыристое на своем инструменте.

Руки зрителей – лес рук! – взметнулись вверх. Если бы сейчас был урок, то учителя не поверили бы своим глазам.

Теперь кровавые мальчики остались удовлетворены количеством рук и незамедлительно пообещали:

– Сейчас мы зададим вам жару! Вы на всю жизнь запомните этот концерт! А кто-то на всю смерть! Га-га-га…

Шутка всем очень понравилась, и фанаты чуть ли не повыпрыгивали из штанов от счастья. Их восторженные лица надо было видеть. Восторженные, только какие-то… зомбированные.

Я, качаемый волнообразными движениями фанатов, внимательно смотрел на музыкантов, и у меня создавалось впечатление, что они не те, за кого себя выдают. Что-то хищное и хитрое было в их глазах… В какой-то момент на мою голову будто шапку-ушанку надели, и все звуки стали приглушенней, отдаленней. Как зачарованный, я смотрел на участников группы, и мне нестерпимо хотелось сорваться с места и убежать отсюда подальше. Мороз, как мощный разряд тока, прошиб мое тело. Я вздрогнул и пришел в себя. Ощутил, что по спине текут капли холодного пота…

«Не заболел я случайно?» – подумал я.

На радость всем, в том числе и мне (я хоть отвлекся от своих странных мыслей и чувств), заиграла первая песня.

– Я тащусь! – поделилась Полина впечатлениями, перекрикивая народ.

Я промолчал, старательно вслушиваясь в глубокомысленную песню о том, как трудно, оказывается, живется на свете каннибалу – у всех людей горький привкус мяса из-за нарушенной экологии и зимней сессии. Оставалось только гадать, как связана между собой зимняя сессия со вкусом человеческого мяса, но со «Вкусом крови» не поспоришь. Раз утверждают, что зимняя сессия влияет на вкус мяса, значит, так оно и есть. Им виднее.

Краем глаза я заметил, что мои наручные часы засветились – электронные стрелки показывали двенадцать ночи.

И вдруг убийственно грохочущая музыка стихла. Огни на всей площади, чересчур ярко загоревшись, погасли. Музыканты перестали петь. В ушах еще некоторое время звенело, и гудели басы.

– Эй, что за дела? – крикнул какой-то парень позади меня.

– Да, да! Что такое? – подхватили все и принялись возмущенно требовать: – Включите свет! Пойте! Включите свет! Пойте! Включите свет! Пойте! Включите свет…

Люди еще больше уподобились роботам…

Из-за монотонного повторения одних и тех же фраз моя кровь похолодела.

«Беги отсюда!» – выдал команду мой внутренний голос, но я его не послушался и остался. И, как оказалось, зря.

На долю секунды вспыхнул свет: осветил площадь – обычные фонари, нелепые китайские фонарики, сцену, музыкантов… Музыкантов?

Толпа сначала одновременно замолчала. А затем закричала с такой силой, что мне пришлось заткнуть уши. Людская волна, охваченная паникой, хлынула прочь от сцены. Парни и девушки визжали, плакали, сотрясались от ужаса. Потому что вместо музыкантов на сцене стояли… волки, одетые в одежду музыкантов. Прямо на глазах парни трансформировались в оборотней.

По площади пронесся волчий вой в несколько голосов.

– Ауу-ууу!

Меня чуть не затоптали ногами, а я – сам не знаю, что на меня нашло, – стоял, словно статуя и наблюдал за происходящим.

– Беги, Егор, спасайся! – тянули меня друзья за собой.

– Ауу-ууу! Ауу-ууу! Ауу-ууу-у-у-у-у-у!

Свет вспыхнул опять. И на этот раз не погас. Все поневоле оглянулись на сцену и, изумленно выдохнув, потеряли дар речи – на сцене стояли четыре косматых человека-волка с открытыми пастями. С их зубов капали слюни, а недавно целая одежда оказалась разорванной из-за увеличения тела в объеме и висела теперь лоскутами.

Оборотни взяли в руки микрофоны, музыкальные инструменты и продолжили петь противные песни… А толпа фанатов вернулась на свои места и как ни в чем не бывало принялась плясать, подпевать и трясти головами в такт музыке из кошмарного репертуара «Вкуса крови».

Я не мог понять, отчего люди сначала заметили оборотней на месте музыкантов, а затем вдруг так спокойно восприняли их перевоплощение в оборотней? Почему они уже не бежали спасаться, как делали это минуту назад? Глаза у всех были будто затуманены…

– Полина, бежим! – крикнул я.

– Ты что? – удивилась она. – Куда бежать? Зачем? Я так ждала этого дня, а ты – «бежим»…

– Но они же оборотни! – попытался объяснить я подруге, оттаскивая ее подальше от сцены.

А она неожиданно разозлилась и возмутилась:

– Слушай, Шатер, если у тебя крыша съехала на оборотнях, я не виновата! Сходи к психотерапевту, а мне голову всякой чушью не забивай! И не оскорбляй моих кумиров! – Полина фыркнула, всем своим видом показывая, что, кроме музыки, для нее ничего не существует.

– Ну, смотри сама…

Я развернулся и принялся выбираться из толпы. В моей голове никак не укладывалось, что происходило с людьми…

Я покинул толпу и отошел достаточно далеко от площади по опустевшей улице, но оборотней на сцене и их поклонников, заполнивших всю площадь, было обычно видно. Вот тут-то я и заметил еще одного человека, стоящего в стороне и пристально наблюдающего за веселящейся молодежью. Присмотревшись, с удивлением обнаружил, что этот наблюдатель не кто иной, как моя классная руководительница Прокопьева Лилия Владимировна.

Вот так сюрприз! Она-то что делает на концерте оборотней? Лиличка же всегда нам внушала, что это музыка плохая и слушают ее только люди с дурным вкусом. Так зачем же она сюда пришла?

Прячась за деревьями, как участник какого-нибудь детектива, я подобрался поближе и притаился за толстым стволом дерева.

До того места, где стояла Лилия Владимировна и где прятался я, музыка долетала, но была уже не такой громкой. Ехидно улыбаясь, Прокопьева выудила из сумочки сотовый телефон и, элегантными движениями понажимав на кнопочки, поднесла его к уху. Дождалась ответа и произнесла, глядя на толпу:

– Да, все в порядке… Все идет по плану… Да… Нет… Хорошо… Скоро… Я чувствую, что очень скоро… Действуйте дальше.

Затем надавила на кнопку сброса, прекращая разговор, и небрежно бросила телефон в сумочку. Она отвела взгляд от людей, явно собираясь уходить, и в этот момент я вышел из-за дерева и подошел к классной руководительнице.

– Доброй ночи, Лилия Владимировна, – спокойно поздоровался я, держа руки в карманах. Не в школе же мы, не на уроке, можно вести себя вольно.

От неожиданности Прокопьева вскрикнула и одновременно подпрыгнула на месте.

– Егор? Д-доброй ночи и тебе… М-мм… А что ты тут делаешь? – спросила она взволнованно. Ее глаза воровато бегали слева направо.

– То же самое, что и вы. Наблюдаю за оборотнями на сцене, – пожал я плечами и саркастически улыбнулся.

– За оборотнями? – изумилась Лилия Владимировна, как самая бездарная в мире актриса. – За какими такими оборотнями?

– За обычными оборотнями… Вам уточнить? Оборотни бывают разные – одни в курицу превращаются, другие в зайца или в любое другое животное. А эти, что на сцене, только что из людей волками сделались. Или вы их не видите?

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, – ответилала Прокопьева, нервно дернув шеей.

– Лилия Владимировна, – тепло произнес я, лениво при этом зевнув, – я говорю об оборотнях, которые сейчас поют песни на сцене.

Честно говоря, я уже начал выходить из себя, хотя всеми силами пытался это скрыть.

– А-а-а… Я поняла… Ты еще находишься в стрессовом состоянии и неадекватно оцениваешь мир, – уже довольно уверенно произнесла классная руководительница. – И вообще, вытащи руки из карманов, когда со старшими разговариваешь. Тем более с классной руководительницей!

Однако отчаянно дрожащие свои руки я из карманов не вытянул. Я пропустил ее слова мимо ушей и продолжал стоять на своем:

– Лилия Владимировна, мне бы хотелось знать, зачем вы сейчас так нагло врете, глядя прямо мне в глаза, как актриса из погорелого театра, и для какой цели на каждом классном часе делаете нам внушение, что группы типа «Вкус крови» плохие. И в то же время вы пришли на их концерт. Как вы можете это объяснить?

Прокопьева достойно выдержала мою пламенную речь. Она снисходительно посмотрела на меня и откликнулась:

– Шатров, ты слишком умный стал, да? За такой тон я могла бы вызвать тебя на педсовет для профилактики, но не сделаю этого – я люблю детишек, тем более тех, кто побывал в лапах оборотня. Я на тебя не злюсь, а сочувствую тебе. И я не верю, что на сцене стоят оборотни. Ахинея какая-то… Это смешно. Я и в оборотней-то не верю, о чем говорила вам перед каникулами. А группа «Вкус крови» плохая. Да что там – отвратная! А сюда я пришла для того, чтобы лично посмотреть на этих, с позволения сказать, певцов. В своем мнении я только утвердилась… Спокойной ночи, Егор. Увидимся в школе. Привет маме! – Прокопьева приобняла меня и прогулочным шагом удалилась.

До меня донеслись ее слова, которые она, кажется, бормотала себе под нос:

– Цирк бесплатный… Оборотни! Вот уж анекдот так анекдот…

Я стоял и просто трясся от злости.

«Прокопьева та еще штучка! И я обязательно выведу ее на чистую воду! Она у меня попляшет, обязательно попляшет! – давал я себе слово. – Я узнаю ее секреты, открою все, что она от нас скрывает. Уверен – она чуть ли не главный персонаж в этой истории…»

Очень сильно я злился и поэтому только запутывался в своих угрозах все больше и больше, никак не мог собрать воедино все события, посмотреть на них со стороны и все понять. И от этого злился еще сильнее…

Когда закончились выходные дни, подаренные нам администрацией города, мы вновь приступили к занятиям в школе. Как и следовало ожидать, никто из моих одноклассников и друзей не помнил точно, что видел на сцене в двенадцать часов на Театральной площади. Все утверждали, что никаких оборотней на эстраде не было. И я перестал их допрашивать, чтобы не вызывать к себе лишнее внимание и не провоцировать народ на круговые движения пальцем у виска…

И, как тоже следовало ожидать, у меня резко ухудшились отношения с классной руководительницей. За малейшую неточность в ответе на заданный на уроке вопрос она ставила мне двойку или в лучшем случае тройку и советовала серьезнее относиться к ее предмету, а не то у меня в дневнике будет красоваться «пара» в четверти.

Проделывая все это, Лилия Владимировна улыбалась мне. Если не губами, то глазами. И в ее глазах было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Она знала что-то, чего не знал я, и насмехалась надо мной… Конечно же, мне это не нравилось.

Однажды, когда прозвенел звонок с урока географии, весь класс дружно выбежал из кабинета. А меня, хоть я был уже в дверях, Лилия Владимировна остановила и поманила к себе. Я неохотно подошел, судорожно гадая, чего хочет от меня эта женщина.

– Я беспокоюсь за тебя, Шатров, – с преувеличенной досадой в голосе сказала Прокопьева, рассматривая мои руки, которые опять демонстративно находились в карманах. О, да, это так ее раздражало… – Ты в курсе, что у тебя может быть в четверти неудовлетворительная оценка?

– В курсе, – невозмутимо ответил я. – Она будет благодаря вам. Вы специально ко мне придираетесь, а началось это после того, как мы встретились на концерте «Вкуса крови». – Я понизил голос до шепота: – Мы, Лилия Владимировна, повязаны с вами одной тайной, но между нами есть различие – я тайну разгадываю, а вы – ее участник.

Директриса-географичка вздохнула и посмотрела куда-то в сторону.

– А скажи, Егор, ты ходил к врачу? Больше после того случая не видел оборотней, скажем, по телевизору?

Тон ее был серьезен, а губы сжаты в ухмылку.

– Я вижу оборотня в школе каждый день с понедельника по пятницу… – начал я.

Прокопьева замерла. Побледнела. Больно схватила меня за плечи, но, сразу опомнившись, отпрянула, как от электрического разряда.

– Что, Шатров? Что ты сказал?

Изумленный такой ее реакцией на мои слова, я повторил:

– Каждый день я вижу в школе оборотня.

– И где же он? – Взволнованный голос Прокопьевой вновь стал насмешливым. Но, несмотря на это я чувствовал, что тема ее заинтересовала…

– А вот, за вашей спиной стоит.

Напряженная географичка коротко вскрикнула и оглянулась. Конечно же, за ее спиной никого не было.

– Шутка, – сказал я, стараясь не рассмеяться и сохранить каменное выражение лица. – А если серьезно… Оборотня зовут Прокопьева Лилия Владимировна. Потому что вы двуличная и коварная. Не думайте, что я такой простой и ничего про вас не знаю. Я знаю что-то, чем мог бы вас шантажировать, если бы захотел.

– Ты, Шатров, не бери меня на понт! – вырвалась вдруг у Прокопьевой совсем не учительская фраза, и она тут же себя одернула: – В смысле, не умничай. Я тебя спрашиваю вполне серьезно – как у тебя с психическим здоровьем?

– Ой, Лилия Владимировна, я вас умоляю! Приберегите ваш ехидный взгляд для родственников и друзей, ладно? А за мое психическое здоровье можете не волноваться. Подумайте лучше о том, что я могу вас разоблачить и предать огласке то, что слышал в ночь концерта. Я непременно узнаю вашу тайну, чего бы это мне ни стоило. Вы как-то связаны с оборотнями, но пока я не понял, как именно. Вы не сомневайтесь, я все узнаю и докажу. Еще на классном часе перед каникулами я понял, что вы с оборотнями заодно. Это ведь очень непедагогично – посылать своих учеников в лес на растерзание оборотням. Так что бойтесь и трепещите. Привет оборотням! – ядовито пожелал я на ее же манер и, сильно хлопнув дверью, вышел из класса. И сразу же приник глазом к замочной скважине.

Прокопьева взяла в руки вазу со стола и со всей силы разбила ее об пол. Она злилась. Значит, Лиличке есть что скрывать. Одно очко в мою пользу.

Это хорошо.

Не успел я сделать и двух шагов по коридору, как из кабинета выскочила взмыленная Прокопьева и схватила меня за руку.

– Это еще что за номера? – возмутился я.

– Постой, Шатров. Ты меня обвинил невесть в чем и сразу убежал. О каком звонке ты говоришь?

– Не делайте вид, что не понимаете, о чем речь… – сказал я не очень уверенно. Вдруг Прокопьева и в самом деле не имеет к оборотням никакого отношения и все мои подозрения не более чем бред? На мгновение я засомневался, а потом вспомнил и то, как она уговаривала нас пойти на пикник, и странный телефонный разговор на площади… Впрочем, аргументов маловато, но моим самым сильным аргументом была интуиция. Мне на нее еще грех жаловаться, и сейчас она работала, как никогда, активно, прямо-таки кричала мне, что географичка не так проста, как кажется с виду, и психологически надавить на нее стоило…

– Но я действительно не понимаю… – проговорила Прокопьева.

Я уже собирался процитировать ей все услышанные мной фразы, которые прочно засели у меня в мозгу, но вовремя одумался. Нельзя раскрывать все карты до конца, а уж тем более так тесно контактировать с подозреваемой. Поэтому я накинул на себя маску легкой вины и сказал:

– Извините, мне пора на урок…

И ушел.

Я говорил с нашей странной классной как можно более уверенным тоном, а в душе меня все же грызли сомнения. Я никак не мог от них избавиться, мучился-мучился и в конце концов решил так.

Все, что меня сейчас гложет, так или иначе связано с оборотнем. И совершенно очевидно, что сам разобраться во всем я не могу. Наступило время, когда мне пора прибегнуть к посторонней помощи. Помощи оборотня. Кто, как не он, может мне все объяснить?

Я не стану ждать, что оборотень снова вломится в мою комнату или повстречается мне в автобусе. Я сам приду к нему в лес и найду его логово. И тогда мы разберемся с ним, я получу ответы на все интересующие меня вопросы. Пусть даже ценой этого станет моя жизнь. Хотя я уверен, что все будет хорошо, – не зря же он оставлял меня в живых два раза. Оставит и в третий.

Не успел я до конца осознать, что это значит, как где-то вдалеке послышался протяжный волчий вой.

– Ууу-ууу!

От воя разрывалось сердце – настолько он был жутким и одновременно жалобным, наполненным болью и страданием. Он как будто бы затрагивал самые тонкие струны души, и от этого хотелось плакать.

– Беги, Егор, – прошелестела Наталья. – Скорее приведи сюда… людей… скорее….

Я бросил фотографию себе под ноги и выскочил из логова оборотня, не приходя в себя от потрясения. Я выбежал из дома кошмаров.

Не обращая внимания на боль в ноге и разбитом носу, в одну секунду я взобрался на верхушку опавшей осины. Я старался дышать как можно тише, однако удавалось это с трудом. А стук моего сердца, казалось, слышен на весь лес…

– Ау-ау-ауу-ууу-ууу! – раздалось так близко, и я, из-за того, что дрожал всем телом от страха, чуть не отпустил ветку. Серебро, волнами льющееся от луны, озаряло рассыпавшийся валежник и прилегающие к нему территории. Сухостой придавал еще более жуткий вид этому участку леса.

Я увидел волка. Страшного, огромного, косматого. Он шел не так, как все волки, а твердо и уверенно, будто пружинящим и как бы властным шагом.

«Хоть бы он меня не заметил…» – как заклинание, повторял я про себя. Желание встретиться с оборотнем куда-то улетучилось.

Вдруг он упал на землю и перекувыркнулся через себя. И в следующее мгновение вместо волка я увидел совершенно голого мужчину, освещенного лунным светом. На моих глазах его тело стало обрастать шерстью, увеличиваться в размерах, и он принял облик уже знакомого мне человека-волка.

«Вот он. Наконец-то я его нашел. Только страшно мне до ужаса…» – затаив дыхание, подумал я.

Словно приплясывая, оборотень подошел к разрушенной куче валежника и, шумно втягивая в себя воздух, осмотрел домик с дырявой крышей и гнилыми деревянными стенами. Эти минуты показались мне вечностью… Затем он оторвал взгляд от халупы и медленно поднял голову вверх. От нового приступа страха мои руки ослабели, и я едва не упал с дерева. Мы встретились с ним взглядами. Его зеленые глаза вспыхнули еще ярче. Мое сердце дрогнуло.

«Попался», – обреченно констатировал я и… улыбнулся. Мне стало смешно. Как, должно быть, я глупо выглядел со стороны: сидел на дереве, с которого уже слетели все листья, и пытался сделать вид, что меня тут нет. Но я не учел тот факт, что ночь лунная и поэтому светлая, а значит, виден я был как на ладони…

– Слезай, Егор, – хрипло прорычал оборотень. – Я знаю, что ты здесь.

Я не удивился тому, что он знает мое имя. Неспроста же в его логове лежит моя фотография. Значит, он интересуется моей скромной персоной и, следовательно, владеет какой-то информацией обо мне.

Я все не решался спуститься на землю, ведь там стоял оборотень…

– Спускайся. Я тебя не трону, поверь мне, – произнес гигант.

И я ему поверил. Обламывая ветки и сучки, спустился на землю и посмотрел на оборотня. Он смотрел на меня. И снова картиночка, достойная пера: здоровенный человеко-волк и мальчик, задрав голову, смотрящий в его глаза…

– Ты был в доме. Я чую твой запах. Ты был в моей берлоге.

– Да.

– Предлагаю снова в нее зайти и все обсудить.

Я попятился.

– Нет, туда я больше не пойду. Скажи, кто ты? Почему охотишься за мной, ради чего пугаешь и оставляешь в живых?

– Это долгий рассказ, – щелкнул оборотень зубом, – но… Ты должен все знать.

– За этим я сюда и пришел, – согласился я и вспомнил, что в его логове мучаются Наталья Казаченко и другие женщины, они ждут от меня помощи. – Там… в берлоге… люди… я их узнал… им надо помочь… отпусти их… – сказал я, не задумываясь о том, что оборотень может взять и загрызть меня за такую дерзость. Здесь правила устанавливает он, не я. Это его дом.

Но он ответил:

– Подожди немного. Дай мне время все рассказать. И ты сам решишь, как поступить с ними, – глаза оборотня вспыхнули и потухли. Он сел на пенек и жестом пригласил меня присесть на другой остаток дерева. Я сел, не веря до конца в происходящее. Очень это необычно – посреди ночи, сидя на пенечке в лесу, беседовать с оборотнем.

– Тебя ищет весь город. Милиция, говорят, обыскала весь лес в поисках твоего логова. Ты знаешь, что тебя хотят застрелить? – спросил я.

– Знаю. В том, что я оборотень, нет моей вины. Нападала на людей моя вторая половина, а не я. Я следовал животным инстинктам. Только благодаря силе воли и человеческой своей части эти… женщины до сих пор живы, – оборотень встал с пенька и принялся ходить от одного сухого дерева к другому. Он нервничал. Лапы его были сложены за спиной. – Они не обычные людишки, а те, кто стоит на моем пути. Во всем виноваты только они, с них и спрос! – заявил оборотень.

– Что ты хочешь этим сказать? – внимательно посмотрел я на волосатого мужчину. Мой страх отступил на второй план. На его место пришел интерес и желание немедленно все понять. Если бы я тогда не начал распутывать клубок, то не смог бы жить дальше, запутался бы в клубке еще больше. В то время передо мной стояла черта. Нужно было перешагнуть через нее и идти дальше, но сначала следовало все разложить по полочкам и привести в порядок мысли.

– Я так и думал, что никто не заметит закономерности, – начал объяснять оборотень. – Эти женщины – они были знакомы и раньше, еще до того, как очутились в моем логове, – занимались оккультизмом, черной магией. В августе прошлого года они гуляли по лесу: собирали грибы, ягоды и коренья для зелий. Карина копала корешки, Наташа собирала травы, а Алина искала грибы. Очередной раз копнув землю, Карина наткнулась на что-то лезвием лопаты… Она выкопала это «что-то» – им оказалась древняя книга колдовства. Ведьмочки посчитали, что кто-то свыше послал им этот дар, вернулись домой и принялись ее изучать, – оборотень прислонился к стволу сухого дерева и замолчал. Дерево заскрипело и покачнулось.

– А дальше что? – поинтересовался я.

Оборотень вздохнул.

– Они нашли в книге одно заклинание – как вызвать оборотня, который затем станет для них проводником леса. Вызвали, допустив в ритуале ошибку – в самый ответственный момент кошка прыгнула на книгу и сбила их с чтения заклинания. Первое правило магии – нельзя прерывать обряд, иначе могут возникнуть необратимые последствия. Последствия и случились: вместо того чтобы стать их слугой, оборотень превратился в их врага. Как ты понял, этот оборотень – я.

– Но зачем им слуга-оборотень? – озадачился я.

– Ведьмы хотели, чтобы я показал им все секреты леса, ведь лес кроет в себе много тайн. Одна из них – где растет папоротник, зацветающий в ночь на Ивана Купалу. С помощью цветущего папоротника можно найти дорогу к несметным сокровищам… Ведьм погубила алчность…

– Но разве папоротник цветет? – удивился я. – Нам много раз на биологии говорили, что это выдумка!

– Конечно, в обычные дни не цветет, а в ночь на Ивана Купалу цветет. Эта ночь волшебная… Деревья передвигаются с места на место, слепая змея медянка становится зрячей, она, как стрела, может полететь в человека и укусить его… Много чего бывает в эту ночь… Люди засыпают в одном месте леса, а просыпаются в другом… Так что цветущий папоротник – не такое уж и чудо.

– О папоротнике потом. Я видел в твоем логове фотографию моей семьи. Где ты ее взял и зачем она тебе? – нервничал я.

– Эта фотография моя. Я твой отец.

Заявление показалось мне абсурдным. Какой-то волк, оборотень говорит, что он – мой отец… Ну, не чушь ли?

– Неправда! – естественно, возмутился я. – И не смешно, если ты пытаешься шутить. У меня нет отца. Вернее, как таковой есть, но он ушел от нас с мамой, когда я был еще совсем маленьким… Хотя, может, его уже и нет совсем на этом свете… Думаю, ты загрыз мужчину, который был моим отцом, и фотография находилась среди его вещей. Я хочу знать, почему ты его загрыз? Чем он тебе помешал? Где он жил? В нашем городе? У него есть еще дети кроме меня?

Оборотень вздохнул и приблизился ко мне. Протянул косматую руку. Он собрался положить ее мне на плечо, но в последний момент передумал и сложил руки на груди.

– И все-таки, Егор, твой отец – я, какими бы странными мои слова тебе ни казались… Не делай такое скептическое лицо, хорошо? Мне трудно говорить, но пришло время все тебе рассказать. Молчать дальше нельзя, иначе… Фотографий было две. Одна осталась у Насти, то есть у твоей мамы, а вторую я взял с собой, когда ушел от вас много лет назад. За это время я где-то ее потерял, а когда влез в твою комнату, то увидел фотографию на журнальном столике и… украл ее.

– Я не верю! – воскликнул я. Внутри меня все кипело и противилось этакой новости. – Я не могу быть сыном оборотня! Моя мама не могла полюбить оборотня! Это ложь! Гнусная и жестокая ложь! Докажи, что ты мой отец! – Слезы хлынули из моих глаз. Наконец-то я увидел своего отца, а он оказался оборотнем! Все происходящее сильно смахивало на театр абсурда, причем абсурд был таким… абсурдным, что у меня просто не находилось слов. Зато эмоций – море.

Оборотень помолчал, глядя на мою реакцию, и произнес:

– На твоей ступне есть шрам – ты зацепился за крючок, когда мы поехали на рыбалку. Ты, конечно, этого не помнишь, тебе тогда было меньше года, а я все помню отчетливо. Я очень боялся, что начнется заражение, прививок тебе сделали кучу… К счастью, все обошлось, но память о крючке осталась в виде шрама у тебя на ноге.

Он говорил правду. По рассказам мамы, шрам на моей ступне имеет происхождение, описанное оборотнем с точностью до единого слова. Из моих глаз полился новый поток слез. Теперь я плакал от отчаяния и ужаса. Потому что понял: оборотень не врет. Эта холодная осенняя ночь, когда я узнал правду о своем рождении, запомнилась мне на всю оставшуюся жизнь.

– Не может быть… Не может такого быть… – все повторял я, всхлипывая, и в то же время осознавая, что слышу страшную, но правду. Именно к такой развязке все и вело.

Мужчина подошел ко мне. Он обнял меня своими крепкими руками со стальными мышцами и погладил мою голову, успокаивая меня. Я даже не оттолкнул его. Мне нравилось его тепло и длинная шерсть на всем теле. В этом было что-то… родное.

– Не плачь, Егор, не плачь. Кстати, тебе известно, что это я хотел, чтобы тебя назвали Егором? Нет? Не знал? Ну, теперь знаешь… Ты можешь гордиться своим отцом. На свете мало мальчиков, у кого папа – оборотень.

– А еще на свете мало мальчиков, чей папа похитил трех ведьм! – воскликнул я, плача и смеясь одновременно.

– Тоже вариант.

Со мной приключилась самая настоящая истерика. Все-таки не каждый день встречаешься с отцом, бросившим тебя и мать почти пятнадцать лет назад, и узнаешь, что твой отец – не человек. Этот момент – момент встречи с отцом, о которой я так мечтал, но которую представлял совсем иначе, наступил. Да, наступил, только я еще не верил… Ни в то, что передо мной – мой отец, ни в то, что он является оборотнем. Конечно, нужно было время (много времени!), чтобы отойти от шока, все осознать на «трезвую» голову и решить, как жить дальше.

И вот еще что удивительно: в тот момент у меня не было никакой ненависти к отцу. Непонимание, чувство безысходности, растерянность – все это имелось в наличии, и в большом количестве, но ненависти и желания выяснить с ним отношения, как мне это представлялось раньше, – нет, не было.

Понемногу успокаиваясь, я внимательно слушал рассказ оборотня, сидя уже у него на колене. Да, именно так! Многие могут засмеяться и не понять меня, но, знаете, нельзя никогда судить о человеке, не побывав в его шкуре. Именно этого – отцовского тепла – мне и не хватало всю жизнь, оказывается. И поэтому, когда я узнал, кто мой отец, я не стал устраивать никаких сцен, а попытался скорее сделать то, о чем втайне мечтал всю жизнь, – притронуться к отцу. И посидеть у него на колене… Благо, у моего отца оно было громадное, как лавочка.

– Мой отец тоже был оборотнем, – рассказывал он. – И его отец тоже. Ты же знаешь одну из легенд Холодных Берегов, что триста лет назад оборотень утаскивал скот и людей? Так вот, можешь гордиться: это был твой прапра…дедушка. Наш род знаменит в кругу оборотней. Да, знаменит…

– Но почему нападения оборотней были триста лет назад и сейчас? Что было в промежутке? Почему нет никаких свидетельств появления оборотней в наших краях за эти триста лет?

– Свидетельств нет потому, что нападений и не было: в нас не играла кровь, и мы не выходили на охоту… Мы были скрытыми оборотнями, то есть не перевоплощались, жили одной половиной, а не двумя. Каждый оборотень живет жизнью обычного человека до тех пор, пока кто-то не разбудит в нем вторую половину. Это можно сделать и с помощью заклинания, и… могут помочь родные. Заклинания написаны в книгах магии. Одну из них открывали триста лет назад и в этом году… Если бы ведьмы не разбудили мою сущность, я так и прожил бы всю жизнь в лесу отшельником… И не было бы этих похищений. Они поплатились за свою жадность и получили сполна. Загубили мою жизнь, а в ответ я загубил их. Вернее, чуть не загубил… Я с трудом сдерживаюсь, чтобы их не загрызть…

– Я не понимаю, почему ты бросил меня и маму четырнадцать лет назад, если твоя вторая половина проснулась только в этом году? – Мне очень было интересно все, что говорил мой собеседник, то есть мой отец. Я все еще не мог свыкнуться с мыслью о том, что во мне течет кровь оборотня… О ведьмах в те минуты я не думал. О них – потом. Сначала мне требовалось разобраться с самим собой, а потом уже заниматься ведьмами.

– Я попытаюсь тебе объяснить, – сказал оборотень. – Все дело в инстинктах. Каждый перевертыш создает семью, его жена рожает наследника крови. Семья может существовать как обычная семья не больше одного года. Через год у детеныша, то есть у ребенка, возникает желание перевоплотиться, а у отца просыпается инстинкт обучить детеныша этому. Конечно, это не касается тех случаев, когда у детеныша оба родителя оборотни… Но не будем об этом. Итак, у отца или у матери, если один из родителей оборотень, просыпается инстинкт… Ясно?

– Нет.

Даниил прижал меня к себе и посмотрел мне в глаза.

– Я ушел из семьи ради тебя, – произнес он грустно и проникновенно. – Если бы не ушел, то, следуя инстинктам, научил бы тебя перевоплощаться, и как продолжение этого мы охотились бы на людей… Я не хотел жить жизнью оборотня и не желал, чтобы этой жизнью стал жить ты. И видишь, как хорошо все получилось – ты прожил без меня четырнадцать лет, и в тебе никогда не пробуждались инстинкты оборотня. А тогда… Тогда я ушел в лес, тут и жил все эти годы. Скрывай не скрывай, подавляй не подавляй, но происхождение дает о себе знать. Мой отец рассказал мне, кто я есть, еще когда я был мальчишкой. Мы с ним перевоплощались по ночам, бегали по лесу, выли на луну… И никого не убивали. Нас никто не пробуждал, мы просто жили двойной жизнью и никому не мстили. Нам было не за что мстить и некому. Никто не хотел нас использовать в качестве проводников леса… Моя мама, то есть твоя бабушка, умерла еще до твоего рождения. Ее сбила машина. Представляешь, она так и не узнала, что ее муж – оборотень. А потом умер дедушка.

– Из-за чего? – спросил я. Эти разговоры о бабушке и дедушке с папиной стороны были мне тоже очень и очень интересны, потому что я ни разу их не видел и ничего о них не слышал.

– От тоски. Он же был наполовину волком, а волки сильно привязываются к своей второй половине… – заметив двузначность фразы, Даниил поправился: – В смысле, к своей любви… Половина-то вторая у оборотня не такая, как у всех…

– Да уж… Ты прав, мои инстинкты не пробуждались, а вот полная луна меня всегда манила. Я могу часами смотреть на нее по ночам… И это не надоедает… – поделился я. – А мама? Она знала, что ты наполовину волк?

Повисла тяжелая пауза.

– Знала, – наконец сказал Даниил несколько отстраненно, с головой погруженный в свои мысли. – Я признался ей в этом, когда наши отношения пересекли стадию обычных отношений. Сказал, что я по натуре волк, а она не поверила. Думала, шучу. Помню, еще ласково называла меня Волчонком… Ну, я, глядя на ее влюбленные глаза, и решил, что пусть пока это шуткой и останется… А потом мы поженились… Родился ты… Мне пришлось покинуть семью ради всех. Ради себя, ради тебя, ради Насти и ради тех, кого мы могли убить.

– Но зачем бы мы без причин кого-то убивали? – удивился я.

Даниил тяжело вздохнул.

– Наша, волчья, жизнь сложна и запутанна… Оборотнями, жаждущими жертв, становятся не только из-за ведьм, которые хотят приручить проводника леса, а еще тогда, когда мы живем стаями, ведем, по сути, звериную жизнь… Инстинкт нападать стаей и просыпается, черт бы его побрал. Также я не хотел, чтобы Настенька видела меня в облике оборотня. Я должен был остаться в ее памяти человеком Даниилом, а не мерзким существом.

– Вынужден тебя разочаровать, но в ее памяти ты остался зверем Даниилом. Мама говорила, что так со своей семьей – бросить ее – может поступить только зверь, каковым ты, как оказалось, и являешься, – проронил я. – Ладно, не буду вмешиваться в ваши отношения. Но… – начал я и тут же передумал высказывать вслух свою мысль.

– Что? Что ты хотел сказать?

– Да так…

– Нет уж, если начал – говори. Так нечестно.

Я собрался дать сдачи и сказать что-то насчет того, как очень уж честно он сам со мной и мамой поступил, но в свете открывшихся обстоятельств прикусил язык. Теперь я должен был все переосмыслить…

– Так что, Егор?

– Как тебе сказать… Мне кажется, что мама до сих пор тебя любит… – произнес я и выложил оборотню все подчистую: и о маминых слезах по ночам рассказал, и о ее грустных глазах на счастливом лице-маске, и о том, что за все время, сколько я себя помню, не видел ни одного ее… молодого человека.

– Ты правда думаешь, что она все еще помнит меня и… любит? – дрогнувшим голосом спросил Даниил. От нахлынувших на него эмоций он сжал меня еще крепче. В его зеленых глазах зажглась искорка надежды.

– Эй, не раздави меня, – прокряхтел я.

Оборотень ослабил объятия.

– Ну? Что ты скажешь?

– Любит. Однозначно любит, – твердо сказал я.

Тишина.

– Егор, посиди на том пенечке, у меня что-то голова закружилась…

Я сел на пень. Он показался мне очень холодным после теплых объятий оборотня. А оборотень встал со своего пня и подошел к сухому дереву. Замер. И так, не шелохнувшись и не проронив ни слова, он стоял минут десять.

– Егор… ты… ты… спасибо тебе…

– Не за что. Я сказал правду. – Я улыбнулся, и перед моим мысленным взором стали проноситься картины, одна чудесней другой: вот Даниил возвращается в нашу семью, мы привыкаем к нему, постепенно жизнь налаживается, мы ездим семьей на море, на природу, радуемся тому, чего были лишены раньше… Но тут по яркой картине счастья пошла толстая кривая черная трещина реальности: нет, этого не может быть никогда. Потому что мой отец – оборотень. Потому что он ушел от нас много лет назад. Потому что неизвестно, простит ли его мама. Потому что счастье – не для нас…

– Объясни, зачем ты залезал ко мне в комнату и в автобус, когда я ехал в больницу к Алле? Не мог сразу все сказать? Для чего было пугать людей, крушить комнату? Да и меня все это здорово выбило из колеи…

– Ты должен был узнать обо всем, когда придет время. Я не мог утащить тебя в лес, тебе надо было прийти сюда самому, по зову крови…

– Так и получилось, – протянул я. – Меня сюда тянуло. Я нашел логово, повинуясь внутреннему голосу, интуиции.

– Вот видишь. Ты настоящий оборотень.

– Метис, – уточнил я. – Полуоборотень. Мама же у меня человек. Теперь меня интересует главное: для чего ты стал на меня нападать и вообще – зачем все это? Для какой цели ты объявился, зачем тебе было открывать мне тайну моего рождения? Ты говоришь, что пришло время. Но для чего? Зачем ты мне все сказал, а? Я так и жил бы и умер, ничего не зная, а теперь моя жизнь разрушена. Я не смогу жить так, как прежде. Изменилось все. Я стал другим.

– Ты не стал другим, ты таким и был, просто не знал об этом. А объявился я затем, чтобы вновь обрести сына. Только и всего. Я бы не тревожил тебя и так бы и жил отшельником, если бы не эти ведьмы. После заклинания я не мог с собой справиться, а инстинкты требовали, чтобы я жил в стае. Я отомстил трем гадким, жадным женщинам, лежащим сейчас в леднике, наказал их за любопытство и небрежность в магии, а еще за то, что из-за них все это происходит. Пересилить себя я уже не в силах. Видишь, Егор, какую роль сыграли ведьмы в твоей жизни? А теперь скажи: хочешь ли ты, чтобы они остались живы? Или, может, загрызем их?

– Ни за что! – не раздумывая, ответил я, по цепочке прослеживая хронологию событий. А точнее, влияние женщин на мою жизнь. Влияние было несомненным… – Убивать их – это слишком! Ведьмы и так уже с лихвой получили за свои деяния. Сколько месяцев они живут в леднике? Просто чудо, что они еще живы… Давай их отпустим?

– Поступай как хочешь, – безразлично ответил Даниил. – Мне еще и лучше, что они уберутся отсюда. Иначе я могу однажды не сдержаться и разорвать их на части. И в этом будут виноваты они сами. Нечего было колдовать! Расплачиваются они за свои собственные дела.

– Отпустим их сейчас?

– Подожди, никуда они не денутся… Нам еще о многом надо поговорить… – Даниил вновь сел на пенек и взял меня к себе на руки, как маленького ребенка. Впрочем, ребенком я и являлся. Ребенком, лишенным до сих пор отцовского внимания и тепла.

Мы немного помолчали, думая каждый о своем, слушая ночные звуки леса. Где-то вспорхнула сонная птица; заскрипело дерево; на ветках зашумели остатки листьев, часть из них с тихим шелестом спланировала с деревьев на землю. Я нарушил молчание:

– Меня еще несколько вопросов интересует, я кое-чего не пойму. Мне кажется… Нет, я даже на девяносто процентов уверен в том, что моя классная руководительница как-то связана с тобой. Она очень нервно реагирует, когда заходят разговоры об оборотнях. И еще я предполагаю, что она заодно с парнями из «Вкуса крови». Это группа такая музыкальная, она сейчас самая популярная в России. Так что ты можешь сказать?

– Знаю я твою Прокопьеву… Она – Наблюдающая.

– Кто? – переспросил я.

– Наблюдающая. Мы с ней знакомы. Я ведь следил за тобой. И узнал, где ты учишься. Нашел классную руководительницу, заперся с ней в классной комнате и прямо там превратился в оборотня. От страха она чуть не умерла и спросила, что мне нужно. Я запугал ее и сказал, что если она будет следить за тобой и попытается отвести тебя в лес или хотя бы подтолкнет к этому шагу, то я даю гарантию, что не трону ни ее, ни кого-то из членов ее семьи. Конечно, я бы и так их не съел, но, пользуясь своим положением, подчинил себе ситуацию…

– Но почему ты именно Прокопьеву выбрал? Неужели в мире других людей не нашлось?! – недоуменно воскликнул я.

– Я подумал, что именно классная руководительница знает все о своих учениках и имеет на них какое-никакое влияние, и поэтому мой выбор пал на нее. Я надеялся, что, когда ты войдешь в лес, в тебе проснутся инстинкты и ты придешь в мое логово… Но, как оказалось, она не выполнила мою… эээ… просьбу, и ты догадался прийти сюда без посторонней помощи…

– А почему она такая злая? Я в толк никак не возьму: она, получается, заключила договор не только с тобой, но еще и с участниками группы «Вкус крови»?

– С какими еще участниками? – нахмурился перевертыш.

– Ну, с оборотнями, – сказал я обыденно.

– С какими оборотнями? – Даниил так заволновался, что снял меня опять и принялся возбужденно расхаживать от одного пенька до другого. – В Холодных Берегах только один открытый оборотень, это я! Остальные все скрытые и не знают о своем происхождении.

– Я говорю не о Холодных Берегах. В смысле, парни из «Вкуса крови» живут не тут, а приезжали сюда с концертом. – Я рассказал оборотню все про День города, про слежку за Прокопьевой и резкую перемену ее отношения ко мне.

После моей эмоциональной речи Даниил долго не произносил ни слова, а затем задумчиво проговорил:

– Значит, она решила работать на два лагеря… Связалась с другими оборотнями, моими сородичами… Хотелось бы мне знать, для чего они превратились в свою вторую половину прямо на концерте и тем не менее никого не тронули… Что они замышляют?

Я пожал плечами:

– Если ты не знаешь, то я и подавно. Но я долго думал над этим, все анализировал, и мне кажется, что Лилия Владимировна не занимает руководящий пост в деле оборотней. Скорее всего она самая обычная «шестерка», передатчик информации. Хотя, может, я ошибаюсь… Почему вокруг нее толпятся оборотни – ты, потом еще эти, из «Вкуса крови», тоже интересно. Еще сильнее мне хочется знать, почему именно Лилия Владимировна связывается с оборотнями и ото всех это скрывает. Она какая-то особенная?

Даниил пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Хм… занимательно… – почесал он за треугольным ухом. – Она, значит, по телефону сказала, что все идет по плану и все в порядке? Надо срочно узнать, что это за план и каков в нем порядок. Наверное, мне надо снова наведаться в город и припугнуть Прокопьеву, – заключил Даниил.

– Нет! – испугался я и замахал руками. – Весь город и так в панике от твоих явлений. С Лилией Владимировной надо быть осторожней. Я сам завтра же займусь слежкой за ней и постараюсь выяснить что к чему, – пообещал я и вернулся к главной теме: – А наша Лилия и ее связи – ерунда по сравнению с тем, что я сегодня узнал о себе…

Даниил тоже легко переключился на нашу «семейную» часть разговора:

– Ты мог бы и не узнать ничего никогда, если бы не ведьмы, толкнувшие меня к активным действиям, разбудившие во мне дремавшую вторую половину… Если бы в нашем городе были еще открытые оборотни, то есть имелась бы вероятность, что заклинание обошло бы меня стороной… Но открытый, как ты знаешь, только я, и заклинание выбрало меня… Я один из оборотней живу в лесном логове…

И Даниил завыл. Так протяжно и пугающе, что я даже… позавидовал такому умению выть.

– Хочешь выть так же, как и я? Хочешь наводить страх на людей? Хочешь власти над сердцами горожан? – спросил оборотень, словно подслушав мои мысли.

– Хочу, но не такой ценой. Я не хочу быть оборотнем. Хочу быть обычным мальчишкой, таким же, как прежде.

– Прежним мальчишкой ты уже не будешь никогда, – пророчил Даниил, – потому что ты знаешь, кем являешься на самом деле. Как поступать с этим – решать тебе.

– И решу, – сказал я, поднимаясь с пенька. – Тогда, когда сорву маску с Лилии Владимировны. – Я посмотрел на часы. – Мне надо идти домой. Скоро начнет светать, и мама вернется с работы.

– Я отведу тебя короткой дорогой, тайными тропами оборотней, – проговорил Даниил.

– Ну что ж, отведи, – согласился я и пошел следом за ним.

Он вел меня сквозь деревья и кусты такой дорогой, где я раньше не ходил, и неожиданно передо мной открылась знакомая асфальтированная дорожка, ведущая к дому.

– Так быстро? – изумился я.

– Оборотни все делают быстро, – прорычал Даниил.

Я собрался было распрощаться с оборотнем, но вспомнил чуть ли не о самом главном:

– А ведьмы? Мы о них забыли…

Даниил зарычал, развернулся и нырнул в стену из деревьев. Через несколько минут он вернулся, держа в охапке трех женщин. Положил их на землю. Все они были без сознания.

– Вот.

И, махнув хвостом, Даниил скрылся из виду.

Сразу же очнулась Наталья.

– Я все знаю, – сказал я. – Вы сами виноваты в том, что с вами случилось. Вы – алчные ведьмы.

Наталья отвела от меня взгляд.

– Да. Мы колдовали… но…

– Давайте обойдемся без «но», ладно? Прежде чем что-то делать, думать надо.

– Уж точно, знала б куда падать придется, соломки подстелила бы, – закивала Казаченко.

А я замолчал. Не стал ничего ей доказывать. Все равно ведь не поймет до конца, какую роль она и ее товарки сыграли в моей жизни…

– Если вы кому-нибудь скажете, где логово оборотня – вам несдобровать, – угрожающе произнес я. – Сейчас я вызову врачей. Советую вам, Наталья Казаченко, забыть о том, что вы когда-то видели меня. Сделайте так, чтобы у вас появились провалы в памяти, договорились?

– Хорошо… – в глазах Казаченко стоял испуг. – Клянусь, я никогда никому не открою правду. Клянусь…

– Вот и отлично. Так будет лучше всем.

Уже из своей квартиры я вызвал «Скорую помощь» и подошел к окну. Недалеко от дома, возле песочницы, лежали на пожухлой траве три ведьмы, две из которых не приходили в себя, а одна не могла сделать ни шага. Может быть, я последняя сволочь, но мне ни капельки не было их жалко.

Когда приехала «Скорая помощь», врачи погрузили их – грязных, отвратительно пахнущих ведьм с ввалившимися щеками – в машину и выехали со двора.

– Езжайте, ведьмы! – клацнул я зубами, как оборотень, и отошел от окна.

Я заварил чаю. Держа в руках горячую чашку, сел к окну. Осмотрел утренний пейзаж: мокрые ветки деревьев, дворничиху, приводящую в порядок детскую площадку, кошку, осторожно прохаживающуюся по траве… Чашка, должно быть, жгла ладони, но я не ощущал боли. Наоборот, мне было холодно. И страшновато. Потому что вдруг показалось, что моя жизнь кончилась.

Сделав первый глоток, я неожиданно повеселел.

– Ну и чего я драматизирую? Может, все хорошее в моей жизни не закончилось этой ночью, а только началось? – но сразу же и засомневался: – Нет, этого не может быть… Надо смотреть на мир реально… Мой отец – оборотень. Да и я сам – оборотень… Что ж тут может быть хорошего? А вообще… Поживем – увидим.

За окном подул ветер, и с веток деревьев слетели золотые листья, засыпав только что выметенную дворничихой площадку. Они закружили в красивом танце, словно говоря мне: «Не отчаивайся! У тебя все впереди!» Танец этот был только для меня…

Я поверил листьям. И ощутил жгучую боль в ладонях. Жизнь возвращалась ко мне.

По моим подсчетам, я должен был спать и видеть десятый сон. Только несчастные дворники вынуждены убирать улицы ни свет ни заря. Итак, вставать и идти в школу было еще рано, и я решил несколько минут подремать, чтобы днем не заснуть на ходу где-нибудь посреди улицы. Но сон не шел. Меня одолевали разные мысли, рассуждения о жизни, о том, что будет дальше и будет ли вообще. Я сопоставлял факты и странные обрывки маминых фраз, которые раньше мне были непонятны, а сейчас, когда я все узнал, многое становилось мне ясно, в том числе и то, что мама могла иметь в виду, когда повторяла: бросить свою семью может только зверь. Правда, вполне вероятно, что мама так ни о чем и не догадалась. И, возможно, до сих пор не поняла, что Даниил не шутил, когда говорил, мол, он – зверь. А что, нормальная реакция нормального человека. Очень редко кто в подобной ситуации подумает: «Он ушел из семьи потому, что он оборотень».

Я никак не мог заснуть. Было очень необычно не спать всю ночь, а потом уже под утро, когда рассвело, пытаться заснуть… Чувствовалось, что ночью произошло что-то очень необычное – атмосфера в квартире была прямо-таки пронизана тонкими нитями тоски.

Я отправился в мамину комнату, лег на неразложенный диван, укутался мягким пледом, который мне подарили на день рождения и, чтобы избавиться от тяжелых мыслей и убить время до школы, включил телевизор. По одному каналу шли дурацкие японские мультики, по другому рекламировали чудо-пылесос: полная дамочка рассказывала, захлебываясь хорошо отрепетированным восторгом, что такой пылесос должна купить любая хоть немного уважающая себя хозяйка (дамочка уверяла, что так и сделала, и теперь, мол, не представляет себе жизни без чудо-пылесоса, работающего на мыльных пузырях, и поражается, как вообще дожила до сорока лет без него). А следом сразу же началась реклама специальных мыльных пузырей.

«Вот чушь», – зевая, подумал я. И уже хотел было выключить телевизор, но автоматически нажал еще на одну кнопку на пульте дистанционного управления. Телевизор с полной дамочки переключился на музыкальный канал «MS-TV» (первая половина названия – сокращение от «Music star»), и я оторопел. Рот застыл на середине зевка, вызванного мыльным пузырем. Я вперил взгляд в экран и не мог поверить своим глазам. В студии рядом с ведущим сидела… Прокопьева Лилия Владимировна – моя классная руководительница и по совместительству директриса нашей школы!

Я выпутался из пледа, вскочил с дивана, сделал звук погромче и прилип к телевизору, нажав мимоходом кнопку записи на видеомагнитофоне.

Лилия Владимировна, одетая в жуткую кожаную куртку со множеством железных заклепок и ремней и с не менее экстравагантной прической, сидела, закинув ногу на ногу, и скептически смотрела на ведущего. Тот улыбнулся в камеру и произнес:

– Какие у вас планы на будущее, Лили?

«Лили» пожевала жвачку с раскрытым ртом и ответила:

– Скоро мы планируем выпустить новый CD. Я уверена, что он произведет оглушительный успех, больший, чем все предыдущие диски вместе взятые. – Окончив фразу, женщина сделала какой-то непонятный жест руками, который, должно быть, считался в кругах поклонников «Вкуса крови» очень крутым.

– Ого! – поразился веснушчатый парень-ведущий. – Неужели это возможно? Большего успеха не бывает!

– Бывает, поверьте мне… Вот увидите, – снисходительно сказала Прокопьева, надув выдающийся по размерам и по правильности формы пузырь из жвачки. Я на него прямо засмотрелся.

«Интересно, долго она тренировалась? И когда? После уроков?» – подумал я.

Ведущий тоже уважительно посмотрел на пузырь, с трудом оторвал от него взгляд и обратился уже к телезрителям:

– Напоминаем, что вы смотрите эксклюзивное интервью с Лили – продюсером, композитором и автором текстов всех песен самой популярной российской группы «Вкус крови». То, что Лили решила появиться в программе в столь поздний… или ранний час, еще раз подтверждает неординарность «Вкуса крови», а точнее, создательницы этой замечательной группы… В нашей программе Лили впервые открыла свое лицо. Теперь мы знаем, кто сотворил самый шокирующий, безбашенный и знаменитый коллектив.

– Ну все, хватит уже соловьем разливаться, чувак, – изрекла моя классная руководительница и посмотрела куда-то поверх камеры. – А ты вырубай свою фигню, мне идти пора. Ждите меня еще в гости, завалю к вам как-нибудь.

Ведущий немножко удивился такому внезапному и бестактному уходу своей собеседницы и проговорил:

– Желаем удачи вам и вашей группе.

Вместо слов благодарности Лили показала в камеру неприличный жест, встала и, поправив кислотно-зеленую юбку, удалилась из поля зрения, напоследок сказав в экран:

– Ха! Ну, я фигею, – и еще раз надула пузырь.

Ведущий смешался, проводил Лили пораженным взглядом, потом быстро распрощался со зрителями и поставил клип «Вкуса крови», в котором то и дело мелькали тошнотворные кадры.

Я дождался, когда закончится клип (вдруг Лилия Владимировна вернется?), но после него началась уже новая программа про какую-то давнишнюю группу. Я выключил видеомагнитофон и телевизор и откинулся на спинку дивана. Я был совершенно растерян. Ну, и как же все это понимать?

Вероятнее всего, программа, на которую я случайно наткнулся, была показана под утро в тех целях, чтобы ее увидело как можно меньше людей, ведь в такое время зрителей, особенно подросткового возраста меньше, чем днем. Все еще спят, набираются сил перед новым учебным днем… А взрослые «MS-TV» почти не смотрят. Если для примера взять мою маму, то она лучше какое-нибудь ток-шоу посмотрит, чем клип «Вкуса крови»… И уж тем более не в такое время.

Стоп! А какой смысл вообще появляться на экране, если передачу никто не смотрит? Ради интереса?

– Ну, Прокопьева, погоди! Я все про тебя узнаю, представлю всем на обозрение твою мерзкую душонку! Еще будешь жалеть, что связалась с оборотнями! Попляшешь ты у меня! – зловеще расхохотался я. – Нет, ну вы только посмотрите на нее, какая хитрая: именно она, оказывается, создательница «Вкуса крови»! А сама, а сама… Устраивает классные часы по поводу плохой музыки, в особенности неблагополучного «Вкуса крови» и его влияния на хрупкую детскую психику. И как это я раньше не замечал за ней никаких странностей? Или их раньше не было? Может, все началось совсем недавно? Ну вот, еще одна тайна…

Не знаю, что поразило меня больше всего – жаргон затянутой в кожу Лили или то, что она – создатель группы, в которой поют оборотни. А может, все вместе. Трудно представить, что она пишет тексты этих ужасных песен и вместе с тем ругает своих учеников, что они их слушают.

«Да уж, вот тебе и тайны мадридского двора», – обобщил я и укутался пледом.

Впрочем, зачем так далеко ходить? Не мадридского, а нашего школьного. Мадридский двор отдыхает.

В положенное время я позавтракал, не ощущая вкуса еды и чая. Все мои мысли были заняты оборотнями и Лилией Владимировной. С этого дня я решил установить за Прокопьевой слежку и не спускать с нее глаз и ушей.

Вопреки моим ожиданиям, «странности» нашей классной не заставили себя долго ждать. Она попалась в мои сети в самый первый день слежки.

После урока географии я незаметно спрятался за партой и остался как бы наедине с Лилией Владимировной. Знаете, это оказалось очень интересно – наблюдать за человеком, который не подозревает, что он в помещении не один.

Она проверяла контурные карты, собранные на нашем уроке, и что-то напевала себе под нос. Прислушавшись, я уловил мотив одной из песен «Вкуса крови».

– Ой-ой-ой, – сказала себе под нос Прокопьева и порылась в контурных картах. Нахмурилась, внимательно просматривая одну из работ. – Так-с… Шатров… Работа безукоризненная… Как жаль, что мне придется ее немножко подкорректировать… – Географичка достала из ящика стола цветные карандаши и принялась обводить контуры поверх тех, что обводил я. Получался, соответственно, другой цвет. Закончив свое черное дело, негодяйка улыбнулась. – Таким образом «пятерочка» превращается в… нет, «двойку» не поставлю, надо ж хоть немного совесть иметь, а вот «тройка» будет в самый раз… – И она размашисто вывела в контурных картах «тройку».

Трудно описать, что я испытывал в эти минуты. Хотелось выскочить из-за парты и уличить географичку на месте преступления, но пришлось сдержать свои эмоции и молча наблюдать за тем, как она портит мою работу.

Прокопьева с хрустом потянулась и взялась за следующую тетрадь с контурными картами.

– Кто у нас на очереди? Староста наша… Ей, пожалуй, тоже «тройбан» влеплю, а то слишком умная стала…

И вдруг в сумочке классной руководительницы зазвенел полифонической мелодией мобильный телефон. Слава богу, хоть в нем мелодия была какой-то классической, а не из песни «Вкуса крови».

– Ой! – увлеченная переделкой работ, Прокопьева подпрыгнула на месте от неожиданности. – Кто это там…

«Взяла моду подпрыгивать… – отметил я, вспомнив нашу встречу на Дне города. – Нервишки, похоже, шалят… Ну-ну…»

Мое сердце учащенно забилось, и я навострил уши в предвкушении выболтанной моей подозреваемой по телефону тайны.

– Да, я куплю хлеба, не переживай, – сказала в трубку Лилия Владимировна и продолжила выставлять оценки.

Я разочарованно вздохнул. Хлеб – это совсем не интересно, это не оборотни.

– Так-с… На ком я остановилась?

Тут телефон снова ожил, и энтузиазм вернулся ко мне. Уши опять навострились.

– Молока? Ладно, куплю и молока, – произнесла учительница географии, а я чуть не заплакал от досады. Почему она не сболтнула что-нибудь полезное для меня?

Вскоре двуличная женщина закончила с выставлением оценок, быстренько собрала вещи и вышла из кабинета, заперев его на ключ.

Только через минуту до меня дошло, что я остался запертым в кабинете географии на всю ночь.

Я оцепенел. Как быть? Выбираться из кабинета или заночевать тут, а утром, когда помещение откроют, незаметно из него выйти? Да, но как быть с мамой? Она поставит на уши всю милицию, и меня будут разыскивать, мама подумает, что на меня опять напал оборотень… А что, если в этот раз мамины нервы не выдержат, и с ней случится удар? Однозначно надо каким-то образом покинуть кабинет географии.

За окном уже стемнело. Я вылез из-под парты, с кряхтеньем размял спину и конечности и подергал за ручку двери. Она не подавалась – Прокопьева закрыла ее на замок. Я метнулся к окну, намереваясь выпрыгнуть из него, но передумал – прыгать с четвертого этажа на асфальт может только самоубийца или ненормальный. А я себя не относил ни к первой, ни ко второй категории. И потом, как назло, поблизости на уровне четвертого этажа не росли деревья, на которые можно было прыгнуть и слезть по веткам на землю.

Меня охватила жуткая паника и даже страх от осознания перспективы – просидеть всю ночь в школьном кабинете. Я уже не боялся оборотня, как все горожане, ведь оборотень, как выяснилось, мой отец, а я сын того, перед кем трепещет весь город. Теперь я боялся вполне обычной вещи – не ночевать дома.

И я решился на отчаянный шаг.

Мне повезло, что следующим по расписанию в тот день был урок труда, где мы, мальчишки, выпиливали кораблики из ДВП. Я извлек из пакета лобзик и пристроил его к области замка. Тут же выяснилось, что, собственно, лобзик не пролезает между дверью и косяком. Тогда я выкрутил из лобзика пилку и вставил в щель ее. Полотно врезалось в пальцы, выскальзывало из руки, но я стиснул зубы и, стараясь не думать о боли, начал выпиливать замок.

«Хорошо, что сторожиха баба Люба глухая, а то она живо бы меня повязала и сдала в милицию».

Древесина, как назло, была твердая и пилилась с трудом, но я видел, что замок постепенно начинает описывать пропиленная борозда, и пилил, пилил, пилил дальше. Неожиданно замок вывалился из двери и упал на горку опилок.

– Наконец-то… Неужели я это сделал…

Я отдышался. Схватил рюкзак, пакет с лобзиком и побежал на первый этаж к выходу из школы. И вдруг, пробегая мимо столовой, я услышал приглушенное пение и характерную вибрацию басов.

– «Я выпью твою кровь, и вместе с ней придет любовь…» – донеслось до моих ушей.

– Что за чертовщина? – изумился я, прогнал в голове еще раз только что услышанные строчки и нервно хихикнул: – А, ну да, слова сильно репертуарчик «Вкуса крови» напоминают…

Удивившись, как в пустой школе может играть музыка, а заодно и всем остальным странностям, цепочкой идущим за этим фактом, я ради интереса прислушался и понял, что пение исходит из школьного подвала, где в дневное время проводится стрельба из воздушек на уроках ОБЖ.

Я пошел на звук. По мере моего приближения к школьному подвалу он становился громче и отчетливей. Я прислонился ухом к двери. Она закачалась. Значит, железная дверь, мною же выкрашенная на летней практике в зеленый цвет, была… открыта.

– Вот так номер… – пробормотал я, забыв, что сейчас поздний вечер и я нахожусь в пустой школе. Впрочем, в пустой ли?..

«Входить или не входить?» – терзал меня вопрос. Вроде бы и зайти интересно, а с другой стороны – надо домой.

Понимая, что, скорее всего, поступаю неправильно, я приоткрыл дверь и осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, прошел вперед по темному коридору. Хотя меры предосторожности я соблюдал зря – тут так громко пели и играли на музыкальных инструментах, что меня попросту не было слышно. В конце длинного коридора светились разноцветные лампы. Красные, белые и синие вспышки следовали одна за другой. Вместе с этими вспышками в моей голове вспыхивали все новые и новые вопросы.

Наконец я добрался до конца коридора.

Выглянул из-за угла.

То, что я увидел, поразило меня до глубины души: участники группы «Вкуса крови» позировали перед камерами и пели под фонограмму. Как я понял по обстановке, они снимали новый видеоклип. На черном стуле напротив декораций сидела… Прокопьева и раздавала указания:

– Повернись! Подними голову! Сделай лицо помрачнее! Тьфу на вас! Так! Стоп!

Музыка стихла. Тишина из-за резкого звукового контраста показалась звенящей.

«Ну и ну! – подумал я, осторожно выглядывая из-за угла. – Что же тут творится?»

– Да что ты стоишь, как статуя? – тем временем надрывала свой и без того грубый голос Лилия Владимировна. – Двигайся, двигайся! А ты, Рома? Шапку натяни поглубже! Какие же вы безмозглые! Все мне надо делать за вас! Одно слово – идиоты! Нет, два слова: безмозглые идиоты! Самое оно!

За такие слова всякий уважающий себя человек дал бы Прокопьевой в глаз (или в ухо – кому как удобней), а Рома вжал голову в плечи и виновато пролепетал:

– Вы уж простите нас, Лили… Но не все наши и на такое способны, – заметил он.

Прокопьева махнула рукой – мол, что с тебя взять, – и с чувством сказала:

– Тюф-ф-фяк… Переигрываем эту сцену заново.

Съемки продолжились, крики начались снова. Лилия Владимировна курила одну сигарету за другой и выражалась грязными словечками.

«И после этого она смеет искать в наших карманах сигареты?» – диву дался я.

Внезапно музыка оборвалась. Рома опустил гитару. Другой участник группы по прозвищу Малява замер вместе с занесенными над барабаном палочками. Парни (кстати, мои сверстники) повели носами.

– Чего остановились? – рявкнула Прокопьева. – Так ведь все хорошо было на этот раз!

– Я чувствую запах человека! Чужака! – провозгласил Рома.

– Да?! – Прокопьева принялась оглядываться, нечаянно выронив сигарету на пол.

Я отступил в глубь коридора, краем глаза поглядывая за происходящим в одной из комнат подвала.

За несколько секунд музыканты превратились из людей в оборотней. Одежда на них лопнула, музыкальные инструменты отлетели в сторону. Оборотни шумно вдыхали воздух, определяя, откуда исходит запах человека.

– Где?! Где он?! – вопила перепуганная Прокопьева и обратила внимание на легкий дымок, поднимающийся вверх откуда-то из под ее ног: – Ой, пожа-а-ар! Быстро несите воду, надо затушить огонь! Ловите чужака! Ну-у!

– Ррры! – откликнулся один из оборотней. Кто-то кинулся за мной, кто-то бросился за водой, чтобы потушить огонь, разожженный сигаретой. Причем никто не обратил внимания, что прямо перед носом, на стене, висит огнетушитель.

«Черт! Попался!» – досадливо подумал я. Развернулся и что есть силы помчался прочь из подвала, устремившись к выходу из школы. Когда я выбежал из коридора, то очень предусмотрительно захлопнул за собой железную дверь. Она ударилась о косяк со страшной силой и оглушительным грохотом, который должна была бы услышать даже самая глухая сторожиха на свете – наша баба Люба.

Щелкнули замки. Но сразу вслед за этим дверь загремела, затряслась – ее пинали с внутренней стороны. Отличительная черта оборотней – сила. Проявилась она и сейчас: дверь тряслась так, что со стены сыпалась штукатурка и железная махина грозила вот-вот сорваться с петель или попросту вывалиться наружу вместе с частью стены.

– Божечки мои! – послышалось издалека громкое кудахтанье бабы Любы. Она всегда кричала, так как считала, что если она глухая, то все остальные люди в мире тоже ничего не слышат. – Что там творится? Конец света, что ли? Роман про любовь почитать не дают…

«Старая тетеря! – буквально затрясся я от злости. – Ты романы про любовь читаешь, а у меня оборотни за спиной носятся!»

И вот на горизонте замаячил выход из школы. Со всего размаху я ударился в дверь, ожидая, что она раскроется. Но не тут-то было: на петлях висел добротный замок и словно говорил: «Отсюда нет выхода!» Я чуть не поседел от ужаса.

Сзади раздавалось рычание оборотней, уже выбивших подвальную дверь, а впереди – тоже дверь, но на замке. Безвыходное положение. Впору было превратиться в оборотня и выбить «свою» дверь, но я не знал, во-первых, как нужно перевоплощаться, а во-вторых, хватило бы у меня времени на перевоплощение?

– Что там такое? – Крик бабы Любы становился громче. А рычание оборотней повергало меня в ступор.

В смятении я оглянулся по сторонам и снова чуть не поседел – на этот раз от радости: на столике, за которым днем сидит охранник, лежала связка ключей и поблескивала металлом. Я стремительно схватил ее и начал тыкать каждый ключ в замок. Рычание раздавалось уже где-то неподалеку от меня, и, когда я совсем уже распрощался с жизнью, ключ повернулся в замке.

Все это действие: от того момента, как я выбежал из подвала, до того, как выбежал из школы, длилось всего несколько секунд, но эти секунды показались мне вечностью.

Я распахнул парадную дверь и стремительно унесся из школы.

Дома меня встретила взволнованная мама. Она открыла дверь (ох, кругом эти двери!..), едва я нажал на кнопку звонка.

– Нас задержали в школе на уроке труда, – соврал я.

– Ничего себе задержали! Пора мне наведаться к вашему Кукушкину! – возмутилась мама. По ее лицу было заметно, что она рада такой «естественной» причине опоздания.

– Не к Кукушкину, а к Туканову, – поправил я маму. – Не надо, не ходи. Ты же знаешь его гадкий характер и ничем не обоснованное самомнение. Зря нервы потратишь, тебе же дороже выйдет.

– Да? Ну, я заранее подумаю, что ему сказать… – заколебалась мама.

– И думать нечего! Больше он нас задерживать не будет. У нас… эээ… важная работа была… Кораблики выпиливали…

Чтобы пресечь все дальнейшие разговоры на щекотливую тему, я быстро сел за стол и стал с аппетитом поедать суп. А потом отправился в зал смотреть телевизор. По первому каналу шло «Поле чудес».

– Я привезла вам подарки! – радостно, с южным акцентом сказала женщина-игрок и вытащила откуда-то снизу запеченного поросенка.

Якубович с кислой миной посмотрел сначала на женщину, потом на несчастную хрюшку и вздохнул. И дураку становилось понятно, что это бесконечное поле ему до смерти надоело. Но вот парадокс – тем не менее каждую пятницу полстраны замирает перед своими телевизорами и смотрит «Поле чудес» с таким же интересом, как десять лет назад.

Спустя немного времени в зал вошла мама и села в кресло в углу с какой-то книгой в руках. Я сделал телевизор тише и переключил его на другой канал, где шел какой-то боевик. Однако мои мысли были заняты вовсе не фильмом – я погрузился в размышления по поводу того, как я живу. До недавних пор, а именно до начала осени, я жил «автоматически», то есть так, как живут большинство подростков – учился, гулял по вечерам, ждал каникул и чуть не плакал, когда они заканчивались. Но с нынешней осени все изменилось – мир вокруг себя я стал воспринимать по-другому. И каждое утро просыпался с непонятным предчувствием. Но пока ничего значительного не случалось… Случилось только сегодня ночью – я узнал правду о своем рождении. Предчувствие не обмануло меня, произошло нечто значительное. Теперь я знаю, кто мой отец. Знаю, почему он бросил меня и маму. Знаю то, чего не знает мама.

Я взглянул на маму. Она с упоением читала книгу и не догадывалась, о чем я думаю. Не догадывалась, что теперь я знаю о нашей семье больше, чем она.

Мама почувствовала мой взгляд и оторвалась от книги. Хитро улыбнулась.

– Сколько времени? – поинтересовалась она, хотя часы висели перед ней на стене.

– Полдесятого.

Я положил пульт на деревянный подлокотник кресла, но он скользнул и упал на пол. Наклонившись, чтобы поднять его, я заметил, что мама отчего-то странно заулыбалась. Не став придавать этому значения, я переключил телевизор на другой канал, где начинался фильм ужасов. Вместе со щелчком переключения канала в моей голове тоже что-то как будто щелкнуло, и я стал размышлять о новой проблеме – о школе. Вернее, о том, что с ней происходит.

Выходит, днем наша школа – совершенно обычная, а вечером, после того как ее покинут все ученики, она превращалась в притон оборотней. И, главное, директриса Прокопьева в курсе всего этого… Опять Прокопьева. Везде она… В чем же ее секрет? Как «Лили» связана с участниками «Вкуса крови»? В смысле, это-то я уже выяснил: она – создатель группы. Но если мне не изменяет память, то на День города «Вкус крови» приезжал к нам из столицы. Специально, чтобы выступить перед публикой. А потом артисты должны были сесть на самолет и улететь обратно в столицу. Почему же они снимают клип не где-нибудь, а тут, в нашей школе? Не потому ли, что здесь «Лили»?

«Скорее всего не только я, но и Прокопьева находится в эпицентре всех событий последнего времени, – подумал я, от обилия мыслей даже вспотев. – Все происходит вокруг нее и меня!»

И еще немаловажная вещь – где Прокопьева прячет оборудование? Камеры, осветительные приборы, декорации – все это в чемодан не уместится. Значит, оборудование или находится в подвале постоянно, или его привозят с собой каждый раз. Конечно, если «Вкус крови» наведывается в школьный подвал регулярно… Да, задачка…

И все это проделывается под носом у людей. Днем в школе полно учеников, учителей, ночью – сторож. Баба Люба что, не в курсе того, что подвал переоборудован в съемочную площадку? Хотя ей, наверное, дашь стольник – она и забудет навсегда не только о камерах, но и о том, что она вообще сторож… Но есть еще несколько вариантов. Первый: баба Люба в курсе всего. Вероятно, она думает, что раз директриса знает, то все в порядке. Вариант второй: за своими любовными романами старуха ничего и никого вокруг не замечает, в чем я уже успел убедиться. Поэтому, наверное, Прокопьева и наняла ее на работу. Более «подходящую» кандидатуру на должность сторожа найти трудно: старая, глухая… Сторож для вида. Баба Люба всю ночь читает любовные романы, пьет «кофий», как она называет этот напиток, гладит школьную кошку и находится в счастливом глухом неведении. Не удивлюсь, если Прокопьева сама покупает ей «кофий» и книжки. Но даже от бабы Любы будет трудно укрыть сегодняшний разгром у подвала… Представляю, как она удивилась, увидев разрушенную стену. Интересно, а оборотней-то она заметила? А Прокопьеву?

– Ты вынес мусор? – Мама оторвалась от книги и пристально на меня посмотрела.

– Ма, ты что? – удивился я. – Еще утром выбросил…

– Угу. Молодец, – похвалила меня мама и снова уставилась в книгу.

Утром я действительно успел переделать много дел. А все благодаря бессоннице, вызванной… сами знаете чем…

Раздумывая о бабе Любе, я качал тапку на большом пальце правой ноги и, видно, сильно его качнул – тапка слетела с пальца.

Я потянулся, а мама в тот момент громко захлопнула книгу и восхищенно произнесла:

– Не книга, а чудо!

– Что за книга? – поинтересовался я.

– В переходе купила. Называется «Программирование людей».

– Программирование? Людей? – удивился я.

– Да! Вот я сейчас сидела и мысленно посылала тебе программы.

– Какие еще программы? – еще больше удивился я.

– Их было две: одна – чтобы ты уронил пульт, вторая – чтобы тапка слетела с твоей ноги.

Я недоверчиво посмотрел на маму:

– А как ты их посылала?

– Очень просто! Надо заговорить с человеком, и, когда будешь произносить последнее слово в фразе, нужно мысленно топнуть ногой об пол, одновременно с ударом представляя то действие, которое должен произвести программируемый. Называется «слово-стимул, соединяемый с мыслеобразом».

– Мало в это верится… – засомневался я.

Мама засмеялась и жестом фокусника вытащила из кармана два листика бумаги. Протянула их мне. На первом было написано: «Урони пульт!», на втором: «Сбрось тапку с ноги!»

– Видишь, я заранее написала программы, чтобы доказать тебе действие слов-стимулов, – победоносно воскликнула мама.

– А что, можно внушить программу только для того, чтобы человек что-то уронил? – заинтересовался я.

– Нет, можно внушить все что угодно, – заверила меня мама.

– Абсолютно все?

– Абсолютно.

– Надо же, на что способен человек… – сказал я, до конца все же не веря в чудеса, которые вычитала мама.

– А то! Стоило только купить книжку!

Я задумчиво уставился в экран телевизора. Якубович принимал очередной подарок. И когда я успел снова переключить канал?

Почему-то думалось мне обо всем, о чем угодно, но только не о том, что мой отец – оборотень. Если о последнем и думал, то как-то вскользь, мельком. Наверное, психика ограждала организм от неприятных мыслей… Но, ложась спать и по обыкновению мысленно подводя итоги ушедшего дня, я специально начал вспоминать, что произошло предыдущей ночью. Укутался пледом, выложив им «гнездо» вокруг себя, посмотрел в потолок и произнес про себя: «Я прожил день, зная, что я – полуоборотень. И ничего сверхъестественного пока не случилось… Может, дальше тоже все будет хорошо?»

Мне очень хотелось на это надеяться…

Уже когда мое сознание перешло в приятное вязкое состояние где-то на границе между сном и явью, меня вдруг прошиб пот. Я открыл глаза и с некой брезгливостью скинул с себя плед.

«Боже мой… – с ужасом подумал я. – Да я же всегда был животным, только не замечал этого! Вот, даже пледом не укрываюсь как люди, а что-то вроде гнезда вокруг себя делаю… или что-то вроде… ямки… логова…»

А потом я заснул.

Раскрытый.

На следующий день в городе наблюдалось необычное, тревожное оживление. В Холодные Берега, как я раньше говорил, приезжает довольно много туристов – посмотреть на памятник Охотнику на оборотней, но такого наплыва людей я не видел еще ни разу за всю свою жизнь. Все нынешние «туристы» были веселые, загадочные… и грубые. Ходили они небольшими компаниями. Стайками.

Когда стемнело, началась наша операция.

Алла подъехала на машине к школе. Ради операции она снова села за руль.

Как раз в это время заканчивались все уроки, запирались кабинеты, и если я правильно все рассчитал, Прокопьева с минуты на минуту должна была выйти из школы и пойти домой. За годы учебы в школе все ученики успели выучить «график жизни» учителей.

В машине сидели трое: я, Алла и Даниил. Сухова нервно поглядывала на моего отца.

– Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся, – произнесла она. – Да еще в такой обстановке.

– Я рад встрече, – сказал Даниил. Сегодня он выглядел почти как человек. Чтобы не пугать народ, мы с Аллой побрили его лицо, потому что даже если Даниил пребывал в облике человека, у него все равно волосяной покров превышал все мыслимые нормы. Кроме бритья, он еще вымылся и прилично оделся.

– Что-то мне подсказывает, что Юрик пока обойдется без кино, – задумчиво проговорила Алла.

И тут мы увидели мою классную руководительницу, которая элегантно спускалась по лестнице. Ее лицо, как всегда, кривилось не то от непонятной ухмылки, не то от мины превосходства. Она презрительно кивала, когда ученики здоровались или прощались с ней.

– Все помнят свои роли? – осведомилась Алла.

– Да, – ответили мы с Даниилом.

– Тогда начинаем.

Мы подождали, пока Лилия Владимировна выйдет за территорию школьного двора и свернет в темный переулок, ведущий в сторону ее дома. На самой низкой скорости ехали за Прокопьевой, стараясь не вызывать подозрения. И в тот момент, когда поблизости не оказалось людей, а значит, и любопытных глаз, Алла притормозила.

Даниил вышел из машины.

– Не скажете, который час? – вежливо обратился он к географичке.

– Полседьмого, – не оборачиваясь, бросила Прокопьева и ускорила шаг.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Вдруг Лилия Владимировна резко остановилась и повернулась к Даниилу. Повернулась и сама этому удивилась. Такого недоумения на ее лице я еще не видел. Она уже начала разворачиваться обратно, чтобы идти дальше, но ее планам не суждено было сбыться: Даниил осмотрелся по сторонам, отметил, что поблизости никого нет, обхватил Прокопьеву поперек туловища и закрыл ладонью ее рот. Заломил ее руки за спину и повел к машине, не забыв надеть на голову моей классной руководительнице черную шапку, чтобы она не видела нас, а также дорогу, по которой мы ее повезем. Хорошо, что стекла в машине Аллы тонированные. Происходящее внутри салона никто не увидит.

«Пока все идет по плану, – взволнованно подумал я. – Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!»

Наверное, Прокопьева не узнала Даниила и не вспомнила его голос. Иначе она подняла бы панику еще тогда, когда он спросил у нее время. Когда он врывался в ее кабинет и просил, чтобы она поспособствовала моему походу в лес, он был обросшим и похожим на зверя, а сейчас – бритый, нормально одетый – он ничем не отличается от остальных людей. Скорее всего именно поэтому он не вызвал у Прокопьевой подозрений.

Посадив директрису на заднее сиденье, Даниил связал ей руки и ноги, я залепил ее рот скотчем, а Алла дала газу. Лилия Владимировна без остановки глухо визжала, брыкалась, пытаясь вырваться, но мы постарались на славу, и вырваться ей не удавалось.

– Сиди, двуличная, и не рыпайся, а то глотку перегрызу, – припугнул Прокопьеву Даниил и зарычал так, что Алла вздрогнула и вжалась в сиденье. Но сама Лилия Владимировна не испугалась, а замерла, совершенно не двигаясь. Так она провела весь остаток пути.

Когда подъехали к лесу, Даниил перекинул Прокопьеву через плечо, как мешок с картошкой, и потащил ее к своей хижине. Алла поставила машину на сигнализацию, и мы пошли следом за Даниилом, пробираясь сквозь ветки, деревья, колючие кусты и овраги. Наконец пришли к огромной куче валежника, которая служила маскировкой хижине оборотня, и только здесь развязали рот Прокопьевой и сняли с нее черную шапку, которую обычно я носил в холодное время года.

Признаться, таких удивленных глаз я не видел ни у кого. Классная руководительница смотрела на меня и не верила, что в обществе похитителей находится ее ученик.

– Что вы так смотрите? – ехидно спросил я, скрестив руки на груди. – У меня выросло третье ухо, или вас что-то другое удивило?

– Я всегда говорила, что твой образ жизни до добра тебя не доведет, – как выплюнула, проговорила директриса-географичка. – Вот, связался с плохой компанией. А вдруг они тебя научат курить?

– Не переживайте, уже научили. В шестилетнем возрасте привязали меня к стулу веревками, сунули сигареты мне в рот, ноздри и уши и давай учить меня курить… – хихикнул я.

Прокопьева от возмущения стала хватать ртом воздух, как рыба, и закричала что было силы:

– Помогите! Убивают! Режут!

От ее вопля вспорхнули с веток напуганные птицы. Прямо перед моим носом пролетела увесистая шишка. Да-а, кричать Прокопьева мастерица.

– Кричи – не кричи, все равно тебя никто не услышит. А даже если и услышит, то не придет на помощь. Каждому дорога собственная шкура и ради кого-то он рисковать ею не будет, – глубокомысленно произнесла Алла.

Прокопьева набрала в легкие воздуха и приготовилась ко второй серии художественного крика, но Даниил зарычал:

– Ну все, спектакль окончен! – и превратился в оборотня. Перекувырнулся через себя и принял облик человека-волка. На наших глазах у него выросла шерсть, тело увеличилось в размерах, и клыки превратились в мини-сабли. – Снимаем маски! – с пафосом прорычал Даниил.

Сухова расширила глаза, прикрыла рот рукой, с ужасом наблюдая за превращением Даниила.

– Мой о… – заговорил я и оборвал сам себя на полуслове. А через мгновение продолжил: – Даниил снял с себя маску, теперь очередь за вами, дорогая… Лили, – улыбнулся я так, как улыбаются все демоны перед тем, как убить жертву. – Даниил, а я могу так превращаться?

– Можешь, но этому надо учиться. Не все сразу, сынок, – ответил оборотень, погладив меня по макушке когтистыми лапами. Да, не у всех есть такие отцы. Не знаю даже, повезло мне или это мое наказание…

Прокопьева посмотрела на метаморфозу, произошедшую с Даниилом, и… не испугалась. Не изумилась ни капельки! Как мы и предполагали. Правда, испуг она попыталась изобразить, но он настолько получился неестественным, что Прокопьева перестала корчить из себя напуганную барышню, дабы не смешить народ, и лишь молча взирала на нас.

– Рассказывай, кто ты такая и для чего тебе понадобился весь этот спектакль с созданием группы? – спросила Сухова.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – интеллигентно ответила Прокопьева, уходя в несознанку. – Кстати, я вас старше и попрошу меня называть на «вы».

– Как-нибудь в другой раз, – улыбнулась Сухова. – Сейчас мы все на равных.

– Дело ваше, но знайте – за похищение вы ответите перед судом, – пригрозила нам Лилия Владимировна.

Этой фразой она вывела из себя Даниила. Он надавил на заветное бревно, и валежник рассыпался, обнажив хижину.

– А это ты видишь? – прорычал Даниил, указывая пальцем на свое жилище. – Там, в леднике, я держал тех трех ведьм, о которых судачат газеты и телевидение. Если будешь корчить из себя дуру, то с легкостью можешь занять их место. Но носиться с тобой я не буду. Сначала отгрызу твою ногу и буду при тебе ее обгладывать, а из второй приготовлю мясное рагу и накормлю им тебя, потом…

Прокопьева занервничала:

– Довольно! Хватит!

Описание ее собственного медленного убийства очень подействовало на учительницу. Хотя она и скрывала ото всех, кем является на самом деле, но при этом оставалась женщиной с присущими ей страхами.

– Так что, устроить тебе экскурсию по леднику? – предложил Даниил, подлив масла в огонь. – Он может стать твоей предсмертной гостиницей.

– Не надо, – отказалась Прокопьева. – Без экскурсии обойдемся. Что вы хотите знать?

– Сначала мы расскажем все, что знаем сами, – проговорила Алла.

И мы поведали Прокопьевой о наших подозрениях, зародившихся в интернет-кафе, и о том, что узнали о ней. Рассказ получился сбивчивым, концы с концами никак не желали связываться, логических линий не было совершенно.

– Теперь вы расскажите нам все четко и внятно, объясните то, что нам непонятно. И тогда, может быть, мы оставим вас в живых. Но вероятность маленькая. Сами понимаете почему. Вы же не простой человек… – развел я руками.

– Неплохую вы проделали работу, – похвалила нас Прокопьева. – В общем, основное вы поняли правильно. Ладно уж, расскажу вам все. Тем более что уже нет больше смысла что-то скрывать. Сегодня судьба оборотней решится и без меня. Моя миссия, можно сказать, выполнена до конца. – Женщина приосанилась и прекратила изображать из себя бедную учительницу, не понимающую, почему ее похитили и привезли в лес.

Мы расселись на пеньках вокруг Прокопьевой, как зрители в театре. Однако руки ей решили не развязывать. Неизвестно же, на что она способна.

– Эта история началась в момент моего рождения… – вонзив взгляд в землю, процедила географичка.

Лилия Владимировна была выходцем из очень уж необычной семьи. В ее предках числился не кто иной, как тот самый Охотник на оборотней, в честь которого в нашем городе поставили памятник. За три века, минувших с момента убийства оборотня, державшего в страхе все Холодные Берега, утекло много воды, и мир претерпел множество изменений. Распалось министерство по отстрелу оборотней, цари сменяли друг друга, произошли отмена крепостного права, революция, война и многое другое. С такой динамикой жизни люди старались просто выжить, им уже было не до оборотней, которые, кстати, затихли и не давали о себе знать.

Все эти события постепенно стерли из памяти людей доблестного охотника Прокопьева, избавившего город от оборотня. Оставался неизменным лишь памятник, и то он пострадал – во время войны неподалеку упала бомба, и осколками задело постамент, изувечив то место, где была написана фамилия.

Жители Холодных Берегов передавали из поколения в поколение историю об Охотнике, но со временем она обросла такими подробностями, что правды в ней осталось совсем немного.

Рассказ гулял от уха до уха, от младших к старшим, постоянно видоизменяясь. Охотник превратился в мутанта, стрелявшего в оборотней стрелами, сделанными из лунного камня, приехал он в Холодные Берега на кабриолете и гонялся за оборотнем с помощью «телепортической воронки». Ну, и все такое прочее, в том же духе.

Голую правду знали немногие – только потомки Прокопьева. В их семье существовала традиция сохранять эту фамилию при любых обстоятельствах. Если рождалась девочка, то, когда она, повзрослев, выходила замуж, муж посвящался в страшную тайну относительно происхождения жены и брал ее фамилию. Очень ценили Прокопьевы свой знаменитый род, но не оглашали правду. Почему? Ответ прост: мало-помалу власть стала принадлежать оборотням. Если бы они узнали о том, что в живых остался кто-то из Прокопьевых, мгновенно бы их уничтожили. Так и жили Прокопьевы, страшась за свою жизнь, и тихо ненавидели оборотней, занимавших все больше руководящих постов в городе. Прокопьевы предполагали, что оборотни хотят захватить власть над людьми и именно поэтому берут к себе «под крылышко» своих. Да, и мэр Холодных Берегов был оборотнем. Для маскировки он всячески реконструировал памятник Охотнику на оборотней и очень любил писать в газеты статьи о том, что памятник облагораживают, сохраняют память о старине… Одним словом, оборотни, стоящие у власти, скрывали свои истинные лица и отводили от себя все подозрения. Но загадка – для чего? Скорее всего они ждали какого-то момента, чтобы сплотиться и открыто объявить о себе. А может, им не было смысла открываться, ведь оборотней все равно меньше, чем обычных людей, и справиться со взбунтовавшимся народом они не смогли бы. Есть еще такой вариант: оборотни сами не знали, что они оборотни, и сбивались в стаи интуитивно.

В момент, когда родилась Лилия Владимировна, пробило ровно двенадцать ночи. Никто не знал, какого именно числа она родилась – первого или второго июля. На следующий день в газете написали, что в двенадцать ночи над городским зоопарком прогремел гром, и молния ударила в загон с волками. Сгорели все волки до единого. Это событие произвело две сенсации. Первую – среди жителей Холодных Берегов. Все гадали, как такое могло случиться, если учесть, что небо было чистое и молния возникнуть из ничего просто не могла. Вторая сенсация была семейной – Прокопьевы знали, что молния, убившая волков, – особый знак. Когда в семье Охотников рождается тот, кому предстоит стать Великим Охотником, новорожденного окутывают тайны. Например, родиться он должен непонятно какого числа, но обязательно летом. А главное условие – молния, бьющая в чистом небе и убивающая целую стаю волков.

– Быть тебе великой, – произнесла мать Прокопьевой и поцеловала ноги дочери, когда ту принесли в палату на кормление. Врачи сразу же мать отругали, ведь новорожденных целовать запрещается, чтобы не занести им какую-нибудь инфекцию.

Девочка росла с мыслью о том, что она – избранная. У нее был особый дар – она чувствовала оборотней. К своему изумлению, Лилия Владимировна все чаще и чаще замечала перевертышей. Они были везде – выступали по телевизору, ходили по городу, а один из них – Егор Шатров, то есть я, учился в классе, которым она руководила.

Все оборотни, которых видела Лилия, не знали о своей крови. Они рождались, жили и умирали, так ни разу и не перевоплотившись. У них не было толчка для двойной жизни. А некоторые из них поступали так, как мой отец, – уходили из семьи, для того чтобы не просыпались инстинкты и не наступало кровопролития.

Лилия Владимировна чувствовала, что оборотни постепенно объединяются в стаи. Например, обычным людям с виду казалось, что по улице идет группа подростков, и лишь посвященные видели их вторую сущность, то, что они не просто подростки, а самые настоящие оборотни. Многие компании вообще не знали, что их компания является таким специфическим сообществом. Опять же – никто друг с другом не делился тайной своего происхождения, а подавляющее большинство попросту не догадывалось, кто они на самом деле.

Однако компаний скрытых оборотней становилось все больше и больше, а когда в Холодных Берегах начали происходить похищения женщин, Прокопьева не на шутку задумалась над положением. Все похищения говорили об одном: похититель – оборотень. Иначе почему на месте похищения оставались волчьи следы, постепенно переходящие в человеческие? И по какой причине рядом валялась волчья шерсть?

«Надо что-то делать», – подумала Прокопьева, промучившись несколько дней и бессонных ночей, одолеваемая мыслями о серьезной проблеме, нависшей над городом и, может быть, над миром. Кто знает, а вдруг наступит эпоха оборотней? Этого никак нельзя допустить.

Решение пришло спонтанно. Возвращаясь домой из гостей, географичка шла через подземный переход. Ее словно что-то толкнуло в сторону, и она увидела девочку-подростка, продающую книги по магии, сборники разных заговоров, рассказов о необъяснимых явлениях и все в том же духе. Прокопьева автоматически пробежалась глазами по лотку и остановила взгляд на книге «Как завладеть чужим разумом». Отдав деньги за книжку в невзрачной обложке, женщина пришла домой и стала ее читать. Содержание было примерно таким, как мне рассказывала моя мама, – о том, как запрограммировать человека.

Вначале Прокопьева отнеслась скептически к советам, которыми была насыщена книжка, но ради интереса решила испробовать их и в школе как-то раз послала сигнал первому двоечнику класса Мишке Чашкину. Чашкин, сам от себя не ожидая, поднял руку и вышел к доске отвечать урок на тему «Полезные ископаемые Урала». Мишка встал у доски и растерялся. Знать ничего по теме не знает, а к доске вышел… Зачем? Что заставило его поднять руку? Непонятно.

Удивленная не меньше Чашкина, Прокопьева на радостях поставила мальчишке «тройку» и, чтобы удостовериться в своих способностях, принялась периодически посылать приказы ученикам. Все посылы действовали безотказно. Срабатывали без сучка и без задоринки. Прокопьевой даже становилось страшно от мысли, каким могуществом может быть наделен каждый, кто купил в переходе такую же книжку.

«А что, если посылать приказы сразу нескольким людям?» – задумалась однажды Лилия Владимировна и попробовала запрограммировать двух учеников одновременно. Снова получилось, и опять женщина поразилась своей власти над людьми. Правда, иногда посылы группе не срабатывали, но Прокопьева была упорна, идя к своей цели, не опускала руки и, не разочаровываясь неудачами, оттачивала мастерство. Вскоре она уже могла давать приказы целому классу! Например, ей с легкостью удавалось заставить школьников молчать на уроке или остаться после занятий и вымыть класс без нытья, возмущений и забастовок под дверью директора, то есть под ее собственной дверью.

(Но следует заметить, что не одна географичка такая умная. Тот же самый прием – слова-стимулы – мы использовали сегодня вечером, когда Даниил поинтересовался у нее, который час. Прокопьева тогда потеряла бдительность и тем самым позволила нам себя схватить. Мамина книжка нам помогла.)

Вскоре Прокопьевой пришла в голову и вовсе гениальная идея: с помощью посылов захватить над людьми власть и вычленить из них оборотней, собрать вместе всех перевертышей. Но как это сделать? Как послать всей стране (или даже миру) слово-стимул?

Ответ на свой вопрос географичка узнала, понаблюдав за жизнью учеников. Что делают все подростки и вообще все люди? Как можно одним махом послать сигналы всем? Через музыку. Прокопьева решила, что можно вложить слова-стимулы в текст песни и таким образом донести до людей посылы. Метод слов-стимулов женщина усовершенствовала, и вместо того, чтобы мысленно топать ногами, она закладывала в слова специальный код, заменявший удар ногой: если вычленять из песни отдельные слова, то они выстраивались в предложения-приказы. Произносить слова могла уже не только Лилия Владимировна, а еще и ее подчиненные. Но они сами не знали, где именно в тексте скрыты стимулы.

По сути, идея Лилии Владимировны была хорошей и достаточно хитрой. Но помимо достоинств в ней были и существенные недостатки. На создание и раскрутку группы нужны деньги. Много денег. А где их взять? И знакомых певцов, которые согласились бы нести в массы слова-стимулы и отлавливать оборотней, у Прокопьевой не было.

И все же отказываться от своего плана она не хотела. Идея захватила ее, только о ней она и думала круглыми сутками, просчитывала мельчайшие ходы и даже начала сочинять тексты песен…

Нашей Охотнице (вернее, охотнице за нами) крупно повезло. Как-то раз она собрала с учеников деньги в помощь пострадавшим от очередного теракта и отправилась в банк, чтобы перевести деньги на счет благотворительной компании. Стоя в очереди, сквозь окно женщина увидела респектабельного мужчину, выходящего из престижной иномарки, и поняла: этот мужчина родился человеком-волком. Он являлся директором банка и, главное, был скрытым оборотнем, то есть он не знал о своей крови. Долго не раздумывая, географичка выследила директора, а когда рядом с ним никого не оказалось, напала на него и в самом прямом смысле слова приперла к стенке, вытащив из сумки серебряную стрелу. Опешивший директор схватил мобильный телефон и собрался вызвать охрану, но Прокопьева выбила из его рук трубку и произнесла специальное магическое слово, которое помогало доказать скрытому оборотню, что он – оборотень. Посчитавший сначала, что встретился с сумасшедшей, директор с изумлением смотрел на свою руку: она увеличивалась в размерах и быстро обрастала шерстью, а следом за ней и ноги мужчины становились гигантскими, ступни разорвали туфли из змеиной кожи…

После этого продвижение Прокопьевой к цели происходило стремительно. Напуганный страшным открытием, банкир выделил женщине необходимую сумму для создания группы. Географичка его буквально шантажировала, пугая тем, что обнародует происхождение банкира. Ему, состоявшемуся в жизни человеку, создавшему семью и достигшему хорошего положения в обществе, крайне не хотелось всего этого лишиться. Кто стал бы вкладывать деньги в банк, принадлежащий оборотню? И неизвестно, что сделала бы его жена, узнав, что живет с оборотнем и мало того – рожает от него детей… таких же оборотней, как он… Вот уж проверочка была бы так проверочка на крепость отношений!

Музыкантов шантажистка буквально взяла с улицы. Прогуливаясь по городу, она отлавливала взглядом привлекательных юношей-оборотней и проводила с ними ту же процедуру, что и с банкиром. Парни слушались Прокопьеву, которая до полусмерти запугала их тем, что знает слово, от которого они навечно могут стать оборотнями и к прежней жизни уже не вернутся. Так была создана попсовая молодежная группа «Вкус крови». В тексты песен ее руководительница Лили вставляла слова-стимулы, действующие только на оборотней. Обычные люди слушали песни и не реагировали на них, а оборотни, скрытые и открытые, повинуясь непонятному чувству, знакомились друг с другом, не подозревая, что они не просто дружат, а собираются в стаи благодаря словам-стимулам, которые проскакивали в текстах любимых песен.

Для начала Прокопьева планировала уничтожить всех оборотней России, а потом уже заняться зарубежьем.

И вот однажды к ней в кабинет географии заявился Даниил. По его мнению, он сильно запугал Прокопьеву, когда потребовал, чтобы она воздействовала на своего ученика Егора Шатрова и отвела в лес. Но Прокопьева не испугалась ни грамма, только сделала вид. Однако просьбу Даниила постаралась выполнить.

Ей самой было выгодно, чтобы мы, оборотни – чистокровные, метисы и скрытые, – собирались в стаи. Даниил только помог ей.

На концерте, посвященном Дню города, Прокопьева перевоплотила музыкантов для того, чтобы слова-стимулы имели больший эффект. Обычные люди не заметили, что им поют песни оборотни (Лилия Владимировна над этим тоже постаралась), а оборотни вживую донесли до своих сородичей усиленные стимулы. Перевоплощения на концертах Прокопьева проводила регулярно, считая, что на оборотней лучше воздействовать в виде оборотней, а не через компакт-диски, кассеты и другие музыкальные носители.

Лилия Владимировна придумала грандиозный финал – собрать на концерте абсолютно всех оборотней и разом их убить. Над тем, как именно убить, то есть над способом убийства, она думала долго. И наконец придумала.

Она выступила по телевизору на музыкальном канале и в каждую свою фразу старательно вкладывала слово-стимул с содержанием: прийти такого-то числа по такому-то адресу. Песни, выступление по телевизору (кстати, именно ночью потому, что большинство оборотней ведут ночной образ жизни и не любят спать по ночам, страдают бессонницей и занимаются кто чем: одни гуляют, другие принимают снотворное, а третьи… смотрят телевизор), гастроли в разных городах, диски, кассеты – все это затронуло каждого россиянина, и каждый хотя бы один раз слышал слово-стимул. Но обычные люди услышали и пропустили мимо ушей, а оборотни, получив «команду», стали сбиваться в стаи. Объявление в Интернете тоже действовало только на оборотней, которым нужно было собраться и поехать туда, где состоится концерт.

Местом массового уничтожения оборотней должна была стать наша школа.

Перед летними каникулами географичка-директриса объявила сбор денег на ремонт школы. Все ученики покорно сдали деньги, но первого сентября никто не увидел каких-либо изменений во внешнем и внутреннем виде школы. Что за ремонт и где делала его Прокопьева, никто не понял. Некоторые даже предположили, что у себя дома. А деньги пошли на забор вокруг школы.

Лилия Владимировна придумала такой план: возвести вокруг школы забор, подвести к нему водопроводные трубы, а когда наступит время, надо будет всего лишь нажать пальчиком на маленькую кнопку и привести в действие адскую машину, которая со стороны совершенно не привлекает внимание.

Конструкция забора весьма оригинальна. После нажатия кнопки в час икс забор, идущий сплошной стеной вокруг громадного по размерам школьного двора, должен будет начать трансформироваться. Двойные его стены разложатся, второй слой поднимется вверх, сделав забор в два раза выше. Очень высоким! Затем активизируются трубы. С немыслимым напором вода, как задумывалось, польется из труб, которые скрываются под второй частью забора, и превратит школьный двор в самый большой в мире бассейн. Причем вода тоже необычная – определенное время она настаивалась на серебре.

Серебряная вода как таковая полезна для людей – она убивает вредные микробы, дезинфицирует жидкости. Следует заметить, что перед тем как приступать к приготовлению серебряной воды, Прокопьева проконсультировалась с учительницей химии и выяснила одну вещь: мнение людей, что серебряная монетка или ложечка, опущенная в стакан воды, моментально убивает все микробы, – глубокое заблуждение. Само по себе серебро в воде не растворяется. Чтобы ионы металла сделали воду целебной, надо окунуть в нее какой-то хитроумный прибор, способствующий химической реакции воды и серебра.

Итак, серебряная вода полезна для людей. Но не для оборотней! Помимо микробов, она убивает и оборотней! Решив, что серебряных стрел и пуль на всех оборотней, пришедших в назначенное время на концерт, не напасешься, Прокопьева и изобрела столь интересный способ для расправы – бассейн с серебряной водой.

– Ровно в двенадцать ночи начнется концерт. Придут все оборотни, которые о нем узнали. По моим подсчетам, их будет не менее пятнадцати тысяч. И всем им предстоит искупаться в убийственной воде! – демонически захохотала Прокопьева. – Мои певцы споют новую песню! В нее я вложила самые сильные слова-стимулы! Все скрытые оборотни на время превратятся в волков, и их убьет серебро. Жалко, что оно действует на вас, перевертышей, только тогда, когда вы в своем истинном обличье… – посетовала географичка. – На всякий случай я установила на механизме таймер, и в назначенное время кнопочка сработает. И вырастет забор вокруг обезумевшей толпы, и откроются трубы, и польется смертельная вода… Все, пришедшие на концерт, умрут страшной смертью! Они загорятся, расплавятся в воде, смешаются с ней и погибнут! Я одним махом уничтожу пятнадцать тысяч оборотней! Будет красивый финал! Вы представляете, какая я великая? Представляете? – Глаза Лилии Владимировны лихорадочно блестели.

– Представляем, – кивнула Сухова. – Лилия Владимировна, вы… самая настоящая дура.

– Это еще почему? – вскинулась Прокопьева.

То, что у нее в роду были охотники на оборотней, мы и узнали с Аллой тогда в интернет-кафе. На одной страничке имелась маленькая заметочка о старинном Охотнике, где называлась его фамилия – Прокопьев. Сопоставив все факты, мы поняли, что географичка как раз из его семейства. На сайте, который нашла Алла, был еще и старый портрет этого Охотника. Несмотря на плохое качество репродукции, внешнее его сходство с нашей Лилией Владимировной было потрясающим. Странно, что информацию о Прокопьеве оказалось получить так легко, но никто не догадался отремонтировать постамент памятника и выбить на нем имя Охотника снова. Наверное, тут не обошлось без нашего оборотня-мэра. Могу только предположить, что ему было выгодно, чтобы никто не смог найти родственников человека, в честь которого поставили памятник, не всколыхнули интерес общественности к оборотням вообще. Или он действовал из других соображений, но главное в них было все равно одно: загадочный лик Охотника всегда должен быть окутан тайной.

– Конечно, ты дура! – закричала Сухова. – Ты же не подумала, что на концерт могут прийти обычные люди!

– Как ты смеешь убивать моих сородичей? – взревел в свою очередь и Даниил. – Ты… ты… Гореть тебе в аду!

В общем, мнения разделились. Сухова и Прокопьева считали, что умереть надо только всем оборотням. Выглядело это довольно смешно, если учесть, что они сидели на пеньке возле логова оборотня и, собственно, около самого оборотня. Или даже около двух…

Мое же мнение было двойственным. Я тоже хотел, чтобы оборотни умерли, чтобы они никогда не терроризировали людей. А с другой стороны – я же сам почти оборотень! Вот уж ситуация… В этот момент я понял, что оборотни не так плохи, как кажутся. Да разве они, то есть мы, виноваты, что родились оборотнями?! Перед рождением кто-то спрашивал наше мнение? Разве перед нами стоял выбор, кем появиться на этот свет – оборотнем или человеком?

Разгневанный Даниил внезапно набросился на Прокопьеву. Одним махом разорвал веревки, связывающие женщину. Она оказалась свободной.

– Ну, давай сразимся, истребительница оборотней! – прорычал Даниил. – Я разорву тебя на части, отомщу за всех нас!

– Не надо мстить, еще не поздно все исправить! – влезла между Прокопьевой и Даниилом Алла. – Только пол-одиннадцатого, до концерта еще полтора часа! Остановитесь!

Даниил отбросил Аллу в сторону, чтоб не мешалась. Прокопьева отскочила на три шага назад и приняла воинственную позу. Уперлась ногами в землю, задрала одну штанину и отцепила от специального крепления на ноге серебряную стрелу.

Кто бы мог подумать, что при ней имеется грозное оружие?

– Хочешь смерти, жалкий зверь? – рассмеялась Прокопьева. Я прямо не узнавал ее. Из ничем не примечательной учительницы она превратилась в женщину-воина. Как интересна жизнь! Никогда не знаешь, что скрывают окружающие. – Я помогу тебе умереть. Как помогу и твоим сородичам. Но для начала сделаю вот что… Попрощайся со своим волчонком!

Не успел я сообразить, что к чему, как Лилия Владимировна сделала сальто, ловко прыгнула за мою спину и сзади схватила меня за горло, приставив к кадыку наконечник серебряной стрелы.

– Что, страшно? – прошипела она мне в ухо.

Не дожидаясь моего ответа, Даниил завыл жутко и протяжно. Прокопьева даже вздрогнула и едва не проткнула мне горло своей стрелой.

– Вас посадят в тюрьму! – пропищал я.

– Молчать, волчонок! – Географичка сильнее сжала мое горло. – Здесь всем командую я!

Напряжение возрастало. Казалось, что разведенный еще в начале разговора костер разгорелся сильнее. Блики прыгали по испуганному лицу Аллы, по оскалившемуся Даниила и по усмехающемуся Прокопьевой. По моему, наверное, тоже прыгали, но я себя со стороны не видел.

Даниил по-волчьи расхаживал вокруг нас с Прокопьевой, смотрел ей в глаза и рычал. Вязкие слюни капали на землю. Мы с учительницей повторяли его движения. Вернее, это она меня крепко держа в руках, крутила, а я, находясь в какой-то прострации и до конца не осознавая происходящее, подчинялся ее действиям.

– Да что же ты делаешь, сумасшедшая! По тебе «Ковалевка» плачет! – прокричала Сухова и на всякий случай заплакала. «Ковалевкой» назывался дом для душевнобольных, расположенный на окраине Холодных Берегов.

– Отпусти его! – потребовал Даниил. – Ты и я – взрослые люди, не впутывай в наши дела ребенка. Давай сразимся один на один.

– «Взрослые люди»? – передразнила его Прокопьева. – Да будь ты человеком, ничего этого не случилось бы! И мне без разницы, какой у кого возраст. Арифметика тут проста: твой Егор – оборотень, и я должна его убить. Ты сам напросился, потребовал сражения. Вот и сражайся, зверь! – с вызовом произнесла географичка, тяжело дыша мне в ухо. – Я уничтожу всех до единого, у кого в крови есть хоть одна капелька крови перевертыша! Уничтожу! Вот увидите!

– Убей лучше меня, а сына не трогай! – взмолился мужчина, прижав волчьи уши к голове, как делают это собаки.

– И до тебя очередь дойдет, не переживай! – «успокоила» Прокопьева Даниила и решительно занесла надо мной стрелу. Мысленно я просчитал траекторию движения стрелы и с ужасом осознал, что она вонзится прямиком мне в сердце.

Даниил замер, с ужасом взирая на стрелу. Затем начал нерешительно переминаться с лапы на лапу, принимая какое-то решение.

Я закрыл глаза. Сейчас я умру…

Говорят, что за секунду до смерти перед внутренним взором человека проносится вся его жизнь. Неправда. Кроме страха и тупого ожидания смерти, нет ровным счетом ничего. Ни о чем не думаешь. Только боишься. В голове пусто. Знать, что тебя сейчас убьют, – довольно глупое состояние.

Даниил зарычал. В его рыке можно было различить жалобные нотки.

– Не надо, не надо… – повторял он.

– Лилия Владимировна, что вы делаете? Опомнитесь… – говорила Алла.

– Пожалуйста, не делайте этого… – просил я. При всем желании я не мог вырваться. Она держала меня очень крепко. Моя жизнь висела на волоске.

– Убью, – спокойно сказала Прокопьева и, взяв стрелу покрепче, начала ее движение по направлению к моей груди.

Стрела взметнулась в воздухе, намереваясь вонзиться в мое сердце.

Мне конец.

Выстрел прозвучал неожиданно. Его я ждал меньше всего.

Хватка Лилии Владимировны ослабла. Стрела с шелестом упала на сухие листья. Следом за этим звуком я услышал тихий мягкий шлепок. Я сразу же понял, что произошло. Осторожно обернулся, догадываясь о том, что увижу за спиной. Прокопьева лежала на земле рядом со своей заветной стрелой и тяжело дышала, глядя широко раскрытыми глазами в звездное ночное небо. По ее белому свитеру расползалось кровавое пятно – темная кровь стремительно вытекала из раны. Лицо Прокопьевой покрылось испариной, которая блестела в свете костра. Из груди моей классной руководительницы донослись хриплые булькающие звуки.

Я перевел взгляд на Даниила. Он смотрел то на меня, то на кровавое пятно географички, то на стрелу, лежавшую в листьях.

Мы с Даниилом взглянули на Аллу. Она в свою очередь смотрела на Прокопьеву. Девушку била крупная дрожь. В руке она держала пистолет.

– Я… убила ее… – пробормотала Алла и выпустила оружие. Оно упало рядом со стрелой. Очень символично.

Качаясь из стороны в сторону, девушка подошла к нам поближе.

– Я ее убила… Убила… Боже…

Лилия Владимировна зашевелилась. Сжалась калачиком. В ее глазах отражалась полная луна. Мы склонились над ней.

– О… о… охотники… всегда… всегда умирают незаслуженно… такова наша участь… – вырывались слова изо рта моей учительницы географии. Она тяжело, прерывисто дышала. – Вопреки всем… законам жизни… плохие… убивают хороших… Как это… смешно… Но знайте, обязательно найдется кто-то, кто все же уничтожит вас, поганые волки… Вам нет места на земле…

Лилия Владимировна вздрогнула. Замерла на несколько секунд и обмякла. Ее руки покоились поверх раны на груди.

Мы молчали. Даниил закрыл глаза географички и пощупал пульс.

– Она… мертва… – как-то удивленно сказал оборотень.

«Потомственная охотница на оборотней умерла», – подумал я.

Алла заревела.

– Не плачь, девочка, не плачь… Ты поступила правильно. Я благодарен тебе. Она хотела убить моего сына.

– Меня посадят в тюрьму за уби-и-ийство… – прорыдала Алла. – У-у-у-у… Зачем я это сделала? Я не подумала… Я хотела помочь… Ужас…

– Не плачь. Не бойся. Я… возьму ее смерть на себя, – вздохнул Даниил. – Мне нечего терять. Я – оборотень, зверь… Все будут думать, что ее просто утащил оборотень в свое логово…

– Господи! Я убийца… Я не верю… Надо же, я убила человека… Нет, я не верю…

– Чем ты ее? – поинтересовался я, все еще ощущая на шее холодное прикосновение стрелы. До меня тоже еще не совсем дошло, что ради меня убили человека. По-настоящему убили!

– Серебряной пулей…

– Серебряной пулей? – удивился я. – Она же действует только на оборотней…

– Сама по себе пуля действует на всех. Не важно, серебряная она или нет. Пуля всегда остается пулей. Человека хоть серебряная, хоть золотая, хоть обычная убьет, – ответил за Аллу Даниил. – Ну, а оборотням серебряная страшна вдвойне…

Алла промолчала.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, – обнял я девушку. – Я твой должник.

Уже потом, вспоминая этот разговор, я думал, что все происходило как-то неестественно. Как в каком-то фильме. Надо было говорить что-то другое… Но я сказал именно так: что я должник.

Сухова утерла слезы и улыбнулась:

– Если идти, то идти до конца. Тогда, в палате, я же дала обещание, что помогу тебе когда понадобится. Вот и помогла… Убила человека…

Даниил накрыл тело Прокопьевой ветками и подошел к нам.

– Мы должны успеть в школу до полуночи, – произнес он. – Я не могу позволить, чтобы мои сородичи погибли.

– А может, не надо их спасать? – устало спросила Алла. – Может, оно и к лучшему?

– А что, если среди них будут на концерте обычные люди? – Даниил представил Алле ее же аргумент.

– Но Прокопьева говорила, что слова-стимулы действуют только на оборотней.

– Объявление в Интернете могли прочитать не только оборотни, но и обычные подростки, – проговорил Даниил. И добавил: – Вы же прочитали.

– Но мы далеко не обычные… – уже не так уверенно проговорила Алла. – Егор оборотень, я тоже имею к вам отношение.

– Все равно спасти невинных надо, ведь среди тех, кто пришел на концерт, есть и скрытые оборотни. Помнишь, Прокопьева рассказывала про директора банка? Если бы она не доказала ему, что он оборотень, он так бы и прожил всю жизнь, не зная о своей крови… Подумай, Алла. Подумай!

Алла растерялась. А когда все осмыслила, сказала:

– Едем.

И мы поехали.

Как назло, когда мы уселись в машину Аллы, она вдруг забарахлила – категорически отказалась заводиться. Наша компания собралась идти до школы пешком, но Алла еще раз решила крутануть ключом в замке зажигания. Драндулет чихнул пару раз и заурчал мотором. Мы запрыгнули обратно в салон и на полной скорости помчались в город.

На территории школы гремела музыка, яркими огнями светились разноцветные прожектора, периодически крики фанатов-оборотней заглушали музыку. Действо чем-то напоминало июньское: именно в то время в школе проходят выпускные вечера, из школьного двора так же громко раздается музыка, а округа освещается прожекторами…

В углу школьного двора сейчас располагалась огромная сцена. Тысячи фанатов ждали своих кумиров и «разогревались» под мелодии менее известных диджеев. С очень большим трудом нам удалось протиснуться к входу в здание школы. Как только мы оказались внутри, сразу стало тише. Можно было спокойно разговаривать и слышать собеседника.

– До двенадцати осталось двадцать минут, – сообщила Алла.

– Где же может находиться эта проклятая кнопка? – озадачился Даниил.

Я подумал и ответил:

– Прокопьева же была директором школы. Скорее всего кнопка где-то в ее кабинете.

– Бежим туда! – скомандовал Даниил.

Мы ворвались в комнатушку секретарши, после которой следовал директорский кабинет. Нас ждало огромное разочарование: дверь оказалась закрытой.

– Вот черт! – воскликнула расстроенно Алла.

Даниил схватил тяжелый стул, на котором обычно сидела секретарша, и с размаху ударил им по двери. Безрезультатно. После второго удара она сотряслась, а после третьего и распахнулась.

Мы бросились в разные углы кабинета искать таинственную кнопку. Я первым делом заглянул под крышку стола. Обычно, судя по фильмам, там располагаются всякие секретные кнопки. Но ничего похожего там не наблюдалось. Так же, как и под крышками остальных столов в кабинете.

В поисках кнопки Алла принялась вытряхивать со стеллажей папки, документы, книги и тетради, но ее поиски тоже не увенчались успехом. Девушка беспомощно развела руками:

– Нету кнопки! Куда же Прокопьева могла ее спрятать?

– Может, под столом секретарши? – предположил я.

Алла ринулась в комнату секретарши, залезла под ее стол, и по отчаянному вздоху, раздавшемуся оттуда, я понял, что там кнопки тоже не обнаружилось.

– Смотрите-ка, а это что? – спросил Даниил, выползая из-под стола директрисы. В руках он держал какую-то тетрадку. – Она была приклеена под дном одного из ящиков…

Мы стали изучать тетрадку. Лилия Владимировна тщательно записывала в нее, сколько и с кого взяла денег. На одной из страниц стояла сумма расходов, необходимых на возведение забора. Я тут же сделал вывод, что «ремонтных» денег на него никак не хватило бы, а значит, Прокопьева снова шантажировала банкира или другого денежного оборотня, и к «ремонтным» деньгам прибавились «спонсорские». Несомненно, в другое время содержимое тетрадки могло представлять определенную ценность, но не сейчас.

– Где же эта чертова кнопка?! – воскликнула Алла и от злости ударила кулаком по столу.

И одновремено в моей голове что-то щелкнуло, я панически закричал:

– А сейф? В сейфе мы не смотрели!

Тяжеленный с мощными стенками сейф стоял в углу кабинета на четырех ножках и хранил в себе самые ценные школьные документы.

– Как мы его откроем? У нас нет ключа и шифра, – запаниковала Алла.

– Зато у нас есть сила оборотня! – напомнил я. – Мне кажется, изготовители сейфов не проверяют свою продукцию на то, сможет ли ее открыть оборотень.

Даниил, принявший по пути в школу облик человека, снова превратился в зверя и, тяжело ступая лапами, приблизился к сейфу.

– Торопитесь! Время! Время! – подгоняла его Алла, переминаясь от волнения с ноги на ногу.

Даниил взялся за ручку сейфа и попытался ее повернуть. Ручка не повернулась. Замок не выламывался. Оборотень поднапрягся и еще раз приложил усилия. Ручка снова выдержала напор, но на этот раз жалобно заскрипела. Даниил, пыхтя и отдуваясь, вцепился в злосчастную ручку и с воплем: «А-а-а!» повернул ее. Внутри сейфа что-то протяжно взвизгнуло, и дверца распахнулась.

Все внутреннее пространство сейфа было завалено бумагами, папками и прочей школьной ерундой. Никаких кнопок в нем не наблюдалось.

Мы вывалили на пол все бумаги. И тут на самом дне обнаружилась странная белая пластиковая коробочка.

– Что это? – дрожащим голосом спросила Алла.

– Не знаю… – хором ответили мы с Даниилом.

Оборотень осторожно взялся за коробку и приподнял ее. И мы увидели красную кнопку. Вокруг нее мигали переплетенные проводами лампочки.

– Это она? – не верила Алла.

– Наверное, – сказал я.

– А как ее отключить?

– Вот таймер. Что, если сбросить все установки? – вслух поразмыслил я. – Давайте попробуем. Тем более у нас нет другого варианта…

И мы стали нажимать на все кнопки таймера. До сих пор не знаю, кто нажал на верную, но главное, что на дисплее вместо красных цифр 00.00 наконец высветилось «OFF».

– Без одной минуты двенадцать, – произнесла, глянув на часы, Алла. – Через минуту мы узнаем, та это кнопка или нет…

И вот секундная стрелка наручных часов Аллы стала тоже приближаться к цифре 12. Мы втроем с замиранием сердца смотрели на заветную кнопку и слушали тиканье часов. Затем раздался бой настенных часов. Каждый из нас начал считать удары:

Один… Два… Три… Четыре…

Алла скрестила пальцы.

Пять… Шесть… Семь… Восемь…

Я весь вспотел. Мои руки тряслись. Даниил взял меня за руку. Я почувствовал, что он дрожит.

Девять… Десять… Одиннадцать… ДВЕНАДЦАТЬ!

Со стороны школьного двора послышался удар гитарных басов и развеселые крики.

– Не видим ваши руки-и-и! – закричал в микрофон знакомый голос солиста.

Радостно завизжали фанаты «Вкуса крови» и, как мне представилось, замахали руками в ответ на слова солиста. Заиграла одна из их ужасных песен.

Никаких звуков раздвигаемого забора не было, вода из него не лилась. Никто не горел в серебряной воде и не рассыпался в прах. Мечта Прокопьевой, что пепел оборотней удобрит цветочные клумбы школьного двора, не сбылась.

– Мы все сделали правильно? – с неверием в голосе спросила Алла.

– По-моему, – откликнулся Даниил. – Надо же…

Таймер высвечивал все то же «OFF». Красная кнопка не приходила в действие. Школьный двор не превращался в гигантский бассейн, наполненный серебряной водой.

Мы вышли из кабинета и поднялись на крышу школы. С высоты четвертого этажа стали наблюдать за концертом группы «Вкус крови». Как и задумывалось Прокопьевой, фанаты превратились в оборотней. Они пробыли в этом облике двадцать минут, а потом приняли прежний вид. Скорее всего Лилия Владимировна рассчитывала, что за эти двадцать минут все, кто находился сейчас на школьном дворе, утонут и сгорят…

Фанаты визжали от восторга. Им не хватало места на школьном дворе, и часть из них стояла за пределами забора, некоторые залезли на его верх и сидели там, как воробьи…

Мне кажется, Прокопьева не предупреждала певцов, что готовит оборотням свой смертельный сюрприз. Они погибли бы вместе с остальными… Как жестоко.

Нас, потных и разгоряченных, обдувал холодный ветерок. Я стоял лицом навстречу ветру и вдыхал воздух полной грудью. Впервые за последние несколько месяцев я чувствовал себя легко и свободно, не был отягощен мыслями и проблемами, все загадки были разгаданы. Из приготовленных Юриком серебряных пуль пригодилась только одна. Она спасла жизнь мне, но погубила мою классную руководительницу… Если бы не эта пуля, я был бы уже мертв и, накрытый ветками, лежал бы сейчас в лесу. Правда, погиб бы не я один, а еще и те, кто пришел на концерт «Вкуса крови», – тысячи человек…

Надо же, как все порой неожиданно поворачивается в жизни. Сегодня мы с Аллой намеревались убить оборотней из «Вкуса крови». Мы думали, что вся проблема именно в певцах, а оказалось, что они – тоже жертвы. Прокопьева шантажировала и пугала юношей. И многих других, в том числе и взрослых. Она грозилась убить и обнародовать правду о происхождении этих людей. А вышло все по-другому…

Наверное, когда-нибудь найдется другой человек, который захочет изничтожить всех оборотней. Их ведь немало, они повсюду. Нужно только присмотреться. Или, может, и присматриваться не стоит? Пусть все живут, как жили раньше, и скрытые оборотни не узнают о своем происхождении. Вероятно, и мэр Холодных Берегов не в курсе, что является оборотнем. Да что там далеко ходить – я сам до недавнего времени думал, что мой отец просто так бросил свою семью. А оказалось, он оставил нас с мамой ради моего благополучия…

В наше время быть оборотнем стыдно. Впрочем, не так стыдно, как неприятно. Очень уж это проблематично, не правда ли? Но, в конце концов, мы же не виноваты, что родились оборотнями. Оборотни тоже хотят жить!

Дорогие ведьмы, не читайте никогда заклинаний! Или хотя бы не держите в доме кошек, которые в самый ответственный момент могут прыгнуть на книгу и сбить вас с чтения. Вы сами можете из-за этого пострадать! Так же, как пострадали ваши коллеги, похищенные впоследствии моим отцом…

Прошел год с тех пор, как закончилась история, одним из главных героев которой была моя классная руководительница. Она хотела убить моих сородичей, а также, косвенно, ни в чем не повинных фанатов «Вкуса крови». Но пострадал только один человек – она сама. Не знаю, что стало бы с ней, если бы она выжила… Наверное, Прокопьева с утроенным усердием принялась бы разрабатывать планы уничтожения оборотней. Не знаю. И думать об этом не хочу.

Я благодарен Алле за то, что она выстрелила в географичку, когда она хотела меня убить. Иначе я бы погиб. В бою всегда так бывает – один погибает, другой выживает. На этот раз повезло мне. Я буду жить и радоваться, что выжил я, а Алле часто будут сниться по ночам кошмары. Из-за меня. Мне стыдно. Я чувствую себя виноватым, но ничего не могу поделать. Прокопьеву не воскресить.

С Аллой мы встречаемся редко, потому что при встрече неизменно вспоминаем о том, что нас связывает, а переживать заново осенние события не очень хочется. Пусть даже и в мыслях. Лучше бы поскорее стереть из памяти ужасные воспоминания и начать новую жизнь.

Когда прохожие нашли в одном из переулков свитер Прокопьевой, милиция списала ее исчезновение на очередное покушение оборотня. Куда Даниил дел тело, мне неизвестно. Но как-то раз он обмолвился, что похоронил директрису неподалеку от своего логова.

У Прокопьевой не было ни мужа, ни детей. Она не успела продолжить свой род. Следовательно, Охотников больше нет. По крайней мере из рода Прокопьевых. Но я чувствую, что битва между Охотниками и оборотнями только началась.

Я часто думал, почему слова-стимулы не действовали на меня, ведь я тоже слушал иногда песни Прокопьевой. И однажды понял: они все-таки действовали! Ведь я сбился в стаю – обрел отца-оборотня.

В нашей школе новая учительница географии и новый директор. На эти должности никто не хотел идти, считая, что занимать место умершего плохо. В школу приезжала комиссия и поразилась, когда обнаружила двойной забор и подведенные к нему трубы. Все до сих пор думают-гадают, что это за странная конструкция, и лишь немногие (вы теперь знаете, кто именно) в курсе, для какой цели она предназначалась.

Группа «Вкус крови» распалась. В Интернете больше нет ее сайта, афиши нигде не висят, гастроли не проводятся. Они словно исчезли. Конечно, как не исчезнуть? Песни им больше не пишут. Музыканты свободны. Их никто не шантажирует и не пугает окончательным превращением.

Новые компакт-диски больше не выходят, клипы тоже. Постепенно поклонники «Вкуса крови» забывают об этой группе и переключают свое внимание на другие музыкальные команды. Я слышал, появилась новая группа «Мертвые слезы»… Название многообещающее, да и тексты чем-то похожи на те, которые писала для «Вкуса крови» Прокопьева. Мне немножко страшно, но буду надеяться, что группой не руководит двойник моей учительницы.

Я все так же люблю луну, ночь и делать из одеяла или пледа «гнездо». Теперь я понимаю, что мной просто руководит кровь.

Кстати, о крови. Не так давно все мальчишки нашего класса проходили медкомиссию для военкомата и, кроме всего прочего, мы сдавали кровь. В моей крови обнаружилась аномалия. Врачи в панике хватались за голову, устраивали консилиум, темой которого была эта самая аномалия. Они задавались вопросом, почему кровь, принадлежащая Егору Данииловичу Шатрову, как бы смешана и имеет два химических состава. Ответа ученые мужи не нашли и решили поместить меня в больницу, чтобы проводить надо мной исследования.

Когда мама узнала об этом их намерении, она не выразила никаких эмоций, словно много лет ждала чего-то подобного. Мамочка не спеша собралась и поехала в больницу. Там с помощью слов-стимулов отвела от себя внимание, затем изъяла из папок листики с моими анализами и поменяла их на нормальные. А дома у нас состоялся крупный разговор. Мама рассказала мне все… что я и без нее узнал год назад. Она думала, что я неадекватно восприму эту информацию, а я успокоил ее, объяснив, что давняя тайна для меня уже не тайна. Теперь мама морально готовится к встрече с Даниилом. Я молю бога о том, чтобы наша семья вновь стала полноценной. Я очень хочу сидеть по вечерам на диване между папой и мамой и впервые за свои почти что шестнадцать лет чувствовать себя счастливым… Как выяснилось, мама не так уж проста – она давно уже поняла, что, когда Даниил назвал себя «зверем», это не было шуткой. Наверное, любящее сердце подсказало…

Отца я нашел, а вот собаку потерял. В один ужасный день я вышел гулять с Принцем, он сорвался с поводка и убежал. И больше не вернулся. Я долго ходил по улицам, звал его. Потом дал объявление в газету. Но все безрезультатно. Принц исчез. В принципе к тому все и шло. В последнее время он стал вести себя странно: рычал на меня, без конца скулил, царапал когтями пол… От знающих людей я слышал, что собака не может жить на одной территории с животным сильнее и крупнее ее, например, с волком. И Принц убежал. Надеюсь, он нашел себе других хозяев и попал в руки к хорошим людям.

Сейчас у меня каникулы, а значит, много свободного времени. Я часто хожу в лес и любуюсь луной, наслаждаюсь ночью. Я отдалился от своих прежних друзей – мне стало неинтересно с ними общаться. Они ведут себя, как дети. У них на уме только школьные оценки, подражание разным кумирам и желание стать любимчиками учителей. Мне же нужна только луна и ночь. А еще лучше – лунная ночь.

Даниил научил меня азам превращения. Оказывается, это так легко! Надо всего лишь перекувырнуться и представить себя волком. И все, дело сделано. Хорошо, что я просто так перевоплощаюсь, для удовольствия, без цели кого-либо загрызть.

Трудно описать, как это замечательно – сидеть на полянке в теле волка и выть на полную луну, прислушиваясь к собственному вою, который проносится по всему лесу и проникает в сердца напуганных людей.

Подумать только, я – оборотень.

Интересно.