ALEXANDER VON SCHONBURG

Alles, was Sie schon immer liber Konige wissen wollten, aber nie zu fragen wagten

ROWOHLT BERLIN

В оформлении использованы фрагменты фотографий королевы Елизаветы II, короля бельгийцев Альберта II, бывшего короля Непала Гьянендры и фотографии из личного архива автора

Королева Мария, бабушка теперешней королевы Англии, урожденная принцесса Текская, имела странную привычку. Каждый раз, интересуясь делами одного из своих подданных, она спрашивала: — Как дела у вашей бедной матушки? — Или: — Как дела у вашей бедной дочери?

Она часто произносила слово «бедная», и при дворе гадали, что именно она имела в виду. А все обстояло очень просто: бедным, по мнению королевы Марии, был всякий, кто не имел королевского происхождения. И как же она была права! При моей первой встрече с королевой Елизаветой II мне тоже пришлось в этом убедиться. Дело было накануне свадьбы принца Эдварда с Софи Рис-Джонс. Принц Эдвард, как младший сын королевы, не мог претендовать на государственный праздник, и королевская семья, вероятно, почувствовала большое облегчение от того, что эту свадьбу можно отметить как семейное торжество. В Виндзор была приглашена и куча немецких родственников. Среди них — внучатая племянница, принцесса Ирина Гессенская, и некий журналист, вот уже несколько недель жена — спросил мадам де Голль, чего она особенно ждет от предстоящей жизни на покое. Мадам де Голль ответила — тут надо представить себе ее английский с очень сильным французским акцентом:

— A penis!

Тишина. Неприкрытый ужас. Даже обслуга ошалела и замерла. Пока молодая королева не спасла положение и не перевела на нормальный английский то, что попыталась сказать мадам де Голль:

— А, поняла: happiness, счастья.

Но когда во время ужина я сидел рядом с королевой, то благодаря поданному перед этим сухому мартини ощущение, что я — на Страшном суде, уступило место какому-то задору. Я был готов разговаривать. Но о чем, собственно, разговаривают с королевой между закуской и главным блюдом? Ответ: поначалу вообще ни о чем. Я сидел в своем старом-престаром смокинге, к счастью любезно вычищенном одним из королевских слуг, и ждал, чтобы королева удостоила меня хотя бы одним словом. Или, по меньшей мере, взглядом! Но этого не происходило. Я оставался для нее пустым местом. Мне было не известно одно правило (кто-нибудь мог бы меня и предупредить!): беседа при английском дворе подчиняется другим законам, чем на континенте. Если в Европе весьма непринужденно разговаривают по очереди то с соседом справа, то с соседом слева, то здесь принято первую половину приема болтать со своим соседом с правой стороны, а вторую — с соседом слева. Я сидел слева от королевы. Когда она наконец повернулась ко мне, я уже был в некотором ступоре от шока. Поэтому при всем желании не могу вспомнить ни одной детали нашего разговора.

Еще одним апокалипсическим переживанием стали три четверти часа, когда в другой раз я достался в качестве собеседника за столом старшей дочери королевы принцессе Анне. В ее меню журналисты тоже занимают первое место. И вообще она не отличается особым человеколюбием. Ее отец однажды сказал, что единственные существа, к которым Анна что-то испытывает, жуют сено, имеют четыре ноги и оставляют много навоза. Поэтому я ожидал застольной беседы с принцессой Анной с решимостью человека, которому нечего терять. Результатом стал очаровательный вечер, а поскольку речь идет о встрече с наследницей королевы — это просто означает, что я пережил его без позора. Я выбрал простую стратегию выживания: говорил исключительно о лошадях.

Даже если мне удастся в этом месте устоять перед искушением и не описывать больше мой первый вечер в Виндзоре, все равно в этой книге мне придется приоткрыть некоторые тайны королевских особ. Хоть я и подозреваю, что тем самым нанесу ущерб описываемому институту. Ведь, в конце концов, как писал еще в 1867 году великий британский профессор государственного права, экономист и политический философ Уолтер Бейджхот, «тайна — это основа королевской власти, мы не имеем права проливать на нее свет!». Наверно, потому даже самые убежденные республиканцы не могут устоять перед чарами королевских домов, что в нашем мире, ярко освещенном софитами и телекамерами, они являются последними институтами, обладающими еще хоть какой-то таинственностью. Сегодня быть «знаменитым» вообще ничего не значит. В наше время круглосуточных теле- и радиопередач, которые обещают всем и каждому стать богатым, известным и прекрасным, да еще с учетом неограниченных возможностей рассказать о себе в Интернете, «известность» перестала быть чем-то чрезвычайным. Мир полон известных личностей. Одни известны своим богатством, другие — красотой, третьи — достижениями или преступлениями, а некоторые известны просто своей известностью. Члены королевских семей — единственные, кто обязан славой только самому факту своего существования, которым ничего не надо делать, чтобы приобрести необыкновенную значительность. Как раз в наше время индустриальной пластиковой известности запертые ворота Балморала, Зарзуэлы и Фреденсборга[1] сохраняют последнее, настоящее очарование.

Становится ли это очарование меньше с каждым лучом света, попадающим во внутренние покои королевских дворцов? Когда в конце шестидесятых годов английский документалист Ричард Коустон получил официальный заказ королевского двора снять фильм, в котором члены королевской семьи должны быть представлены как «совершенно нормальные люди», то режиссер Ричард Аттенборо предостерегал его, что этим фильмом он навредит монархии. Аттенборо опирался на свой авторитет автора нескольких документальных фильмов о первобытных народах. «Весь институт монархии, — объяснял он, — держится на мистике вождя в его хижине. Как только какой-то член племени получает возможность увидеть эту хижину изнутри, система существования вождя становится неустойчивой — и от этого может погибнуть все племя».

А что случится, если на следующих страницах я расскажу, что представляют собой члены монарших семей, когда они находятся «среди своих», или выдам ласкательное прозвище, которым называют королеву Англии домочадцы? Безобидно ли это? Или нескромно? Или гораздо больше того? Египетские фараоны всегда имели два имени. Одно, которое знал народ. И одно тайное. Истории до сих не известны имена древних королей Сиама, в такой большой тайне они сохранялись.

Ну да ладно. Кузены и кузины королевы зовут ее Лиллибет, а муж пользуется правом на ласковое Сосидж (Сосисочка). В Древней Бирме эти строчки стоили бы мне головы.

Но времена меняются. Это видно уже по комнате, в которой я пишу. Я сижу за письменным столом из прессованной древесины, пол покрыт ламинатом. Единственная мебель в этой комнате — письменный стол, шкаф и кровать. Я нахожусь в пристройке пятидесятых годов к одному из крупнейших и старейших монастырей Европы — Хайлигенкройц (монастырь Святого Креста). Приехал я сюда, потому что вбил себе в голову, будто план моей книги надо писать в знаменитой библиотеке именно этого монастыря. А точнее, в ее роскошном барочном Золотом зале. Я представлял себе, как буду наносить эти строки на бумагу, вдыхая запах столетних книг. А вместо этого сижу в келье. Длительное пребывание в библиотеке без противогаза запрещено, так как хранилище поражено плесневым грибом. Единственные гости, которые в настоящее время вольготно себя чувствуют в библиотеке, называются rhizopus stolonifer, aspergillus glaucus и botrytis cineria. Единственный запах, которым там сейчас можно «наслаждаться», — запах терпентина (скипидара). Тысячи и тысячи книг очищают скипидаром, прежде чем, герметически упакованные, их отправляют в лабораторию, где грибы уничтожают гамма-лучами.

Не поражена ли идея королевской власти такими же грибами? Верит ли сегодня кто-нибудь в «величие» королей? Верят ли в него еще сами члены монарших семей? Эксцессы, которые время от времени позволяют себе принцы, не так уж сильно вредят королевской власти. Опаснее то, что короли, кажется, сами делают все возможное, чтобы стать банальнее. Они хотят быть как можно более обычными. Это не только «близость к народу», которой они все бредят. Они хотят «быть», как народ.

В июле 2007 года читатели испанского иллюстрированного журнала «Ола!» были поражены фотографиями королевской семьи во время летнего отдыха. Все давно привыкли к сделанным с помощью телеобъективов фотографиям папарацци, изображающим монаршую семью на борту яхты «Брибон». И вдруг — король Хуан-Карлос и его супруга София, словно какие-то простые жители города Вупперталя, устраиваются на общественном пляже и, соблюдая верность стилю, приносят с собой бутерброды, завернутые в алюминиевую фольгу. Этот «мессидж» следовало понимать так: смотрите, мы — такие же, как вы!

Когда наследник испанского престола принц Фелипе и его супруга Летиция дают интервью, то каждое второе предложение заканчивается словами «сото todo el mundo», то есть повторяемым как молитва заверением, что у них все точно так же, как «у всех остальных людей». Принц Чарльз и его сыновья в телеинтервью рассказывают о своих кулинарных привычках, о том, как они готовят яичницу и любят делать покупки в супермаркетах. Королева Нидерландов — демонстративно — разъезжает по столице на велосипеде, вместо того чтобы пользоваться услугами шофера. Сегодняшние короли изо всех сил стремятся производить впечатление обычных людей.

Не предают ли короли своей ассимиляцией с подданными единственную, действительно неоспоримую задачу, стоящую перед ними? Задачу как раз не быть обыкновенными? Или монархия вообще не нуждается во всей этой шумихе вокруг нее? Может, приподнятая завеса тайны, о чем предупреждал Аттенборо, вообще никак не навредит королевской власти, ибо король всегда остается королем и совершенно не важно, восседает ли он высоко над нами в мантии на троне, окруженный облаком фимиама, или выступает в кухонном фартуке в каком-нибудь кулинарном телешоу? Может, плотно закрытая палатка вождя нужна не для его, а для нашей безопасности? Так как помогает нам переносить его тайну? А может, королевская власть, когда монарх — глава и сердце государства, давно не существует? Уже просто потому, что такая королевская власть опирается на миропонимание, которого тоже давно уже нет?

Но с другой стороны, разве не кажется, что в начале XXI века поздновато заводить надгробную речь по королевской власти? Во всяком случае, она гораздо убедительнее прозвучала бы в начале двух последних столетий. Возьмем, к примеру, 1801 год: Франция после более чем тысячелетней непрерывной традиции освободилась от старейшей европейской наследственной монархии. В Англии Георг III окончил свои дни в смирительной рубашке. В Мадриде правил Карл IV, потому что действительно легитимный король, его старший брат Филипп, официально был объявлен безумным; в Копенгагене на троне сидел Кристиан VII, который больше всего на свете любил рубить на мелкие кусочки мебель в своем дворце, а в Санкт-Петербурге жил Павел I, который развлекался тем, что швырял тарелки через весь обеденный зал и с удовольствием наблюдал, как слуги все быстренько убирали. Совершенно очевидно, начало XIX века было самым неподходящим временем, какое только можно себе представить, чтобы ломать копья за сохранение наследственной монархии.

И сто лет спустя дело выглядит не намного лучше. XIX век закончился для королевских домов Европы убийством русского царя Александра II и императрицы Елизаветы Австрийской. XX век начался убийством Умберто I, короля Италии. Несколько лет спустя та же судьба постигла португальского короля Карла I и короля Греции. Первую мировую войну развязал шофер, свернувший в Сараеве не на том повороте и оказавшийся, к несчастью, как раз там, где стоял преступник с револьвером. Через несколько мгновений в открытом автомобиле лежали мертвый наследник престола и его супруга, моя двоюродная прабабушка.

А сегодня? Несколько слабых неомонархий, например греческая и персидская, исчезли, зато все остальные стоят так крепко, как этого не было уже с 1789 года. И хотя любой серьезный теоретик государственного права сочтет мысль о мистически-религиозной сути современной монархии достойной осмеяния, однако народ, далекий от теорий, не обращая на это ни малейшего внимания, во всей полноте проявил в годы «дианомании» свою тоску прямо-таки по средневековой идее королевской власти: когда принцесса Уэльская посещала какую-нибудь больницу, ей протягивали больных детей, чтобы она прикоснулась к ним. А все эти самодельные алтари, тысячи и тысячи записок с просьбами на воротах Кенсингтонского дворца после смерти леди Дианы, более трех миллиардов человек во всем мире перед телевизорами во время ее похорон — это что, симптомы массовой истерии? Или все-таки укоренившаяся в народе тоска?

Кажется, в сущности монархии есть нечто придающее ей иммунитет против всех нападок современности. После более чем двухвекового обстрела из всех орудий просвещения, либерализма, социализма, материализма и прочих бесчисленных «из-мов», а также после столетних усилий открыть все мировые тайны стало уже почти общим местом указывать на тоску современного человека по Божественному, необъяснимому, духовному. Безусловно, эта смутная тоска идет на пользу королевской власти.

Я не знаю, удастся ли мне в этой книге ответить на все возникшие у меня вопросы, особенно если я заберусь в такие чрезвычайно важные сферы, как сакральность монархии или содержимое сумочки королевы. Также я прошу о снисхождении, если мои размышления иногда прозвучат несколько непочтительно. Я бы не взялся за написание этой книги, если б не питал определенной слабости к королям. Вспоминаю, как девятилетним мальчиком разволновался, услышав, что на празднике по случаю пятидесятилетнего юбилея моего отца будет присутствовать «король Саксонии». Ожидавшийся гость, разумеется, не был королем в строгом смысле этого слова, он был маркграфом Мейсена, который был бы королем, если б Саксония осталась королевством, но для меня это не имело значения. Оказавшись наконец перед ним, я застыл от почтения, хотя, честно сказать, и был немного разочарован, увидев перед собой пожилого, ничем не примечательного господина, без короны и скипетра, зато с костылем.

Но при всей моей слабости ко всему королевскому я должен также признать, что не совсем свободен от антироялистского недоброжелательства, традиционного для моего класса, то есть того слоя, что находится непосредственно после королей. Ведь обычно предполагается, что знать испытывает особую симпатию к королям. Это распространенное в буржуазных кругах клише основано на классическом недоразумении. Для высшей знати, наоборот, куда типичнее некоторая враждебность по отношению к королевским домам. В истории Европы дворяне по большей части были злейшими противниками королей. И если императоры и короли окружали себя представителями высшего дворянства, то не потому, что особенно ценили их или тем более доверяли им, а лишь чтобы обезопасить себя и сделать кого-то из них сговорчивыми и послушными любезностью и наградами, а кого-то — лишить влияния унижениями.

Достаточно вспомнить, как обошлась с одним из моих предков, князем Михаилом Алексеевичем Голицыным, его повелительница… Он прогневал русскую царицу Анну Иоанновну тем, что женился на итальянской католичке. Когда она рано умерла (примерно в середине тридцатых годов XVIII века)[2], царица заставила его жениться еще раз. Однако на этот раз на своей шутихе, которая ко всему прочему, если верить описаниям того времени, была на редкость уродливой. Как заявила царица, свадьба должна была стать самым «курьезным маскера-дом», какой Россия когда-либо видела. По улицам Санкт-Петербурга моего предка и шутиху сопровождала гигантская процессия, ехавшая на свиньях, козах, собаках и коровах. Придворному поэту[3] императрицы поручили сочинить по этому случаю оду под названием «Приветствие дурацкой свадьбе». После венчания молодых доставили к месту их первой брачной ночи — огромному, специально построенному Ледяному дому. Царица проводила их внутрь великолепно украшенного «холодильника», приказала им раздеться и провести ночь в постели, вырубленной из ледяной глыбы. Оба едва пережили эту пытку. Зато царица повеселилась от души.

Я не совсем уверен в том, насколько удачным окажется мой эксперимент. Превратится ли в моем сердце все то, что я соберу о королях — все легенды и сплетни, — в кучку черепков или в памятник королям? С нетерпением жду результата.

Монастырь Святого Креста, ноябрь 2007 г.

Суаре в Париже. Мы находимся на высокогорье европейской социальной иерархии. При сутствуют мадам Ширак (супруга бывшего президента), Ли Радзивилл (сестра Джеки Онассис), кучка Ротшильдов, герцог Мальборо и один из многочисленных братьев саудовского короля. То есть все обещает приятный вечер.

Хотя здесь нет ни одного человека, кого особенно мучило бы чувство собственной неполноценности, все же чувствуется какая-то нервозность. Потому что почетным гостем сегодняшнего вечера будет самая, вероятно, гламурная в настоящее время монархиня мира. Королева Иордании Рання. Перед ее прибытием хозяйка дома говорит одному из молодых Ротшильдов:

— Да, еще один совет, королева не придает особого значения тому, чтобы с ней обращались как-то по-особенному. Следовательно, никаких слишком глубоких поклонов. Достаточно просто поцеловать руку.

Молодой человек хочет знать, надо ли при разговоре с королевой учитывать какие-либо тонкости.

— Ну-у… собственно говоря, нет. Она, как я уже говорила, совершенно простая. Но вам следует знать, что королева способна разволноваться по малейшему пустяку. Так что, пожалуйста, в разговоре будьте осторожны.

— Но известно же хоть что-то? Темы, которых лучше не касаться?

— Нет, нет, я же говорю вам, она совершенно простая, очень открытая, даже любезная. Правда, иногда она может что-то неправильно понять, тут уж надо быть внимательным.

— Ага, я понял, но когда точно не знаешь… Я хочу сказать, тогда все-таки сложно вообще о чем-то разговаривать. Ах да, кстати, как мне к ней надо обращаться?

— О, это было бы очень грубой ошибкой. Само собой разумеется, вам следует дождаться, когда она сама обратится к вам!

— Конечно, конечно! Итак, если я сижу напротив нее, положив ногу на ногу, в руке бокал…

Хозяйка постепенно начинает нервничать:

— На вашем месте я не стала бы сидеть, положив ногу на ногу!

Молодой человек, уже окончательно растерявшись:

— Может, лучше всего будет, если я сразу после еды незаметно исчезну? Или это всем бросится в глаза и произведет неприятное впечатление?

— Нет, нет, — отвечает хозяйка. — Ни в коем случае.

Вооруженные всеми этими, собственно, везде действующими правилами общения с королевскими особами, мы с нетерпением ожидаем прибытия ее величества Рании Аль-Абдаллы, королевы Иордании, супруги короля Иордании из династии Хашимитов и прямого наследника пророка Магомета, Абдаллы II беи Аль-Хусейна. Когда она наконец приезжает, в тончайшем платье от Хлоэ, почти без украшений, но зато с ослепительной улыбкой и сумочкой от «Гермес», то просит представить ей всех гостей. Вот очередь доходит до меня, я смущенно бормочу несколько невразумительных слов, а остаток вечера провожу в каком-то трансе.

Мне уже доводилось видеть одну или двух по-настоящему красивых женщин. Но Рання, королева Иордании, — это какая-то совершенно невероятная, ни с чем не сравнимая красота. В этой женщине есть шарм. И к тому же она умна. А еще эти волнующе надменные манеры. Когда к ней приблизился один из слуг с подносом, она отослала его, лишь поведя двумя пальцами.

Молодого Ротшильда, который весь вечер, как приклеенный, следует за ней и смотрит на нее влюбленными глазами, она не удостаивает и взгляда. Мне кажется, вот это в Париже и называют «стилем». Если в Париже о даме говорят, что у нее есть «стиль», это означает восхищение. Во время суаре, как и следовало ожидать, происходит неловкость. У кого-то хватает наглости заговорить с королевой о враждебности, которую питают даже в просвещенных арабских кругах по отношению к Западу. По реакции королевы видно, что ей неприятно это слышать, и она покидает вечер до десерта.

В принципе при общении с особами королевских кровей рекомендуется не говорить вообще ничего.

Тогда вы точно не допустите оплошности. Однажды я был свидетелем того, как кузен моей жены, «внушающий страх» принц Эрнст-Август Ганноверский, присутствовал на одном так называемом общественном мероприятии. Это был благотворительный концерт в помощь больным СПИДом, который ежегодно проходит в Немецкой Опере. Кто-то неосторожно уговорил главу дома Вельфов принять в нем участие. Мне довелось наблюдать, как один из представителей местного высшего света решил заговорить с ним.

— Как мне вас, собственно, называть?

Тот, даже не взглянув на него, ответил:

— Лучше всего никак, — тем самым хладнокровно высказав великую истину.

Его дядя принц Георг Ганноверский, много лет бывший директором школы-интерната Салем на Боденском озере, решил эту проблему иначе. Он никогда не упускал возможности лично принять участие в хоккейном турнире «Учителя против учеников», а его товарищи по команде, естественно, испытывали к нему большое уважение и мучились вопросом, как окликать его на поле. Кричать в пылу игры «господин директор», «ваше королевское величество» или просто «принц», понятное дело, нелепо. Поэтому он брал — на время игры — псевдоним: Макс Пумпе. Под этим именем легендарный и очень спортивный директор Салема вошел в анналы интерната.

В принципе все дело в мучительном недостатке немецкого языка, из-за которого невозможно ни к кому обратиться вежливо, если ты не знаешь его имени, ведь «господин» (mein Неп) звучит как-то по-официантски. Со времен барокко в немецкогово-рящих странах появилось такое множество обращений, что любому человеку, не очень разбирающемуся во всех тонкостях церемониала, просто невозможно найти правильную форму. Склонность немецкого языка фантастически усложнять формы обращения к сиятельным особам («ваше светлейшее высочество», «ваша княжеская светлость») привела к тому, что ни один человек, кроме гофмейстера, не может с уверенностью ответить на вопрос, как правильно обратиться к той или иной королевской особе. В результате все это становится невозможно сложным и ни одна форма не используется. Когда королева Швеции Сильвия однажды выступала в телепередаче «Спорим, что?..» (пожалуйста, представьте себе ее наморщенный лобик!), то ведущий Томас Готтшальк упорно называл ее «НоЬей» («ваше высочество») — что как раз и неправильно. В крайнем случае так можно назвать особ королевских кровей, находящихся на «периферии» королевской семьи. Есть только одно правильное обращение: «господин» (Herr). Или «госпожа» (Herrin). Строго говоря, титула выше, чем «господин», и не существует. Следовательно, королева — «госпожа», «Herrin», «Madam», «Madame», «Senora» или по-шведски «Mastarinna».

В Англии короля называют «Sire» (произносится «сайер»), королеву «Madam» (произносится «мэм»). Во Франции принятым обращением к главе дома Бурбонов было «Sire» («сир»), а к его супруге — «Madame» (что является, в сущности, сокращением от «Меа Domina», то есть «моя госпожа»). В Испании пользовались словами «Senor» и «Senora».

Кстати, в России в давние времена крестьяне обращались к царю на «ты», они говорили «царь» и «ты». Простому народу дозволялось также ласково называть государя «царь-батюшка».

Помимо обращения к коронованным особам есть и еще один крепкий орешек, который тоже не так-то просто расколоть. Что, собственно говоря, прикажете делать в непростой ситуации, когда надо что-то подарить королю или королеве? Ответ: или что-то абсурдно экстравагантное, совершенно ненужное и очень, очень дорогое. Или абсолютно копеечный шутливый сувенир. Но ни в коем случае ничего, что находится между этими двумя крайностями! Примером подходящего подарка королям может быть дар халифа Гаруна аль-Рашида, правившего в начале IX века огромной территорией от Инда до восточных вершин Атласских гор в Африке. Он был весьма польщен визитом посланника двора Карла Великого и поручил человеку из далекой западной страны передать от него королю франков белого слона. Слон по имени Абул Аббас пережил долгое путешествие и по прибытии в Аахен стал настоящей сенсацией при дворе Карла. Король был в восторге от этого подарка и любил брать слона с собой в поездки в качестве экзотического элемента. Много лет спустя Абул Аббас, к сожалению, подхватил пневмонию и скончался. В Аахене до сих пор гордятся, что именно в этом городе, севернее Альп, впервые появился слон.

Удачный подарок также привез Сигизмунд II, король польский, Фердинанду I, императору Священной Римской империи, при своем визите в Вену в 1540 году: рог мифического единорога длиной почти в два с половиной метра. Этот дар считался самой драгоценной вещью в мире до XVII века, пока занудливый датский ученый-натуралист по имени Оле Ворм не доказал, что рог сказочного животного, стоимость которого в золоте к тому времени уже во много раз превосходила его вес, на самом деле всего лишь бивень нарвала. До тех пор никто не сомневался в существовании «редкого» и «пугливого» животного, ему приписывали магические способности. Считалось, что единороги ведут уединенный образ жизни в волшебных лесах, где царит вечная весна и где есть озеро, в котором склонное к тщеславию животное с удовольствием любуется своим отражением.

Фердинанд I велел отправить рог в Инсбрук, чтобы первый скульптор страны, Сильвестр Лехнер, сделал из него богато украшенное произведение искусства. Сегодня «рог» можно видеть в сокровищнице Хофбурга в Вене, он имеет инвентарный номер XIV-2, что окончательно лишает его мистического ореола.

Если у вас под рукой нет единорога (или, по крайней мере, яйца Фаберже), то лучше не дарить королю что-то слишком дорогое. Этим вы только поставите его в неловкое положение, ведь, в конце концов, каждый подарок, как бы уродлив он ни был, должен где-то храниться, чтобы при возможном повторном визите его можно было показать (как ужасную миниатюру замка президента Индонезии, сделанную из белого золота, которую королеве Елизавете II однажды привезли из Джакарты). Также нежелательно дарить и животных. Во время государственных визитов королеве Англии все время навязывают разных зверей, от которых она из вежливости не может отказаться. Потом они живут в Лондонском зоопарке. Как, например, белый бык, которого зулусский король подарил ей в 1995 году во время ее визита в Африку; слон с оригинальным именем Джамбо (подарок президента Камеруна), а еще несколько черепах, три ленивца, два медведя-гризли, один крокодил и один карликовый гиппопотам.

Так как преподносить животных при государственных визитах уже становится традицией, чиновники, ведающие протоколом при Букингемском дворе, пытаются до начала поездки согласовать этот вопрос с принимающей стороной и уговорить не дарить живых зверей — ссылаясь на британские карантинные законы. Сама королева в качестве подарков берет с собой что-нибудь «личное» — шерстяные шали с шотландским узором или маленькие деревянные шкатулки для украшений (производства фирмы ее племянника Дэвида Линли). На слишком богатые подарки принципиально отвечают (что должно быть понято как недвусмысленный намек) подчеркнуто скромными ответными сувенирами. В поездке по Саудовской Аравии тогдашний кронпринц Абдулла настоял, чтобы принц Чарльз принял от него автомобиль «астон мартин» стоимостью почти в 130 000 евро. Чарльз в ответ подарил ему свою акварель. Имельда Маркос однажды презентовала ему быстроходный катер, принц вежливо принял подарок и (после свержения клана Маркосов) продал с аукциона в пользу одной из благотворительных организаций.

В самой королевской семье на Рождество принципиально делают друг другу только шутливые подарки. Когда на одном из недавних рождественских праздников в замке Сэндрингхэм королева раскрыла пакет от своего внука Гарри, то к большому веселью всей семьи вынула оттуда шапочку для душа с надписью «Lifes a bitch» («Жизнь — дерьмо»). Своему дяде Эндрю на прошлое Рождество Гарри подарил купальный костюм в виде набедренной повязки, ставший популярным благодаря Саше Барону Коэну в роли Бората. Как-то королева подарила своей сестре Маргарет маленькую подушечку с надписью «Нелегко быть принцессой». Маргарет понравилась эта подушка. Несколько лет тому назад в сувенирных магазинах появилась поющая рыба «Билли Басс», королева пришла в восторг, велела купить две дюжины и разослала на Рождество своим старым друзьям.

Когда «обычные» подданные делают подарки своей королеве (каждый год в Букингемский дворец присылают от восьми до двенадцати тысяч непрошеных, но красиво упакованных предметов), то для дворцовых служащих это означает только одно: работу! Ведь все подарки, каждый в отдельности, вначале нужно проверить на отсутствие взрывчатки, потом занести в каталог и где-то разместить. А затем один из секретарей должен еще написать вежливые письма с благодарностью. Но бывают и исключения. Недавно королева посетила госпиталь в Кингс-Линн (Норфолк) и получила в подарок от одной из пациенток, Бетти Хайд, банан. Королева восприняла это как знак очень большого внимания. Дело в том, что Бетти таким образом отблагода-рила королеву за банан, который ей, пятилетней девочке, подарила молодая принцесса Элизабет во время войны, когда посещала вместе со своей матерью больницу. Так что они все-таки существуют, подходящие подарки главам королевских семей. Но тут мы ступаем на очень тонкий лед. Нужно точно знать, что даришь.

Короли — очень своеобразный человеческий тип. До конца нам их никогда не понять. Чтобы, по меньшей мере, попытаться это сделать, я собираюсь систематизировать материал по этой теме.

16 августа 1923 года в лондонской ежедневной газете «Ивнинг стандард» было напечатано следующее объявление о приглашении на работу: «Требуется король. Предпочтительно из английской сельской аристократии. Заявления отправлять албанскому правительству». Поступило более семидесяти заявлений. К сожалению, большинство соискателей не принадлежали к сельской знати, а были жителями лондонских пригородов. Правда, среди них оказался также один депутат парламента от Консервативной партии и один американский фабрикант консервных банок.

В конце XIX — начале XX веков, когда Османская империя постепенно распалась, в Европе появилось несколько новых тронов, на которые надо было найти претендентов. После неудачи в Афинах несчастного короля Отто из дома Виттельсбахов корона Греции предлагалась, подобно прокисшему пиву, княжеским фамилиям по всей Европе. Наконец выбор пал на принца Георга фон Шлезвиг-Гольштейна.

Правда, он не хотел ехать в Грецию, но, когда его дядя, король Дании, пригрозил ему отказом в ежемесячном содержании, все-таки принял место.

Еще сложнее найти подходящего короля было Болгарии. Вначале на вновь созданный престол посадили Александра фон Баттенберга (из дома принцев Гессен-Дармштадтских). Но через семь лет его заставили отречься от престола, и затем Болгария получала только отказы. После третьего отказа (с благодарностью отклонили предложение один из русских великих князей, датский принц и румынский князь) положение болгарских эмиссаров, разъезжавших по всем замкам Европы, было практически безнадежным. Пока один из них не наткнулся в венской кофейне на принца Фердинанда Саксен-Кобургского. Превосходный кандидат. Двадцать шесть лет, приятной наружности, временно не у дел, обеспечен, немного тщеславен, имеет прекрасные родственные связи, а именно: с отцовской стороны с английским, а с материнской — с французским королевскими домами. Когда ему предложили болгарскую корону, он, недолго думая, торжественно ответил:

— Я считаю своим святым долгом как можно быстрее ступить на болгарскую землю.

Его тетя, королева Виктория, получив эту новость, телеграфировала из Виндзора своему премьер-министру, лорду Солсбери: «Надеюсь, что сведения отн. принца Фердинанда Кобургского в качестве кандидата неверны. Он совершенно не годится. Мягкий, эксцентричный, изнеженный. Прочитала в «Таймс». Необходимо предотвратить».

Фердинанд Саксен-Кобургский не стал особенно популярным королем. Тем не менее его внук Симеон, с которым мы ближе познакомимся в следующей главе, много лет спустя, после падения «железного занавеса» и развала коммунизма, на первых же свободных выборах в Болгарии был избран премьер-министром страны и привел Болгарию в Евросоюз.

Забавно, но вот Албания, самая отсталая из всех стран, искавших в то время короля, никогда не испытывала недостатка в кандидатах. В 1912 году страна получила независимость от Турции, и, когда великие державы решили ввести там монархию, о своей заинтересованности сразу же заявили кроме итальянского и французского маркграфов еще несколько династий. Король Югославии Николай Черногорский рекомендовал своего сына Мирко, Ватикан поддерживал принца Луи из династии Бонапартов, а из Каира о своей готовности занять престол заявил принц Ахмед Фуад. В конечном счете выбор пал на жившего в Потсдаме немецкого князя, служившего в кавалерийском полку прусской армии, Вильгельма Вида. Он был протестантом, а не мусульманином, или католиком, или православным. Учитывая этнически и религиозно разобщенную страну, от него ожидали определенного нейтралитета. Нельзя сказать, чтобы он был трудоголиком, тем более что его сколько-то юродный кузен, император Вильгельм II, предупреждал: любой, кто дорожит своим душевным здоровьем, должен обходить Балканы как можно дальше. Но Вильгельм Вид поддался настояниям своей жены, моей покойной тети Софии, урожденной Шёнбург-Вальденбург, которая была в восторге от перспективы стать королевой.

София была чрезвычайно любезным, однако несколько наивным человеком. В отличие, например, от царицы Семирамиды, устроившей кровавую баню, когда перед ее дворцом появились повстанцы, София, как только в Албании начались беспорядки, велела вывезти себя на море перед Тираной, чтобы оттуда поиграть возмущенному народу на арфе, в надежде таким образом успокоить его. К сожалению, на албанцев это не произвело ни малейшего впечатления: не прошло и шести месяцев после восшествия Вильгельма с Софией на престол, как им пришлось спешно покинуть страну на канонерской лодке императорского немецкого флота. Итак, албанцы снова принялись искать монарха. И в конце концов албанский трон захватил сын крупного землевладельца из албанской «глубинки» Ахмед Зогу. Человек, не только имевший, по свидетельствам современников, на редкость преувеличенное самомнение, но и ко всему прочему бывший одновременно и путчистом, и журналистом. Он числился свободным сотрудником лондонской «Таймс». Когда слухи о государственном перевороте в Тиране дошли до редакции «Таймс» и шеф отдела новостей посетовал, что их местный корреспондент не прислал отчета в Лондон, «Таймс» получила телеграмму с сообщением: «В Албании все спокойно. Король теперь я. Зогу».

Но через год и ему пришлось бежать.

И все же как стать королем, если не наткнешься в любимой газете на соответствующее объявление? Родиться будущим королем — еще не гарантия. Принц Чарльз ждет этого всю свою жизнь. Когда королева достигнет возраста своей матери, ему будет уже за восемьдесят, прежде чем он действительно сможет занять пост, к которому его готовили с детства. Особенно трагическим примером для Чарльза является Фридрих III Прусский, женившийся на старшей дочери королевы Виктории. Всю свою жизнь Фридрих стремился взойти на трон, он лелеял честолюбивые планы и хотел ввести в Германии либеральную, конституционную монархию по английскому образцу. Когда его отец наконец скончался, Фридрих просидел на троне ровно девяносто девять дней и в 1888 году умер от рака. Вместо него королем на несколько десятилетий стал его сын Вильгельм II, который и привел немецкую монархию к краху.

Очевидно, у мировой истории большое чувство юмора: слишком уж много случаев, когда те, у кого должность короля всю жизнь, как морковку, держат перед носом, никогда не становятся королями. Эразм Роттердамский считал, что больше всего годится на королевский трон тот, кто к нему не стремится. Нынешняя королева, Ричард Львиное Сердце, Генрих VIII и Елизавета I — похоже, для Англии это умозаключение верно. Не имеет значения, возьмем ли мы королей из документированной истории или королей из преданий, самыми прославленными, самыми знаменитыми, больше всего возбуждавшими фантазию художников оказываются всегда те, кто попадал на трон неожиданно — так и хочется сказать, «по вмешательству свыше».

Самый знаменитый легендарный король в нашем культурном ареале — это король Артур. Он был оруженосцем своего сводного брата, чистил его сапоги и носил за ним меч — и все-таки это именно ему, незаметному юноше, удалось извлечь из камня овеянный легендами меч. Самая известная фигура иудео-христианской истории, царь Давид, — простой пастух, даже не первенец. И все-таки именно его Бог избрал царем Израиля.

Идея о том, что при выборе королей не обходится без вмешательства Высших Сил, стара, как мир. Наиболее древний документ, известный письменной истории, в котором встречается слово «король» или «царь», — «Шумерский царский список» IV тысячелетия до Рождества Христова, начинается словами: «После того как царствие было ниспослано с небес…» Это — зерно так называемого Божьего благословения. Что при этом имеется в виду, лучше всего иллюстрирует одна странная история, рассказывающая о маленьком флакончике с маслом.

Осенью 1792 года, вскоре после провозглашения Франции республикой, в базилике Сен-Дени, где уже много веков находили свое последнее пристанище короли Франции, начались осквернения и разграбления могил, что по сей день считается одним из самых позорных эпизодов французской революции. Подзадориваемая солдатами в красных кепи истерическая толпа тараном проломила двери склепов. Первым «тираном», за которого принялась разбушевавшаяся толпа, оказался Генрих IV. Крышку его дубового саркофага подняли ломом, удивительно хорошо сохранившееся за сто восемьдесят с лишним лет тело поставили вертикально и, словно куклу, прислонили к столбу. Там он и стоял несколько дней, чтобы дать черни возможность выплеснуть свою ненависть. То, что осталось, потом сбросили в одну из двух трехметровых ям, вырьггых рядом с базиликой. За ним последовал Людовик XIII, правда, без долгих издевательств, потому что, говорят, он ужасно смердел. Трупу Людовика XIV вспороли живот, потом какой-то солдат сломал ему челюсть и вытащил из нее черный гнилой зуб, который показал исступленной толпе как боевой трофей. Это продолжалось до тех пор, пока всех до единого Бурбонов не выбросили из гробов и не подвергли осквернению. Запах, наверно, стоял ужасный. Все время поджигали порох, стреляли, надеясь таким образом очистить воздух. Так в честь королей Франции был устроен последний, весьма гротескный, салют. Добыча мародеров была ничтожной. По традиции французских монархов хоронили в простых саванах, без украшений и королевских атрибутов.

22 сентября 1792 года была провозглашена Республика. Через четыре месяца был обезглавлен Людовик XVI, спустя еще девять месяцев — Мария-Антуанетта. Могилы королей разрушили, трупы монархов кое-как зарыли, королевские регалии расплавили. Почти все символы более чем тысячелетней монархии уничтожили. И все-таки сохранился один невзрачный предмет, который внушал ужас депутатам Национального конвента. Революционеры были убеждены, что, пока он существует, их дело не доведено до конца.

Речь шла о крошечном флаконе, его высота составляла сорок два миллиметра, диаметр донца — двадцать девять миллиметров, а горлышка — шестнадцать. Он был сделан из простого стекла и наполнен красноватой жидкостью. В то время флакон был заключен в золотую дароносицу в форме голубя, с коралловыми клювом и лапками, и назывался Священной Ампулой. В ней находилось миро, которым был помазан на царствие король Меровингов Хлодвиг I после крещения. По легенде, епископу, подарившему Хлодвигу эту Ампулу с миром, ее принес голубь (как известно, в христианстве — символ Святого Духа). С восьмого века более тысячи лет все французские короли принимали помазание на правление именно этим миром из овеянной тайной Ампулы. Только тот, кто был миропомазан из Священной Ампулы, считался законным королем Франции. Этот ритуал взят из Ветхого Завета, потому что с помазания Хлодвига французская монархия, как и царствование Давида, считалась союзом с Богом. Каждое новое миропомазание обновляло этот союз. и хотя французская историография со времен Просвещения всячески высмеивала правдивость этой национальной легенды, однако остервенелость, с какой революционеры в 1793 году устроили охоту на Священную Ампулу, показывает, насколько она была популярна, ведь даже скептики верили, что в этом маленьком стеклянном флаконе содержится нечто сверхъестественное и необъяснимое, несущее в себе опасность для революции.

Итак, 16 сентября 1793 года Национальный конвент издал декрет — отправить в Реймс особого уполномоченного, бывшего протестантского пастора немецко-эльзасского происхождения по имени Руль, чтобы установить истинность Ампулы и уничтожить ее. 7 октября 1793 года население Реймса было созвано на бывшую Королевскую площадь, чтобы присутствовать при уничтожении Ампулы. Толпа жаждала еще одной расправы; с тех пор как Робеспьер пришел к власти, на центральной площади любого большого города всегда стояла наготове гильотина. Но в тот день казнили не человека, а кусочек стекла. К постаменту бывшей конной статуи Людовика XV приставили лестницу, особый уполномоченный Руль под барабанную дробь поднялся на постамент, показал ликующему народу Ампулу, которую назвал «святой детской погремушкой для дураков», произнес пламенную речь, взял у мэра молоток и раздробил Ампулу в мелкую крошку.

Несколько не столь оголтелых революционеров, которым не нравился план Руля, еще до его прибытия перелили, сколько смогли, мира из Священной Ампулы в другой флакончик. И прятали его до конца революции. Потом, до 1970 года, он находился в сокровищнице архиепископа Реймса. С 1970 года его можно видеть в городском музее Реймса под бронированным стеклом. Лишь это превращение в музейный экспонат лишило Ампулу ее магического ореола. А революционеры своим стремлением уничтожить флакончик только укрепили веру в его могущество.

Итак, что надо делать, если хочешь основать королевскую династию, которая должна просуществовать долго? Древние германские короли считали необходимым иметь Божественное происхождение. Когда в Европе установилось христианство, королю нужно было как минимум заставить народ поверить, что он получил свою легитимность «свыше». Без Божественной помощи и защиты ничего не получалось. Идея о Божественном происхождении королевской власти так же стара, как сама история человечества и — это доказал великий антрополог сэр Джеймс Джордж Фрейзер (1854–1941) — является идеей универсальной, присущей и жителям островов Тихого океана или африканским первобытным народам, и восточным высокоразвитым культурам. В племенных обществах наших доисторических предков, объясняет Фрейзер в своем знаменитом труде «Золотая ветвь», вождь тоже всегда был посредником между человеком и божеством. В архаических обществах, по Фрейзеру, вождь к тому же одновременно обладал и магической силой.

Это положение, вероятно, с одной стороны, пробуждало зависть, а с другой — было весьма щекотливым. Ведь от вождя ожидали, что он может вызвать дождь, солнце и гарантировать хороший урожай. Кроме того, ему приходилось заботиться и о здоровье племени. Если же ему что-то не удавалось, то, как мы еще увидим позднее, это могло иметь очень неприятные последствия.

Из истории древнейших народов, живших по берегам Ганга, Инда, в долине Междуречья, Нила, мы знаем: королей там или почитали как богов или считали наместниками богов. Наши знания о доисторических германцах очень неполны, но и здесь точно известно: предводители франков, англов и саксов вели свое происхождение от Вотана или Одина, Меровинги были даже немного оригинальнее, утверждая, что происходят от морского чудовища. Правда, распространение христианства нанесло тяжелый удар такому толкованию королевской власти. Теперь с ним боролись как с языческой ересью. Но старые идеи не исчезли, они продолжали жить в сознании народа. Христианству так и не удалось до конца истребить глубоко укоренившуюся веру в таинственную власть (и целебную силу) королей.

Королевская должность временами становится весьма тяжким бременем. И не только потому, что вся жизнь правителей пронизана и опутана ритуалом, словно своего рода смирительной рубашкой, но и потому, что мало радости быть посредником между Небом и землей и нести ответственность за все неустройства и беды на этом свете. Японские императоры уже довольно давно придумали хитроумную идею перекладывать тяжесть императорского достоинства на еще несовершеннолетних детей. Появление сёгунов, «мажордомов» японских императоров, ведет свое начало от отречения императора от престола в пользу своего трехлетнего сына. В некоторых областях Западной Африки еще и сегодня после смерти короля собирается семейный совет, чтобы решить, кто будет наследником. Несчастного, на которого падает выбор, хватают, заковывают в кандалы, бросают в хижину и держат там под арестом, пока он не согласится принять корону.

О сегодняшнем английском престолонаследнике номер два, принце Уильяме, известно, что временами он испытывает отвращение к предназначенному пути, похожее на чувства западноафриканских вождей. Когда он в семейном кругу однажды опять начал ворчать о том, что ему придется принять королевскую власть, то, как говорят, его младший брат Гарри нервно ответил: «Если ты не сделаешь этого, это сделаю я». Из чего, если верить Эразму Роттердамскому, однозначно вытекает, что Гарри непригоден к этой должности, а вот Уильям как раз и годится.

Мнением, что дети королей постоянно находятся под угрозой «отвратительного яда сверхугодливости», мы обязаны предку современной желтой прессы — ошивавшемуся при дворе Людовика XIV герцогу Сен-Симону. В этом, безусловно, что-то есть. Например, сохранились воспоминания о воспитателе Людовика XIV, рассказывающие, что он нередко отвечал «да», прежде чем его воспитанник успевал задать вопрос.

И при Габсбургском дворе в Вене лесть молодым эрцгерцогам цвела пышным цветом. Представители высшего общества, собиравшиеся в одной из венских кофеен, устроили себе развлечение из того, что всячески высмеивали это обстоятельство. Альфред Польгар даже придумал знаменитую игру «Эрцгерцог сдает экзамен». Один игрок изображал профессора по истории, другой — эрцгерцога. «Экзаменатор» должен был придумать для светлейшего экзаменуемого вопрос настолько легкий, что на него невозможно было ответить неправильно.

«Эрцгерцог» выигрывал, если ему удавалось все-таки дать неверный ответ. А «экзаменатор» — если, в свою очередь, умудрялся не только истолковать неверный ответ как верный, но и обосновать, почему он верен. Происходило это примерно так:

— Ваше императорское высочество, сколько лет длилась Тридцатилетняя война?

— Семь лет.

— Совершенно верно, ваше императорское высочество! Ведь в то время военные действия по ночам не велись, а это укорачивает продолжительность войны больше чем в два раза. Кроме того, по воскресным и праздничным дням объявляли перемирие, что тоже занимало немало времени. А если теперь мы подсчитаем еще и исторически документированные перерывы на переговоры, то получим фактическую продолжительность войны ровно в семь лет. Я вас поздравляю, ваше императорское высочество!

О времени, проведенном принцем Уильямом в Итоне, известно, что однажды один из его рисунков был выставлен в холле школьной библиотеки. Учителя не могли нахвалиться его творчеством. Какой же одаренный художник ученик Уильям Виндзор! Его картину сравнивали с абстрактным искусством Марка Ротко — принц был просто раздавлен. Он вовсе не собирался нарисовать «абстрактную» картину. Он просто попытался нарисовать дом.

Уильям и Гарри обязаны настойчивости своей матери тем, что при дворе постарались создать для них обоих по возможности «нормальную» школьную жизнь. Их не обучали, как бабушку, дома частные учителя, их не сослали, как дедушку и отца, в далекую Шотландию в интернат «Гордонстаун», пользующийся славой особенно строгого и жесткого учебного заведения. Они учились в Итоне, в школе, не только расположенной совсем недалеко от Виндзорского замка, но и гарантирующей, что там их не будут особенно выделять. Потому что здесь по традиции учатся наследники богатых аристократических родов и дети иностранных вельмож и правителей, так что все они в той или иной степени имеют привилегии.

Кроме того, учеников здесь не муштруют. Итон-университет для детей, с малышами тут обращаются, как с маленькими взрослыми. Да и выбор высшего учебного заведения для Уильяма — университета Святого Эндрю в Шотландии вместо Оксфорда или Кембриджа — объяснялся стремлением обеспечить ему по возможности спокойную юность, не отягощенную постоянным вниманием общественности. Вместе с несколькими друзьями, в их числе была и Кейт Мидлтон, Уильям снимал небольшой домик, где показал себя выдающимся кулинаром (спагетти с томатным соусом). Пресса по-прежнему уделяла ему мало внимания. Лишь раз в несколько месяцев в газетах появлялись фотографии, приводившие в восторг всю Англию: на них принц Уильям выходил из местного супермаркета, нагруженный огромными пакетами картофельных чипсов и упаковками пива по шесть бутылок, то есть любимыми продуктами среднего англичанина, за которые он, как взволнованно отмечала пресса, «расплачивался мелочью из собственного кармана». Очевидно, представления принца о жизни и удовольствии довольно близки представлениям его будущих подданных. Его страстью являются, прежде всего, мощные мотоциклы.

Первым мотоциклом Уильяма был спортбайк «дай-тона 600» (максимальная скорость 250 км/ч), потом он купил «хонду блэкбёрд» (максимальная скорость 280 км/ч). Постоянно сопровождающим принца сотрудникам охраны очень трудно не потерять его из виду во время прогулок. Уильяму доставляет огромное удовольствие «удирать» от своих официально ему положенных преследователей. И когда он вот так мчится по Лондону, случается, его останавливает полиция. Тогда он снимает шлем и берет у полицейских квитанцию на штраф, чрезвычайно довольный тем, что с ним обращаются как с «нормальным» человеком. Разочарован он бывает (а, как правило, именно так и происходит), если полицейские отдают ему честь и позволяют ехать дальше.

Основное внимание при воспитании королей по традиции уделяется не получению серьезного образования. Умение вести себя «в салоне» — вот главный «учебный предмет» королей. То есть надо всегда держаться дружелюбно, никогда не показывать своего настроения, постоянно изображать заинтересованность, даже когда приходится участвовать в смертельно скучных разговорах. Желая довести эти навыки до совершенства, при датском дворе разработали весьма эффективную методику тренировок: чтобы юные принцы и принцессы научились поддерживать неинтересную болтовню, они должны были тренироваться… с пустыми креслами. На креслах были прикреплены карточки с надписями вроде «английский посол», «епископ такой-то», «президент Верховного суда». Кто умеет разговаривать с мебелью, тот справится и с беседой в салоне.

В юности королеве Дании Маргрете и ее сестрам, кузенам и кузинам внушали, что когда они сидят в королевской ложе в опере, то в антрактах глаза всех зрителей направлены только на них и им надо показать, будто они оживленно обмениваются мнениями. И тогда они придумали считать шепотом до ста.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — говорила наследная принцесса.

— Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, — отвечала ей средняя сестра.

— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, — возражала младшая.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три! — утверждала в ответ разговорчивая наследница престола.

«Как увлеченно беседуют дети нашего короля», — перешептывалась, наверное, восторженная публика.

Обеспечить королевским детям сколько-нибудь спокойное детство всегда было довольно трудным делом. Николай Павлович, будущий император Николай I, не без юмора описал свое детство: «Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей, конечно, если не считать того, что каждому из нас сразу после рождения было положено иметь кормилицу, няню, двух горничных, четырех камеристок, медицинскую сестру, двух камердинеров, восемь слуг, двух лейб-гвардейцев и восемь кучеров».

Кстати, няни-воспитательницы — относительно недавнее изобретение. Когда читаешь о придворной жизни в XIX и XX веках, то всегда и везде — от близкого Веймара и до далекой Бирмы — наткнешься на неизбежную английскую воспитательницу, которая своей страстью к свежему воздуху, овсяной каше и чаю завоевала власть в королевских детских покоях. Вроде бы эту моду, распространившуюся по всему миру, ввела русская царица Екатерина Великая с ее любовью к няням-англичанкам. Если вспомнить, что вплоть до XIX века считалось совершенно естественным, что королевские дети жили как маленькие взрослые, с собственным штатом придворных и по строгому протоколу, то появление няни было благословенным новшеством.

Няни, в отличие от внушавших ужас гувернанток, происходили в основном из простых семей и со свойственной им в некоторых вещах категоричностью не очень-то церемонились с детьми. Легендарной личностью при прусском дворе стала Этель Говард, которая после службы в Потсдаме переехала ко двору японского императора и написала увлекательную книгу воспоминаний о Японии. Вероятно, она была своего рода Мэри Поппинс, твердо убежденной, что при прусском дворе детей уж слишком от всего оберегали. Свою первейшую задачу она видела в том, чтобы привнести в детскую немного благотворного беспорядка. Когда она узнала, что доверенные ей принцы никогда в жизни не видели снега, так как им не позволялось в холодную погоду выходить из дворца, то велела принести несколько ведер снега на верхний этаж потсдамского Нового дворца и устроила в детской комнате настоящую битву снежками.

В отличие от нянь, гувернантки вызывали у королевских детей ненависть. Как правило, они сменяли нянь, когда детям исполнялось лет семь. Обычно они происходили из «хороших домов», нередко из обедневшей знати, что вызывало у них потаенную, разумеется, не демонстрируемую враждебность и зависть к своим «господам». Досаду на свое положение между прислугой и придворной дамой они вымещали на детях. Гувернантки чувствовали свое социальное превосходство над нянями, завидовали, что дети привязаны к ним, и третировали их, как только могли, большей частью вместе с также ненавидимыми детьми домашними учителями. От гувернанток и домашних учителей принцы освобождались в основном, только когда вырастали и приходило время поступать в кадетский корпус. Принцессы оставались в их власти гораздо дольше. Лишь с середины XX века в королевских домах начали посылать мальчиков в интернаты, а девочек в пансионы, и надобность в гувернантках почти отпала. Няни же существуют и по сей день.

Симеон Болгарский, последний царь-дитя в Европе, воспитывался немецкой гувернанткой. Вспоминая свое детство, он говорит, что ей не хватало спокойствия в кризисных ситуациях, которым так славились английские няни его кузенов и кузин. Однажды во время очередного налета английских бомбардировщиков на расположенный на окраине Софии замок Врана две немецкие гувернантки с воплями влетели в его комнату:

— Быстро, быстро, одеваться, англичане!

Симеон вспоминает, что они вытащили его из постели и в спешке засунули обе ноги в одну штанину.

Симеон Болгарский — последний царь-ребенок в Европе, Я попросил его прислать мне фотографию, где он запечатлен юным монархом. Он прислал вот эту: царь в окружении солдат во время маневров в 1946 году, за несколько недель до его выдворения из страны

— Разумеется, я сразу же и упал, а они только приговаривали: «Посмотри, как испугался бедный мальчик!»

Он и по сей день обижен на них за эти слова:

— Я не испугался. Это они неправильно надели на меня брюки!

Симеону было шесть лет, когда он стал царем. Он царствовал до девяти лет, потом коммунисты выгнали его из страны, и остальную часть жизни он провел как царь в изгнании, то есть был королем без королевства. Я навещал Симеона в Болгарии, чтобы побольше узнать о том, в каких условиях растут короли, ведь в его случае воспитание неизбежно должно было сосредоточиться на самом главном, на идеальной сущности монарха, без внешних украшательств.

Некоторым Симеон II больше известен как Симеон Сакскобургготский. Под этим «гражданским» именем он вернулся после падения «железного занавеса» на родину, где его сразу же избрали премьер-министром молодой демократии. То, что он, когда-то свергнутый монарх, получил на свободных выборах пост главы правительства, делает его историческим курьезом.

Наша встреча происходит в замке Врана, уже упомянутой выше бывшей резиденции болгарских царей, на окраине столицы страны, Софии. Атмосфера скорее уютная, чем дворцовая. Вместо слуги в перчатках царь сам предлагает аперитив. Белое вино? Или ракию, настоящую болгарскую водку? Пожалуйста, ракию. Царь исчезает в кухне и возвращается с серебряным подносом, который не мешало бы срочно почистить. Царица, элегантная испанка, внучка маркиза де Кортина, пьет колу. Мы усаживаемся группой, которая так же хорошо смотрелась бы в каком-нибудь комфортном испанском пансионате. Только фотографии коронованных особ, в рамочках, с дарственными надписями, развешанные вокруг окон, напоминают о том, что мы вовсе не на загородной вилле известного доктора.

Я спрашиваю, помнит ли он, как его провозгласили царем. Его отец, царь Борис III, умер в 1943 году при загадочных обстоятельствах, вернувшись после переговоров с Гитлером.

— Я и сегодня ясно все вижу. Как в кино. Это было двадцать восьмого августа сорок третьего года. Моя сестра и я провели весь день за городом. Мы с гувернанткой пришли после долгой прогулки, тут передо мной появился один из адъютантов и вдруг обратился ко мне так, как обычно обращались только к моему отцу: «Ваше величество!» Когда мы приехали в Софию, весь город был увешан траурными флагами. У входа в замок Врана стояла моя мать, вся в черном, лицо закрыто черной вуалью. Она взяла нас обоих за руки и поехала с нами в собор Александра Невского. Там в гробу на возвышении лежал мой отец. Это было ужасно. В тот день кончилось мое детство.

Национальное собрание объявило шестилетнего Симеона царем Болгарии. Был учрежден регентский совет под руководством его дяди Кирилла. Через год в Болгарию вступила Красная армия. При советской оккупационной власти правительство князя Кирилла было разогнано и созван народный трибунал, который вынес тысячи смертных приговоров. Членов регентского совета, в том числе дядю Симеона Кирилла, казнили. Опекуном несовершеннолетнего царя, заточенного вместе с матерью и сестрой в замке Врана, назначили главного идеолога коммунистической партии.

Формально даже во время советской оккупации, с сентября 1944 по сентябрь 1946 года, Симеон оставался царем. Почему его не сместили? Почему его не постигла участь дяди?

— Потому что Советы понимали, что тогда начнется гражданская война. Прежде чем меня сместить, этому надо было придать легитимный характер, то есть провести референдум.

Это волеизъявление народа состоялось в сентябре 1946 года. Результат: 99,2 % болгар высказались против монархии, за республику. Были ли результаты фальсифицированы?

— Во-первых, да, конечно. А во-вторых, это не играет никакой роли. По нормам международного права референдум в оккупированной стране все равно недействителен.

Оливки, которыми нас угостил царь, уже съедены. Мы с царицей поделили их в высшей степени демократично. Из кухни в гостиную доносится запах семги, жаренной на гриле.

— Как раз тут, где мы сейчас сидим, — говорит царь, — нам через день после референдума сообщили, что мы должны покинуть страну. Нам следовало на поезде доехать до Турции, а оттуда — пароходом в Египет.

— А вы помните обстоятельства вашей депортации?

— Шестнадцатого сентября сорок шестого года руководство государственной коммунистической власти отвезло нас на вокзал. Моя мать не произнесла ни единого слова. Я полагаю, она была уверена, что мы никогда не доберемся до Стамбула, что нас убьют по дороге. Мы вошли в поезд. В нем было три вагона. При нас были два функционера-коммуниста в качестве сопровождающих. Посреди ночи поезд внезапно остановился. Визг тормозов я не забуду никогда. Нам было ясно: это случится сейчас. Они вытащат нас из вагона, расстреляют и где-нибудь зароют. Но неожиданно после трех или четырех невыносимых часов ожидания поезд поехал дальше. Только много лет спустя мне стало известно, что же тогда произошло. Машинист паровоза отказался вывозить своего царя из страны. И для того чтобы продолжить поездку, пришлось заказывать локомотив из Турции. Я так и не сумел выяснить, что сталось с тем машинистом.

Изгнание в Египте продлилось менее пяти лет. В 1951 году правительство Испании предложило болгарской царской семье поселиться в Мадриде. Когда царица-мать с двумя детьми въехала в мадридский дом на Авенида дель Валле, где семья живет и по сей день, Симеону было четырнадцать лет. Франко тогда выставил круглосуточный почетный караул перед их домом.

Я спрашиваю, какие главные принципы его воспитания ему запомнились. Рос ли он с сознанием, что будет царем?

— Мне внушали, что у других людей есть права и обязанности, а у меня — только обязанности. Каждый день мама снимала с меня стружку. Мы с сестрой придумали ей прозвище: Рубанок.

В том, что касалось его общественного положения, воспитание Симеона было несколько шизофреническим. В микрокосме дома и окружавших семью болгарских беженцев он оставался царем. А в макрокосме за пределами дома его приучали играть роль безымянного эмигранта. Покидая родные стены, он носил псевдоним Симеон Рыльский. По окончании школы его послали в Америку, в военную академию Вэлли-Фордж в Пенсильвании. Известную своей безжалостностью муштру этого учебного заведения он воспринимал как освобождение от гнета домашнего воспитания, что говорит само за себя.

Конец этой истории, как он выглядит сегодня, великолепен и немного печален. В шестидесятые годы Симеон вернулся в Испанию. Он стал бизнесменом и — не в последнюю очередь благодаря своим хорошим связям с монархами арабских государств — состоятельным человеком. Когда пал «железный занавес», Симеон сразу же приехал в страну, где когда-то был коронован. Его приветствовали только что не криками «Осанна!», за которыми, как известно, почти обязательно следует «Распни Его!». Симеон был избран премьер-министром Болгарии — ноша, какой не пожелаешь и злейшему врагу. Руководить правительством одной из самых отсталых стран Европы, не имея профессионального административного аппарата, на который можно было бы положиться, в стране, насквозь пронизанной коррупцией, с засильем мафиозных кругов в экономике, где государственные финансы находятся в безнадежном положении, а суды и полиция продажны… Даже для политически опытного человека это могло бы оказаться неблагодарной задачей. Симеон взял на себя эту задачу, выбрал курс жесткой экономии, чтобы приблизить Болгарию к маастрихтским критериям Евросоюза, и в кратчайшее время стал самым ненавидимым человеком в стране.

Вероятно, никто больше в новейшей истории не способствовал с такой последовательностью уничтожению царского ореола, как Симеон Сакскобургготский. Люди избрали его как чудо-творца, в чем чувствуется отзвук легенды о целебной силе королей. Но чудес не произошло. Можно было предвидеть разочарование народа. А обещаниями повысить уровень жизни и доходы, обещаниями, которые он конечно же не смог выполнить, он лишь усилил это разочарование. И хотя Симеон, как он сам говорит, «выполнил свою миссию»: Болгария стала членом Евросоюза, страна полностью реформирована, ее финансы «санированы», — его слава закончилась, точно так же, как его неприкосновенность. Многие болгары считают, что в результате радикальных экономических изменений они только потеряли, немало и таких, кто с ностальгией вспоминает «добрые старые времена» коммунистической поры. А виноват во всем этом, по мнению большинства болгар, Симеон, который оказался никуда не годным чудотворцем.

«Король царствует, но не правит». То есть он имеет право повелевать, но не руководить. Симеон нарушил это древнее правило. Может, ему стоило поступить так же, как Соня Ганди? Она ведь тоже происходила почти из королевской семьи. Ее тоже избрали премьер-министром, но после выборов она отошла на задний план, и благодаря этому ее авторитет остался неприкосновенным и не скомпрометированным политической деятельностью. То, что Симеон взял на себя личную ответственность, подставил собственную голову, было чрезвычайно благородно с его стороны, но сильно противоречило идее конституционной монархии, о которой он — по крайней мере, втайне — мечтал для своей родины.

За беседой мы добрались до десерта. Жаренную на гриле тыкву с медом он рекомендует посыпать орешками. Очевидно, это блюдо из османского наследия страны. На столе стоят взбитые сливки, купленные в магазине.

— Я выполнил здесь свою задачу и больше не покину эту страну, — говорит Симеон.

Меня интересует, не жалеет ли он, что выпал из верхних этажей политической власти. Он признается, что кое о чем, пожалуй, и жалеет. Но у него не было другого выбора. Всю жизнь его готовили к тому, чтобы нести ответственность за свою страну.

— Я… то есть… я имел в виду, Болгария не могла себе позволить сесть в лужу.

Эта маленькая оговорка, думаю я, покидая дом Симеона, объясняет, в сущности, все.

Совершенно безразлично, что делают королевские особы — охотятся, рисуют или философствуют, — они делают это с чувством собственной значимости. И даже пребывая в полном отупении, они не теряют его. Мой покойный шурин, князь Иоганнес фон Турн-и-Таксис, отличавшийся почти черным чувством юмора, рассказывал о шведском короле Карле-Густаве, что в беседах с ним рекомендуется частично «отключаться» и лучше всего разговаривать только об автомобилях. Чтобы быть уверенным в его внимании, полезно время от времени произносить что-нибудь нечленораздельное, вроде «тр-р-р». Я был уверен, что это — одно из обычных преувеличений Иоганнеса. Пока однажды не встретился с королем Швеции. Это было на Штарнбергском озере, в доме одного из немецких кузенов короля. Перед домом стоял новехонький «мазерати». Король говорил мало. Но если он говорил, то это звучало примерно так:

— Завтра мы поедем по автобану в Италию, тр-р-р!

Все дружелюбно кивали и продолжали разговаривать о своем. Спустя несколько минут король, радостно возбужденный, снова перебивал нас:

— А послезавтра мы проедем через Милан и дальше, во Флоренцию, тр-р-р!

Его жена, королева Швеции Сильвия, с доброй улыбкой поднимала на него глаза. Такой доброй, что это казалось почти сочувствием.

Когда датчане рассказывают о своем кронпринце, то они обязательно вспоминают один эпизод. Фредерик и Мэри нанесли визит в штаб-квартиру комиссии Евросоюза в Брюсселе, а потом Фредерик отвечал на вопросы журналистов. Согласен, вопросы были довольно банальны. Довольны ли они этим визитом и тому подобное. Но Фредерику удался редкий фокус — своими ответами он превзошел банальность вопросов.

— Этот визит… э-э-э… дал нам… очень много, — сказал кронпринц в протянутые к нему микрофоны, — в любом случае… э-э-э… мы все увидели… то есть физически. Мы также встретились с этими, как они называются… ах да, с комиссарами. Очень мило. Очень интересно! Я имею в виду — слушать их, когда мы сидели, выпивали и закусывали, как говорится.

Если вспомнить, как умна и образованна мать датского принца, то его косноязычие довольно неожиданно, тем более что его отец, принц Хенрик Датский, происходит не из такого уж древнего рода, чтобы это могло извинить его слабоумие.

Члены действующих королевских семей немного не от мира сего, что, собственно говоря, не такой уж недостаток. Это неприятно только для особ королевских кровей, подвешенных в своего рода «чистилище» между королевским прошлым и гражданским настоящим. Предки моей жены, например, почти исключительно короли и императрицы, среди них и святая Елизавета Тюрингская, и королева Виктория, то есть Ирина выросла в семье, привыкшей в течение тысячелетий жить во дворцах, а все необходимое в повседневной жизни получать из рук услужливой челяди. Но теперь вот уже два поколения Ирининой семьи вынуждены справляться с жизнью в обычном мире, к которому они вообще не приспособлены. Наследственная хилость ума во всем, что касается простых бытовых мелочей повседневной жизни, в наших кругах называется проблемой «дзр». «Дзр», то есть дочери знатного рода, разумеется, как никто достойны любви, но им приходится бороться с действительно очень неприятным в обычной жизни недостатком, который заставляет их, например (и открыл это первым вовсе не я!), садиться в поезд, едущий во Франкфурт-на-Одере, хотя им надо во Франкфурт-на-Майне. Кстати, об именах. Для особ королевских кровей имена, кроме, разумеется, самых популярных, то есть таких, как Виндзор-Маунтбаттены, Габсбурги, Бурбоны, Гогенцоллерны, Романовы, — это почти необъяснимая загадка, как квантовая физика для глухого от рождения. Я думаю, моя теща до сих пор не очень точно знает, как меня зовут: Шёнборн (как княжеских епископов), Шёнберг (как композитора) или все-таки Шёнбург.

С образованием у них тоже проблема. Собственно, только при французском дворе к образованию относились с некоторым уважением. В остальных странах оно с давних пор считается не совсем приличным, чтобы не сказать: вульгарным. Типичными для большинства европейских королевских семей являются скорее личности вроде последнего короля Саксонии, Фридриха-Августа III. Когда ему на выставке группы «Синий всадник» представили Франца Марка, король спросил его:

— Скажите, почему вы нарисовали коня синим?

— Я так вижу, ваше величество, — ответил художник.

— Бедняга! И давно это с вами?

Или взять короля Фердинанда I Австрийского, вошедшего в историю, к счастью, под прозвищем Добрый. Однажды на охоте он подстрелил орла. Когда ему показали его трофей, он был жестоко разочарован, что у орла только одна голова, ведь на гербе-то их две! Сколько ни ройся в исторической литературе, все равно найти удается только одну связную фразу, произнесенную Добрым Фердинандом: «Я король, и я хочу фрикаделек!»

В защиту королевских домов нужно сказать, что династическая матримониальная политика, которая в течение столетий зачастую сводилась к близко-родственным бракам, вряд ли способна создать великие умы. Убитый в 1914 году в Сараеве австрийский наследник престола Франц-Фердинанд Австрийский так сформулировал дилемму королев-ской брачной политики, одержимой «равенством происхождения»: «Когда кому-то из нас кто-то нравится, то в генеалогическом древе обязательно находится какая-то мелочь, запрещающая этот брак. Вот так и получается, что у нас муж и жена двадцать раз породнены друг с другом. А в результате половина детей — дураки и эпилептики». Он, о чем я еще расскажу, решился на «неравный» брак с простой графиней, моей прабабкой.

Королева Виктория поняла всю опасность родственных браков задолго до открытий генной инженерии. В одном из писем своей старшей дочери Вики, матери Вильгельма II (и прабабушке моей жены), она пишет: «Мне бы очень хотелось подыскать для наших детей темноглазых принцев и принцесс. Я все время вспоминаю слова, которые так часто повторял дорогой папа, что только благодаря некоторому несовершенству происхождения можно влить свежую кровь в нашу семью… Ведь эти вечные светлые волосы и голубые глаза делают кровь такой лимфатичной… Не следует свысока относиться к папиным словам, вспомни, как он всегда говорил: “Нам надо немножко сильной крови”».

Трудно поверить, что королева Виктория, когда писала это письмо, настолько точно представляла себе, что именно не в порядке с кровью английских королей. Сегодняшние исследования продвинулись намного дальше. В шестидесятые годы вышла очень авторитетная книга на эту тему («Георг III и безумие»), написанная Ричардом Хантером и Идой Макальпин. Они считают, что Георг III (1738–1820), вошедший в историю под прозвищем Безумный, ганноверский предок королевы Виктории, не страдал каким-либо психозом или шизофренией, у него было нарушение обмена веществ, вызванное инцестом. Эта патология называется порфирией. Одним из сопутствующих порфирии признаков являются приступы нездорового нервного возбуждения. С тех пор врачи и историки регулярно занимались дефектами династии Ганновер-Виндзоров, но так и не пришли к окончательным выводам. Наконец немецкий историк Дж. Рёль предпринял попытку доказать, что все потомки королевы Виктории имеют склонность к порфирии. Однако для этого ему надо было получить анализ кала живых потомков — диагноз ставится по наличию в нем определенного фермента. Так как у королевы Виктории было девять детей и все они имели потомство, то к настоящему времени насчитывается около 800 потомков (в том числе и мои дети, из-за чего в этом месте я умерю свое красноречие). Вот только попытки профессора Рёля не увенчались успехом, потому что до сих пор не нашлось никого, кто был бы готов вручить профессору свои экскременты. Только отец Эрнста-Августа Ганноверского решил принять в этом участие, правда, главным образом, чтобы повеселиться, потому что послал он Рёлю не свой «материал» для анализов, а одного из гостей. Несмотря на многократные, очень дружелюбные запросы, нынешний глава Ганноверской династии, принц Эрнст-Август, само собой разумеется, отказывается пойти навстречу подобным просьбам. К сожалению, у нас, вероятно, никогда не будет научно доказанных ответов на вопросы, почему принц Чарльз разговаривает с цветами, а Ферфрид фон Гогенцоллерн обладает таким странным вкусом. Но чего у нас никто не отнимет, так это достоверно документированных примеров эксцентричного поведения некоторых потомков Ганноверской династии.

Первый английский король из Ганноверской династии, Георг I (1660–1727), происходил из королевского дома, в котором незадолго до его коронации придворным запретили «кидаться за столом мясом, хлебом, костями и прочей едой или засовывать ее себе в карманы». Георг ни слова не знал по-английски и привык в своем Ганновере править без парламента. Так как он не мог «выключить» английский парламент, то предпочел вообще не править, а каждый вечер напиваться специально доставляемым ганноверским пивом.

Все его наследники были или немного безумны, или немного слабоумны, или и то и другое вместе. Георг II (1683–1760) ненавидел все, что «пахло» образованием и наукой. Его жена, Каролина Ансбахская, вынуждена была читать тайком, король приходил в ярость, если заставал ее за этим занятием. После него был Георг III, уже упоминавшийся «Безумный король Георг», а его сын Георг IV (1762–1830) вошел в историю как величайший ипохондрик своего века, немногим лучше была и его племянница, королева Виктория, тоже страдавшая тяжелыми депрессиями. Ее сын «Берти», ставший позднее Эдуардом VII (1841–1910), в детстве считался удивительно неспособным к учению, потом у него появились неприятная страсть к обжорству и различные причуды. А еще у него была навязчивая потребность записывать точный вес всех гостей. Старшего сына Берти, Альберта-Виктора, которого в семье звали Эдди, даже любящие родители считали слабоумным. Эдуард и Александра очень старались развивать престолонаследника и нанимали лучших учителей страны, чтобы подготовить его к учебе в Кембридже. Но очевидно, все усилия оказались напрасными — в одном из отчетов родителям было написано: «Его королевскому высочеству трудно постичь, что означает понятие “читать”».

Эдди умер раньше своего отца, так что престол наследовал Георг V (1865–1936). И он, прадед сегодняшней королевы, судя по всему, был большим оригиналом. Он не имел никаких духовных интересов, а своим невежеством в вопросах политики, экономики и культуры гордился как почетным знаком отличия. Эдуард, его старший сын, считал своим наипервейшим долгом предаваться необузданной жизни диких двадцатых годов, а младший, Генри, проводил дни в основном за просмотром мультфильмов. Однажды он заставил короля Норвегии Олафа ждать почти час, потому что не мог оторваться от какого-то эпизода фильма «Моряк Попай». В 1936 году Эдуарду пришлось отречься от престола в пользу своего брата Георга (1895–1952), отца сегодняшней королевы, что было счастьем для Англии, поскольку он, коронованный как Георг VI, считался единственным вменяемым среди своих сестер и братьев.

Когда рассматриваешь этот действительно впечатляющий список чудаков, то остается только удивляться тому, что Великобритания за время правления таких зачастую малокомпетентных государей сделалась столь мощной мировой державой, а сегодня имеет монархию, которую, вероятно, надо признать вообще самой стабильной. Может быть, тайна монархии заключается как раз не в мудрости королей, скорее кажется, что институт королевской власти настолько велик, что личность самого короля просто не имеет значения. Главным для короля является сам факт, что он есть, что его можно видеть, как башню собора над городом. По Максу Веберу, основное политическое преимущество конституционной монархии совершенно не зависит от способностей короля, так как его правление имеет в общем символическое значение. Решающую роль играет то, что конституционный монарх исполняет функцию, «выполнить которую избранный президент не мог бы: он формально ограничивает стремление политиков к власти уже самим фактом, что высшая должность в государстве раз и навсегда занята». А «с политической точки зрения» эта функция «практически самая важная».

Не бывает наследственных хирургов, наследственных капитанов, даже наследственных дворников, почему же именно королевская власть передается по наследству? Чтобы найти по возможности наиболее убедительный ответ на этот вопрос, я договорился встретиться с президентом Международной монархической лиги, Мерлином Хэнбери-Трейси, седьмым лордом Сьюдли. Ему лет семьдесят, и он из тех людей, которые в однородном обществе, вроде немецкого, вели бы неприметную жизнь чудаков, но в Англии занимают свое определенное место. Хотя я честно должен заметить, что лорд Сьюдли даже по английским меркам немного эксцентричен. Вплоть до реформы парламента, когда Тони Блэр удалил большинство наследственных лордов из верхней палаты, он не пропускал ни одного заседания палаты лордов и играл там вместе с Уонном роль неисправимого, вечно спорящего реакционера. В течение многих лет он был председателем «Понедельничного клуба», которого побаивалась даже Маргарет Тэтчер. Это был кружок крайне консервативных тори, они встречались всегда по понедельникам и осложняли жизнь тори из среднего класса, сделавшего карьеру в эпоху тэтчеризма. В посвященной ему статье в справочнике «Кто есть кто», в разделе «хобби», написано: «Почитание предков». Симпатично, что лорд Сьюдли является и покровителем Ассоциации банкротов — он, как и большинство потомков по-настоящему старых знатных английских родов, конечно, совершенно обеднел. Больше тысячи лет его семья проживала в своей резиденции Тоддингтон Мэнор, одном из старейших поместий Англии, которое уже к началу XIX века стало настолько ветхим, что прапрапрадед велел построить на этом месте новое, в стиле регентства. Теперь поместье принадлежит известному британскому художнику, миллионеру Дэмиену Херсту. Сьюдли живет в несколько запущенной квартире на северо-западе Лондона, напротив станции «Мэрилбоун».

Он принимает меня в немного потрепанном блейзере, в замызганном галстуке, разумеется, темносинем в полосочку, какие носят только бывшие ученики Итона, его рубашка производит такое впечатление, словно служит и пижамой. Воздух спертый и прокуренный. На стене узкого, набитого книгами кабинета ученого — два портрета предков. На одном его прадед, лейтенант Феликс Хэнбери-Трейси, в форме шотландского гвардейца. Хозяин дома рассказывает, что его прадед погиб в 1914 году в бою с немцами в окопах у деревни Фромель. Рядом висит портрет отца, капитана Майкла Хэнбери-Трейси, тоже офицера шотландской гвардии, тоже погибшего в бою с немцами в Дюнкирхене. Немного в стороне — еще один портрет, на нем сам Сьюдли, еще молодой. Кажется, гены Хэнбери-Трейси дают удивительно красивых мужчин, даже слишком красивых, в их чертах лица, заставляющих вспомнить о Дориане Грее, есть что-то почти порочное.

Сьюдли приветствует меня чрезвычайно любезно.

— Как вы вообще обо мне вспомнили? — спрашивает он, словно искренне благодарен, что есть еще люди, интересующиеся его мнением.

— Невозможно пройти мимо вас, если занимаешься вопросами королевской власти, — отвечаю я.

Он великодушно предлагает мне выпить, я притворяюсь скромным и прошу стакан мутной лондонской водопроводной воды. Видно, какое облегчение он испытывает от такого выбора, на самом деле это означает, что ему не придется делиться со мной жалкими остатками шерри из стоящей перед ним бутылки.

Первая тема, которую я хочу обсудить с лордом Сьюдли, — лояльность. Дело в том, что его семья считается в Англии синонимом безусловного подчинения монархам. Один из прямых предков лорда Сьюдли — сэр Уильям де Треси, прославившийся совершенно варварским поступком. В декабре 1170 года сэр Уильям и еще трое рыцарей убили архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, прямо в соборе. И всего лишь потому, что слышали, как Генрих II, устав от многолетних споров по вопросам церковного права и пребывая в дурном настроении, простонал: «Неужели никто не избавит меня от этого монаха…» Сэр Уильям воспринял это как приказ, взял с собой верных людей, поскакал в Кентербери и убил высшее церковное лицо страны.

Кресло, в котором я сижу, очевидно, одно из немногих напоминаний о прежней роскоши. Цвета бургундского вина, кожа волшебно мягкая. Я всегда думал, что такие кресла бывают только в фильмах по романам Агаты Кристи. Если бы мне предложили с завязанными глазами сравнить кожу этого кресла с кожей младенца, то выиграло бы кресло.

Мой первый вопрос:

— Может быть, вашему предку следовало бы еще раз спросить, прежде чем отправиться в Кентербери, чтобы убить Томаса Бекета?

— То есть как это? Переспросить?! Когда король отдает приказ, его не переспрашивают. Как вам это пришло в голову?

— Понимаю. Собственно, я приехал, чтобы поговорить об умственных способностях монархов. Испытывает ли подданный какие-то неприятные чувства, служа королю, о котором известно, что он не совсем вменяем?

— Функционирование монархии не имеет ничего общего с умственными способностями монарха. Решающим фактором для монархического принципа является вера в два тела короля.

Уже на восьмом соборе в Толедо в шестьсот пятьдесят третьем году было принято определение, по которому король обладает земным и сверхъестественным телом. — Сьюдли вскакивает, хватает один из переплетенных в кожу томов энциклопедии «Британика», ищет и читает мне пассаж о Толедском соборе: — «Королем его делает право, а не его собственная личность, потому что он является королем не благодаря своей посредственности, а благодаря возвышенности своего поста». — После глотка шер-ри он продолжает: — Это различие между постом и личностью восходит к древней, дохристианской идее о бессмертии короля, которое совершенно не зависит от его физической сущности.

— Итак, с монархической точки зрения у короля два тела?

— Представьте себе пилота самолета. Он объединяет в себе две личности. С одной стороны, он — пассажир, как и все другие на борту, а с другой — пилот. Буря, например, беспокоит его как пассажира, но не как пилота.

— Это довольно разумно. Ведь по этой теории о двуединстве короля совершенно безразлично, носит ли король какое-то время, как Георг Третий, смирительную рубашку, или, как Людвиг Второй Баварский, испытывает дружеские чувства к деревьям, — королевская власть от этого нисколько не страдает.

— Именно так. Король — всегда король. Даже когда физически он ущербен, король не может совершить несправедливость, он даже не может подумать о чем-то несправедливом, в нем нет глупости или слабости. По английскому разумению королевская сторона его существования представляет собой полное совершенство. Вся земля, каждое животное, каждая река, все в стране принадлежит королю, и подданным это только одалживается на время, нет ни одного места, куда король не мог бы войти. Все законы исходят от короля, он — источник достоинства и чести, он символизирует величие всего общества, его поступки — это поступки нации, король — это самостоятельная корпорация, юридическое лицо, которое никогда не умирает, не имеет души, невидимо и существует только юридически. В том-то и состоит сила английской монархии: король — это идеал, которому реальность не может нанести ни малейшего ущерба. В определенной степени он — живой парадокс, теоретически ему позволено все, практически — ничего. Английская монархия функционирует только потому, что король, строго говоря, является фикцией, создающей равновесие между короной и государством. Это делает Англию такой своеобразной! Основа нашего государства — фикция, которая мирится с неразрешимым парадоксом отсутствия у короля гражданских прав, без каких бы то ни было попыток как-то уничтожить его и тем самым лишить силы.

— Все это звучит очень красиво. Но ведь были и такие короли, которые не желали мириться с «отсутствием гражданских прав» и брали на себя государственные дела. Нужно быть уж совсем убежденным монархистом, чтобы не замечать, что глупый монарх может натворить много бед.

— Очень примитивная точка зрения, молодой человек. Ведь на самом деле в новейшей истории много бед натворили как раз якобы талантливые монархи. А действия менее одаренных, наоборот, часто приносили им славу! Вы, немец, должны как никто понимать это! Вспомните вашего Фридриха Великого! Он переписывался с Вольтером, его никак нельзя было назвать невеждой — и все-таки своими ужасными войнами он сократил количество подданных вполовину. Или возьмем Фридриха Третьего Прусского и его жену Вики. Без сомнения, для своего сословия они были очень умными и прогрессивными людьми, но именно поэтому своего сына, будущего Вильгельма Второго, они бесконечно мучили, так как он ни духовно, ни физически не соответствовал их высоким ожиданиям. Результат известен: шарахающийся из комплекса неполноценности в манию величия немецкий император, который привел рейх не к процветанию, как того хотела его умная мать, а к мировой войне, а монархию — к гибели.

— Но ведь бывают и безумные монархи, неспособные править. Что вы скажете о Георге Третьем?

— Очень хороший пример. На самом деле только безразличие наших ганноверских королей к правлению вызвало необходимость учредить пост премьер-министра и привело к исторически уникальному раннему усилению парламента в нашей стране. Любой демократ должен был бы испытывать вечную благодарность к Георгу Третьему. Ну и пусть он временами бывал несколько неадекватен, к тому же его никак нельзя считать большим поклонником науки, но он оказывал финансовую помощь величайшим астрономам своего времени и дал им возможность совершать эпохальные открытия. И хотя сам он не был ученым, но именно он собрал самую большую и серьезную библиотеку своего столетия. Сходите в Британский музей и посмотрите Королевскую библиотеку! Георг Третий наверняка не любил искусство, но основал в Лондоне всемирно известную Королевскую академию искусств.

— А что же отличает хорошего монарха, если не ум и дальновидность?

— Хороший монарх должен без малейшего неудовольствия подчиняться церемониальным тяготам своей должности, он должен нести свой крест символической фигуры и не вмешиваться в дела государства. Король существует для того, чтобы вызывать почитание и символизировать государство, а не для того, чтобы править. Наполеон, который каждый день интересовался репертуаром Лионского театра, расписанием занятий своих унтер-офицеров и строительством дорог в Испании, — не настоящий король.

Я прощаюсь с лордом Сьюдли с неожиданным для себя чувством, что на вопрос, должен ли король быть умным, есть только один разумный ответ: нет! Или, словами лорда Сьюдли, «избыток ума только вводит короля в искушение настырно вмешиваться в политику, а когда он понимает, что у него ничего не получается, становится меланхоликом». На том и закончим с этим вопросом.

Во время учебы в Оксфорде лорд Сьюдли съездил в Марокко, где его принял король Хасан II. Молодой человек так понравился королю, что он предложил Сьюдли стать воспитателем юного престолонаследника принца Мухаммеда. Мерлин Сьюдли отказался. Он предпочел продолжить учебу. Решение, которого я совершенно не могу понять. Какая блестящая перспектива — воспитывать будущего монарха! И тем самым оказать хоть крохотное, но все-таки влияние на ход истории! Если бы мне выпало родиться еще раз, то, пожалуйста, в должности домашнего учителя при королевском дворе!

Я даже знаю пару подходящих сказок на ночь. Я бы рассказал сыну короля про троны. О том, что в Древнем Египте даже трон почитали как божество; что римляне чеканили пустой императорский трон на монетах, ибо именно потому, что трон был пуст, от него исходила особая гипнотическая власть; что в сказании о короле Артуре важную роль играет пустой «опасный трон», на который безнаказанно может сесть только герой, нашедший Грааль, а любого непризванного трон убивает. Я рассказал бы ему, как в Византии император по будням сидел на правой части трона, а в праздники — на левой, потому что в праздники почетное место справа подобало Великому, Невидимому, самому Богу, которому правитель смиренно должен был уступать место. Я мог бы рассказать ему о троне датских королей, который якобы сделан из бивня единорога. Но я бы сказал ему еще, что в рыцарские времена короли не нуждались в роскоши, чтобы произвести впечатление на народ. В Средние века троны делали не из золота, а из камня или дерева. У первых германских королей вообще не было трона, их носили на щите. (Установленный на одном месте трон не имел смысла потому, что древние германские короли не вели оседлый образ жизни.) Я рассказал бы ему про Аахен, про Императорскую часовню, построенную по приказу Карла Великого примерно в 800 году на том месте, которое еще древние германцы использовали как культовое. Я рассказал бы ему, что Карл Великий повелел сделать себе трон из камней, привезенных из развалин Иерусалимского храма. Наследники Карла Великого чувствовали почти магнетическое притяжение к этому трону, более тридцати императоров короновались именно там, так как были твердо убеждены, что это — священное место, что, только взойдя на этот трон, можно по-настоящему считать себя Rex Germaniae, королем Германии. А чтобы его рассмешить, я рассказал бы ему, как один корсиканский выскочка по имени Наполеон тоже не смог избежать притягательной силы этого места и как Жозефина де Богарне, посетившая в 1805 году вместе с супругом часовню в Аахене, настояла на своем и на минутку села на трон. Спасибо Виктору Гюго, сохранившему этот эпизод в памяти потомков и поведавшему заодно, что Жозефина подхватила при этом серьезное воспаление мочевого пузыря.

Но прежде всего я рассказал бы сыну короля историю о легендарном Скунском Камне, или Камне Судьбы, каменном троне. Дело в том, что он обладал необычной способностью: он мог отличить законного правителя от незаконного!

Давно-давно, так бы я, вероятно, начал свой рассказ, в Англии жил жестокий король. К северу от его королевства находилась гордая Шотландия, где люди еще жили племенами. Каждый холм, каждая долина принадлежали какому-то племени. Когда-то там шли жестокие войны, но ко времени английского короля Эдуарда в Шотландии уже больше века царил мир. У шотландцев тоже был король. Когда шотландский король умирал, вожди всех племен собирались на большой праздник, во время которого выбирали нового. И вот однажды английский король услышал, что снова умер король шотландцев, и захотел подчинить себе гордую Шотландию. И направил в соседнюю страну свои войска.

Хотя шотландские солдаты были смелее и мужественнее англичан, но против ружей и боеприпасов противника они, воевавшие зачастую голыми руками, были беззащитны. Англичане оккупировали Шотландию, и король назначил верного ему человека, хоть и шотландца, новым королем Шотландии. Однако соотечественники ненавидели его и считали предателем. Вновь и вновь пытались шотландцы освободиться от английских захватчиков. В большой битве, о которой старики до сих пор рассказывают страшные истории, погибли самые мужественные предводители шотландских племен.

Английскому королю-победителю вовсе не хотелось, чтобы кто-то из шотландских вождей однажды вновь стал опасным для него. И тогда он приказал перевезти трон шотландских королей в Лондон, в свою столицу. Потому что это был не обычный трон, а таинственный камень, который шотландцы называли «Скунский Камень», по месту, где он находился. Издавна именно на этом камне восседали шотландские короли. Король повелел сделать себе трон из дерева, а в него поместить камень, да так, чтобы он всем был виден. Потом этот трон установили в самом большом и главном соборе Лондона: пусть все знают, где правит законный король Шотландии.

Почему Скунский Камень был особенным? Об этом в Шотландии говорили только шепотом: он обозначал центр мира. На нем отдыхал пророк Иаков, когда во сне ему явились ангелы и показали, что земля и небо связаны невидимой лестницей. Потом на смертном одре Иаков предсказал своим сыновьям, что однажды Бог приведет народ Израиля в Землю обетованную и что именно на этом камне все цари Израиля будут принимать помазание святым миром. И точно так все и произошло. Много веков камень находился в храме в Иерусалиме — причем в месте, куда мог входить только царь.

Но однажды вавилонские воины захватили Иерусалим и разрушили храм. Удалось спасти только камень. Пророк Иеремия вынес его из храма, чтобы камень не попал в руки вавилонян. Вместе с дочерью иудейского царя Иеремия бежал из Израиля и после долгих скитаний попал на остров — в Ирландию. Принцесса, ирландцы называли ее Тамар Тефи, стала супругой предводителя самого сильного ирландского племени. Его звали Эохайд Херемон (по другим источникам — Эохайд Буадах). Вот ему-то принцесса и подарила камень. С тех пор все ирландские правители короновались на нем. Ирландцы называли его «Камень Судьбы». В древних рукописях ирландских монахов написано, что камень сам решал, кто должен быть королем. Когда предводители племен собирались, чтобы выбрать короля, то кандидат должен был поставить ногу на камень. Если он был законным претендентом, то камень издавал тихий, низкий, таинственный звук, похожий на крик, но не крик человека, скорее это звучало как зов из другого мира. А если камень молчал, то надо было выбирать другого короля. По свидетельству монахов, с того дня, когда был распят Христос, камень больше не кричит при выборе короля, так как теперь Крест, а не Камень Судьбы стал центром мира, однако ирландцы сохранили древний обычай использовать Камень Судьбы как трон для своих королей.

Много столетий спустя ирландский король по имени Фергус выступил в поход, чтобы расширить свои владения и присоединить к ним необитаемый западный берег горной Шотландии. А так как старики говорили, что только тот, кто восседает на Камне Судьбы, — настоящий король, то Фергус велел перенести Камень Судьбы в Шотландию. С тех пор он стал королем Шотландии, а все его преемники короновались именно на этом камне. В течение пятисот лет. Вплоть до того судьбоносного дня, когда Эдуард завоевал Шотландию и перенес камень в Лондон. Но однажды, так гласит легенда, Камень Судьбы вернется в Шотландию. И только тогда у Шотландии снова появится собственный король.

За это время мой юный принц наверняка успеет заснуть и увидеть во сне, как он сам сидит на этом камне.

С XIII столетия все английские короли во время коронации сидели на Камне Судьбы, включая Елизавету II, сидевшую во время торжественной церемонии в Вестминстерском аббатстве в 1952 году на троне, в который вставлен Скунский камень.

Камень Судьбы — это попытка перенести традицию Иерусалима и царя Давида на Англию (подобно тому, как французы пытались сделать то же самое с помощью помазания своих королей миром Давида). Дело в том, что Давид — не только прообраз законного и угодного Богу царя, он — вообще прообраз царя, назначенного самим Богом на эту должность. Именно ему Бог обещал, что его дом будет господствовать до скончания времен.

Это объясняет, почему генеалоги при английском дворе с давних пор стараются доказать, что члены их королевского дома происходят по прямой линии от той самой принцессы Тамар Тефи из дома царя Давида. Даже при коронации Елизаветы II в документах было еще раз указано на это обстоятельство. И наконец, отсюда следует вывод, что английский королевский дом — «новый дом Давида» и, следовательно, как предсказано библейскими пророками, будет царствовать вечно, а в кон-це времен станет править миром из Иерусалима, центра вселенной.

Правда, только при том условии, что и в дальнейшем английских королей будут короновать на Камне Судьбы… А с этим сейчас все обстоит не так уж гладко. Ведь с 1996 года Камень Судьбы больше не находится в Вестминстерском аббатстве! Пятнадцатого ноября 1996 года Тони Блэр сделал жест примирения с Шотландией, оккупированной вот уже несколько столетий, и в торжественной обстановке вернул его в Эдинбург. Что, естественно, сделало его в глазах англичан, почитающих традиции, предателем. Так как шотландцы мечтают однажды отделиться от Англии (а свой камень они уже вернули), вполне можно себе представить, что Елизавета II окажется последним с XIII века английским монархом, коронованным на Камне Судьбы. Кошмарный сон для английских монархистов. Без этого камня трон в Вестминстерском аббатстве — ничто, просто старый стул. Потому что англичанам и шотландцам безразлично, правдива или нет история о Камне Судьбы. Тут есть нечто относящееся и к легендам в следующей главе: важно не то, что произошло, а то, что в течение столетий было додумано. Внутренняя правдивость легенд сильнее, чем историческая достоверность.

Чтобы как следует разобраться в этом важном вопросе теории государства, надо прочитать комикс «Тим и Штруппи»[4]. В «Скипетре короля Оттокара», например, журналист Тим и его терьер Штруппи спасают восточноевропейскую страну Силдавию от государственного переворота и диктаторского режима. Основная цель борьбы в истории Эрже — скипетр короля. Чтобы лишить короля власти, не нужно его убивать — достаточно выкрасть скипетр. Лишь тот, кто владеет скипетром, является законным властелином Силдавии. Итак, путчисты воруют скипетр Оттокара из королевского дворца и пытаются вывезти его из страны — что Тим и предотвращает, разумеется, в последнюю секунду. Все это немного притянуто, но именно поэтому совершенно реалистично. Жорж Реми, он же Эрже, предпочитал опираться на реальные события. В 1938 году, когда он создавал «Скипетр короля Оттокара», Европа держала курс на «умиротворение» с Гитлером, в результате чего Германия аннексировала часть Чехии — Судетскую область, а в Румынии слабый король Кароль II под нажимом фашистской партии своей страны, Железной гвардии, стал пособником Гитлера. Прообразом «скипетра» послужила для Эрже действительно существовавшая королевская регалия — венгерская корона святого Стефана (Иштвана).

Уникальность короны святого Стефана заключается в том, что она не просто символизирует королевское достоинство, она это достоинство «излучает». В Венгрии легитимность властителя тысячи лет зависела от обладания короной святого Стефана. Другими словами: в глазах венгров правила сама корона, а королей на это, так сказать, только уполномочивала. А если правит корона, то стране, чтобы быть королевством, король даже и не нужен. После падения австро-венгерской монархии и развала исторической Венгрии в 1920 году страна до 1945 года оставалась королевством без короля. В конце концов, у венгров была корона. После Второй мировой войны корона отправилась в изгнание, а когда в 1978 году вернулась назад, то коммунистический режим устроил ей такую встречу на государственном уровне, какая приличествует только главам государств. Затем она была выставлена в Национальном музее, и тут органы безопасности с явным неудовольствием заметили, как посетители опускаются перед ней на колени, словно перед законным властителем.

При работе над этой книгой я все время спрашивал себя, существует ли «идеальный король»? Воплотил ли Давид, архетипический царь Ветхого Завета, этот идеал? Безусловно — нет. А его преемник, мудрый царь Соломон? Тем более нет. Если он когда-то и существовал, этот идеальный король, то у венгров. Объявить предмет главой государства — по гениальности это невозможно превзойти.

Венгры вообще обладают здоровым чувством собственной уникальности. Поэтому старый анекдот про венгра, требующего в магазине глобус, на котором изображена «только Венгрия», собственно говоря, и не анекдот вовсе, а довольно точное описание венгерского самосознания. Итак, поездки в Будапешт — хорошая возможность немного «подзаправиться» этим венгерским чувством собственной полноценности. Я всегда останавливаюсь в отеле «Геллерт», где совершенно незаметны изменения, происшедшие в стране за последние пятьдесят лет. В его холлах до сих пор можно встретить последние экземпляры того человеческого типа, для обозначения которого в свое время и было придумано выражение «богема кофеен»: пожилые господа, читающие газеты, с ровными, словно проведенными по линейке усиками над верхней губой; господа, соединяющие в себе одновременно страдание и юмор этого мира, причем без единого пенгё в кармане, но зато в начищенных до блеска туфлях.

С одним из них, моим другом, писателем и ориенталистом Ласло Табори, я договорился встретиться, чтобы совершить паломничество к короне святого Стефана.

Мы паломничаем на трамвае. Чтобы дойти до нужной остановки, проходим пешком по мосту Истины, в Венгрии даже мосты не могут обойтись без известной доли пафоса. Это дает нам первый повод для разговора. Вначале, разумеется, говорит Ласло и, разумеется, о себе, это право надо предоставлять любому венгру. В конце концов, для каждого венгра именно он — пуп земли. В этих словах нет никакой иронии. Это так! Идея о «центре земли» — немаловажная часть традиционной венгерской культуры. Центр земли, говорят венгры, находится там, куда ты можешь воткнуть свою трость. То, что в таком случае должно быть несколько центров земли — мало ли кто еще воткнет свою трость в землю, — венгров никоим образом не смущает, другие их не интересуют.

Итак, после того, как Ласло немного рассказал о себе (десять минут пешком и тридцать минут на трамвае), мы оказываемся перед Парламентом, самым большим неоготическим зданием в мире — может, и вторым по величине, но будапештцев это не интересует, — и Ласло начинает говорить о короне:

— В истории Европы нет второго предмета, источающего хотя бы приблизительно такую же мистическую силу. Когда однажды в нашей истории корона какое-то время находилась за пределами страны, нация воспринимала это как коллективную фантомную боль, почти как увечье.

Так как корону в Венгрии считают скорее личностью, а не предметом, она, естественно, имеет свою собственнук) лейб-гвардию. Солдаты этой гвардии спрятали в конце Второй мировой войны королевские регалии (кроме короны, еще скипетр, державу и королевский меч) от надвигающихся с востока и запада Красной армии и армии США неподалеку от Маттзее (озеро и аббатство в Австрии). Только когда гвардейцы короны попали в американский плен, они выдали свой тайник. И началась одиссея короны: в июле 1945 года королевские регалии выкопали и перенесли в Главный отдел американской армии по произведениям искусства в Висбадене.

Затем ее перевезли во Франкфурт-на-Майне, где хранили в несгораемом шкафу Рейхсбанка. Потом королевские регалии переместились в Главный финансовый отдел европейского командования армии США во Фридберге. Оттуда в 1953 году их перевезли в Америку, где до 1978 года они находились в Форт-Ноксе, крепости, в которой хранится большая часть американского золотого запаса.

До пятидесятых годов никто в Венгрии не знал, где находится корона. Мой друг утверждает, что время, когда корона считалась утерянной, было временем самого' глубокого упадка в истории Венгрии. И что включение Венгрии в Варшавский пакт хоть и воспринималось как большой позор, но:

— Если бы кто-нибудь сказал нам, что корона хранится в Москве, мы бы легче переносили советское господство, может, даже считали бы его законным.

То, что венгры придают своей короне такое чрезвычайное значение, связано, вероятно, с тем, что они, как ни один другой народ, пришедший в Европу с Востока, сохранили свое ориенталистское наследие. Венгры, как считается в настоящее время, происходят из территории, расположенной к северу от Аральского моря, из сегодняшнего Казахстана. В большинстве древних высокоразвитых культур Востока бытовала вера, что знаки власти не создаются людьми, а вручаются королям небесными силами.

— Первые изображения короны, — говорит Ласло, — можно видеть в Персеполе, на территории сегодняшнего Ирана. Они сделаны в третьем веке до нашей эры. Несколько выбитых в скале рельефов изображают короля, который принимает от высшего божества зороастрийской религии, Ахуры-Мазды, украшенный лентами венец.

По словам Ласло, представление, что властители получают свои короны непосредственно от богов, пришло в Византию через древние восточные культуры.

— В Венгрии вера в таинственную силу короны жива до сих пор, — уверяет Ласло. — Поэтому все понимают, почему сейчас корона находится в самом центре здания Парламента в Будапеште: ведь, в конце концов, власть сегодня принадлежит парламенту.

И вот мы стоим перед короной. Ласло молчит. Корону святого Стефана можно увидеть только два раза в день, причем каждый раз посетителей не должно быть больше семи, и то в сопровождении специального сторожа, назначенного парламентом. Она возвышается (так и хочется сказать «восседает») перед нами за слабоосвещенным бронированным стеклом и кажется невероятно огромной. Как странно должен был выглядеть в ней в 1916 году, во время последней коронации, Карл IV. Как архаично смотрелась она, наверное, на голове этого человека XX века. Первое, что бросается в глаза, это большие драгоценные камни, украшающие корону, в середине передней чарти, прикрывающей лоб, — изображение Христа, сидящего на византийском троне, а сверху — погнутый крест. Разговаривать можно только шепотом.

— Пожалуйста, не подходите слишком близко! — предупреждает нас экскурсовод, который очень серьезно относится к своим обязанностям хранителя короны. — Пожалуйста, фотографировать нельзя! — торжественным тоном ставит он на место японку с цифровым аппаратом.

Крест короны погнулся, объясняет нам экскурсовод, в XV веке, когда патриоты спасли ее от турок и закопали в землю. Ласло закатывает глаза и шепчет мне на ухо: «Потом!» Потом он говорит, что это — широко распространенная ошибка.

— Разумеется, крест специально прикрепили немного косо. Угол наклона составляет примерно шестьдесят шесть градусов, то есть он точно такой же, какой был при строительстве пирамид в Гизе. Шестьдесят шесть градусов составляет и угол, под которым наша земная ось указывает на Полярную звезду. Для наших пращуров Солнце и Полярная звезда были основой их картины мира. Солнце — как дарящее жизнь, оплодотворяющее мир божество, Полярная звезда — как центр мироздания. Крест на короне не кривой, он прямой, он просто вместе с Землей кланяется центру мироздания!

Экскурсия не должна задерживаться перед короной дольше чем на пятнадцать минут. Доступ к святыне строго регламентирован. Но в мыслях и Ласло, и я весь остаток дня проводим перед короной. Вместо того чтобы поехать на трамвае назад в отель, мы медленно идем по набережной Дуная, и Ласло делится со мной своими энциклопедическими знаниями по истории Венгрии. Холодно и ветрено, Дунай рядом с нами величественно движется на восток.

— Постичь Венгрию можно, только поняв значение короны, — говорит Ласло. — Собственно, вся история Венгрии — история борьбы за обладание короной. Когда наша старая княжеская, а позднее королевская династия, Арпады, пресеклась в начале четырнадцатого века, магнаты спорили, кто должен стать преемником, но вдова последнего короля вместе с короной бежала из страны — а без короны никто не мог править законно. Только когда ее деверь, король Андраш Третий, отвоевал корону, в глазах народа он стал считаться легитимным королем. В начале четырнадцатого века Карл Анжуйский короновался другой короной, но, так как корона святого Стефана находилась в руках короля Богемии Венцеля, народ считал именно его, а не герцога Анжуйского своим настоящим королем. Потом, в пятнадцатом веке, после смерти короля Альбрехта, снова случилось так, что вдова короля вывезла корону из страны, чтобы гарантировать трон своему малолетнему сыну Ладиславу. Правда, магнаты выбрали короля, но без короны у него не было необходимой легитимности — ив конце концов королем действительно стал Ладислав.

Насколько иррационально признание народа зависело от короны, пришлось узнать спустя еще триста лет и Иосифу II Австрийскому. Этот великий просветитель и гуманист хоть и провел в Венгрии ряд почти революционных реформ, касающихся, например, веротерпимости к протестантам и евреям, отмены крепостного права и создания современной системы образования и здравоохранения, но венгры презрительно называли его «королем в шляпе», потому что он — просвещенный масон — отказался короноваться святой короной. Несмотря на его реформы (или из-за них), венгры его ненавидели. Его правление кончилось жалкой неудачей. Романтики вроде Ласло Табори утверждают, что, отказавшись от священной короны, он лишился необходимой для правления божественной милости. На смертном одре император отменил все свои реформы, вызывавшие столько споров, кроме реформы о веротерпимости, и распорядился вернуть корону святого Стефана из Вены в Будапешт. Торжественный переезд короны продолжался четыре дня, вся Венгрия радостно встречала процессию, словно в страну возвращался освободитель и исцелитель собственной персоной. Преемнику Иосифа, Леопольду II, удалось несколько примирить венгров с преобразованиями Иосифа, в том числе потому, что он, как и положено, венчался на царствование 15 ноября 1790 года в Пожони (ныне — Братислава) короной святого Стефана, церемонию проводил эстергомский архиепископ Иожеф Баттяни.

Когда в середине XIX столетия венгры восстали против габсбургского господства, Габсбурги, разумеется, жестоко подавили восстание, но революционеры праздновали как настоящую победу тот факт, что им удалось выкрасть корону из будапештской крепости и спрятать ее от австрийцев в пограничной Оршове. И только в сентябре 1853 года, когда австрийская тайная полиция обнаружила схрон и перевезла корону снова в будапештскую крепость, к Габсбургам, венгры признали, что проиграли.

Мой друг Ласло твердо верит, что влияние священной короны на историю Венгрии продолжается и сегодня:

— Только в семьдесят восьмом году, когда Джимми Картер вручил нам корону, снова проснулось наше национальное самосознание. И если ты думаешь, что лишь по чистому совпадению именно после семьдесят восьмого года Венгрия начала освобождаться из тисков Советского Союза, значит, ты ничего не понял!

В конце семидесятых — начале восьмидесятых наступило время прямо-таки вольнодумного (по сравнению с другими странами Восточного блока) «гуляшного коммунизма». Когда в 1989 году пал «железный занавес», Отто фон Габсбург организовал так называемый Европейский пикник в пограничном Шопроне, и с этого начался массовый исход людей на Запад и в конечном счете развал Восточного блока. Тот самый Отто фон Габсбург, отец которого в 1916 году стал последним королем Венгрии, увенчанным короной святого Стефана.

Есть ли в Европе другие короны, чье значение можно сравнить с этой? Скорее, нет. Древние германские короли вообще не носили корон. Короли меровингов, готов, лангобардов, англов или саксов отличались от своих подданных совсем другим украшением головы: длинными волосами. О Теодорихе Великом (453–526) благодаря тогдашнему епископу города Павии известно, что он хоть и знал про обычай носить корону, но всегда уязвленно отказывался от нее:

— То, что другим королям дает корона, у меня создано божественной природой. — При этом он имел в виду волосы.

Другим признаком власти древних королей на европейском континенте было — в доброй старой германской традиции — копье, предназначавшееся вождю племени. Даже когда в Священной Римской империи все больше стало роскоши, именно Священное копье, а не императорская корона считалось самым главным атрибутом власти (сегодня его можно видеть в Венской сокровищнице). Согласно легенде, речь идет о том самом копье, которым римский солдат проткнул тело распятого Христа на Голгофе. Ему приписывалась чудодейственная сила, копье было абсолютно мистической государственной реликвией. Армия, в которой находилось Священное копье, верила, что оно делает ее непобедимой.

Отто фон Габсбург у меня в гостях, спустя девяносто лет после коронации его отца короной святого Стефана

Выше короля стать невозможно. По меньшей мере, с западнохристианской точки зрения. И император — тоже король, только с немного более пышным титулом. Каждый, кто суверенно правит страной, пусть даже самой маленькой, с точки зрения протокола — король. Различные титулы властителей в нашем культурном пространстве вызывают желание предположить некую иерархию среди них, однако на самом деле ее нет. У индусов все намного проще. Король, правящий маленькой страной, называется раджа. Тот, кто правит большой территорией, — магараджа (большой король). В Непале был еще магараджа-раджа (совсем большой король) — но даже он был все-таки раджой и по протоколу не стоял выше суверена какого-нибудь карликового княжества. В принципе один король всегда равен по происхождению и положению другому, независимо от того, правит ли он мировой империей или народом, одетым в набедренные повязки и живущим где-то в Андах.

Маленький анекдот проиллюстрирует это лучше любой теории. Правда, он политически не совсем корректен, но сохранился именно в таком виде: незадолго до того, как в 1898 году Гавайи были аннексированы Соединенными Штатами Америки, Калакауа I, король Гавайских островов, нанес визит принцу Уэльскому (будущему королю Эдуарду VII). Он надеялся заручиться поддержкой Англии против могущественного американского соседа. Эдуард в ту пору интересовался в основном картами, а не политикой, но, конечно, был готов пригласить Калакауа на торжественный обед. Специалисты по протоколу при английском дворе не были уверены в ранге экзотического короля. Итак, они спросили принца Уэльского, где посадить гостя. Эдуарду вопрос показался совершенно неуместным — и он ответил той знаменитой фразой, которую я предпослал этой главе в качестве эпиграфа. И то был единственно правильный ответ: или этот человек — король, и тогда с ним, разумеется, надо обходиться со всеми положенными почестями. Или он — не король, но тогда ему нечего делать при дворе.

И все же гавайский король, суверенность которого насчитывает всего два или три поколения, пользуется гораздо меньшим уважением, чем король такой древней монархии, как английская. Да и Наполеон или Бокасса, а оба они короновались самозвано и очень старались украшать себя всевозможными королевскими регалиями, в наших глазах являются скорее представителями королей, чем настоящими королями. Кстати, Бокасса просил папу Павла VI провести церемонию коронации. (Вот только папа, к сожалению, отказался.) А еще он именовал себя — а это, между прочим, показывает, что он кое-что понимал в сущности королевской власти, — «Первым крестьянином», «Первым инженером» и «Первым футболистом» своей страны. И все-таки во всем королевском облачении и на троне из золота высшей пробы он являл собой жалкую фигуру. Главная ошибка: Бокасса пришел к власти в результате путча только в середине шестидесятых годов. Если бы все это произошло немножко раньше, например в году 1200-м, общественность его полностью приняла бы.

Дело в том, что определенную роль играет «стаж». В этом отношении, кстати, английская монархия должна бы пропустить вперед датскую: ведь в Англии со времени завоевания норманнами, то есть с 1066 года, происходили многочисленные смены династий, а в Дании вот уже добрую тысячу лет правит одна и та же семья, какими бы странными путями ни наследовались ее гены. Только одна европейская династия правила еще дольше — Виттельсбахская. Виттельсбахи появляются в Баварии уже в начале X века в качестве местных правителей, в 1180 году император Барбаросса дарует им звание герцогов Баварских. Они — единственная династия, правившая непрерывно с X столетия. И этим объясняется, почему уничтожение монархии в 1918 году никак не смогло изменить того факта, что Бавария и сегодня, по крайней мере в глазах ее коренных жителей, продолжает оставаться самостоятельным королевством.

Несколько лет тому назад мне пришлось пережить нечто продемонстрировавшее, что не один только возраст придает настоящий авторитет королевскому дому. Тут есть кое-что еще.

В двенадцати часах лету от Европы на северо-западном берегу острова Борнео расположено королевство, которого почти не коснулась нынешняя цивилизация, и поэтому на самом деле оно находится гораздо дальше от нас, чем просто в двенадцати часах пути. Властитель этого королевства — его величество Хаджи Хассанал Болкиах Муиззаддин Ваддаулах, султан Брунея Даруссалама. «Даруссалам» означает «обитель мира». Говорят, султан — один из богатейших людей на земном шаре, его страна в избытке наделена природными ресурсами. Бруней — последняя абсолютная наследственная монархия в мире.

Каждая капля нефти, каждая молекула природного газа, каждая песчинка Брунея принадлежат лично султану. Правительства в собственном смысле этого слова нет, вместо него есть Государственный совет, председателем которого является султан. Правление в Брунее идет по старинке — посредством указов.

Расположенный в середине архипелага в Юго-Восточной Азии, в центре судоходных путей Древнего Китая, Бруней уже примерно в 1000 году превратился в богатое торговое государство. То есть первые жители Брунея пришли сюда из Китая. Среди коренного населения, обитающего в джунглях, по слухам, еще встречаются каннибалы. Бруней упоминается в древних китайских рукописях уже в VI веке. Китайские же историки пишут, что в XIV веке Аванг Алак Бетатар, будущий султан Мухаммед Шах, принял ислам. С тех пор династическая цепочка властителей Брунея не прерывалась.

Архитектором современного Брунея считается отец сегодняшнего султана, Хаджи Омар Али Сайфуддин. Его сын, Хассанал Болкиах, воспитывался относительно скромно и строго, якобы окончил школу лучшим учеником, затем продолжил образование на родине и, чтобы навести последний лоск, был послан в знаменитую английскую военную академию Сандхерст, но потом его спешно вернули домой из страха, что ему понравится вольная жизнь на Западе. И тут же женили на кузине.

На одной свадьбе в Англии Ирина и я видели этого последнего абсолютного монарха. В какой-то момент я набрался храбрости и заговорил с ним. Мы некоторое время беседовали, и я сказал султану, с каким удовольствием мы бы как-нибудь посетили его в Брунее. С присущей ему вежливостью он пообещал, что как-нибудь нас пригласит.

Когда примерно через полгода рано утром в нашей квартире в Берлин-Кройцберге зазвонил телефон и на другом конце провода кто-то со странным акцентом пробормотал что-то невразумительное, я был уверен — это может быть только владелец палатки, торгующей кебабом на углу, который снова жалуется, что мы не там припарковали машину. Понадобилось некоторое время, пока я понял: мужчина из далекого Востока пытается мне объяснить, что я приглашен на день рождения его властелина.

Разумеется, мы приняли приглашение. Правда, для нас был один очень щекотливый вопрос: а как мы туда попадем? Но мне удалось объяснить личному секретарю султана (естественно, с максимально возможной вежливостью), что хотя мы и приехали бы с большим удовольствием, но, к сожалению, перелет вокруг земного шара подорвет наш семейный бюджет. В результате мы летели на самолете личных авиалиний султана, «Брунейских королевских авиалинии». Там, где на билетах обычно написано: «Не подлежит обмену и возврату», стояла приятная помета: «За счет короля».

Когда мы приземлились в аэропорту Брунея, я еще со взлетно-посадочной полосы увидел балдахин, под которым стояли несколько торжественно одетых персон, а замыкали ряд черные лимузины с затемненными стеклами и штандартами. И это не был таможенный контроль. Последние шаги мы сделали по красной ковровой дорожке. Нас приветствовало множество людей, имена и должности которых в тот момент были нам не совсем ясны. Как выяснилось, среди них были принцесса Масна — сестра султана и главное дипломатическое лицо страны, ее муж, шеф протокола дворца и некий господин Кёрнер, представившийся как первый секретарь германского посольства и сразу же извинившийся, что пришел только он, потому что посол сейчас находится в отпуске на родине. Разумеется, господин Кёрнер не имел ни малейшего представления о том, кто мы такие. Приезд немецкого графа с женой по понятиям даже самого исполнительного немецкого чиновника хоть убей не тянет на «официальный визит». Если бы речь шла о депутате крейстага[5], он, так уж и быть, смирился бы с такой помпой, но тут дело касалось частного лица, о котором, запросив Министерство иностранных дел в Берлине, он так ничего толком и не узнал, и, вероятно, все происходящее должно было казаться ему несколько загадочным.

Поездка от аэропорта до гостевого дома султана заняла всего несколько минут. Вдруг мотоциклы сбавили скорость, мы завернули и подъехали к воротам, при въезде солдаты отдали нам честь. Это место, по которому медленно двигалась наша колонна, называлось Ассара, здесь расположена дюжина таких же дворцов — домов для гостей султана. На газонах и лужайках, словно пасущиеся косули, — маленькие человечки в шляпах, с граблями, ухаживающие за травой. Мы остановились перед дворцом № 8. Ирина и я вступили в холл огромного, выложенного золотом «холодильника». На потолке — непомерно огромные люстры. Перед нами — батальон согнувшихся в глубоком поклоне людей в униформах, это — наш обслуживающий персонал на следующие три дня. Двое из них вышли вперед и протянули нам на золотом подносе маленькие, сложенные, благоухающие розовым маслом влажные и прохладные полотенца.

Мы чувствовали себя чрезвычайно уставшими, возбужденными, изможденными от всех этих впечатлений и решили часок-другой отдохнуть. Ирина приняла ванну, а я немного огляделся в доме. Постель оказалась размером с нашу квартиру в Кройцберге, а письменный стол — с автомобиль. Во всем доме висели шедевры импрессионистов. Наконец-то я понял, куда исчезают картины Моне и Сезанна, о которых после больших аукционов сообщается, что они куплены человеком, пожелавшим остаться неизвестным. Интересно, а султан знает, что эти картины висят в его гостевом доме? Сам он их когда-нибудь видел?

Наш первый официальный визит должен был состояться только на следующее утро — большой парад по поводу дня рождения султана. После него, как нам сообщил приданный нам офицер, выполнявший функции секретаря, запланирована аудиенция у султана, затем рано вечером мы должны присутствовать в тронном зале на ежегодной речи о положении страны, во время которой нас посадят рядом с королевской семьей. Для меня осталось загадкой, почему нас принимают с такими высокими почестями. Возможно, султан считал это любезным жестом по отношению к дружественному английскому королевскому дому, к которому он причислил и Ирину.

Парад по поводу дня рождения — полный сюр. Он проходил на площади, похожей на футбольный стадион. Я сидел в королевской ложе в окружении увешанных высокими наградами генералов в расшитых золотом парадных формах. Где-то далеко позади меня — дипломатический корпус. Кульминацией парада, во время которого все рода войск под звуки маршей сделали несколько кругов по стадиону, было появление султана. Он въехал на стадион, стоя под балдахином в белом открытом «роллс-ройсе», сопровождаемый восторженными криками толпы. Потом три реактивных самолета на бреющем полете пролетели над стадионом, оставляя после себя полосы дыма, раскрашенные в цвета национального флага — желтый, белый и черный. Султан в своем эксклюзивном автомобиле покинул стадион. Затем все кончилось. С днем рождения!

Через два часа мы во дворце. Исгана-Нурул-Иман считается самым большим королевским дворцом в мире, но при жилой площади больше 200 000 квадратных метров он производит впечатление скорее конгресс-центра класса гиперлюкс, чем королевского дворца. Кажется, он сделан исключительно из двух материалов: из мрамора и золота. После того как нас провели через анфиладу залов (в каждом следующем больше золота, чем в предыдущем), наконец-то открылись двойные двери в зал для приемов. Мы садимся. Через двадцать минут, показавшихся нам вечностью, торопливо входит невысокий мужчина в ярко-красной униформе, кланяется, откашливается и сообщает, что султан может появиться в любую минуту. Двойные двери распахиваются, перед нами стоит султан, рядом с ним — обе его жены, увешанные драгоценностями.

В подарок султану мы привезли маленькую фарфоровую табакерку производства Королевской фарфоровой мануфактуры в Берлине, так как из всех материалов, о которых нам удалось выяснить, что они нравятся султану, только фарфор оказался нам по карману. Султан небрежно принял наш подарок и поболтал с нами четверть часа — ни о чем. Но очень оживленно. У меня создалось впечатление, что для него беседа с двумя цивилизованными европейцами — настоящее удовольствие. Остальные окружавшие его люди прямо-таки ползали перед ним на коленях. Казалось, он рад возможности видеть перед собой людей, способных вести с ним обычную беседу. Я, естественно, приготовил несколько вопросов, но все они вылетели у меня из головы.

Наша непринужденная беседа для меня была в первую очередь возможностью как следует его рассмотреть. Султан невысокого роста, производит впечатление спортивного человека. Атлетически сложенный, красивый, со светлой, немного пористой кожей, правильными чертами лица, светло-карими шоколадными глазами и ослепительно белыми зубами. Его борода так аккуратно подстрижена, словно придворный парикмахер стриг каждый волосок в отдельности под лупой. Вполне вероятно, что я прямо-таки уставился на его бороду, она из-за своей аккуратности казалась ненастоящей. Все, о чем мы говорили в эти полчаса, полностью исчезло из моей памяти. Твердо запомнился мне только цветовой фон этой встречи: золотой. И, как ни странно, легкий аромат жасмина.

В 2000 году Ирина и я посетили султана Брунея То, что выглядит, как букет цветов, — на самом деле букет из драгоценных камней. Слева — королева Хаджа Салеха беседует с Ириной, справа — султан и я

Во-первых, нет. Например, испанская королевская семья живет на очень большой вилле. А во-вторых, обязательно! Потому что трехэтажный дворец Зарзуэла на северо-западной окраине Мадрида, отремонтированный в шестидесятые годы, это — высеченное в камне признание: современная испанская монархия примирилась с тем, что Испания — гражданское государство, глава которого занимает что-то вроде поста наследственного президента. Испанский король — король милостью народа. И поэтому некоторые из его якобы подданных живут роскошнее, чем он. Но в монархии, заслуживающей своего названия, жилище короля должно быть самым роскошным в стране и демонстрировать все величие его положения.

Когда Фердинанд Болгарский в феврале 1909 года вернулся после похорон русского великого князя Владимира из роскошного санкт-петербургского дворца в свою скорее скромную резиденцию в Софии, то весь день было слышно, как он, бормоча: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо», с топотом ходил по анфиладам комнат. Будем точными, ругался он по-французски, то есть «merde, merde, merde», это конечно же звучало несколько изысканнее, но сводилось к тому же: чтобы придать своему вновь созданному царству вес в компании европейских государств, чтобы показать собственному народу, что наступили новые, блестящие времена, необходим дворец, который сможет выразить эти амбиции. Благодаря наследству своей бабушки, принцессы Антуанетты Кохари, одной из богатейших землевладелиц Венгрии, Фердинанд смог сделать из своей тесной и сырой городской резиденции в Софии красивый, покрашенный в желтый цвет, как замок Шёнбрунн, городской дворец, в котором французская элегантность сочеталась с немецкой солидностью. Он наполнил его камергерами, адъютантами, лейб-медиками, церемониймейстерами и прочей обслугой, без которой не обходится ни один уважающий себя двор. Несметные суммы Фердинанд потратил и на загородную резиденцию Врана (включая маленький личный зоопарк с вольером для трех слонов), и на летнюю резиденцию Евксиноград на Черном море, напоминавшую знаменитый замок Сен-Клу.

По типично идеальной схеме монархии столица должна быть центром королевства, ее центром должен быть дворец, а центром дворца — трон. Центр с давних пор считается местом высокой символичности, местом притяжения. Центр означает примирение всех противоречий, всех споров, всех парадоксов. Центр означает равновесие, единодушие и истину, в центре находятся сила и утешение. Может быть, обществу, чтобы стать настоящим сообществом, необходимо особое место внутри себя самого, которое служило бы ему ориентиром? Может быть, именно центр и является предпосылкой существования общества?

Примиряющая идея центра, сглаживающая все противоречия, играет большую роль в античных культурах. Например, в Индии изображение колеса, вращающегося вокруг своей оси, причем ось считается «неподвижным двигателем», и сегодня остается символом миропорядка. Когда в Мекке верующие с молитвами ходят вокруг Каабы, расположенной по исламским представлениям ровно под центром неба, они в этот момент представляют собой огромное мировое колесо, которое должно постоянно пребывать в движении. В буддистских странах правитель так и называется «чакравартин» — «поворачивающий колесо».

В архетипическом смысле король — это именно неподвижный двигатель, упорядочивающая сила, успокаивающий полюс, пункт притяжения и идентификации общества. И поэтому он не может по своему желанию скромно жить в каком-нибудь доме.

В азиатских культурах с их пристрастием к астрологии место жительства правителя должно было символизировать центр космоса. Но и в европейском культурном пространстве идея центра играет в мифологии королевской власти (внимание — каламбур!) центральную роль. Английская легенда о короле Ллудде, например, рассказывает, как он, чтобы стать настоящим королем, вначале должен был определить центр своего королевства. По этой легенде, британским островом правило жестокое племя, называемое Кораниайд. Чтобы освободить страну от Кораниайд, Ллудду надо было вначале победить дракона. А чтобы заманить чудище в ловушку, ему пришлось измерить британский остров в длину и ширину и выкопать яму точно в том месте, где находился центр острова. В качестве приманки в яму поместили бочонок с медом. Дракон прилетел, Ллудд его победил, королевство было спасено. В древней германской саге, в «Эдде», Один, чтобы овладеть миром, принес себя в жертву себе же в центре мира, на Мировом Ясене Иггдрасиле.

Или вспомним центр египетского царства. Геродот рассказывает, что первый (полумифический) правитель Египта, фараон Менес, объединил Верхний и Нижний Египет. Для этого ему пришлось изменить течение Нила, а на осушенной земле основать новый город — Мемфис, причем именно как центр нового государства. Правда, в отличие от Ллудда, ему не пришлось искать этот центр, он имел право сам его установить. Благодаря основанию Мемфиса Менес стал великим предком всех тех королей-основателей, которые не жалели себя для создания центра своих стран. Среди них Александр Великий, основавший по всему известному тогда миру новые города — причем все эти города он называл своим именем; Константин Великий, превративший рыбацкую деревню в центр Византийской империи (будущий Константинополь); Филипп II, который перенес центр Испании из Толедо в Мадрид; Петр Великий, на пустом месте создавший Санкт-Петербург, новый центр своего государства. Основывать и строить — вот исконные творческие акты короля, которыми он создает не только символ королевского величия для своего народа, но прежде всего — центр, точку отсчета.

Правителем, совершившим это с самым большим размахом, вероятно, был Людовик XIV. Тогда, в середине XVII столетия, Франция была главной мировой державой. Людовик хотел, чтобы эта слава, «lа gloire», была видна всем, так сказать, ощутима. За время его владычества целые города «катапультировались» из Средневековья в Новое время. В ту пору Париж был тесным, беспорядочно построенным городом, с запутанными улочками. Король велел сровнять с землей целые кварталы, наполнил светом и воздухом этот, прежде темный, средневековый город. Он распорядился сделать во всех новых домах большие окна (вместо привычных маленьких отверстий), ввел ручные и уличные фонари и тем самым создал буквально революционное для своего времени новшество: освещенные улицы! Лишь гигиене он не уделял особого внимания, в этом отношении с городом дело обстояло так же, как и с телом самого Людовика. Несмотря на всё новые улицы, площади, роскошные бульвары, дворцы, парки, триумфальные арки, Париж оставался большой клоакой — рассадником бесконечных эпидемий, и в конце концов, ведь Бурбоны очень ценят свежий воздух, это и послужило причиной для, вероятно, величайшей гениальной выходки короля — строительства Версаля!

Версаль Людовика XIV — это дворец, какого никогда не было в истории человечества и больше никогда не будет. Все помпезные архитектурные фантазии наших дней, будь то в Дубай или в Шанхае, при сравнении с грандиозным сооружением, каким тогда был Версаль, — просто игра в замки из песка. Если сравнить человеческие или финансовые жертвы, которых потребовал Версаль, то даже пирамиды Гизы выглядят жалко. Строя Версаль, Людовик хотел создать не только «символический» центр государства, но и его настоящий центр. «Весь свет», то есть все, обладавшие хоть каким-то положением, должны были иметь возможность находиться в Версале постоянно. На это тратились суммы по тогдашним масштабам совершенно немыслимые. Министр финансов приходил в отчаяние от экстравагантных желаний Короля-Солнца, в 1663 году он записал в своем дневнике: «Его величество исходит из того, что все персоны получают жилье в Версале с полной меблировкой. Его величество хочет кормить весь мир и приказывает держать в комнатах наготове все, включая дрова для растопки и восковые свечи, что еще никогда не было принято в королевских домах». Проповедники со своих кафедр осуждали любовь короля к роскоши как наглую заносчивость. Однако эта любовь к роскоши имела политическую функцию. Версаль был построен, чтобы символизировать королевство.

О совершенстве, с которым это удалось сделать, можно судить по садовой архитектуре Версаля. Норберт Элиас пишет: «Кроны деревьев и кустарники должны быть обрезаны таким образом, чтобы не оставалось и следа от беспорядочного роста. Дорожки и клумбы должны быть расположены так, чтобы планировка парка демонстрировала ту же ясность и элегантность, что и само здание королевского дворца. Здесь, в архитектуре зданий и парков, в совершенном покорении материала, в абсолютной обозримости и упорядоченности покоренного, в полной гармонии частей, составляющих единое целое, в элегантности пышного декора, которая подчеркивает элегантность движений короля и придворных дам и кавалеров, в уникальных размерах зданий и парков, которые… служили презентации королевской власти, идеалы короля воплотились, возможно, с большим совершенством, чем это достижимо путем контроля и подчинения людей».

С давних пор королевский дворец — нечто большее, чем просто жилище короля. Это — визуализация идеи государственности с полагающимися ей достоинством и блеском.

В эпоху парламентского конституционализма, когда уже появились первые признаки заката монархий, Вильгельм II еще раз попробовал жить в соответствии с идеей «мистического центра». И это удалось ему, монарху, которого так часто высмеивали. При нем в Германии положение императора — а учитывая расщепленное немецкое самосознание, уже одно это было большим достижением — стало ориентиром, по которому сверялись, признаем, недолго, все институты империи, все слои и сословия населения, больше того, каждый отдельный житель Германии мог точно оценить свой социальный статус по дистанции, отделявшей его от императорского двора. В центре рейха — шикарная немецкая столица, в ее центре — императорский дворец, а в центре дворца — легендарный Белый зал. Мой покойный друг, вильгельмофил и вельможа Николаус Зомбарт, говорил, что это место вообще нельзя оценить по достоинству, если говорить о его красоте или пытаться подойти к нему с мерками искусствоведения и истории архитектуры. В нем надо видеть мифическое место.

— Здесь и нигде больше, — говорил Зомбарт, — должны были проходить важнейшие церемонии и государственные акты.

Томас Манн называл Белый зал «строгим местом лицедейского культа». Великолепие, или «щедрость» (воспользуюсь одним из любимых слов моего друга Зомбарта), Вильгельм II считал не удовольствием, а своим неотъемлемым долгом.

Ну и, кроме того, есть, разумеется, еще одна причина, почему король должен жить во дворце: дворцовые привидения. В Европе практически нет ни одного королевского дворца, о котором не было бы истории про привидения. Они — неотъемлемый реквизит дворцов уже хотя бы потому, что напоминают королям: вы не только стоите в длинной череде предков, но и правите, так сказать, под их постоянным критическим наблюдением. У королевы Англии, например, нет ни малейших сомнений в том, что по коридорам Виндзора регулярно проходит призрак Елизаветы I. Уже маленькими детьми, рассказывает королева, она и ее сестра Маргарет видели этот призрак — в Зеленом коридоре, рядом с бывшей детской комнатой королевы. Елизавета I была дочерью Генриха VIII и Анны Болейн, она умерла в 1603 году после сорокачетырехлетнего правления. Ее постоянно преследовал страх заразиться чумой. В разгар своей фобии она приказала построить во внутреннем дворике Виндзора виселицы и казнить каждого придворного, которого подозревала в болезни. Старожилы Виндзора верят, что именно эти жестокие поступки не дают Елизавете I обрести покой после смерти.

В 1996 году дворецкий Шон Кросдейл уронил поднос с благороднейшим французским вином «Шато Петрус» и, белый как мел, с криком побежал по дворцу. В свое оправдание он позднее заявил, что ему явилось привидение, а именно — призрак недавно умершего дворецкого Тони Джерреда. От этого сообщения в Виндзоре не отмахнулись, словно от пустой выдумки, а отнеслись к нему почти как к делу обычному. Королева приказала Кросдейлу прийти и все ей как можно подробнее рассказать. Для нее было совершенно очевидно, что этот человек говорит правду. Тони Джерред, один из любимых дворецких королевы, внезапно умер после тридцати восьми лет преданной службы.

— Он просто не может покинуть Виндзор, — совершенно серьезно сказала королева своей дочери Анне, — он ведь так любил это место.

Как мне сообщил принц Эдвард, королева даже находит «утешительным», что так высоко ценимый ею Тони продолжает оставаться в замке.

А разве можно представить себе что-нибудь подобное на какой-нибудь загородной вилле?

Раз в несколько недель, когда у принца Гарри случается очередной загул и кто-нибудь из его собутыльников платит черной неблагодарностью за доверие принца, продавая фотографии с вечеринки в «Сан» или размещая их на YouTube в Интернете, я оказываюсь, по выражению Хейпа Керкелинга, в «дерьмовой ситуации», ведь я — обозреватель и должен комментировать эти снимки. Но дело в том, что такие «срывы» Гарри на самом деле лишь в очень редких случаях отличаются от загулов сынков зубных врачей и строителей в Гуммерсбахе. Однако в его случае речь идет о третьем номере в порядке престолонаследия, поэтому выходки принца привлекают внимание общественности. Если бы мы располагали подробными описаниями безудержного веселья, которому предавалось в пригороде Найроби скучающее английское колониальное общество двадцатых годов, причем вместе с принцем Уэльским, будущим королем Эдуардом VIII и его старшим братом; если бы мы услышали подробные рассказы о «грязных уик-эндах», которые позднее Эдуард устраивал в своей загородной резиденции Твикенхэм, то, полагаю, у нас были бы основания сильно удивиться. Но когда-то в отношении гостей действовали два строгих правила: нужно было принадлежать к высшему обществу. А еще уметь держать язык за зубами.

Теперь эти правила не работают, что означает прежде всего одно: значительно меньше удовольствия. Правда, с исторической точки зрения сам факт, что у членов венценосной семьи вообще есть частная жизнь, — большая новинка. Во время брачной ночи французских королей весь придворный штат занимал места на галерее, не из-за вуайеризма, а с целью засвидетельствовать надлежащее, необходимое для продолжения монархии совершение супружеского долга. У нынешних королей в этом отношении все интимнее. За исключением официальных поводов, никто не принуждает их находиться на публике. Если они это все-таки делают, то смиряются с тем, что их фотографируют. Хороший пример тому — покойная Диана. В крыле Букингемского дворца расположена превосходная фитнес-студия, со всевозможным оборудованием на любой вкус, а рядом — красивый бассейн. И однако Диана предпочитала тренироваться в клубе Харбор. Когда однажды в прессе появились фотографии, сделанные скрытой камерой, на которых была запечатлена привлекательная молодая женщина во время физических упражнений, придворные возмутились таким вторжением в ее частную жизнь. Однако Диана ведь сама покинула частную сферу королевской фитнес-студии.

Слишком часто приватная жизнь королевских особ явно инсценируется. Когда имидж кронпринцессы Датской Мэри пострадал от публикации разоблачительной книги, датский придворный фотограф получил секретное указание, что ему имело бы смысл оказаться на следующее утро около десяти у бокового входа во дворец. Через два дня весь мир обошла фотография, на которой кронпринцесса была снята в тот момент, когда она собственноручно выносила из дворца два пластиковых пакета с мусором. Газеты перепечатывали фотографию «ах, какой близкой к народу» принцессы, правда не указывая, что это — постановочное фото. И когда испанская королевская семья летом 2007 года на публике устроилась на пляже, чтобы там прилюдно поесть бутербродов, это тоже попахивало запланированной пиар-акцией.

Задним числом ясно, что идея представлять себя общественности в качестве образцовой семьи, несомненно, стала одной из самых фатальных идей, какая когда-либо приходила в голову королям. Начало этому положил якобы прусский король Фридрих-Вильгельм III (1770–1840), которому нравилось вместе со своей пресной королевой Луизой, сидевшей за пяльцами на диване, изображать перед народом настоящую идиллию. Но точно известна и дата настоящего грехопадения. В 1969 году режиссер-документалист Ричард Каустон получил заказ на фильм «Королевская семья», который должен был показать королей как «совершенно нормальную семью». Единственным человеком, достаточно дальновидным, чтобы углядеть в этом нарушении запрета далеко идущие последствия, оказался великий режиссер Ричард Аттенборо. Как документалист, он накопил большой опыт работы с первобытными народами в самых отдаленных районах земного шара и поэтому знал, что приоткрытую таким образом дверь уже никогда не удастся захлопнуть, что страсть к подробностям королевской жизни будет постоянно расти, пока наконец подданные не станут считать своим гарантированным, законным правом заглядывать королю в рот за завтраком, просто включив передачу в прямом эфире.

Последствия решения поручить Би-би-си создать трехсерийный фильм «Королевская семья» тогда невозможно было предугадать. Отцом этой идеи стал недавно назначенный шеф пресс-службы Букингемского дворца, человек по имени Уильям Хезелтайн. Австралиец, который, казалось, впустил свежий воздух во дворец, полный всех этих господ в твидовых пиджаках с кожаными заплатками на локтях, с их дипломами об окончании Сэндхерста и Кембриджа и их «клубным» английским. Прежде чем поступить на службу к королеве, он был личным секретарем австралийского премьер-министра. И поэтому привык думать за людей, которые хотят, чтобы их опять выбрали.

Фильм вел прямехонько в тупик. Английский журналист Джереми Пэксмен так формулирует проблему: «Неразрешимый вопрос, с которым столкнулись королевские особы в век массмедиа, звучит следующим образом: как удержать подобающую дистанцию и одновременно создать определенную близость к народу? Если члены королевской семьи откажутся от этой близости, они вызовут недоверие народа, но если они пожертвуют дистанцией в пользу близости, то уменьшится его уважение».

Эта дилемма не решена и сегодня. Возможно, этот мнимый недостаток скромности соответствует европейской традиции. Король Франции Людовик XIV принимал визиты, даже сидя на ночной вазе. Более того, у него это считалось проявлением особого расположения.

Восточные монархии, наоборот, были в высшей степени озабочены тем, чтобы всеми средствами сохранить мистику, окружающую монарха. В первую очередь — соблюдением дистанции. При дворе китайского императора с VIII века личными слугами императора могли быть исключительно евнухи. Не евнухам — даже родственникам императора — под страхом смертной казни запрещалось близко подходить к жилым покоям императора. Евнухи создавали ореол тайны вокруг императорского трона, только они считались достаточно низкими созданиями, чтобы быть молчаливыми свидетелями его личных ошибок и слабостей. А еще запрещалось смотреть на императора, даже высокородные вельможи в его присутствии опускали глаза. Если император шел по улицам, то от взглядов толпы его прятали ширмы. Еще более закрытыми были короли Сабейского царства (или Сабы). Им вообще не дозволялось покидать свой дворец. «А если они это все-таки делали, то чернь побивала их камнями», — пишет в своей книге «Золотая ветвь» Фрейзер.

Может быть, копание в личной жизни королевских особ, публичные оскорбления, которым они сегодня подвергаются, стали с антропологической точки зрения логическим результатом ошибочности европейского пути?

Я думаю, не следует взваливать всю вину за неуважительное обращение на самих членов королевских семей. Когда в шестидесятые годы они начали позволять народу заглядывать в свою «палатку вождя», невозможно было предвидеть, на какую вульгарность и бестактность окажутся способны средства массовой информации. Создатели фильма «Королевская семья» были убеждены, что королевская семья сама по себе является чем-то неприкосновенным, а уважение по отношению к ней — само собой разумеющимся. То было время, когда газеты в Англии принадлежали двум-трем прочно укорененным в истеблишменте джентльменам, для которых благополучие королевского дома было важней, чем цифры продаж. Если Букингемскому дворцу надо было не пропустить сведения о какой-то неприятности на страницы газет, хватало одного тактичного телефонного звонка на Флит-стрит. Сегодня это больше не работает. Сегодня больше нет газетных магнатов, таких, как лорд Бивербрук или Нортклифф, медиаконцерны находятся в руках людей вроде Руперта Мёрдока или анонимных ин-весторских синдикатов.

Настоящая новая эра, «большая жратва», наступила в начале девяностых годов, когда Руперт Мёрдок поглотил важнейшие английские газеты, «Сан» и «Таймс». Первым гвоздем сезона стала публикация книги Эндрю Мортона «Диана: подлинная история ее жизни». Роговым образом она появилась как раз к началу летних каникул, когда газеты рады любой сенсации, которую можно «раскручивать» несколько недель. Предварительную публикацию отрывков книги в «Санди тайме» подхватили жадные до сенсаций другие желтые газеты Мёрдока, которые сообщали, что королева-мать была свидетельницей одной из попыток самоубийства Дианы, устраивали голосование по вопросу, кто виноват в крушении брака — Чарльз или Диана, и размещали рядом с фотографией плачущей Дианы психологические тесты вроде: «Десять верных признаков приближающегося эмоционального срыва».

За разоблачениями Мортона последовала публичная «разборка по частям» герцогини Йоркской, которую обычно называют Ферджи. Одному фотографу удалось с помощью супермощного телеобъектива сделать снимок, на котором видно, как она, сидя на краю бассейна, позволяет своему техасскому любовнику облизывать ей пальцы на ногах. Обозреватель «Дейли миррор» комментирует: «Я полагаю, что общественное положение особы вроде герцогини Йоркской, члена такой архетипической семьи, как королевская, запрещает ей подобные вещи». За этим скандалом последовала публикация незаконно записанной магнитофонной пленки, на которой слышен интимный шепот Дианы и ее любовника. Потом было легендарное телеинтервью Дианы, во время которого она, склонив голову набок, глядя небесно-голубыми глазами, расплакалась перед миллионами зрителей из-за любви Чарльза к Камилле и публично поставила под вопрос его способность к исполнению королевских обязанностей. И сразу после этого одна из газет Мёрдока опубликовала — также незаконно сделанную — магнитофонную запись телефонного разговора принца Чарльза и Камиллы, в котором Чарльз говорил, что мечтает быть тампоном Камиллы. «Сан» буквально вопила: «ШЕСТЬ МИНУТ ЛЮБОВНОЙ ЗАПИСИ МОГУТ СТОИТЬ ЧАРЛЬЗУ ТРОНА!»

Когда просматриваешь газетные заголовки 1992 года, а королева в своей рождественской речи назвала его «annus horribilis» — «ужасный год», то китайская модель, при которой только евнухи имели право видеть бытовые стороны жизни своих императоров, приобретает еще больше привлекательности.

С другой стороны, просто поражает, как это британская монархия не дает выбить себя из седла этими почти ежедневными нападками. Девизу «never explain, never complain» — «никогда не оправдываться, никогда не выражать недовольства» следуют неукоснительно. По сей день газеты распространяют в народе вымышленные абсурдные новости, но Букингемский дворец никогда не реагирует публикацией собственной точки зрения или иском-жалобой на действия, затрагивающие интересы истца. И средства массовой информации вовсю пользуются этим, потому что ничто так не повышает тиражи газет, как заголовки с упоминанием королевской семьи.

Правда, в первые недели и месяцы после смерти Дианы в 1997 году популярность королевского дома еще раз пережила глубокий кризис… Но кто мог предположить, что королевский дом без потерь перенесет и это испытание? Кажется, он даже стал лишь крепче после этой драмы. В то время как Тони Блэр, который виртуозно умел обольщать СМИ, с позором был изгаан и остался в памяти британцев главным образом как манипулятор, королевская семья, и в первую очередь королева, снова пользуется всеобщим уважением, возможно, именно потому, что не поддалась в своих поступках истерии масс (и не приспустила флаг на Букингемском дворце). Участие общественности в ее юбилее и, кстати, прием фильма «Королева» с Хелен Миррен показали, что британцы ценят свою монархиню как гаранта преемственности и олимпийского спокойствия.

Интимная сфера королевской семьи, похоже, надежно защищена барьером неуязвимости, потому что, несмотря на целые библиотеки и огромные газетные архивы, о частной жизни Виндзоров, как это ни странно, известно удивительно мало. Не надо даже быть суеверным, чтобы заметить: со всеми, кто пытался приподнять завесу, за которой Виндзоры ведут свою личную жизнь, судьба обходилась необычайно немилосердно.

Мэрион Кроуфорд, служившая до 1949 года в королевской семье гувернанткой и воспитательницей будущей королевы и ее сестры Маргарет, через год после ухода на пенсию, под нажимом жадного до денег мужа опубликовала книгу «Маленькие принцессы». С сегодняшней точки зрения — совершенно безобидная книжка, но она породила множество книг на тему «Вот как живут короли». Говорят, Мэрион Кроуфорд заработала свыше шестидесяти тысяч фунтов, тогда это было целое состояние. Счастливой это ее не сделало. Англичане единодушно заклеймили ее как предательницу, так что она почти не показывалась на публике; королевская семья прекратила с ней какие бы то ни было контакты, Мэрион купила себе дом недалеко от Балморала, что только усилило тягость этого бойкота. После смерти мужа она почти не выходила из дома и умерла через одиннадцать лет, в 1988 году, якобы после попытки самоубийства, озлобленная и одинокая.

Стивен Бэрри, который в течение двенадцати лет был камердинером принца Чарльза, в начале восьмидесятых годов после опубликования своей разоблачительной книги стал миллионером. Книга совершенно неинтересная, заслуживают какого-то внимания только пассажи, в которых он описывает, как шокирована бывала Диана, когда он каждое утро входил в спальню молодоженов, чтобы раздвинуть гардины и подать чай и печенье. Бэрри, склонный к вычурности гомосексуалист, на гонорары купил себе квартиру в Калифорнии, где умер в 1986 году в возрасте всего тридцати семи лет.

Джон Бэррет, чрезвычайно любимый при дворе, симпатичный личный секретарь, женатый, имеет одного ребенка, вначале работал у лорда Маунтбаттена, а когда тот был убит ИРА, с помощью принца Чарльза получил место при племяннике королевы, принце Майкле Кентском. Он разругался с принцем, стал геем, бросил жену и ребенка и уехал в Америку. В конце восьмидесятых годов Бэррет опубликовал совершенно банальную книгу «При всем уважении», в которой заверял читателей, что в королевской семье нездоровое отношение к детям, и получил за нее не такую уж большую сумму — всего сорок тысяч фунтов, которые очень быстро прокутил. В начале девяностых годов «Дейли мейл» еще раз написала о нем, потому что он работал дворником в Лондоне. Через три года Бэррет умер в возрасте пятидесяти девяти лет.

Кен Стронак, бывший морской офицер, тоже вначале работал у лорда Маунтбаттена и был камердинером принца Чарльза после Стивена Бэрри. Через шестнадцать лет образцовой службы у принца Уэльского он в 1995 году в возрасте пятидесяти лет подал в отставку и переехал в дом, предоставленный ему двором. Его пристрастие к дорогим автомобилям и расходы, связанные с двумя разводами, заставили его поддаться искушению и продать свои мемуары бульварной газете Мёрдока «Ньюс оф зе ворлд». Из всех неверных слуг ему повезло меньше всего. Из-за своего предательства он не только лишился пенсии, но не получил ни цента от мёрдокской газетенки за свой длинный язык. Еще до опубликования своих разоблачений он рассказал какую-то пустячную подробность репортеру конкурирующей газеты «Миррор» и тем самым нарушил договор об эксклюзивности. После того как ему пришлось съехать из предоставленного ему королевской семьей домика, ко всему прочему еще и его дочь от первого брака подала на него в суд за сексуальное домогательство. Совершенно обнищавший, он исчез из поля зрения общественности.

Венди Бэрри работала с 1985 по 1993 год экономкой у принца Чарльза и принцессы Дианы. Их супружеская драма разыгрывалась непосредственно у нее на глазах, но при приеме на работу она подписала договор о секретности, предусматривавший большой штраф за нарушение. Когда в 1995 году вышла ее книга «Дневник экономки», ей пришлось переехать в Канаду. Там ее доходы от книги были конфискованы. В 2000 году она вернулась в Англию. Теперь ей семьдесят пять лет, она живет в пригороде Ливерпуля в доме для малоимущих.

Пол Баррел, когда-то любимый дворецкий Дианы (она называла его «моя скала»), хоть и стал миллионером благодаря постоянной продаже своих воспоминаний о дворе, но после первой, чрезвычайно удачной книги («Долг короля») остальные его проекты провалились. Сейчас он рекламирует в американских передачах «Покупки на дому» довольно посредственное вино под названием «Королевская коллекция». О том, что и Баррела дела плохи, свидетельствует его участие в английской версии передачи «Лагерь в джунглях». Жена бросила его в 2007 году, когда обнаружила, что он ведет двойную жизнь и по ночам любит болтаться среди лондонских жиголо. В придачу ко всем личным и профессиональным неприятностям в 2008 году государственная прокуратура возбудила против него дело о лжесвидетельстве. Баррел солгал под присягой в комитете по расследованию смерти Дианы. В лучшем случае он отделается двумя годами заключения.

Первоначально я намеревался в этой главе немного рассказать о том, что же делают Виндзоры, когда находятся «среди своих». Но, учитывая этот перечень предупреждающих об опасности примеров, вы, дорогие читательницы и читатели, поймете, почему я оставил эту мысль (правда, парочку действительно безобидных анекдотов я приберег для следующей главы). А здесь скажу только вот еще что: о принце Чарльзе и его братьях известно очень многое. Но девяносто девять процентов того, что мы знаем, даже из более или менее серьезных источников, о самой королеве (и о принце Уильяме), — полная чепуха. И показ Елизаветы II в хваленом фильме «Королева», где Хелен Миррен играет ее жестким, лишенным чувства юмора человеком, у тех, кто ее знает, вызвал только усталую улыбку. Правда, секунд двадцать фильм очень точно передает ее истинный образ. Короче, общественность не имеет ни малейшего представления о том, какова королева в действительности и как протекает жизнь у Виндзоров, когда они находятся в семейном кругу. Собственно говоря, непостижимо, как человек, о котором за пятьдесят лет написаны целые шкафы биографий и тысячи «правдивых» статей, умудряется, несмотря на все это, оставаться полной загадкой.

Короли — заложники этикета. Симеон Болгарский однажды рассказал мне, как его принимал император Японии. Симеон приехал в Токио не как королевская особа, а как болгарский премьер-министр. Хотя он и не был главой государства, но протокол предусматривал короткую беседу с императором. Знак особого отличия. Оба знакомы с юности; разговаривают друг с другом обычно по-английски. И называют друг друга по имени. Однако на этот раз император ни разу не обратился к Симеону лично, беседовал с ним исключительно через переводчика. Симеон несколько растерялся. Может, он чем-то обидел императора? Когда короткая беседа закончилась и Симеон уже направлялся к выходу, его догнал шеф протокола и еще раз повел к императору. Теперь уже для частного разговора двух старых друзей. Император несколько раз извинился за холодное обращение.

— Ты же знаешь, протокол запрещает мне разговаривать непосредственно с тобой во время официальной встречи.

Симеон вздохнул с облегчением. Он рассказал императору о своих детях, о своей новой карьере политика и во время разговора спросил о новом зяте императора. Принцесса Саяко недавно вышла замуж. Но император ничего не мог сказать старому другу о зяте:

— Все мне говорят, что он обаятельный человек. Но я с ним не знаком.

Императорский протокол, печально объяснил он, запрещает ему разговаривать с подданными. Так что он никогда не увидит своего зятя[6].

Японский придворный этикет — плотная сеть запретов и предписаний. Из-за своей должности, которая заставляет его вести жизнь в абсолютном соответствии с церемониалом, император потерял право быть частным лицом. Двадцать четыре часа в сутки он занят соблюдением церемониала, а государственные дела решает Государственный совет.

Строго говоря, император Японии не имеет права даже выходить на свежий воздух, потому что, как написано в старинных рукописях, «солнце не достойно освещать его голову». Еще два поколения тому назад императору приходилось каждое утро несколько часов просиживать на троне с императорской короной на голове — как статуя, не шевеля ни рукой, ни ногой, ни головой, не имея права даже глянуть в сторону. Полагали, что только так можно гарантировать покой и мир в стране.

Мнение, что народ терпит лишения для блага своих властителей, во всяком случае, в Японии опровергается: здесь властитель существует исключительно для своих подданных. Изначально придворный этикет мало был связан с визуализацией королевского достоинства и совсем никак с гарантией благополучия самих королей. Знаменитый антрополог Джеймс Фрейзер исследовал формы правления на островах Тихого океана, в африканских джунглях и в самых недоступных частях Анд — и везде установил одно и то же: почти во всех архаических обществах король считается движущим центром Вселенной, и все верят, что каждое его движение — каждый поворот головы, каждое поднятие руки — влияет непосредственно на природу. Чем выше положение владыки, тем большее количество табу он обязан соблюдать, они определяют все его действия, каждый шаг и каждый жест, еду и питье, сон и бодрствование. В Ветхом Завете сказано, что иудейский народ во время бегства из Египта мог побеждать врага, только если Моисей стоял с поднятыми руками. Точно так же в архетипических монархиях благополучие и горе народа зависят буквально от каждого движения короля. Этикет европейских дворов, с его до мелочей прописанными взаимосвязями сотен инструкций, возник, кстати, вовсе не в Испании, как это часто утверждают, а восходит к герцогам Бургундским. Филипп Добрый (1396–1467) первым приказал превратить предписанные при дворе обычаи в своего рода собрание законов. Первоначальная цель этого кодекса поведения заключалась в том, чтобы возвысить монархов над аристократией — и таким образом учтиво держать знать на дистанции.

При испанском короле Филиппе II (1527–1598) придворный церемониал был доведен до самой крайней изысканности. Правда, сам Филипп сделался пленником чрезвычайно запутанной сети запретов и предписаний. Даже посещать свою супругу в ее покоях он мог только с соблюдением точно установленного церемониала. Время оговаривалось за несколько дней; когда наконец наступал условленный час, король облачался в специально для этого повода предписанные одежды (черное придворное одеяние с плащом) и ждал обер-гофмейстера, который заходил за ним и вел его через многочисленные анфилады комнат, вдоль стен которых молча стояли дамы и кавалеры. Вот они приближались к покоям королевы, но вначале входил избранный для таких случаев гранд с канделябром, за ним — второй, с графином воды, и только потом, в сопровождении высокородных государственных мужей, появлялся сам король. В частных покоях королевы собирался «ближний круг» придворных. Ход церемонии был расписан самым подробным образом, так что король и королева в предписанных одеждах появлялись точно в одно и то же время. Спальня была подготовлена для цели встречи — продолжения рода. Гранды оставляли свечи и графины и, в строгом соответствии с рангом, торжественно, один за другим покидали помещение и ожидали в ближайшей комнате, пока король и королева, выходившие из разных дверей, отправятся в обратный путь. Можно считать почти чудом, что в результате таких государственных актов действительно появлялось потомство. Во всяком случае, Филипп II и Мария Португальская стали родителями воспетого Шиллером и Верди Дона Карлоса.

Испанский придворный церемониал переняли габсбургские родственники испанского правящего дома. В особенном восторге от него был любивший барочную роскошь император Леопольд I. При Марии-Терезии в строгий испанский церемониал добавили уютную венскую нотку, а ее сын, «модернизатор» Иосиф II, свел его до необходимого минимума. При императоре Франце-Иосифе церемониал опять стал соблюдаться бюрократически педантично, этим двор был обязан главным образом легендарному обер-гофмейстеру князю Монтенуово. Должно быть, у того имелось множество комплексов. Дело в том, что он был троюродным племянником императора, но, будучи внебрачным ребенком (сыном графа Нейперга), не имел права считать себя членом императорской семьи. Он компенсировал это, играя роль сверхстрогого блюстителя придворного церемониала. Например, когда сестра моей прабабушки Октавии, София, графиня Хотек, вышла замуж за престолонаследника Франца-Фердинанда, то Монтенуово подчеркивал свою власть тем, что, где только мог, давал почувствовать ей, что она — простая графиня — по происхождению не достойна быть супругой престолонаследника. Если моя двоюродная прабабушка и наследник престола входили в какой-нибудь зал, они никогда не могли сделать это вместе, только друг за другом, причем для престолонаследника открывали обе створки двери, а для нее только одну. Во время приемов, балов и других официальных мероприятий она не имела права появляться одновременно с супругом, а должна была входить в конце свиты, даже после самых младших эрцгерцогинь. После убийства в Сараеве различие в званиях было соблюдено даже и после смерти. Гроб моей двоюродной прабабушки был установлен на несколько сантиметров ниже, чем гроб ее мужа.

Венский придворный церемониал, просуществовавший с 1527 года до конца монархии, то есть до 1918 года, регулировал каждую деталь поведения при дворе. Ранг каждого допущенного ко двору человека, вид одежды на все возможные случаи жизни, подготовку и проведение торжеств и особенно — что всегда было поводом для скрытого веселья — ритуал приветствий и входа с самыми разнообразными поклонами. Во время одной из аудиенций было предусмотрено три поклона. Первый нужно было сделать, когда открывалась дверь в зал, второй — на полпути от двери к императору, а третий — перед императором, однако на надлежащем расстоянии, и посетитель ни в коем случае не должен был ожидать рукопожатия. Еще сложнее был предусмотренный правилами выход. Ни в коем случае нельзя было поворачиваться к императору спиной, так что визитер должен был выходить, пятясь и выполняя при этом все предписанные церемониалом поклоны. А это нередко приводило к столкновению несчастных с разной мебелью, вся надежда была на то, что кто-нибудь из обслуги сжалится и незаметно вытянет гостя за полы фрака в безопасном направлении.

Тот, кто сочтет все эти правила манерными формальностями, не учитывает одного момента, на который указал Норберт Элиас в своей книге «Придворное общество». Для Элиаса придворный церемониал был в первую очередь властным инструментом. Автор показывает нам Версаль, самый церемонный из всех дворов, как сложную систему проявления благосклонности, главная цель которой — постоянно держать знать в страхе. Людовик XIV хотя и считается сегодня символом «абсолютистского» монарха, но в дни своего детства и юности ему довелось быть свидетелем Фронды и на собственной шкуре пережить предательство французской знати. Вынудив своих дворян жить в Версале, Людовик XIV создал систему, при которой все амбиции были направлены на то, чтобы оказаться как можно ближе к нему. Любая, даже самая незначительная, должность при дворе, любой знак внимания, жест, слово короля были средством повышения или понижения престижа. Например, только определенные принцы королевских кровей имели право подавать королю рубашку. А другие ревниво боролись за привилегию подать ему носовой платок. «Король, — пишет его биограф Филипп Эрлангер, — чувствовал себя намного увереннее, когда его дворяне спорили, кому держать канделябр, чем когда они плели заговоры».

Король требовал постоянного присутствия знати при дворе и заставлял дворян покидать свои владения и замки и жить в отведенных им комнатах королевского дворца. Во времена Людовика XIV при дворе, случалось, одновременно проживало, включая прислугу, свыше десяти тысяч человек. Близость к центру королевства, то есть к самому королю, превратилась в валюту, которой можно было разрешить все проблемы. Он добился, что знать ничего так не боялась, как быть отлученной от двора. По Норберту Элиасу, вынужденная близость дворянства была для

Людовика XIV в первую очередь средством защиты, потому что таким образом каждый находился под его постоянным наблюдением и, следовательно, под контролем. Сен-Симон пишет: «Так как он знал, что не может тратить достаточно средств, чтобы все время производить впечатление, он подменил реальное вознаграждение воображаемым, возбуждением ревности, маленькими ежедневными проявлениями благосклонности. В этом отношении никто не мог превзойти его».

Версальский двор был для Элиаса «комплексом взаимозависимых, соперничающих друг с другом, держащих друг друга в страхе групп элиты», очень сложным перпетуум-мобиле, действующим благодаря карьеристским соображениям придворных.

Хотя это и очень смело — вступать в спор с одним из величайших социологов в истории, все-таки я решусь утверждать, что Элиас поддался искушению несколько переоценить властно-политическую функцию придворного церемониала. Ведь очень часто в основе церемоний лежат практические цели, но, развиваясь и принимая эстетическую форму, они (церемонии) становятся самостоятельными и превращаются в акты чистой красоты и искусства. Но при этом нельзя забывать и о сакральном зерне придворного этикета. В конце концов, церемониймейстеры, устраивавшие светские церемонии при дворе, имели перед глазами в качестве высокого образца церковные литургии. Это особенно заметно, если вспомнить самую, вероятно, известную церемонию при французском дворе — утреннее пробуждение короля. Совершенное и абсолютно сакральное действо, которое происходило с литургической торжественностью.

Когда по утрам французский король открывал глаза, то это просыпался не какой-то частный человек, а государство, Французское королевство. Самой отточенной была процедура утреннего пробуждения, предусмотренная для дня коронации. По галликанской теологии, которая считала короля визуализацией христологической сущности, его пробуждение в этот день символизировало само Воскресение Христово. Высокородные вельможи, назначенные сопровождать короля в Реймс, подходили к покоям короля и серебряной тростью стучали в дверь. Тогда камергер кричал:

— Кого вам надо?

— Короля! — отвечали вельможи.

— Король спит! — говорил камергер.

Это повторялось дважды. Тот же вопрос, тот же ответ. Только на третий раз вельможи кричали:

— Нам нужен Людовик Четырнадцатый, которого Бог дал нам в короли!

И тогда распахивались двери.

Теперь два епископа подходили к королю, который уже сидел в своей роскошной постели, и после торжественного одевания сопровождали его в Реймс на коронацию.

Каждое утро это торжественное пробуждение повторялось в сокращенной форме. Каждое утро французский король, словно священник, совершал этот сложный ритуал, затем — примерно в десять часов — председательствовал в Государственном совете. Потом он отправлялся на богослужение — и снова не как благочестивое частное лицо, а как воплощение Франции. Только после мессы король чувствовал себя готовым к грехам и ближе к обеду посещал одну из своих метресс. В два часа он обедал — естественно, публично — у королевы. После обеда Людовик XIV обычно отправлялся на охоту или на прогулку. Затем примерно до девяти часов вечера работал. Отдыхал король, слушая музыку или играя в бильярд, а около десяти часов шел ужинать с членами семьи. В одиннадцать он еще раз навещал одну из своих фавориток и оставался у нее до отхода ко сну, при котором утренний церемониал повторялся еще раз, только в обратном порядке. В торжественные вечера приглашалась публика, чтобы она могла подивиться сказочным празднествам в версальских парках. И вообще, любой француз, независимо от происхождения, если только он был прилично одет, в любое время мог прийти в Версальский дворец и посмотреть на своего монарха.

В течение целого дня король Франции разыгрывал человеческое существование в его высшей форме — в форме существования самодержца, — причем как большой оперный спектакль. Глядя на фотографии норвежского короля, пекущего печенье, или Виндзоров, играющих на приставке «Нинтендо», можно сделать вывод, что преемники Людовика XIV ушли от него очень далеко. Но так ли это на самом деле? А может, как раз эта тщательно продуманная непринужденность точно так же демонстрирует величие королей, как когда-то ритуалы Короля-Солнца?

До нас дошло достойное внимания изречение святого Иеронима, что отвратительно любить жену как любовницу. Великий Отец Церкви тут затрагивает щекотливую тему. Если ты — сын короля и женишься, то это — дело государственной важности. Во времена великих альянсов их королевские величества отправлялись на супружеское ложе не как муж и жена, а как две страны. Принцип равнородного брака не был вопросом «чистоты крови», он имел в первую очередь внешнеполитические причины. При известной ловкости можно было заключить стратегически умный, династический брак и приобрести целые государства.

До недавнего времени королевские дети при выборе супруги (или супруга) не имели права голоса. Когда принц или принцесса достигали возраста, достаточного для вступления в брак, они становились шахматными фигурами в игре политических интересов. Поэтому неудивительно, что при европейских дворах король или престолонаследник, как правило, имел жену, с которой он по династическим причинам изредка делил постель, а для собственно сексуального удовольствия содержал «подружек». Когда происходит исполнение супружеского долга с официальной законной супругой — мы имеем право употреблять настоящее время, потому что при некоторых, немногих дворах и сегодня существует что-то вроде династических браков, — не надо ожидать фейерверков страсти. Полеты в высшие сферы страсти по традиции происходят с любовницей/любовником. Итак, Иероним говорит не о том, чтобы не иметь любовницы, а о том, чтобы аккуратно разделять эти две сферы — брак и эротику. Предосудительным он считал, если муж требовал от своей жены тех безнравственных действий, для которых у него была любовница.

Бедняжка Мария-Генриетта Габсбургская, например, имела несчастье достаться второму королю бельгийцев, Леопольду (1835–1909), который пользовался ужасной славой. Он слыл очень распутным человеком (виной тому были гены этого бедолаги, по материнской линии он происходил из Орлеанского дома, семьи с богатыми традициями по части сексуальной необузданности). После первой брачной ночи Мария-Генриетта записала в своем дневнике: «Если Господь услышит мои молитвы, то скоро освободит меня от этой жизни». Да и дочери ее Луизе пришлось не намного лучше. В возрасте семнадцати лет ее выдали замуж за Филиппа Саксен-Кобургского, который хвастался, что обладает самой большой в Европе коллекцией порнографических рисунков и рукописей. Никто не посчитал необходимым дать Луизе парочку советов перед вступлением в брак.

Столкнувшись в первую брачную ночь со странны-ми желаниями своего супруга, юная девушка была до такой степени ошеломлена и смущена, что, когда Филипп наконец оставил ее в покое и в изнеможении заснул, она накинула халат поверх ночной рубашки, выскользнула из супружеской опочивальни и убежала в одну из оранжерей Кобургского парка. Садовник нашел ее там рано утром, дрожащую, притаившуюся за каким-то растением. Спешно призвали камердинера, который незаметно препроводил ее обратно в спальню. Тридцать лет Луиза терпела своего мужа, но потом все же ушла от него. К ужасу всей родни. Их развод в 1906 году вызвал тогда шок в европейских дворах. Если король хотел избавиться от жены, то самым подходящим способом считалось заточение в монастырь, а у королев было принято отравлять мужей.

И все же браки коронованных особ сохранялись независимо от того, какое отвращение супруги испытывали друг к другу. Когда в 1821 году умер Наполеон, об этом тут же сообщили английскому королю Георгу IV. Премьер-министр доложил ему:

— Ваше величество, ваш злейший враг умер!

На что король ответил вопросом:

— Она действительно умерла? — Он был женат на Каролине фон Брауншвейг-Вольфенбюттель.

Молодых девушек, таких, как Мария-Генриетта Габсбургская, Луиза Бельгийская или саксонская принцесса Августа (ей было семнадцать, когда ее выдали за Вильгельма I), отсылали к мужу, не дав им ни малейшего представления о том, что их ожидает в королевских брачных покоях. Разговаривать с юными дамами о деталях продолжения рода считалось неприличным. А вот молодых мужчин старались подготовить к браку. Так как королевский сын вплоть до начала XX века не имел возможности напрямую общаться со своими подданными, было принято, чтобы по достижении юношеского возраста он получал в подарок своего рода «учебный корабль». Когда будущему императору Францу-Иосифу Австрийскому исполнилось 18 лет, его домашний учитель по поручению королевы нашел для своего воспитанника здоровую крестьянскую девушку из Богемии, задачей которой было ознакомить его с сексуальной стороной жизни. После этого молодую даму обеспечили пожизненным апанажем[7] и выдали замуж за какого-то незначительного придворного. Со своим сыном, кронпринцем Рудольфом, Франц-Иосиф не очень-то церемонился. Он поручил приятелю по охоте, Карлу Карнауэру, организовать несколько секретных визитов в изысканные венские заведения, чтобы сын на деле разобрался что к чему. Кронпринц принял это с удовольствием, хотя, и об этом знала половина Вены, но не подозревали ни император, ни подполковник Карнауэр, давно на собственный страх и риск изучил все особенности женского пола — причем именно в этих же борделях.

В XIX столетии общественность перестала запрещать женщинам выступать на сцене, и источником королевских удовольствий стали актрисы. Достаточно вспомнить Людвига I Баварского, которого легко обводила вокруг пальца посредственная, между прочим, певица Лола Монтес, и великую Сару Бернар, считавшуюся самой искусной любовницей своего времени, что мог бы подтвердить тогдашний принц Уэльский, будущий Эдуард VII.

Как французским королям эпохи классицизма удавалось иметь такое количество любовниц, останется вечной исторической загадкой. Людовик XIV, например, был, вероятно, достаточно неприятным человеком. За всю его жизнь известны только три случая, когда он принимал ванну. Его потомок, Людовик XVI, который, кстати, прекратил традицию иметь любовниц, был первым французским королем, который мылся регулярно.

Позволю себе несколько важных замечаний, прежде чем мы продолжим рыться в королевских спальнях: в моем кругу хорошим тоном считается возмущаться вмешательством прессы в интимную сферу королевских особ. С одной стороны, это правильно, потому что бульварные газеты в сообщениях подобного рода просто теряют всякий стыд. Но с другой стороны, сексуальное поведение королей и королев всегда было больше чем просто предметом сплетен. То, чем занимались короли и королевы в своих роскошных постелях, во все времена интересовало общество. В самом невинном варианте это видно хотя бы из сказок, которые мы вот уже сколько поколений читаем нашим детям. Белоснежка, которая жила вне брака сразу с семью гномами, не была совсем уж наивным созданием, когда ее выбрал принц. По сравнению с ней норвежская принцесса Метте-Марит с ее небезупречным прошлым — невинная овечка. Да и делить брачное ложе с лягушкой только потому, что так приказал король-отец, с точки зрения морали — крайний случай. И наконец, даже главное событие самой известной из всех легенд о королях — легенды о короле Артуре — представляет собой рассказ о нарушении сексуальных правил. Ведь Круглый стол Камелота распался из-за того, что верный Ланселот был околдован и влюбился в жену Артура Джиневру.

Если бы сведения о сексуальных «фо па» монархов были просто «сплетнями», нужно было бы отмахнуться и от многих пассажей Ветхого Завета. Теологическое значение фигуры царя Давида можно понять, только если видеть его во всей его греховности. Один из самых трогательных и прекрасных псалмов, 41-й («Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!»), — жалоба сокрушенного Давида, осознавшего свой ужасный грех, которому, собственно, нет прощения. В Ветхом Завете подробно описано, как Давид совершил прелюбодеяние с Вирсавией, женой своего воина Урии, а затем отослал Урию в самое опасное место, чтобы избавиться от него. Хладнокровное убийство по страсти. План Давида удался, и он женился на Вирсавии. В этом браке родился будущий царь Соломон, о чьих сексуальных эскападах также рассказано в Ветхом Завете.

Без знания о любовных похождениях королей и королев преподавание истории не только скучно, но и неполно. Так, например, чтобы хорошо представить себе позднюю осень немецкой монархии, надо знать и о скрытой гомосексуальной атмосфере при дворе Вильгельма II. Император проявлял свои дружеские чувства весьма своеобразно — скажем, устраивал совместную гимнастику на верхней палубе императорской яхты «Гогенцоллерн», на которую экипаж яхты обязан был являться с обнаженным торсом. По мере того как все больше друзей императора, не умевших как следует справляться со своими наклонностями, из-за «распутства» становились предметом публичных скандалов, эта тема приобрела политическое значение. Вначале князь Ойленбург пал жертвой клеветнической газетной кампании, развязанной журналистом Максимилианом Гарденом, потом друг императора Фридрих Альфред Круга. На этот раз зачинщицей стала газета Социал-демократической партии Германии «Форвертс», именно она выяснила, что связывало Круппа с гостиничными мальчиками-посыльными на Капри. Император погружался во все более глубокую депрессию, благодаря чему влиятельные круги рейха смогли втянуть его в мировую войну.

Когда, наконец, после охоты у князя Макса-Эгона Фюрстенберга в Донау-Эшингене при очень неприятных обстоятельствах умер глава военного кабинета граф Хюльзен-Хэзелер, император превратился в безвольную личность, которой легко было манипулировать. Кстати, просто невозможно себе представить, что произошло бы, существуй уже тогда YouTube. Дело в том, что, когда поздним вечером становилось особенно «уютно», некоторые из придворных подхалимов имели чудную привычку одеваться балеринами и танцевать перед восторженным придворным обществом. Во время того печального ужина в Донау-Эшингене граф Хюльзен-Хэзелер, исполняя танец умирающего лебедя, заработал инфаркт. Прежде чем позвать врача, пришлось снять балетную пачку и натянуть на труп военную форму. И хотя тогда не было ни Интернета, ни телевидения, через два дня уже вся Европа была в курсе всех подробностей этой истории.

Совершенно необыкновенный случай сексуальной зависимости привел в современной Великобритании к одному из тяжелейших в истории конституционному кризису. С сегодняшней точки зрения в отречении от престола 1936 года больше всего заслуживает внимания то, что оно показывает, насколько время меняет представления о морали. Эдуард VIII вынужден был отречься от престола, потому что намеревался жениться на разведенной женщине. Это считалось несовместимым с его постом главы англиканской церкви. Приблизительно через семьдесят лет и британский престолонаследник, и кронпринц архикатолического испанского королевского дома женились на разведенных женщинах, причем ни у кого не возникло серьезных сомнений в том, что они имеют право со временем вступить на престол.

Правда, когда сегодня читаешь личные записи поверенного Эдуарда VIII, которые в 2003 году были рассекречены Оксфордской библиотекой Бодлейна[8] (а они полны темных намеков на сомнительное прошлое Уоллис Симпсон), то приходишь к выводу, что отречения можно было избежать, если бы американке не создали такую плохую репутацию. А именно: если бы британский истеблишмент, в первую очередь премьер-министр и архиепископ Кентерберийский, посчитали Уоллис Симпсон подходящей супругой, то все постарались бы найти выход, который позволил бы Эдуарду остаться на троне и все-таки вступить в так называемый морганатический брак — Уоллис Симпсон стала бы королевой-консорт без королевского статуса. Но кажется, самым главным недостатком короля были как раз его садомазохистские наклонности. Когда он оказался в сексуальной зависимости от Уоллис Симпсон, то возникли опасения, что она может этим воспользоваться и навредить национальной безопасности. Во всяком случае, в Форт-Бельведере, личной резиденции Эдуарда вблизи от Виндзора, молодая женщина в любое время имела свободный доступ ко всем секретным государственным документам, попадавшим на письменный стол Эдуарда; а благодаря американской тайной полиции британскому правительству стало известно, что Уоллис Симпсон, кроме отношений с престолонаследником и будущим королем, имеет тайную связь с немецким послом Иоахимом фон Риббентропом. Источником американской тайной полиции был Карл-Александр фон Вюртемберг, который якобы знал, что Риббентроп, между прочим один из важнейших гитлеровских дипломатов, ежедневно посылает Уоллис Симпсон семнадцать гвоздик, по одной за каждую ночь, что они провели вместе. 10 декабря 1936 года, в день отречения Эдуарда, Риббентроп отправил в Берлин депешу, в которой сообщалось, что настоящей причиной отречения было «уничтожение тех дружественных Германии сил, которые пришли в действие благодаря фрау Симпсон».

Случай с Эдуардом VIII является исторически значимым и с конституционно-правовой точки зрения, потому что недвусмысленно показывает, насколько английский король безвластен и зависим в своих решениях. Во всяком случае, нет ни одного прецедента тому, что произошло, — чтобы правительство помешало королю при выборе супруги, такого еще никогда не было. Вероятно, это очень задело Уинстона Черчилля, тогда еще простого депутата парламента. Он, монархист старой закалки, считал, что правительство не имеет права указывать королю, на ком жениться. Говорят, в одной беседе с премьер-министром Стэнли Болдуином он сказал:

— Но почему, ради всего святого, он не может жениться на своей козочке?

На что Болдуин якобы ответил:

— Потому что мы не можем ожидать, что народ потерпит королеву-козочку!

В разгар кризиса Эдуард хотел по радио обратиться непосредственно к своим подданным, чтобы повлиять на общественное мнение в свою пользу. Но даже этого ему не разрешили. Премьер-министр стоял на своем: разговор короля с народом «через голову правительства» не «соответствует конституции».

Летом 2003 года королева Дании Маргрете II предприняла последнюю отчаянную попытку убедить своего сына Фредерика в приятности «равнородного» брака. Не сообщая ему ничего о своих намерениях, она пригласила во дворец Фреденсборг несколько красивых юных принцесс. Большинство из них приехали из Германии. Кронпринц разгадал план своей матери, встретил гостей, с видимой неохотой побеседовал с девушками и очень быстро под каким-то предлогом удалился.

— По нему было видно, что наш визит действует ему на нервы, — рассказывала одна из немецких принцесс после посещения Фреденсборга.

В мае следующего года он женился на Мэри Дональдсон.

Сказка о Золушке веками выражала заветную мечту, ставшую нынче реальностью. В наши дни буквально так и происходит: к детскому саду или к супермаркету подъезжает золотая карета, одна из множества красавиц (желательно не самая красивая) становится избранницей принца; ее вырывают из привычной среды, и под треск фотовспышек — нынешнюю форму помазания на царство — рождается новое королевское высочество. С этого момента она, подобно священной корове в человеческом обличье, почитаемой массами, которые отождествляют себя с ней, ведет исключительно публичную жизнь.

— Иногда, просыпаясь, я спрашиваю себя: а где я, собственно, нахожусь? Потом понимаю: это — королевский дворец, — восторгалась в одном из интервью Метте-Марит.

Ее жизнь, жизнь матери-одиночки, официантки, была совсем не гламурной — пока ее не выбрал норвежский кронпринц Хокон.

— Да, я живу в современной сказке, — сказала и Мэри Дональдсон после обручения с кронпринцем Дании Фредериком. Они познакомились в каком-то баре в Сиднее.

Говорят, он сказал: «Привет, я — Фред Датский». А у нее не появилось ни малейшего подозрения, что «Фред Датский» — не то же самое, что «Фред из Дании».

За исключением маленького Лихтенштейна, где наследный принц женился на принцессе из династии Виттельсбахов, к настоящему времени престолонаследники всех европейских стран заключили брак или обручились с простыми смертными.

В королевских домах браки всегда были стратегическими альянсами. И продолжают быть таковыми по сей день. Вся разница только в том, что сегодня власть гарантируется не связью с соседними государствами, а союзом с собственными подданными. Правда, традиционалистов это огорчает, но и они не могут ответить на вопрос, какой смысл имел бы для шведской кронпринцессы брак с датским принцем, если она не может получить Данию в наследство? Они говорят о «величии королевского положения», которое несовместимо с официантками и телеведущими. Но разве величию византийской империи или русского царства как-то навредило, что в Византии на троне сидела бывшая цирковая актриса (Феодора, супруга Юстиниана), а в России — дочь крестьянина (Марта Скавронская, будущая Екатерина I)?

Вероятно, подданные восприняли бы почти как афронт, если бы принц Уильям сегодня женился на дворянке, а может, даже на немецкой принцессе. Но он выбрал славную дочь обычного англичанина, которую народ считает такой же, как они все.

Образцом подобного союза была женитьба норвежского кронпринца Хокона на матери-одиночке Метте-Марит, дочери безработного алкоголика. Ее ребенок появился на свет в результате связи с человеком, замеченным в каких-то делах с наркотиками. На свадьбе мальчик нес цветы, а сейчас является живым доказательством открытости и современности норвежской смешанной королевской семьи.

И вообще, разве может монархия существовать долго без «популярности», без народной любви? А может быть, взаимная приязнь между королем и народом, которую все время надо завоевывать заново, и есть основной принцип монархии? И еще вопрос: непопулярный король — все еще король или уже деспот? Так как короли в наши дни не имеют больше никакой власти, то без любви они не были бы даже деспотами. Они просто оказались бы не нужны. Народное признание, которое в древних ритуалах коронования выражается возгласами и аплодисментами, всегда было conditio sine qua non — необходимым условием королевской власти. «Это слово — КОРОЛЬ — является талисманом, волшебным средством, которое дает главное направление всем силам и всем талантам», — пишет так уважаемый Бодлером противник просвещения Жозеф де Местр в своем «Этюде о суверенитете», но это волшебное средство бессильно, если королевское владычество не подкреплено любовью.

Королевские дома поняли: их единственный шанс сохранить свое существование и в XXI веке заключается в том, чтобы освободиться от балласта неверной знати с ее безукоризненной генеалогией и объединиться с действительной властью наших дней — с народом.

Правда, тут есть маленькая проблема: дамы буржуазного происхождения принадлежат к тому общественному слою, который во главу угла ставит самореализацию, индивидуализм и счастье в жизни. А эти ценности, к сожалению, трудно совместить с королевским положением. Если свежеиспеченная кронпринцесса пытается их придерживаться, это приводит к коллизиям, которые губят брак и уже заканчивались булимией и депрессиями. Потому что именно короли не имеют права на самореализацию и на индивидуализм.

Урожденным принцессам это внушается с младых ногтей, а простым женщинам — нет. Кстати, по-настоящему это поняла Сильвия Зоммерлат, королева Швеции. Она неукоснительно подчиняет свои личные желания интересам государства и тем самым поддерживает порядок в доме. Но большинство женщин простого происхождения терпят при дворе мучительное фиаско. Как, например, достойная самого большого сожаления Мария-Тереза Люксембургская. Придворным уже несколько раз приходилось тактично останавливать кубинскую супругу великого герцога Люксембургского, когда она пыталась на такси доехать до Франкфуртского аэропорта, чтобы оттуда тайком улететь на родину.

Также все время распространяются слухи о кронпринцессе Летиции, якобы она несчастна при испанском дворе и страдает от интереса общественности к своей персоне. Я могу засвидетельствовать по собственным наблюдениям, что это ерунда. Правда, ей непросто изображать славную, сдержанную личность, потому что это совершенно не соответствует ее природе. Ее проблема состоит скорее в том, что она — современная умная женщина. А современную умную женщину не может удовлетворять или стимулировать деятельность супруги престолонаследника: присутствовать на открытии детских садов, новых участков автодорог, освящении новых кораблей. Сдержанность, которой от нее ожидают, она компенсирует, проявляя свои лидерские качества в семье. Причем с такой энергией, что некоторые старые друзья кронпринца Фелипе сетуют, будто она держит его в ежовых рукавицах.

Строго говоря, европейские королевские дома в их современной брачной политике возвращаются к своим романтическим корням. Древнейшей европейской монархией были Меровинги. Почитание, которым они пользовались благодаря вере в их богоизбранность, было настолько велико, что они не нуждались в браках с «благородными» для завоевания престижа. Расширять владения было принято военными походами, а не выгодными браками. Часто древние франкские короли состояли в связи с несколькими женщинами — со служанками, в лучшем случае с дочками крестьян. Если одну из своих «дам» они делали фавориткой, то лишь в редчайших случаях — дочь расположенного к ним дворянина или женщину из среды галло-римлян (потомков тех галлов, которые подверглись сильному влиянию бывших римских завоевателей), стоявшей в культурном отношении выше, — почти всегда это были уроженки Франконии из низших слоев общества.

Следовательно, когда консервативные роялисты призывают королей при выборе супруг придерживаться традиции, то, может быть, они и правы. Только дело в том, что не всегда легко установить, в чем именно состоит эта традиция. За традицией браков с Золушками последовала традиция вступления в супружеский союз с соседними династиями по политическим соображениям; однако в 1914 году ей был нанесен смертельный удар, когда родственные связи английского, русского и немецкого монархов не смогли предотвратить начала Первой мировой войны.

Забавно, что сегодня только «бывшие» королевские дома упорно соблюдают равнородность при заключении браков. Вероятно, потому, что ход истории освободил их от обязанности завоевывать любовь своих подданных — ведь подданных у них больше нет. Кроме того, в бывших королевских домах сильно неприятие всего современного. Если уж нет трона и короны, приходится держаться хотя бы за традицию, ее у них никому не отнять.

Особенно твердый орешек — дом Гогенцоллернов. Скончавшийся в 1994 году глава бывшего Прусского королевского дома Луи-Фердинанд Прусский, внук Вильгельма II, был недоволен, что два его сына женились на «простолюдинках». Старший взял в жены некую Вальтрауд Фрайтаг, но потом развелся, чем вызвал возмущение отца, и через год женился снова, выбрав на этот раз даму из так называемого побуквенного дворянства (это значит, фамилия настолько неизвестна, что ее надо диктовать по буквам). Второй сын, Михаэль, женился на Ютте Иорн, тоже развелся и вступил во второй брак, на этот раз морганатический. Третий сын Луи-Фердинанда, названный в его честь, женился, как и предусмотрено в законе Прусского дома о престолонаследии, на девушке из когда-то правившего дома, на графине Донате цу Кастель-Рюденхаузен. Его четвертый сын, Кристиан, сочетался с графиней Ревентлов. Когда в 1977 году Луи-Фердинанд-младший, женившийся по желанию отца на графине Кастель, погиб, Луи-Фердинанд назначил его, к тому времени несовершеннолетнего, сына, Георга-Фридриха (родившегося в 1976 году), будущим главой дома и, следовательно, единственным наследником остатков когда-то внушительного прусского фамильного состояния. Правда, с обязательством выплачивать ежемесячный апанаж дядям. Три дяди юного главы дома судятся против этого распоряжения уже несколько лет — пока что безрезультатно. По их мнению, закон Прусского дома о престолонаследии, предпочитающий потомков знатного происхождения, противоречит традициям. Но в германском праве действует принцип свободы завещания, поэтому до сих пор им не удалось оспорить последнюю волю своего отца.

Еще курьезнее дом Габсбургов. В этой династии традиционно действуют самые строгие правила выбора невесты. Согласно параграфу I Семейного устава от 1839 года члены семьи («всегда руководимые желанием сохранить как можно дольше незамутненными блеск и репутацию нашего великого дома») имеют право вступать в брак исключительно с представителями католической знати, принадлежащей к когда-то суверенно правившим домам. К уставу прилагается перечень сорока двух (всего лишь) династий, брак с которыми считается дозволенным. Этот закон сохранил свою силу и после падения монархии, его упорно защищал Отто фон Габсбург. Каждого члена семьи, который вступал в брак вразрез с этими требованиями, лишали титула «императорское и королевское величество». Хотя Семейный устав, как еще раз письменно подтвердил 12 июня 1900 года император Франц-Иосиф, однозначно «имеет решающее значение и для брака, заключаемого главой нашего светлейшего великого дома», однако династические законы были спешно либерализованы, когда наметился брак старшего сына главы дома, эрцгерцога Карла, с неравнородной сколько-то-юродной кузиной. Правда, из этого брака ничего не вышло, но «дополнение» оказалось

тем не менее полезным позднее, когда Карл наконец женился на дочери миллиардера Франческе (Чесси) фон Тиссен, чья семья никогда и нигде (за исключением разве что стальной промышленности) не правила суверенно. Ввиду состояния Тиссенов глава Габсбургского дома великодушно закрыл глаза на свои отстаиваемые десятилетиями принципы и не допустил ни малейших сомнений в том, что Карл станет следующим главой дома Габсбургов. Кстати, в настоящее время Карл живет отдельно от Франчески. И хотя его младший брат Георг женился на принцессе фон Ольденбург, с 1 января 2008 года Карл официально считается новым главой дома Габсбургов. На публичных мероприятиях Карл поддерживает видимость брака с Франческой.

Следовательно, никто не может утверждать, что законы нельзя толковать с некоторой долей гибкости, если того требует целесообразность. И это тоже соответствует доброй старой королевской традиции.

Право немного изменять в случае надобности жесткие правила — важная королевская привилегия. Только таким образом королевская власть становится достаточно приспособленной, чтобы существовать тысячелетиями. Как раз в вопросах легитимности особенно важна гибкость. В истории монархий постоянно происходит смена династий, причем законность этой смены сомнительна. В первобытных культурах с этим проблем не было, в архаических обществах избавиться от короля было относительно просто. Тот, кто оказывался непригодным — например, не мог гарантировать хороший урожаи, — подвергался в высшей степени торжественному ритуальному убийству, и его заменял новый харизматический лидер. И в выборных монархиях Священной Римской империи смена династий происходила сравнительно легко. При современном достижении — наследственной монархии — все уже сложнее.

Так, некоторые традиционалистски настроенные шотландцы (якобиты) оспаривают, например, законность «Славной революции» 1688 года, в результате которой последний король династии Стюартов Яков II потерял трон и английская корона перешла к Ганноверскому дому. Законным претендентом на трон от Стюартов является, как ни странно, немец, а именно герцог Франц Баварский, потомок Стюартов по материнской линии. В семье Виттельсбахов то обстоятельство, что традиционалистское английское общество считает их Франца своим королем Франком II, вызывает улыбку. Для якобитов, отстаивающих легитимность династии Стюартов, наоборот, все обстоит очень серьезно: так как герцог Франц бездетен, а английское престолонаследие распространяется и на женскую часть королевской семьи, то однажды — с точки зрения якобитов — его племянница София станет законной королевой Англии. София замужем за наследным принцем Алоисом фон унд цу Лихтенштейн. Их сын, Йозеф Венцель, родившийся в 1995 году в Лондоне, является, таким образом, в глазах якобитов просто идеальным кандидатом на трон.

Если быть совсем, совсем строгим, то можно усомниться и в законности прославленного Французского королевского дома. В конце концов, Каролинги пришли к власти в середине VIII века в результате государственной измены. Последний король из династии Меровингов был доставлен в монастырь своим майордомом Карлом Мартеллом, дедом Карла Великого, а младший сын Мартелла, Пипин III Короткий, объявил себя королем — без какой бы то ни было претензии на законность.

Капетинги, следующая за Каролингами монаршая династия Франции, по крайней мере, могли заявить о своем дальнем родстве с первой династией — с Меровингами. Хотя королевская власть во Франции безвозвратно канула в Лету в 1793 году, когда был казнен последний из Капетингов Людовик XVI (с королевской властью дело обстоит так же, как с девственностью: ее можно потерять только один раз!), французские роялисты все еще жарко спорят, кто же — в невероятном случае реставрации монархии — был бы законным претендентом на трон. Ответ прост: уж во всяком случае, не граф Парижский, потомок «короля-гражданина» Людовика-Филиппа. С монархической точки зрения представители Орлеанской династии — предатели. Они были одной из действующих сил французской революции, а проголосовав за казнь короля, герцог Орлеанский стал цареубийцей. При одной только мысли о графе Анри Парижском в качестве претендента на трон французские традиционалисты осеняют себя крестным знамением. Но прямых потомков обезглавленного Людовика XVI можно найти лишь окольными путями. Претензии дома Бурбонов на престол перешли к испанской ветви династии. Сегодняшний глава Французского дома родился в 1974 году в Мадриде, а в настоящее время живет с женой и детьми в Венесуэле, это — инвестиционный банкир Луи-Альфонс де Бурбон.

Еще запутаннее вопрос, кто, чисто теоретически, может быть претендентом на немецкий трон. Если бы кто-то захотел превратить Германию в конституционную монархию, то после существования республики пришлось бы заново перетасовать всю колоду, бывший Прусский королевский дом не мог бы автоматически заявить о своих правах. Первоначально Монархическая партия Германии, которая с 1949 по 1960 год была частью правящей коалиции и членом которой был федеральный министр юстиции Ганс-Иоахим фон Меркац, выступала, например, за более древний и благородный дом Вельфов. Но какой-нибудь Эрнст-Август Ганноверский в качестве короля Германии сегодня — даже для самых ярых монархистов — едва ли возможен. Есть несколько немецких династий, которые превосходят бывший Прусский королевский дом своей древностью и знатностью (династия Веттинов, Вельфы, Виттельсбахи, Церингенская династия, Брабантская..) Так как немецкая монархия традиционно была выборной, возникает следующая «проблема»: кому пришлось бы сегодня быть курфюрстами? И кто стал бы той духовной инстанцией, которая, как того требует традиция, благословила бы все это?

Для живущего в Берлине молодого главы дома Гогенцоллернов, Георга-Фридриха Прусского, дипломированного специалиста по экономике и организации производства, вопрос о конституционной монархии в Германии, как он не устает повторять в интервью, вообще не стоит. И это делает его (см. главу вторую) идеальным кандидатом.

Окончив экскурс на тему «Легитимность» (повторю еще раз, и запишите, пожалуйста: королем Англии, строго говоря, должен однажды стать подрастающий в Вадуце мальчик по имени Йозеф Венцель; законный претендент на французский престол — живущий в Венесуэле банкир; самый перспективный кандидат для Германии — берлинский дипломированный экономист), я могу наконец обратиться к важным вопросам этой главы — если не королевской власти вообще — а именно: что носит королева в своей сумочке? Какую роль играют любимые королевские собачки корги? И почему большинство служащих Букингемского дворца голубые?

Сначала о сумочке.

Когда Елизавета II в 2000 году была с государственным визитом в помешанной на моде Италии, итальянская пресса объявила ее «иконой моды». Особый восторг вызвали ее сумочки, которые она меняла каждый день. Дизайнер Миучча Прада, среди клиентов которой и Виктория Бекхэм, восхваляла ее как «одну из самых элегантных женщин вообще», а Карла Фенди публично сказала, что мечтает получить право придумать сумочку для королевы. Иллюстрированный журнал «Панорама» отрядил целую дюжину опытных репортеров и итальянских специалистов по протоколу, чтобы выяснить, что носит королева в сумочке. Результаты расследования оказались довольно скудными. Кроме того факта, что там, наверное, есть губная помада, репортеры не смогли узнать ничего примечательного. Но зато они выяснили, что у королевы Англии больше двухсот сумочек. Уже около сорока лет их производит фирма «Лаунер» в городе Уолсолле в Центральной Англии. Фирма «Лаунер» обладает так называемым королевским сертификатом, удостоверяющим, что она — эксклюзивный дворцовый производитель и имеет право размещать герб королевы рядом со своим логотипом. Сумки делают в основном из телячьей, страусовой или крокодиловой кожи. Королева с помощью сумочек подает шифрованные сигналы ближайшим служащим и тем, кому она наносит визит. Когда королева бывает где-то, то принимающую сторону заранее оповещают, что, если она поставит сумочку на стол, это значит: визит близится к концу и она начнет прощаться в течение следующих пяти минут. Если королева с придворными дамами принимает визит и сумочка перемещается с левой на правую сторону, это следует понимать: «Пора уже заканчивать». Чрезвычайный сигнал тревоги, своего рода внутридворцовый SOS, — королева ставит сумочку на пол слева от себя. Для ее придворных это означает: спасите меня! Причем немедленно! Если сумочка висит на согнутой левой руке, а перчатки она держит в правой, то этим королева дает знать, что она всем довольна.

А что же носит королева в своей сумочке? Ну, во-первых: денег там нет. Ключей тоже. И паспорта. У королевы — между прочим, в отличие от испанского короля — нет ни паспорта, ни удостоверения личности. В ее сумочке (барабанная дробь!) лежит множество маленьких талисманов, которые когда-то смастерили для нее ее дети. Она всегда носит их с собой. Дело в том, что королева немного суеверна и твердо убеждена, что эти маленькие, ничего не стоящие детские подарки приносят ей счастье. Как любая мать, гордящаяся детьми, она всегда держит в сумочке фотографии детей и внуков, среди них фото второго сына Эндрю, на котором он запечатлен после службы во время Фолклендской войны. Кроме того, там есть небольшая коробочка с мятными леденцами, несколько печений для собак и, на случай, если ей станет скучно, кроссворд, который она вырезает из «Таймс». Кроме того, перьевая ручка (королева ненавидит шариковые ручки), маленькое зеркальце, крошечный ежедневник от «Эспри» с ее инициалами «ER» (Elisabeth Regina — королева Елизавета), очки для чтения и самая дорогая вещь — маленькая серебряная коробочка для косметики, которую принц Филипп подарил ей после обручения. С недавних пор она все чаще берет с собой небольшой цифровой фотоаппарат, рождественский подарок принца Уильяма. В ноябре 2007 года, на встрече Британского содружества наций в Уганде, собравшиеся там главы правительств были ошеломлены, когда во время приема королева вдруг достала фотоаппарат и начала всех фотографировать.

Ну и, наконец, о важнейших «личностях» при английском дворе — о собаках королевы породы корги.

Все говорят, что королева предпочитает общество собак обществу людей. Может, это даже верно. Когда она и ее младшая сестра Маргарет были маленькими, они проводили очень много времени одни. Тогда их самыми верными друзьями были собаки. Вероятно, поэтому корги для королевы неприкосновенны.

Слуги королевы обязаны ухаживать за семью своенравными и не очень хорошо воспитанными корги. Собаки спят прямо у дверей королевской спальни в Виндзоре. В их корзиночках лежат толстые шерстяные пледы в шотландскую клетку, чтобы собакам не дуло. Специальный лакей каждое утро около восьми часов идет с ними в парк, чтобы они «сделали свои дела». Но так как в отличие от остальных членов королевской семьи они получили не очень строгое воспитание, то во дворце нередко случается беда, поэтому слугам ее величества приходится всегда держать наготове раствор соды и промокательную бумагу. В защиту чести корги надо, однако, сказать, что в таком огромном дворце им нелегко различить, внутри они или уже снаружи. Длинный, холодный коридор кажется собакам — в отличие от теплых залов и спальни — уже улицей.

У королевы чрезвычайно уравновешенный характер, она практически никогда не теряет самообладания. Один из немногих известных приступов ярости случился, когда слуга подмешал в корм собачкам джин и очень веселился, глядя, как они с трудом держались на своих коротких лапках. Слугу, Мэтью Кайнда, понизили в должности; один из его бывших коллег говорит, он должен радоваться, что его не выгнали сразу же:

— Ему это показалось смешным. А королеве, мягко выражаясь, было совсем не до смеха!

Но все-таки прислуга не очень любит собак. Во-первых, они невозможно избалованны, во-вторых — кусаются. Однажды один из корги атаковал лакея, как раз когда тот шел с серебряным подносом, уставленным напитками, в курительный салон, бедняга упал во весь рост, разбив в кровь руки и нос. Королева поспешила к месту происшествия, она не обратила ни малейшего внимания на слугу и волновалась исключительно о своей собачке. В настоящее время у королевы пять корги: Эмма, Линнет, Монти, Холли и Уиллоу. К ним следует прибавить еще Сайдера, Берри, Кэнди и Вулкана, это четыре дорги, порода, которую королева сама вывела, скрещивая корги и такс. Ведущий специалист по психологии животных Великобритании, доктор Роджер Магфорд, однажды сказал ей, что нехорошо держать так много собак одновременно, так как они собьются в стаю, начнут соперничать друг с другом за роль вожака и перестанут признавать авторитет человека. Думаю, по реакции королевы доктор очень скоро понял, что своему суверену можно дать ограниченное количество советов, прежде чем окажешься в Тауэре. На Рождество 2003 года в Сэндрингхэме произошла ужасная, по мнению королевы, трагедия, когда один из бультерьеров принцессы Анны убил Фароса, любимого корги королевы. По прибытии принцессы Анны вся стая корги с оглушительным лаем рванулась ей навстречу по лестнице; Флоранс, немолодой уже бультерьер, почувствовал себя в опасности и разорвал одну из собак.

— Ужасно. Весь вестибюль был залит кровью, — вспоминает один из придворных служащих.

Несколько дней королева была безутешна, из-за этого происшествия даже изменилось ее, обычно очень сердечное, отношение к дочери. С тех пор принцессе не разрешается привозить своих собак ни в Виндзор, ни в Сэндрингхэм, ни в Балморал.

Еще одна щекотливая тема — прислуга при английском дворе. Считается секретом Полишинеля, что по какой-то странной причине необычайно высокий процент мужского персонала (а это около ста человек) — гомосексуалисты. Некоторые утверждают, даже половина. Возможно, все дело в том, что люди, не связанные крепкими семейными узами, скорее соглашаются посвятить свою личную жизнь службе другим. Королева-мать дала своим слугам легендарное прозвище «бригада вязальщиц». Однажды она сидела в одном из залов Виндзора и ждала, когда же два болтавших друг с другом лакея принесут ей джин. В конце концов она потеряла терпение и произнесла легендарную фразу: «Дамы, когда вы прекратите сплетничать, попрошу одну из вас принести этой Даме джин с тоником!» Как-то королева, королева-мать и принцесса Маргарет незадолго до начала государственного банкета в Букингемском дворце застали двух камердинеров как раз в тот момент, когда те в королевской гардеробной примеряли украшения королевы. Три дамы вышли из лифта, и неожиданно перед ними оказались двое слуг, нарумяненных, накрасивших губы и увешанных украшениями, на головах у них красовались тиары, которые королева и принцесса Маргарет выбрали для банкета. Оба очень смутились. А королева — нет, она только сухо заметила:

— Боюсь, нам они больше к лицу.

Растерявшиеся слуги поспешили выйти.

В начале восьмидесятых заголовки газет пестрели сообщениями об оргиях, якобы устраиваемых «голубой» прислугой в Букингемском дворце. Королева-мать ничего не могла поделать с гомофобией, раздуваемой газетами Мёрдока, одной подруге она сказала:

— Мы не против гомосексуалистов. Наоборот, они очаровательны. И вообще, без них нам пришлось бы перейти на самообслуживание.

Но после того как сообщение о еще одной «оргии геев», на этот раз на борту «Британии», появилось на страницах бульварных газет, гофмаршальская королевская служба решила больше не нанимать на работу хотя бы совсем уж явных гомосексуалистов.

Дворецкие, которые раньше были на королевской службе, считаются среди английских миллионеров обязательным символом статуса. Дэвид и Виктория Бекхэмы тоже долгое время очень гордились, что им удалось нанять бывшего слугу королевы. Каждому гостю не меньше трех раз напоминали, что Джеймс (разумеется, его звали иначе, но Бекхэмы считали это имя «шикарным») раньше служил у королевы в Виндзоре. Но уже через год они расторгли контракт, за солидное отступное. Джеймс оказался для них слишком гомосексуальным. Футболисту было неприятно, что Джеймс все время под каким-нибудь предлогом без стука входил к нему в спальню, чтобы полюбоваться его прекрасным телом, как у Адониса.

К «секретам», которые также давно ожидают, когда с них снимут покров тайны, относятся и гастрономические предпочтения английской королевской семьи. Королева, например, никогда не ест острого. Чеснок, кэрри, кориандр и вообще все слишком резкие приправы она не признает. А еще спагетти (от них остаются пятна!) и фрукты с маленькими косточками (как у малины). Совместная трапеза, строго соблюдаемая в королевской семье, — чаепитие. Принц Чарльз однажды сказал, что пристрастие его семьи к ритуалу пятичасового чая прямо-таки сбивает с толку, «всё замирает, все думают только о сандвичах с огурцом и чае». Эти легендарные сандвичи с огурцом подаются, разумеется, без горбушки, причем удивительно, что у них нет углов.

— В моей семье не бывает квадратных или прямоугольных тостов, — разоткровенничался как-то принц Чарльз. — Это связано со старым суеверием: если подают тосты, сандвичи или какую-то другую еду с углами, то это предзнаменование — значит, кто-то попытается свергнуть суверена с трона.

Перед ужином обычно бывает аперитив (большей частью джин с мартини). Королева терпеть не может шампанское. Когда на государственных банкетах она поднимает бокал с шампанским, то лишь делает вид, будто выпивает маленький глоточек.

Королева очень патриотична и, что неожиданно, совершенно не капризна. Если того требует вежливость, она может съесть даже рагу из крысятины (как во время государственного визита в Белиз в Центральной Америке. Потом она сказала Филиппу, что это было совсем не так отвратительно, «немного похоже на крольчатину»). Во время ее исторического официального визита в Китай в 1986 году ей пришлось есть не только тухлые яйца (их на несколько недель закапывают в землю, чтобы они приобрели вкус настоящей тухлятины), но и сырых морских улиток, и тушеного трепанга, самое, кажется, удивительное существо в мире, называемое еще морским огурцом, осклизлое нечто, единственная цель жизни которого заключается в том, чтобы поесть и наоборот. Весь дипломатический корпус не сводил с нее глаз, с ужасом ожидая, какое у нее будет выражение лица. Палочками из слоновой кости королева отправила в рот слизистую массу, проглотила и произнесла ко всеобщему облегчению:

— Очень вкусно!

Подвиг, совершенный на благо отечества. Потом в узком кругу она рассказывала, что это блюдо мало отличается от крабового мяса.

Высокую кухню королева находит скорее неприятной. В этом отношении принц Чарльз намного привередливей. Куда бы он ни ехал, он берет с собой собственного повара и прежде всего собственные продукты. Принц требует, чтобы ему подавали только натуральные продукты; а так как он предпочитает овощи со своей сельскохозяйственной биофермы в Хайгроуве, то всегда возит их с собой. Даже когда он навещает свою мать в Балморале, то предпочитает везти свои «биоовощи» больше восьмисот километров в рефрижераторе, а не есть те, что поставляют местные фермеры королевскому двору. Благодаря таким капризам он приобретает не только друзей. Да и его требования относительно завтрака даже в собственной семье иногда вызывают гримасу раздражения: свежевыжатый апельсиновый сок, немного очищенных и нарезанных фруктов, изготовленные специально для него мюсли, молоко (исключительно с собственной молочной фермы!), тост из цельнозернового хлеба и восемь — да-да, восемь! — различных сортов меда. Кроме того, каждое утро принц Уэльский соблюдает довольно экстравагантный ритуал, прежде чем съесть яйцо (естественно, только от куриц, находящихся на естественном содержании). Ему всегда подают четыре яйца, которые варились следующим образом: первое — четыре с половиной, последнее — шесть минут и вынимались из кипятка с интервалом в тридцать секунд. Их расставляют в ряд перед его тарелкой соответственно времени варки. Если яйцо № 1 кажется ему немного мягким, он оставляет его и переходит к № 2 — и так далее.

Вот, пожалуй, и все о маленьких капризах и привычках при английском дворе, без которых история была бы неполной. Прежде чем перейти к следующей главе, еще несколько мелких замечаний касательно общения королевских особ друг с другом. Принц Филипп — в общем-то единственный человек в этом мире, который обращается с королевой «нормально». Для королевы это значит очень много, потому что в остальном она имеет дело с людьми, старающимися создать вокруг нее искусственную «парфюмерную» атмосферу. Однажды принц Филипп ехал с королевой по Виндзорскому парку, причем так быстро, что она немного занервничала. В какой-то момент он не выдержал:

— Если ты не прекратишь свой спектакль, я остановлю машину и можешь дальше идти пешком.

Лорд Маунтбаттен, ехавший на заднем сиденье, потом спросил ее, почему она терпит такой стиль вождения своего мужа. Ответ:

— Но ты же слышал, что он сказал.

И еще один маленький эпизод из жизни незабвенной королевы-матери, дамы, обладавшей способностью самым очаровательным образом вуалировать маленькие колкости. Спустя два года после смерти Дианы Чарльз решил, что приличия соблюдены, и начал все чаще появляться в узком кругу с Камиллой Паркер-Боулз. Королеву-мать это сердило. Она этого не одобряла. Как-то принцу Чарльзу все-таки удалось устроить, что королева-мать пригласила его вместе с Камиллой на обед к себе в Кларенс-Хаус. В какой-то момент во время еды нервозность Камиллы дала себя знать, и она оперлась локтями на стол. Королева-мать заметила эту оплошность и с озабоченным видом спросила:

— Вы вполне здоровы, дорогая?

Это не тот день, о котором Камилла любит вспоминать. Покойная королева-мамочка. Благослови ее Господь! Я вспоминаю короткую встречу с ней в Чатсворт-Хаусе, замке ее подруги, герцогини Девонширской. Она заметила, что я несколько растерянно слоняюсь по гостиной, держась за свою сигарету, пригласила меня присесть рядом с ней, постучав рукой по свободному месту на диване около себя, и начала самую дружескую беседу. Она была очаровательна. Слышала королева-мать уже не очень хорошо, поэтому я придвинулся поближе, наверное, слишком близко. Она не стала требовать, чтобы я отодвинулся, вместо этого лишь сказала:

— Вы не находите, что становится немного жарко?

Что за великая женщина!

Что касается денег, то особы королевских кровей знают только две крайности: или полную беззаботность, или удивительную скупость.

Исключительно бережливым считался, например, Кристиан IX, король Дании, прадед правящей сегодня королевы Маргрете. Он вполне законно попал на датский трон — его дядя, король Фредерик VII, умер, не оставив детей. Принц Кристиан был женат на Луизе Гессен-Кассельской, прапрабабке моей жены. Прежде чем стать королем и королевой, они жили чрезвычайно скромно и замкнуто и не стали приспосабливать свой стиль жизни к новому статусу. Против всякого ожидания интересы великих держав и удивительная красота дочерей Луизы и Кристиана привели двух из них на престолы самых влиятельных стран мира. Старшая дочь, Александра, вышла замуж за принца Уэльского, будущего короля Эдуарда VII, а средняя, Дагмар, стала императрицей России, приняв после крещения имя Мария Феодоровна. Вскоре после свадьбы Александры с английским престолонаследником ее брат Георг-Вильгельм при благожелательной поддержке Англии стал королем Греции.

Такое положение дел превратило замок Фреденс-борг в семейный центр европейских монарших династий. Стиль жизни в Фреденсборге был подчеркнуто спартанским и сельским. В распоряжение гостей, независимо от их ранга, предоставлялись только маленькие комнаты с мебелью из мягкой древесины, к дверям комнат канцелярскими кнопками прикреплялись карточки, сообщавшие, кто именно проживает в том или ином жалком помещении, например: «Е. В. Царь России», «Е. К. В. Принц Уэльский», «Е. В. Король эллинов». Если все комнаты оказывались заняты, то фрейлинам и камергерам приходилось довольствоваться палатками в парке, и порой они не могли по-настоящему оценить деревенское очарование Фреденсборга.

Датские монархи, которых в семье называли «апапа» и «амама», прямо-таки демонстрировали свою склонность к непритязательности, и когда король со своими зятьями устраивали прогулки, то не в экипажах, запряженных четверкой лошадей, а пешком и без свиты. Говорят, именно во время одного из таких походов произошла встреча, о которой потомки ее участников еще и сегодня рассказывают, хохоча и хлопая себя ладонями по ляжкам: Кристиан IX с сыном и двумя зятьями гулял за городом. Тут к ним подошел какой-то мужчина, чтобы спросить дорогу, король объяснил ему, как пройти, и, поскольку он не пропускал ни одной возможности пообщаться со своим народом, начал с ним беседовать. Мужчина решил, что имеет дело с гостями кого-то из местных землевладельцев, и с интересом спросил, как их зовут.

— Ну, — ответил ему Кристиан IX, — это — мой сын, король Греции, а это — два мои зятя, русский царь и принц Уэльский, а я — ваш король.

Мужчина, подумав, что ему морочат голову, в сердцах сказал:

— А я — Иисус Христос! — развернулся и ругаясь ушел.

И австрийский император Франц-Иосиф тоже слыл крайне экономным. Уже внешний вид монарха демонстрировал скромность. Дело в том, что это не венские швейцары, подражая ему, начали носить бакенбарды, а наоборот. Император считал, что он — первый слуга своего народа, и на простонародный манер отпустил свои знаменитые бакенбарды, какие носили тогда лакеи и портье. По словам его камердинера Кеттерля, он был настолько непритязательным, что его без труда можно было «прокормить на пять гульденов в день». За всю свою жизнь Франц-Иосиф ни разу в глаза не видел наличных денег. Когда его младший брат Людвиг-Виктор попросил дать ему на день рождения вместо подарка немного денег, император приказал слуге выдать брату пять гульденов. Князь Гогенлоэ, обер-гофмейстер, вежливо заметил, что этого, вероятно, мало. Тогда Франц-Иосиф увеличил сумму до пятидесяти тысяч гульденов. Князь Гогенлоэ дал понять, что это — многовато. Император, не имевший ни малейшего представления о цене денег и не желавший вести дальнейшую дискуссию, распорядился выдать брату пятьдесят гульденов и запретил какие бы то ни было возражения. Как воспринял эрцгерцог такой чрезвычайно скромный подарок, неизвестно.

Рассказывают о похожем отношении к наличным деньгам у принца Чарльза. Когда в английских газетах в очередной раз поднялась шумиха о якобы экстравагантной жизни престолонаследника, у одного из девяти сотрудников его пресс-службы появилась замечательная идея организовать посещение принцем Уэльским супермаркета. Результат акции оказался неожиданным.

В сопровождении (а может, и под руководством) дюжины, что называется, вручную отобранных придворных журналистов и двух телебригад принц Чарльз прохаживался по проходам одного из супермаркетов сети «Сэйнсбери», бодро толкал перед собой тележку для покупок, а камеры добросовестно фиксировали, как он до краев наполнял ее отечественными продуктами. Принц вел себя как обычный глава семейства, казалось, все идет по плану. Пока он не дошел до кассы. Кассирша сидела на своем месте и явно чего-то ожидала, сзади жужжали видеокамеры — а Чарльз беспомощно оглядывался вокруг и нервно теребил пуговицы манжет. У него не было ни малейшего представления, чего от него ждут. Потом принц сообразил, что нужно заплатить. Он порылся в правом кармане брюк, но не нашел там ничего, кроме белого носового платка с монограммой. Его сотрудник, преданный дурак, забыл снабдить принца перед этой вылазкой в реальный мир самым необходимым — деньгами. Кто-то тут же подбежал и сунул в руки Чарльзу несколько купюр. Сцену у кассы пришлось повторить.

Между прочим, покойная Диана настаивала на том, чтобы получать карманные деньги. Это было новшеством в королевской семье. Собственно, если ты король, то тебе совсем не надо носить в кармане деньги. В конце концов, всегда есть кто-то из сопровождения, кто заботится о таких банальностях. Диана настояла на кредитной карточке семейного королевского банка «Куттс». Но во время регулярных туров принцессы по лондонским магазинам ее появление всегда вызывало скопление людей, от которого она быстро устала и поэтому договорилась со своим любимым магазином «Харви Николс», что ее будут пускать каждую субботу за час до официального открытия, чтобы она спокойно могла потратить свои деньги. Диана устраивала себе из этого развлечение — отпускала водителя и, нагруженная свертками (и сопровождаемая охраной), возвращалась в Сент-Джеймский дворец на такси.

Само собой разумеется, у королевы никогда не бывает при себе денег. Английскому монарху идея носить с собой деньги показалась бы совершенно абсурдной. И кредитных карточек у королевы нет. Точно так же, кстати, как и у датской королевы. А вот испанский, шведский и бельгийский короли не любят выходить из дома, не имея при себе немного денег, есть у них и кредитные карточки. По одному этому факту можно, собственно, понять все об их конституционном положении. Король с деньгами в кармане — просто гражданин, ну, может быть, первый гражданин государства, но все-таки — гражданин.

Это вернуло меня к воспоминаниям о моей встрече с лордом Сьюдли. В своей запущенной квартире он мне очень серьезно объяснял:

— Править только населением страны — означает отказаться от космического аспекта монархии. — Тут он заметил скептическое выражение моего лица. — Я сказал космического, а не комического! — Потом его тон изменился: — Настоящий король, вот теперь слушай меня очень внимательно, знает, что он — король полей и лесов, морей и гор, овец и кабанов, оленей и форелей. Настоящий король везде дома. Это не вопрос собственности, он не владеет своей страной, как миллионер недвижимостью, он сам и есть страна. Главное в монархии не «иметь», а «быть». Все. Лекция закончена.

Пережиток такого понимания монархии сохранился в обычае, согласно которому если король посещает какой-то дом и ему в нем что-то нравится, то хозяева просто заворачивают это что-то и вручают высокому гостю. Поэтому английская королева очень старается во время своих редких личных визитов в имения подданных не комментировать предметы обстановки. Ее мать была не столь щепетильной в этом отношении. Посещений (довольно частых) королевы-матери английские аристократы побаивались. Если она видела красивые часы в стиле ампир, то с непринужденной улыбкой говорила:

— О, какие очаровательные часы.

Хозяину ничего не оставалось, как подарить их ее величеству. Но так как о визитах королевских особ всегда известно заранее, то английская знать стала перед прибытием монарших гостей прятать подальше наиболее дорогие фамильные ценности.

Еще одним реликтом королевского самосознания является и сегодня действующий закон, по которому все лебеди «на и в воде» принадлежат короне. Этот закон существует с XIII века. В то время лебеди считались изысканным деликатесом и поэтому находились под угрозой исчезновения, так что король решил взять их под свою защиту. А поскольку в Англии однажды принятый закон — если он не окончательно устарел — действует вечно, то так оно и осталось. Поэтому один из многочисленных прекрасных титулов английских монархов — властелин лебедей (Seigneur of the Swans). С 1378 года официально существует придворная должность хранителя королевских лебедей (Keeper of the Kings Swans). Раз в году этот хранитель плавает на лодке вверх и вниз по Темзе, пересчитывает и маркирует — символическое действо под названием «Swan Upping» (маркировка лебедей) — всех лебедей, которые попадаются ему на глаза. А тот, кто увидит где-нибудь в Великобритании мертвого лебедя, должен незамедлительно об этом сообщить, и не куда-нибудь, а в Управление королевской недвижимостью (Crown Estate). Однако на практике гражданский долг считается исполненным, если об увиденном сообщено полицейскому, а человека, желающего пройти в Букингемский дворец с мертвым лебедем под мышкой, встретили бы косыми взглядами.

Английский премьер-министр Гордон Браун вскоре после вступления в должность заявил, что собирается покончить с некоторыми «архаичными» привилегиями королевы, например, он подумывает о том, чтобы упразднить право королевы считаться властительницей лебедей. Королевский хранитель лебедей уже подал свой решительный протест.

Существует три вида королевских животных: лев, орел и лошадь. Почему короли с удовольствием узнают себя в таких величественных созданиях, как лев и орел, — ясно, но в чем причина чуть ли не маниакальной привязанности к лошадям, этим робким и даже почти глупым подкованным животным, которые к тому же оставляют за собой нечистоты?

Чистокровные верховые лошади для любителей — прямо-таки самое прекрасное, самое достойное восхищения, что только есть в мире. Они, своей силой и элегантностью, каждой линией породистых тел представляют тот идеал, которого может достичь лошадь. Любовь к этим сверхсозданиям связывала английскую королеву с человеком, которого она нежно называла Порчи[10] его официальный титул — граф Карнарвон. Порчи был внуком человека, финансировавшего в 1922 году раскопки гробницы Тутанхамона. Но в первую очередь он был управляющим королевских конюшен и тем самым вторым по важности мужчиной в жизни королевы. 11 сентября 2001 года, когда весь мир пребывал в шоке после террористических актов в Америке, у королевы были и другие заботы.

В тот день она узнала, что накануне в возрасте семидесяти семи лет Порчи умер от инфаркта. Когда через три дня королева в соборе Святого Павла принимала участие в большой траурной церемонии, посвященной памяти жертв террористического акта, и ее подданные впервые в жизни увидели монархиню со слезами на глазах, лишь немногие знали истинную причину ее печали…

За свою тридцатитрехлетнюю карьеру графу Карнарвону удалось вырастить для королевы десятки лошадей-победительниц. Нет ни одного конного завода, который работал бы столь же успешно в течение трех десятилетий. Только одного Порчи, к сожалению, так и не смог: добыть королеве победу на самых престижных скачках мира, на дерби в Эпсоме. И еще один промах омрачает память о его деятельности: в 1982 году он посоветовал королеве продать четырехлетнего жеребца Хейт-оф-Фэшн за 1,5 миллиона фунтов стерлингов конюшне Годолфин, принадлежащей шейху Аль-Мактуму. Цена хороша, а вот решение, по всей видимости, неверное: Хейт-оф-Фэшн оказался одним из лучших племенных жеребцов, какие когда-либо существовали. К его потомству относятся Нашван, который уже в три года выиграл знаменитое дерби, и некоторые другие превосходные скакуны, в том числе Унфуваин и Найеф. Говорят, королева так и не смогла до конца простить графу совет продать Хейт-оф-Фэшн.

Единственная ежедневная газета, чтения которой королева не пропускает никогда, то есть действительно никогда, — это (вопреки слухам о том, что она якобы каждый день читает «Таймс») «Рейсинг пост», газета с последними новостями о скачках. Платный телеканал «Рейсинг ченел» открыл перед королевой возможности, о которых она и не подозревала. Теперь она может, даже не покидая дворца, в течение всего сезона следить за успехами своих скаковых лошадей (а их около двух десятков), принимающих участие в соревнованиях. Один из очень немногих настоящих приступов ярости за последние два-три десятилетия у нее случился в тот летний день в июле 2006 года, когда ее жеребец Банкнота участвовал в скачках в Хейдок-Парке и выиграл с сенсационным отрывом — а королева не смогла наблюдать за этим триумфом, потому что кто-то во дворце забыл продлить абонемент на «Рейсинг ченел».

Согласен, любовь королевы к скачкам слишком велика. Но если сравнить страсть к лошадям английской королевы и других королевских особ — особенно в арабском культурном пространстве, — то она вовсе не кажется чем-то из ряда вон выходящим. В чем же причина? Я предполагаю, это связано с тем, что скачки не являются, как другие виды спорта, самоцелью, а преследуют очень конкретную цель — причем такую, которая должна вдохновлять фантазию монарха сверх всякой меры.

— Настоящая цель скачек — это селекция. Смысл скачек — получение лучших жеребцов-производителей и племенных кобыл, — объяснил мне однажды кузен моей жены, принц Бернхард Баденский. Он — президент клуба, который с 1871 года организует скачки в Баден-Бадене. — Благодаря выведению лошадей-победителей, — продолжал он, — со временем получают племенных животных. Это-то и привлекает в скачках и выведении новой породы — никогда не кончающийся поиск Грааля, поиск идеальной лошади, у которой скорость и подвижность сочетаются с выносливостью и силой.

Просто короли заинтересовались возможностями генетического манипулирования задолго до расшифровки человеческого генома. Общеизвестно их пристрастие к генеалогическим древам и чистоте крови. В королевском Баденском доме оно подтверждено даже документально. Рассказывают, что один принц (Каспар Хаузер), происхождение матери которого вызывало сомнение, многие годы провел в заточении. Все чистопородные лошади обладают безукоризненной, документированной родословной, и происходят они строго от трех предков, от трех легендарных жеребцов, вот их клички: Байерли Тюрк, Дарли Арабиан и Годолфин. Так, может, пристрастие королевских особ к выведению новых пород лошадей объясняется тем, что скакуны — единственные живые существа, чьи родословные наверняка куда более безупречны, чем у самых высокородных королевских величеств?

Посмеиваться над королевским увлечением лошадьми легко. Но попробуем на минутку задуматься о том, нет ли более глубокой причины этой тесной связи между королем и лошадью. Недаром часто высказываются предположения, что единство короля и его лошади, которое демонстрируется в бесчисленных конных памятниках, это просто результат вековых привилегий. Мол, правители давно сделали верховую езду своего рода эксклюзивным хобби. Однако это совершенно неверно. В истории человечества добиться власти, знатности и богатства мог только тот, кто разбирался в лошадях. Для читателей, владеющих латынью: omnis nobilitas ab equo — всякое благородство от лошади.

Лошади были первым чудо-оружием в мировой истории. Тот, кто научился управлять этими сильными дикими животными, получал большое преимущество перед остальными людьми. Кто умел скакать верхом, мог и. завоевывать. И править. Покорение лошади — считается, что это произошло примерно в 2000 году до нашей эры, — почти то же самое, что господство над всем творением. Одомашнены гордые животные впервые были, вероятно, шумерами примерно в 3000 году до нашей эры — правда, использовали их в земледелии, как тягловую силу. Позднее в Месопотамии лошадей — тогда это были еще мелкие животные, похожие скорее на ослов или зебр, — запрягали в боевые повозки, чтобы во время королевских парадов производить впечатление на народ.

Сесть на спину такого своевольного животного — в свое время это была такая же веха в развитии человечества, как в наше время изобретение самолета. Для этого нужна была прежде всего крупная, сильная лошадь. Поэтому история лошади как верхового животного — это в первую очередь история выведения лошадей, а первыми, кто освоил это искусство, были племена кочевников в Азии. Скифы, как мы, европейцы, раньше по незнанию называли древних персов, афганцев и монголов, потому и стали первой мировой державой в истории. Где бы они ни появлялись, везде это сопровождалось страхом и ужасом.

Нужно только попытаться представить себе испуг, который вызывали эти скачущие орды в древние времена, когда они впервые добрались до Восточной Европы! Ведь нам, европейцам, еще никогда не доводилось встречаться с такими огромными фигурами, неудержимо несущимися с бешеной скоростью! Когда греки увидели этих всадников, они решили, что лошадь и человек — одно существо, так и возникла легенда о кентаврах. Конные бойцы действительно производили впечатление вызывающих трепет созданий из другого мира. В древности тот, кто обладал кавалерией, был (выражаясь по-современному и если пользоваться нынешними мерками) чем-то вроде атомной державы. Завоевание Ближнего и Среднего Востока персами в первом тысячелетии до нашей эры, а затем и победа Александра Македонского над персами были первыми мировыми войнами в истории человечества — и именно чудо-оружие лошадь сыграло в них главную роль. Боевой конь Александра Македонского — Буцефал — первая лошадь в мировой истории, которую мы знаем «по имени». Буцефал, или Букефал, переводится как «Быкоголовый». Из чего можно заключить, что человек, покоривший в четвертом веке до нашей эры весь известный тогда мир, сделал это, сидя на не таком уж грациозном коне. Согласно легенде, Буцефал принадлежал отцу Александра. Никто не мог обуздать этого коня, он сбрасывал всех. Александр, которому было всего двенадцать лет, наблюдая за этим, понял, что таким своенравным коня делает страх. Он пугался движущейся тени. Поэтому Александр взял коня и вечером повел его в туда, где ни он, ни конь не отбрасывали тени. Так ему удалось завоевать доверие коня.

В настоящем искусстве верховой езды — история о Буцефале очень красиво это описывает — главное не в том, чтобы сломить волю лошади или подчинить свободолюбивое и своенравное животное, речь идет о чем-то несравненно более сложном. С одной стороны, отношения между всадником и лошадью похожи на отношения между господином и подданным. Потому что для лошади человек на ее спине — вещь совершенно противоестественная. Ее врожденный инстинкт говорит, что живое существо на спине может быть только врагом, который хочет скакать на ней. Значит, лошадь должна подчиняться человеку вопреки своему инстинкту. Но ключ к единству всадника и лошади — не только послушание, но прежде всего — взаимное уважение. И доверие.

А тогда отношения между лошадью и всадником напоминают отношения между королем и вассалом, основанные на преданности и доверии. Потому что идеальная монархия функционирует не как государственная машина, главное в ней — почти личные отношения, колеблющие от любви к сопротивлению. И как можно завоевать и снова потерять уважение лошади, точно так же обстоит дело с отношениями между королем и народом. А поскольку для свободолюбивого человека подчинение представляет собой нечто чудовищное, его подчинение может бьггь в конечном счете только добровольным и достигаться только любовью. И хотя короли предпочитают видеть себя существами, родственными львам и орлам, они подозревают, что по-настоящему преданные им живые существа — лошади.

Король Испании питает своеобразную слабость к главе правительства социалисту Сапатеро, а его консервативного предшественника Хосе Марию Аснара он, наоборот, терпеть не мог. Король бельгийцев Альберт испытывает глубокое отвращение к ксенофобской партии Фламандский интерес, а у королевы Нидерландов Беатрикс мурашки по телу бегут при одной только мысли о Герте Вилдерсе, председателе правопопулистской Партии свободы. Это известно всем. Но нигде об этом не говорится публично. Европейские монархи (если не считать знаменитого «Заткнись!», сказанного Хуаном-Карлосом Уго Чавесу) честно стараются демонстрировать в политических вопросах непроницаемость сфинкса. (Кстати, фраза Хуана-Карлоса «Рог que по te callas!» стала самым популярным рингтоном для мобильников во всей Испании.)

И только с английским престолонаследником дело обстоит иначе: нет практически ни одной темы, по которой его мнение было бы неизвестно.

Мы знаем, что думает принц Чарльз о современной архитектуре и современном строительстве и как он относится к генетически модифицированным продуктам, к положению в Тибете, к американской внешней политике, к альтернативной медицине и к английской системе здравоохранения.

Особенно щекотливой оказалась его привычка бомбардировать министров письмами, а друзей — своими дневниковыми записями. В 1999 году, вернувшись из Гонконга, где он присутствовал на церемонии передачи Китаю бывшей колонии английской короны, принц написал для близких друзей некий документ с действительно остроумным заголовком «Большая китайская закусочная» («The Great Chinese Takeaway»), в котором назвал коммунистических бонз «комическими восковыми фигурами» и высмеял гусиный шаг китайских гвардейцев. Когда вскоре после этого в Лондон приехал китайский президент Цзян Цзэминь, Чарльз демонстративно не пошел на банкет, а вместо этого провел вечер в компании Камиллы Паркер-Боулз и сказал своим сотрудникам, что прессе можно сообщить о причине его отсутствия: положение Тибета и отношение к его другу, далай-ламе. В марте 2008 года, во время недельного визита далай-ламы в Лондон для проведения политических переговоров, Чарльз публично потребовал от премьер-министра Гордона Брауна — к ужасу последнего — принять далай-ламу на Даунинг-стрит и заявил, что не поедет на пекинские Олимпийские игры из-за китайской политики в отношении Тибета.

Но самое потрясающее на сегодняшний день выступление принца Чарльза касается современной архитектуры. В 1984 году он в своей речи по поводу юбилея Королевского института британских архитекторов бросил, так сказать, риторическую ручную гранату, назвав пристройку к Национальной галерее «фурункулом на лице старого друга», а новое здание Британской библиотеки местом, побуждающим не хранить, а «скорее сжигать книги».

Нет такого конституционного положения, которое могло бы помешать английскому престолонаследнику выражать свое мнение по любому политическому вопросу. Проблемой такая откровенность станет, только если когда-нибудь его провозгласят королем. Хотя принц Чарльз вполне понимает, что тогда ему придется вести себя в высшей степени сдержанно, но вполне вероятно, что его сегодняшнее политическое позиционирование однажды вызовет определенные последствия.

С другой стороны, и королеву ни в коем случае нельзя назвать политически нейтральной. В эпоху Маргарет Тэтчер она очень часто вмешивалась в политические вопросы. Только, правда, делала это намного тактичнее.

Королева терпеть не могла Маргарет Тэтчер. Приступы головокружения госпожи Тэтчер в Букингемском дворце были тогда чем-то вроде дежурной шутки в королевском доме. Однажды во время государственного банкета Маргарет Тэтчер стало так нехорошо, что она была вынуждена встать и удалиться в быстро предоставленную ей спальню. Говорят, королева при этом сухо заметила:

— Сейчас она снова шлепнется.

В то время как ее предшественники — Черчилль, Вильсон или Каллагэн, а также преемники Мейджор и Блэр — воспринимали свои еженедельные аудиенции у королевы как бесплатные сеансы психотерапии, госпожа Тэтчер, по слухам, постоянно испытывала адские муки.

— Она всегда так смешно сидит на краешке кресла, — якобы сказала однажды королева самодовольно.

Выборы, проходившие сразу после английского вторжения на Фолклендские острова, принесли Маргарет Тэтчер невиданное до тех пор большинство в нижней палате. Война спасла политическое долголетие Тэтчер. Ровно за один год до ее начала она считалась «самым непопулярным главой правительства в истории Великобритании», а теперь у нее было то самое законодательное большинство, от которого не устают предостерегать британские специалисты по конституционному праву, потому что в отсутствие писаной конституции и системы сдержек и противовесов оно наделяет должность премьер-министра почти диктаторскими полномочиями. Правда, английское конституционное соглашение предусматривает за монархом роль своего рода буферной силы — ив этой роли корона хорошо проявила себя как после Первой, так и после Второй мировых войн, когда Георг V и Георг VI закулисным мягким предостережением смогли сдержать реформистское рвение лейбористских правительств. Инструменты влияния, которыми пользуется английский монарх, традиционно деликатны. И эффективны. «Королева никогда не станет открыто критиковать правительство, — пишет историк Бен Пимлотт, — самое большее, она намекнет на свое собственное мнение. Например, если премьер-министр рассказывает ей о каких-то планах, она иногда может задать вопрос. Вроде: «А как это будет происходить?» Или проявит хитрость, указав на мнение третьего лица. Еще она может долго и многозначительно молчать, выражая свое несогласие. Но иногда ей бывает достаточно просто недоверчиво посмотреть в свойственной ей манере на своего визави, чтобы замедлить галоп самого уверенного в себе премьер-министра».

Но что бывает, как в случае с Тэтчер, если премьер-министр оказывается нечувствителен к такой «деликатности»? Эпоха Тэтчер была для королевы определенным вызовом, потому что реформистское рвение на этот раз пришло не слева, как после обеих мировых войн при Каллагэне и Вильсоне, а справа, что было внове. Как королева отнеслась к неолиберальному псевдореволюционер-ству Тэтчер, остается одной из наименее известных глав в английской истории, которая еще ждет своего подробного изучения. Тэтчеризм стал для королевы вызовом уже хотя бы потому, что Маргарет Тэтчер была вооружена мандатом подавляющего большинства избирателей. А как монарх, для которого запрещено любое вмешательство в законодательство и который при этом видит свой долг в сохранении социального единства страны, мог реагировать на то, что какая-то Маргарет Тэтчер разрушает национальный консенсус и объявляет войну государству всеобщего благоденствия, как это виделось королеве? Ведь классический английский консерватизм, с которым тори распрощались при Тэтчер, базировался на стародавней, скорее патерналистской картине мира с некоторым оттенком социализма. Идеология тэтчеризма, напротив, наводила на мысль о своего рода социальном дарвинизме. Слабые, пользовавшиеся до тех пор особой защитой консерваторов, вдруг стали считаться путами на ногах экономического прогресса. Идеологическая пропасть между традиционным консерватизмом всеобщего благоденствия и неолиберализмом премьер-министра несла в себе, о чем сегодня с легкостью забывают, элементы культурной революции. И королева без колебаний встала на сторону старой гвардии социал-консерваторов, с которыми так страстно боролась госпожа Тэтчер.

Первый прямой конфликт случился сразу после выборов в нижнюю палату парламента в 1983 году. Глава правительства одного из островов на юго-востоке Карибского моря, Гренады, с населением меньше ста тысяч человек, стал жертвой покушения. Американское правительство послало войска, чтобы восстановить политический порядок островного государства. Была только одна маленькая проблема: главой государства был не кто иной, как королева английская. А ее Маргарет Тэтчер не поставила в известность. Говорят, от ярости королева просто бушевала. Мысль о том, что можно ввести войска в одну из стран Содружества, даже не сообщив ей об этом, показалась королеве беспардонной провокацией. «Холодная война» между Даунинг-стрит и Букингемским дворцом началась.

Для своего первого акта мести королева выбрала традиционное рождественское обращение, в котором она критиковала политику Тэтчер, назвав ее разрушением социальной сферы. И хотя сделала она это не прямо, а придала своему обращению подчеркнуто социальную окраску, все в стране знали, как надо понимать ее слова. «Величайшая проблема наших дней, — притворно сладким тоном говорила королева, — это пропасть между богатыми и бедными странами на Земле. Мы должны уделять внимание социальному неравенству…» Кроме того, она позволила, чтобы в прессу попали сведения о том, что она не разделяет отказа от экономических санкций против Южной Африки, — на Даунинг-стрит это расценили как фронтальную атаку. Преданная госпоже Тэтчер «Таймс» кричала, что королева, хоть она и глава Содружества, не имеет права возражать против политики своего правительства.

Окончательное и решительное столкновение произошло летом 1984 года. В последний уик-энд июля «Санди тайме» вышла с чрезвычайно взрывоопасной эксклюзивной статьей, в которой политические разногласия между Букингемским дворцом и Даунинг-стрит были названы своими именами. «Из ближайшего окружения королевы, — было написано на первой странице, — газета получила информацию, подтверждающую главные политические расхождения во мнениях между короной и правительством». Статья подавалась как «сенсационное разоблачение политической позиции королевы». Королеву, сообщала газета, не устраивает направление политики Тэтчер, она рассматривает тэтчеризм как разрушение социального консенсуса, считает его «холодным, жестоким и разрушающим единство нации».

Для Маргарет Тэтчер эта разоблачительная статья «Санди тайме» была катастрофой. Она придала силы оппозиции внутри ее собственной партии и ее собственного кабинета. Можно даже сказать, что именно эта публикация в «Санди тайме» и вызвала в конечном счете падение Тэтчер. Потому что только после лета 1984 года внутрипартийная оппозиция, в течение многих лет лишенная влияния, снова собралась с силами. Сразу после публикации была открыта охота на «крота». Интересно, что дворец не дал себе труда выступить с опровержением, наоборот: было даже сделано подтверждение, что глава королевской пресс-службы, Майкл Ши, разговаривал с репортерами «Санди тайме». Через три месяца Майклу Ши, исключительно под нажимом с Даунинг-стрит, пришлось покинуть свой пост.

Маргарет Тэтчер пережила атаку Букингемского дворца ровно на пять лет. И если она думала, что королева — безобидная пожилая дама из сельской знати, способная разговаривать только о лошадях и собаках и совершенно не опасная в политическом отношении, то она получила хороший урок.

Конституционные монархии Европы отводят королям и королевам, пожалуй, роль внепартийного третейского судьи, обязанного наблюдать за правильной работой всех институтов. Однако на практике — и за кулисами — возможности политического влияния (за исключением Швеции, где монарх действительно выполняет только церемониальную функцию) намного шире. Достаточно вспомнить короля бельгийцев Альберта II, который большую часть 2007 года действовал как политический посредник, чтобы вопреки ожесточенному сопротивлению различных политических сил своей страны добиться создания дееспособного правительства.

Или Хуан-Карлос I, король Испании. Ведь от Франко он унаследовал почти неограниченную полноту власти. Ему даже пришлось пообещать генералу сохранить авторитарный режим. Но намерения сдержать это обещание у Хуана-Карлоса никогда не было. Когда в 1975 году Франко умер, он быстро воспользовался своей властью, чтобы начать демократические реформы — ив конечном счете лишить власти самого себя. Ему удалось предотвратить последовавший за этим военный путч. Он реформировал военные силы и заново создал испанское государство как конституционную монархию. Подобной радикальной «смены режима» не было в современной истории Западной Европы. А начата она была не народом, не парламентом, а королем.

Классическое толкование, согласно которому монарх является живым парадоксом — а именно: человеком, обладающим самой большой властью в стране, и одновременно самым бесправным человеком своей страны, — оказывается, таким образом, просто расхожим штампом.

Король должен умирать насильственной смертью. Это звучит бессердечно, но основывается на древнем представлении, что царство может пострадать, если его правитель демонстрирует признаки угасания. Подобное развитие событий надо опережать. Так было принято, собственно, во всех архаических культурах. В конце концов, от жизненной силы короля зависела ни много ни мало сама природа. Постепенное угасание его сил, как опасались, может повести за собой катастрофы, эпидемии, голод. Так что легко догадаться, какие опасения вызывал дряхлый и слабый король. В Эфиопии королей почитали наравне с богами, но, как только жрецы замечали признаки физической немощи, к королю посылали гонца с приказом умереть. Насильственная смерть, как можно прочитать у Джеймса Фрейзера, была формой оказания почестей. И в древней Камбодже короли не умирали своей смертью. Если король заболевал, то старейшины держали совет и затем в случае сомнения закалывали его в ходе торжественной ритуальной церемонии. Труп сжигали, пепел благоговейно собирали и в течение пяти лет публично ему поклонялись.

Кажется, обычаи такого рода в некоторых частях Африки сохранялись' вплоть до нашего времени. Британский этнолог Чарльз Габриэль Селигман еще в начале XX века сообщал о племени шиллук на Ниле, что вождь этого народа «не имеет права заболеть или состариться, чтобы с убыванием его сил скот не перестал размножаться, зерно на полях не начало гнить, а люди повально умирать». Пикантно, что признаком старения вождя считалась его неспособность удовлетворять потребности своего гарема. Если одна из дам гарема обвиняла его в ослаблении сексуальной силы, вождя быстренько — разумеется, со всей почтительной торжественностью — убивали.

В то время как у одних первобытных народов было принято оставлять вождя на его должности до тех пор, пока не станет заметным хоть малейшее проявление болезни, другие не желали дожидаться никаких подобных признаков и предпочитали убивать вождя, пока он пребывал еще в расцвете сил. Поэтому часто устанавливался срок, после которого он не имел права оставаться вождем. Срок этот был довольно-таки небольшим. Фрейзер цитирует древние скандинавские сказания, согласно которым в давние времена шведские короли могли править только девять лет, после чего их торжественно подвергали ритуальному убийству. В Древнем Вавилоне цари прощались с жизнью через год правления. Позднее этот обычай изменили в пользу царей. Был учрежден праздник, который проводился один раз в год и длился пять дней. На это время господа и слуги менялись местами. Осужденного на смерть пленного одевали в платье царя, сажали на трон, ему позволялось отдавать приказы, устраивать праздничную трапезу и развлекаться с царскими наложницами. По окончании этих пяти дней его сажали на кол.

Интересен также обычай, о котором рассказывает Жоан де Баррос, видный португальский историк XVI века. Ни один хоть сколько-нибудь вменяемый человек в княжестве Пассир на севере Суматры не хотел становиться королем; дело в том, что время от времени народ там охватывала необъяснимая ритуальная ярость, люди маршировали по улицам и кричали:

— Король должен умереть!

«Когда король слышал этот смертный марш, — пишет Жоан де Баррос, — он понимал, что его час пробил». Человек, наносивший смертельный удар, должен был происходить из королевской семьи и наследовал трон только при условии, что он сможет некоторое время защищать его, что, очевидно, получалось не всегда. Фернан Перес де Андраде, который во время своего путешествия в Китай, пристал на Суматре, рассказывает, что в течение нескольких дней были убиты три короля, а на трон взошли четыре, причем «без малейших признаков волнений или беспорядков в городе, где все шло своим чередом, словно убийство короля — самое обычное событие». Народ защищал эти суровые обычаи, уверяя, что бог никогда бы не допустил, чтобы такое высокое и сильное существо, как король, умер от старческой слабости или болезни, ритуальная смерть — единственно достойный для него конец.

Зная об этих древних обычаях, по-новому понимаешь строку Шекспира «Не знает сна лишь государь один». Хотя в древности торжественное ритуальное убийство, похоже, и для германских конунгов (королей) не было чем-то необычным (известно, например, что древнего шведского конунга Домальди народ после трехлетнего неурожая «принес в жертву»), но все-таки большинству европейских королей Нового времени насильственная смерть не грозила.

Есть одно место, как никакое другое в Европе способствующее размышлению о смерти королей. Это Сен-Дени.

Сен-Дени — заброшенный, пришедший в запустение промышленный район на северной окраине Парижа. Министерство туризма настоятельно не советует туда ехать. Этот пригород Парижа сегодня знаменит прежде всего высоким уровнем безработицы и самой высокой в стране криминогенностью. А еще тем, что это — единственное место во Франции, где большинство населения мигранты. Чтобы написать эту главу, я предпринял паломническую поездку в Сен-Дени, потому что здесь находится уникальная усыпальница, окруженная со всех сторон унылыми бетонными зданиями и пряно пахнущими ларьками с люля-кебабом. С седьмого века, то есть примерно тысяча четыреста лет, базилика бывшего бенедиктинского аббатства Сен-Дени служит «некрополем», местом погребения французских королей. В этой церкви похоронены почти все французские монархи — от Меровингов и до последних Бурбонов. Еще Дагоберт I, скончавшийся в 639 году, выбрал это место в качестве усыпальницы для своей семьи, тем самым он хотел заручиться защитой святого Дионисия (Дени). Дионисий, это надо знать, примерно в 250 году был послан папой в Галлию, чтобы проповедовать там христианство. Очевидно, он делал это настолько успешно, что вызвал недовольство римского наместника и был обезглавлен на холме за пределами тогдашней Лютеции (Парижа). Место казни позднее назвали Монмартр («Холм мучеников») и сегодня постоянно используют как декорацию в романтических фильмах. Легенда о святом Дионисии рассказывает, что после казни миссионер взял свою голову в руки и так, к изумлению римских солдат, прошел шесть километров на север, до места, где он хотел быть похороненным. Именно здесь Дагоберт I и приказал построить церковь.

Общественный пригородный транспорт — не лучший способ добраться до Сен-Дени. Начать с того, что Сен-Дени нет ни в одном расписании поездов. Станция называется в честь футбольного стадиона, построенного здесь к чемпионату мира 1998 года, «Стад-де-Франс». Кроме того, я действительно никому не рекомендую добираться пешком от вокзала до базилики. Но приехать сюда на сером «ягуаре» тоже было не особенно удачной идеей. На этой, совершенно обычной в Восьмом округе, а здесь — чрезвычайно вызывающей машине меня привез знакомый историк Ги Стэр-Сэнти, подъехавший за мной к Люксембургскому парку. Примерно через полчаса мы добрались до Сен-Дени и не пробыли там и двух минут, как нас остановил полицейский патруль. Доброжелательный жандарм сказал:

— Вам нельзя здесь находиться!

На наши слова о запланированном посещении базилики он только покачал головой. Он посоветовал оставить автомобиль на парковке возле городской ратуши, оборудованной видеонаблюдением («силь ву пле»).

В базилике не было ни единого человека. Чтобы войти в нее, вначале надо миновать будку сторожа на западной стороне. Ее поставили примерно десять лет тому назад, чтобы прекратить вандализм в церкви. А у вандализма здесь богатая традиция. С превращением Сен-Дени в промышленное предместье церковь стала любимым местом развлечений местной молодежи. Убранство хоров XVII века несколько лет тому назад из соображений безопасности вынесли из базилики и перевезли в один из парижских музеев, многие мраморные памятники в боковых нефах разрисованы граффити. Как ни странно, это ничуть не умаляет величия мраморных фигур XII и XIII веков. От лежащих здесь статуй в коронах, с улыбкой на губах, опирающихся ногами на охраняющих их львов, исходит совершенно особое достоинство.

Холодно. Ги и я — единственные посетители, молча переходящие от гробницы к гробнице, восхищающиеся архитектурным совершенством, огорчающиеся из-за вандализма.

Крипта под церковью, похоже, избежала разрушений. Наверно, потому, что здесь не было ничего особенно выдающегося, что стоило бы разрушать. Трупы бесчисленных королей, королев, принцев и принцесс, когда-то сброшенные чернью в две вонючие ямы, в 1815 году, во времена Реставрации, были захоронены. С тех пор они покоятся в тесной нише крипты, в так называемом склепе. Сейчас здесь лежат останки более чем ста семидесяти королей и королев в своеобразном огромном саркофаге, словно предназначенном для огромного сверхкороля на все времена; тут находятся Дагоберт І, Хлодвиг II, Хлотарь III, Пипин III Младший и его отец Карл Мартелл, Карл II Лысый, Людовик II, Людовик III, Карломан, Карл III Простоватый, Гуго Капет, Роберт II Благочестивый, Генрих I, Людовик VI Толстый, Филипп II Август, Людовик VIII Лев, Людовик IX Святой, Филипп III Смелый, Филипп IV Красивый, Людовик X Сварливый, Филипп V Длинный, Карл IV Красивый, Филипп VI Валуа, Иоанн II Добрый, Карл V Мудрый — вся история Франции под одним каменным надгробием.

Людовик XVI и Мария-Антуанетта, или, лучше сказать, то, что от них осталось и что удалось отыскать в 1815 году, покоятся не здесь. Для них в середине крипты выделено место, которое украшают две черные мраморные плиты.

Их путь сюда был ужасен.

Меньше чем за четыре недели до того знаменательного штурма Тюильри в 1792 году, с которого начался дьявольски жестокий период французской революции, период ужасного господства якобинцев, когда Людовик XVI с семьей вначале был заточен в здании Национального собрания, а под конец — в башне замка Тампль, Лафайет настоятельно предлагал королю бежать из Парижа. Король отказался.

Людовика XVI поместили в двух комнатушках на третьем этаже Тампля. Спальней ему служило крошечное помещение. Единственная мебель — три стула и кишащий насекомыми плетеный матрас. Когда короля заперли в этой каморке, он не выказал ни удивления, ни плохого настроения. Только снял со стены несколько гравюр, потому что нашел их «неприличными», попросил бумагу, письменные принадлежности, несколько книг и лег спать.

Вначале гражданину Капету, как его теперь официально называли, предоставили шесть слуг; повар, как мог, готовил еду для королевской семьи, но с каждым днем обращение становилось все более жестким: занавешенные окна, постоянный надзор, строго регламентированное общение с Марией-Антуанеттой и двумя оставшимися в живых детьми, тринадцатилетней Марией-Терезой-Шарлоттой и шестилетним дофином Шарлем-Луи, которые вместе с матерью содержались в заключении на втором этаже в чуть более просторных помещениях. Через десять дней после ареста у короля и королевы забрали всех слуг, кроме одного.

С первого же дня Людовик XVI составил себе точный распорядок дня. Одевшись (в шесть часов), он сразу же приступал к молитве. Затем читал Фому Кемпийского, «О подражании Христу». После чего, если ему это позволяли, навещал семью и проводил день в комнате королевы. В одиннадцать часов ложился спать.

После кровавого 2 сентября, когда в парижских тюрьмах была устроена резня и погибли сотни священников, аристократов и роялистов, обращение с королевской семьей сделалось еще суровее. У них забрали последнего слугу и заменили его неким Клери, которого начальство тюрьмы считало политически более благонадежным. 20 сентября Клери (оказавшийся тайным роялистом) сообщил королю, что его хотят разлучить с семьей.

— Это самое убедительное доказательство вашей верности, — сказал король. — Я надеюсь, вы ничего не станете от меня скрывать, я готов ко всему. Попробуйте узнать, когда должно произойти это горестное расставание, и незамедлительно сообщите мне!

Это случилось 29 сентября. Затем в октябре Национальный конвент начал готовить показательный процесс против «гражданина Капета». Дантон и Робеспьер были против. Дантон потому, что боялся, как бы в судебном разбирательстве не выяснилось, что он получил деньги из Лондона, чтобы выступить за спасение короля. Робеспьер — потому что жаждал крови: «Свергнутый король в республике способен только на одно: нарушать покой государства!»

Король ничего не знал про споры о его судьбе. Самой большой радостью для него было в те дни, когда ему позволяли общаться с детьми, проводить с дофином, со «своим любимым малышом», уроки географии. Вместе они рисовали географические карты.

11 декабря в пять часов утра во дворе Тампля установили пушки. Лицо короля оставалось бесстрастным. В одиннадцать часов он играл с сыном, у них были кегли и волчок, потом игрушки отняли. В двенадцать часов дня пришли мэр, прокурор и некоторые другие члены магистрата и отвезли Людовика XVI в Национальный конвент, где его допрашивал депутат-якобинец Бертран Барер, противник Дантона. Рассказывают, что Людовик на этом допросе явно был сильнее и своим дружелюбием несколько раз вывел Барера из себя. По окончании допроса король потребовал копию обвинительного заключения и юрисконсульта. Наверно, он удивился, когда его просьба о юрисконсульте была и в самом деле удовлетворена. Выбор короля пал на Кретьена Гийома де Ламуаньона де Малерба. Все остальные кандидаты отказались из страха за свою жизнь. Конвент согласился с этой кандидатурой. Малерб назначил адвоката — Раймона де Сэза, который уже защищал королеву в деле об афере с колье, представляя ее в суде.

Посещая Тампль, Малерб каждый раз старался вселить в короля надежду. Прусские войска вот-вот покончат с террористическим режимом Робеспьера, скоро король снова будет сидеть на троне. По-видимому, эти слова не производили на короля ни малейшего впечатления. Насильственно отвоеванный трон, по его словам, не представлял бы для него никакой ценности. Он высказал Малербу всего одно желание: как можно быстрее передать священнику, патеру Эджворту, просьбу напутствовать короля перед смертью, когда пробьет его последний час. Король уже жил в ожидании близкой смерти. Он спросил Малерба, видел ли тот «белую даму».

— Белую даму? Кого вы имеете в виду? — спросил Малерб.

— А разве вы не знаете, — ответил король, — что, по народному поверью, незадолго до смерти члена моей семьи во дворце начинает проказничать дама в белых одеяниях?

Король запретил, и это признают даже самые неблагожелательные биографы, любой намек на сострадание и жалость к себе. Малерб в своих записях подчеркивает, что хотя король и настаивал на положенной защите, но не потому, что надеялся на признание его невиновным или верил, что обязан отчитаться перед народом, а только, чтобы не оказаться виноватым перед Богом в самоубийстве.

В декабре состоялась последняя попытка спасения. Годой, премьер-министр Испании, попытался заинтересовать Уильяма Питта Младшего, английского премьер-министра, в спасении Людовика XVI. Дантон снова согласился взять деньги, чтобы организовать освобождение. Ноэль, агент Дантона, встретился с Питтом для переговоров. Дантон требовал сорок тысяч фунтов стерлингов. Для Питта это оказалось слишком дорого.

В день Рождества 1792 года Людовик XVI долго молился. Он читал Тацита и писал завещание. Кстати, документ поражающего величия духа. В нем он прощал всех, в первую очередь своих врагов и своих неверных друзей, а также свою жену («если она думает, что в чем-то должна укорять себя») — и всю Францию. И просил прощения у всех, кого он, «не желая того, оскорбил». Его завещание венчают знаменитые слова: «Я советую своему сыну, если ему выпадет несчастье стать королем, думать о том, что он целиком и полностью должен работать на благо своих соотечественников, что он должен забыть про всякую ненависть и чувство мести, особенно относительно несчастий и бед, которые сейчас переношу я».

26 декабря в десять часов утра он снова предстал перед Конвентом. Раймон де Сэз красноречиво защищал его. Он указал на то, что весь процесс — фарс, что все направленные против Людовика XVI обвинения беспочвенны, и в заключение воскликнул:

— Послушайте, что говорит история о его славе: Людовик взошел на престол в двадцать лет, в двадцать лет он уже служил образцом нравственности, он не проявил ни слабости, в которой его можно было бы обвинить, ни пагубной страстности, он был экономен, справедлив и показал себя последовательным другом народа — и вот сегодня от имени этого народа вы требуете!.. Граждане, я не могу закончить эту фразу! Я умолкаю перед историей. Подумайте, каким будет ее приговор и каким будет суд Божий!

Потом слово взял сам Людовик:

— Сейчас, говоря с вами, возможно, в последний раз, я заявляю, что моя совесть ни в чем меня не укоряет и что мои защитники говорили вам только правду. Я никогда не боялся, что мое правление будет расследоваться публично, но мое сердце разрывается от того, что в обвинительном заключении есть пункт, будто бы я хотел пролить кровь народа…

Депутаты растерялись. Король ни словом не обвинил своих врагов, чтобы защитить себя. Настроение Национального собрания изменилось. Жирондист Ланжюине высказался за то, чтобы снять обвинение, Бриссо, один из предводителей жирондистов, предостерег от возмущения европейских государств и предложил сослать Людовика в Соединенные Штаты, даже якобинец Луи Робер выступил за отсрочку приговора.

28 декабря Робеспьер произнес речь, предопределившую исход процесса, в которой он от имени добродетели, «той добродетели, которая на земле всегда в меньшинстве», потребовал крови. Депутаты были запуганы. Когда Людовик XVI покидал зал, он сказал Малербу:

— Теперь вы убедились в том, что моя смерть была предрешена еще до того, как меня выслушали?

Малерб возмущенно ответил, что это не так, что многие депутаты заверяли его: «Он не умрет. По крайней мере, только после нас». Людовик XVI возразил:

— Возвращайтесь в зал, попытайтесь поговорить с некоторыми из них, скажите им: я не прощу им, если из-за меня прольется еще хоть одна капля крови.

14 января Национальное собрание проголосовало. Процедура растянулась на несколько часов, потому что у каждого депутата было право объяснить свой выбор. Триста тридцать четыре депутата проголосовали за дальнейшее тюремное заключение, двадцать шесть — за отсрочку казни и триста шестьдесят один — за ее быстрейшее проведение. Большинство историков утверждают, что если бы депутаты были свободны в своем решении, то за смерть проголосовало бы максимум сто человек, но, так как стараниями Робеспьера бушующая чернь окружила здание Конвента, Людовик XVI был осужден на смерть незначительным перевесом голосов.

Вечером 14 января король сидел сгорбившись в своей жалкой камере в Тампле. Когда к нему пришел Малерб, король обнял его и попросил позвать патера Эджворта, чтобы получить перед смертью последнее причастие и благословение. Еще он хотел видеть список депутатов, голосовавших за его казнь. Просмотрев имена, он вздохнул:

— Меня очень огорчает, что принц Орлеанский, мой родственник, голосовал за мою смерть.

Клери пытался подбодрить его и рассказал о готовящемся выступлении армии.

— Было бы очень жаль, — возразил король. — Это приведет только к новым жертвам.

В следующие дни Малерб не приходил. Чтобы чем-то занять себя, король решал ребусы, которые ему принес Клери.

20 января в два часа дня неожиданно открылась дверь. Перед Людовиком стояли пятнадцать человек, среди них мэр, министр юстиции Тара и различные чиновники департамента. Король встал. Тара зачитал решение Конвента, обвинявшее короля в заговоре против свободы нации и приговаривавшее его к смертной казни. Король выслушал приговор и попросил отсрочить его исполнение на три дня, чтобы «подготовиться предстать пред Господом», а кроме того, о визите духовника, снятии постоянной стражи и о возможности еще раз увидеть свою семью. Тара пообещал передать все просьбы Конвенту.

За обедом ему не подали нож и вилку, боясь, что он может опередить публичную казнь. В первый и последний раз в своей жизни король ел руками. Поздно вечером он снова услышал шум у своей двери. Это снова был Тара. Конвент, возвестил Тара, удовлетворил все просьбы, за исключением отсрочки. Потом он сообщил о прибытии патера Эджворта. По знаку Людовика XVI министр и его свита вышли. Людовик XVI провел священника в свою камеру. Их разговор был прерван сообщением, что пришли жена и дети короля. По рассказам, Мария-Антуанетта все время плакала, а король сохранял самообладание и еще раз напомнил дофину о его долге: во-первых, простить палачей отца, а во-вторых, молиться за них. Король начертил большим пальцем крест на лбу своих детей и погладил их по голове. Он не разрешил семье провести с ним последнюю ночь, но пообещал увидеться с ними еще раз на следующее утро. Когда Марию-Антуанетту вывели из камеры, она потеряла сознание.

Король простился с семьей незадолго до одиннадцати вечера. Свои последние часы он провел со священником.

— Ах, — сказал он духовнику, — почему я так люблю и так нежно любим?

Потом он исповедовался. Священник предложил отслужить импровизированную мессу. Патер Эджворт спросил у охраны разрешения, после чего в камеру внесли небольшой деревянный стол, который послужил алтарем. Около часу ночи Людовик лег на топчан и попросил Клери разбудить его в пять утра. Но проснулся раньше, чем пришел Клери, и сказал ему:

— Я хорошо выспался. Вчерашний день очень утомил меня.

Клери молча одел и причесал его. В шесть патер отслужил еще одну мессу. Король выслушал ее, стоя на коленях, священник причастил и соборовал Людовика. Затем слуга Клери попросил короля благословить его. Король выполнил эту просьбу, передал Клери печать для своего сына, кольцо для жены и кольцо для дочери. Людовик просил объяснить семье, что не хочет видеться с ними еще раз. Как он сказал, он хочет избавить их от ужасного расставания.

С семи часов в дверь постоянно стучали. Чересчур усердные охранники. В девять часов утра 21 января 1793 года появился Антуан Сантерр, командовавший охраной короля, и произнес слова, которые во Франции знает каждый ребенок:

— Месье, пора идти.

Не так известен «крутой», как сказали бы сегодня, ответ короля:

— Я еще занят, подождите за дверью. Через несколько минут я буду в вашем распоряжении.

Вероятно, Сантерр был так изумлен, что без возражений повиновался. Людовик XVI закрыл дверь и опустился на колени перед священником:

— Дайте мне последнее благословение, святой отец! И молитесь за меня.

Потом он взял шляпу, вышел к страже, и его увели. Во втором дворе Тампля его, священника и двух жандармов посадили в карету. По пути к месту казни никто не разговаривал. Король читал молитвенник Эджворта. Было слышно, как маршируют солдаты, доносился барабанный бой. После мучительно долгой поездки экипаж въехал на площадь Луи XV, которая сегодня называется Плас-де-Конкорд, то есть площадь Согласия.

Три палача проводили короля к помосту, на котором была установлена гильотина. Когда они хотели снять с него одежду, он мягко отодвинул их. Король настоял на том, чтобы самому снять сорочку и шейный платок. Ему хотели связать руки.

— Связать меня? — удивился он. — Делайте, что вам приказано, но, пожалуйста, не связывайте меня. Откажитесь от этого намерения!

Палачи стояли на своем. Священник, стоявший рядом с ним, прошептал:

— Сир, рассматривайте это оскорбление как последний штрих сходства вашего величества с Христом.

Тогда король сказал палачам:

— Делайте, что хотите. Я выпью эту чашу до дна.

Ему связали руки за спиной. Крик толпы смолк.

Вдруг воцарилась мистическая тишина. Он повернул лицо к толпе и прокричал:

— Я прощаю виновникам моей смерти и прошу Бога, чтобы кровь, которую вы сейчас прольете, не упала бы никогда на Францию…

Продолжения не было слышно, так как Сантерр тут же отдал приказ барабанным боем заглушить слова короля. Палачи поспешно привязали короля к доске, упал нож гильотины, они опрокинули доску, голова Людовика XVI скатилась в корзину. Тишина. Жуткая тишина. Несколько мужчин и женщин бросились к эшафоту, чтобы смочить свои носовые платки в крови короля, брызги которой разлетелись очень далеко. Потом вдруг разразилось ликование. С этого момента королевская власть во Франции стала историей.

Мария-Антуанетта была обезглавлена 16 октября того же года на том же месте. Рассказывают, что она до самого конца держалась подчеркнуто вежливо. Случайно наступив на ногу своему палачу, она произнесла:

— Тысячу извинений, месье.

Дофина после казни матери выпустили из Тампля, ему предстояло перевоспитание и превращение в «гражданина», поэтому его послали в учение к сапожнику Антуану Симону, надежному якобинцу. После того как и сапожник был казнен на гильотине — якобы он вызвал подозрение в роялизме, — семилетнего к тому времени Луи-Шарля де Бурбона снова вернули в темницу в Тампле, где спустя два года он, неухоженный и заброшенный, умер от туберкулеза. Только Мария-Тереза-Шарлотта пережила тюремное заточение. Через три года после смерти родителей ее выкупил венский двор.

Труп Людовика XVI, одетый в белый пикейный жилет, серые шелковые панталоны и белые чулки, отвезли в открытом деревянном гробу (голова лежала между ног) к расположенному невдалеке приходскому кладбищу на рю Д’Анжу и там зарыли. Это произошло 21 января 1793 года. 16 октября на то же кладбище привезли тело Марии-Антуанетты. Адвокат Пьер-Луи Оливье Деклозо, дом которого граничил с кладбищем, купил этот кусок земли и пометил место, где лежали король и королева, посадив две плакучие ивы. Сегодня там стоит часовня покаяния. Здание в стиле неоклассицизма — самое знаменитое место паломничества французских роялистов. Алтарь в подвальном помещении часовни, на котором красуется барельеф тернового венца, указывает точное место бывшей могилы Людовика. Бывшей, потому что 21 января 1813 года скорбные останки Людовика и Марии-Антуанетты были эксгумированы и перенесены в Сен-Дени.

Если мыслить архаическими категориями, то возникает вопрос: мог ли вообще институт королевской власти такого величия, как французский, исчезнуть иначе, чем путем почти ритуального убийства короля? Во всяком случае, трудно себе представить, чтобы Людовик XVI после отмены монархии упаковал чемодан и отправился куда-нибудь за границу на пенсию. Блеск, присущий и нынешней французской государственности, как раз связан с тем, что на эпохальном отцеубийстве, какое осмелились совершить французы, удалось создать совершенно иную государственность с совершенно особой национальной гордостью. Республиканское самосознание Франции в конечном счете основывается, кроме всего прочего, и на том, что свержение монархии было актом мужества, достойного Прометея. Французские революционеры ведь никогда не отрицали величия и блеска французской монархии. Гильотинируя Людовика XVI, они знали, что убивают не какого-то опереточного короля, а монарха, представляющего абсолютно высшую форму монархизма, фигуру олимпийской величины. На самом деле революция воспринимала себя как юного Зевса, свергающего с Олимпа старого Кроноса, — и точно так же, как Зевс был наследником Кроноса, Французская республика претендует быть наследницей французской королевской власти. Во французских путеводителях Версаль не поносится как крепость феодального тирана, а превозносится как национальный памятник, воплощающий величие и блеск Франции. Если посмотреть на республиканские ритуалы, например на национальный праздник 14 июля, во время которого президент, что примечательно, принимает военный парад точно на том месте, где был казнен Людовик XVI, то становится ясно: во Франции королевская власть в некотором отношении живее, чем в иных еще существующих монархиях.

Сверженному королю очень трудно сохранить достоинство. Это ясно показывает пример Вильгельма II. Прежде чем поезд с его салон-вагоном смог покинуть Германию, он простоял мучительно долго на голландской границе, пока правительство в Гааге подыскивало подходящее место пребывания для императора. Во время этого ожидания, дело было на пограничном пункте Эйсден, Вильгельм решил немного размять ноги, подошел к голландскому солдату, который, по его мнению, слишком уютно устроился на посту, толкнул его и сказал:

— Подтянитесь, дружище, я — император Германии.

Только когда чиновники в Гааге, полдня лихорадочно звонившие по всем телефонам, наконец-то нашли хоть одного человека, а именно графа Годарда Бентинка, который был готов принять императора «максимум на три дня» в своем загородном поместье в Амеронгене, поезд смог тронуться. Прибыв к Бентинку, Вильгельм II потер руки и потребовал «приличную чашку чаю». Говорят, он оказался очень требовательным гостем. Три дня, ко все возрастающему раздражению графа Бентинка, превратились в целых семнадцать месяцев.

Правда, новообразованная немецкая республика оставила Вильгельму II часть его состояния, так что весной 1920 года стало возможно подписать договор о покупке прибежища — поместья Доорн. В Доорне император превратился в достопримечательность для туристов. Из кофейни господина Ван Хартена, примыкавшей к раскинувшемуся на двадцати четырех гектарах поместью, открывался превосходный вид на сад бывшего императора. Господин Ван Хартен требовал в пересчете на сегодняшние деньги пятьдесят центов за место на террасе. Должно быть, немало гостей пострадало от такого предпринимательства, потому что ничего более интересного, чем рубящий дрова пожилой мужчина, они не увидели. Вильгельм II прожил еще двадцать лет в Доорне до своей смерти, последовавшей 4 июня 1941 года от легочной эмболии.

Если, по словам Гельмута Коля, существует «милость позднего рождения», то в случае Вильгельма II приходится говорить о немилости поздней смерти. Во всяком случае, ему не сделала чести поздравительная телеграмма, которую он послал Гитлеру после победы вермахта над Францией («Под глубоким впечатлением от капитуляции Франции я поздравляю вас…»). Правда, он якобы возмущался еврейскими погромами в ноябре 1938 года, что, конечно же забылось, в отличие от строк этого исторического поздравления. Но по крайней мере, его похороны прошли довольно достойно (хотя на них капелла вермахта и проиграла последний сигнал вечерней зори). А выбранная им эпитафия поистине грандиозна: «Не хвалите меня, ибо я не нуждаюсь в похвале; не прославляйте меня, ибо я не нуждаюсь в славе; не судите меня, ибо я уже предстою перед Судом».

Конец последнего императора из династии Габсбургов тоже был довольно-таки жалок, если сравнить его со славой и величием императорской и королевской Австро-Венгрии. Когда я посетил Отто фон Габсбурга, сына Карла Австрийского, на его вилле в Пёккинге на Штарнбергском озере, он рассказал мне, как с родителями пережил в замке Шёнбрунн конец Габсбургской империи. В ноябре 1918 года, когда запахло жареным, офицеры лейб-гвардии, присягавшие на верность императорской семье, тут же исчезли.

— Только несколько славных боснийских солдат оставались с нами до последнего. Все остальные сбежали. В том числе и адъютант моего отца, некий принц Зденко Лобкович.

Да и всех придворных подхалимов, всех этих многочисленных дядей, кузенов и кузин в Шёнбрунне, когда оказалось, что некому льстить, вдруг не стало видно. Позднее Отто рассказали, как граф Йозеф Хуньяди, венгерский камердинер, подошел тогда к императору, встал по стойке «смирно», как для официального доклада, и твердо произнес:

— Позвольте доложить: у вашего величества дерьмовая семья.

Отто фон Габсбургу в то время было шесть лет. Когда кончился «старый мировой порядок», ему пришлось пережить тяжелое время: после свержения его семью, подобно историческим обломкам корабля, много лет швыряло судьбой из одной великой державы в другую. Первым местом из многочисленных убежищ стал охотничий замок на австрийской территории, пока императорскую семью не посадили в поезд и не выслали в Швейцарию, где они были вынуждены много раз переезжать — и, наконец, остановились на португальском острове Мадейра. Там в 1922 году император Карл, абсолютно нищий, без надлежащего медицинского ухода, умер на вилле, предоставленной одним добрым португальцем. Обстоятельства жизни на вилле Квинта-до-Монте известны благодаря письмам одной служанки, которая бесплатно работала в обедневшей императорской семье: «Нет электрического света, вода только на втором этаже и внизу на кухне (…) Наше единственное топливо — сырые дрова, которые ужасно дымят. Мы умываемся только холодной водой. Белье здесь никогда не кипятят, не то что дома. Здесь это делает солнце — когда оно есть. К сожалению, пока мы видели мало солнечного света; часто с завистью глядим вниз, на Фунхал, где всегда светит солнце. Дом такой сырой, что все пропахло плесенью». В другом письме она пишет: «Если бы мы знали хоть кого-нибудь, кто сумел бы добиться помощи от Антанты, чтобы их величества смогли снять приличный дом. Их величествам надо предоставить достаточно денег, чтобы обеспечить им сносную жизнь (…) Самое ужасное то, что в мае императрица ждет появления ребенка и не может себе позволить ни повитухи, ни врача (…) Мы стараемся изо всех сил, чтобы справиться с ужасной ситуацией. Иногда у нас просто опускаются руки, но когда мы видим, с каким терпением их величества переносят все эти невзгоды, то с новым мужеством беремся за дело».

Последний австрийский император был не единственным монархом, осевшим в Португалии. В двадцатые годы это государство превратилось в настоящий накопитель свергнутых королей. Прибрежный городок Эсторил считался колонией бывших монархов. Но мало кому удалось сохранить здесь былое величие. Одни позволяли каким-то богатым покровителям содержать себя и убивали время, развлекая гостей на коктейлях у пожилых жен американских миллионеров рассказами о добрых старых временах. Другие, как Фарук, изгнанный король Египта, предпочитали Лазурный Берег и проигрывали в рулетку последние остатки своего уцелевшего состояния. Еще печальнее судьба сестры Фарука, принцессы Фатии. Вначале она работала уборщицей, а потом вышла замуж за служащего заправочной станции, который позднее застрелил ее в каком-то мотеле в Лос-Анджелесе.

Так что французская монархия задает масштаб не только своим существованием, но и своим исчезновением.

Была поздняя ночь. Кроме сторожей, бесшумно ходивших вокруг замка, все спали в старом королевском дворце в Катманду. Только в одной комнате еще горел свет. Там, согнувшись над игральной доской, сидели две фигуры. Одной из них была прекрасная молодая женщина. Ее красота не была красотой обычной смертной женщины, нет, то была нечеловеческая, божественная красота. Ей очень ловко удавалось прятать восемь из своих десяти рук. Ровно посредине лба у нее был третий глаз. Раджа в полном одеянии сидел напротив нее, на голове — корона, украшенная шерстью яка и павлиньими перьями, потому что женщина, с которой он играл, была Таледжу, еще ее называют Кали, гневное воплощение богини Дурги, богини совершенства, мудрости и знания, которая в Непале считается покровительницей королевского дома.

Богиня питала слабость к радже, династия которого вот уже более пятисот лет правила в долине Катманду у подножия Гималаев. Раджа Джайя-пракаш из благородного дома Малла был мудрым и справедливым правителем, и поэтому Таледжу нравилось приходить по ночам во дворец в известное только ей и радже время, чтобы поиграть с ним в кости и дать ему возможность набраться от нее мудрости. Несмотря на очевидное почтение со стороны раджи, в их манере разговаривать друг с другом во время игры было что-то очень доверительное. Они беседовали, как два человека, которые знают и уважают друг друга уже десятки лет.

— И как же мне поступить с мятежными главами племен Лалитпура? И с этим ужасным раджей народа горкха, который со своими войсками придвигается все ближе? — вздохнул король.

— Что касается первых… — прошептала Таледжу и ненадолго замолчала, чтобы бросить кости, — я советую тебе бьггь великодушным. Лалитпур неопасен для тебя! Ты своей добротой и умом должен привлечь их на свою сторону, тогда они перестанут бьггь врагами и станут твоими самыми преданными союзниками. Что же касается раджи народа горкха… — Таледжу не закончила. Ей вдруг показалось, что раджа смотрит на нее как-то необычно. Она и раньше замечала, что в его взгляде проскальзывало что-то. Но в этот раз увидела совершенно определенно. То было желание. — Да как ты смеешь! — вырвалось у нее.

Несмотря на ярость, лицо Таледжу не утратило своей красоты, но вдруг стали видны остальные три лица, внушающие ужас. Она поднялась и угрожающе вскинула все свои десять рук, в которых держала обагренные кровью кинжалы. А еще на ее бедрах был виден пояс, на котором болтались отрезанные человеческие головы. Лев, спокойно лежавший у ее ног, грозно встал рядом.

— Я не потерплю, чтобы человек так смотрел на меня! Ты горько пожалеешь! Сегодня ты видел меня в последний раз! Смотри, что ты натворил своей слабостью, своим человеческим желанием: я не приду больше никогда!

Раджа пал на колени, он молил о прощении:

— Прошу, не поступайте так со мною! Как мне править без ваших советов?

— А ты и не сможешь. Твое правление продлится недолго, а твоя династия скоро исчезнет! — воскликнула Таледжу, прежде чем ускакать на своем льве в ночь.

Раджа знал, что совершил большую ошибку. Как раз сейчас, в момент тяжелейшего кризиса своего правления, он рассердил Таледжу. Уже почти вся долина Катманду находилась во власти раджи горкха с запада страны, бесстрашие и прекрасная дисциплина его солдат лишали смысла, казалось, любое сопротивление. Следующие дни раджа провел почти исключительно в храме Дурги, все брахманы его двора должны были непрестанно приносить жертвы, пока, однажды ночью, богиня все-таки не появилась перед ним еще раз. Правда, только во сне.

— Если ты хочешь снова меня видеть, — сказала она радже, — то ты должен отыскать девственницу из касты шакья. Найди в ней тридцать два признака чистоты, а когда найдешь, это будет та девочка, в обличье которой я стану приходить к тебе. Поклоняйся ей, как ты поклоняешься мне!

Раджа сделал то, что повелела богиня. Елю брахманы отправились на поиски девочки из касты золотых дел мастеров, которая имела тридцать два признака чистоты, и, когда девочка, описанная Таледжу, была найдена, они привезли ее во дворец и поклонялись ей как живой богине. Но прежде, чем она доросла до начала первых кровотечений, была выбрана новая девочка из касты шакья, имевшая тридцать два признака безупречности, потому что, по убеждениям индуистских брахманов Непала, Таледжу могла проявиться только в совершенно чистой и невинной девочке.

Так продолжалось много столетий. А с раджой, который ввел этот обычай, случилось то, что и предсказала ему Таледжу: его династия, династия Малла, исчезла с лица земли. Однако ни один из следующих правителей не осмелился прекратить введенный Джайяпракашем Малла обычай. Для Кумари (так называют эту девочку), которую народ Катманду считает живым воплощением богини, был построен дворец (Кумари Гхар), сохраняется и обычай почитать ее большим восьмидневным праздником, Индра Джатра. Кульминацией праздника является шествие короля в сопровождении своих придворных к Кумари. Церемония, происходящая в самом сердце храма Таледжу, покрыта строгой тайной. Кумари — единственный человек, перед которым король Непала преклоняет колена. Ему надлежит примерно полчаса совершать точно предписанный молитвенный ритуал, пуджу, во время которого он произносит известные только ему и священникам мантры, сопровождаемые ритуальными движениями рук, причем его руки должны быть прикрыты, потому что человеческая сущность Кумари не имеет права видеть эти жесты. Затем он преподносит ей священный красный порошок, рис и цветы. В кульминационный момент церемонии Кумари вручает королю меч и наносит ему на лоб красную точку, знак, что она благословляет его правление еще на год.

И сегодня Индра Джатра, который бывает в начале сентября, для населения Катманду является главным среди всех индуистских праздников в году. Это праздник немыслимой роскоши красок и дионисийского буйного веселья. Один старый хиппи, приехавший в Катманду тридцать лет тому назад да так и оставшийся здесь, сказал мне:

— Индра Джатра — это единственная возможность испытать кайф, как от ЛСД, не принимая его.

Но в 2007 году Индра Джатра, кажется, был скорее триллером. Проливной дождь, полицейские, избивающие индуистских монахов резиновыми дубинками. Монахи попытались остановить триумфальный кортеж на пути в храм Таледжу. Дело в том, что в машине вместо короля сидел премьер-министр. Так как согласно новой конституции он считается главой государства, то он решил, что и благословить Кумари должна именно его. Но Кумари отказалась принять премьер-министра. Скандал. Она потребовала, чтобы к ней явился король, но королю запретили посетить ее.

Не прошло и девяти месяцев, как Гьянендра был формально свержен. Новая конституция подтвердила этим актом первую статью конституции переходного периода, принятой примерно за год до того. С 29 мая 2008 года Непал является республикой.

Нечасто журналисту выпадает возможность видеть революцию своими глазами. Итак, в мае 2008 года я поехал в Непал, чтобы по заданию журнала «Вэнити фэйр» наблюдать за падением одной из старейших монархий мира.

Я без преувеличения могу назвать мой визит в Непал историческим. При весьма темных обстоятельствах маоисты выиграли выборы в Конституционное собрание, предстояло провозглашение республики, каждый день высшие чины маоистской партии наперебой выкрикивали все новые угрозы в адрес короля.

Незадолго до свержения короля Непала Гьянендры в мае 2008 года я брал у нею интервью. Атмосфера во дворце показалась мне зловещей, а троль — на удивление спокойным

АНГАЛЬТ (Асканийская династия). Самым значительным представителем асканийских графов был Альбрехт Медведь, который в XII веке привез сюда жителей рейнских земель и голландцев и христианизировал отсталый в цивилизационном отношении регион сегодняшнего Бранденбурга. Самым знаменитым членом семьи была русская царица Екатерина Великая, вошедшая в историю как сексуально ненасытная женщина.

БАДЕН (Церингены). Возвышение Церингенов совпало с пресечением династии Штауфенов, благодаря чему семья Церинген смогла в XIII веке пустить корни в современной Юго-Западной Германии. Дед сегодняшнего главы дома был последним рейхсканцлером при Вильгельме II, это он в 1918 году объявил (самовольно) об отречении императора.

БАВАРИЯ (Виттельсбахи). Ни один другой королевский род Германии не оставил такого грандиозного культурного наследия и не почитался так народом — причем независимо от душевного состояния того или иного правителя. Людвиг III в 1918 году отказался признать республику и формально никогда не отрекался от престола. Сегодняшний глава дома, герцог Франц Баварский (р. 1933), никогда не был женат и живет во флигеле замка Нимфенбург в Мюнхене.

БЕЛЬГИЯ (Саксен-Кобурги). Когда в 1830 году Бельгия отделилась от Нидерландов и начались поиски короля, выбор пал на Леопольда фон Саксен-Кобурга. За ним последовал Леопольд II, он основал Бельгийское Конго (как свою личную собственность!) и жестоко его грабил. Сегодняшний король, Альберт II, хоть и позволил себе ряд внебрачных связей, но пользуется уважением бельгийцев.

БОЛГАРИЯ (Саксен-Кобурги). Дом Саксен-Кобургов долгие годы считался «племенной конюшней» Европы, одно время сразу четыре трона были заняты отпрысками этой семьи (в Бельгии, Португалии, Болгарии и Великобритании). В 1887 году болгарский трон достался несколько женственному представителю династии — Фердинанду I. Его внук Симеон после падения коммунистического режима вернулся в 1996 году в Болгарию и с 2001 по 2005 год занимал пост премьер-министра страны. Сегодня он — пенсионер, живет в Софии.

ДАНИЯ (Ольденбургская/Шлезвиг-Гольштейнская династия) С XVIII века Датский королевский дом называется Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбург. Его предков можно проследить до раннего Средневековья. Попытка Пруссии вернуть Шлезвиг и Гольштейн снова под немецкое владычество была одной из самых запутанных афер XIX столетия. Никто не знал, кому исторически принадлежит эта территория. «Есть только три человека, — заметил по этому поводу британский премьер лорд Палмерстон, — кто что-то в этом понимали: принц-консорт, но он недавно умер, один немецкий профессор, но он сошел с ума, и я, но я все забыл».

ФРАНЦИЯ (Бурбоны). Первым князем франков, который сделался заметной фигурой в Европе, был Хлодвиг, его воины в 496 году нанесли сокрушительное поражение алеманам под Цюльпихом в Эйфеле (северо-западная часть Рейнских Сланцевых гор). В случае победы Хлодвиг пообещал своей жене перейти в христианство. Вероятно, это обещание стоило ему бессонных ночей, потому что означало нечто невозможное: отказаться от кровной мести, возлюбить врагов, перестать поклоняться деревьям… Как бы то ни было, в 499 году он крестился. До XVIII столетия все французские короли перед коронацией проходили обряд помазания тем самым — чудесным образом никогда не иссякающим — миром, которым когда-то при крещении был помазан Хлодвиг. Когда в 1793 году был обезглавлен Людовик XVI, Европа лишилась своей старейшей монархии.

ГРЕЦИЯ (Шлезвиг-Гольштейнская династия). Относится к неомонархиям. Греция была первой страной, вышедшей из Османской империи. Вначале, в 1832 году, королем там стал Отто из дома Виттельсбахов. После его изгнания великие державы договорились о кандидатуре датского принца. Сегодняшний глава дома, Константин (по прозвищу Кинг-Конг), в 1967 году бежал из Греции и живет в Лондоне.

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ (Виндзоры). Дом Виндзоров носит это имя только с 1917 года. Прежде он назывался Саксен-Кобург, а еще раньше была Ганноверская династия. Ганноверы, в свою очередь, пришли к власти окольным путем, когда британцы освободились от своего католического королевского дома, от Стюартов. Стюарты же сменили Тюдоров, чей норманнский предок Вильгельм в 1066 году завоевал и объединил Англию. Но преданные придворные генеалоги утверждают, будто им удалось доказать, что при всех сменах династий все английские монархи происходят от одной иудейской принцессы, прибывшей в незапамятной древности в Ирландию, — и тем самым непосредственно от царя Давида.

ГАННОВЕР (Вельфы). Одна из древнейших монархических династий Европы. Самым знаменитым Вельфом был Генрих Лев, который в конце XII века отказал в военной помощи императору Барбароссе из дома Гогештауфенов, в ответ на что тот лишил Генриха Саксонии и Баварии. Генриху остались только его исконные земли вокруг Брауншвейга. Вторым по известности Вельфом является сегодняшний глава дома, Эрнст-Август, который иногда лупит фотографов.

ГЕССЕН (Брабанты). Для королевских домов Брабанты на удивление богаты культурными традициями. Тюрингские предки Брабантов уже в Средние века приглашали к себе в Вартбург гостей на знаменитые состязания певцов. Земля Гессен обязана своим существованием Софии Тюрингской (дочери святой Елизаветы), вышедшей замуж за Генриха Брабантского и отспорившей в 1265 году эту область для своего сына. Ее потомки основали университеты, превратили такие города, как Кассель и Дармштадт, в оплоты культуры и продавали своих подданных в солдаты.

ИТАЛИЯ. До 1871 года Италии, можно сказать, не было, а было, как в Германии, лоскутное одеяло суверенных княжеств и городов-государств. С объединением Италии они все исчезли, в том числе и Королевство Обеих Сицилий, король которого (из боковой ветви Бурбонов) находился в Неаполе. Королей Италии «поставлял» Савойский королевский дом. В 1946 году монархия пала, до 2002 года ни один член Савойского дома не имел права въезжать в страну. Последний король, Умберто II, в изгнании разделил — за наличные — свой аристократический титул.

ЮГОСЛАВИЯ. Турецкие султаны в XV столетии искоренили первоначальную сербскую королевскую династию (а вместе с ней и весь высший слой общества). Когда в XIX веке Османская империя постепенно начала разваливаться, власть захватили два клана: Карагеоргиевичи и Обреновичи, оба происходили от военных героев, прославившихся в войне с турками. И оба рода произвели правителей, которых даже по балканским меркам можно назвать кровожадными. В 1946 году маршал Тито положил конец произволу, как сказали бы сегодня, «военных диктаторов».

ЛИХТЕНШТЕЙН. Лихтенштейнская династия происходит из Нижней Австрии. Во время посленаполеоновского устройства Европы осталась незамеченной, да и в этом списке как-то теряется.

ЛЮКСЕМБУРГ (династия Нассау). Первоначальная правящая династия пресеклась в XV веке, после этого страна перешла Бургундам, потом — дому Габсбургов, потом — Франции, потом — Нидерландам и, наконец, — боковой ветви нидерландской королевской династии, дому Нассау. Правящий великий герцог Анри в 1981 году женился (к удивлению своих родителей) на дочери кубинского беженца Марии Терезе Местре.

МОНАКО (Гримальди). Семья морских пиратов из Генуи.

НИДЕРЛАНДЫ (Оранская династия). Со времен войн против Франции в XVII веке и кратковременного захвата английского престола после «Славной революции» Оранский дом стал намного спокойнее. В последние столетия он поддерживал свое положение прежде всего подчеркнутой простотой. Королева Беатрикс, например, доказывает, что не только интеллектуалы из партии «Зеленых» любят ездить на велосипеде.

НОРВЕГИЯ (Шлезвиг-Гольштейнская династия). Парадоксально, но это одновременно одна из самых старых и одна из самых молодых монархий. Во времена норманнов была завоевана Нормандия, а оттуда в 1066 году и Англия. В XV веке Норвегия попала в зависимость от Дании, а в XIX — от Швеции. Правда, когда недовольство этим возросло, союз со Швецией был мирно расторгнут и в 1905 году избран (!) собственный король, принц Карл Датский, который, продолжая традицию древних королей, называл себя Хоконом VII. Его внук, Гаральд V, правит с 1991 года.

АВСТРИЯ (Габсбурги). Первой королевской династией в этом регионе были Бабенберги. Когда в XIII веке династия прервалась, руль перехватили выходцы из Швейцарии, а именно Габсбурги, сделавшие успешную мировую карьеру благодаря выгодным бракам и веками поставлявшие императоров Священной Римской империи. Предпоследний император, Франц-Иосиф I (с лакейскими бакенбардами), правил более полувека (1848–1916), ему не пришлось наблюдать закат Европы, он умер раньше.

ПОРТУГАЛИЯ (династия Браганса). Внебрачный отпрыск бургундского рода основывает в XIV веке дом Авис, при котором Португалия становится мощной морской державой. Когда династия прекращает свое существование, Португалия подпадает под испанское владычество — вплоть до путча герцога Брагансы (1640 год), клан которого правил страной до 1910 года. Сегодняшний претендент на трон, Дуарте де Браганса, женат, очень симпатичен, совершенно непретенциозен и не особенно харизматичен.

ПРУССИЯ (Гогенцоллерны). Чем выше подъем, тем глубже падение. Ветвь семьи, покинувшая швабскую родину, чтобы сделать головокружительную карьеру (вначале — бургграфы Нюрнбергские, затем — курфюрсты Бранденбургские, потом — короли Пруссии и, наконец, — императоры созданной в 1871 году Германской империи), с 1918 года осталась с пустыми руками. Ветвь, не покидавшая Швабии, сегодня намного состоятельнее.

РУМЫНИЯ (Гогенцоллерны). Страна возникла (как это случилось и с Болгарией) из «конкурсной массы» Османской империи. Но здесь трон перешел к представителю не Кобургов, а Гогенцоллернов. Последний король Михай I в 1944 году сверг диктатора Антонеску, ввел в правительство коммунистов, а уже они в 1947 году свергли его. Женат на представительнице Бурбонской династии, живет на берегу Женевского озера.

РОССИЯ (Романовы). Все еще монархия, вот только правят больше не Романовы (как с 1613 по 1917 год), а президент и его окружение. Тоскуя по знатности, экс-генералы и экс-члены ЦК КПСС сегодня совершают паломнические поездки в Мадрид к великой княжне Марии Владимировне, являющейся в настоящее время главой императорского дома, чтобы «облагородиться», а может, и получить титул. Что было бы, если б Россия по всей форме вернулась к монархии, дабы придать нынешней власти желанный блеск? Старый герб у них уже есть, да и претендент на трон тоже — великий князь Георгий (родился в 1981 году).

САКСОНИЯ (Веттины). На смертном одре Август Сильный сказал: «Вся моя жизнь — один большой грех». У него было бесконечное количество любовниц (две самые любимые: Аврора, шведская графиня, и Фатима, турецкая рабыня), он оставил почти четыреста внебрачных детей и превратил Дрезден в одну из самых роскошных метрополий мира. Когда его потомок, Фридрих-Август III, был свергнут в 1918 году, он тоже произнес знаменательную фразу: «Делайте свои мерзости сами!»

ШВЕЦИЯ (Бернадотты). После долгого датского господства в XVI веке на престол приходит шведская династия Васа, которой суждено было закончиться печально: Густава III закололи кинжалом в 1792 году на бале-маскараде (что вдохновило Верди написать оперу), его сына Густава IV изгнали, и он окончил свои дни душевнобольным, как простой базельский бюргер господин Густафсон. Сословное собрание Швеции назначило королем друга Наполеона маршала Бернадотта. Его потомки правят и сегодня.

ИСПАНИЯ (Бурбоны). В Средние века Испания состояла из арабских эмиратов и лишь постепенно была завоевана Кастилией. Благодаря браку Хуаны Кастильской и Филиппа Красивого удался альянс с империей Габсбургов. После смерти Филиппа королева Хуана так тосковала по мужу, что велела забальзамировать его тело и каждый вечер ужинала подле него. Она вошла в историю как Хуана Безумная. После войны за испанское наследство (1701–1714) правят уже не Габсбурги, а Бурбоны, вплоть до сегодняшнего дня.

ВЮРТЕМБЕРГ. Резиденцией династии является крепость Виртемберг под Штутгартом. В XV веке область, в которой правят «Виртемберги», становится одной из самых прогрессивных стран, они первыми вводят обязательное школьное образование, основывают университет в Тюбингене, в век абсолютизма ведут полную роскоши жизнь, которая стоит им больших денег, а финансовому советнику Иосифу Зюсу («Еврей Зюс» Лиона Фейхтвангера) жизни. Сегодняшний глава дома, герцог Карл, женат на принцессе Орлеанской Диане.

Эта тема занимает меня слишком давно, чтобы я мог написать точный список источников. Поэтому вместо составленной в алфавитном порядке библиографии я лучше назову своим читателям те книги, из которых я в течение этих лет узнал больше всего.

Самым первым я должен назвать один роман. И это не роман Томаса Манна «Королевское высочество»! Эту книгу я пытался прочитать несколько раз и всякий раз со скукой откладывал. Пусть другие судят, во мне дело или в романе. Я имею в виду книгу «Сир» Жана Распайя (Jean Raspail «Sire»). Распай, который, кстати, еще жив, даже во Франции известен только «посвященному кругу». Его роман — не произведение «высокохудожественной литературы», его можно даже назвать немного китчем. В книге идет речь о молодом потомке Французского королевского дома, который в сегодняшней Франции тайно принимает помазание на царство. При всей своей бурной фантазии Распай соблюдает научную точность, рассказывая о Священной Ампуле, обряде помазания короля или об осквернении могил в 1792 году. Я благодарен Жану Распаю прежде всего за то, что его книга открыла мне глаза на духовный аспект темы. Прочитав его книгу, я наконец понял, что имел в виду Фридрих II, когда сказал: «По сравнению с королями Франции мы, остальные короли, — только мелкие аристократы». Книгу Жана Распая, вышедшую во Франции в 1991 году, с 2005 года можно прочитать и на немецком языке, благодаря небольшому, но очень хорошему боннскому издательству «Nova & Vetera».

Проникнуть в сакральную природу французской королевской власти мне особенно помог немецкий ученый Йозеф Иоганнес Шмид (Josef Johannes Schmid). Его труд «Sacrum Monarchiae Speculum. Der Sacre Ludwigs XV. 1722: Monarchistische Tradition, Zeremoniell, Liturgie» (издательство «Ашендорфф», Мюнстер, 2007) — уникальное изучение французской литургии помазания на королевство и грандиозный разбор сути французской королевской власти.

На третье место я бы поставил — наконец-то! — легендарного профессора из Кембриджа сэра Джеймса Джоржа Фрейзера (1854–1941). Его часто упоминаемая мною книга «Золотая ветвь» — одна из тех книг, которая заставляет читателя взглянуть на мир другими глазами. «Золотая ветвь» была трудом его жизни, даже можно сказать, ее смыслом. Первые два тома появились под заголовком «Адонис, Аттис, Осирис. Записки по истории восточной религии». Фрейзер, словно одержимый, писал том за томом, пока в 1915 году не были готовы все двенадцать (!) превосходящих всякие ожидания томов под названием «Золотая ветвь. Исследование магии и религии», которые впоследствии, в 1922 году, были собраны для широкой публики в «краткое резюме». Это «краткое резюме» (более тысячи страниц, набранных мелким шрифтом) вышло в 1928 году и в Германии. Издательство «Ровольт» опубликовало этот открывающий новую эру труд, без которого невозможно понять возникновения королевской власти, в 1989 году в виде книжки карманного формата и с тех пор несколько раз выпускало дополнительные тиражи.

Для понимания королевской власти в Европе очень полезны также следующие книги:

Patrick J. Geary. «Before France and Germany. The Creation and Transformation of the Merovingian Worid» (издательство Оксфордского университета, 1988). На немецком языке эта книга вышла в 1996 году под названием «Die Merowinger. Europa vor Karl dem Grofien»;

Dietrich Claude. «Adel, Kirche und Konigtum im Westgotenreich» Gan Thorbecke Verfag, Sigmaringen, 1971), а также Egon Boshof.

«Konigtum und Konigsherrschaft im 10. und 11. Jahrhundert» (27-й том Энциклопедии немецкой истории, R. Oldenbourg Veriag, Miinchen, 1997).

И разумеется, Эрнст Канторович — «Два тела короля. Очерк политической теологии Средневековья»; книга знаменитого принстонского ученого появилась впервые в 1957 году и с тех пор несколько раз переиздавалась (в издательстве Принстонского университета). Это лучшая работа о королевской власти в Средние века.

В понимании основных принципов монархии Нового времени мне (и многим до меня) помогли прежде всего следующие книги: Уолтер Бейджхот, «Английская конституция», опубликованная впервые в 1867 году и десятки раз выходившая в виде книжки карманного формата, и Марк Блок, «Короли-чудотворцы»[11]. Книга Блока (пронизанная критикой монархии) — мастерский труд.

Наряду со всеми этими (иногда трудно перевариваемыми) книгами я за последние годы прочитал, естественно, несколько книг, которые рассматривают тему монархии через призму исторического анекдота. Например, нет ни одного настоящего аристократического дома, где не нашлось бы (нередко на ночном столике) книги «Секреты Готского альманаха» Гислена де Дисбаха (Ghislain de Diesbach. «Les Secrets du Gotha») или великолепной книги Гордона Брук-Шеперда: Gordon Brook-Shepherd, «Royal Sunset, the Dynasties of Europe and the Great War» (Лондон, 1987), которая издана и на немецком (Вена, 1988). Не так известна, но очень полезна для тех, кто только начинает знакомиться с этой темой, книга Geoffrey Hindley «The Royal Families of Europe», хороший, умный популярный обзор европейских королевских домов; а также книга журналиста Би-би-си Джереми Паксмана о монархии: Jeremy Paxman, «On Royalty», который пишет особенно увлекательно, легко и с приведением большого количества исторических анекдотов об английской монархии.

Чтобы получить представление о жизни при дворе, можно провести всю жизнь за чтением и все равно остаться в полном неведении. Две книги заменят вам все остальные. В первую очередь, разумеется, «Мемуары» герцога Сен-Симона о самом важном из всех европейских королевских дворов, о дворе Людовика XIV, и книга Норберта Элиаса о придворном обществе: Norbert Elias. «Die hofische Gesellschaft». Еще я хотел бы упомянуть великолепную книгу пражского профессора истории искусств с прекрасными гравюрами, которая знакомит читателя с придворной жизнью позднего Средневековья: Alwin Schultz. «Das hofische Leben zur Zeit der Minnesanger», а в ней — особенно первый том, в частности главу «Dienerschaft, Zwerge, Narren». Если повезет, книгу можно найти в букинистическом магазине. Интересные сведения о жизни русского царского двора незадолго до революции есть в воспоминаниях Анны Вырубовой.

Для главы о воспитании при дворе мне очень помогла невероятно добросовестная работа Шарлотты Зеепват: Charlotte Zeepvat. «From Cradle to Crown. British Nannies and Governesses at the World s Royal Courts». Зеепват много лет трудилась над письмами и дневниковыми записями сотен нянь, работавших в королевских семьях, но зато ей удалось внести свой, беспримерный вклад в понимание придворной жизни. Тому, кто хочет узнать больше, я рекомендую «Японские мемуары» бывшей няни Этель Говард, их можно найти у букинистов.

Книга, которая вызвала большое неудовольствие моей жены, — «Пурпурная тайна. Гены, безумие и королевские дома Европы» Джона Рёля, Мартина Уоррена и Дэвида Ханта[12]. Правда, она не так интересна и увлекательна, как можно предположить по заголовку.

Естественно, я никогда бы не посмел писать о коронах, тронах и других королевских регалиях, не изучив монументальный труд Перси Эрнста Шрама. «Знаки власти и государственные символы» (Percy Ernst Schramm. «Herrschaftszeichen und Staatssymbolik», Stuttgart, 1954). Ее вряд ли можно купить даже у букинистов, но, безусловно, она есть в большинстве университетских или государственных библиотек.

Еще увлекательнее книга Иоахима Отта: Joachim Ott. «Krone und Kronung. Die Verheifiung und Verleihung von Kronen in der Kunst von der Spatantike bis urn 1200 und die geistige Auslegung der Krone», очень красивый альбом с глубоким и содержательным текстом.

Перечень биографий королей, королев, принцев и принцесс, которые я прочитал за эти годы и которые так или иначе вошли в мою книгу, занял бы слишком много места. Однако некоторые я хотел бы особенно упомянуть:

Jonathan Kirsch. «King David. The Real Life of the Man who ruled Israel»;

Joachim Ehlers, Heribert Muller, Bemd Schneidmuller. «Die franzosischen Konige des Mittelalters. Von Odo bis Karl VIII. 888-1498»;

Hanna Vollrath, Natalie Fryde. «Die englischen Konige im Mittelalter»;

Philippe Erianger. «Louis XIV»;

Bernard Fay. «Louis XVI ou la fin dun monde»;

Николаус Зомбарт, «Вильгельм II», кстати, его книга — не один из этих кирпичей о Вильгельме II, вроде того, что написал профессор Рёль со своей неизменной антипатией к последнему императору из династии Гогенцоллернов, а маленькая приятная книжечка, как ни одна другая точно выражающая феномен этого человека;

Сара Брэдфорд. «Елизавета II»[13];

Dorothy Marshall. «The Life and Times of Victoria».

Но сама королева Виктория лучше любой биографии о ней, я имею в виду ее письма. Их можно прочитать в книге Агаты Рамм: Agatha Ramm. «Beloved & Darling Child. Last Letters Between Queen Victoria & Her Eldest Daughter 1886–1901».

И под конец я хотел бы назвать еще несколько изданий, которые наряду с «Английской конституцией» Бейджхота и романом «Сир» Распая имеют решающее значение для понимания духовных основ королевской власти:

Philipp Wolff-Windegg. «Die Gekronten. Sinn und Sinnbilder des Konigtums»;

«Essais und Einfalle» — маленькое собрание текстов Луи де Бональда (Louis Vicomte de Bonald), который на протяжении всей своей жизни был интеллектуальным лидером «антипросвещения» и реставрации во Франции;

очень познавательное предисловие Гюнтера Машке к «Сочинениям» Хуана Доносо Кортеса («Очерк о католицизме, либерализме и социализме») и письмо Доносо Кортеса к королеве-матери Марии-Кристине де Бурбон, написанное в 1851 году,

написанная в 1796 году под впечатлением Великой французской революции апокалипсическая книга Жозефа де Местра «Рассуждения о Франции» и его же «Этюд о суверенитете».

Можно было бы назвать и много других книг, от сборников сказок до Книги Царств в Ветхом Завете. Но я предпочту на этом закончить список и поблагодарить тех учителей и друзей, которых не поставишь на книжную полку. В первую очередь Мартина Мозебаха и Ги Стэр-Сэнти, которые с ангельским терпением выносили, когда я снова и снова беспокоил их просьбами и вопросами, пока писал эту книгу. И Кристофера Вентворта-Стенли за его важные литературные советы и неоценимое общество при нашем совместном визите к Симеону Болгарскому, а еще — Стефана Сторчера, который, как первоклассный экскурсовод, водил меня по Вене, и Ласло Табори, который взял на себя этот труд в Будапеште. Особую благодарность я должен выразить семье Хенкель-Доннерсмарк и монастырю Хайлигенкройц (монастырю Святого Креста), которые своим гостеприимством и великодушием очень поддержали меня в работе.

Балморал — частная резиденция английских королей в Шотландии; дворец Зарзуэла — место проживания короля Испании; дворец Фреденсборг — весенняя и осенняя резиденция датской королевской семьи.

По другим источникам, она была выслана из России.

В. К. Тредиаковский.

Так в Германии перевели комикс Эрже о Тантане.

Крейстаг — районное собрание в ФРГ.

Согласно требованиям японского законодательства, принцесса Саяко в результате мезальянса должна была оставить титул и покинуть императорскую семью.

Апанаж (фрі apanage) — содержание, предоставлявшееся во Франции (до 1832 г.) и некоторых других европейских монархиях в виде ренты с земельных угодий.

Сэр Томас Бодлейн — основатель Оксфордской библиотеки. В 1610 г. добился, чтобы один экземпляр каждой изданной в Англии книги передавался в эту библиотеку.

Его предок носил титул лорда Порчестера.

Вышла и на русском языке: М.: Школа «Языки русской культуры», 1998.

На русском языке выходила работа Дж. Рёля и М. Уоррена «Пурпурная тайна. Рассказ о наследственности венценосных особ и нарушениях обмена веществ»: «Природа», 2000, № 9.

В России вышла в издательстве «Вагриус» в 1998 г.