«…И пертурбация эта наблюдалась в нескольких различных местах. Ввиду этого было бы очень важно, в целях сравнительного исследования, организовать правильные наблюдения во всех европейских обсерваториях. Надо надеяться, что опасения моего молодого сотрудника окажутся тогда преувеличенными; иначе нас, право, было бы жаль… не правда ли, уважаемый и дорогой коллега?

Не теряю надежды, что вы все же соберетесь, наконец, посетить нашу обсерваторию и дадите мне возможность показать вам наш новый 50-дюймовый инструмент. Соберитесь-ка поскорее, право: ну вдруг это правда, и мы с вами так и не успеем повидаться?

До свиданья! И да будет нам действительно суждено свидеться.

Ваш Т. Е. Лескоп».

Гибель Земли..!

Медленно и туго просачивалась в широкие слои человеческого общества эта весть, ставшая в короткое время в кругу специалистов несомненным фактом. Явившись в начале своего возникновения тайным достоянием некоторых обсерваторий, она мало-помалу проникла в газеты. И разумеется, встретила на первых порах единодушное отрицательное отношение.

Большинство газет снабжали сообщение об ожидающемся событии таким вступлением:

«Опять светопреставление! Но хотя на этот раз эта весть идет из ученых сфер, от господ астрономов, доверять ей, мы полагаем, все же следует не более, чем прежним слухам».

За этим вступлением следовал обыкновенно более или менее обстоятельный перечень всех случаев когда-либо предсказывавшейся гибели мира и затем большинство газет заканчивали статью почти одной и той же стереотипной фразой:

«Итак, будем надеяться, что наша добрая старая мать-Земля уцелеет и на этот раз на радость нашим читателям и на посрамление всем злым пророкам, возвещающим с математической точностью день гибели мира».

Нечего и говорить, что юмористические журналы и листки изощрялись изо всех сил в насмешках над самой вестью, и над вестниками-учеными.

В день 3-го июля утренние столичные газеты снова приложили все усердие, чтобы успокоить население и убедить его в неосновательности слухов; все наперерыв приводили известное утверждение Араго о том, что вероятность столкновения Земли с какой-нибудь кометой или другим телом выражается отношением 1:280 миллионов, или — иными словами — такой вероятности все равно, что и не существует совсем.

Вечером того же дня седой старик директор П.-й обсерватории, О. Б. Серватор, читал лекцию перед многотысячной толпой. Таково было желание высших сфер, где, по-видимому, рассчитывали, что разъяснения всемирно известного ученого всего успешнее рассеют неосновательные тревоги.

Старый астроном начал совершенно просто и без всякого пафоса рассказывать историю ожидаемого события, затем перешел к тем особенностям, какими отмечен данный случай для ученых специалистов: во-первых, невидимость надвигающегося небесного тела, которое может быть названо в просторечии кометой, и во-вторых, колоссальность его, вычисленная по производимым им пертурбациям. Элементы орбиты нового мирового тела вполне выяснены — сообщил лектор — и с наибольшей доступной астрономии точностью; на этом основании момент достижения означенным небесным телом нашей земли предвидится 3-го августа текущего года в 3 часа 34 минуты 52 секунды пополудни.

До сих пор собравшаяся многотысячная аудитория слушала соображения и доводы астронома довольно вяло: ведь большая часть этих сведений была уже известна из газет. Но в эту минуту вся тысячеголовая толпа задвигалась, встрепенулась и насторожилась…

Все напряженно ждали великого всеразрешающего, но — официального заявления, что, несмотря на все бесспорные вычисления и предсказания, грозное событие все же не совершится; что будут всевозможные явления — метеоры, падающие звезды — на небе, но серьезной угрозы нашей «сладостной привычке бытия» все же не предвидится; что земля будет беспрепятственно двигаться в мировом пространстве еще бесчисленное множество миллионов лет.

Старик-директор выдержал небольшую, но томительную для аудитории паузу, затем вынул из лежавшей перед ним папки листок и продолжал:

— Вчера на рассвете нам удалось, наконец, получить в нашей обсерватории фотографический снимок с невидимой кометы. Способ, которым это было достигнуто, заключается — изложу это вкратце — в том, что на пластинку наносится светочувствительный слой, который, в противоположность обыкновенным сухим пластинам, чувствителен не к лучам видимого спектра, а к ультрафиолетовой его части, причем длина волны равна приблизительно 200 миллионным миллиметра книзу. Изобретателем этой фотографии невидимого является наш главный ассистент доктор Штейнвег — и вот на этом снимке вы можете видеть результат его трудов.

Директор передал ближайшим из слушателей вынутый листок…

Толпа начала тесниться к нему со всех сторон…

Что же показывала эта фотография?

Неведомое тело, поразившее даже людей несведущих: ни тени сходства с обычным видом кометы. Прежде всего, эта комета не имела обычного хвоста более или менее фантастического вида; но на снимке не было и головы кометы, состоящей обыкновенно из оболочки и ядра; был только простой круглый диск, вырисовывавшийся на фоне неба тусклым фосфорическим отблеском — и больше ничего!

В толпе, рассматривавшей снимок, пронесся ропот разочарования. Так вот оно, это грозное небесное тело, волновавшее все человечество в продолжении целых месяцев, — вот этот невзрачный маленький кружок? Даже без хвоста, который мог бы нагнать страх?

Общее настроение прорвалось в восклицании одного тучного берлинца, насквозь пропитанного пивом.

— Так это я столько времени дрожал перед этакой… дрянью?!

«Этакая дрянь» было почти единодушным приговором, который готова была произнести толпа над возвещенным мировым странником — еще раньше, чем директор снова заговорил. Это настроение слушателей и смех, вызванный этим забавным восклицанием в толпе, побудили директора заговорить совершенно другим тоном, резче и внушительнее.

И отчеканивая каждое слово со всей силой убеждения, он начал рисовать широкую картину того, что ждет на этот раз Землю со стороны этой самой «дряни». На этот раз дело идет не о невинном фейерверке падающих звезд, как бывает, когда маленькая комета пересечет земную орбиту; на этот раз предстоит страшное столкновение, о котором может дать только ничтожное — слабое представление — столкновение двух курьерских поездов, несущихся с величайшей скоростью.

При этом столкновении, которое, вероятно, тотчас же остановит движение Земли, — если бы даже Земля и вынесла самую силу натиска, она должна быть приведена в состояние белого каления, — так огромно будет количество теплоты, вызванное толчком и внезапной остановкой движения.

Его долг — объявить об этом, — сказал директор; он знает, что от него ждали успокоительных речей, новых доводов в пользу неосновательности тревоги — в дополнение к тем, которыми газеты еще сегодня утром убаюкивали всех. Но его долг перед истиной и наукой — говорить так, как он говорил. Положение очень серьезно, до ужаса серьезно. Если не случится чего-нибудь непредвиденного, то Земле, по его мнению, безусловно нет спасения.

— Я не любитель парадоксов — закончил лектор, — но я мог бы сказать: если Араго когда-то считал вероятность гибельного столкновения Земли с какой-нибудь кометой равной отношению 1:280 миллионов, — то на этот раз вероятность счастливого исхода, возможность спасения для населения Земли может быть выражена тем же отношением 1:280 миллионов…

В зале мало-помалу воцарилась мертвая тишина. Толпа сидела, словно обвеянная предчувствием грядущего. Все поняли, что в словах оратора — правда, полная, страшная правда; все почувствовали, что судьба Земли решена. Находились еще, правда, некоторые, цеплявшиеся за соломинку того спасительного «непредвиденного», о котором говорил лектор и которое могло еще предотвратить грозный рок, но привычная беспечность, с которой до сих пор принималась сенсационная весть, приносимая с утра газетами одновременно с кофе, — отлетела безвозвратно.

Толпа обступила лектора, когда он кончил. Все надеялись почерпнуть от него в частной беседе какие-нибудь «неофициальные» сведения, утешительные лично для себя. Но напрасно: старик-директор коротко отделывался от всех осаждающих:

— Я все сказал, что мог и имел сказать, а праздные разговоры об опасности не могут устранить ее.

А когда один из стоявших поближе к нему решился спросить, что же можно сделать, чтобы по крайней мере смягчить грозящий ужас, — глаза старика блеснули из-под нависших белых бровей и он произнес одно только слово:

— Надеяться!..

Когда в зале немного утихло, на кафедре вместо старика-ученого стоял доктор Штейнвег.

— Что еще этому нужно? Кто это? — пронеслось в толпе.

Когда кто-то объяснил, что это главный ассистент при обсерватории, одна дама «средних» лет шепнула своей соседке:

— Ах, это доктор Штейнвег, этот угрюмый старый холостяк! Ну, этот пойдет сейчас предъявлять свои «моральные требования»!..

— Высокоуважаемый предшественник и начальник мой разрешил мне сказать вам, господа, еще несколько слов, и я позволяю себе просить вас уделить мне несколько минут внимания. Тяжелым кошмаром ляжет вам на душу то, что вам пришлось услышать сегодня. Насколько это в силах человеческого знания и человеческой способности предвидения, мы должны признать, что стоим накануне «светопреставления», о котором упоминают пророчества всех культурных народов. Близится день «страшного суда», хотя и в ином виде, чем этого ждут верующие души. Близится конец, назначенный судьбой каждому из нас, — но он наступает одновременно и для многих и многих миллионов других людей. Тщетно стали бы мы искать в этих тенетах, сплетенных роком, дыры, чрез которую мы могли бы ускользнуть; тщетно стали бы мы призывать и молить о спасении современных богов наших — чудодейственные силы техники… ни один из них не поможет! Нет такого быстроходного судна, нет поезда-молнии, который мог бы нас умчать от гибели. Нет и воздушного корабля, который мог бы достигнуть обетованной земли, мимо которой невредимо пронеслось бы космическое бедствие. Вы сокрушаетесь о гибели нашей планеты, о гибели человечества… А я говорю вам: это — не самое худшее, что может нас постигнуть! С нами давно уже случилось худшее…

В толпе некоторые удивленно переглядывались: о чем это он?.. Но оратор продолжал:

— Давно уже души наши погибли в прославленной культуре наших дней! Гораздо хуже этой физической гибели нашего поколения то, что происходит в нас за последние десятилетия все сильнее и неудержимее: гибель всего того, что только и может сделать истинно ценной нашу бедную жизнь, — всего лучшего, за что боролись и страдали благороднейшие умы человечества, что провозглашали и воспевали наши поэты…

— Что за неуместный в наше время идеализм! — воскликнул кто-то в толпе так громко, что оратор услышал.

— В наше время? — повторил он. — Оглянитесь же на наше время! Кто из нас еще вправе сказать о себе, что он сохранил верность своим идеалам? Оглянемся, — что сделала из нас эта безумная погоня за внешним успехом, эта вакханалия карьеризма! Прославленная культура нашей эпохи сделала нас быстроногими, окрылила наше слово, изощрила наше зрение и слух, дала нам в руки силу овладеть миллионами лошадиных сил с помощью электрической узды, — но она сделала плоским наш ум и опустошила наше сердце. Оглянемся на наше общество с его ужасающей бездной противоречий между «верхами» и «низами»! Друзья мои! Угасающий дух наш мы должны спасти! Если нам суждено погибнуть, погибнем же людьми, достойными этого имени! О нас никто не напишет историю, никто не будет ни судить, ни карать нас, — каждый из нас один будет своим судьей. Земля может рухнуть, но не должно рухнуть наше человеческое достоинство! Превыше пространства и времени, превыше всех преходящих дел и интересов да будет в нас сознание нашей личности, наше божественное, вечное «Я»…

— Довольно! Фразы пустые! Вздор! Довольно! — раздались возбужденные голоса в толпе.

— Не мешайте! Дайте кончить! Тише! — кричали другие.

Толпа начинала разделяться на партии. Послышался свист и шипение…

Вдруг на хорах зала что-то мелькнуло и оттуда полетели в толпу сотни печатных листков.

— Прибавления! — кричало несколько голосов. — Восстание в Нью-Йорке! Революция в Чикаго!

— Прочесть вслух! Вслух прочесть! — кричали некоторые.

Молодой человек, по виду рабочий, взобрался на стол и начал читать:

«Телеграмма из Нью-Йорка:

Сегодня открылся секретный доклад здешней государственной обсерватории! Крушение Земли 3-го сего августа! Неизбежна страшная катастрофа! Вероятная гибель всего существующего! Восстания среди населения! Осада Тамани-Голль! Разгром банков и магазинов! В Чикаго также революция! Всю ночь кровавый бой на улицах! Правительство бессильно! Война всех против всех!»

Словно горящие головни, перебрасываемые ветром со здания на здание, полетел над всеми головами крик:

«Война всех против всех!»

Поднялся невообразимый шум. Все теснились к оратору, обступая его; сжимались кулаки; крики гремели, перекатываясь, в обширном зале. Лучшие элементы бросились вон из зала.

Д-р Штейнвег стоял не шевелясь и спокойно и твердо обводил глазами бушующую толпу.

Чья-то рука схватила его за плечо.

— Уйдем отсюда, дорогой друг! — обратился к нему старик-директор. — Вы видите, что тут начинается! Тут единичное влияние бессильно! Глупая и безобразная случайность, — эти тревожные слухи из Америки непоправимо испортили все… Но быть может, вам все же удалось пробудить в душе некоторых чутко дремавшую совесть. Во всяком случае, теперь нам с вами тут делать нечего!

В общем настроении наступил резкий поворот. Тревожные вести становились все многочисленнее и чаще. Ожидание было еще жутче от того, что приближающегося врага еще не было видно из-за солнечных лучей, скрывавших его.

Современной цивилизации и культуре предстояло показать, сумела ли она переродить первобытные инстинкты человека, — и она показала свое позорное бессилие. Труд всюду замер, несмотря на все меры правительства, не останавливавшегося и перед насилием. Всюду царил мятеж. Люди метались в отчаянных поисках опасения, и одни создавали самые фантастические планы спасения, то ребячески неосуществимые, то заведомо шарлатанские, а другие слепо попадались на любую удочку. Воскресли самые дикие суеверия мрачнейших средневековых эпох, хотя и в современной форме, и религиозный экстаз овладел умами с эпидемической силой. «Армия спасения» развила необычайную деятельность. Страховые общества сулили за огромную плату полную безопасность в построенных ими воздушных аппаратах, наполненных чистым гелием и снабженных гондолами, непроницаемыми для воды и недоступными сотрясению…

13-го июля перед самым заходом солнца в Европе в первый раз показалась темная точка впереди слегка заволокнутого облаком солнца. Явление это могло бы быть принято за небольшое частичное затмение, но календари не говорили о предстоящем в этот день затмении.

Люди большими группами толпились на улице, указывая на маленькое круглое пятно. Ведь это и был он, страшный враг, разрушитель!

В уныние пришли и все те, кто еще утешал себя отрицанием самого существования этого злого врага. Сомнений больше не оставалось: он шел неумолимо и неуклонно, и с каждой секундой приближался к земле на двадцать миль!

И по мере того, как росло и увеличивалось пятно впереди солнечного диска, — росли, шагая гигантскими шагами, страх, тревога и отчаяние одних и безумный, безудержный дух разрушения у других.

23-го июля в 5 часов 34 минуты пополудни яркое солнце впервые совершенно скрылось на мгновение за темным диском «кометы».

В маленьком Тюрингенском городке Камбурге у открытого окна мезонина хорошенького дачного домика стояла в сумерках одинокая женская фигура, глядя вниз, на долину реки Сааля.

Не было уже в ее наружности обаяния первой юности, но лицо ее было необычайно привлекательно красивым контрастом больших голубых глаз и темно-каштановых волос, и во всей фигуре ее, окутанной мягкими складками белого платья, было столько одухотворенной красоты, — как будто отблеском внутреннего света была она вся озарена, — что нельзя было пройти мимо нее.

Равнодушным взглядом смотрела она на толпившихся на берегу Сааля людей, точно пригвожденных к Земле и не сводивших глаз с одной точки на небе. Высоко в ясной синеве висела большим темным шаром грозная комета, отчетливо видимая теперь вследствие огромных размеров и казавшаяся теперь повисшей рядом с солнцем.

Ганна Родбах знала значение этого черного силуэта, но лично ей он не был страшен; ей он не враг, а скорее избавитель. Ее врагом была жизнь, та самая жизнь, за которую так крепко держались все и теперь изнывали от отчаяния и страха потерять ее, но которая для нее была только врагом, разрушившим ее лучшие надежды.

От грозной тени на небе мысли и мечты ее обратились к тому, кто избрал себе делом жизни изучение неба и его законов: к д-ру Штейнвегу, к той невозвратной поре, когда он еще был для нее Эрвином, ее первой и единственной молодой любовью…

Быть может, и он в эту самую минуту смотрит — пытливым глазом ученого — вверх на небесное пятно… О, сколько он рассказал бы ей теперь, если бы они гуляли рядом, как когда-то, больше пятнадцати лет тому назад, под усеянным звездами небом по родным лугам!..

Невозвратное прошлое!.. Теперь она понимает, что оба они не были виноваты в происшедшем между ними разрыве. Жизнь оказалась сильнее ее! Она окутала ее тысячью чуть видных мелких цепей, которые ограбили у нее счастье. С горечью вспоминала она все хитрости и уловки ее родных, с помощью которых они отдалили от нее любимого человека; легкая горечь вставала в ее душе и против себя самой, за то, что у нее не хватило энергии и решимости отстоять свою любовь и свое счастье.

Он ни разу не видел ее с тех пор, а она видела его единственный раз — несколько времени тому назад, когда она ездила в столицу, чтобы присутствовать на заседании научного общества, в котором он читал доклад по поводу сделанного им открытия. Она сидела в отдаленном укромном уголке зала, откуда могла беспрепятственно наблюдать за ним. Как живо сохранились в этом мужественно-серьезном лице милые юношеские черты, такие знакомые и родные ей, такие любимые! И как ясно ей стало в тот вечер, что сердце ее, несмотря на разрыв, все же и все еще принадлежит ему одному!..

С усилием оторвавшись от своих дум, она обернулась на звук отворяемой двери и, едва сдержав крик испуга, схватилась рукой за сердце.

Среди комнаты стоял он, он сам!

Она замерла на месте, не в силах пошевельнуться. Он подошел к ней, взял ее руки в свои и уверенно, крепко, но в то же время и любовно-бережно сжимая их, просто и задушевно проговорил:

— Судьба не судила нам прожить жизнь вместе, моя Ганна, дорогая, незабвенная… Но она не может помешать нам… если только ты хочешь…

— …умереть вместе! — быстро закончила она, и глубокие глаза ее засветились ясным и радостным огнем.

Внизу в долине колыхалась масса людей, возбужденно жестикулируя; то и дело доносились их взволнованные или испуганные восклицания и крики; а наверху у окна, высоко над мятущейся толпой, стояли, крепко обняв друг друга, двое счастливцев, — быть может, единственные на Земле, смотревшие со спокойной душой на грозного врага, темневшего в свете сумерек на небе еще жутче и грознее…

Перо отказывается описывать чудовищно-ужасные сцены, разыгрывавшиеся между людьми за несколько часов до столкновения. Воскресли все ужасы былых войн и революций, но в формах еще более разнузданных и жестоких. Как на тонущем корабле с циничным разгулом обнажается ничем не обузданный звериный эгоизм людей — так закипела теперь, но только в сотни, в тысячи раз разнузданнее и свирепее, ожесточенная борьба за существование двуногих зверей, отдавшихся во власть и на волю своих врожденных животных инстинктов. Трусость и жестокость — вот все, что уцелело в душе существа, мнившего себя прекрасным венцом творения.

В безумии борьбы и отчаяния, подхваченные волной разрушения, люди, сознававшие себя обреченными, стихийным ураганом носились по улицам городов и деревень и еще недавно кипучих, крупных, культурных центров: разрушали памятники, осаждали тюрьмы, взрывали динамитом заводы, фабрики, железнодорожные мосты…

А над головами, над всеми дикими и страшными картинами стихийного разгула страстей, неудержимого взрыва отчаяния и ужаса, над реками крови, проливаемой в ожесточении борьбы за призрак спасения, за место в одном из воздушных шаров или аппаратов — повисала все ниже и ниже, вея дуновением неминуемой смерти, зловещая, необозримая черная тень, затянувшая больше половины неба, почти скрывшая солнце…

На тихой вышке П.-й обсерватории стоял, как верный часовой, старик-директор, не сводя глаз с своих инструментов.

Он не мог бы оказать, для чего и для кого он следит за этими интересными изменениями в небесной механике.

Но ум, воспитанный на идеалистическом служении чистой науке, и душа сурового рыцаря долго не допускали и мысли покинуть свой пост до последнего мгновения и последнего вздоха. И с привычным спокойствием духа, он педантично, внимательно и добросовестно продолжал свои наблюдения и записи.

А во вселенной совершался глубоко интересный момент. Астрономические пертурбации усложнялись и всевозможными расстройствами в области земного шара. Сейсмографы в подвальном этаже обсерватории показывали колебание почвы, эпицентр которого находился, по-видимому, где-то в западном полушарии.

Доктор Штейнвег, такой же строгий и самоотверженный слуга науки и долга, также не хотел покидать свой пост до последнего мгновения, но директор нашел, что умереть его долг не здесь.

— Дорогой мой друг! — сказал он ему дня два тому назад, положив ему руку на плечо и глядя на него добрыми глазами старшего любящего брата. — Вы как-то рассказывали мне, почему вы остались одиноки… Ну, вот… в эти тяжкие часы она тоже одна… Поезжайте к ней! Теперь ваше место там, около нее!

— Оставить вас одного, дорогой, уважаемый друг?

— Ну, ну… что ж делать, когда моя старушка покинула меня рано… Не беспокойтесь обо мне и поезжайте с Богом сразу. В последний раз сыграю роль начальника и отрешу вас in optima forma[3] от ваших служебных обязанностей. Ну… я чуть было не сказал: «до свидания»…

Сигнальный звонок вывел директора из раздумья; это была какая-то весть по трансатлантическому телеграфу.

Директор подошел к аппарату. На сматывающейся, автоматически отпечатанной полосе бумаги он прочел следующую депешу, поданную в Нью-Йорке в 8 часов 49 минут 38 секунд утра по американскому времени.

«Грандиозные вулканические извержения в цепи Андов. Вновь начали действовать сотни давно потухших кратеров. Более подробных сведений пока не имеем».

Директор в раздумьи вторично перечитал телеграмму.

— Земля трепещет в ожидании… — прошептал он про себя с задумчивой и печальной улыбкой.

Медленно и тяжко ползло время под гнетом все ниже нависающей над скорбной Землей темной массы.

Директор снова подошел к телескопу, чтобы еще раз отметить угол склонения кометы. Но едва он взглянул, — из груди его вырвался крик.

С лихорадочной поспешностью начал он набрасывать на бумагу формулы и цифры.

Прошел еще час. Он снова проверил положение кометы и снова принялся за вычисления. Затем одним прыжком очутился у телеграфа.

Старые руки сильно дрожали, когда он взялся за ручку аппарата, — но протелеграфировать ему надо было всего несколько слов.

И только исполнив этот долг, он в изнеможении упал на кресло перед своим письменным столом.

Но вот наступил роковой час… Д-р Штейнвег посмотрел на свой карманный хронометр…

— Еще 34 минуты и 52 секунды, — сказал он Ганне Родбах, стоявшей рядом с ним, плечо к плечу, у окна своей комнатки в мезонине. — Ровно 3 часа!..

— Не смотри больше на часы, милый, — шепнула она. — Время и без того пройдет достаточно быстро… для тебя и для меня и для всех нас…

И с невыразимым ужасом она вглядывалась в чернеющее перед ней и над ней небо. Зловещий круг казался, в силу оптического обмана, полым внутри — и эта полость опускалась все ниже зияющей черной бездной, готовой жадно втянуть в себя трепетную Землю…

Гигантское тело все больше и больше затягивало небо… вот оно совсем затянуло солнце!..

Мертвый, страшный свинцовый свет полного солнечного затмения все окутал собой, делая еще более зловещими последние минуты.

Насыщенная электричеством атмосфера разряжалась нескончаемыми раскатами грома. Ветер выл, сотрясая порывами все на своем пути. Посыпался град огромными частыми льдинами.

Часы на далекой башне показывали з часа 34 минуты… обостренное зрение Штейнвега отчетливо различало значки… Еще только несколько секунд…

Огромный черный шар застлал собой все небо и только по окружности его непрерывно сверкали, переливаясь, как северное сияние, короткие, яркие вспышки, точно ореолом окружавшие шар…

— Благодарю тебя еще раз, Эрвин, за то, что ты со мной… Обними меня крепче, любимый!..

Она поцеловала его. Он заглянул ей в глаза долгим, глубоким, скорбным взглядом.

Вдруг лицо ее, смертельно бледное в свинцовом сумраке, озарилось светлым лучом…

Что это?.. Прорвавшийся подземный огонь?.. Или пламя из мировых пространств, готовое расплавить, испепелить Землю?..

Нет, это был первый и робкий солнечный луч…

Штейнвег вынул часы… Было 3 часа 37 минут 29 секунд… почти тремя минутами больше…

Что же это? Ошибка в вычислении? Столкновение произойдет позже?.. Но нет; — сбоку уже снова проглянуло солнце… небо яснеет, яснеет…

Да что же случилось?!..

Короткая телеграмма, полученная правительством за несколько секунд до ожидаемого столкновения из П.-й обсерватории, содержала всего несколько слов:

«Столкновение избегнуто внезапным отклонением Земли со своей орбиты за несколько часов до катастрофы. Причины неизвестны. В 3 часа 34 минуты 52 секунды „комета“ будет уже на расстоянии 100 миль от земли.

О. Б. Серватор».

Земля была спасена в последний критический миг…

В числе пожеланий, принесенных директором своему другу и сотруднику в день его свадьбы, было одно, которое доктор Штейнвег свято исполнил: чтобы расцветшее сердце его осталось верно прежней святыне — науке. Счастье любви, восторжествовавшей почти на обломках всяких надежд, не помешало Штейнвегу отдаться прежним научным трудам, — и уже через несколько недель он представил академии наук свою работу — исследование «О причине несостоявшегося столкновения между кометой 3-го августа и Землей».

Автор доказывал, подтверждая свое мнение подробными вычислениями, что внезапное отклонение Земли от своей орбиты произошло просто под влиянием обратного толчка, произведенного на земной шар внезапным извержением сотен кратеров в цепи Андов. Доклад его заканчивался следующими словами:

«Какое это было блестящее и грандиозное подтверждение извечного закона борьбы за существование! Как во всем живом мире опасность пробуждает к жизни дремлющие силы организма или понуждает их к новой деятельности, — так и мать-Земля наша напрягла в грозный момент борьбы за свое существование все свои дремлющие, бесчисленными тысячелетиями накопленные силы, чтобы противопоставить их врагу способом самым простым, но и самым действительным, — и этим обеспечила нашим поколениям возможность дальнейшего развития на новые миллионы лет. Ибо только в безостановочном развитии, в бесконечном строительстве — в эволюции — заключается вся тайна и весь смысл жизни.

Рай — не в прошлом, а в будущем!»

Последняя фраза рукописи была написана женской рукой, — рукой Ганны Штейнвег, для которой эта заключительная мысль была полна не только бодрой философской веры, но и глубокого радостного личного значения.

— Здравствуй, Пьер!

— Моя Жанна!.. Ты?.. Как ты попала сюда, в это мрачное царство Плутона?!

— Решилась спуститься, как видишь, в твою подземную пещеру! Что же делать, если иначе тебя не увидишь, злой! Мама в совершенном отчаянии, — говорит, что ты уже два дня не ешь и не спишь из-за этого старого чудовища…

— Как ты непочтительно говоришь об этой машине! А ведь она знаешь откуда ко мне попала? Прямехонько с морского дна!

— Ну, Пьер… Я ничего не понимаю в твоих машинах, но ведь я все же не маленькая.

— Да нет, серьезно, дорогая! Прямо со дна океана, водяные и русалки там ездили на ней, как на велосипеде…

— Какие глупости, Пьер… Это, наконец, даже обидно!..

И тоненькая, изящная, чернокудрая и темноглазая девушка-южанка нахмурилась и надула губы.

— Ну, не сердись, крошка… Отчего не пошутить? Но что она с морского дна, это — все-таки правда!

Высокий белокурый молодой человек в два-три прыжка ловко перескочил через странную машину и, подойдя к девушке, обнял ее за талию, просительно заглянул ей в глаза и быстро поцеловал ее прямо в надутые губы.

— Мама не рассказывала тебе ее историю? — спросил он, подводя девушку поближе к машине. — Ее прислал мне брат — Андре. Ты знаешь ведь, что он занят теперь работами по подъему недавно затонувшего в канале парохода «Юнона». Во время водолазных работ он нашел неподалеку от судна вот эту машину, похожую не то на велосипед, не то на ткацкий станок, зарытую в грунт почти до самого верха. Никто там не мог определить ее назначения, да никто особенно и не заинтересовался; он и вздумал прислать ее мне, зная мою слабость ко всяким аппаратам. И видишь, как мне удалось очистить ее? Она была вся почерневшая и грязная, — а теперь смотри, как сверкают никелевые ручки, и штанги, и винты… в особенности вот эти части из слоновой кости и из какого-то прозрачного вещества…

— В том-то и дело, что не стекло! Посмотри, как все эти части сверкают переливами! Право, кажется, что они сотканы из лучей солнца, а не сделаны из плотного земного вещества!

— Что же это за диковинная машина, Пьер?

— Если б я это знал, дорогая, я не торчал бы здесь в старой кузне, а давно, с самого утра помчался бы к тебе навстречу! Я ведь знал от мамы, что ты будешь сегодня, и дорога ведь одна, по Дордонскому побережью до нашего деревянного моста. Но сколько я ни ломаю голову, — не могу додуматься! Я уж решил было сделать с нее чертеж и послать в редакцию журнала «Наука», — не разберут ли там…

— Но ты говоришь, что она похожа на велосипед?

— И на ткацкий станок. Вот, смотри — сиденье, как будто велосипедное седло; а колес нет и, как видно по конструкции, и не было.

— А ты не попробовал еще, едет ли она?

— Нет крошка, надо же мне прежде разобраться во всех этих винтах и рычагах и уяснить себе общее строение машины. Предназначалась же она для чего-нибудь, черт возьми! — Перед самым приходом твоим у меня было мелькнула мысль, что эта загадочная машина — гондола какого-нибудь современного управляемого аэростата. Место нахождения ее, седло и бесколесный остов как будто подтверждают это предположение, но другие данные опровергают его: во-первых, нет мотора и нельзя думать, что он вывалился при падении, потому что тогда он взорвался бы, и от взрыва пострадали бы какие-нибудь части; а во-вторых, вся конструкция слишком сложна и утонченна: этот дремучий лес валов и штанг, эти сверкающие хрустальные…

— Знаешь что, Пьер?.. Я тогда лучше уйду, и…

— Почему, моя крошка дорогая? — удивленно и озабоченно спросил Пьер, снова обнимая ее за талию.

— Да потому, что ты еще много дней, наверное, будешь ломать голову над этой «штукой»… Она поглощает тебя всего… так уж до невесты ли тут!..

— Нет, нет, моя Жанна, — обещаю тебе…

— Не надо обещаний, Пьер… Я ведь знаю тебя! Лучше вот что: хочешь послушать мой совет? Не изучение, а опыт — самый короткий и верный путь. Не ломай дальше голову, а садись на седло и попробуй, сдвинешь ли ты эту «штуку» с места…

— Повинуюсь, крошка моя!

И одним ловким прыжком Пьер очутился на седле.

— Вот! А дальше что? Приказывай же, дорогая!

Жанна звонко расхохоталась, увидя своего Пьера на этом смешном эшафоте.

— Постой-ка! Вот какой-то рычаг, как раз на расстоянии вытянутой руки… А дальше — я не знаю, что и посоветовать тебе…

И Пьер взялся за едва заметную рукоятку и повернул ее до самого конца полукруга…

Что-то сильно щелкнуло и отдалось гулом по всей старой кузне в глубине Дордонской долины. Пронесся страшный вихрь… Жанна вскрикнула так пронзительно и ужасно, что крик донесся до тихого дачного домика на краю долины, где жила старушка-мать Пьера, — вскрикнула и упала без чувств среди кузни.

Все население маленького южно-французского городка было ошеломлено необычайным и непостижимым исчезновением Пьера Мориньяка. Единственная свидетельница события, невеста молодого человека, Жанна Доверн, была так потрясена, что и придя в сознание, не могла объяснить происшедшего сколько-нибудь понятно и правдоподобно.

Явился и мэр города; был составлен протокол, была обыскана вся пещера, в которой помещалась старая кузня, — нигде не было найдено ни одного следа, по которому можно было бы добраться до объяснения. А рассказ бедной девушки явно свидетельствовал о том, что она принимает за действительность какую-то злую галлюцинацию.

Рыдая, она рассказывала какую-то неимоверную сказку о том, как Пьер вскочил на седло неведомой машины и, тронув какой-то рычаг впереди, стал на ее глазах светлеть и таять… просвечивать… и, наконец, исчез — словно испарился… На том месте, где только что был Пьер и целое чудовище-машина, блеснули только еще раз металлические части, поднялся сильный ветер, заклубилась туча пыли — и… и… девушка помнила только, что вскрикнула и затем потеряла сознание.

Страшное событие взволновало весь городок, и к вечеру того же дня телеграммы агентства Гаваса разнесли весть о нем по всему миру. Газеты на все лады толковали, каждая по-своему, душевное иди нервное состояние, которым могла быть вызвана галлюцинация единственной свидетельницы происшествия — m-llе Доверн, и изощрялись в догадках о действительном характере события. Было высказано предположение, что Мариньяк «просто» совершил полет на каком-нибудь аппарате, построенном по принципу «тяжелее воздуха»; но эта попытка «простого» объяснения никого не удовлетворяла, так как факт таинственного исчезновения Мориньяка оставался все же непонятным.

Но следующему дню суждено было сделать это событие еще более сенсационным.

В маленьком дачном особняке на берегу Дордоны, где томились убитые горем старуха-мать и невеста исчезнувшего Пьера, была получена странная и неожиданная телеграмма из Лондона:

«Пьер Мориньяк исчез на машине, описанной мною в моей книге „Машина времени“. Не теряйте надежды и веры!

Г. Дж. Уэльс».

Что же, однако, сталось с Пьером? Действительно ли он мчался в даль времен?

Этого он и сам, вероятно, не мог бы сказать, — по крайней мере, в первые мгновения.

Он чувствовал только, что несется с безумной, неимоверной скоростью, так что ему. пришлось крепко держаться за машину, чтобы не свалиться. И при этом во всем организме было такое ощущение, точно он мчится не вперед, а падает в страшную бездонную пропасть.

Кругом — серый непроницаемый мрак.

Где же он? Что с ним произошло? Где его Жанна?

Сам ли он движется с этой дух захватывающей быстротой, или все в безумном беге мчится перед ним? Не попытаться ли соскочить с седла на лету?

Но он чувствовал, что это была бы неминуемая смерть — при таком стремительном движении, о котором он мог догадываться по тому, как стучало у него в висках и как жужжало в ушах от ветра.

Ясно, что надо, прежде всего, остановить машину. Но как это сделать? Нащупать рычаг ему никак не удавалось, а рассмотреть ничего невозможно было во мраке. К счастью, спички у него оказались с собой. Охватив крепче ногами машину, чтобы не свалиться, отняв от нее обе руки, он осторожно зажег спичку и, освещая машину на лету одной рукой и в то же время нащупывая другой, он нашел, наконец, рычаг — и тихо, медленно, осторожно начал поворачивать его в противоположную сторону.

Расчет оказался верен: машина замедлила ход, жужжание ветра ослабело, — и вдруг серый мрак прорезало полоской света.

Пьер оглянулся назад, — свет шел сзади, из входного отверстия пещеры, сквозь которое виднелось восходящее солнце… Но как же это возможно? Когда Жанна вошла к нему в кузню, было уже за полдень! Пьер взглянул на часы, — было 7 часов!

Какие-то тени заслонили на миг солнце, снова потемнело, но вскоре опять прояснилось, и Пьер, чтобы проверить, еще раз взглянул на часы: стрелки стояли на 5 часах!

Да что же это такое? Часы как будто идут назад — и не идут, а бегут… И чудится какая-то непонятная связь между машиной и временем дня… Тени снова на миг заслонили свет, и вслед за тем часы показали 8!

Ничего другого не оставалось, как продолжать поворачивать рычаг до остановки. На маленьком циферблате, который заметил Пьер при свете, три стрелки из четырех стояли неподвижно, двигалась еще одна только четвертая, но вот остановилась и она, и в тот же миг остановилась и машина.

Пьер осторожно сошел на землю. Несколько минут он боролся с чувством, похожим на приступ морской болезни, но скоро оправился, и тогда, оглянувшись кругом, увидел себя в той же пещере, где была его кузня.

Но что случилось с знакомыми, родными местами? Все было неузнаваемо вокруг… Пещера была, несомненно, та же, но кузни в ней не было и следа! Все так же высился у края долины знакомый холм, — но он был пуст…

Куда же девался родной очаг, домик на холме, в котором он оставил старушку-мать?

Его кольнуло тоскливое чувство, — острое, как физическая боль, и вслед за ним его пронизало сильное, на этот раз, несомненно, физическое чувство холода.

Обогнув выступ пещеры, так что перед ним развернулась вся местность, он вздрогнул и отшатнулся: перед ним засверкало и заискрилось, чуть не ослепив его, целое море стекла… Стекла? Откуда?..

Но нет, — это льдины… Это ледники, глетчеры!

Что же это за дьявольское наваждение! Глетчеры на его родине, на благодатном юге?! Значит, он не дома, а где-то в безвестном далеком краю? Но нет, — вон течет родная Дордона, каждая извилина ее русла знакома ему с детства!..

Придя в себя от ощущения странной тяжести на плече и чьего-то горячего дыхания на своей щеке, Пьер увидел над собой что-то огромное, мохнатое, страшное — и, ничего еще хорошенько не сообразив, вытащил свой карманный нож и ударил им в чудовище. Но тотчас же почувствовал, что короткий и тонкий клинок едва коснулся, сквозь мохнатую шерсть, кожи чудовища.

С пронзительным криком Пьер бросился было бежать: перед ним был… медведь! Огромный бурый пещерный медведь… Но зверь, раздраженный толчком и криком, заревел и охватил его передними лапами… Пасть чудовища с оскаленными огромными зубами склонялась над ним все ближе… Вот она уже коснулась шеи… Обессиленный, обезумевший от ужаса, Пьер уже не помышлял о борьбе, — как вдруг… что-то блестящее и острое просвистало над самым его ухом и в тот же миг послышался крик, похожий на воинственный клич дикаря.

Страшное объятие ослабело, — метко пущенная кем-то стрела впилась в тело чудовища, — кровь хлынула из его пасти, — с диким ревом он обернулся, выпустив Пьера, чтобы броситься на нового врага, но в же миг новая стрела попала в сердце зверя и, яростно оскалив в последний раз свою пасть, зверь грохнулся всей необъятной тушей на льдины.

Собирая все силы, чтобы не лишиться чувств от волнения, Пьер оглядывался вокруг, стараясь понять, откуда пришло опасение, — и увидел у входа в пещеру полуголое существо, опоясанное шкурой и с головой, густо заросшей черными, курчавыми волосами, и бородой.

Спаситель его оказался не один. У входа в пещеру скоро собралось несколько таких же существ, которые хлопотливо и озабоченно принялись вытаскивать и затем потрошить медведя.

Итак, он попал в страну дикарей, — думал Пьер. Но как же так? Веселая и шумная Дордона, пещера и холмы, окружавшие долину, не оставляли сомнений в том, что это была все та же его родная страна, его родной городок; откуда же эти дикари?

Пьер начал присматриваться к существам, потрошившим медведя, и был, прежде всего, поражен чудовищной величиной зверя, перед которым наш полярный медведь показался бы некрупной собакой; потом он рассмотрел, что ножи и топоры, которыми работали дикари, были из нефрита; наконечники стрел были каменные; потом, когда Пьер увидел, как эти богатыри трудились в поте лица, добывая огонь путем долгого сверления заостренным, отполированным шестом в отверстии бревна — Пьера осенила умопомрачающая догадка:

Это были люди каменного периода!

Вот куда перенесла его изумительная, загадочная машина! Он летел не в пространстве, а во времени — и на протяжении целых столетий, тысячелетий! То, что пытливая наука восстановила по скудным остаткам, затрачивая бездну гения и труда, — Пьер увидел лицом к лицу, в виде цельной, живой и конкретной картины.

Голова пошла у него кругом. Открытие было так сказочно и так жутко, что Пьер начинал думать, что все это он видит во сне или в бреду. Но дальнейшие события скоро доказали, что перед ним несомненная живая действительность.

На группу дикарей, мирно пировавших за необъятными кусками жареного медведя, — с которыми Пьер успел подружиться после того, как развел им вмиг костер с помощью спички, — на насытившихся и весело плясавших вокруг костра богатырей напала кучка других дикарей, — так внезапно и беспорядочно, как только и делались набеги в первобытную эпоху полузвериными существами, гонимыми борьбой за существование.

И в самом непродолжительном времени прежние хозяева пира оказались перебитыми, и с ликующими криками победители набросились на дымившиеся еще куски медвежьего мяса. В числе павших был и Пьер, свалившийся от удара каменным молотком по голове…

Но Пьер не был убит, а только оглушен сильным ударом. Очнулся он от страшной боли в плече и, подняв с усилием руку, провел ею по больному месту: оно было клейкое на ощупь, и пальцы оказались в крови.

Это разом прояснило его сознание, и, вспомнив все, он быстро оглянулся, чтобы уяснить себе настоящее положение. Солнце уже стояло высоко на небе; вокруг валялись тела убитых, а в некотором отдалении, у пылавшего по-прежнему костра, сидели его враги.

Бежать!.. Ничего другого не оставалось в его положении. Добежать как-нибудь до оставшейся в пещере машины и улететь… куда-нибудь!

Но как это сделать, чтобы не быть замеченным? Опираясь на руки и осторожно двигая коленями, чтобы встать на четвереньки, Пьер увидел, что группа вокруг костра зашевелилась и рассеялась…

Быстро бросившись снова лицом в песок и притворившись мертвым, Пьер увидел, скосив глава, что победители обходят недавнее поле битвы, отрубая каменными топорами головы у валявшихся трупов. Еще мгновение — Пьер почувствовал у самой шеи своей горячее дыхание… Страшным напряжением сил, удесятеренных сознанием неминуемой смертельной опасности, Пьер вскочил, толкнул опешившего врага и побежал к пещере.

Чувствуя за собой погоню, слыша топот множества ног и адские крики и вой, Пьер добежал, не помня себя, до машины, — сам не зная как, мигом нашел рычаг, и… занесенные над ним топоры исчезли из глаз, снова замелькали смутные серые тени, снова все существо его охватило ощущение стремительного неудержимого падения в бездонную пропасть…

Обессиленный всем пережитым, Пьер не мог долго вынести этой безумной скачки в неизвестное, — быть может, на новые опасности, — и решил остановиться, передохнуть, и, куда бы он снова ни попал, заняться прежде всего осмотром машины.

На мгновение его смутил глухой треск, раздавшийся в машине, когда он быстро и с силой повернул рычаг, — но задумываться над этим не было времени, ни сил. Увидев себя снова в пещере, Пьер, успокоенный и довольный, сошел с машины и выглянул, чтобы уяснить себе, куда он попал.

Из входного отверстия пещеры струился голубоватый свет… Пьер вышел.

Мириадами очей глянула на него ночь… Звездная ночь первобытной эпохи…. Стараясь ориентироваться, Пьер начал отыскивать глазами Полярную звезду, но ее не было на этом странном, незнакомом небосклоне, усеянном тучами никогда не виданных звезд и созвездий.

Погасли звезды. Яркое и жаркое встало из-за горизонта солнце, осветив сказочно прекрасную картину тропической природы… Где же, однако, человек среди всего этого ослепительного великолепия? Но человека не было… На него шло, вооруженное стволом гигантского дерева, загадочное существо, похожее на огромную обезьяну, но двигавшееся на двух ногах…

Да это… Pithecanthropos!..

О, нет… Прочь, прочь отсюда, от всей этой роскоши веков загадочно-былых!..

Но машина не трогалась с места: убегая от преследования, Пьер второпях сломал ручку рычага. Никакие усилия, никакие ухищрения не могли ее сдвинуть с места. Оставалось сойти с седла и осмотреть машину, — быть может, удастся найти или придумать какую-нибудь замену сломанной рукоятке.

Осматривая при свете спичек каждую точку машины, Пьер заметил на противоположной ее стороне другой рычаг с ручкой, очень похожей на первую, но загнутой в обратную сторону.

В положении Пьера долго раздумывать не приходилось, надо было слепо пробовать. И Пьер сел на седло и, соответственно изгибу ручки, повернул новый рычаг в противоположную сторону, замирая от страха в ожидании неведомого результата. Но особенного ничего не случилось.

Машина по-прежнему взвилась, не дрогнув, и с прежней головокружительной быстротой помчала Пьера в неведомую даль. Но через несколько мгновений он почувствовал, что в самом движении должна быть разница, — потому что не было прежнего чувства падения в бездну, — наоборот: он чувствовал, что несется с страшной силой вверх, ввысь…

Куда же несет его теперь загадочная машина?

Уменьшив поворотом рычага быстроту движения и снова стиснув крепко ногами машину, Пьер начал зажигать спичку за спичкой и при свете их рассматривать доступные ему с места части машины. Первое, что ему бросилось в глаза, было то, что и стрелки циферблата, — по которому, очевидно, можно было регулировать движение, если бы разгадать его таинственный шифр, — тоже двигались теперь в обратном направлении.

Но в таком случае… в таком случае он летит теперь не в прошлое, а — в будущее!

О, если бы понимать немой язык этих друзей — маленьких, но таких огромных по своему значению, цифр путеводителя-циферблата!.

В глубокой тоске бродила Жанна Доверн по старой кузне в пещере, снова и снова оглядывая каждый уголок и вспоминая, как она сама обрекла своего Пьера на это страшное, загадочное исчезновение.

Вдруг в полумраке пещеры что-то мелькнуло, заколыхалось… и в смутных, призрачных очертаниях перед ней мелькнул на миг дорогой образ… Короткий миг — и видение снова исчезло.

— Пьер! — крикнула она с восторгом и с ужасом и, вся дрожа, смертельно бледная, бросилась из пещеры домой, к осиротелой, тоскующей матери.

Едва дыша от волнения и быстрого бега, Жанна начала торопливо и несвязно рассказывать о том, что другие, она знала, назовут галлюцинацией, — как вдруг… она вздрогнула и замерла. Замерла и старуха, прижимая к груди дрожащую всем телом девушку.

На лестнице послышались шаги… Ближе и ближе…

Это могли быть только его шаги!…

Дверь распахнулась…

— Пьер!! — крикнули, как безумные, обе женщины.

С быстротой молнии разнеслась по городу весть о возвращении Пьера, казавшемся теперь не менее чудесным, чем недавнее его исчезновение. Толпа сочувствующих и любопытных, с мэром во главе, осаждали тихий домик на берегу Дордоны в нетерпеливой жажде узнать подробности приключения Пьера.

Рассказав, насколько это было возможно, все пережитое, Пьер, по настоянию толпы, повел мэра и еще несколько человек, выбранных им, в пещеру, чтобы показать им машину и объяснить им, насколько он сам успел изучить, ее механизм.

С чувством суеверного страха рассматривали окружающие издали это таинственное, непостижимо-волшебное сооружение. Но мэр подошел поближе; ничто во всей машине не повергало его в такое изумление, как маленький рычаг.

— Неужели же довольно повернуть вот эту маленькую, невзрачную штучку, чтобы вся эта громада взлетела на воздух и породила затем столько чудес? — недоуменно и недоверчиво спросил он.

— Попробуйте, если угодно, — предупредительно ответил Пьер, делая движение, как бы собираясь помочь ему вскочить на седло.

— Н-нет, благодарю покорно! — поспешно откликнулся мэр. — Но согласитесь, что это поразительно: просто повернуть эту ручку вот так — и…

Послышался треск, поднялся сильный ветер, заклубились тучи пыли… на мгновение блеснули еще раз металлические части… и место, на котором только что стояла машина времени, оказалось пустым.

Машина умчалась одна в таинственные дали и исчезла навсегда.

Даже Г. Дж. Уэльсу, приехавшему тотчас по получении телеграфного извещения Пьера о своем возвращении, не удалось взглянуть на нее хоть раз. Единственным живым свидетельством пережитого осталась затейливая татуировка, открытая матерью и Жанной на плече у Пьера, которой он, быть может, обязан был своим спасением. Если бы он не очнулся тогда от боли и не бросился бежать, — голова его, снесенная ударом каменного топора, вероятно, навсегда осталась бы на песке.