Герои, населяющие повесть Рустама Валеева, живут в глухом степном городке. Ветер времени долетает к ним ослабевшим, но люди чувствуют его остро, тревожно. Они стремятся, оставаясь в Тихгороде, быть причастными к великим событиям, к великому обновлению души.
Этот поток новых дел и новых помыслов сам прокладывает русло, иногда в твердой породе. Автор не обходит подводные камни, не ослабляет напряжения. Повесть многоплановая, но срез проходит по психологическому слою, каждая страница обращена к сердцу читателя, и прежде всего — молодого.
Они шли, впереди была теплая мгла…
В благостной тихой пустоте узкой улочки, у иссохшего забора с перевесившимися через него тяжкими, зелеными и чуть припыленными кипами сирени, они обнялись, томясь, изнемогая от близкого незамирающего блеска глаз и ощущения обоюдной силы; их томило счастье и горечь этого окаянного счастья — он мог бы легко поднять ее к себе на грудь и нести, потом опустить и быть возле нее и долго ее любить, чувствуя каждой жилочкой трепет и волненье, и слезы покоя, и счастливый смех, и слыша заранее и понимая какие-то очень хорошие слова, которые вот-вот скажутся…
Они расстались, когда им приближалось к двадцати (нам уже восемнадцать, говорили они горестно и отчаянно, уже под двадцать, а ни черта еще не сделано!), и долгие годы разделяли их, а встретились, когда им не было еще тридцати (до тридцати — боже ты мой! — надо было жить да жить целых два года).
Долгие годы разделяли их, они любили друг друга, не так, правда, как Ромео и Джульетта, потому что им надо было еще и просто жить и испытывать натиск разнообразных многочисленных забот, создающих такую круговерть суеты, что не всякому в наш быстрый век из нее выбраться.
Ни он, ни она не достигли за эти долгие годы высокого положения, и уже усмешка стала мелькать на губах у них, когда они вспоминали невообразимо смелые мечты ранней юности; не сделали открытий, кроме разве одного — жить им друг без друга очень плохо.
…Она очень медленно, украдкой от него, повернула голову и глянула туда, — но он глянул тоже, — где наполовину была растворена ветхая калитка и где два окна, выходящие на улицу, сохраняли на себе тусклый отсвет вечера. Когда они посмотрели потом друг на друга, содрогнулись — от близости домика, от мысли об уюте и обыкновенном счастье, которым счастливы тысячи людей.
— Туда нельзя, — сказала она тихо, и жалуясь, и наряду с этим давая ему понять, что ей приходится быть непреклонной.
Был в Тихгороде домик, где когда-то они жили вместе, где вместе жили их матери, а теперь — Рустем с матерью, вместе, одиноко. А вот другой домик, в котором она поселилась недавно и обещала хозяйке, строгой, как все хозяйки, своевременный расчет и спокойное, благообразное пребывание здесь.
Невдалеке, за дворами и палисадниками, за тихой рекой, за грохочущими шоссе, за небольшим заводцем, двор которого обнесен дощатой оградой и к которому плотно протоптана довольно широкая тропа, обрамленная молодыми, но уже высоко вскинутыми тополями, — была степь, таинственная ковыльная земля сокровенной полудетской поры, на которую они боялись ступить легкодумно, просто для прогулок и забав. Им хотелось ступить на эту бескрайнюю землю однажды, когда они отправятся жить дальше и делать большие и очень необходимые дела где-то там, далеко — неизвестно где, известно только, что сперва в своей стране, а потом, может быть, в Египте или в Индии…
— Идем в степь, — сказал он.
— Идем, — просто и грустно сказала она.
И вот они шли. Впереди была теплая недвижная мгла, но в иную минуту легкое веянье касалось их лиц; это, может, дышала нагоряченная за день земля или уходили из ковылей прилегшие там и вспугнутые теперь сомлевшие ветры. Но даже этого легкого веянья хватало, чтобы ощутить впереди далекий ковыльный и звездный простор. Они были счастливые и усталые от этого ощущения.
Они шли и часто спотыкались о скользкие бугорки и оступались в уемы, тоже скользкие, закрытые теменью, и едва не падали, он крепче сжимал ее руку, и сна крепче сжимала ему руку.
— Постой, — сказала она. — Постой же, Рустем! — шепотом сказала она, и легкое родное веянье коснулось его лица.
Они остановились, обернулись назад, в сторону города, и зажмурили глаза от белого сильного света, полыхающего над степью.
Они спотыкались и оскальзывались-то потому, что часто оглядывались назад, а потом, когда опять трогались вперед, ничего перед собой не видели.
Целые исчезнувшие годы были между ними. И она сказала:
— У нас было только хорошее. Правда?
— Всякое у нас было.
— Нет-нет, — тихо простерла она руки к нему. — Когда мы были вместе… у нас было только хорошее. Правда?
— А когда не вместе, всякое у нас было. — Он сказал это очень мягко и погладил ее по щеке, потом по плечу, и оно дрогнуло, приникло к ладони. — Но мы ни в чем не будем упрекать друг друга. Других мы тоже не будем упрекать. И тогда все у нас будет хорошо.
Они тронулись дальше, не оглядываясь больше назад, и глаза их привыкли к темноте, и впереди подрагивала звездочка, то ли уж сорвавшаяся с неба и бьющаяся в ковылях, то ли еще в небе; впереди различалась мутная белесость ковылей, а потом смутно, каким-то хряпким виденьем возник валун. Они подошли к валуну. Рустем потрогал его бока ладонью, они были шершавы и теплы.
Они сели, прислонившись к валуну спиной. Он обнял ее.
Сейчас он мог наслаждаться — он был в глубине степи, ему некуда было спешить, с ним была Жанна, и от него ей тоже некуда было идти. Здесь он мог вспомнить и пережить детство, мог повторить самую раннюю юность и мог подняться ступенькой выше и стать гораздо мудрее и чище, ощутив чистую и мудрую близость с человеком, который дороже всех, всего.
Он поймал лицом ее неясный шепот, стал гладить ее сухие горячие щеки, легкие теплые плечи; она теснее прильнула к нему, он обнял ее мягко и крепко, чувствуя в себе нежность и силу и то, что ей хорошо от его нежности и силы.
Ему хорошо было не уставать. Потом он устал, и это было тоже хорошо. Молчали.
Жанна пошевелилась, отодвинулась от валуна, но руки ее были в руках Рустема. Она сказала:
— Ты долго молчишь.
— Я не молчу, — отозвался он, — я думаю.
— И я, — сказала она. — Только… о прошлом.
— Я тоже думаю о прошлом.
— Значит, мы уже немолодые.
— Нет, — не согласился он, — мы молодые. По разве плохо, если молодым уже есть о чем вспоминать?
Вот мелькнула, сверкнула, ослепительно блестя под чистыми зимними лучами солнца, лыжня и потекла-покатилась в широкие снега, теряясь в их еще более ослепительной яркости; они бежали, слыша, как похлопывают лыжи по твердо убитой лыжне, как верещит скрытый по бокам, в снегу, иссохший мерзлый кустарник, задеваемый палками; внезапно лыжня стрельнула вбок и под уклон, и они стали, окруженные непролазным тальником, и в этой чуткой сухой тишине слышали частое, рывками, дыхание друг друга; они присели, не снимая лыж, на корточках, близко друг к другу, стыдливо смутились, когда исчезла яркая даль снегов; потом небо розовело и меркло.
Возвращаясь в совсем уже густые сумерки, они остановились посреди реки, на дороге, по которой ездили зимой в город рабочие из поселка мясокомбината, из ближних деревень колхозники; зелено, стеклянно мерцали звезды, в морозной с каждым мигом густеющей темноте слышалось скрипенье санных полозьев, ржание лошади, гремучий кашель ездока; мутно-белый свет взворохнул темноту, и вот уже гуденье мотора накатывается все сильней, все неуклонней, и белый луч как бы скоком несется прямо на них; они сходят с дороги и стоят, держась за руки, их обдает крупкой снега, шумом мотора, что-то очень озорное кричит шофер.
…Он со стыдом подумал, что и прежде вспоминал те отдельные, очень яркие, дни, но она была вдалеке, и он, пеняя на себя самого и на других, виноватых в их разлуке, вздыхал совсем, черт возьми, по-стариковски, с этакой умудренной печалью: было — эх, миновало!
Миновало… будто тот кусок жизни, который проходит, так вот просто откалывается — и он уже не твой, ничей, а ты будто бы живешь другой жизнью, другим кусочком, которому тоже суждено отколоться, а тебе — вздыхать только или самоуслаждаться приятной то ли былью, то ли небылью.
Жизнь, конечно, хорошая штука, несется только сломя голову. И ты несешься сломя голову: вот-вот за этим, не за этим, так за другим, третьим, тысячным днем обозначатся какие-то блага наподобие райских.
Остановись же! Ведь из того, что прошло, миновало, можно вернуть, может быть, самое лучшее, что вообще когда-нибудь у тебя будет!
…Он привлек ее к себе и обнял, прижимая к себе ее всю — ее теплые зябнущие плечи, маленькие напряженные груди. Она откидывалась, но только для того, чтобы глядеть ему в глаза, и лицо ее мягко, как-то очень тонко освещалось не то лунным несильным сияньем, не то светом солнца, которое совершало спокойный и неуклонный свой ход меж другими звездами, но могло же, как в сновидении, посветить ей в лицо.
— Если бы это было позже, — сказала она шепотом, — если бы это произошло через десять или двадцать лет, все было бы не нужно… было бы очень поздно, очень не нужно и горько.
О-о, как понеслась, дважды, трижды сломя голову жизнь и стала, как вкопанная, и он дрогнул, когда увидел их встречу, себя и ее, — умудренных, по-горестному добрых друг к другу, точнее, к тому, что было, миновало; усталых, но, может быть, и не очень усталых, сохранивших еще некоторые силы, но не для друг друга, а для своих детей, или одряхлевших родителей, для своей, с горестями и радостями, понемногу идущей на склон, жизни — но не друг для друга.
Может, уже начинало светать, а может, просто глаза совсем привыкли к темноте, и Рустем уже различал пучки белого ковыля и — еще белее — ромашки, потом он вдруг увидел еще один валун, и тот вроде шевелился. Ты погляди, хотел он сказать Жанне, погляди — валун точно шевелится, но понял, что кто-то идет к ним, не со стороны города, а с противоположной — степной.
Рустем поднялся и стал всматриваться в того, кто шел к ним.
— Здравствуйте, — услышал он.
— Здравствуй, здравствуй, Ильдар, — сказал Рустем, и Ильдар протянул ему руку. — Жанна, — сказал Рустем, повертываясь к Жанне, — вот познакомься с моим двоюродным братцем.
— Очень приятно, — рассеянно сказал Ильдар, — здравствуйте.
— Мне это очень нравится! — воскликнула Жанна, смеясь и тряся обеими руками руку мальчишки. — Вы гуляете один? Но, может быть, с утра у вас экзамен?
— С утра у меня работа. А был я далеко, та-а-м, — он махнул рукой в темноту. — Но что здесь делаете вы? — Он удивился: будто ходить в степи вдвоем смешное дело, а одному — это да-а!
— Чудак ты, — усмешливо сказал Рустем. — Мы просто гуляем.
— В степи просто гуляют, — вроде огорчился Ильдар, — просто гуляют. А когда-то здесь… Вы знаете песню о Гульсаре?
— Знаю, — сказал Рустем. Он знал эту древнюю песню.
«Войду в ковыли, войду в горячие ковыли! Горячие ковыли, но не горят. Сердце мое горит — и загораются огнем ковыли. Ах, зеленые, белые родные ковыли!.. Люди, погасите ковыли, я плачу оттого, что горят ковыли! Сердце мое догорает и осыпает пепел, но я не плачу. Я плачу оттого, что горят ковыли». Люди спасли ковыли, поется в песне, но не спасли Гульсаре…
— Что-то больно кислый ты, — сказал Рустем.
— Да не кислый я! — почти с возмущеньем сказал Ильдар. Он помолчал, и было заметно, что он усмиряет вспыхнувшее вдруг раздражение и возвращает себя к каким-то плавным, хотя и не слишком спокойным мыслям. — А был я далеко, — проговорил он как бы для себя. — Та-а-м. Там курганы, могильники… Тамерлан проходил когда-то, и где-то далеко есть башня, там похоронена его дочь. И Пугачев, говорят, был здесь.
— По историческим местам ступаешь, помни! — с усмешливой значительностью сказал, не удержался Рустем.
— Никаких там дорог, — как бы для себя говорил Ильдар, — не пасется скот, ни одного домика. И земля не распахана…
Он стоял лицом к городу, и свет с той стороны касался его глаз. Лицо Ильдара было грустно.
— Послушай, — сказал Рустем и взял руку мальчишки. — Чудак ты, чудак! Пусть нам будет немного грустно, пусть мы подумаем в этой тишине, что по горло у нас работы, что и землю надо распахать, и завод строить…
— Трепач ты, — сказал Ильдар, — с тобой никогда по-человечески не поговоришь.
Он был в таком возрасте — он только нынче закончил школу, — когда грусть кажется уделом слюнтяев, а обстоятельные рассуждения о жизни — заурядной болтовней.
— Я не люблю трепаться, — сердито заговорил Рустем, — я люблю дело делать! И кое-что сделал! И не год и не два, а все десять работаю в горячем цехе. И в конце концов… я старший брат, и ты не забывайся!..
Не забудется, до гроба станет помнить мудрые уроки старшего брата!
— Трепач! — крикнул Ильдар, и голос его занесся высоко, и в нем зазвенели восторг и злость. — Трепач! — Он махнул кулаком и кинулся прочь, оскальзываясь, оглядываясь, взмахивая кулаком.
Рустем молчал и не подходил к Жанне.
— Ладно тебе, — сказала она, — не огорчайся.
Как же мне не огорчаться, — подумал он, — когда этот мальчишка ни во что меня не ставит. Я не был таким паскудным мальчишкой, я уважал, я обожал своего старшего брата…
— Ладно тебе!
— Милая, — сказал он и шагнул к ней.
Опять они приблизились к валуну и, смущенно постояв, сели, прислонились к валуну спиной. Валун остывал, на травы ложилась роса, становилось зябко; опять они обняли друг друга.
Как хорошо сидеть у валуна, подумал он. А я и не знал, как хорошо сидеть тут! Только однажды я знал, как хорошо, как горестно убежать к валуну…
Четвертый год война шла, и ему было уже восемь — и уже возил он на тачке сосновые шишки из лесу. (Как быстро, как жарко закипал самовар, начиненный этими шишками, и как весело, уютно постреливали они в железной печурке, которую они зажигали вечером, когда остывала большая печь). И уже месил кизяк, доил корову, стоял в очередях за хлебом, но потом мать не стала пускать, боясь, что его задавят. Он собирал картошку, которую копали мать и старший брат, а потом отвозил ее на старой безрогой корове домой.
…Как хорошо, как горестно было убежать к валуну.
Семья слушала очередную сводку Совинформбюро. Наши воевали в Польше, и гады-фашисты катились и катились в тартарары, и мама тихонько гладила густые цыганские кудри старшего брата — Шамиль в том году закончил десятилетку и работал на номерном заводе в одном цехе с мамой — гладила кудри старшего брата, плача и не замечая Рустема. Завтра Шамиля — все уже готово было в дорогу — провожать на фронт.
Рустем выбежал из дому.
Ведь все хорошо, и наши уже побеждают, а мама плачет, ей еще плакать…
Он перебежал речку, побежал в степь. Яркое солнце кружилось в огромном горячем небе, далеко, до самого горизонта, полыхала зелень ковылей. И сразу он обессилел. Он уже не бежал, а брел, ложился в траву, поднимался и опять брел.
Он увидел валун. На нем сидел беркут. Рустем приближался, беркут и не думал улетать, Рустем уже видел, как перебирает он по камню ржавыми своими когтями…
— Ах, ты поганая птица! — закричал он, закрыл глаза и кинулся вперед, крича и размахивая руками. Потом замер, услышал стук, а потом — выше — тяжелый шелест медленных крыльев.
Он припал к камню лицом, грудью, животом.
Он почувствовал, что очень сморен, что засыпает, глаза слипаются, весь он мягко оседает в травы, как в мягкую постель. Но он давно уже умел делать что-либо вперекор своим маленьким ли, большим ли желаньям. Он поднялся и, широко, увесисто ступая, пошел домой — может, за шишками понадобится съездить или обед готовить.
И еще раз он был у валуна, когда они на старой безрогой корове везли картошку. Жанна сидела на мешках, он шел обочь телеги. Корова вдруг стала, потом, коротко жалобно взмыкнув, опустилась наземь и, сколько ни махал он над нею веревочной вожжой, она так и не поднялась. Озябшая Жанна сползла с мешков, подошла к корове и, сев на пыльную дорогу, кротко и ласково просила ее подняться, называла ее миленькой, добренькой, умницей.
Он стоял, оцепенев оттого, что ничего не может сделать, от жалости к Жанне, от жалости к верной старой издыхающей корове. И он убежал в ковыли, к валуну. Он бежал и думал, что там никто не увидит, как он будет плакать, но когда он подбежал и упал, и обнял холодеющий валун, оказалось, что слез нет.
На небо выходили звезды, и прохладное их мерцанье и прохладное дыханье ковылей так были ему хороши, и может, если бы он дольше полежал там, стало бы легче. Но он поднялся и пошел — от ковылей, от звезд, туда, где ждала его Жанна, где издыхала изможденная, старая верная корова.
Когда через несколько лет он прочел о себе заметку в газете, которая называлась «Туда, где труднее» (комсомолец проявил сознательность, перешел на отстающий участок), он улыбнулся грустной умудренной улыбкой: разве это очень уж трудно?
У старшего брата всякое в жизни было.
В этот день тихгородцы — от мала до велика — все направлялись в городской сад смотреть футбол.
Очень красивая девочка шла, с высоты высоких каблуков поглядывая на встречных.
Парнишки и парни ошеломленно замедляли шаг и смотрели во все глаза на нее.
Это ей было и н т е р е с н о.
Но ни с кем из них она не остановится и не ответит ничего, если парни и отважатся заговорить с ней. Есть один мальчишка; он, конечно, не лучше других; она, конечно, не влюблена в него безумно. Но он, капитан команды «Зарево», очень просил, чтобы она пришла на футбол; она идет — то ли ему, то ли чему-то своему верна девочка.
Девочке это и н т е р е с н о.
«Где моя доча?» — думал он.
С ним здоровались, он был главный инженер завода, его многие знали — с ним здоровались, он рассеянно кивал.
Где Ира? Весь день ее не было дома…
К дьяволу этот футбол!.. Да, там, конечно, будут Галкин, Панкратов и другие. Ну, он тоже будет там, сядет с ними рядом. Стоп! — я здесь, обо мне не посплетничаете. Если я хожу, бываю — значит, я жив, бодр, не слаб…
Надоело всюду при-сут-ство-вать!
Рустему всегда было немного грустно видеть, как тихгородцы еще за день до матча оживленно строят догадки, спорят, как спешат в назначенный час на стадион и как страстно «болеют» и кричат, как кричат наши болельщики где-нибудь на шикарных трибунах заморского стадиона. И как бескорыстно, честно признают они мастерство татушников и огорченно вздыхают, что-де наши-то против них жидковаты. Но когда случается схватка с какой-либо приезжей командой и играют с ней татушники, тут уже тихгородцы кричат: «Знай наших!» О-о, тут гордыня тихгородцев возносится высоко, ибо татушники выигрывают почти всегда.
(Эх, тихие города, любовь наша, горечь наша! Мы вас покидаем, любим, тоскуем и… не возвращаемся).
Грустно, что никакой славы город не имеет. А слава татушников… Поставили в Тихгороде гражданское авиационно-техническое училище, и приезжают сюда парни из больших городов, чтобы закончить училище и опять уехать в большие города.
А им хлопают болельщики, и в том, как хлопают и кричат они, чувствуется горечь, какая-то наивная горечь, похожая на горечь парнишек, со злой тоской глядящих, как ведут татушники под руку лучших девчонок города.
Как девчонки пялят на них глазки, как шевелят крашеными бровками! Ну, а татушники обо всем том знают, после победы ли, поражения ли, облачаются они в темно-синие изящные мундиры и вышагивают по аллеям победно.
Спокойно, тяжеловато уходит из сада команда «Зарево», ребята явились на поле после работы, и теперь им надо сбросить дома жаркую свою, выцветшую и покоробленную возле печей одежду, вдоволь поплескаться водой и похрапеть часок-полтора.
— А с кем это играет ТАТУ? — спрашивает веселым голосом Жанна. — Что это за команда «Зарево?»
— Команда «Зарево?» — с задумчивой усмешкой переспрашивает Рустем. — Это будущая слава Тихгорода. Между прочим, капитан «Зарева» не кто иной, как мой братец.
— Ильдар! — с явным удовольствием, точно имя знаменитого человека, произносит Жанна.
А Ильдар, наверно, натягивает сейчас форму, зашнуровывает бутсы и озабоченно думает о схватке, исход которой или сделает знаменитой команду «Зарево», или опять принесет страдания всей команде и ее покровителю Георгию Степановичу Галкину.
Галкин — директор завода. Завод выпускает изоляторы для высоковольтных линий страны. Заводец так себе, невелик, пока действует всего лишь один цех обжига (Рустем работает там старшим обжигальщиком), строится второй цех, и там работает Ильдар. А потом Георгий Степанович пошлет его в Славянск учиться на обжигальщика.
— Мы с Георгием Степановичем друзья, — как бы между прочим роняет иногда Ильдар. — О-о, здесь будет огромный завод! — говорит Ильдар, и черные глазенки его азартно посверкивают.
Как знать, может, так и будет. Ведь до войны на месте завода были всего лишь мастерские, а теперь заводец. Почему бы заводцу не стать огромным заводом? Во всяком случае, Галкин в это верит. Что верит, он убежден так, что в это верит теперь каждый мальчишка! И в том, что команда «Зарево» станет самой знаменитой, Галкин тоже убежден.
…Рустем с Жанной входят в сад. Сегодня среда, «маленькое воскресенье», и на открытой эстраде под ветхим куполом оркестр наяривает что-то отчаянно заморское, и во всех аллеях тьма-тьмущая татушников. Среди них мечется с мегафоном в руке
— Привет, Вита!
Вита в белой рубашке и белых холщовых брючках похож на слабую, хрупкую птицу.
Он слышит это «привет», съеживается будто на него дунуло вьюгой, но тут же, заносчиво мотнув головой, отворачивается.
«Как жизнь, старик?» — спросил однажды при встрече Рустем.
«Хожу в дарованиях», — печально усмехнулся Вита.
Куда уж там, теперь-то, когда под тридцать! А в школе да-а: он посещал изо, посещал музыкальную школу, участвовал в шахматных турнирах. Тогда ему кричали: «Епифашка!», — и ничего, он откликался охотно. Он был «дарование», стоило ли сердиться на какие-то дурацкие клички.
Он не сбегал никогда с уроков, он с открытым ртом слушал учителей, внушающих, что закончив школу, их питомцы станут капитанами дальнего плавания, знаменитыми музыкантами, полярными летчиками. (Может быть, те учителя в свое время со слезами приехали в Тихгород и все грезили о туманных далях, не замечая, как привыкают к Тихгороду, и здесь им не так-то уж и плохо). Он любил учителей. Они любили его: сладостно, наверно, было им знать, что когда-нибудь этот мальчишка станет их гордостью и утолит их застарелую тоску о туманных, черт возьми, далях.
А ребята кричали ему: «Епифашка!»
Вот был у них в классе Ханиф Акчурин, любимец школы. Он любил и признавал один лишь футбол. Но как самозабвенно любил, как самоотверженно атаковал! Он, конечно, тоже грезил, как и все, чудесами дальних мест, но он хорошо знал с в о е поле — сто на пятьдесят — и он умел, взяв мяч на с в о е й штрафной площадке, совершить трудный быстрый далекий путь к чужим воротам и ударить наверняка…
И все-таки Рустем рад был увидеть Виту. Нечасто он видит ребят, с которыми учился, приезжают они в год раз, а то и реже.
Нечасто: с Ханифом не встречался лет пять, но он видит, видит его на экране телевизора, когда бежит тот по краю поля и долбает голы туркам, датчанам, югославам. А одного парня видел в киножурнале — встречали Юрия Гагарина, и среди лиц в летной форме мелькнуло лицо того парня…
А ты как, Вита? Убил змею, вырыл колодец, родил сына? У Герки Сирпина три пацана, например.
Три пацана, усмехнулся Рустем. А у тебя-то что, тоже куча пацанов? — спросил он себя. А тебе-то есть чем похвастать, что рассказать подрастающему поколению? Есть? А чего же струсил весной пойти в родную школу на вечер выпускников и рассказать юнцам о славных своих делах?…
Муторно у него стало на душе.
И тут он увидел, что Вита направляется к ним. Ага, Епифашка заметил его кислую мину и устремился, как на падаль, к то-ва-ри-щу, у которого муторно стало на душе.
— Салют! — говорит Вита.
— Вита! — изумленно вскрикивает Жанна. — Вот чудо-юдо! Здравствуй.
Вита пристально всматривается в нее (неужели так уж изменилась моя Жанна?), всматривается, странная, вроде бы смущенная улыбка выходит ему на губы.
— Из дальних странствий возвратясь? — бормочет он. — А я тут… мы с Рустемом в этой дыре, в пещерных условиях, среди пещерных существ, вдали от цивилизации.
— Ладно тебе, — отмахивается Жанна. — Ты, видно, живешь не совсем плохо. И впечатление производишь вполне положительное.
— Вполне?
— Вполне.
— Вполне! — веселеет Вита. — Я культмассовик горсада!
— Да, — замечает Рустем, — у тебя все хорошо, Епифашка.
Лицо Виты зло кривится. Времена меняются, и давние мальчишеские клички, которые он прежде игнорировал, теперь воспринимаются очень болезненно.
— Я тебя догоню, — говорит Рустем Жанне, — я догоню тебя, — настойчиво говорит он, и Жанна медленно трогается в сторону аллеи.
— Слушай, Вита. Не очень-то радостно встречаться с однокашниками? (Господи боже, чего я такой злющий) А, Епифашка?
— Мое от меня не уйдет, — заносчиво говорит Вита и подносит мегафон к губам.
— Привет, Епифашка!
— Наплевать! — раздается в мегафоне.
Рустем усмехнулся, пошел догонять Жанну.
— Вы поссорились? — спросила она.
— Идем. — Он взял ее за руку, и они пошли меж деревьев, просвеченных угасающим солнцем.
— Он крикнул: наплевать. Это на тебя?
— Не-ет, — усмехнулся Рустем. — На всех людей. На меня он не осмелится.
— На всех осмеливается, а на тебя нет?
— Когда плюют на личность, личность бьет по физиономии.
Вдруг земля задрожала, сквозь ветки они увидели, как бегут татушники в синих мундирах в сторону футбольного поля. Они выбрались из аллейки и тоже побежали, легко, весело, и остановились на краю поля.
На середине поля стоял судья и по бокам его стояли помощники, уже выбегали команды, первые — татушники, мускулистые, тренированные юнцы, ну да заводские ребята тоже — будь здоров! Стали полукружьем друг против друга, и уже татушники гаркнули «привет!», а наши что-то медлили, и тут Рустем увидел, как выскочил на поле Ильдар, и даже в том, как он бежал, угнув голову, увесисто отталкиваясь ногами от густо затравеневшей земли, чувствовалась недобрая угрюмость…
Они стояли близко у ворот, здесь оказались татушники, а мяч летал на той половине поля; видно было плохо.
— Я болею за синих, — сказала Жанна, — смотри, как они штурмуют.
— Как хочешь, — сказал Рустем.
— Ты сердишься?
Он не ответил.
— Ты сердишься? За кого же ты?
— Я болею за своего непутевого братца, — сказал Рустем.
Татушники штурмовали, дико орала толпа болельщиков в темно-синих кителях, визжали девицы.
Рустем избоку, осторожно глянул на Жанну.
— Вовсе я не сержусь, — сказал он нежно и обнял ее за плечи. — Хочешь, сядем на траву?
Они сели. Рустем внимательно следил, как наседают татушники, как орут их дружки и визжат девицы…
Мяч попал к Ильдару, он быстро двинул его вперед по краю «семерке», но у «семерки» тут же отняли и сильным высоким ударом навесили над воротами «Зарева». Ильдар рванулся туда, там уже копошились игроки в синих и красных майках, Ильдар затерялся где-то, потом появился с мячом и повел — быстрей, быстрей! Распсиховался, никому не передаст. Отнимут, не дадут добежать до ворот. Но Ильдар сделал пас, все той же «семерке», и сам побежал вперед, а потом хорошо принял от «семерки», повел прямым сильным бегом к воротам и сильно и прямо ударил.
— Ура! — услышал Рустем рядом тонкий голосок. — Ура! Браво, Ильдар!
И он закричал «ура!» и вскочил. И потом такое «ура» подхватили болельщики — дай бог!
Мяч опять ушел на ту сторону поля, ушел надолго.
Рустем оглянулся и увидел недалеко от себя девчонку. Может, первокурсница медучилища, может, десятиклассница — очень красивая девчонка. Высокий нежный лоб ее был открыт, и черные волосы прямо спадали к плечам, на ней была синяя узкая юбочка и легонькая белая кофточка. Руки ее были открыты по самые плечи и свободны, и девчонка не знала, куда их девать, и то скрещивала на груди, то складывала за спиной.
— У вас глаза, как у старой сплетницы, — сказала девчонка.
Ох, уж эта очаровательная непосредственность юных существ!
— Нет, — с улыбкой сказал Рустем, — старшие братья — добрые молчуны.
Тем временем татушники забили ответный гол. Быстро сквитали. И все наседают, охваченные веселым жестоким безумием, ошеломляюще крепко и гулко звучат удары по мячу, и он, такой добродушно круглый, когда мирно катится по траве, возносится вверх и зловеще блестит на солнце, летит прямо — с резким вьюжным свистом…
Когда закончился первый тайм, Рустем повлек Жанну к раздевалке. Там отдыхали заводские игроки, и их окружали мальчишки. Рустем обошел угол строеньица, прыгнул через перила на веранду, поднял к себе Жанну, и оба они оказались в самом, так сказать, центре событий. Георгий Степанович сидел на скамейке; рядом, с одного бока, сидел начальник стройучастка Панкратов, с другого — Ильдар. Остальные стояли.
— У них подготовка лучше, — говорил Оська, «семерка», потирая ушибленное колено.
— Стонут парнишки, — весело сказал Панкратов.
— Оська правду говорит, — сказал Ильдар. Он был угрюм и все глядел куда-то поверх голов и плеч, словно ждал кого-то. — Они тренируются чаще.
— Стонут парнишки, — весело повторил Панкратов.
— Слишком неравные силы, — заговорил главный инженер завода Мусавиров, наклоняясь к Галкину. — Мальчишки наши упрямы, однако…
— Упрямство характерно для одного симпатичного животного с аршинными ушами, — сказал Рустем, глядя в сторону. — А парни наши упорные.
— Я вижу то, что я вижу, — сказал Мусавиров, не глядя на Рустема. — А если кому-то хочется видеть то, что ему хотелось бы видеть… что ж! — Он так и не поглядел, кто это говорит с ним.
Серьезный дядька! Рустем хотел было сказать что-нибудь по поводу такой серьезности, но Жанна сжала ему локоть обеими руками.
— Не люблю умников, — шепнул ей Рустем. — Не надо умничать, когда идет игра.
— Ладно тебе, — шепнула она.
— У меня в глазах темнеет, как заорут эти татушники, — услышали они голос Оськи.
— Всегда орут, — мрачно сказал Ильдар.
— Надо выиграть, — очень серьезно сказал Галкин.
— Это что получится, — спросил Панкратов, — это что же получится при маленьком делимом и большом делителе?
— Стой, стой, Петр Панкратыч, — рассмеялся Рустем. — Это что за арифметика?
— Делимое, — рассмеялся Панкратов, — возможности команды, делитель — то, чего ей хочется.
— Я полагаю, рассмеялся Мусавиров, — это применимо не только в отношении игры в футбол? Не так ли?
— Это в отношении любой личности.
— Хитрая теория, — невесело сказал Галкин, — это из библии — делимое, делитель?
— Из жизни, — невесело ответил Панкратов.
— Ребята, ребята! — послышался вдруг писклявый очень решительный голосок. — Ребята! — к игрокам, энергично работая острыми локотками, пробивалась рыженькая, стриженная под мальчика, девчушка.
— Ребята! — крикнула она опять и оказалась в окружении футболистов. — Ну, ребята… ну проникнитесь духом… ну, чтобы еще два мяча… Ну, можно же не уходить так далеко от ворот противника!
— Честное слово, Ольга! — в сердцах сказал Оська. — Честное слово, ты неглупая девчонка, а говоришь… просто смешно!
— Постараемся, Ольга, — серьезно, мягко сказал Ильдар.
— Мы стоим во-он там, — Ольга показала рукой на ту сторону поля.
— Все комсомольское бюро?
— Да!… И мы здорово хлопаем. Нас дразнят пилоты, но мы не обращаем внимания.
Второй тайм они смотрели с веранды.
Рустем глянул в ту сторону, где они стояли вначале, девчонки там не было. Да, ведь теперь там были ворота «Зарева», и она, видно, перешла на противоположную сторону.
Игра началась вяло; татушники лениво попинывали мяч и не шибко наседали, однако, на свою половину заводских не пускали.
— Ничья, видимо, их устраивает, — сказал Рустем, — обывательское довольство.
Галкин залился смехом.
— Вот именно, — сказал он, — вот именно! Практицизм. А наши ребята действуют на совесть. Как ты полагаешь, выиграют?
— А вы?…
— Я?.. — Галкин прищурился, помедлил.
Мусавиров сказал:
— Разумеется, нет. Но об этом мальчишкам говорить не надо…
— Дабы сохранить бодрость духа? — со смехом спросил Галкин. — Впрочем, не надо предполагать.
— Можно, — вдруг сказал Панкратов, — это футбол, игра. Будет ничья.
— Ничьей не будет, — сказал Рустем.
— Будет.
— А за кого ты болеешь, Панкратыч?
— Я отдыхаю.
Рустем не отозвался.
Георгий Степанович хитро взглядывал то на Рустема, то на Панкратова, тихонько посмеивался, а на поле по-прежнему нашим парням приходилось туго, а он не рвал и не метал, не кричал, не вскакивал с места. Но спрашивать у него, болеет ли он за команду, было просто бестактно. Никто другой так не волнуется за ребят — добывает мячи, бутсы и ратует за воскресники по строительству собственного стадиона и сам выходит на эти воскресники, подбадривает ребят, не пропускает ни одного матча — никто так не волнуется, как Георгий Степанович.
— Смотри, — сказала Жанна взволнованно и сжала Рустему руку. — Смотри же, смотри!
И рядом, по сторонам, напротив — везде уже закипал шумок, наши бежали к воротам татушников, и мяч вел Ильдар… но кто-то закричал: «офсайд! офсайд», — свистел судья, а Ильдар, ничего не слыша, добежал до ворот и ударил пушечным всесокрушающим ударом, и мяч затрепыхался в сетке.
И тогда он услышал издевательский хохот болельщиков ТАТУ и закрыл лицо руками…
Вскоре же татушники увеличили счет, а незадолго до конца игры забили еще один мяч. Болельщики их подняли невообразимый шум, пронзительно визжали поклонницы.
— Идем пить пиво, — сказал Панкратов, — угощаю.
— Угощай, черт бы тебя побрал, — сказал Рустем, — угощай! Твои прогнозы не оправдались.
— Твои тоже, — весело сказал Панкратов, — угощай сперва ты, а потом я. А там поглядим.
— Там поглядят дружинники.
Ильдар сказал:
— Пойду с вами.
— Идем, идем. Но почему с нами?
— Георгий Степанович уже ушел.
— Да, но почему… — Рустем помолчал, глядя на братишку и вспоминая девчонку, что кричала «браво!», когда Ильдар забил гол. — Почему не с болельщицей?
— С Ирой? Ее держит возле себя папа, — он кивнул, и Рустем глянул и увидел девчонку с Мусавировым.
— Все ясно.
— Что все? Что все? — взвинтился Ильдар. — Ненавижу, когда людям ничего не ясно, а они говорят — все ясно.
— Ни черта мне не ясно, — сказал Рустем и крепко хлопнул его по плечу.
— Да ладно тебе, — пробормотал Ильдар.
Они подошли к павильону. Там было не пробиться, но буфетчица Циля Овсеевна заметила Панкратова, подала знак полной энергичной рукой.
— Надо с тыла, — сказал Панкратов, и они зашли с тыла и уселись перед дверями на огромных пивных бочках.
— Неплохо, — заметил Рустем. — Ты не смущайся, — сказал он Жанне.
— Конечно, неплохо, — обрадовался Панкратов.
— Я не смущаюсь, — сказала Жанна.
— Я прошу извинить меня, — проговорил Ильдар, глядя на Жанну и краснея.
— Вы хорошо играли, Ильдар.
Тут появился Вита, его пригласили сесть, он сел, выгреб из карманов мелочь и положил на бочку.
— Тут почти рубль.
— Не будь расточительным, — посоветовал Рустем.
— Презираю деньги, — сказал Вита, голос его прозвучал хрипло, устало.
— Я не буду пить, — сказал Ильдар. — Завтра игра.
Остальные выпили, потом Циля Овсеевна еще раз наполнила кружки.
Когда собрались уходить, Панкратов сказал:
— Вы меня не ждите.
— Хватит тебе накачиваться, — сказал Рустем.
Панкратов как-то неопределенно помотал головой и стал собирать кружки.
Потом, когда пошли, Рустем оглянулся и увидел, что из-за стойки вышла Циля Овсеевна и что-то говорила Панкратову, широко улыбаясь, поправляя косынку на голове, и вскинутые полные руки ее слепили даже на расстоянии.
Потом они повернули назад и пошли главной аллеей, пролегшей мимо павильона, и там все еще стояли Циля Овсеевна и Панкратов. Ласково и печально глядела теперь женщина на него. Панкратов отирал платком взмокшее лицо, глаза его часто, трогательно взмигивали и ничего, наверно, не видели, кроме доброго лица женщины, которое, наверно, то возникало четко, то становилось смутным, уходящим.
И он поспешно взял обеими руками ее руку. А потом глянул робко по сторонам.
Рустем стоял у окна. У огромного, от пола до потолка, окна, толстые прочные стекла которого были многослойно закопчены вверху и понизу, а там, где он стоял — на уровне лица — натерты до блеска: если глянуть на это натертое место и дать ход воображению, то немудрено было увидеть паренька, энергично водящего округлыми движениями ветошью по стеклу.
Паренька… паренька… да, именно паренек он и был тогда, после школы — с длинными, копнящимися на загривке волосами, худыми, но очень мускулистыми руками — вот тогда после школы, а точнее, после провала на экзаменах в институт, он и начал свою трудовую, так сказать, жизнь с веселой работенки: исполнял, что велят, бежал, куда прикажут. Это ему хорошо помнится.
А еще хорошо помнится, как ехали они в поезде, и была летняя теплая ночь, и окна были растворены, ветер галдел, соединяя в своем шуме паровозные гудки, чьи-то песни то ли в соседних вагонах, то ли где-то на станциях, мимо которых проносились они, не останавливаясь. «Дорога… нас в дальние дали зовет», а их поезд вез в Тихгород, и они сидели втроем — он, Вита и еще один мальчишка из параллельного класса, как-то жалко прижавшись друг к другу. Тот мальчишка и Рустем сдавали на стройфак и получили сразу же по тройке, а Вита в университет, на искусствоведческий, и у него не было ни одной тройки, но и он не прошел, и они, двое, сочувствовали ему…
Язви ее, как несется жизнь, а? И вот уже тебе что-то стало казаться, что прежде, в ваши времена, все было как-то не так… ну, с полной определенностью и не скажешь, как именно, а как-то лучше.
Ты только не печалься, старик, а пройди, пока не принял смену, пройди и глянь по цеху, по участкам и отделениям, пройди, где прошли в общем-то не совсем уж плохо твои десять трудовых годков.
Так… Здесь ты копоть оттирал с окон, оттер и бежал к мастеру — а чо еще, Ван Ваныч? Прежде чем бежать, ты останавливался и глазел ошарашенно на огромную, тянущуюся на сто метров туннельную печь: из каждых двадцати пяти топок выбивается пламя, ну, пламя, огонь — и все, тебе еще и не мерещится то время, когда ты увидишь — это пламя красное, с мутноватым отливом, а это шумное, рвет себя на части, а то голубое, а то чистое-пречистое. И не мерещится то время, когда ты стоишь у крайней, начальной, позиции печи, к тебе подходит знаменитый Галкин и, кивнув на пламя, спрашивает: какая температура? И ты угадываешь, ты, черт возьми, почти наверняка говоришь, какая температура на этой позиции!
А вот формовочный участок, старина, и тебе здесь не хотелось работать, не потому, что здесь и горячо, и пыльно, и тяжко, а хотелось туда, к печи, но Галкин сказал: уважающему себя спецу надо э т о знать. И ты узнавал, почем фунт лиха.
В сушильное отделение ты пошел с охотой, но опять-таки не потому, что на формовке и горячо, и пыльно, и тяжко, а — поближе к печи. Отсюда ты отправлял изоляторы на подвесных вагонетках к глазуровочной машине… Вот это единственное место, где ты не работал, тут женщины — окунают изоляторы в глазурь и ставят на стеллажи. А уж тут, со стеллажей на открытые площадки вагонеток, отправляющихся внутрь туннельной печи, ты ставил, переставил бог весть сколько тысяч изоляторов. Ты был не то чтобы самым отменным ставильщиком, но говорят, потом, когда ты ушел, дела здесь шли чуть хуже, чем при тебе.
…Писклявый решительный голосок:
— Рустем!
— Слушаю, Ольга.
— Мы, знаете, готовим специальный номер стенгазеты… О ветеранах завода. Вы напишите заметку… ну, знаете, в таком духе, чтобы у людей гордость была за свой завод.
— Я ветеран? Но, может, тебе померещилась огромная моя борода?
— Я прошу вас серьезнее отнестись к делу!
— Хорошо, Оленька. Будет заметка.
Хорошо, Оленька. Не знаю, появится ли у людей гордость за свой завод, когда они прочитают мою заметку. Но я знаю, что у меня она должна быть. Конечно, хорошо чувствовать, что ты делаешь очень большие дела, например, летишь в звездолете или играешь за сборную страны, но совсем неплохо знать, что и у тебя есть место и на этом месте ты не баклуши бьешь, ты человек, можешь делать свое дело еще лучше и стараешься, и делаешь. Вот тогда ты приобретаешь то, что называется честностью. И это не просто — не обмануть товарища или женщину или признавать грехи… Когда ты чуть погрустишь, что родился поздновато, чуть побурчишь, что как-то все не так хорошо, как бы хотелось, но вместе с тем имеешь гордость и за свое дело, и за свои дни — значит, ты честен.
…Он все стоял лицом к окну, и теперь, когда он «прошел» по цеху, он увидел, что степь пасмурна, белесые грузновато-пухлые облака уходят далеко к окоёму, все дальше, дальше, пока не опустятся наземь и не сольются с белесым туманом дальних ковылей. В ясный день солнце широко, полно входит в цех. Но сегодня степь была пасмурна, так что отсвет крепкого, налитого силой пламени падал за окно, и там он угадывался довольно явственно, если глянуть не мельком, а пристальней.
— Мастер! — услышал Рустем и оглянулся.
С верхней площадки печи почтительно, но и решительно, призывно махал рукой дежурный слесарь Фокин и показывал на насосы, подкачивающие мазут. Рустем кивнул, давая понять, что можно на полную мощь качать мазут и воздух. И опять повернулся к окну. Там, напротив, остановился грузовик с контейнером в кузове, и Рустем увидел, как в зеркале, себя, рослого, плечистого, в цветастой грубошерстной ковбойке и широкополой, из грубого брезента, шляпе и позади себя, у топок, ребят-обжигальщиков, тоже в цветастых ковбойках и шляпах, а дальше — на верхней площадке — сутулого длиннорукого Фокина, и он был тоже в ковбойке, как мальчишки, и в шляпе.
Он услышал негромкий лязг и повернулся, пошел от окна. На узкоколейке, идущей сюда, к туннельной печи, недвижно стояли вагонетки, но он видел-угадывал их подрагиванье. И лязг, раздавшийся не здесь, а в сушильном отделении, он тоже услышал-угадал. Из топок хлестало пламя, все напряженнее — где ярче, где еще мутноватое, серое — все слышнее становилось его гуденье. И вот состав тронулся, и первая вагонетка, на открытой площадке которой стоят сияющие глазурью изоляторы, вошла в печь, а через двадцать минут войдет вторая, а первая двинется дальше, к следующим позициям, где температура выше и пламя сильнее и чище.
Пламя объяло сырые изоляторы и теперь глохло и меркло, и ребята-обжигальщики у своих топок с тревогой смотрели на него и мельком, украдкой взглядывали на Рустема, старшего обжигальщика, но Рустем был спокоен, и ребята веселей глядели на пламя, на стрелки, показывающие на диаграмме положенные двадцать атмосфер. Довольная ухмылка задевала строго сомкнутые губы, и ребята походили на мальчишек, услышавших похвалу.
Печь загудела ровным спокойным гудом; Рустем отошел к окну, но теперь он глядел не в степь, а на печь — отсюда видать было факелы в каждой из топок.
У окна было прохладней, но пот все еще тек по лицу, шее, спине, и ковбойка облипала тело, и — хорошо бы ее снять, но он не снял ее. А когда он работал на формовочном участке, потом ставильщиком, там он как черт вертелся в одних трусиках и кедах. Там он мог плюхнуться навзничь на прохладный, усыпанный опилками, пол и полежать, а то и припустить через весь заводской двор, через проходную, к реке, и нырнуть с высоты крутого обрыва в отрадный холод воды.
Но тут надо быть начеку — огонь!
А каково сейчас Ильдару, вдруг подумал он, тоже, небось, жарко приходится? За проходной, метрах в двухстах, строится огромный второй цех обжига. «Но это не то, что у вас! — смеется Ильдар. — Это будет во какой цех! Не то, что у вас!»
Что ж, я Магнитку не строил, хвастать мне особенно нечем. Но я кое-что сделал на этом заводе, и я, как-никак, ветеран.
«Это будет во какой цех!» Что-то знакомое в этих словах, что-то похожее слышал Рустем от Галкина; тогда Ильдар еще пешком под стол бегал. Это он умел, Галкин! В самом деле, о Тихгороде и знать не знают где-нибудь на Ангаре или в пустыне Кара-Кум, но те, кто тянет высоковольтные линии, те знают — есть такой Тихгород, в котором действует славный заводец. Галкин видит этот заводец могучим, чуть ли не единственным, успешно снабжающим изоляторами все высоковольтные линии во всех краях государства.
Медленно идет к известности и славе заводец. Но злости и недоверия к Галкину нет, потому что он сам и мечтает и вкалывает не меньше любого парня и, главное, верит, верит!
А ведь когда начинал он, здесь стояли развалюхи-мастерские, а теперь, неразумный братец, конечно же, есть тебе чем хвастать. И ты видишь уже не фарфоровые, а стеклянные, легкие, прочные, красивые изоляторы (над которыми, кстати, бьется всю жизнь Георгий Степанович). Второй цех, поговаривают, станет опытным — там и начнут колдовать над стеклянными изоляторами, и тебе, конечно, грезится-мечтается о том мастерстве-колдовстве…
Он заметил, что Оська, стоящий у крайней, начальной, позиции, то и дело взглядывает на него не то испуганно, не то смущенно.
— Что-нибудь случилось? — спросил Рустем, подойдя к нему.
— Да нет, — ответил Оська и кивнул на пламя в окошечке топки. Оно билось чисто, напористо, все было нормально.
— Там человек вас ждет, — сказал Оська, — за проходной. Давно уж стоит.
Рустем не ответил, постоял, глядя на пламя, затем вялым тяжелым шагом двинулся к выходу.
Он сидел за проходной на пыльной гусиной травке, старый родной блудный отец, — положив локоть на скамейку и прямо протянув ноги в ветхих сандалетах. Увидев Рустема, он не поднялся, только чуть подобрал ноги и улыбнулся, тревожно и жалко.
Рустем опустился рядом, вынул сигареты, дал ему, закурили.
— Ты не торопишься? — спросил о н.
— Нет.
— Ты сам себе начальник, конечно. — О н помолчал, скривил серое испитое лицо, глубоко затягиваясь крепким сигаретным дымом. — Ты мне как друг, — улыбнулся о н опять тревожно и жалко.
Да-а, подумал Рустем, мы оба сейчас в таком возрасте, когда могли бы понимать друг друга и быть друзьями.
— Дело-то какое, — заговорил о н опять, — дело-то… Я видел в городе дочь… помнишь, на квартире жили, эвакуированные? Может, конечно, не она, только шибко похожа.
— Да, это Жанна, — сказал Рустем.
О н сильно задымил сигаретой, сигарета кончалась, жгла ему пальцы, он кривил серое испитое лицо.
— Одна? — спросил он хрипло.
— Одна. Капитолина Ивановна умерла. Там, на Украине.
— Слушай, сынок! — воскликнул о н, и Рустем вздрогнул. — Сынок! — И опять он вздрогнул. — Ты скажи мне правду!.. Сделала эта врачиха плохое нашему Шамилю? Брату твоему?
— Нет! — жестко сказал Рустем и поглядел ему в слабые старческие глаза.
— Вредительство ж было.
— Нет! — сказал Рустем. — А где ты был, когда умер Шамиль? — жестко спросил он.
О н закашлялся. О н долго кашлял, жалко сотрясаясь всем телом, легким, старческим, и долго потом тер ладонью глаза, нос, рот, размазывая по лицу слезы и мокроту.
О-о! Какие тяжкие, похожие на пытки, наказания придумывал Рустем этому человеку, когда хоронили брата и ждали отца, а отца не было!
Теперь он не смотрел на него. Он горько сожалел, что не сдержал упрека, позднего, теперь уже ненужного упрека.
— Как ты жил? — спросил он мягко, но в голосе его была только жалость, но не сострадание. — Как, если не понял, что время стало лучше? Стало лучше и кое-что объяснило нам? Как?
— Люди прежними остались.
Винить людей, подумал Рустем, винить людей в своих неудачах и несчастьях, и в собственных подлостях, и в собственном скудоумии — как это удобно!
— Мать стала другой, — сказал он, — и очень уж давно она стала другой, еще когда ты воевал. Она стала другой, лучше, а тебе показалось — хуже, ты ушел от нас. Теперь пришел…
— Я просто вернулся в город! — почти крикнул он. — Мне под шестьдесят, а когда люди стареют, они возвращаются в родные места, чтобы подохнуть!.. Ничего им больше не надо!
А что я могу тебе дать, подумал Рустем, что? Сказать помягче слово? Но тебе нужно то, чего никогда уже не будет — молодости, дружбы и согласия с матерью, старшего сына. Простить тебя? Но кто разрешит м н е простить тебя, если ты обидел нас в с е х?
— Пойду я, — сказал о н очень устало и стал подниматься. — Ты дай мне немного денег. Три рубля. — О н помолчал. — Отдам с получки.
Рустем не глядя протянул ему деньги, он взял не глядя и пошел, не попрощавшись. Рустем смотрел ему вслед, как шел он дорожкой, пролегшей мимо стройучастка, где подымался новый цех и где работала мать… выбрался потом сквозь бурьян к шоссе и поднял руку.
Рустем повернулся и увидел Ильдара. В руке у того была бутылка, бегал к роднику набрать воды.
— Кто это? — спросил Ильдар.
— Дай попью, — сказал он.
— Пустая, не видишь? — удивился Ильдар.
— Жаль, — сказал он.
— Я сейчас сбегаю. А хочешь, сбегаем вместе? Кто это?
— Это? — он задумался. — Знакомый, просто знакомый, и ты не приставай, Ильдарчик. Пойдем попьем.
— Что-то не видел я у тебя таких знакомых.
— Не приставай. — Он обнял братишку за плечи и с мягкой, но неуступчивой силой тронул вниз, в овражек.
— Он был хороший солдат, — говорил Рустем и подталкивал Ильдара вниз. — Три ордена Славы…
— Давно была эта война, — сказал Ильдар, все-таки остановившись.
— Да, — сказал Рустем, — давно.
— Тебе сколько лет было, когда началась война?
— Когда кончилась война, мне было десять лет.
— Ого! — сказал Ильдар. — Это не так уж и мало, если учесть, что тогда я только родился.
— Идем же, попьем! — засмеялся Рустем и схватил его за плечи, притиснул к себе крепко, мягко оттолкнул.
Они скатились в овражек, легли на камни и долго пили студеную чистую воду, они подымали головы и оказывались совсем близко, смеялись и опять склонялись и долго, медленно пили студеную чистую воду…
Рустем вышел из проходной.
Степь да степь кругом…
Прямой блещущей линией, перпендикулярно к тропе, утыкающейся одним концом в проходную, летит шоссе.
Путь далек лежит…
К каменному карьеру, откуда возят на строительство второго цеха бутовые камни, к растворному и бетонному заводам, дальше — к поселкам мясокомбината и ГРЭС.
Здесь в степи глухой…
Где вел свои непобедимые орды хромой Тимур, где гулял с вольницей Емельян свет Иваныч и тосковала Гульсаре, и умирал ямщик, и насмерть бились с атаманом Дутовым парни-краснозвездцы — здесь строится второй цех обжига. Вон над дощатой, успевшей побуреть под дождем и солнцем, под студеными и горячими ветрами оградой подымаются фермы, все выше и стены, и — если сдержит свое слово Панкратыч — будущей весной возникнет огромное здание, и оно тоже полыхнет в ночную степь, как полыхает сейчас огнями первый цех. И «ветераны» будут вспоминать, как мальчишками бегали на омут купаться через пустырь с глубокими водомоинами, мшистыми скальными кусками, дремучим бурьяном.
Ну, чем тебе не романтика?
Передай поклон родной матушке…
Родные матушки строителей не за тридевять земель, только перебежать мост, и на тебе — блинчики, пончики, борщи, лапша, охи, вздохи, двор, садик, кошка, собачка. Вот какая житуха у строителей славного завода. Не страна Лимония — ни подъемных, ни вольности общежитий, ни авралов, ни подвигов, ни породистых комаров, ни легендарных морозов, ни статей в газете «Правда».
Рустем прошел немного по тропе, потом свернул на дорожку, ведущую к стройучастку. Он увидел панелевоз, и шофер лежал в стороне на травке, прикрыв лицо кепкой, кран медленно нес над строительным мусором, над штабелями досок, над людьми, над стенами цеха белую посвечивающую на солнце панель.
День был на исходе, и это, видимо, последняя машина, она уедет, как только разгрузится, и на леса влезет сторож с огромной жердиной в руках и станет озирать окрестность, пока светло, и потом задаст храпака там же, на лесах, до утренней ясной зорьки.
Рустем искал взглядом Ильдара. Братишка позвонил днем в цех и сказал, что надо обязательно встретиться и что он будет ждать у проходной. Но у проходной он так и не появился.
Все-таки Рустем отыскал его. Тот стоял за глухой стеной, выходящей на пустырь, и с ним была целая команда, как-то угрюмо сплоченная, точно после крупного проигрыша.
— Привет, орлы, — сказал Рустем, подходя к ребятам.
— Дай закурить, — сказал Ильдар и протянул руку к пачке, и «орлы» протянули руки, Рустем выбросил опорожненную пачку.
— Что-нибудь случилось? — спросил Рустем, видя, с какой жадностью чадит команда.
— Вообще, я звонил Георгию Степановичу, но его не было, — сказал Ильдар.
— И тогда ты позвонил мне?
— Да, — немного смутился Ильдар. — Нам, знаешь, пришла в голову одна мысль. Нам, знаешь, тошно слушать, когда кричат: строительство второго цеха обжига — ударное дело. А какое ударное…
Команда усмехнулась скупой саркастической усмешкой.
— Что-то я не понимаю, — сказал Рустем.
— Да как же вы не понимаете! — горячо и поспешно воскликнул, по-видимому, центрофорвард, один из тех, над кем совершаются всяческие несправедливости на штрафной площадке и возмущения которых не без труда пресекает строгий судья. — Например, нам во как нужен раствор или кирпич… а шоферы разъезжаются на обед, а потом купаются…
Ф о р в а р д. Нам не доверяют монтировать панели.
Ф о р в а р д. Заставляют убирать мусор.
Х а в б е к. Давай, молодежь, давай!
Х а в б е к. Четыре часа, и лавочка закрывается — гуляй до утра.
— Так и состаришься, — мрачно сказал Ильдар, — и завод все будет строиться. Можно же… — Он воодушевился. — Можно же ночевать в палатках, обеды будут сюда возить. У тебя в столовых есть знакомые? А с Жанной ты хорошо дружишь?
— Но она может только играть и петь.
— Вот именно! — закричал центрофорвард. — Она будет петь, как Тамара Ханум! На открытой эстраде, вечером! И будут светить костры!..
— Вы с Петром Панкратычем говорили?
— Да-а, — кисло поморщился, махнул рукой Ильдар. — С ним разве договоришься. Вот если бы ты…
— Я как-нибудь скажу ему.
— Нет, нет, — испугался, заторопился Ильдар, — не как-нибудь, а сейчас. Ты все-таки… — Он помолчал, подбирая, по всей вероятности, лестное словцо, но так и не нашел. — Ты только смелее, чтобы он сразу хвост поджал.
Рустем улыбнулся. Ладно, идем, коль ты так веришь в могущество… ветерана!
Чуть в стороне от строящегося цеха ютилась будка на манер старых водопроводных будок, из кирпича, с дощатой легкой дверцей. Над дверцей висела жестяная табличка с надписью: «Нач. участка № 3».
Рустем вошел первым и услышал ликующий возглас:
— Вспомнил, господи, вспомнил друзей!
Ильдар рывком шагнул вперед и постучал кулаком по столу, как стучат сердитые начальники.
— Поговорим, Петр Панкратыч! В присутствии…
— Ветерана, — подсказал Рустем.
— О том же? — спросил Панкратов.
— О том же, — чрезвычайно сухо ответил Ильдар.
Панкратов сердито ткнул кулак в пухлую небритую щеку, задумался. И — глянул на Рустема.
— Ты в курсе?
— Примерно.
— Кто разрешит так работать? Кто станет обеды возить? Кто будет песенки петь? Кто будет платить за песенки? Но главное — для чего это? Кто нас торопит? Где та необходимость, ради которой стоит затевать сыр-бор?
— На Магнитострое так делали, — хмуро сказал Ильдар, — на мировом гиганте.
— Не знаешь ты, что такое был Магнитострой.
— Не знаю, — усмехнулся Ильдар. — Георгий Степанович — мой друг, и он работал на Магнитострое, и я не знаю… хе!
Панкратов промолчал.
— У нас же, знаете, какой будет мировой гигант! Вы только послушайте, что рассказывает Георгий Степанович!
— Н-ну, — бормотнул Панкратов, — я не мечтатель, рассказывать легенды не умею. А спросить могу: зачем? кому это нужно? Никому это не нужно.
— Кому это никому?
Панкратов хныкающим голосом пожаловался Рустему (и тот кивнул ему слегка):
— Мальчишки, ей-богу!..
Ильдар побледнел, отскочил к двери, крикнул оттуда:
— Не понимаете… не понимаете! Бюрократ… жирный бегемот! Мы все равно…
Панкратов зычно крикнул:
— Стой! Давайте, давайте! Пойте песенки, жгите костры, ночуйте на строительном мусоре!.. Давайте насаждайте романтику… гоните к чертовой матери бюрократов!..
Рустем близко подошел к Ильдару.
— В чем же все-таки смысл всего этого?
— Смысл, — печально сказал Ильдар, — смысл… Состаришься, пока завод построят. Я ведь человек, ведь правда?
— Ну-у, безусловно.
— А никакой ответственности, подбросил сотню кирпичей и домой…
Рустем умудренно улыбнулся:
— Нам в свое время тоже казалось — ничего не успеем, ничего не сделаем…
— Молчи! — крикнул Ильдар. — Молчи!
Рустем увидел пронзительно блестящие черные его глаза.
— Ты не понял, — сказал Ильдар с обидой. — Ты… не понял! Почему ты не понимаешь? Ты старше? Я молокосос? А почему понимает Георгий Степанович? Он строил Магнитку… он понимает…
— Хватит, — с досадой сказал Рустем.
— За что я должен уважать тебя, чему у тебя учиться? И вообще, кто ты?..
— Хватит! — взъярился Рустем.
— Не хватит! Таких в революцию… к стенке ставили!
Он пнул скамейку, и она упала, больно ударив Рустема по ноге, он сжал губы. Ильдар выбежал из будки.
— Каков, а? — пробормотал Рустем, растерянно глядя на Панкратова. — Что с ним прикажете делать?
— Выпороть. По праву старшего брата. Мне, между прочим, двадцать было, а меня пороли.
— Что за молодежь? Отчего они такие?
— Питание хорошее! — решительно сказал Панкратов, и тяжелые щеки его затряслись. — Питание хорошее, вон какие жеребята вымахали…
— Хрыч ты! — расхохотался Рустем. — Хрыч и балясник!
Панкратыч не согласился:
— Я не балясник. А в их годы я был сирота, правонарушитель, вши по мне бегали табунами.
— Как я понимаю, — без смеха сказал Рустем, — те насекомые благотворно на тебя воздействовали?
— Именно! Благотворно!
— Пошел к черту!
— Мы можем поссориться?
— С тобой трудно, почти невозможно поссориться.
Панкратов рассмеялся крепким жизнерадостным смехом.
— Хоп! — воскликнул он внезапно. — Будет им ударная стройка.
Рустем шагал дорожкой, ведущей к шоссе. Настроение у него было никудышное.
Жизнь несется сломя голову. И ты несешься сломя голову. Сломя голову, черт возьми! Делаешь то, делаешь се, иногда очень приятные и нужные, иногда просто необходимые дела… И вдруг тебе вопрос: кто ты? Пинков бы надавать этому мальчишке, чтобы знал, кому задавать наглые вопросы!
Ну, сказал бы ты потом, сев с ним рядом и хлопнув его промеж лопаток. Ну, как ты считаешь, можно выпендриваться перед старшим братом? Ах, ты с претензиями? Тебе хочется чувствовать причастность к Магнитке, причастность к космическим подвигам? Но мало ли чего нам хочется?
Дорожка кончилась, и он остановился. Мчались запыленные «МАЗы» и «ЯАЗы», деловитые «газики» беспокойного начальства.
Движение чуть приутихло, и он мог бы перейти на ту сторону шоссе, тронуться к реке тихой подветренной обочиной. Но что-то замедлился, тут «МАЗ» обрушил на него грохот, бензинный угар. В окошке мелькнула ослепительная улыбка шофера, парня, совсем паренечка, ну, никак он не старше Ильдара!
Вот те на, подумал Рустем, когда это вы, пацаны, успели выучиться на шоферов и стали водить «МАЗы», когда это вы успели стать строителями заводов? Ведь совсем вот недавно понурые возвращались мы из институтов, и жизнь впереди казалась неясной и черт знает что выкомаривали мы, восемнадцатилетние балбесы! А потом очухались. И целину поднимали, и электростанции строили, и заводы, и учились…
В общем, начинали жить, учились жить. А сейчас? Что-то не помню я, чтобы сказал себе: все, жизнь начата, и ты, приятель, взял ее в оборот — не помню. И прошагали десять трудовых годков, но все равно — «молодежь», «горячая голова», «не наломай дров, учись». А тут вон еще одна молодежь!
…Так стало быть, тебе хочется чувствовать причастность к Магнитке? Ты хочешь увидеть, ощутить те нити, что связывают тебя с Магниткой? А меня знать не хочешь? Так ты, шантрапа, имей в виду, что я и есть одна из нитей. К войне ты тоже хочешь чувствовать причастность? И опять меня — знать не знаю? Ну, вот что, братец, войну-то я знаю. Пусть ни я, ни ты не слыхали, как рвутся бомбы. Но вот Жанна слышала, и ей, между прочим, как и мне, было десять, когда кончилась война.
А раненых ты видел? Их везли в госпитали тихого нашего города. Отсюда они опять уходили воевать… И есть в городе, жившем далеко от войны, братское кладбище, там похоронены убитые войной парни. Там лежит мой старший брат, он получил осколок в легкие… В сорок пятом. А умер в пятидесятом.
Жизнь несется сломя голову. И натыкаешься вдруг на таких вот братцев. А ну, не мельтеши, прочь с дороги, мелюзга! А мелюзга вдруг ошарашивает тебя: таких, мол, в революцию к стенке ставили!
Ты знаешь, что было в революцию? Знай, полезно. Но знай и то, что старшие братья умели, например, месить и сушить и складывать в сарайчике кизяк. Возили из лесу шишки, вскапывали поле — двадцать соток! — и сажали картошку, а потом, осенью, возили ее на тачках, на горкомхозовских лошадках, на старых коровенках.
Все у нас было. Верили, разочаровывались. То во все лопатки бросались работать, то усаживались размышлять. То горячка, то хандра… Сейчас мы спокойны. Спокойно делаем, что положено, не спеша, с толком размышляем.
Э-э, скажешь ты, прошлые твои заботы…
У меня есть отец.
Мальчишки ждали отцов.
Был май, очень жаркое солнце стояло над степью, над Тихгородом, гремел оркестр, мальчишки бежали из всех улочек к центру, где гремели, сияли трубы и торжественно шагали солдаты.
Бежали мальчишки; спешили, задыхаясь, запрокидывая яркие расцветшие лица, девчата; шли женщины, старики, будто на встречу — отцов, женихов, братьев, тех, кто еще ехал поездом через всю Россию, кто служил еще и падал в глухих чужих улочках от выстрелов, кто пал уже, в сорок первом ли, в сорок пятом.
Старший брат Шамиль вышел за ворота, опираясь на палочку, — он и строевому шагу не успел обучиться, и совсем немного стрелял, и может быть, не убил ни одного врага и даже не ранил, а его ранили, и только по тем страданиям, которые он испытывал, он был наравне с теми, кто вдвое, а то и втрое старше его. А так — паренек, почти мальчишка.
— Идем смотреть солдат! — крикнул ему Рустем.
Шамиль повернул к нему истонченное мальчишеское лицо, глянул печальными мудрыми глазами и никак не отозвался…
Отец появился в один из летних дней, неожиданно и буднично. Мать услышала — и все услышали — шаги за дверью, по ступенькам. Он деловито поднимался по ступенькам, задержался перед той, что вышла одной стороной из паза, крякнул с неудовольствием, перешагнул худую ступеньку, перешагнул порог.
Мать протянула навстречу ему руки и приняла вещмешок, положила на лавку и опять протянула навстречу ему руки — сложенные вместе — он пожал обеими руками ее сложенные вместе руки, потом оглядел глазевших на него детей. Жанну, чужую незнакомую девчушку, погладил он по голове, и младшего своего любимца, Рустема; потом прошел в горницу, где лежал Шамиль, и солдаты обнялись, у обоих блеснули и долго не гасли слезы.
Продолжительное время сидели они вдвоем (отец отправил всех в переднюю), слышался тихий говор, сквозь дверные щели просачивался дым махорки, и Рустем помнит до сих пор то нетерпенье, с каким смотрел на дверь, страх, что приезд отца только померещился, и за дверью его нет, а только мерещится этот говор и терпкий махорочный запах.
И позже — Рустем замечал совсем не тайное, а может, и подчеркнутое дружелюбие отца к Шамилю. «Слушайся старшего брата», — как бы мимоходом, но с суровостью, которая застревала в памяти, говорил он. «Плов свари сыну», — приказывал он матери, а было известно, что риса в магазинах нет, и мать отправлялась на базар, послевоенный базар, а там не было только птичьего молока, было бы только чем платить, что дать в обмен.
Старший брат смущался. Вниманием он не был обойден, и суть заключалась не в том — он чувствовал, по-видимому, что его приучают быть мужчиной в доме, как велось в дедовских домах издавна.
А мать, чувствуя свою незащищенность — сын, казалось, уходит от нее, уходит — тянулась, все больше прикипала сердцем к младшему, который ничем не мог ее защитить, но т е п е р ь она не хотела силы, которая обороняла бы ее, но и оскорбляла.
По натуре отец был убежденный работяга, был хозяин семьи, и, как все, кто хорошо знал труд и оставил его на годы, чтобы научиться хорошо убивать врага, — как все, он испечалился по работе, по той, что сладка, а не отвратна душе. В два-три дня он привел в порядок все в доме и во дворе, что требовало починки, переделки. Затем устроился в контору по благоустройству, куда его приняли с большой охотой. Рабочий, умудренный войной человек, чему веским подтвержденьем ордена Славы всех трех степеней. Он оказался очень нужным; впрочем, и всегда человек нужен другому, но тогда, когда много погибло и вернулись те, кто тоже мог погибнуть, с особенной остротой почувствовалось, как человек нужен.
Отец много, не жалея себя, работал.
Не мог он не оценить ту нелегкую непривычную работу, которая выпала на долю жены, пока он воевал. И он сказал ей так:
— Ну, жена, спасибо тебе. Детей вырастила, выкормила, хозяйство сберегла. Не пропали. Спасибо.
Она стояла против него, тихо прикачивала головой и очень хорошо на него смотрела.
— Теперь давай жить, как жили. Хорошо мы жили… Вернулся хозяин.
Она молчала. Он удивленно спросил:
— Ты не радуешься?
Естественно и понятно стремление людей к жизни, какой она была до войны. Но мать не хотела в ту, прежнюю жизнь, в которой не было умелой и старательной работы для людей, грамот, медали, добрых слов и в которой она была хозяйкой дома, но хозяином жизни ее, ее детей был муж.
— Нет, — сказала она с испугом. — Нет, не могу я!
— Жена-а, — сказал он не то с укором, не то с горечью.
— Жена! — сказала она с жаром. — Но ведь я и мать… и дело знаю, спроси людей, скажут… человек я! Ведь не в доме одном живу я… в городе… не с тобой одним, с людьми…
Он мрачно молчал.
Все ему было привычно: и работа, и отношения с друзьями-товарищами и с недругами, и многое другое в мире, в котором он жил и в который входил теперь с легкостью и охотой, — все, кроме непокорства жены. Прежде жена появлялась в обществе мужчин только затем, чтобы поставить перед ними еду и чай и опять исчезнуть в кухне, а теперь она сидела вместе и наравне с мужчинами в президиумах, шла с ними с работы, решала какие-то дела, в которых если и не была запевалой, но без ее участия они, эти дела, пошли бы хуже.
Ну, может быть, кое в чем она не успевала в доме, кое-что делала без прежней ловкости и дотошности, ну, может быть, покрикивала иногда на домашних с той строгостью, которой за ней не замечалось прежде. Но причиной дальнейших, непонятных, злых каких-то отношений между ней и мужем было вовсе не это.
Ну, отец был работяга, что значит находился он в коллективе, товариществе людей, и понимал и силу, и ум товарищества и ценил и подчинялся этому, не видя, естественно, в этом никакого ущемления своего авторитета. Он верил, что для его друзей-товарищей, парней, мужчин, нет ничего такого, с чем бы они не сладили, чего бы не осилили. Но был у него другой мир, где первое слово было не за коллективом людей, а за ним одним, где он чувствовал себя не одним из хозяев, а единым хозяином (товарищи, в конце концов, могли в своем деле обойтись без него, одного) — этим миром был дом (здесь всё был он, и без него было никак нельзя). Может быть, уже сама мысль о том, что без него все пойдет прахом, услаждающе воздействовала на него.
Но главное, видно, было в другом, в том, что он не верил, что жена, тихо и смирно прожившая с ним столько лет, так много может. Исступленно убеждая себя, что прав он в своем неверии, в своей неправоте, он ревновал жену к мужчинам, товарищам ее — может, из-за кого-то из них она не хочет уходить с завода? Он сменил работу на другую, более тяжелую — доказать, что он гораздо больше м о ж е т, чем она. Он с болезненным каким-то рвением стал опекать и поучать детей, и советуя, и приказывая что-либо вопреки советам и приказам жены.
Детей он любил, но только сонных их трогала его ласковая рука. В остальное время он был суров, и мальчишки были послушны, покорны. А она в эти годы, пока его не было, не скрывала от них ни суровости, ни доброты.
Детей он любил, они об этом не знали.
А ее? Он бывал нежен и находил ласковые слова, и руки его были мягки, осторожны, когда мужская сила горячила его. А потом, как бы стыдясь какой-то своей оплошности, озлоблял себя, и ей было горько, и она уже не помнила ни ласковых слов, ни осторожных рук.
Может, он верил в ее силы, в то, что она может. Но скрывал от нее эту правду…
Однажды по какому-то незначительному поводу он ударил Рустема и опять занес руку, чтобы ударить.
— Не тронь! — сказала она. — Я не била их… Не тронь!
Он замер, узко сощурил глаза, точно всматриваясь, измеряя ту жизнь, что лежала между ними, пока он воевал. И опять занес руку, над ней.
— Стыдно мне будет очень… Не стерплю, — сказала она чьим-то (ее голос всегда был мягок и тих) жестким необоримым голосом и глядела прямо — глаза добрые, свои, чистые. И это соединение — злого решительного голоса и прежних, ее, не умеющих так быстро меняться глаз — остановило его. Он отступил.
Потом он ушел от них, жил с другой женщиной, вместе они уехали из Тихгорода. И долго его не было…
Рустем лежал на полу — они пришли из жаркого дня, и он повалился на коврик на полу, а Жанна кинула ему подушку, и он поймал ее и подложил под голову и позвал Жанну; их лица, плечи и руки были горячи от солнца; два окна, выходящие на улицу, были прикрыты ставнями, одно, во двор, приоткрыто, дверь распахнута, и понизу шел прохладный ветерок; когда лица, плечи и руки, нагретые солнцем, остыли, они обнялись в прохладной полутьме комнатки, и лица и руки загорячели опять; это была их ночь — он лежал на полу, и глаза его были прикрыты.
Она сидела возле, охватив голыми руками голые колени, как на пляже. Его протянутая вдоль туловища рука, загорелая дотемна и еще горячая, касалась ее бедра, и она боялась пошевелиться, чтобы не потревожить его.
Она долго не отнимала взгляда от его лица, но он даже не шевельнулся.
Хорошо я на него смотрю, подумала Жанна, хорошо и тихо смотрю, и это совсем не беспокоит его. Хорошая я жена, я всегда была твоей женой. Я всегда хотела к тебе…
Если бы Рустем приоткрыл глаза и увидел ее, он подумал бы, что она мечтает. Но нет: — так ей было хорошо теперь, что любой мечте, чтобы сравниться с ее теперешним ощущением, надо было бы стать сказкой. Она думала о том, как ей хорошо сейчас, и о прошлом («…чтобы не так мне удивляться, чтобы все это не казалось неправдой»).
Ехали чистым полем — давно, в дальней, другой жизни — ехали чистым полем, а небо было темное, громовое, обрушивало бомбы… мать несла ее чистым студеным полем, а сестренка Варя оставалась позади, на чистом студеном поле…
Заснеженный дворик, стылые, гремучие на ветру, деревца в садике, мирный беззвучный дым над домом, который не горит; она стоит у крыльца, тихая, уже не может плакать, а мать уже не в силах стоять, оперлась плечом на перила, плачет. Не похожий на украинских дедов старик в круглой невысокой шапке топтался в сенях и говорил что-то быстрое, сердитое высокой костлявой женщине. Сверкали черные глаза женщины, она замахивалась на старика костлявыми, в широких длинных рукавах, руками и сама же пригибалась, точно замахивались на нее.
Потом она сидела возле жаркой печки, добрый тихий мальчик обнимал ее за плечики и листал перед ней книгу…
Она всегда, в разлуке, думала о жизни, что будет впереди, с ним, — вот им двадцать пять, тридцать, сорок — вспоминала дни, годы, когда они жили в одном доме, и люди в тридцать казались пожилыми, а их молодость бесконечной.
Всякое у нас было, сказал Рустем.
Нет. Когда вместе — только хорошее. Было хорошее и была разлука. Больше ничего.
…Рустем открыл глаза и увидел ее.
— Я не спал, — сказал он. — Тебе не холодно?
— Нет, — сказала она, продолжая сидеть, как сидела.
— Полежи, — сказал он и сел, двинул подушку повыше. — Полежи, а я посижу возле тебя.
Она послушно легла и, улыбнувшись ему, прикрыла глаза. Он накинул на нее простыню, тонкая легкая ткань не сразу, осторожно облегла ей плечи, груди и ноги. (Ей почудилось, будто у самой кромки песчаного берега накатила на нее речная мягкая волна.)
Он смотрел на нее с нежной грустью человека, оберегающего другого, очень родного ему, слабого и беззащитного. Оттого, может, — слабого и беззащитного, — что ему всегда хотелось и всегда он готов был оберегать ее и защищать. Он осторожно повел руку к ней, погладил ее лицо и подумал, что она спит, как подумала ода, что он спит, когда он лежал и глаза его были прикрыты. Он встал, подошел к окну и, закурив, стал оглядывать комнату.
Это было неплохое жилье, но ему не нравилось. Ему нравилось бы любое, самое захудалое, где бы они жили вместе. И он стал думать об этом жилье так, как нравилось говорить о нем Жанне.
Вот уж месяц она живет в этой квартире, здесь дожелта скобленные полы, беленые известкой стены, три оконца и клены, кладущие вечерами на подоконник затихающие ветви. Здесь ей было спокойно, хорошо, квартирка имела отдельный вход и даже отдельную калитку. Иной бы зачах от тоски и тишины, но Жанну не пугала тишина. В этой тишине она думала, сюда, в эту тишину, приходил к ней Рустем, и они жили здесь — часы, день или ночь — и думали, как будут жить всегда.
«Я отдыхаю здесь, Рустем».
Она много думала в эти дни, много работала. Девчонки и мальчишки ее отдыхали, но она занималась со взрослыми, днем, а вечерами или на воскресенья выезжала с девчонками и мальчишками в села района, «возила» музыку.
И даже когда у нее звенело в ушах и сердце принималось вяло трепыхаться от усталости, даже когда тряслась со своими питомцами в грузовике по ухабам районных дорог, — даже тогда она отдыхала. От минувших лет, минувших страхов и печалей, от большей усталости.
Ей нравилось, что она одна и свободна, и нравилось знать, что за стеной живут Анна Платоновна, хозяйка, и ее внук Оська, и она не одна. Оська частенько шумел на дворе. Он был веселый, горластый, футболист. Он орал песни — «Бригантину», «Комсомольцы двадцатого года», про то, как «в тихой гавани, там корабли зажгли свои огни», дразнил бабку, к нему послушать музыку, записанную на магнитофон, ходили стильные девчонки.
…Рустем докурил сигарету и вернулся к Жанне, и как только он сел возле нее, она открыла глаза. Ему опять захотелось курить, и он вытряхнул из пачки сигарету и подошел к окну.
Он стоял у окна и курил, он курил медленно, раздумчиво. (Он как-то — это было после десятого, кажется, класса, давно, — купил огромную пачку «Казбека» и дома, стоя у окна, выкурил подряд три папиросы, быстро, лихо. И глядел на нее потом хмельно и забавно.)
Если бы Шамиля не взяли на фронт, подумала она внезапно с горечью, если бы его не ранило и вернулся бы он со здоровым легким, или, если бы тронутое пулей легкое зажило и не пришлось через многие годы оперировать его, или, если бы оперировала не мама, а другой хирург… Но мама была самым лучшим хирургом в городе, и мама была не посторонним человеком для Шамиля, мать Шамиля (мать Рустема!) называла ее сестрой.
РУСТЕМ: Хорошо жили наши матери. Друг дружку они называли, сестрами.
Когда мать долго не возвращалась с работы, Капитолина Ивановна посылала Шамиля встретить ее, а сама зажигала керосинку, и, пока на медленном огне подогревался суп, она сидела и держала перед собой книгу, и глаза ее слипались…
Нередко за Капитолиной Ивановной приезжали ночью из больницы. Тогда поднималась и мать. Она ждала свою сестру, кипятила чай, извлекала откуда-то из заветного своего тайника смородиновое варенье, и они пили чай и ложились уже под утро.
А матери рано на завод. Капитолина Ивановна ставила у изголовья будильник, и стоило ему зазвенеть — она надавливала пуговку, подымалась и тихо будила мать.
Но что случилось с моей матерью, когда умер брат?! Да, горе было сильным… Что случилось? Всегда верить, точно сестре, точно родному человеку, а однажды — нет! Она была умная и делила людей только на хороших и плохих. А тогда… кричала, что о н и, чужие люди, убили ее сына. Он воевал и не погиб на войне, а дома убили его… им было все равно, потому что они чужие люди.
— Ты же самый лучший врач, самый! — говорила потом Жанна.
— Я не самый лучший, — отвечала мама. — Но если бы даже самый лучший врач оперировал, все равно, все равно…
Щеки ее были бледны и спокойны, когда она пришла тогда из больницы, потом затряслись, когда мать Шамиля (мать Рустема!) стала кричать, что чужие, чужие!.. что нарочно, намеренно убила она ее сына, который воевал и не погиб на войне, а погиб здесь.
Жанна повезла парализованную постаревшую мать в Староконстантинов. Говорят, на старости лет людей тянет в места молодости. Матери было сорок два. Она чувствовала, наверно, что умрет… Жанна предложила ей поехать в Шепетовку, это совсем рядом, мама отказалась, и Жанна не настаивала. Чего ей вздумалось ехать в Шепетовку? Говорила она Рустему, что Староконстантинов — это совсем рядом с Шепетовкой, там родился Николай Островский, и они когда-нибудь обязательно поедут вместе в Староконстантинов, а оттуда — пешком до Шепетовки, все она там знает, помнит, хотя и была маленькая…
Как они жили там? Как везде люди жили тогда; не слишком нарядно одевалась, случалось, не слишком сытно ела; болела мама. Везде у всех кто-нибудь болеет, умирает, бывают печали. Она знала, почему умерла мама. Люди жили нелегко, но в горе они сплачивались, а у них… называли друг дружку сестрами, а в горе разошлись.
Трудно, но оказывается все-таки возможно и тогда жить. Это она поняла, это она открыла. Господи боже, это она открыла, и это было печальное открытие, и для этого ей надо было перенести все, что она перенесла.
И не иметь надежды. Белое зимнее страшное поле, под гулом, под взрывами, где осталась лежать сестренка Варя и сотни других девочек, стариков, женщин — это было горькой н е в о з в р а т н о й частью ее жизни… Веселые, ясные дни с Рустемом — были дорогой н е в о з в р а т н о й частью ее жизни.
Она бы, наверно, сошла с ума, если бы не вышла замуж. Это был случайный человек, внимательный, ласковый, любил ее, но это был не тот, не он, он ушел сам, и когда он ушел, она о п я т ь поняла, что это был случайный человек, не тот, не он, и она поняла, что есть только одно: искать и найти, быть вместе, найти — может быть, он уже не тот; нет, что-то от него, давнего, останется! и если все-таки другой? — все равно! — и это было уже предвестье надежды, тех дней, когда они оба, вместе, будут верить в лучшее, чего хотят и к чему идут люди в огромной доброй стране.
— Иди, Рустем. Уже поздно.
— Разве уже поздно? Мы ведь только что, кажется, вошли сюда, и на улице стоял зной.
— Иди, Рустем.
— Поцелую тебя и пойду.
— Поцелуй меня и иди. Я провожу тебя.
— Я еще раз тебя поцелую. Не провожай, не надо. «Я просто ушел по делам. И потом вернусь домой, с ю д а».
— До свидания.
— До свидания, Жанна. «Не надо говорить «до свидания».
…И потом вернусь домой, с ю д а.
Ночь была.
Плотный, окрепший от запахов полыни и чебреца, речной влаги и мокрого тальника ветер шел по улицам, над улицами, и замедлялся, сойдясь с плотной, но уже мертвеющей духотой исчезнувшего дня.
Выходили на небо, помаргивали звезды.
Рустем подошел к калитке и постоял с минуту, потом осторожно повернул кольцо, и оно не звякнуло; и калитка даже чуточным скрипом не скрипнула. С той же осторожностью он ступил на крыльцо и миновал сени и, не зажигая света, прошел в комнатку и лег, тихо раздевшись.
Он услышал короткий, неполный вздох матери. Он улыбнулся и затаил дыханье, ожидая, что она спросит: «Где был?», и он ответит, как всегда отвечал, что-нибудь вроде: «Да-а, с ребятами гуляли», «Да-а, проводили девчонок». А потом уснет, вздохнув еще раз, но уже успокаиваясь, освобождаясь от своих ей одной ведомых мыслей; и он уснет, подумав напоследок: ну чего это всегда она не уснет, когда его нет, ведь ничего с ним не случится; он парень спокойный, ну, а если что уж там подвернется злое в темной улочке — он, будь здоров, не поддастся!
Ну, обо всем том она знает и теперь она не боится за него, как за мальчишку семнадцати лет. Вот о чем она думает-боится: а с кем это он бродит по ночам? Не вертихвостка ли, у которой мокро намазанные краской губы, а на голове целая копешка красных волос, а ягодицы с кулачки и тоненькая юбочка бесстыдно липнет к ним? да и гуляет ли он всамделе с девушкой, есть ли она у него, господи?
Ох, смешные старушечьи разговоры доводится слушать иногда Рустему! Зайдет к матери подружка Гульниса. «Почайничать я к тебе», — замогильным голосом скажет тетка Гульниса, черная грусть на лице.
«Что ты такая?» — спросит мать.
«Уф, алла, прежде времени сойду я в могилу! — скажет подружка. — С сыном я ссорюсь, плохая у меня жизнь. Да как же… да стыдно перед людьми… двадцать шесть парню, а без жены».
«Чего ссориться-то, — скажет мать, — хороший у тебя сын».
«Хороший! Оттого и ссорюсь, что душа у меня сын. Так чего ему собственные колени обнимать… Уж как бы ему сладко было жену обнять!..» — И всхлипнет тетка Гульниса.
Рустему не утерпеть — он хохочет.
«Молчи, ирод! — трясет сухим кулачком соседка. — И от тебя мать радости не видит!»
Но вот сын тетки Гульнисы женился. Заходит она почаевничать.
«Что-то ругалась ты шибко со снохой, — говорит мать.
«У-у! — обрадованно воскликнет соседка. — Слава богу, и ругани хватает, и всего… Внука вот жду. Слава богу, хорошая у меня жизнь!»
Сиротливым взглядом смотрит мать на свою подружку.
…Опять он услышал неполный, прерывистый вздох матери. Он завозился на кровати, хлопнул одеялом.
— Мама, — окликнул он тихо, — мама…
Она не ответила.
Спит, подумал он тревожно, спит? Ведь не спит!..
Послушай, что я тебе скажу о Жанне, о нас, как я хочу вернуть мой вчерашний, мой лучший день, может быть, самое лучшее из того, что вообще когда-нибудь будет.
А для матери в прошлом — слепая обида, смерть и еще одна смерть.
Очень все не просто.
— Гора с горой не сходится, — произнес Панкратов, мрачновато посмеиваясь, — а человек с человеком всегда. В особенности, если в огромном государстве всего два арматурно-изоляторных завода и эти человеки оба специалисты по изоляторам.
Минорное настроение захватывало иногда Панкратова в самые неподходящие моменты и в местах, плохо приспособленных для каких-либо душевных излияний. Они сидели в одном из кабинетов заводской конторы, был уже шестой час, контора пустовала, только у себя сидел Галкин и говорил по телефону с Челябинском, у себя сидел Мусавиров и ждал, когда будет можно зайти к директору обсудить вопрос о переходе на полную нагрузку туннельной печи.
Рустем с Панкратовым тоже были приглашены на совет.
— Ну-ну, — сказал Рустем, легонько подбадривая Панкратова, но глядя, однако, не на него, а в окно. Над городскими крышами в сумеречном воздухе посвечивал минарет мечети. Заводской дым, в безветрии сбитый очень плотно и похожий на черную грозовую тучу, тащился в сторону города.
— Два завода, — повторил Панкратов. — Ты, конечно, помнишь, какие стояли здесь мастерские? Там-то родилась, — он помолчал торжественно и печально, — родилась и погибла огромная идея Георгия Степановича Галкина. Может быть, давно бы у нас изготовлялись стеклянные изоляторы… впрочем, специфики я не знаю и не знаю, что бы там изготовлялось. Но наверняка — идея была огромная! Она погибла…
— Но жив творец, — сказал Рустем. Дым окутал минарет мечети. Полумесяц посвечивал едва-едва. — А кто же второй спец?
— Да и творцу всяко приходилось. — Панкратов резко замахал рукой.
— И не пропала, кажется, идея. Кто же второй спец?
— Самый подлый народ не трусы, не завистники и не бездарности. Кто хвост по ветру держит — вот кто самый подлый!.. — Он опять мрачновато посмеялся. — Быть всегда правым, никогда не ошибаться — это ли не уютно? У Мусавирова голова варит…
— И они опять могут работать вместе? — потрясение воскликнул Рустем. — Теперь, когда мечта Галкина о славном заводе…
— Он может все.
— Да не он! Георгий Степанович! Как он может спокойно ходить, жить, когда его вражина под боком?
— А что же ему делать?
— Снести ему башку!
— Я не уверен, что чувство мести — наилучшее чувство.
— Это честное чувство!
— Все дело в том, что это, как ты говоришь, честное чувство кормится только нашими невзгодами. Всегда, когда нам трудно, когда несправедливые люди теснят нас — всегда нам кажется: минует это время, наберемся сил — глотки им станем рвать. И вот нам легче, лучше, прежние враги безопасны, и мы даже перестаем обращать на них внимание.
— Все кажется логичным, и так бывает в жизни, — сказал Рустем, — но все это чепуха!
— Допустим, — согласился Панкратов. — Допустим, — повторил он тупо. — Но хватит ли сил? Он не молод, обременен заботами. Хватит ли теперь у него сил на это, как ты говоришь, честное чувство? Да и самой ли первой оно необходимости, это чувство?
— Сил хватит честному человеку.
— Честному человеку всегда чего-нибудь не хватает, — сказал Панкратов.
— Но честному человеку не надо внушать себе… себе и другим гадких мыслей!
— Зря ты звал меня, Степанович, — сказал Панкратов, — зря, потому что ни бельмеса не смыслю я в ваших арматурных делах. Я строитель.
— У Панкратыча опыт большой, — сказал Рустем, — он у себя ударную стройку разворачивает. На полную нагрузку!
— Но нам такой шум ни к чему, — сказал Мусавиров, медленно оглядывая всех, кто находился в эту минуту в директорском кабинете.
А здесь были еще начальник цеха Варакосов, старый, с больным сердцем, инженеры из техотдела, и среди них два очкарика. Очкарики принадлежали к тем молодым людям, которые слишком пренебрежительно говорят о том, что есть, но с восторгом о грядущем и имеют явное расположение к мудрым шефам, иные не делая из этого тайны, иные скрывая. Но один из них, чем дальше, тем больше, утверждался в этом своем качестве (к нему очень шло прозвище «Оптимист»), второй, наоборот, из восторженного юноши превращался в свою противоположность. Этого Рустем называл про себя «Пессимистом».
Так вот, когда Мусавиров сказал, что такой шум не нужен, Пессимист глянул на него упирающимся взглядом, даже стекла очков посветили в сторону начальства тускло. Оптимист — очень заинтересованно, стекла очков сверкнули лучезарненько.
— Ну, приступим, — пригласил Галкин, и оба очкарика придвинулись к нему ближе, подтолкнули, один и другой, раскрытые папки. И Пессимист с хмурым видом стал тискать пальцами мясистый, зловеще краснеющий нос. Оптимист уставился на Мусавирова.
— Приступим, — повторил Галкин.
Речь шла о том, что новый, выросший на месте прежних мастерских, завод действует десять лет, и даже на самом трудном участке, в цехе обжига, работают люди, мастерски знающие свое дело.
— Например, Бахтияров, — вставил Мусавиров, и Оптимист дружелюбно посверкал очками в сторону Рустема.
— У вас тут не чествование передовиков, — сказал Галкин, и Пессимист одобрительно хмыкнул.
…Одновременно строится второй цех обжига, который будет закончен, должен быть закончен (кивок в сторону Панкратова) к будущей весне! Во что бы то ни стало надо добиться, чтобы этот цех стал экспериментальным — пора, пора браться за изготовление изоляторов из стекла…
— Стеклянные более чем в два раза дешевле фарфоровых, — заметил Пессимист.
— Они более диэлектрики, чем фарфоровые, — заметил Оптимист.
Всё, всё!.. Сама жизнь настоятельно требует этого. Представьте себе, сколько могучих электростанций строится в стране, на сколько тысяч километров зашагают по просторам Союза высоковольтные линии! Наши изоляторы нужны, они должны быть дешевыми, легкими, прочными, изящными. Как радостно будет знать нашим парнишкам, что их изоляторы ждут на больших пространствах Сибири, Казахстана…
— Вы уклоняетесь в область эмоций, Георгий Степанович, — улыбнулся Пессимист.
Но вот что говорят в министерстве: куда вам до экспериментального цеха и продукции нового качества, вы с одной-то печью не можете справиться, она у вас восемь часов стоит на холостом нагреве…
— Это головотяпство — впустую греть туннельную печь, — буркнул Пессимист.
— Что делать? — умудренно заметил Оптимист. — Что делать?
Надо переходить на трехсменную работу. Но опять нам говорят: нет достаточного количества квалифицированных кадров, пойдут аварии за аварией, и загубите единственную действующую печь. Вот задача: мы обязаны доказать, что можем на полную мощность использовать печь. Мы в состоянии это сделать. Если не докажем — нас спросят: как же вы собираетесь вводить в эксплуатацию второй цех, вторую печь, если одну не в состоянии загрузить полностью?
Дожидаться такого вопроса не следует, ибо за ним может последовать временная консервация строительства; если даже и нет, то нам все равно не позволят экспериментировать. Учтите, второй цех — наше будущее…
— Первое слово, — Галкин глянул на Рустема, — первое слово самому молодому.
Да-а, подумал Рустем, плохо все это может обернуться: не готовы все-таки люди, что это пополнение — мальчишки, у них нет опыта, и слабы они пока в коленках. Значит, основная нагрузка падет на тех, кто «мастерски» знает свое дело.
— Что-то долго раздумываете, — сказал Мусавиров.
Рустем пристально посмотрел на него и продолжал молчать.
А как считает он, подумал Рустем, как он относится к этому? Непонятно. Хитрит?
Черта с два, подумал он весело, я тоже буду хитрить! И что бы там ни стало, буду за Георгия Степановича!
— Конечно, — начал он медленно, — в конце концов печь должна работать на полную мощность независимо от того, подготовились мы хорошо или нет…
Не то я говорю, подумал Рустем.
Мусавиров улыбнулся и сказал:
— Действовать должна, но в зависимости от того, как мы подготовились. А подготовились мы неплохо. У нас достаточно рабочих, которые прошли подготовку на Славянском заводе. Сейчас некоторые из них заняты в сушильном отделении, где с успехом могли бы работать женщины.
— Так вы «за»? — воскликнул Рустем.
— Да, — ответил Мусавиров. — Решение Георгия Степановича продумано, да и мой собственный опыт позволяет мне быть уверенным.
Эге, усмехнулся Рустем про себя, не умеешь хитрить, молодой человек! А не умеешь, так и нечего учиться этой пакости. Надо по-честному!
Он почувствовал себя спокойным, уверенным.
— Хорошо, — сказал он, — хорошо. Пусть рабочих достаточно, но этим рабочим по восемнадцать, у них нет еще опыта — они всего по нескольку месяцев работают, да и то не на печах — у них нет опыта вообще… ну, жизненного. И если они спасуют, если им надоест это и станут уходить с завода, их ведь не удержишь. А заменить будет некем. — Он передохнул, глянул на Галкина, тот слушал заинтересованно и прикачивал даже головой, мягко улыбаясь. Это смутило Рустема. — А перерабатывать придется старшим обжигальщикам, — продолжил он вяло, — и перерабатывать изо дня в день.
— Не так уж много и долго придется вам перерабатывать, — перебил Мусавиров. — Ребятки наберутся опыта, и вскоре же можно будет наиболее толковых поставить старшими обжигальщиками.
Рустем опять глянул на Галкина, и опять смутило его отношение директора к тому, что здесь происходило. Он слушал внимательно, но не смотрел в сторону инженера, и лицо его было печально, точно Мусавиров ругал его.
— А станут ребята уходить с завода или нет, — говорил между тем Мусавиров, — то это, на мой взгляд, чисто психологическая сторона дела. Правда, это тоже важно, — добавил он.
— Убегать, пожалуй, не станут, — нерешительно сказал Варакосов.
— У меня вон ребята сами требуют двухсменной работы, — сказал Панкратов, — капитан в особенности. Чувствуется твое влияние, Георгий Степанович, а?
— Да-да, — равнодушно сказал Галкин, — пожалуй.
— Надо подождать, — сказал Рустем, — надо подождать, Георгий Степанович, пока еще одну группу не обучим в Славянске. Вас же министерство не торопит? И ругать не станут, если мы повременим.
— Но если мы повременим, то экспериментального цеха не будет, — веско сказал Оптимист, и Мусавиров качнул головой.
— Если удачно перейдем на полную нагрузку печи, ругать не станут, — сказал Пессимист, глядя перед собой в стол. — И тогда будет экспериментальный цех. Давайте по существу…
— Вот именно! — воскликнул Оптимист, но перехватил строгий взгляд Мусавирова и смолк.
— У меня вот какие данные и вот какие соображения. — Пессимист вынул бумаги из папки и стал докладывать, сколько ребят можно будет перевести с других участков к печи и по сколько часов придется перерабатывать поначалу, пока все не устроится, старшим обжигальщикам и тем ребятам, что имеют опыт.
— А ребят можно обучать и у нас, — сказал Мусавиров, — нечего возить за тридевять земель, надо свою базу создавать. Да она и есть, своя база.
— База-то, пожалуй, хреновая, — сказал Варакосов.
РУСТЕМ: Несколько и разумных, и всяких голов озабочены одним делом, и его надо решить, и ты знаешь, что в случае неудачи не тебе расхлебывать кашу. Но ты берись за дело вместе с другими, так, будто кивать потом будет не на кого и расхлебывать кашу будешь именно ты… Вот тогда ты почувствуешь, что такое ответственность!
Н-да, ясно, почувствуешь, если т е б е отвечать. А если Галкину или Варакосову, или Мусавирову, или одному из очкариков?..
Разум — отличная штука. В твоем возрасте, парень, человек должен иметь здравый разум, но и о своем сердце ты должен знать чуть побольше, чем то, что оно перекачивает фантастическое количество литров крови…
Он внятно и, пожалуй, чрезмерно громко сказал:
— Георгий Степанович, я считаю, что переход на трехсменную работу дело реальное.
— Реальное, — оживился Галкин, — и тогда реальностью станет второй цех, все наше… да что уж вы — разве же вы не думаете о том же!
Я думаю о том же. Верю. Пусть я ошибусь потом. Но сперва я хочу поверить. А потом пусть я ошибусь.
— Но мы собрались не для того, чтобы кто-то один заявлял: я считаю, — сказал Оптимист.
Рустем проследил, куда сверкнули очки Оптимиста, и увидел недовольное лицо главного инженера.
— Мы собрались, чтобы услышать мнение каждого, — резким голосом сказал Мусавиров.
— Вот именно! — одобрительно засмеялся Пессимист, и очки его насмешливо посветили не то в сторону своего коллеги-очкарика, не то в сторону главного; инженера.
Совещание решило дать туннельной печи полную: нагрузку.
Только Варакосов качал головой и говорил:
— Дело-то, конечно, нужное…
Когда Рустем с Панкратовым вышли из проходной, была ночь. Звезды мерцали над степью, над заводом и городом. Теплая пахучая тишина стояла над бурьянным пустырем, за нею скорее угадывался, чем слышался, шелест бегучей речной воды.
— Пива хочется, — сказал Панкратов. — Засиделись, павильон в саду закрыт.
— Не понял я сегодня ни черта, — сказал Рустем. — Чего он защищал так директора? Боится, может?
— Жизнь и без того сложна, а ты еще усложняешь, — посмеялся Панкратов. — Ведь легче предположить гораздо более возможное: всякое бывает в жизни, а потом люди бережней относятся друг к другу. И на хрена тогда твое честное чувство мести.
— Проще — лучше?
— Не желаю философствовать, — решительно сказал Панкратов, — а предположить могу, что и не забыл Степаныч ничего и башку бы ему не прочь снести. Только не двужильный все-таки он человек. Забот у него — во как!
— А нет ли тут подвоха?
— Да нет, — отмахнулся Панкратов. — Во всей этой затее есть одна заковыка. Старшим обжигальщикам, конкретно вот тебе, придется тащить на себе третью смену. Ты живой человек, ты потребуешь гроши за эту самую смену. А там, — он ткнул пальцем куда-то вверх, — там подивятся: откуда такие заработки у ваших обжигальщиков?
— А если конкретно я не потребую?
— Тогда немалая экономия фонда зарплаты. Там подивятся: за счет чего? Если производительность труда так повысили — гони передовой опыт. А опыта — тю-тю! Ты понял?
— Ну, эта рогулька не страшная.
— Я сказал — заковыка.
— Очень важно?
— Все важно.
Рустем сказал:
— Молодец все-таки Галкин!
Панкратов обрадовался:
— Во-во! Зачем же ему быть таким… как один молодой человек, и проповедовать чест-но-е чувство мести? Забот у него — во как!
— Опять ты из библии! — возмутился Рустем. — Чепуха это!
— Молокосос ты еще.
— Когда я повзрослею, тебе придется принять иное положение.
— То есть?
— Чтобы хвост тебе не завернуло ветром.
— Но-но! — Глаза Панкратова злобно сверкнули.
— Ого!
— Не трогай меня — и до гроба будем вместе пиво пить.
Рустем не ответил.
— Женя, Женечка! — звала Анна Платоновна.
— Ее, может, нет дома, — услышала Жанна голос Оськи.
— Же-ня! Женечка-а!
— Да ты что, бабка, горланишь! Может, она с парнем заперлась.
— Ее дело, с кем запираться…
Жанна выбежала на крыльцо и закричала во двор Платоновне:
— Дома я, Анна Платоновна!
Оська что есть духу кинулся в сарайчик, и оттуда вскоре загремела музыка. Старуха бросила веником в открытую дверь сарайчика и прокричала Жанне:
— Ребята к тебе! В калитку пошли, в калитку!
Вот тебе на! Гости к ней, а она считала, что только Рустем знает дорогу к ее жилью.
Вошли Ильдар и стройная, важно ступающая девочка.
— Вот хорошо! — сказала Жанна, идя навстречу им. — Вот хорошо-то!
— Здравствуйте, — конфузливо сказал Ильдар, кивнул в сторону девочки, — это Ира… Мы, собственно, гуляли, и у нас, собственно, мероприятие намечается… Ресторан у нас, сами знаете, какой, но если нет другого…
Вот чудаки, подумала Жанна, чего им вздумалось в ресторан меня тащить? Но почему бы не пойти, заняли бы столик на четверых и сидели бы, болтали, и выпить она не прочь.
— А почему он не пришел? — спросила она.
— Кто? — спросил Ильдар, глаза его настороженно блеснули; он, конечно, понял сразу, о ком она спрашивает.
— Я не против, — сказала Жанна, — но почему не пришел Рустем?
— Я не знаю, — сказал Ильдар, глядя поверх ее головы, — я не знаю.
Хорошие ребята, чудаки ребята! Пойду я с ними в ресторан. Зря Рустем пренебрегает младшим поколением…
— Я только переоденусь, — сказала она, — я быстро.
Она убежала в дом и быстро появилась опять и сказала:
— Вы очень быстро, — сказала Ира. — Для девушки это очень быстро.
— Этой девушке под тридцать.
— Вы удивительно сохранили себя. Вашей талии можно позавидовать.
Жанна улыбнулась:
— В вашем возрасте, Ирочка, ничему не завидуют.
Они вышли из калитки.
— Что сказать, если придет тот черный? — крикнула в окно Платоновна.
— Скажите, что ему будет плохо, — ответила Жанна.
— Вы, как видно, без предрассудков, — сказала Ира.
Это очень многозначительно прозвучало. О-о, что-то такое, в чем только женщины могут понять друг дружку.
— Я без предрассудков, — со смехом ответила Жанна.
Широко, тяжко держа на себе густую листву, стояли старые тополя по обеим сторонам улицы и скрывали низкие домишки. Громадные опоры высоковольтной линии вздымались высоко и странно над низким городом, над пылью, тишиной.
— Чудаки в горисполкоме решили спилить старые тополя, — сказал Ильдар. — Домики скоро снесут, тополя спилят… Будут большие дома, но будет все не то.
— Обратите внимание, какой сентиментальный, — сказала Ира. — Но ведь это необходимость!
— Не люблю это слово — необходимость! — зло сказал Ильдар.
— Впервые слышу, — сказала Ира. — И пожалуйста, не устраивай мне сцен.
Совсем он ничего не устраивает, подумала Жанна, а ей хочется сцен, и она говорит: не устраивай сцен.
— При чем здесь сцены, — вяло, отчужденно говорит Ильдар. — Очень мне нужно…
— Уеду я, — отчужденным, но очень напряженным голосом говорит Ира.
Ильдар смотрит на нее насупясь, потом бегло взглядывает на Жанну. И опять — на нес.
— Я тебе скажу… я скажу…
— Только не про то, как ваш заводец станет знаменитым, а «Зарево» — чемпионом страны!
Ильдар опять бегло взглядывает на Жанну и в смущеньи кусает губы.
— Тебе нужно про таежные дебри, про волков и медведей, — говорит он наконец.
— Ведь для молодых, — Ира поворачивается к Жанне, — ведь для молодых естественны поиски, устремления, и они отправляются в далекие города, в такие места!.. — Она замолкает, ошеломленная, может, только на миг блеснувшим необыкновенным виденьем. — Вот вы, Жанна, разве вы не уезжали из Тихгорода?
— Я уезжала, — сказала Жанна, — я уезжала.
Сидела бы я дома, подумала она грустно, сидела бы и мечтала по-старушечьи. Неосмысленное сумбурное раздражение подымалось в ней, но… понимала она — было бы смешно обратить его против девчонки.
ИРА. Один знакомый пилот мне говорил: в этом Тихгороде смертельная скука…
ИЛЬДАР. Эти татушники надоели мне во как!
ИРА. Теперь он в Норильске. А другие во Владивостоке, Ташкенте…
ИЛЬДАР. Ташкент — город хлебный! Я это знаю сто лет. Я сто лет знаю дураков, которым смертельно скучно в Тихгороде.
ИРА. Ты хуже старика. Папа, например, понимает меня.
ИЛЬДАР. Он понимает слово — необходимость.
ИРА. Он понимает все.
ИЛЬДАР. И смотрит на меня, как на калеку! А я хочу… работать в таком цехе… и чтобы у меня все было, как, например, у Георгия Степановича.
Жанна осторожно спросила:
— А ты знаешь, как было у Георгия Степановича?
— Я-то? Мы как-никак друзья, я все о нем знаю. Например, ехали они Магнитку строить, доехали до Карталов — и стоп — кончилась дорога. Так они что — стали дорогу строить, так до самой Магнитки и дотянули. Я не знаю! Я знаю, Орджоникидзе орден ему вручал.
— Давно-о это было, — сказала Ира.
— Давно? — переспросил Ильдар и задумался. — Ну и что, — сказал он потом. — Было. Все равно было.
Давно было, подумала Жанна. Что-то в чьей-то давней, дальней жизни было. Кое-что и у тебя было, о чем бы они тоже сказали — давно-о.
Давно, в дальней, другой жизни!..
Она поглядела на Ильдара. Все злится. Умный мальчишка, чего он злится? (Она поглядела на девочку.) А в ее годы, пожалуй, я не очень-то умела соображать, рассуждать. Да и теперь, и в этот момент не слишком я удачно рассуждаю с ними. Молчу. Кто это сказал, что семнадцать-восемнадцать — это бездарный возраст? А что это за возраст — двадцать восемь? Ну, деятельный, сильный, не слишком глупый, чтобы творить глупости, но и не слишком умный, чтобы содеять что-то умное.
Для юнцов ты «нашенская девка», ну, а сама-то ты знаешь — какая там нашенская; их веселые заботы или, наоборот, трагические заботы совсем, совсем не походят на твои заботы. А с теми, у кого позади не один десяток лет, и забот, и счастья, и разного, у кого волосы белым-белы, с теми ты чувствуешь себя уютней, понятнее, лучше. Но для тех ты — «молодежь», «какие ваши годы» и так далее.
Мудрить-то особенно ни к чему, люди мудрят, когда им печально, когда они бессильны или злы. Разве я печальна? Или зла? Или все у меня плохо? Да все у тебя хорошо. Просто… то, что было, например, у тебя — для девочки история… а тебе под тридцать, и всякое у тебя было!
Окна ресторана были открыты. Ветер колыхал длинные занавески. Там пели и кричали. В дверях их остановил высокий сухой дедушка и сказал, что в ресторан нельзя, там празднуется чья-то свадьба.
Ира пожала плечами, Ильдар страшно огорчился, было бесполезно ругаться, но он поругался с дедушкой. Жанна вздохнула облегченно: ну и ладно, нечего ей рассиживаться по ресторанам.
Они вышли на улицу.
Ильдар, он так смутился, стал извиняться — вы же знаете, какой у нас ресторан… кто знал, какая-то свадьба… а он по делу, это важно, это нужно для парней и девчат, комсомольцев, понимаете? — ударная стройка, а Жанну знают, как она играет и как поет; очень просят, понимаете: ночь, костры, эстрада, и она будет петь, как Тамара Ханум… очень просят.
— Хорошо, — сказала Жанна, — хорошо. Я пойду.
— Вас проводить?
— Не надо, — сказала она.
Дедушку у входа осаждали между тем какие-то забулдыги, совали деньги и молили вынести из буфета вина. И один — стоял в стороне, хмельно навалившись плечом на стену и цепким упорным взглядом смотрел на дедушку. Потом вынул деньги из кармашка для часов и, растолкав просителей, шагнул к швейцару.
— Петрович! Вынеси!
Старик глянул на него и тихонько ахнул:
— Гариф! — И взял трешку, и пошел, и вынес. — Вот ведь, а? Держи. Годков сколько, а?
Но тот уже спустился по каменным ступеням и открывал тяжелую дверь…
— Ну, идем, — сказал молоденький плечистый дружинник, — идем-ка, папаша.
— Не пойду. Как ты обращаешься? Я воевал… орден Славы.
— Знаю, знаю. Мешками кровь проливал.
— Мешками?.. Дурак ты.
— Вот уж и ругаться. Отдохнуть тебе надо. Будешь упираться — сграбастаю и унесу.
— Ты где… это самое… дурак такой, работаешь? На арматурном?
— На арматурном. Ну? — Парень постоял, подумал и вдруг схватил его поперек туловища и пронес несколько шагов, затем поставил на ноги и, мягко подталкивая в спину, повел в отделение милиции.
Навстречу шел сержант милиции.
— Ты куда его? — спросил он дружинника.
— Ясно, куда, — ответил тот.
— Не надо, пусть идет. Ступай, Гариф, домой.
— Умный какой… Я скажу, кто ты всамделе.
— Ступай, ступай.
Они шли по мосту, горели фонари, свет их отражался недвижно в воде, далеко внизу. Вдруг фонари погасли, и темное небо опустилось низко, и как бы поднялась к ногам темная вода. Стал виден пролегший в степи сильный прямой луч.
— Идем в степь, — сказал Ильдар.
— Ночь уже, — ответила Ира. — Постоим здесь, скоро зажгутся фонари.
— Ничего я не могу, — сказал он с отчаяньем, — ничего не умею.
— Совсем немного тебе хочется, и то ты не можешь, не умеешь.
— Ничего ты не понимаешь. Обидно… даже не сумел поговорить с умным человеком.
— Это тебе кажется.
— Что кажется?
— Тебе только кажется, что взрослые умнее. Это потому, что говорят они всегда о прошлой жизни.
— Это хорошо.
— Что говорят о прошлой жизни?
— Не знаю. Что они умнее, — сказал он. — Идем в степь. Там можно посидеть, там есть валун.
— Какой еще валун?
— Ка-мень! — сказал он. — Серый, холодный, в пять пудов, как проклятая любовь, из камня… ка-мень!
— Ой, какую ты чушь несешь!
— Какую я несу чушь!.. В институт я поеду учиться. В Свердловск.
— Набираться ума?
— Нет. Там тысячи красивых девчонок…
— Тысячи! Не так-то уж много в этом мире красивых. Уродин больше.
— Пойдем в степь. — Он нашел ее руку и обнял ее своей ладонью. — Ты не сердишься на меня? Я ведь все вру, про красивых девчонок.
— Конечно, врешь.
— Я все вру, — упавшим голосом повторил он. — А поеду я в Славянск, — говорил он, словно бредил, — в Славянск, на обжигальщика учиться.
— Какой Славянск? Есть такой город?
— Есть такой город… Я все вру. И ничего не могу, ничего не умею.
Фонари все не зажигались, сильный прямой луч стлался по степи; он звал ее в степь.
— Идем в степь, — тосковал он, — идем в степь…
Он видел предрассветную полутьму и валун, там сидели Рустем и Жанна, и они, казалось, были очень счастливые.
Бежал мальчик и звонко звал: «Джульбарс, Джульбарс!». Маленькая облезлая собачонка семенила за мальчиком.
У водопроводной колонки стояли две пожилые татарки и разговаривали.
На скамейке у низкого тихого домика сидели татушник и девушка. Татушник был в темно-синем, с иголочки, кителе, околыш форменной фуражки нарядно посвечивал.
Жанна шла медленно, и все она видела, все на свете было мирно и хорошо.
— Анна Платоновна, тот черный не приходил? — крикнула Жанна. Анна Платоновна ходила у себя во дворике.
— Не приходил, — крикнула она. — Больно ты тревожная. Придет.
Она вошла в комнатку, зажгла в комнатке свет: одна…
Матери что-то нездоровилось, она и с работы пришла раньше (работала она когда-то на заводе, ушла на стройку — здесь легче, на вольном степном воздухе, — бригадиром стала, а силы помаленьку уходят, и теперь она мотористка, это самая нетрудная работа, и все равно матери тяжело). Рустем сегодня отдыхал, он приготовил настоящий ужин, вскипятил чай, но есть она не стала.
— Ну, а чаю, — сказал он, — чаю попьешь? Я тебе налью и себе, хочу с тобой почайничать.
— Уставать я стала, — сказала мать. — Могла бы еще поработать. Уставать стала.
— Ты еще поработаешь, мама. Но если тебе положена пенсия и если сын, в конце концов, зарабатывает кучу денег, то почему бы тебе не узнать счастья от своего сына. Как это у нас старушки желают? — узнать счастья от своих детей!
— Ты у меня хороший сын. Умный, работящий.
— Я бы женился, мама, внука бы тебе преподнесли — ахнула бы!
Она закивала головой, платок сполз ей на плечи.
— Мама, ты хочешь, чтобы я женился на татарке?
— Ты у меня хороший сын, — повторила она и замолчала надолго.
Что-то больно тронуло в нем долгое ее молчанье, и он порывисто взял ее руку и, приложив, притиснув ее ко лбу, к глазам, сказал быстрым тихим шепотом:
— Я все сделаю так… как ты хочешь, как тебе лучше!..
— Не знаю. — Она покачала головой. — А я… может, старая, может… не знаю. Только хочется мне со снохой — родным человеком она мне станет, дочкой — хочется мне с родным человеком говорить на родном языке. Может, очень я старая…
Она знает, подумал он, она знает, что Жанна здесь.
Ведь как хорошо ты говорила с той, кого сестрой называла. Ты умная, как умно ты сказала сейчас о родном человеке, о дочке… Ведь Жанна была тебе как дочь. Как умно, как хорошо могла бы ты сказать хоть немного о Жанне!
— Как решишь, пусть так и будет, — услышал он и подумал, что не-ет, нет, тут он с а м не решит. (Это не только мое, но еще и т в о е!)
Об отце у нас тоже никогда не было разговоров, и она знает, что отец здесь и как он и кто он теперь. И тут без тебя я ничего не решу, мама…
Они попили чаю и сели, мать укуталась в шаль и — на диван, Рустем опустился на пол возле ее ног.
— Мы послушаем радио, — сказал он, — сейчас я настроюсь на Казань.
Он поднялся и включил приемник, и когда донеслась татарская музыка, опять сел возле ног матери.
Это была древняя песня, может быть, ее пели еще булгары, и не было еще татар, и русские не ходили воевать камские и волжские берега… это была древняя и грустная песня.
— Ты у меня хороший сын, — сказала мать, — разве же я не счастливая?
Не хотела она грустить!
— Не такой уж и не всегда я был хороший. Всякое ж было. Только ты всегда меня прощала.
— Хороший сын, — упорно повторила она, будто ничего и никогда у нее не было хорошего, а он единственный.
— Всегда прощала, — упорно повторил он. — Почему ты не хочешь простить отца? — быстро сказал он.
Она не изменилась в лице.
Ты не жестокая, подумал он, и ты сама думаешь о том и ждешь, что тебя спросят и сейчас вот ждала и…
…не изменилась в лице.
— Я взрослый человек, мама, и много кое-чего могу в жизни. Но ведь тут… ничего я не могу!
— Ты не можешь, — отозвалась мать, и вроде бы довольство мелькнуло в ее голосе, голос вроде бы окреп. — Я могу. Я все могу и всегда все могла. Мне трудно было работать и растить вас. Ему трудно было воевать. Я вынесла это…
Ты вынесла еще веру в него, это не легче.
— А он не поверил. Может быть, он сильным себя признавал, когда я была слаба…
— Дальше я все знаю, — тихо сказал он. «Какое у тебя сердце, какие в тебе силы?» — подумал он. — Может, ты просто очень терпеливая? — сказал он.
— Терпеливая, — усмехнулась она, и горечь послышалась в ее голосе. — С малых лет учили меня терпению, как учили твою бабку, прабабку. Даже если ты сильна и многое можешь… молчи и терпи. — Она положила ладонь ему на шею, он приподнялся на колени, она обняла рукою его шею. — Он не поверил, что четыре года я могла одна и работать, и вас кормить, одевать. Нет, не терпеливая я. Если бы я стерпела его неверие… он бы остался.
— Пусть бы он оставался! — вырвалось у Рустема.
Оставался… Он бы остался, и нам, сыновьям, было бы лучше — у нас был бы отец! И мы долго — а может, и никогда — не знали бы, что далось это слезами, долготерпением матери.
— Прости, — сказал он, гладя ее руку, — прости…
— Ты думаешь, у меня глухое сердце? И никогда не любило? И ничего не помнит?
Из топок буянно хлещут, рвут себя на куски факелы и очень напряженно гудят, и ждешь: вот и гул разбросает себя по частям, метнется вверх-вразброс по всем закоулкам цеха, по всей его высоте, глубине.
Тревожно, в особенности, если всего лишь час-другой назад ты видел, как вдрызг кололись готовые изоляторы.
— Переменное, — шепотом, каким-то особенным, который слышен всем, приказывает Варакосов, и напряжение еще не включено, а он уж бледнеет… матово-белая поверхность изолятора начинает вспухать редкими серыми пузырьками… Варакосов отрешенно запрокидывает бледное лицо — все слышат шепот: «Постоянное!» — и пузырьки с такой быстротой и легкостью — как бы с дерзким смехом! — покрывают всю поверхность.
И рыжий мальчишка Прохоров, не выдержав, кричит: — Лопнет! — и за этим криком тарелки изолятора колются и с жалким звоном сыплются на пол.
Это… тяжело… видеть. Если ты знаешь, какой долгий-предолгий путь проходит сырая, беспомощно рыхлая масса, прежде чем отлиться в прочную изящную форму.
Варакосов рывком извлекает из кармана мокрый скомканный платок и водит им по взмокшему, с высокими залысинами, лбу и молчит, и в его молчанье — то напряжение, с каким гудят буйные факелы, готовые рвать себя на части.
Рыжий Прохоров собирает осколки и держит их на вытянутых ладонях, как бы надеясь, что чудом они слепятся в ту, первоначальную форму.
— Гады… Гады! — бормочет Оська и озирается, точно ищет, к кому бы обратить самые оскорбительные ругательства.
— Тиш-ше, старина, — говорит Рустем. — Я-то помню, как весело кололись наши изделия. Как орешки! Всякое бывает.
— Когда? — шепотом шипит Оська.
— Давно. Давно-о-о. «Когда я только начинал распечатывать свои десять трудовых годочков».
Оська не знает, что было когда-то, он только знает, что все мечтают о знаменитом заводе и работают вовсю, стараются, а вот уже второй раз, с тех пор, как дали печи полную нагрузку, часть изоляторов не выдерживает испытания.
Хлещут факелы.
Время от времени из печи слышатся толчки — это сдвигаются, минуя очередную позицию, вагонетки.
Рустем поглядел на часы.
— Девятый час, — хмуро сказал Оська.
Свою смену они отработали еще в четыре, потом заступили пацаны; работали они всего лишь по второму месяцу после приезда из Славянска, где учились на обжигальщиков туннельных печей; ну, кто ходил в учениках, кто шалопайничал в сушильном отделении, пока не перешли на трехсменную работу. А теперь они становились к печи.
Галкин уехал в Москву отстаивать экспериментальный цех. Мусавирова не было слышно и видно, хотя в положенные часы он приходил на работу и в положенные уходил…
Было жарко, хотелось воды, воды! — пить, плескаться, сидеть в ней долго, пока не остынут руки, голова, пока не исчезнет ощущение, что внутри тебя горячие угли.
— Идем, Оська, купаться, — позвал Рустем.
— Куда? На омут?
— На омут.
На выходе из цеха повстречался Мусавиров. Он был в легкой соломенной шляпе, и легкая голубая тенниска с распахнутым воротом открывала часть незагоревшей костлявой груди.
— Как печь? — спросил он.
— Нормально, — сказал Рустем.
— Как ребята?
— Нормально. А что?
Мусавиров не ответил и стал смотреть на Оську. Оська пожал плечами и двинулся дальше.
— Слушай, — сказал Мусавиров, наклонив к Рустему лицо. — Приходил этот чудак. Обросший, помятый весь…
— Кто?! — громко сказал Рустем, и голос его сорвался. Ему было неприятно, что о н е м говорил Мусавиров. — Кто? Отец?
— Ну… отец. — Мусавиров смущенно посмеялся, глядя вбок. — Просился на работу, шумел о правах. Ты ничего ему не обещал в этом смысле?
— Ничего. — Он прямо смотрел на Мусавирова. Лицо того оживилось, он точно обрадовался, что Рустем ничего общего не имеет с опустившимся человеком.
— Ну ясно, — заговорил он. — Обещал, не обещал — не в этом суть. Но ты все-таки отвечаешь за него, ты сын.
— Да, — угрюмо сказал Рустем.
Да, я сын. Да, сын отвечает за отца. Да, человек отвечает за человека! Напомните мне еще что-нибудь, о чем я забываю. Напомните, напомните, о чем я всегда помню сам!
— Ладно, Андрей Андреевич, — сказал он устало, неопределенно. — Идти мне надо.
Оська ждал его у проходной.
— Подождем Ильдара, — сказал Оська.
— К черту Ильдара! Зачем ты его звал?
Оська поглядел удивленно.
— Ты о чем разговаривал с главным? — спросил он медленно.
— Так, пустяки. Личное.
— Это точно?
— Да чего ты пристал? — крикнул Рустем. — Какое тебе дело, о чем я с ним говорил?
Оська потупился и ничего не ответил. Тут появился Ильдар, кивнул: «Здорово», — и они отправились на омут.
Остановились на вершине скалистого холма. Под ногами была мягкая водянистая трава, а когда-то, помнил Рустем, здесь была полированная площадка, на горячих плитах которой лежали они ничком, подставляя голые спины солнцу. А может, это было другое место, и площадка та не здесь.
Рустем сбросил одежду и подошел к краю холма, ощутил глубинный холод воды и камня. Он медленно присел, чтобы затем резко оттолкнуться и броситься вниз.
— Ты что? — сказал Ильдар, в голосе его мелькнул вроде бы испуг. — Ты хочешь прыгнуть?
— Я хочу прыгнуть, — сказал Рустем. — А ты… не хочешь?
— Нет, — сказал Ильдар.
Он смотрел в сторону города, где широко, туманно в этот предсумеречный час, разлилась река. С тех пор, как построили плотину и начала действовать ГРЭС, вода в реке поднялась, и нынешнему пацанью омут был ни к чему.
(А мы когда-то за километры ходили к омуту купаться.)
Рустем резко оттолкнулся и полетел вниз. Вода была такой холодной, что казалась твердой. Он сильно двинул руками, и его вытолкнуло на поверхность. По обе стороны он увидел высокие прямые скалы, где-то высоко-высоко, точно он был в неимоверной бездне, посвечивало синее меркнущее небо. На какой-то миг стало жутко, но в следующий же миг охватил восторг. Все-таки он умел хорошо прыгать, и он знал, как прыгать в эту черную глубь: надо стать на самый край и сильно оттолкнуться, целясь на середину, на самую середину. Иначе ударишься о подножье скалы, что погребено водой.
Ему не хотелось плавать, мышцы были утомлены и все еще горели изнутри как-то тонко, свербяще; он лег на спину и тихо, едва-едва, шевелил ногами, ладонями. Далеко вверху посвечивало густеющей синевой небо, тускло и черно светились скалы, тронутые брызгами…
Он прыгнет! — подумал Рустем с испугом и перевернулся со спины на живот и глянул вверх: Ильдар был недалеко от края скалы, казалось, что он приседает и вот-вот кинется вниз.
И все-таки Рустем заторопился к берегу, цепляясь руками и ногами, взобрался туда, где стоял Ильдар.
— Ты не прыгай, — сказал Рустем. — То есть не вообще… а послушай, внизу, под водой, камни…
Ильдар внимательно смотрел на него.
— …надо оттолкнуться как можно сильней…
— Я не собираюсь прыгать, — сказал Ильдар.
— Ну и хорошо, — мягко, искренне сказал он. Черт его знает, как он прыгнет, расколотит себя вдребезги. И все-таки Рустем не удержался:
— Когда-то у мальчишек считалось доблестью нырять в омут.
— Георгий Степанович, говорят, здорово нырял, — сказал Оська.
— Георгий Степанович? — переспросил Ильдар.
— Ну да. А однажды здесь тонула девушка, и он спас ее.
— А потом?
— А потом. — Оська рассмеялся. — А потом он пошел в водолазы.
— Ну-у, — сказал Ильдар, — не был он водолазом.
— Конечно, не был. А еще здесь есть Пугачевская пещера, вон на той стороне. Говорят, там жил Пугачев, а потом, когда ему пришлось отступать, он оставил в той пещере драгоценности и оружие.
Ильдар скептически усмехнулся.
— Тебе это неинтересно? — спросил Рустем. — Неужели тебе это неинтересно?
Братишку он знал задиристым, знал наивным, грубоватым, но даже когда он бывал грубым и нес какую-нибудь чепуху, он меньше всего походил на скептика.
— Неужели?..
— Интересно, — сказал Ильдар. — Но это все легенды. Не мог Пугачев жить в той пещере, потому что у города он простоял ровно сутки и потом отступил, ушел в степи.
— Я прыгну, — сказал Оська и пружинисто присел.
— Оттолкнись сильней! — крикнул Рустем. Он крикнул поздно, гибкое тонкое тело Оськи взлетело вверх-вперед, но прежде, чем оно упало в воду, Рустем отметил, что все как надо, прыгнул он правильно.
Вылез он скоро, и тело его мелко дрожало, на смуглом лице выступила прожелть.
— Вода холодная, — сказал он, стуча зубами. — Просто ледяная. — Он накинул на плечи куртку, мелкими шажками дошел до края скалы, глянул вниз и вернулся обратно. — Просто ледяная. Бр-р-р!
Рустем внимательно поглядел ему в глаза.
— Ты прыгал когда-нибудь до этого?
— Нет, — быстро сказал Оська и стал одеваться. — Слушай, — сказал он вдруг, — Пугачев, по-моему, жил все-таки в этой пещере.
— Я уверен, что жил, — сказал Рустем.
— Слушай, о чем ты говорил с Мусавировым? Ты только не сердись…
Рустем молчал.
— Ты не об этом?.. Вот в газете хвалят завод — перевыполнение плана, экономия фонда зарплаты. Это же чепуха! Как мы сейчас работаем, мы работаем, что нам положено, и еще тянем третью смену. И не получаем за это ни черта. Вот и перевыполнение, и большая экономия. А изоляторы колются, как орешки!..
— Вы!.. — четким громким голосом сказал Ильдар, подшагивая к Оське. — Вы, прыгуны несчастные… да я сто раз прыгну в омут!.. я сто раз поверю, что Пугачев жил в пещере. Это уж точно, — нервно стал он усмехаться.
Рустем спросил:
— Ты чего бзыкуешь?
— А того… того, что я не дешевка, я никогда не считал, сколько я переработал лишнего! И копейки не подсчитывал!
— Что с тобой происходит, чтоб тебе пусто было? — сказал Рустем с досадой и, взяв его под мышки, придвинул к себе близко, так что слились два горячих дыхания.
Ильдар вырвался. Губы его по-ребячьи напухли и стали подрагивать.
— Со мной ничего не происходит! Это с вами, с вами происходит. — Он хотел внушить, так настойчиво внушить, что именно с другими, а не с ним происходит что-то.
— Ты думаешь, я из-за рубля? — тихо спросил Оська. Он был крайне возбужден, бледен. Резко дергаясь всем телом, стал подходить к Ильдару.
Если бы Рустем не вмешался, они расквасили бы друг другу физиономии.
Ильдар кричал:
— Ненавижу!..
— За что, чудак ты этакий?
— За все! Трепачи… все болтают про знаменитый завод, а сами…
— Знаешь, — сказал Рустем, — а я бодрячков таких ненавижу. И Оська дело говорит. Не надо о б л и ч а т ь. Быть абстрактно честным и правым — это не так-то уж трудно. А ты будь правым, когда… когда чертовщина какая-нибудь тебе мешает.
— Я верю Георгию Степановичу, — глухо сказал Ильдар.
— Ну, у Георгия Степановича опыт, ум, он правильный человек. Но ведь и я… гораздо старше тебя.
Ильдар с интересом поглядел на брата. С лица его даже сошло злое, придирчивое выражение.
— Ты мог бы поверить и мне, — продолжал Рустем.
— А почему, — перебил Ильдар, — а почему и главный инженер считает, что Георгий Степанович прав? Почему другие не возражают? Почему вы? Вы просто крамольные дураки и нападаете на стариков!
Рустем усмехнулся:
— А я считал, что для молокососов я достаточно дряхлый.
— Ты? — повеселел Ильдар. — Ты так считал? Да? — Веселели, веселели его глаза. — Это точно? Да?
— Да уж будь уверен, — вроде бы небрежно ответил Рустем. — Будь уверен.
До последней минуты стоял Галкин на площадке у самой двери, и провожающие суетной разгоряченной гурьбой вытеснялись из вагона, толкали его локтями, боками, а потом поезд тронулся, и проводница, отступая, толкая его крепкой тугой спиной, убирала площадку и закрывала дверь. Она обернулась, и уже наготове были какие-то сурово-дежурные слова, но она ничего не сказала, она увидела коренастого седого мужчину с широким смущенным лицом, на котором озабоченно взмигивали близорукие глаза.
Она поглядела на него, как глядят одинокие немолодые женщины на пожилых мужчин.
— Дверь не открывайте, хорошо? — мягко сказала она. («На ходу поезда открывать двери воспрещается», «Бросать окурки здесь нельзя».)
Он кивнул ей, она ушла в вагон.
Он все оттягивал ту минуту, когда войдет в купе, и там его укачает однообразие долгой езды, скуки, тягучих мыслей. Он ругал себя, что не полетел самолетом — теперь вот тащиться больше суток.
Давно промелькнули закопченные деповские ряды, водокачка, привокзальные строеньица, и началась степь — он все стоял и не шел к себе. Давеча, когда он зашел в купе, чтобы поставить чемодан и повесить плащ, он заметил, что на полке напротив устраивается паренек в зеленой тенниске и спортивных шароварах, одна верхняя пустовала, на второй кто-то уже похрапывал, было душно и очень пахло винным перегаром…
Глазу утомительно было глядеть: белое небо и белая степь, и между ними круженье белого зноя.
Тащиться больше суток… Он немного усмехнулся, вспомнив, что в сорок шестом добирался до Москвы почти трое суток. Место его было в общем вагоне, и он большею частью стоял на площадке, как теперь, у окна. До самой Уфы ехал с ним старый татарин. Он сидел на мешке. Он был в тюбетейке и держал на коленях каракулевую шапку.
— Далеко едешь, бабай? — спросил Галкин.
— Домой, — сказал старик.
— Далеко?
— Далеко, — сказал старик.
— Казань? — улыбнулся Галкин, зная, что тихгородские татары, даже те, кто родился и вырос здесь, отправлялись летом в родные места, и это «домой» могло означать, что старик едет еще раз — может, последний — поглядеть на Казань.
Галкина очень трогало, когда его рабочие — и пожилые, и кто помоложе — просили отпуск летом и говорили, что очень нужно, он спрашивал: «Для чего?», и ему отвечали: «В Казань надо». Сейчас была глубокая осень, но старик, видно, не собрался летом и ехал теперь.
— Казань? — повторил Галкин, дружелюбно улыбаясь.
— Казань, — сказал старик, удобнее, плотнее усаживаясь на мешок и взглядывая на Галкина с чуть виноватой улыбкой, что не сразу отозвался на дружелюбие попутчика.
Галкин помнит, как повеселел, подобрел — верность дороге в родные места жила и в нем, и сколько раз, мысленно, он проезжал той дорогой…
В восемнадцать лет он уехал строить Магнитку, мировой гигант индустрии. Он и сейчас — точно миновала одна только ночь, и он выспался крепким молодым сном, а утром обостренней и богаче воображение — он и сейчас очень явственно помнил и то горячечное состояние, как предвестье не вкушенного еще восторга, и нетерпенье, от которого он худел и безумел, и презренье к глухоманному своему житью в этом старокупеческом городе, и по сю пору продолжающем хранить в памяти обывателей сытую нэповскую пору; и долгожданный лязг вагонов; и само начало, медленное начало движения — туда, т у д а! — и высокий возглас паровозного гудка, и как пели «Мы молодая гвардия…», и то мимолетное, что всего лишь задевало на миг взгляд (но не задерживало внимания, потому что все было обращено туда, к т о м у, что ждало впереди): как летит с плавностью беркута облако над степью, и под ним мягкими перекатами меняют цвет ковыли от нежно- до густо-зеленого; как цепко ухватился корнями в затвердевающую под солнцем землю еще зеленый, еще живой куст курая, скоро он иссохнет, и ветер легко стронет его с места и покатит, и станет курай бродягой перекати-поле. И то огорчение, почти горе, когда оказалось, что за Карталами дороги нет. И то, как строили все лето и начало осени железную дорогу и приехали к горе Магнитной в студеную, с резкими ветрами, октябрьскую пору.
Позже этот отрезок пути не миновали поезда, следующие по линии Кузбасс — Магнитострой. С каким огорчением он прочитал однажды в окружной газете заметку. Автор сетовал, что путь слишком «ступенчатый», надо бы — минуя Карталы; выгодно ли гонять вагоны по двум сторонам треугольника? не лучше ли направить их по прямой третьей и сократить путь на 90 километров?
Какими неумными, кощунственными показались те вопросы молодому Галкину, и он исписал целую тетрадь про то, как строили дорогу, и послал в редакцию. Напечатали; еще долго ходили поезда по тому участку, и он думал, что его письмо сыграло тут существенную роль. Потом все-таки путь был сокращен…
Счастливейшая пора, о которой и тогда, и позже он вспоминал с трепетом нежности, с суеверным что ли испугом, что вся преданность еще не родившемуся городу вдруг иссякнет, и все потом потечет тихо, нудно.
Пора, совместившая под одним небом и грабарей с их допотопными телегами, и первоклассных заморских спецов, и бывшего тряпичника, а теперь мирового бригадира бетонщиков Хабибуллу Галиуллина, и знаменитого писателя Катаева, который написал о них книгу «Время, вперед!», и злобу богатого казачья, и доброту рабочего люда.
Так он ехал и вспоминал дорогу на Магнитострой, и трудности, которых перепало ему в том, сорок шестом, году предостаточно, не казались неодолимыми.
«Ты что, директор, выдумываешь? — говорили ему в Тихгороде. — На какое дело ты требуешь миллионы? На какие-то стекляшки? И это в то время, когда страна залечивает раны? Чудак!»
В Тихгороде идея о создании экспериментального цеха была безнадежно похоронена.
В министерстве завотделом сухо повторил ему ту же мысль — о том, что не ко времени его теперешние заботы. Галкин запротестовал, и чувствовал сам, как он рискованно горячится, злится, говорит грубо, с вызовом.
— Георгий Степанович, — усталым мягким голосом сказал завотделом, — ей-богу, других забот у государства много, и никто вам миллионов не даст. Повремените, ей-богу, и все будет неплохо.
Планы его отодвигались неизвестно на какое время, но вернулся он в Тихгород не то чтобы приободренным, но и не убитый горем. Начальник производственно-технического отдела Мусавиров очень заинтересованно расспрашивал о результатах поездки, Галкин сказал, что ничего пока не получается.
— Я все это предвидел, — вяло сказал Мусавиров. Был он ленив и благодушен. — И на черта вам трепать нервы? Славы это не принесет вам.
Слава. Что слава!.. Первооткрывателем он бы не стал — за границей давно уже делают изоляторы из стекла.
Новое дело увлекало, конечно, и горячило его. Но подспудно ни на минуту не оставляла его мысль о тихом родном городке, чья судьба была пусть не печальной, но и незавидной. Надо задать глухоманным городкам работу! Большим делом занять людей, построить для них хорошие дома, дворцы культуры, пустить по новым улицам трамваи.
Вот что виделось-мечталось Галкину.
Черт знает что, думал он, черт знает! Может, я не прав, а он прав, когда предвидит, предугадывает моменты, может, это и хорошая способность. Стране и вправду трудно. Люди и вправду залечивают раны, неважно едят, мало отдыхают. Не для нас момент, и можно быть ленивым, благодушным в этот м о м е н т?
Пусть я не прав… но я прав, когда мне противны леность и равнодушная умудренность! Ни в какой момент я не предам то, о чем я думаю и что все-таки будет! Ни в какой момент я не назову затеей свое д е л о, оно всегда останется для меня делом, и им я буду заниматься в с ю жизнь!..
В тридцатые годы он приехал в Тихгород. Он заканчивал институт и корпел над дипломом. Его смутила великая тишина Тихгорода.
Братия, знакомая еще по комсомолу, — теперь самые деятельные из тех ребят работали в горкоме партии — цепко ухватила молодого специалиста. Было в молодом Галкине в то время чувство наподобие жалости, что ли, к своему городку, до которого у народа не доходили пока руки. И было восхищение ребятами, которые верили в великое (и главное — недалекое) будущее Тихгорода, так же, как беззаветно верили они в скорую победу мировой революции. Он и сам был той же закваски и той веры, и упорства, и самоотрешения, без которых многое из задуманного оставалось бы не сделанным.
В то время судьба свела его с Андрюшей Мусавировым, худощавым длинноногим парнем, каким-то совершенно необъяснимым образом совместившим в своем характере застенчивость и способность становиться упорным, горластым, готовым за правое дело голову сложить. Правда, горячность его при любом, даже очень очевидном, безрассудстве не сулила ему тогда неприятностей.
Охваченный идеей превратить мастерские в грандиозный изоляторный завод, а Тихгород — в крупнейший индустриальный город, он предлагал умопомрачительно дерзкие планы: закатить бучу на манер Магнитостроя, привлечь на стройку и тихгородцев, и землепашцев окрестья. Ребятам, верящим в мировую революцию, ничего фантастического в той затее не виделось, они с безмолвным восторгом внимали Мусавирову, внешне, правда, оставаясь серьезными и степенными, как и подобало руководителям города.
Тайная мысль о лучшей доле Тихгорода владела, безусловно, и Галкиным. Но он был трезвей. Магнитка, отнявшая у страны много сил, оплачивала теперь сторицей. А что даст стране Тихгород? В огромнейшем количестве арматуру и изоляторы? Но их надо не больше, чем требуется пока еще не столь могущественной электропромышленности…
Но завтрашний день обещал быть гораздо богаче — строились большие и малые электростанции. Исподволь, без штурмов и натисков, готовиться к тому, чтобы выпускать в достаточном количестве изоляторы отличного качества — эта задача была, пожалуй, пореальнее.
Он мог бы поехать в любой другой край государства и там — помногу работать, помалу спать, забыть часы завтраков и обедов, — словом, жить чрезвычайно неуютно, но видеть, что и его и других упорство не по дням, а по часам приближает пуск завода или шахты, или электростанции. А здесь… Близко видать да далеко шагать, как говорил Андрюша Мусавиров.
В мастерские они получили назначение одновременно.
— Пока я здесь, — говорил Мусавиров, оглядывая комнатку техотдела (потолок, заметно прогнувшись, нависал очень низко, толстые саманные стены шибали затхло-студеным погребным духом). — Пока я здесь, а там поглядим… Эх, Жора, не с этого нам надо было начинать! Завод надо было отгрохать.
Галкин отвоевал себе старое, из кирпича, на манер лабаза, строеньице, в котором помещался склад разного хлама, и оборудовал там нечто наподобие лаборатории. Там он и пропадал, оставаясь пока довольный тем, что ни начальство, ни хныкающий Мусавиров не казали сюда носа.
Однажды, роясь в подшивке журнала «Электрические станции» за 1937 год, он нашел статью некоего А. В. Калантарова «Влияние ожога на электрические характеристики изоляторов». Она не претендовала на ученые изыскания, автор отмечал, видимо, из своего опыта, что, хотя фарфоровые изоляторы в общем и устойчивы в отношении теплового действия силовой дуги, но в особенно неблагоприятных условиях происходит их разрушение. Ну, а неблагоприятные условия, особенно в степях и пустынях, преобладали над благоприятными — жара, резкая смена температуры дня и ночи.
Все, о чем писал автор, Галкину было известно. Но во фразе «фар-фо-ро-вы-е изоляторы» померещился Галкину намек на то, что существуют еще и не фарфоровые. Он знал, что это не так, но с той минуты стало его мучить что-то такое, не известное ни другим, ни ему, но что непременно он должен был узнать, открыть.
Он стал проводить опыты, без конца подвергая изоляторы одновременно и солнечному калению и действию тока, измеряя температуру, чертя бесконечные кривые диаграмм.
Как-то заглянул Мусавиров.
— Ага! — рассмеялся он. — Некое колдовство?
— Ты глянь! — обрадовался Галкин. — Ты глянь: вот кривая показывает температуру окружающего воздуха… 40. На поверхности изолятора наибольшее превышение температуры 28, а температура изолятора составляет 68 градусов…
— Что ж, — сказал Мусавиров, — наши изоляторы довольно устойчивы при тепловом пробое.
— Однако… видишь — ожоги, а там и разрушения.
— Уж не хочешь ли ты из стекла?..
— Из стекла-а?
— Ты чего уставился?
— Ты сказал: из стекла-а?
— Да я сказал: уж не из стекла ли ты хочешь изготовлять изоляторы? За границей делаются такие попытки и довольно удачные. У нас? У нас нет.
На следующий же день Галкин отправился в Древнеуральск — там, на стекольном заводе, он был несколько месяцев на практике — и вернулся через неделю с несколькими изоляторами из стекла.
Но при испытании поверхность их покрылась сплошной пузырчатой пленкой, тарелки раскололись.
— И все-таки это не безнадежное дело, — сказал Мусавиров. — Меня идея не захватывает, когда-а еще это будет. Но если тебе так уж интересно, то не попробовать ли из малощелочного стекла? Ведь щелочные материалы сами по себе сильные электропроводники. Или даже из бесщелочных стекол.
Голова все-таки у него варила. И сама работа мало-помалу заинтересовала.
Когда удалось изготовить новые изоляторы, они уже вместе провели сравнительные испытания стеклянных и фарфоровых, сперва под воздействием постоянного, затем переменного напряжения.
У стеклянных изоляторов, записывал в дневнике Галкин, снижение разрядных напряжений в результате ожогов невелико, у фарфоровых 10—20 процентов.
— Но, — говорил Мусавиров, заглядывая ему через плечо, — но эти пузыри и чешуйки… Такая поверхность будет быстро загрязняться. И, следовательно, быстрее разрушаться.
— Пусть, пусть, — отвечал Галкин, — зато мы убедились, что сопротивляемость действию силовой дуги такая же, как у фарфоровых.
Пожалуй, тогда при условии быстрого внедрения тех изоляторов в производство Мусавиров мог оказаться, при своем деятельном, энергичном характере, весьма полезным. Но работы предстояло очень много, и он вскоре охладел к делу.
Иное увлекло его. В то время происходили разнообразные чистки, и Андрюша ораторствовал, обличал, ставил на вид. Однажды Галкин прочел в газете заметку за подписью Мусавирова «Врагам рабочего класса нет места в производстве». Он с гневом писал о том, что управленческий аппарат мастерских засорен: имеются два бывших торговца, один лишенец. Счетовод Яков Тюрин, лишенец, запустил счетоводство. А сторожем в мастерских устроился Денис Васильев, в прошлом помощник станичного атамана, и жена его тут же — водовозка.
Заметка заканчивалась уверенностью, что производство после освобождения его от чуждых рабочему классу элементов улучшит качество своей работы.
— Ты и вправду так думаешь? — спросил его Галкин.
— Настоящую кампанию я не считаю бесполезной, — уклончиво ответил Мусавиров.
К опытам Мусавиров больше не возвращался. В сорок шестом году, когда идея Галкина воспринималась тихгородцами как нечто фантастическое, он выступил против, обосновав свое отношение к новому делу несовершенством опытов, необходимостью больших затрат.
И он, конечно, выглядел трезвым, здравомыслящим человеком. И понимающим политику дня — можно ли, когда восстанавливается хозяйство страны, заниматься чем-то не первой важности? Пусть не первой важности — с этим мог согласиться Галкин, — но и позже ему напоминали давние убедительные доводы Мусавирова.
Господи боже, ведь с ним можно было бы работать здорово — и в деле он толк понимал, и хватку имел!
Галкин вспомнил недавний разговор с главным инженером.
— Мы будем чудаками, если упустим экспериментальный цех, — сказал Мусавиров.
— Да, — согласился Галкин. — Но ведь и сейчас возможность применения изоляторов из стекла на линии электропередач постоянного тока остается пока неясной.
— Но ведутся широкие исследования в НИИ!
— У нас не институт.
— Но у нас есть обнадеживающие опыты, — сказал Мусавиров, — прошлые — помните? — опыты, убеждающие в том, что под воздействием переменного напряжения изоляторы не разрушались, а их электропроводность увеличивалась незначительно… Будем чудаками, если упустим благоприятный момент!
Момент, опять момент, но черт с ним, с моментом! А Галкин всегда ждал дня, когда можно будет не вполсилы заниматься тем, что не давало покоя долгие годы.
Паренек в зеленой тенниске стоял напротив купе, у окна, и вовсю дымил.
— Там осталось вино, — свойски сказал паренек, кивнув на дверцу купе, — и там есть стакан. — Все же такое откровенное панибратство слегка смутило его, и он решил поправить дело: прошел первым в купе и встретил Галкина, держа в руке наполненный стакан. — Пейте!
Галкин поблагодарил и взял стакан. Он сел, поставил стакан и поглядел на паренька.
— Домой еду, каникулы, — сказал паренек благодушно, — во как все надоело. — Он пренебрежительно кивнул в сторону вешалки, и Галкин увидел китель и фуражку курсанта ТАТУ.
— Как вам город? — спросил Галкин. Он всех, кто только приехал или недолго жил в Тихгороде, спрашивал.
— Город как город, — сказал паренек. — Интересно пожить. Да вы пейте! Девчонок хорошеньких много! — Он ухмыльнулся с видом бесшабашного гуляки. — А вам как город?
— Город как город, — сказал Галкин.
Он вспомнил, как Ильдар собирался поступить в ТАТУ, а потом, когда уже работал на строительстве второго цеха и играл в «Зареве», при каждом удобном случае хаял ТАТУ со страстностью человека, допустившего однажды невообразимую оплошность.
— Во как все надоело! — сказал опять паренек.
— И хорошенькие девчонки?
— Во как! Все!
Ах ты, пресыщенный славой чертенок! Гоголями вышагиваете вы по Тихгороду, чертенята-парнишки. Ну, а нам, заревцам, до славы — у-ух, как далеко!..
— Вы не помните, как последний раз сыграли ваши с «Заревом?» — спросил Галкин.
— Не помню. Да выиграли, наверно. Да нашим это ни к чему, там в основном третьекурсники, они уезжают нынче. Да вы пейте!
Он помолчал, он долго молчал, с пониманием того, что серьезному человеку не к лицу надоедать другому бесконечной болтовней. А может, он размышлял о чем-то про себя или просто приутомился. И хмелел он, кажется, не по дням, а по часам. И вдруг он выдал мудрейшую такую штуку:
— Знаете! — сказал он с чувством. — Знаете, вы отличный мужик!.. Я просто уверен, что вы отличный мужик! Вот я несу черт знает какую чушь и я, безусловно, молокосос… конечно, с вашей точки зрения… но вы — никаких советов. Тот, кто спешит надавать мне кучу советов, мой первый враг… Да вы пейте! А вы не учитель? Нет, может же быть, что вы учитель, которому осточертело воспитывать? Или может же быть, что вы просто гениальный учитель, а?..
— Всякое может быть, — с улыбкой сказал Галкин. — Только я не учитель. Я на заводе работаю.
— Знаете, я вам желаю… ну, всего понимаете? Удачи, а? А если мы наполовину? — Он кивнул на стакан. — Если наполовину, вы выпьете?
Галкин прикинул, что наполовину будет достаточно, чтобы паренек завалился спать. Дотошность паренька была не слишком обременительной и пусть бы лучше он сидел и разговаривал.
— Что ж, молодой человек, — с сожалением сказал Галкин, — наполовину так наполовину.
Белое небо слепило и жгло. И не повеет ветер, только шевельнется и словно сгорит под зноем.
Белая пыль пухло, покойно лежала до той минуты, пока не тронут шины автомобиля, нога пешехода — тогда белое облако подымалось до самых крыш домов и долго качалось, не садилось. Прошла поливочная машина — почему они поливают только асфальт? — дорога заблестела, но парок поднялся над ней и погасил блеск. Деревья, как после дождя, стряхивали частые серые капли.
Сморенная жарой, медленно шла Жанна с работы. Летом в музыкальной школе не занимались, но Жанна была загружена по горло. По ее инициативе организовали занятия для взрослых, и она учила сольфеджио отцов семейств, парней — не мальчишек, серьезных, старательных. Серьезные — а в мальчишеское беспечальное время они, конечно, шалили, изводили до слез учителей, сбегали с уроков, оставались на второй год, а родителям горе и маята, и какой-нибудь суровый родитель, исчерпав все методы воспитания, вплоть до широкого ремня, заявлял решительно: «Не хочешь учиться — гни горбину, поганец!» «Гнули горбину» и смирные, и отличники — военным было оно, беспечальное мальчишеское время.
Серьезные — они не отпускали шуток, не пытались заигрывать с молоденькой учительницей, будто и шутить не умели и были безразличны к женщинам. Они старались узнать, спешили узнать то, чего не хотели или не успели узнать прежде, и в этом своем, почти исступленном, желании они напоминали Жанне себя самое: и она точно чего-то не успела или не захотела, или не смогла сделать, когда это можно было, и теперь старалась, спешила…
Она занималась не только со взрослыми своими учениками, но еще и «возила музыку» на село с группой мальчиков и девочек, на днях вот намечалась одна такая поездка в плодопитомнический совхоз.
…Деревья, как после дождя, стряхивали редкие, теперь уже посветлевшие капли.
Жанна завернула было к магазину, но тут ее окликнули. Она обернулась и увидела Виту Епифанова.
Он подошел.
— Здравствуй, — сказал он глухим, пыльным каким-то голосом.
— Здравствуй, — ответила она, разглядывая его со строгим вниманием.
Она хорошо помнила, как отнесся к Епифашке Рустем тогда, в саду, и теперь она точно выискивала в нем что-то такое, что позволило бы ее собственным мыслям не разойтись с мнением Рустема.
— Хочешь, погуляем? — сказал Вита.
— Не хочу я гулять в таком пекле, — сказала она.
— Провожу тогда, — сказал он, — все равно же домой идешь.
Она взяла в магазине хлеба и яблок и, когда вышла и увидела на тротуаре хрупкую в мальчишеской заносчивости покачивающуюся с пяток на носки фигуру, что-то наподобие жалости к этому молодому — под тридцать! — но все как-то вот неустроенному человеку появилось в ней.
— Идем, Вита, — просто сказала она.
Они прошли полквартала, квартал, он молчал, она глянула на него раз, другой, торопливо глянула еще раз, боясь ошибиться в том, что ей померещилось-подумалось. Глянула — и теперь она знала, к а к он молчит.
Виденьем из далека, таким же хрупким, вовсе, казалось, не изменившимся, возник чистенький, в белой рубашечке, с нотами под мышкой, мальчишка. «Я без тебя не человек» — крикнул он и бросился бежать, и как, наверно, трепыхало его непривычное к бегу сердчишко.
— Только не говори мне глупостей, — резко сказала она.
— Я тебя знаю сто лет, я тебя очень давно уж знаю, ты меня тоже очень давно, — единым вздохом проговорил он, — я помню, как убежал однажды от тебя, наверно, ты смеялась, и больше я к тебе не подходил, — проговорил он, чуть задыхаясь, но опять же единым вздохом.
— Ну, а теперь? — спросила она.
— Теперь? — Он задумался. — Теперь… и у меня жизнь с самого начала пошла кувырком, и у тебя, я все про тебя знаю… знаю все, что с тобой было, пока ты была не здесь, — быстро проговорил он.
— Как это… кувырком? — спросила она осипшим голосом.
— Да как! — оживился он. Ты же помнишь — в школе я учился как положено. А потом дурацкий конкурс, и совершенно случайно я оказываюсь за бортом… сама знаешь. Работаю в доме культуры, готовлюсь, как положено, к экзаменам и вдруг — бац! — стукает девятнадцать, ступайте, молодой человек, службу служить! Три года впустую…
— Как это кувырком? — спросила она опять. — Как это… у меня?
— Ты понимаешь, я ищу… — он торопился, он точно бредил, он протягивал к ней и отдергивал руки. — Я ищу и не нахожу… Все не так… нахожу, но все не то, понимаешь? Ты же понимаешь? Все мерзавцы, и никто не понимает…
— Ох, как я тебя не понимаю! — почти крикнула она. — К а к я не понимаю!
К а к я не понимаю! Я же знала, чего хочу, кого люблю… Мне не надо было искать, мне надо было идти, и если трудно было мне идти и если пришла я не раньше, а теперь — то, значит, кувырком? И у тебя, и у меня? Общая судьба, жалкая, несчастная? Вот что нас должно объединить — это «кувырком»?
Он молчал, он только двигал руками.
— Молчи! — крикнула она. — Ты глупый, Вита!
— Конечно, — обиделся Вита, — конечно. Я глупый, неудачливый, неблагополучный… Но знай! — Удивительно: он произнес это не воинственным, а каким-то хныкающим голосом. — Знай, у меня так ли еще пойдут дела!
— У тебя все будет хорошо, отлично, гладко, гладенько! — Она почти радовалась: да, да, он станет таким благополучненьким, раз ему так хочется — он обязательно станет!
Еще кое о чем поговорили, но это неважно, о чем. Потому что никакой — хороший ли, плохой ли — разговор не мог и (она знала) никогда не изменит ее отношения к ее прошлой жизни и к настоящей, к человеку, который всегда был и будет для нее и с ней.
Но любопытно — одно маленькое открытие из жизни дураков она сделала: те ходят сперва в благополучных, потом не задается им житуха, а потом они все-таки превращаются в благополучных и учат своих отпрысков, как жить.
Вечером Вита был в саду.
День был без мероприятий. Вита отдыхал. Он медленной прямой, однако не лишенной некоторого намека на усталость, походкой прошел в павильон и встал, облокотись о стойку буфета.
— Добрый вечер, Циля Овсеевна, — сказал он сгущенным под баритон голосом. «Я кажусь ей дурачком».
— Добрый вечер, молодой человек, — ответила Циля Овсеевна.
Она хотела спросить: «Пирожки с ливером и бутылку нарзана?» — как спрашивала, когда Вита забегал перекусить, устав носиться с мегафоном. Но сегодня он выглядел слишком импозантно, в черной паре, в черном галстуке, распарывающем снежную белизну рубашки — слишком импозантно, чтобы она осмелилась заикнуться о пирожках с ливером.
— Коньячный напиток?
— Вина. Только не вермута. Не пью.
«Я кажусь дурачком. Может, и не совсем так, но вот… она и вежливая и все такое, а как-то с ухмылочкой».
Циля Овсеевна откупорила бутылку «Варны», и он быстро прихватил бутылку и фужер и сел за ближний столик.
Молодой человек решил напиться, смекнула видавшая виды женщина. Ей было указано ограничивать порции спиртного, но она знала, когда надо ограничивать, а когда не надо. Этот молодой человек не в таком возрасте, когда буянят и попадают в милицию, тем более работа у него культурная, и если он дорожит работой, то не станет буянить.
Вита опрокинул фужер и помрачнел.
— Виталик, — сказала Циля Овсеевна, — вы обратите глаза вон туда. Какая идет красивая барышня вон там!
Он мрачно посмотрел на женщину, потом в ту сторону, куда она показала, и хмыкнул неясно.
— Красивая барышня, — понизила голос Циля Овсеевна, — идет в направлении сюда.
Он опять посмотрел на женщину, и взгляд его не был так уж мрачен.
— Красивая, на еврейку из себя, — вовсе шепотом проговорила Циля Овсеевна, шепотом потому, что красивая девочка уже вступала под своды павильона — топ-топ. Медленно — топ-топ. Умопомрачительно — топ-топ!
Она попросила абрикосового соку. «Я бы натуральный абрикос вам подарила», — сказала с улыбкой Циля Овсеевна. Девушка медленно брала стакан с соком, а Вита смотрел на ее узкую спину, пониже спины и думал, шалея: «Красивая-а-а!»
Она повернулась к столикам и стала искать, где бы сесть, хотя все столики были одинаково прибраны и одинаково пусты. И Вита улыбнулся вдруг, он сам не ожидал, что улыбнется. «Я кажусь дурачком». Он быстро опрокинул в себя полный фужер, быстро подумал: «А спереди она тоже ничего!», и почувствовал себя совсем неплохо. Она сказала: «Благодарю вас» — и села к нему за столик.
Зря он улыбнулся ей, зря улыбнулся и зря она села! Вита помрачнел. Никогда у него не было таких ярких подружек; и не уродина он, и потрепаться мог что надо, и чикаться бы с ними не стал — а вот не было у него таких ярких подружек!
Посмотрим, подумал он кротко, не злобно, — посмотрим, когда… Это «когда» относилось к тем грядущим временам, когда он, закончив институт международных отношений, начал бы деятельность дипломата.
Мысль об этом институте пришла ему недавно, пришла вдруг, как вдруг приходили ему мысли о доме культуры здесь, в Тихгороде, когда приткнуться было некуда, о гарнизонном клубе после одного очередного дневальства, когда он думал, что сойдет с ума — так хотелось спать. Ну, поступить в институт он поступит…
Он все мог, ничего не умел; знал, что станет делать завтра, но не знал, что — через год или десять. Ему было под тридцать, люди давали ему не больше двадцати одного, себе самому он казался то мальчишкой, то стариком. Он всегда мечтал. Были затяжные периоды, когда он ничего не делал, но мечтать не переставал.
Люди были сволочь на сволочи. Наипервейшие — учителя, те самые учителя, у которых он был любимцем. Сами пропадают, сморкачи, в этой дыре, и он пропадает вместе с этими сморкачами!.. «Здравствуй, Виталик, — шепелявит какая-нибудь старушенция, из которой песок сыпется, — как дела? Ведь ты был у меня самый лучший, самый одаренный мальчик. Я до сих пор рассказываю мальчикам и девочкам, какой у меня был многообещающий мальчик».
Хе, старая карга, подтяни свои латаные чулки на гнилых подвязках!
Однажды его обидели очень откровенно — на экзаменах в институт он получил только одну четверку, а его оттеснили те, со стажем и тройками, — и теперь, казалось, все время его обижают, теснят несправедливо, сами ничего не стоящие болваны. Но он верил, что не промелькнет в этой суетной жизни незаметным.
«Что со мной произошло? — подумал он вдруг ясно и трезво. — Не сейчас… а вообще? Когда э т о произошло?»
…Не зря все-таки он улыбнулся, не зря кивнул и не зря она села сюда! Он повеселел. Все-таки девчонка села к нему за столик, хотя остальные столики пустовали, села и не откажется поговорить, не откажется, если он вздумает проводить ее. Хе-хе, если вздумает! А если не вздумает — потопает одна.
Всю его, все-таки уже немалую, жизнь составляли сплошь неудачи, так он и сам говорил: сплошь неудачи. Но он не был склонен мириться с неудачами любовного порядка, как не был склонен мириться с неудачами вообще. Все эти годы казалось ему: вот-вот начнется содержательная, не бесцельная, интереснейшая жизнь, а на минувшую ему наплевать. Не было ничего хорошего — наплевать! Будет! Он никогда не станет таким благополучным, как тот Рустем, довольствующийся ми-ни-маль-ны-ми удачами, минимальными интересами. Как однако иным случайно так везет; а тебе, представь-ка, случайно не повезло однажды и с тех пор не везет и не везет!
Случай имеет над нами огромную власть: ведь то, что мы живем — тоже случайность, (некий философ, некий век до нашей эры).
Невезенье — случай. И везенье — случай. Бодрись! (Вита Епифанов, середина XX века).
Все сложно, все трудно…
Ну, а трудности происходили оттого, что не принимали Виту Епифанова всерьез, например, в роли культмассовика в саду. Оттого, в конце концов, что денег он зарабатывал гораздо меньше, чем надо бывает парням…
«Господи, зачем я был самый лучший, самый «одаренный» мальчик? Зачем я это знал? Зачем это было тогда? Зачем я… ну, хоть немножко, был не такой, как все? Чтобы т е п е р ь быть не таким, как все?.. Я кажусь дурачком».
Он медленно, вороватым незаметным движением скользнул рукой в карман и легонько, чтобы не хрустнули, потрогал несколько бумажек. Сегодня — есть.
Он поднялся и подошел к стойке. Он взял соку, конфет и чистый фужер и вернулся на место.
— Вы не выпьете вина? — сказал он. — Это очень легкое, «Варна».
— Знаю, — ответила та. — Я выпью с удовольствием. Я лишена всяческих предрассудков. (Он за мной ухаживает, с веселым ужасом подумала Ира. Он, этот старикашка, массовик!)
— А знаете! — искренне умилился он. — Я тоже, я тоже лишен всяческих предрассудков. Предрассудки усложняют жизнь, а последняя и без того сложная штукенция.
— Очень, — уверенно сказала она. — Потому что в людях сильно сохранились животные инстинкты.
— То есть человек за тысячи лет недалеко ушел от своего симпатичного предка, ха-ха?
— Совсем-совсем недалеко. (Такая мартышка, подумала она, такая старая мартышка! А как, интересно, будет мужской род от слова мартышка? Мартын?) А как вас зовут? (Мартын!)
— Виталик, — сказал он и сильно смутился. — А вообще… зовите меня просто Виталий. А вас?
Она сказала, что ее зовут Стелла.
— Выпьете еще? Это «Варна», легкое вино. (Поговорим за жизнь, ха-ха!) В несуразностях жизни виноваты правительства, премьеры и президенты, и мы, рядовые дипломаты, тоже виноваты маленько.
— Да, легкое вино. Вы по каким странам, простите, специализировались?
— По латиноамериканским. Вообще… разрешите, я налью?
— Нет, благодарю вас.
— А я, простите, выпью. Конфеты нравятся?
— Да, очень. Что вообще-то?
— Ах, да! Вообще-то, у нас, кажется, специализация на последних курсах. Я только начинаю, так сказать, приобщаться…
— Очень интересно. — Она рассмеялась.
— Что именно? Что? «Я кажусь дурачком?»
— Интересно с вами. Интересно… (Интересно! Даже можно вообразить ненадолго, что и дипломат, и что разговор вполне серьезный). Парагвай, Уругвай, Рио-де-Жанейро, Гавана! Прежде, когда люди были наивны, говорили: все для вас. Все для вас! Слава богу, папа не внушал мне, что все нам дано. Трудно было бы жить, если бы я в это верила. Дано очень мало, взять можно очень много.
Люди — сволочь на сволочи. Наипервейшая — старушенция с гнилыми подвязками! «Нам открыты все пути… всюду счастье найдешь». Как поздно приходишь к истине. И эту истину выдает тебе деваха: дано мало, взять можно очень много!
Он посмотрел на нее прямо, уверенно, жадно. Все чепуха, все чепуха — далекие, на десять лет вперед, планы! Пусть останутся мечтой Парагвай, Уругвай, пусть! Зато сегодня ему верят, зато сегодня перед ним сама мечта, пусть на один вечер — все чепуха! Хорошо мы сегодня живем! Что будет завтра? Я не бог и даже не звездочет, откуда мне знать?
— Ой, уже поздно! — воскликнула она. — Проводите меня! — кокетливо велела она.
— С удовольствием, — произнес он.
Циля Овсеевна собиралась закрывать буфет.
— Всего хорошего, Циля Овсеевна, — жизнерадостно пожелал Вита.
Они вышли из сада. Вечер темнел, зажигались фонари.
— Можете взять меня под руку. Я лишена предрассудков. — И Вита, помедлив, просунул ей под руку горячую свою ладонь. (Ох, забавненький старикашка!)
Он довел ее до калитки и протянул руку, чтобы взять ее плечи, сжать и не выпускать…
— Завтра, — рассмеялась она, — завтра. Или послезавтра.
— Нет, нет! — Голова у него кружилась. — Завтра? А ты придешь? Придешь?
Ах, если бы еще и завтрашний день и послезавтрашний, и знакомство, и жизнь! Ведь все возможно!..
Она, ловко вывернувшись, убежала в калитку. Он не уходил. В одном из окон загорелся свет. Он раза два подпрыгнул, чтобы заглянуть, увидеть, что там, за голубыми шторами, но не увидел ничего…
На углу он столкнулся с каким-то пареньком. У того глаза блестели, как у ненормального. Вита пошел быстрее. Кажется, это был футболист, и, кажется, в руке он держал что-то тяжелое, наверно, бутсу.
Шел Вита очень резво. Отшагав с квартал и оглянувшись, он сказал: «Но-но!»
«Я кажусь дурачком».
Жанна со своей бригадой уезжала в плодопитомнический совхоз. Рустем в тот день получил отгул и тоже поехал, он давно уж собирался поехать с ней, да все не получалось.
В три часа пополудни они были на вокзале. Солнце пекло без жалости, они зашли в привокзальный садик, топтались на клочках теней, брошенных чахлыми карагачами. «Музыканты» — мальчишки и девчонки — вели себя смирно, серьезно, домры и аккордеоны их покоились на широкой скамейке, мальчики и девочки никуда не убегали, и только один темноглазый, темноволосый мальчуган все бегал за мороженным и угощал Люсю, длинноногую беленькую девочку, с капризным безразличием принимавшую пломбир за пломбиром.
Когда объявили посадку, они чинно, гуськом, груженные аккордеонами и домрами, проследовали в вагон. Жанна усадила их в одном купе, кивнула Рустему, и они вышли в соседнее. Оба окна в купе были отворены, и сквозил легкий и мягкий, пахнущий пылью, сухой листвой ветерок. Потом, когда поезд тронулся, он разгулялся, размахался — был он теперь прохладен, жестковат.
— Мы еще ни разу не ездили в поездах, — сказал Рустем.
— Даже в пригородных.
— Встань сюда, здесь ветер. — Он взял ее за плечи широким мягким объятьем.
— А ты знаешь, ко мне приходил Ильдар с той девчонкой… помнишь, на футболе? И мы поговорили и даже чуть-чуть не очутились в ресторане.
Он удивился.
— Ты не очень-то с ним, — сказал он.
— Он добрый мальчишка… Я буду петь у вас. Как Тамара Ханум.
— Какая еще Тамара Ханум?
— Ты не слышал о Тамаре Ханум? Она пела для строителей Ферганского канала.
— У тебя очень много работы, — сказал он.
— А у тебя?
— У меня тоже много работы, — согласился он. — Ты береги себя.
— Ты не считаешь, что наша жизнь кувырком?.. Ну… была кувырком, отдельно — у тебя и у меня?
— Было всякое. Но зачем… Какое значение имеет теперь то, что было когда-то?
— Были ошибки, — грустно улыбнулась она, — ошибки исправляются, да?
— Больше всего делают вид, что исправляют ошибки, те, кто их делал.
— Хорошо хоть так.
— Лучше работать. И меньше копаться в том, что было и чего, может быть, не было.
— У нас с тобой все правильно?
— Все правильно, — сказал он.
В соседнем купе кто-то стал играть на домре. За окном белый день четко высвечивал степь — она уходила далеко к горизонту, перекатно меняя цвета. Зелень то тускнела, то вспыхивала ярким летучим светом, то медленно розовела, а к горизонту густо, почти тяжело зеленела.
— Ильдар добрый мальчишка, — почему-то опять она вспомнила о нем, — и Ира тоже. Мне очень хочется, чтобы они понимали меня. Вот… мы с тобой — молодые. Взрослые молодые люди, и жизнь у нас только начинается…
— Нет, — не согласился он, — жизнь у нас не только начинается. У нас есть что вспомнить.
— Но у нас есть о чем мечтать. И им тоже есть о чем мечтать. Я хочу, чтобы они понимали меня.
— И маленько мы наивные, — сказал он чуть насмешливо.
— Пусть! Пусть приобретаются деловитость, мудрость, умение, но пусть остается ребячья наивность. Из всех народов ребята самый честный народ, потому что они наивны.
— Пусть остается наивность. Это совсем неплохое слово, и пусть им называются доброта и честность.
В купе рядом затихла домра. Тот темноглазый, темноволосый мальчишка вышел к ним.
— Жанна Леонидовна, — сказал он, — Люся уснула.
— Ну и хорошо, пусть поспит.
— Конечно, Жанна Леонидовна, — сказал он, — пусть Люся поспит. Но там здорово дует, а я не могу закрыть окно.
Рустем пошел к ним и закрыл окно.
— Дядя, — зашептал мальчик, весь посунувшись к Рустему, — вы не могли бы поговорить со мной?
— Поговорить? О чем?
Мальчик видел, что с ним не хотят поговорить.
— Скажите, пожалуйста, как вас зовут? — спросил он.
— Рустем. Дядя Рустем.
— Дядя Рустем, вы не могли бы?.. Меня зовут Митя…
— О чем же, о чем? — спросил он, тихо засмеявшись. В купе вошла Жанна, она улыбалась. Мальчик покраснел. — О чем же? Давай поговорим.
— Вы на войне были?
Рустем задумался. Ах, эти мальчишки, мальчишки! Уважают они разговоры о войне, уважают тех, кто воевал.
— Был, — сказал Рустем. — Только очень уж давно это было.
— Ну, конечно, — согласился Митя, — давно. И гражданская, и эта война — очень давно это было. — Он взял со стола книгу и положил ее себе на колени. — А больше войны, наверно, уж не будет?
— Больше уж, наверно, не будет.
Митя помолчал.
— Но как же так, дядя Рустем, всегда — и давно и очень-очень давно — всегда воевали? И всегда были герои…
Ты, верно, считаешь, что я очень умный, подумал Рустем, и взял с колен мальчишки книгу. Это была хорошая книга о наших разведчиках. Он улыбнулся. Он улыбнулся, но он не знал, что ответить мальчику. Он мог бы ответить, как отвечают педагоги, как им положено отвечать, но тогда бы он разочаровал мальчика.
— Не знаю я этого, Митя, — сказал он просто, серьезно. — Не осуди меня, Митя… но не знаю этого.
— Черт возьми! — вдруг сказал Митя. — Как бы хорошо, дядя Рустем, если бы я был разведчиком или хотя бы сын полка.
— Читай книгу, — сказал Рустем, улыбнувшись, — очень хорошая книга. А я пойду курить… Мы с тобой знакомы, и если тебе захочется поговорить когда-нибудь, то встретимся.
— Вы где работаете?
— На заводе, где есть команда «Зарево».
— О-о! — сказал Митя. — Вы там не секретарем парторганизации работаете? Тогда бы я мог вам позвонить.
— Нет, — рассмеялся Рустем и повлек Жанну в их купе.
Они посидели молча, умиротворенные, спокойные, они вслушивались в голоса, что раздавались в соседнем купе, взглядывали друг на друга, было им хорошо — там будто ехали их дети.
— Разве же все у меня кувырком? — тихо, точно для себя, сказала она, но глянула на Рустема.
— Ты о чем?
Она усмехнулась:
— Вита предлагал мне выйти за него замуж. Жизнь у него — у нас с ним — кувырком, и самое лучшее, что мы можем сделать…
— Сволочь, — сказал он как-то устало. — У таких всегда кувырком. Не поступил в институт — кувырком. Призвали в армию — кувырком. В магазине нет масла — тоже жизнь кувырком…
Она негромко сказала:
— Он был не такой.
Он почти крикнул:
— Когда?
— Мы были однокашниками, и мы не были недругами.
— Друзьями или недругами однокашники становятся потом. И важно — каким ты станешь потом, когда… вот она вокруг — жизнь, и ты должен в ней что-то делать… и надеяться, и мечтать, но и делать!.. Я знаю, какой он был, он хотел быть не просто умным и честным — он хотел в сравнении с другими быть умнее и честнее. Это удобнее. И полегче!..
Она села ближе к нему, примирительно коснулась его плечом.
— Знаешь, — сказала она, — ты ни о чем не жалеешь? Ну… как это говорят, хотел бы ты лучшей доли?
— Это было бы очень плохо, если бы я жалел о прошлом. Я не жалею. Мне иногда кажется, что я и вправду воевал. Что я был тяжело ранен, умирал и выжил. Может быть, это потому, что мне было десять, когда кончилась война.
В купе у мальчиков и девочек послышался капризный сонный голосок:
— Пить хочу. Я хочу пить.
Митя выскочил, встрепанный, красный, с блестящими глазами, и стал метаться от одного окна к другому, точно хотел выброситься.
— Люся хочет пить, — говорил он, — Люся хочет пить.
Рустем сказал, что скоро будет остановка, и тогда они сбегают и принесут девочке лимонаду.
— Скоро остановка, — метнулся мальчик к себе, — скоро остановка, и у меня есть деньги!..
— А может, не будет остановки. Я пить хочу.
— Люся, перестань! — крикнула Жанна, и Митя опять появился у них и глянул на Жанну страдальчески.
— Жанна Леонидовна, — сказал Митя, — но если ей очень хочется пить…
Вскоре поезд остановился, и Рустем с Митей выскочили из вагона и побежали к киоску. Вернулись они с тремя бутылками лимонада.
Они сошли на разъезде Карское. Отсюда до Кособродов было километров шесть.
Под откосом стояли три березки, стволы — будто белые дымки подымаются от земли и теряются в зеленой листве. В тени спал дедушка, задрав кверху куцую прямую бородку и зажав в обеих руках кнут. Возле паслась запряженная лошадь.
Они спустились вниз, к березкам, дедушке и лошади. Дедушка встал, быстро потер глаза, губы, потрепал бородку, и все увидели, что это парень лет тридцати.
Сразу стало ясно, что бородка ему очень нравится и что сразу понравилась ему Жанна.
— С проверочкой? — спросил он, неспешно, в упор, разглядывая Жанну.
— Нет.
Парень затянул чересседельник, взнуздал лошадь и сказал:
— Садись. — Он опять смотрел на Жанну, и она растерялась и сказала, что ехать надо им всем.
— Я и говорю, садись все.
— На лошади я не поеду, — сказала Люся.
— Садись немедленно! — раздраженно крикнула Жанна.
Люся села и надула губки.
Телега задребезжала по сухой каменистой дороге. Замелькали на ветру запахи: прохладный — болотной влаги, горячий и сухой — ковыля, горячий и горький — тмина и полынка.
Жанна тронула руку Рустема, и рука ее дрожала. Он поглядел ей в лицо. Она улыбнулась виновато, нежно.
— Ты не сердись на глупую Люську и не волнуйся, — зашептал он ей на ухо.
— Хорошо, не буду, — ответила она тоже шепотом.
Тут возница обернулся к ним.
— А беседовать будете?
— ??
— Ну, с народом. К нам, если приезжают из города, так беседуют.
— Мы с концертом, — сказала Жанна.
— На лилипутов глядеть абсолютно смешно, — сказал парень, и какие-то приятные воспоминания смягчили ему голос. — Этот самый лилипут, по-русски то есть шкет, он загребает денег в пять раз более, чем я.
Шел седьмой час, но в степи все еще стоял день, все так же звонко звенел воздух, и ярко было солнце. На своем плече Рустем ощутил голову Жанны и осторожно повел руку, погладил ей худую щеку и, чувствуя, как он ласков и нежен, подумал о том, что хорошо было бы получить отпуск поближе к осени и поехать с ней на юг — пусть бы отдыхала, и хорошо было бы ему смотреть на нее, беззаботную, спокойную.
Он был мужчина, в конце концов, ему было почти тридцать, и он, даже не зная прямой вины за собой, казался себе виноватым. В том хотя бы, что для себя он не хотел ничего легкого, но хотел, чтобы ей было полегче, и ничего еще не сделал. Он был обязан постараться. Но он хотел еще, чтобы это было его п р а в о м хотеть и делать так, чтобы ей было полегче.
Наверно, было бы лучше, правильнее, если бы он поехал к ней сам. Не был он в этом Староконстантинове, но там, может, ей было бы лучше. Да ведь предлагали ей в Ворошиловграде место в филармонии. А нет — так они могли бы жить в каком-нибудь другом большом городе, и там бы она работала в театре или в филармонии. И не было бы тогда утомительной возни с детьми, этих поездок и таких бородатых чудаков, которые треплют ей нервы. Как слушали бы люди там, и Ворошиловграде или в Свердловске, ее игру или пенье! И какая была бы у них жизнь, без вранья, упреков, новая жизнь. И — точно ничего плохого не было тогда, давно.
Но тут же он вспомнил о матери.
Они с Жанной ничего не забыли из прошлого, но для них в том прошлом — только разлука. Ничего не забыли, но разлуки уже нет. А для матери? Вечная разлука с сыном, вечная разлука с женщиной, которую она называла сестрой…
Когда мы с нашей жизнью, нашей верностью, любовью, с нашим прошлым придем к тебе сейчас… ч е м это будет для тебя? Будет это общим нашим прошлым, в котором было всякое, или оно распадется — на мое, о котором я не жалею, и твое, которое не надо было бередить?
Добрая моя мама, подумал он, неужели с нашей любовью мы идем против тебя?
Он тосковал по Жанне. Они виделись каждый день, но он тосковал.
Он приходил к ней и видел ее тревожные глаза — будто вдруг он мог не прийти — ждущие и ласковые глаза. Он всегда долго и жадно ее ласкал. Иногда ей хотелось просто сидеть возле него. Она так и говорила, и они сидели рядом, вместе, как сидят родные люди, спокойные за новый день, в котором будут ласки и все только самое лучшее.
Могу же я хотеть и делать, чтобы ей было полегче, чтобы, в конце концов, я был мужем, а она женой! Ведь не замки я хочу построить, не войско вести, не протыкать шпагой соперников, я просто хочу, чтобы родному человеку было полегче!
Мать поймет. Но ч е м станет для нее наша с Жанной хорошая жизнь?
Все шекспиры, хаямы были чудаки. Люби друг друга беззаветно, иди на подвиги — и порядок! Когда любят двое, они, двое, сильнее всех зол, войск, племени.
Со злом ясно. А с добром?
Старый тяжеловоз с мохнатыми ногами-тумбами тащил телегу. На передке сидела Циля Овсеевна и держала в одной руке вожжи, в другой — кнут. Циля Овсеевна дергала вожжи, хлестала кнутом по толстокожему крупу коняги и оглядывалась назад, на бидоны, корзины, мешки.
— Здравствуйте, — весело сказал Рустем, обгоняя подводу.
— Молодой человек! — обрадовалась Циля Овсеевна. — Садитесь, подвезу вас. Молодой человек, не будьте к даме так равнодушны, как равнодушны эти тяжелые кони.
— Да я спешу, — сказал Рустем, но вспрыгнул на передок, и тут возница вручила ему вожжи и кнут и спросила закурить.
Курила она вкусно. И рассказывала:
— Вы думаете, мне лучше быть кучером и буфетчицей? Вы думаете, я имею больше, как имела, когда не была кучером и буфетчицей? Мальчишка там, на строительстве, какой-то начальник, агитировал меня, и вот я в таком виде, в каком вы меня видите теперь. Он говорил мне в том понятии, что я откалываюсь от юного поколения, что я, в конце концов, работник госторговли и не могу стоять в стороне от государственного строительства. Он говорил еще в том понятии, что я женщина, с какою можно договориться, — она оглушительно рассмеялась, так что коняга пошел быстрее. — Я ему отвечаю, как положено интересной еще женщине, но какая знает, что говорит с ребенком: «Пусть будет так, мальчик. Тетя тебя поняла и будет возить вам обеды». Да вы знаете его, такой кудреватый, похожий на еврейчика, однако татарчонок. В футбол играет…
— Знаю, — сказал Рустем, — это мой двоюродный братец.
— Я говорю, тетя тебя поняла. Конечно, такому комсомольскому мальчику я не могла сказать, что имею в этом мероприятии свой интерес. Душевный интерес!..
— Да, конечно, — сказал Рустем и подумал, что Панкратов не так уж редко пьет пиво, чтобы перебираться к нему под самый бок.
Когда они подъехали к стройке, раздались резкие суматошные удары об рельсину — будто начался пожар. Стучал Ильдар, широко замахиваясь и сильно ударяя об рельсину толстым железным прутом, и с лесов легко, искусно слетала братва, и потом Ильдар отбросил прут и повел братву к подводе.
— Что? — спросил он. — Порядок? Вы немного опоздали. На семь минут. Что-нибудь случилось?
Глаза его блестели, мокрые кудряшки налипли на лбу, ковбойка темнела от пота.
— Какой миленький сердитый мальчик! — умилилась Циля Овсеевна.
Ильдар нахмурился. Братва нахмурилась. Тут были и длинные, и короткие, и рыжие, и черные, и здоровяки, и хлипкие на вид. Но все они были одинаково потные, пыльные, все почему-то в ковбойках, они были похожи, как бывают похожи на футбольном поле, когда каждый пасует и бьет по-разному, но цель одна — принести славу родной команде «Зарево».
А вместе с этими ребятами подошла старая женщина. Может быть, старой она казалась потому, что очень юны были ребята.
— Мама, — сказал Рустем, подойдя к ней. — Ну, что ты так себя надрываешь? Честное слово, я скажу Панкратову, чтобы перевел тебя куда-нибудь.
— Мотористке полегче, чем ребятам, — сказала она.
Ребятам достается. Панкратов все-таки задал им ударную работенку.
И на самых подступах к строительной площадке — на ограде, на щитках, воткнутых в затвердевшие горки земли у траншей, а также на стенах здания и даже на кабине крана были вывешены лозунги: «Даешь ударную стройку». И вон сколько навезено кирпича, и вон как торопливо, усекая путь — по бурьяну, по кочкам — устремились на шоссе к растворному заводу два самосвала…
Но где остальные бригады? И почему только один кран? — да еще, наверно, где-нибудь у простенка притерся подъемничек матери, — а где панели, если по срокам пора уже вести перекрытие первого этажа, почему ребята орудуют мастерками: кладут стены, все еще кладут стены да перекладывают там, где плохо было сделано?
Маловаты темпы и фронт для такого большого цеха.
— Тетя! — крикнул Ильдар. — Идите обедать.
— Иди, — сказал Рустем, — не подводи ударную бригаду.
— Не обижаются ребятки, — серьезно сказала она.
Прежде чем пройти в цех, Рустем завернул в конторку к Панкратову.
— Давненько тебя не было, — радушно сказал Панкратов, — как ты вспомнил обо мне?
— Ехал я на подводе с прелестной женщиной. Я глядел на эту прелестную женщину и думал: с кем же это мы пили у нее пиво? «Надо с тыла». «Есть с тыла».
— Слушай, — сказал Панкратов, — ты такие шутки при посторонних… понял? Загрызет меня золотая моя половина.
— И коллектив спуску не даст, понял! — грозно сказал Рустем. — Коллектив не допустит никаких аморалок, понял!
Подобные шутки Панкратов не уважал. Забавно его попугать, но он мог всерьез обидеться.
Бросал бы ты свою бабу-ягу, подумал Рустем.
После смерти жены Панкратов женился на такой ведьме, что вскоре стал известен всему городу по тем скандалам, которые она устраивала ему. Но «положительному» человеку бросать жену не положено, даже если она и ведьма.
— Закипела у тебя работка, — сказал Рустем, круто заворачивая к теме, приятной для Панкратова.
— Да, помаленьку. Слушай, идем ко мне работать?
— У тебя не легче. У нас горячка, у вас тоже.
— А это тебя не будет касаться.
— Как так?
— А так. Как не касается меня.
— Циник ты, — сказал Рустем.
— У этого циника дела идут, — парировал Панкратов.
— И парнишки на этого циника не обижаются, так? А что это за ударная стройка, Петр Панкратыч?
— С планом я крепко заваливал в этом месяце, — охотно стал рассказывать Панкратов, — а тут подбрасывают дополнительные стройматериалы, но уже дудки — план трещит…
— Ну-ну! — воскликнул Рустем. — А теперь не трещит, да? Ребятки не дадут?
— Соображаешь.
— Слишком мы с тобой соображаем, — мрачно сказал Рустем. — А что ты скажешь ребятам п о т о м?
— Потом суп с котом. А чего ты за них переживаешь?
— Нравятся мне пацаны. Энтузиазм их нравится, порыв. Нравятся пацаны!
— Однако я помню, — прищурился хитро Панкратов, — помню, как ты ссорился!..
— Я не хочу ссориться с пацанами, Панкратыч.
— А они?
— Не хочу, чтобы и они… Эти пацаны еще космонавтами станут, Панкратыч!
Внезапно Панкратов взъярился:
— Мне, знаешь, тоже приятно пофилософствовать о будущем юного поколения! Пророчить сыновьям и внукам путешествия в космосе. А ты вот повозись с ними… Возишься, а сам знаешь, что они в тебе ретрограда видят…
— Пойду я, — сказал Рустем, глянув в оконце.
— А-а, правды-матки испугался?
— Да. Матка уже у порога.
— Ты не помешаешь, — сказал Панкратов, глянув в оконце.
Вошла Циля Овсеевна. В руке у нее была корзиночка. Из корзиночки вкусно пахло.
— Я как ударник, — сказала женщина, — я покормила мальчиков, теперь я покормлю начальника этих мальчиков. Румка водки может повредить мальчикам, но одна румка водки никогда не повредит положительному человеку.
— Он отрицательный, — сказал Рустем.
— Нет, я положительный, — не согласился Панкратов, глядя на бутылку «Московской», которую женщина выставила на столик. — Я положительный, мне скоро пятьдесят.
Он налил себе полстакана, медленно выпил, закусив кружочком колбасы, налил еще, поменьше, и придвинул к Рустему.
— Пей. Непьющих в этом мире нет.
— В этом мире есть всякие, — сказал Рустем, — но я выпью, у меня печень не болит.
Циля Овсеевна заткнула горлышко пробкой и спрятала бутылку.
— Если это будет чрезмерно, то это не будет здорово, — прокомментировала она свои действия и пошла к двери.
— До лучших минут, — вслед ей сказал Панкратов.
Дверь закрылась, он долго еще смотрел на нее, будто ожидая, что женщина вернется и скажет что-то, зачем она, собственно, и приходила.
— Я не эгоист, — сказал он вдруг. — И ни один человек по природе своей не эгоист, потому что вокруг него живут такие же существа, как он. Если ему не любить их, таких же, как он сам, то значит — не любить себя? — Он помолчал, напрягая складки на лбу, точно соображая, для чего же он все-таки говорит это. — У женщины было мало светлых дней, — вдруг заговорил он. — У этой женщины муж и трое детишек погибли во время бомбежки поезда. Она терпелива и добра. Я это о ч е н ь знаю…
Рустем не перебивал его, и глядя на его морщинистое с тяжелыми щеками лицо, думал о том, что как все не просто в жизни любого, и если бы каждый вспоминал и клял прошлую свою жизнь, то какой бы беспросветной показалась она — и сегодня, и впереди — тем, у кого еще нет этой самой прошлой жизни.
— Вы любите ее? — спросил он взволнованно.
— Молодым все проще, — сказал Панкратов вроде бы о друго́м.
— Легче?
— Не знаю.
— Не легче.
— Да, — согласился он. — Мы говорим трудно, когда нам не хочется чего-нибудь делать или боязно делать. Если человек говорит: «Трудно!» — значит он боится за свою шкуру…
— Преувеличиваешь, Петр Панкратыч, — сказал Рустем.
— …за свою шкуру! Однажды, оказывается, с человеком происходит пакостное превращение: он начинает беречь свою шкуру. И заметь, только для того, чтобы есть, пить, держать бедро женщины. — Он поднялся, отшагал до двери и обратно и сел опять, подперев голову кулаками. — Чудак я, — сказал он. — Ты не суди меня и не удивляйся. Чудак я!
— Ты всегда чудак, — сказал Рустем. — Но сегодня ты почти не чудак.
Хоть бы спросил: что же мне делать? Не для того, чтобы я советовал ему, нет, просто, когда человек задает себе такой вопрос — и раз, и другой — он все-таки приходит к какому-нибудь решению.
— Ты в цех? — спросил Панкратов. Он не хотел больше возвращаться к тому разговору.
— В цех, — сказал Рустем.
— Там Мусавиров.
— Все равно я схожу.
У печи Мусавирова не оказалось. Оська сказал, что главный инженер у себя в кабинете и что велел звонить, если что случится.
— Ничего не случилось? — спросил Рустем.
— Да нет, — очень равнодушно сказал Оська. — И звонить ему не придется, все будет нормально. — Он помолчал, долго и медленно утирая пот с лица и шеи. — Устал, как собака. Я здоровый парень, но я все думаю, что все это ерунда и что нас просто дурачат — и я устаю, как собака.
— А строители, не видно чтобы уставали.
— То строители. А у нас ерунда.
— Конечно, ерунда, — сказал Рустем, — если наши изоляторы колются, как орешки. И виноваты не только пацаны из третьей смены, но и мы с тобой.
— Ну и пусть, — сказал Оська. — Если не готовы к полной нагрузке печи, так нечего делать вид, что готовы. Я не верю, что это по распоряжению Георгия Степановича!
— Нет, именно по распоряжению Георгия Степановича. Ты особенно-то не кисни. Мы разберемся.
— Да никто с тобой разбираться не станет, — злобно сказал Оська. — Тебе скажут, что ты не видишь общей перспективы. «Так правильно, так надо…»
— Пусть скажут, пусть-ка мне скажут! — Рустем тоже начинал злиться, и еще, пожалуй, ему хотелось держаться уверенней при Оське.
Он вышел из цеха.
В заводоуправлении было пусто, шаги стучали гулко.
Ругаться с главным я не буду, подумал он, зачем мне ругаться? Шут с ним, пусть скажет — а ну, выбрасывайся из кабинета! — пусть, даже тогда я не буду с ним ругаться. На кой мне неприятности?
Однако, когда Рустем перешагнул порог кабинета и главный инженер направил ему навстречу приветливый взгляд, он разочаровался.
— Садись, — сказал Мусавиров и пошелестел газетой, приподнял ее. — Вот читаю исповедь молодого человека. «Иногда надо делать не то, что тебе хочется, а то, что необходимо. Это вовсе не помешает быть упорным и добиваться своего, именно того, чего ты хочешь…» Старик я, старик, если дочка у меня так здорово соображает!
— Я, кажется, знаю вашу дочь, — сказал Рустем. — Довольно бойкая.
— Ну, бойкая, — он помотал головой, — наоборот, больно уж вялая. Мы в эти годы были лихие фабзайцы. — Он рассмеялся заливисто, увлеченно. — Мы зубастые были, не просили, а требовали. И мы отдавали сполна.
Обычный разговор, подумал Рустем, умудренным отцам кажется, что их отпрыски живут не так умно, как жили они.
— Ну, Андрей Андреич, — сказал он вслух, — не такие уж безнадежные эти девчонки и мальчишки! Они умеют быть самостоятельными.
— Не слишком.
— И все-таки они поступают самостоятельно, — стал он нарываться.
— Ты хорошо знаешь мою дочь?
Ну, понесло меня, понесло! И сказал:
— Я знаю семнадцатилетних девчушек. Они без родительского благословения жмутся у заборов и целуются.
— Тебе не кажется, что отцам об этом не слишком приятно слушать?
Простите, Андрей Андреевич!
— Отцам вообще свойственно говорить, что времена пошли плохие: дети не слушаются отцов.
— Брось-ка ты, брось! — Он ничуть не сердился. — В твоем ли возрасте коситься на отцов!
Стоп, сказал себе Рустем, давай серьезно!
— Я только что был в цехе, — сказал он, — говорил с ребятами… Скажите, прав Георгий Степанович или не прав?
— Прав, — сразу сказал Мусавиров. — Говори яснее, — попросил он потом.
— Имело ли смысл давать печи полную нагрузку?
— Конечно. Ведь печь рассчитана именно на такую нагрузку.
— Но ведь не хватает обжигальщиков. Мы отрабатываем, что нам положено, а потом по существу тащим на себе третью смену.
— Дело временное. Ты должен понимать.
— Часть продукции не выдерживает напряжения, — сказал Рустем. — Это тоже дело временное? Мы пока не знаем причины…
— Было пока два случая, когда изоляторы не выдержали испытания. Надеюсь, до того, как это случится в третий раз, вернется Георгий Степанович.
Трудно с ним говорить, подумал Рустем. Видишь, что без пользы, и потому — трудно.
— Андрей Андреич, скажите откровенно — как бы вы поступили на месте директора?
— То, что предпринял директор, — оживленно заговорил Мусавиров, — не новаторство, но это смелое решение, продиктованное — не люблю я высоких слов — заботой о благе завода, коллектива. Я понимаю, что плохо, когда люди перерабатывают, есть н е к о т о р ы е неурядицы. Но ведь так не будет всегда. Но ведь, в конце концов, печь действует сейчас, хорошо! Я одобряю, мне совесть не позволит идти против человека, который предлагает что-либо смелое, новое. Если смелое, то значит, и новое. — Он улыбнулся. — Черт знает, ты молодой парень, а мысли у тебя консерватора.
Что я скажу ребятам, подумал Рустем, что? Вот всегда так: пока говоришь с человеком по-человечески, с ним и поспорить можно и дотолковаться до истины. А нет — так возражай опять и спорь до бесконечности. Но когда тебе напоминают о благе государства и народа в самый неподходящий момент разговора, тут уж тебе крыть нечем.
— Вот приедет Георгий Степанович — разберемся.
Главный поднялся и стал шагать возле стола и, наверно, ждал, что он уйдет.
Тоже неплохо: захлебываться в восторге от директорова решения, поддерживать, а разбираться — пусть кто-то разбирается.
Что я скажу ребятам?
— Менаду прочим, — сказал он с ядовитой усмешкой, — консерваторы и трусы мало чем отличаются друг от друга. — Мусавиров шагнул почти вплотную к нему. — Что я скажу ребятам?! — крикнул Рустем. — Что?!
Мусавиров отшатнулся от него резко — нарочно, напоказ так резко отшатнулся, — и брезгливая, презрительная усмешка появилась на его лице.
— Ты пьян! — крикнул он. — От тебя разит, как из кабака!
Рустем ошеломленно глядел на него и молчал.
— Н-ну, — тише сказал Мусавиров, — это все останется между нами. — Он протянул руку.
— До свидания, — ошеломленно сказал Рустем и медленно пошел к двери и вдруг почувствовал, что качается.
Неужели я пьян, подумал он. Я даже забыл, что Выпил у Панкратова, что там — граммов пятьдесят. Неужели я пьян?
В цех он не стал заходить, торопливо прошел через весь двор и выскочил из проходной на ветер, в ночь.
Мать пришла с работы, не стала есть, прилегла в передней на лавку, чтобы дождаться сына.
У нее болели плечи, спина и ноги, и она чувствовала, что это не та сладкая, с часами проходящая боль, которая охватывает тело после хорошей, в охотку, работы…
Она боялась умереть. Она боялась, что сын останется один в пустом доме (когда-то здесь жило много людей, как медленно, как неостановимо уходили они из этого дома — кто уходил, кто умирал). Она была здесь человеком, который ждал его возвращения с работы, с гулянья, он всегда приходил к ней, хорошо было ему или плохо, и он всегда знал, что она всегда знает, что у него и как. Он взрослый человек, умный, работящий, но если не о ком ему позаботиться и о нем некому подумать — это не д о м…
На улице поднялся ветер, она не закрыла плотно дверцу в сени, и теперь дверца скрипела и ударялась, и все чудилось, что кто-то поднимается по ступенькам, шаркает ногами в сенях. Она лежала и вслушивалась.
— Войдите, — громко сказала она и приподнялась.
Дверь отворилась, в сумеречном бело-сером проеме ее возникла мешковатая сугорбая фигура и нерешительно шагнула через порог. Когда дверь закрылась за человеком и фигура его как бы стаяла в потемках комнаты, она напряженно стала всматриваться и вскрикнула, когда обозначилось бледное ветхое лицо.
— Это я, это я, — испуганно сказал человек.
Именно его и испугалась она, но уже так далеко, так далеко было то время, когда она боялась его, что сейчас, посидев с минуту молча, точно схваченная по рукам и ногам, она поднялась прямо, прямо и спокойно подошла к выключателю и повернула его.
— Зашел, здравствуй, — сказал он, сморщив лицо.
— Садись, здравствуй, — сказала она.
— Вот какой я стал, — сказал он, сев и оглядев себя.
Она долго молчала, глядя прямо, мимо него.
— День приходит новый, — заговорила она потом, — год новый. А живешь ты по-старому.
Табуретка под ним застучала.
— Я сейчас как шальной, — забормотал он, — я злой, я могу убить…
— Слабый ты, — с силой сказала она и задумалась. — Может, и сильный, но сила твоя от злости, от нелюбви.
— Пусть, пусть, — упорно и тупо повторил он. — А разве плохо… если я хочу, чтобы все было так, как было… по-прежнему?
— Я не хочу так, как было. А по-новому не хочешь ты. Или не можешь. Может, и хочешь, но не можешь.
— Ради сына!
— Сына вырастила я.
— Ради памяти того сына, которого мы вырастили вместе.
— Схоронила его я.
— Нам ведь не было легко никогда. Сейчас… все может быть лучше.
— Легче?
— Лучше.
— Легче?
— Лучше, потому что легче!
— Нет в тебе силы, — вздохнула она, — ни доброй, ни злой.
— Нет, — сказал он и поднялся, шагнул к двери. — Нет силы. И жизни не будет. — Он шагнул к двери ближе.
— Постой, — сказала она. — Постой! — Она смотрела на его худую узкую спину.
И опять коснулся ее страх, что она может умереть, от болезни или слабости, от тягостных мыслей о прошлом и — беспокойных, нелегких — о будущем.
Она никогда не хотела лишать его всего — и этого дома, который они строили вместе, потихоньку, и детей, которых они породили и растили. Но только поступив т а к, она не лишилась вольности и ощущения собственной силы, которые она приобрела позже, гораздо позже, чем дом, детей. Теперь уж никто — и ни он, и никто другой — не могли отнять у нее вольности и силы, только смерть.
Она почувствовала тоску, не внезапную, не в эту минуту нахлынувшую на нее, а тоску, которая всегда в ней была. Иногда ей казалось, что она занемогла — а это была тоска. Очень, до покалываний в сердце, волновалась, ожидая Рустема поздними вечерами (что с ним? не обидят ли плохие люди?) — а это была тоска. Тоска по д о м у, в котором дети, внуки и он, муж, устало, немного чинно восседающий на заглавном месте у стола.
— Повернись! — Она долго смотрела на худое узкое лицо, и лицо ее самой становилось решительным, добрым, умным.
Он коротко глянул ей в лицо и испуганно отвел глаза.
— Нет, — сказал он, — нет, — замотал головой и сделал еще один шаг к двери и взялся за скобу.
— Погоди… скажу! — Она протянула к нему руки. — Погоди…
— Нет, — сказал он. — Нет. Будет хуже!
— Легко не будет. Но почему ты думаешь, что будет хуже? — спросила она тихо и мягко.
Он резко повернулся к ней, безумным неосмысленным взглядом шаря по ее лицу.
— Ненавижу я тебя!.. Силы нет. Ты же видишь!.. Убить тебя хочу, а силы нет.
Он выбежал, остервенело, но как-то дрябло ударив дверью, и по сенцам, по ступенькам бежал, странно громыхая, будто упирался, а его тащили и выбросили, наконец, вон.
Она расслабленно опустилась на лавку.
В пустой передней горел свет и падал в гулкую пустоту, темноту обширной горницы.
Она знала, что он больше не придет. Она очень устала, и у нее болело сердце, сын все не шел, она сидела и ждала сына.
У Ильдара закончилась смена, а Рустем отбыл положенные часы у туннельной печи, где по-прежнему работали пацаны, и встретились братья у моста.
— Черт возьми! — сказал Ильдар, перебрасывая с плеча на плечо кеды. — Давай переоденемся и пойдем в ресторан.
— Не хочется что-то.
— Черт возьми! — сказал Ильдар и пошлепал босой ногой по твердой земле. — Пойдем тогда искупаемся. Еще есть солнце, и можно полежать на песке.
Рустем согласился, и они зашагали к пляжу. Здесь было пусто; на том берегу, у лодочной станции, — людно и шумно. То и дело отходили лодки и брали направление к Пугачевской горе, там, между скалами, сумрачно и таинственно, как в густой дубовой аллее, и там можно уронить весла и сидеть друг против друга, молчать.
Они разделись и растянулись на песке.
— У тебя «Беломор»? — опросил Ильдар. — Хочешь сигарет? Болгарских?
Они закурили болгарских.
— Слушай, ты с Жанной дружишь? Ты не бросил ее?
— А почему я должен ее бросить? — усмехнулся Рустем. — И почему ты спрашиваешь?
— И никого не бросал? Никогда?
— Никого.
— Тебе вон сколько лет… Наверно, не жалко, да? Если бросаешь сам, да?
— Не знаю. Идем купаться.
— Не хочется. Вот… я думаю: девчонки бывают такие стервы, да?
Ну, что, ей-богу, с ним? Какая муха-цокотуха укусила его?
— Чудак ты! — сердито сказал Рустем. — И чего ты зря треплешься?
— Пусть зря, — вяло сказал Ильдар, — пусть зря. А стерв все равно много.
— Плохо тебе будет жить.
— Мне и так плохо.
— Плохо тебе будет жить, если ты решил, что очень много дряни на свете.
— Мне и так… А тебе легко?
— Нет, нелегко. Но жить мне неплохо, я не думаю, что дряни слишком много.
— Слушай! — сказал Ильдар, привскочив с места. — Слушай, у тебя с ней как, с Жанной, как? Серьезно?
— Что именно?
— Все!
— Да, — сказал Рустем, — все очень серьезно.
— Вы дружили долго? Хорошо?
— Да, — сказал он, — да.
— И ты, например, не боялся… что она может уйти от тебя с кем-нибудь? Или просто одна?
— Я боялся, — сказал он, — но она пришла.
— Значит, она уходила?
Он промолчал.
— Ты веришь ей?
— Очень.
— Очень, — повторил Ильдар. — Но что нужно, чтобы очень верить?
— Нужны просто годы.
— Просто годы?
— Просто годы, в которые случалось и хорошее, и плохое — всякое.
Ильдар резко посунулся к нему.
— Но если… например, человек еще не прожил столько? И если он очень хочет верить? И если ему совсем не хочется говорить: стерва, дрянь?..
— Что же все-таки у тебя произошло? — спросил Рустем.
Ильдар не ответил.
— Если… — голос его задрожал, — если у меня сейчас все будет плохо… я все брошу! Я брошу эту жизнь, я поеду на Ангару, я поеду в тундру, где добывают нефть! И никогда не буду вспоминать…
— Будешь, — мягко сказал Рустем и мягко положил руку ему на плечо. — Будешь вспоминать.
— Ну, буду. Но все равно — наплевать мне будет на эту жизнь!
Рустем покачал головой.
— Ты качаешь головой! Все взрослые качают головой, когда ребята что-то делают не так. Скажи, как ты относишься к тому времени, когда у тебя было всякое?
— Я не жалею о прошлом.
— Но это потому, что теперь у тебя все хорошо.
— Значит, тогда я жил, как надо, несмотря на всякое. — Он помолчал. — Скоро концерт? — спросил он.
— Да, — вяло ответил Ильдар. — Только теперь я думаю совсем о другом?
— О чем?
Ильдар не ответил. Он сел, охватив колени длинными мускулистыми руками, и стал смотреть на противоположный берег.
— Татушники пришли, — сказал он.
Там, чуть в стороне от лодочной станции, раздевались татушники, бегали у воды, делали стойки на руках, схватывались друг с другом, в густом багровом свете вечернего солнца тела их светились отменным волшебным светом, девчонки смотрели на них. И даже те девчонки, что сидели в лодках со своими мальчишками, смотрели. И злая горячая сила мальчишек стремительно уносила лодки подальше от того места.
— А может, я пойду в ТАТУ, — сказал Ильдар.
— Ты же никогда не хотел стать техником, — удивился Рустем.
— Мне все равно. И вообще… вон Панкратов говорит, что стройке конец. Никакое это не грандиозное строительство, и никому оно не нужно. А просто… вкалывать и получать зарплату — так я не могу.
— Врет Панкратов! — крикнул Рустем, — Врет!
— Пусть врет. Все равно.
— Что же все-таки у тебя произошло?
— Ничего. Это такое… что касается только меня. — Лицо его стало напряженным. — Ты не обижайся, ладно? Я ведь не только тебе не скажу… никому.
— Никому?
— Ну… может быть, знаешь, кому? — Жанне.
Чудак ты, подумал ласково Рустем, если бы ты не был чудаком, ты бы понял, что то, что можно сказать Жанне, можно сказать и мне.
— Пойдем искупаемся, если хочешь, — сказал Ильдар, и поднялся, и не оглядываясь пошел к воде.
У самой воды он все-таки остановился и подождал, пока подойдет Рустем.
— Ирку я бросил, — сказал он, глядя вбок. Он разбежался и с шумом нырнул и вынырнул далеко и поплыл, не оглядываясь.
Хороший ты мальчишка, подумал Рустем. И очень жалко, что тебя бросила эта Ирка!
Они молча искупались, затем вышли на песок и не торопясь, молча оделись. Закурили. Когда сигарета стала жечь пальцы, Ильдар бросил ее.
— Пойдем к нам, — сказал он, — пойдем, а? Матушка, знаешь, как тебя уважает!
Они пошли к Ильдару, и тетка встретила Рустема — ну, просто чудо, как! И ему пришлось ответить на массу вопросов: как поживает мать, как поживает он сам, и как поживают они вместе, и когда он женится, и что она ждет-не дождется свадьбы. Ему тоже полагалось задать хотя бы десятка полтора вопросов, но Ильдар очень торопил его, они быстро поели и пошли гулять.
Гуляя, они большей частью молчали, ни о чем таком не говорили, разошлись поздно, Ильдар оказал:
— Ты умный. Ты, знаешь, какой умный! Ты все понимаешь!
Рустем подходил уже к дому, когда из-за ближнего угла вывернулась машина и ослепила его яркими фарами, он пошел, прижимаясь к забору, потом прижался к своей калитке и закричал:
— Куда прешь, чудак!
Машина стала, погасила яркие фары, и тогда он увидел, что это милицейская машина. Из кабины вышел милиционер.
— Номер семьдесят три? — спросил он.
— Да.
— Вы здесь живете?
— Да.
— Бахтияров ваш отец?
— Что? — сказал он волнуясь. — Что? Чей отец?
— Он что, не жил с вами?
— Что? Нет, не жил. Что?
— Что, что, — повторил сердито милиционер. — Сыновья! Утонул он. Бросился с моста. Посторонние люди говорят… Сыновья!
— Какие посторонние люди?
— Не знаю. — Милиционеру точно хотелось ссориться. — С завода шел человек, он опознал.
Рустем глянул на окна, прислушался: там было тихо, темно. Он бросился бежать. Так ему, наверно, показалось, потому что когда его окликнул милиционер, и он остановился, оказалось — стоит в двух шагах от калитки.
— Садись, подвезем до больницы, — сказал милиционер. — Может, еще все и не так.
Так, думал он, так.
Машина неслась по черным улицам.
Я не виноват, что он бросился с моста… Так, все так. Но я виноват, что приезжает машина и спрашивают: «Ваш отец?» Я не виноват, и все уже поздно и все так. Но я виноват, потому что я живой и здоровый, и я сын, и так все вышло…
Домой он опять вернется поздно. Мать не спросит, где он был. В последние дни она не спрашивает.
— Я теперь совсем плохая, — слабым голосом говорила мать, — совсем плохая…
Она слегла в тот же день, после похорон, и теперь, вот уже почти неделю, не поднималась. И прежде худощавое лицо ее было обтянуто сухой желтой кожей, глаза стали большими и тусклыми, жутковато посвечивали.
— Совсем я плохая. — Она не жаловалась на свою слабость и не удивлялась ей, она говорила очень равнодушно.
— Все еще будет хорошо, — говорил Рустем, осторожно беря ее сухую руку в свои ладони. — Ты только не волнуйся.
— Все я делала правильно… только вот, когда сидишь ты возле меня и успокаиваешь, я думаю… для тебя правильно ли я делала?
— Все будет хорошо, будет хорошо, — тихо, упорно повторял он, качая в ладонях ее легкую руку.
Только бы не умерла, думал он, только бы не умерла. Не худоба ее и не болезнь пугали его, а равнодушие, с каким она говорила, что совсем плохая.
Страх перед ее смертью как бы приблизил давнее, как умер брат. Не стало брата, и как многого не стало тогда сразу, не стало дружбы между матерью и матерью Жанны, не стало Жанны.
Только бы она не умерла!
Мать права и не виновата ни в чем, а он виноват. Ведь все он мог, он мог быть упорным… или упрямым и вернуть отца, пусть не другого, таким, какой он был. Жалость и доброта были в нем к несчастному человеку. Но как поможет эта его доброта, думал он тогда, как? А не будет ли доброта его состоять в том, чтобы довериться матери и слушаться ее?
Все-таки она права… Только бы не умирала. Она не виновата, что оказалась по-жестокому правой. А чтобы все было по-иному, лучше, понадобилось бы, может, еще одна жизнь. Ну, сколько, сколько сил отпущено человеку? Терпеть унижения — нужна была сила. Четыре военных года работать на заводе, кормить, одевать мальчуганов — сила. Ждать мужа и верить — сила. И когда он вернулся, отказаться от него, от жизни полегче — сила. Схоронить сына и жить дальше — сила. И большую, сильную силу надо было иметь, чтобы простить отца, но самой остаться такой, какою стала, остаться такою, а его сделать другим.
Ах, старый чудак Панкратыч, неужели ты прав со своим делимым и делителем, неужели прав?
Права мать или не права — все я ей прощу, как и мне она все простит. Но тебе, старый чудак, я не прощу твою глупую арифметику! В чем-то, видно, поверил я твоей арифметике, если все так получилось. Везде и всегда нужна была матери сила, и она отдавала ее, не приберегая, не уставая. Какая огромная часть ее была отдана мне, для меня… Может быть, мама надеялась на последнюю эту свою силу — на меня. Значит, мог бы я что-то сделать?
Он бывал у Жанны. Она плакала.
Он звал ее пойти к матери.
Он не знал сейчас ничего такого, что могло бы обрадовать мать, спасти, заставить жить, он только знал — пусть она их увидит и благословит, и тогда, может быть, она поймет, что прежние радости не возвращаются, но могут прийти новые.
Жанна говорила:
— Это все как будто пришло оттуда… из той, прошлой жизни. Все близко стало… как умер твой брат, как умерла мама, как я была одна. Как будто это позавчера, вчера, и каждый день кто-то умирает…..
Тяжело ей идти сейчас, когда т а м умер человек, войти в дом и вспомнить, как уходила из этого дома, и тогда в нем тоже было горе.
— Уедем! — говорила она. — Уедем!..
— Уедем, — отвечал он. — Но только пусть она знает, что у нас хорошо, пусть она знает.
Жанна понимала его и хотела верить, что так будет лучше, но то ли их собственное счастье не казалось ей теперь таким уж счастьем, то ли она не надеялась, что чья-то радость успокоит чье-то горе.
Он хотел верить… он ничего другого не знал, отчего матери стало бы лучше.
Если она увидит, поймет, что мне лучше, то и ей станет полегче. И вообще минувшие дни — не только одни лишь оплошности, обиды и черное горе.
За эти дни он исхудал. Мусавиров как-то сказал:
— Что-то вид у тебя… Не пьешь?
Рустема чуть не взорвало, но он взял себя в руки и простодушно спросил:
— В смысле — водку? Алкоголь враг, и его надо уничтожать. Но теперь я пью как положено: дома, в одиночестве.
Мусавиров с обеспокоенным видом оказал, что это плохой признак. Чудно, иногда он такие вещи воспринимал очень серьезно. А может, не хотел замечать издевки.
Жанна с тревогой спрашивала:
— Как ты себя чувствуешь?
Он отвечал оживленно:
— Чувствую великолепно!
Он не хитрил, чувствовал себя неплохо, не уставал и работал, пожалуй, напряженнее, чем прежде. Шла уже третья неделя, как уехал Галкин, пора было ему возвращаться, но его все не было. Мусавиров вел себя крайне возбужденно, с напряжением, в последние три-четыре дня оставался на заводе до темноты.
Рустему в тот день предстояло трудное, ставшее однако обычным за последнее время, дежурство. После четырех, то есть после окончания своей смены, ему полагалось отдохнуть часа три, а потом опять явиться в цех, чтобы сменить старшего обжигальщика Мухина.
Он пришел в цех, и время уже было позднее, но там оказался Варакосов. Когда Рустем вместе с Мухиным обходили каждую позицию, с ними ходил и Варакосов. Он продвигался вдоль печи шаркающим осторожным шагом, дышал тяжело и щепоткой оттягивал с левой стороны груди вельветовую куртку.
Мухин ушел. Рустем с Варакосовым зашли в конторку, где скучал дежурный слесарь Фокин, они покурили, поговорили о том, о сем, после чего Рустем опять пошел к печи и, последив за поступлением мазута и воздуха, снова зашел к дежурному слесарю покурить.
Не кончилась еще сигарета, как в конторку вбежал Прохоров, худенький рыжий мальчишка, увидел начальника цеха и, прянув назад, стал энергично махать Рустему рукой.
Варакосов рывком поднялся с места и первым, чуть не сшибив Прохорова, вышел из конторки, потом побежал. Он бежал, оттягивая щепоткой куртку у груди, второй рукой широко, как-то вяло взмахивая, — все медленней, медленней, и Рустем легко обогнал его и быстро очутился у диаграммы.
Давление толкателя достигло шестидесяти атмосфер, и стрелка, напряженно подрагивая, подымалась выше. Завал вагонетки!..
— Регуляторы! — крикнул Рустем Фокину, но махнул рукой и побежал по узкой железной лестнице, ведущей наверх, на площадку, где стояли контрольные регуляторы, и закрыл подачу воздуха и мазута.
Спустившись вниз, он увидел, что Варакосов в одной рубашке, и рукава закатаны, а куртку его держит рыжий Прохоров.
— Где, а? — спрашивал рыжий Прохоров. — Где, а? — заглядывая поочередно в лица то Рустема, то Варакосова, то дежурного слесаря Фокина.
На какой именно позиции завалило вагонетку, никто пока не знал, и Варакосов взял у Фокина ломики пошел вдоль печи, выстукивая торцы. У двадцать пятой позиции он остановился и отбросил ломик.
— Здесь, — сказал Варакосов. — Стой! — крикнул он крепким раскатным голосом, когда Рустем резко, наотмашь стал выбивать ломом «окно» в стене. — Порядком, порядком, — сказал негромко, каким-то плавным голосом, и это значило: выбивай, но так, чтобы был порядок — потом закладывать придется стену.
Рустем ударял теперь медленней, но такая в нем взялась внезапно сила, и он, не зная, как это не размахивать сильно и бить сильно, но помня плавный голос Варакосова: «Порядком, порядком», — он обращал эту силу против нее же самой, усмиряя, усмиряя ее.
И он очень устал. И когда столкнул последний рядок кирпичей и из окна полыхнуло сухим обжигающим зноем, он и отшатнуться не смог, а только задержал дыханье, чтобы не захлебнуться жаром.
Он обернулся и увидел, как очень спокойно, заложив руки за спину, стоит Варакосов и щурится от быстрых бликов угасающего пламени. Подтаскивая за собой лом, Рустем подошел к нему и стал рядом, часто, рывками дыша, но становясь спокойнее — ребята выгребали железными крюками развалившиеся изоляторы — становясь спокойнее настолько, что опять почувствовал, как возвращается к нему сила, пружинит мускулы, теперь уже не так — не до ярости и безрассудства.
— Ну вот, — сказал Варакосов просто, когда были выгребены осколки. — Теперь… — Он поглядел на Рустема. — Порядком, порядком, — сказал он, глядя, как ребята готовят вспомогательную лебедку, а дежурный слесарь Фокин открывает подпечный коридор. — Порядком, — опять глянул он на Рустема, и Рустем застегнул наглухо комбинезон, но подергал от горла ворот, чтобы не давил.
Он взял в обе руки крюк, поддернул канат, так, чтобы держать крюк впереди, и ступил в подпечный коридор, низко согнувшись и клоня лицо влево, ближе к сильной, однако не прохладной, а какой-то парной струе вентилятора. Он точно, правда, со второго раза, зацепил крюк за ось вагонетки и, так же согнувшись, теперь вправо клоня лицо, вышел из коридора.
Самое трудное — то, что надо было сделать быстро, — было сделано. Теперь поезд разведут, и начнется не так уж трудное, но медленное, нудное, и опять та безрассудная, сводящая мускулы сила стала томить его… Но надо просто ходить и ждать или самому, вместе с обжигальщиками, закладывать и замазывать «окно».
Рыжий Прохоров все держал в одной руке куртку Варакосова, во второй теперь у него было ведро, и когда Рустем посмотрел на него, он поспешил к Рустему, и Рустем долго держал ведро, запрокинув над лицом, но отпивая редкими мелкими глотками холодную воду.
— Главный знает? — спросил он, возвращая ведро рыжему Прохорову.
— Я позвонил, — охотно оказал рыжий Прохоров. — Он велел, если что, звонить. Я позвонил.
Пришел Мусавиров.
— Ничего выдающего, — с улыбкой сказал Фокин главному инженеру. — Еще час — и поезд пойдет. Ничего выдающего.
— Знаю, — резко сказал Мусавиров. — Знаю. Где были вы? — Он резко повернулся к Рустему. — В тот момент вы были здесь?
— В… тот… момент… я… был… не… здесь, — оказал Рустем.
Подошел Варакосов.
— Да-да, — сказал Мусавиров, слегка смутившись. Он только сейчас увидел начальника цеха. Он смутился, но и спокойнее стал.
Мусавиров отвел Варакосова в сторону, поговорил с ним, потом вернулся к Рустему и опять спросил о том же.
— Да, да! — сказал Рустем. — В тот момент я не был здесь!
Мусавиров сказал, чтобы он не волновался, сказал, что никто не винит его. Сказал:
— Идемте.
— Куда?
— Ну что, здесь мы будем разбираться?
Они вышли из цеха.
— Я не хотел там, понимаешь. — Мусавиров кивнул в сторону цеха, — не хотел. Берегу твой авторитет, чего, к сожалению, не делаешь ты.
Рустем не ответил.
В кабинете Мусавиров сел за стол. Рустем стоял против и смотрел.
— Садись, — пригласил Мусавиров.
— Я жду, что вы мне скажете, потом я пойду в цех.
— Да боже мой! Садись.
Рустем сел.
— Как ты думаешь, такая авария могла произойти прежде?
— Завал, какие случались и прежде, — сказал Рустем. — Или поторопились отправить изоляторы из сушилки, или обжигальщики не выдержали заданной температуры — такое случалось и прежде. Заложат, замажут «окно», и работу продолжим.
— Я подумал, что-то очень страшное. Мальчишка звонит, а голос… чуть не плачет.
— Что ж, — неопределенно оказал Рустем.
— Что ж, — повторил Мусавиров. — Вот и романтика. Завод в степи, на краю государства, команда «Зарево».
— Романтика — это не команда «Зарево», Андрей Андреич, не завод в степи.
«Это состояние души. Еще, может, нет ни знаменитого завода, ни команды «Зарево», а о н а есть. И человек идет к тому, чего еще нет, но — он это знает — обязательно будет», — подумал он.
— Да, все это сложно. И для них, и для нас. Ты понимаешь? Ты чувствуешь, вообще говоря, ответственность за этих ребят?
— Да, чувствую.
Мусавиров помолчал.
— Да!.. — вспомнил он о чем-то. — Да… хотя там Варакосов. — Он взглянул на часы. — Одиннадцать без четверти. Ну, будьте там начеку. — Он опять взглянул на часы, потом на календарь, оторвал листок. — Двенадцатое. Георгий Степанович должен был приехать десятого. И если бы он приехал десятого, мы с тобой — он улыбнулся, — могли бы рапортовать: все в полном порядке. А может, он приехал?
— Может, — сказал Рустем.
— Давай позвоним ему? — сказал он. — Давай позвоним? — повторил он с хитроватым, веселым видом, точно предлагал сыграть над товарищем безобидную шутку.
— Давайте. — Рустему было все равно.
— Нет, в самом деле, а? — настаивал Мусавиров, и тогда Рустем понял, что Мусавиров хочет, чтобы позвонил он, и он поднял трубку и назвал номер.
— Да, — услышал он отрывистый голос Галкина, — да.
Рустем протянул трубку Мусавирову и улыбнулся тому, как мгновенно исчезло с его лица хитровато-веселое выражение и как злобно прикусил он губы.
— Добрый вечер, Георгий Степанович, — сказал Мусавиров, — да, я. С приездом. Простите, что беспокою так поздно. Да, у себя. Все отлично, да. Печь — отлично. Правда, несколько времени назад завалилась вагонетка. Вы не придете? Нет-нет, все в порядке. Ну, посмотреть. Не соскучились? Ха-ха! Во сколько приехали? В четыре? Ну, я не ухожу, жду. — Он положил трубку. — В четыре приехал. Мог бы заглянуть.
— Ладно, пойду я, — сказал Рустем.
Он вышел из заводоуправления. Ночной воздух был свеж и чист, а он чувствовал усталость, покруживалась голова, он зашел в скверик перед зданием и сел на скамейку.
Испугался, подумал он с неприязнью. А чего тебе бояться? Всю жизнь (засвидетельствует анкета) работал на благо отечественной индустрии, партийный стаж, наверно, исчисляется двумя десятками лет — чего бояться, хорошая у тебя жизнь. Ну, на прошлую жизнь тебе тоже обижаться не приходится, именно прошлая жизнь дала тебе хватку и хитрость. Как можно плевать на прошлую жизнь?
Он вспомнил — он говорил Жанне: какое значение имеет теперь то, что было когда-то; надо меньше копаться в том, что было и чего, может, не было.
Сейчас ему казалось, что было это давно, и тогда он был несмышленыш, чудак из чудаков.
Охолонув и отдохнув немного, он поднялся и направился к цеху. Возле входа стоял мотоцикл, и он не сразу догадался, что Галкин приехал, а только тогда — когда тот вышел из цеха.
— Ну! — сказал Галкин, протягивая руку.
— Ничего, Георгий Степанович. — Он крепко пожал его узкую сухую ладонь. — Вы были там, видели печь?
— Да. Я уже успел отвезти домой Варакосова. Сдает парень.
— Сдает, — с сожалением сказал Рустем. — А дядька что надо! — Он вспомнил, как бежал Варакосов, прихватывая у груди куртку, как увидел потом его в одной рубашке с закатанными рукавами, как плавным голосом говорил он: «Порядком, порядком». — Вот ведь, — сказал он смущенно, — этот завал треклятый!
— Работа, — сказал Галкин, — работа, и всякое в ней бывает. Кури. Сядем. — Они отошли чуть в сторону и сели на скамейку. — Трудно так работать?
— Трудно? — Рустем задумался. Да, т а к было трудно. — Трудно, — сказал он, — как и всегда. Огонь же.
— Рискованно?
— Два случая было, когда изоляторы не выдержали напряжения.
— Непонятно.
— Что?
— Повышенная кислотность твоего тона — вот что непонятно.
— Вы же знаете, Георгий Степанович… третья смена не укомплектована, ребята неопытней тянут на себе эту смену. А тут изоляторы колются, как орешки.
— А ты помнишь, — спросил Галкин, — как мы пускали первую печь и как отменно кололись тогда изоляторы?
— Опыта не было.
— И сейчас. Вон сразу сколько новичков стало к печи.
— Ребята вас уважают, — сказал Рустем. — Они, понимаете, на все готовы, чтобы только вырос в степи знаменитый завод. Они не пищат, когда им трудно. Но вот сейчас — мы делаем и важное и трудное дело, а приходится скрывать, будто совершаем преступление. Ведь в министерстве не знают, как нам удалось полностью нагрузить печь?
— Там знают, что печь действует, — ответил Галкин. — Все-таки очень важно было дать печи полную нагрузку.
— А потом?
— А потом будет так же, как и теперь. Только лучше, гораздо лучше! Пусть пока не совсем правильно и справедливо… Но ведь потом будет хорошо. Будет экспериментальный цех и будет знаменитый завод!..
— Ребята хотят, чтобы всегда было правильно и справедливо!
Галкин не ответил.
Рустем пристально смотрел на него, и долгое молчание, виноватый, но в чем-то очень упорный вид Галкина вдруг навели Рустема на мысль о том, что Галкин, все понимая, точно так же, как в с е понимает Мусавиров, гнет, однако, свое и может сказать вдруг о грядущем благе, и не только сказать, но и делать все не так, не так, ради грядущего блага обманывая и обижая очень верящих ему людей.
— Георгий Степанович! — громко сказал он.
— Может быть, ты прав, — произнес Галкин.
— Все вы знаете сами, — с горечью сказал Рустем.
По гаревой дорожке захрустели шаги, и в освещенной полосе перед входом в цех возникла фигура Мусавирова.
— Вы здесь, оказывается, — сказал он обиженно. — Я сижу, жду.
— Да, простите, — отозвался Галкин и поднялся.
Голос его, почудилось Рустему, прозвучал излишне оживленно. Он с ненавистью посмотрел на Мусавирова, с которым уйдет сейчас Галкин и с которым говорить ему будет легко и просто, несмотря на прошлые обиды, ни на что.
— Мы не поговорили с вами, — сказал Мусавиров. — Надо бы вернуться, — он указал кивком головы в сторону заводоуправления.
— Завтра, — торопливо сказал Галкин, — завтра.
— Вы в курсе? — холодно сказал Мусавиров.
— Да, да, — быстро сказал Галкин и стал смотреть, как быстро уходит со двора Мусавиров.
— Видать близко да шагать далеко, — произнес он.
— Вы о чем? — не понял Рустем.
— Так, ни о чем. Может быть, поторопился я… Слишком долго пришлось шагать. А теперь — и видать близко, и шагать уже недалеко.
Он помолчал, медленно разминая сигарету и трудно раскуривая.
— Ты мне помоги, — вдруг сказал он.
Мусавиров вышел из проходной.
Речная сырость густо скапливалась у дороги, было зябко. Он махнул по сторонам руки, свел их перед собой вместе, присел несколько раз и, оглянувшись назад, побежал в темноте короткими шажками, высоко подбрасывая ноги, чтобы согреться.
У моста он перешел на шаг. Сердце стучало бодрей, мышцы загорячели, и прохлада, подымавшаяся от воды, была теперь хороша ему.
Струсил, подумал Мусавиров, струсил, товарищ директор!
Выдвигать проекты, желать удивить мир — кому этого не хочется, даже если человек и не слишком честолюбив. Но когда начинается практика — а везде и все заканчивается практикой — тогда человек или сдается или действует… как умеет.
Мотоцикл бодро стрекотал, встряхивался на выбоинах и чуть придерживал ход, словно чуткий конь, удостоверяясь, на месте ли седок. Вскинутый на миг луч фары снова опускался мягко на дорогу.
Снова — стрекот, скорость…
Ветер плотно приложился к лицу, не отойдет, пока не замедлишь ход.
Поможет, подумал Галкин, поможет. Как чертовски хочется, чтобы тебе помогали!
Слишком спокойным показался я парню? Куда там — спокойствие! Тревожился я, тревожились они — хорошо, все хорошо, что делается, переживается вместе…
И ты не последний человек, если тебе прямо говорят о том, что в чем-то ты не совсем прав. Значит, верят ребятишки.
Я тоже хочу верить. Верю. Если бы я не верил, я бы ждал, я был бы крайне осторожен…
Он перешел мост и стал подниматься в гору, быстро устал.
А-а, я все предвидел, все было ясно с самого начала. Как это у татар говорят: если тянешься вверх не умеючи — лишь покажешь одно прекрасное место.
Нет, надо же так, отдать распоряжение и укатить на полмесяца в командировку! Все было ясно с самого начала. Но если бы я возражал, меня бы сочли за консерватора, завистника, за дьявола рогатого. А я не консерватор и не завистник, и не дьявол — я человек…
Было время, когда я был лихим парнем и тоже носился с благими идеями и кое-что делал на благо. На благо дела, не в ущерб! — делал, а теперь я знаю: всему свое время, вот так!
Видать близко да шагать далеко. А вон еще сколько ухабов на пути к «гиганту индустрии»! Две недельки топилась печка, а сколько забот, страхов, мороки.
И ответственность!..
Самоотверженнейший товарищ Галкин, может быть, и всю ответственность возьмете на себя?
Стрекот мотоцикла глохнет в тесноте, глухоте узких улочек.
Ребята хотят, чтобы в с е г д а было правильно и справедливо.
Спасибо, ребятки, вы напомнили мне хорошую истину!
Я напомню вам другую: верить надо тоже всегда. И не считать, что там, где начинаются трудности, кончается прекрасное. Нет-нет, они не о трудностях — о справедливости…
Может, я умру и так и не добьюсь, не у в и ж у того, чему отдавал по дню, по часу всю жизнь? Что тогда?.. Что останется? Только трудный путь, который ты не весь прошел?.. Но столько, сколько прошел, — честно и правильно, не путая, не затрудняя пути другим.
Абсолютно честных людей практически быть не может на этом свете… Он вынужден будет делать что-то вопреки своим кристально чистым убеждениям. А подлость, между прочим, всегда есть подлость — вынужденная она или не вынужденная… Мусавиров вышел на улицу, где жил, и издалека еще увидел светящееся окно. Ира не спит. Приблизившись, он заметил под самым окном парня. Тот подпрыгивал, стараясь заглянуть в окно.
— Вам чего, молодой человек? — спросил Мусавиров.
— А? — Парень обернулся и, сильно покачнувшись, едва не упал.
Внимательней всмотревшись, Мусавиров узнал культмассовика горсада, и злость закипела в нем: ряженый!
— Вот что, молодой человек, — сказал он, взяв его за грудки и крепко прихватывая пальцами рубашку. — Вы не такой уж молодой человек, чтобы я не мог вам всыпать. Вон отсюда! — Он круто повернул его от себя и замахнулся было, чтобы дать по загривку, но передумал и, подняв ногу, свирепо двинул того под зад.
— Ты кого-то там прогнал? — встретила его язвительным вопросом дочь.
— Да-а. — Немного он смутился. — Я надеюсь, — сказал он, внимательно глядя на нее, — что этот болван оказался у нашего дома по недоразумению.
Это было именно так, по не-до-ра-зу-ме-ни-ю! Папа все угадывает, и всегда и все, что он говорит, очень-очень правильно.
— На этот раз ты не угадал, — сказал она, зная, что все равно он не поверит ей. — Он, по-моему, положительный человек.
Он посмотрел на нее, и ее узкое, бледное в матовом свете лампы, личико было отчужденно-спокойным.
— Пусть я не угадал, — сказал он вроде бы примирительно.
Пусть! Ах, как это легко говорить: пусть будет по-твоему, пусть я не прав, а самому быть уверенным в своем!
— Говорят, — услышала она, — скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты.
— А кто я? Какою я буду? — резким голосом сказала она.
— Какою станешь.
Ну как все правильно. Какою стану, такою и буду. Как это правильно!..
— Ничего ты не знаешь, — сказала она.
— Я не знаю. Но ты-то сама должна знать.
Конечно, ну, конечно, другим-то откуда знать? Я должна знать.
— Слушай, — сказала она, — ты выдай меня замуж, а? Ну, как раньше отцы выдавали, а?
— Ты, разумеется, чепуху говоришь. Но знай, дочка, я никогда тебе насильно ничего не навязывал. Я могу только советовать.
Разумеется, ну, разумеется, я сказала чепуху. И разумеется, насильно никто меня ничего не заставит делать…
— Твои советы надоели мне вот как!
— Мерзавка! — крикнул он.
— Не смей на меня кричать! — крикнула она и вскочила и ударила кулаками по столу и топнула ногой.
Он сник и сказал:
— Разбудим мать.
И тихо, на цыпочках, вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь.
Вот разговор начинался! Но могли разбудить мать — это очень здраво он рассудил.
Говорил Георгий Степанович:
— Вот о чем я думаю — перевести тебя мастером третьей смены. Старших обжигальщиков подберешь сам. Это в том случае, если все наши дела закончатся благополучно. Но я думаю, — он слегка усмехнулся, — спасти тебя можно. Хотя и трудное это дело, но не скажу, что невозможное.
— Вы обо мне не думайте, Георгий Степанович, — сказал Рустем, — обо мне что!..
— О себе думать? Но у меня все гораздо благополучнее, чем у тебя.
— У меня? — изумился Рустем. — Вы… всерьез?
— Очень. А заводские дела такие: сам факт полной нагрузки печи оценивается в министерстве положительно, главный инженер, — он опять слегка усмехнулся, — точно в воду глядел. Положительно потому, что наша продукция очень нужна. Итак, печь работает, люди получают за сверхурочные часы, большая группа ребят выезжает на месяц в Славянск — пока при нашей напряженной обстановке мы не можем готовить обжигальщиков. Вот так. Я получаю не слишком пылкое одобрение, не слишком пылкое потому, что все-таки наше мероприятие было не без риска.
— Ну, а я? — с нетерпением спросил Рустем.
— А ты… Промышленный отдел горкома будет заниматься организацией труда. Но что показали последние дни? Печь работала не ритмично, две неудачи с испытанием изоляторов, одна авария. Старший обжигальщик в это время должен был находиться на своем посту и, в случае чего, тут же поставить в известность главного инженера, который, кстати, был на своем посту. Но старший обжигальщик выходил на смену пьяный…
— Это ложь, Георгий Степанович! — воскликнул Рустем. — К тому времени, когда я говорил с главным, я и забыл, что выпил с Панкратовым пятьдесят граммов. И потом в тот вечер не моя была смена, я пришел сам. И не в цех, а в кабинет главного…
— Ты не кипятись, — остановил его Галкин, как-то очень печально усмехаясь. — В горкоме известны и другие твои пороки.
— Какие? Я хочу знать, Георгий Степанович! Я настаиваю!
Галкин взял его руку в свою, сжал крепко.
— То, что ты болтаешь о развратности порядочных семнадцатилетних девушек. То, что отца ты выгнал из дома, и он вынужден был покончить жизнь самоубийством…
Я остановился…
Я ничего не видел и уже не слышал, говорит что-нибудь Георгий Степанович или молчит. Я ничего не чувствовал, только — боль в руке, которую крепче, все крепче сжимал Георгий Степанович…
— Я убью его, — глухо сказал он. — Я задушу его, и пусть тогда делают со мной, что хотят.
Галкин молчал.
— Георгий Степанович… скажите прямо и честно: вы верите в меня? Одним словом скажите: да или нет? Это очень важно…
— Да, — сказал Галкин.
— Это очень важно… Я не мальчишка, я знаю, что есть на свете подлость… Я переживу, я буду держаться, и теперь для меня неважно, что кто-то наклеветал. Я хочу сказать вам… как вы можете работать с человеком, который делал и для вас и для других подлости?
— Что же, — опять усмехнулся очень печально Галкин, — судьба, видно. В стране всего лишь два таких завода, как наш. Мы оба старые специалисты…
— Я не о том, я все время путаюсь… Теперь вы его боитесь? Теперь?
Галкин переспросил с укоризной:
— Боюсь? Когда случалось совсем уж тяжко, я боялся только одного: а вдруг я не прав? Вдруг все, над чем я бьюсь, только фантазия?
— А потом?
— А потом оказывалось работы по горло. Иногда мне удавалось поглядеть на себя со стороны, и я думал: черта с два, фантазеры и мечтатели — народ безработный.
— Вы простили его? Как вы можете спокойно и мирно работать с ним?
— Разве у нас с тобой все спокойно и мирно? — вроде удивился Галкин. — Разве ты себя чувствуешь сейчас спокойно и мирно?
— Я готов глотки рвать.
— Во-во! — повеселевшим голосом сказал Галкин. — А говоришь — спокойно и мирно. Ну, ладно, поспешить мне надо.
Рустем разочарованно сказал:
— Всегда вы спешите. Мы даже не поговорили.
— О-о! И не договорим никогда, до самого гроба хватит разговоров. А спешить и вправду спешу. Знаешь, — задумчиво сказал он, — жить мне остается поменьше, чем тебе. Меньше, а того, что надо сделать, очень много. Я хочу видеть этот завод… — Он обернулся и посмотрел в ту сторону, где подымалась в небо труба завода.
— Хватит у нас сил, Георгий Степанович! Хватит! Я тоже хочу видеть наш завод настоящим. Хватит!
— Мы с тобой не дряхлые старики, — с улыбкой сказал Галкин.
— Да уж ясно, — оказал Рустем.
Вита брел песчаным берегом, чуть ли не перешагивая через тела. Как в Сочи, подумал он. По реке, отчаянно стрекоча, проносились скутера. У того берега ныряли аквалангисты. Досаафовцы проводили соревнования.
Настроение у Виты было отвратительное. Он бы ни за что не поперся на пляж, но дома невмоготу стало от назойливых приставаний матери. Она называла его непутевым, тряпкой, бабой — и работа бабья, и лежит он днем, задрав ноги в потолок, курит, «так и смолит, так и смолит, ирод проклятый, телку бы попас, и то польза». Да, конечно, пасти телку, потом, может, к быку ее сводить — ха-ха! Он злобно плюнул и отправился на пляж. Ему хотелось полежать одному, подумать, подремать, но всюду вдоль воды лежали люди.
Он добрался до изворота реки, здесь было пусто, и только там, где кончался песчаный пляж и начинались камни, лежал длинный тощий мужчина, прикрыв лицо соломенной шляпой.
Бабенция бы лежала, подумал Вита. Он постоял, огляделся и лег. Лег и задремал и вскоре же очнулся, рывком сел. Сердце жарко колотилось, горячий пот тек по лицу. Ошалеть можно от такой жары! Шатаясь он пошел к воде. Сел на мели и яростно стал плескаться, взмахивая, мотая блаженно головой. Когда он вышел из воды, захотелось курить, он пошарил в карманах — папирос не было.
— У вас не найдется закурить? — спросил он соседа.
Тот сел, легонькая шляпа его скатилась, покатилась к воде. Вита побежал, догнал ее и вручил соседу.
— Спасибо, — сказал Мусавиров. — «Он не узнал меня».
— Спасибо, — сказал Вита, закурив. — «Не узнает».
— Какая адская жара! «Интересно, как бы он вел себя, если бы узнал?»
— Да, очень жарко. Вы бы куп-куп, а? «Как он меня вчера! Дать бы ему под дых или камешком по черепу».
— Вода, наверно, холодная. У меня плеврит. «Ну на кой я ему про болезни и слабости говорю? Вон глазки какие у болвана — злые, трусливые. Такому ничего не стоит…»
— Плевритик, это опасно, да? «Или заплыть с ним подальше, схватить за волосы и головой… туда, туда!»
— Это в зависимости от того, как относишься к своему плевриту. «Вот так!..» Да лежите вы спокойней!
— Хи-хи. Интересно! «Во-он бы до того камешка докатиться — и трах бы!»
— В жизни все опасно, если ты трус и дурак. «Ну болван, чего он катается по песку?»
— Да, да! «Вот ведь — он вообще сказал, если трус и дурак. А мне кажется, с намеком… Нет, не ударю. Знаю ведь, что не ударю, а вот хочется до камешка докатиться!»
— Курите еще. И ради бога, чего вы ерзаете? «Хе, как быстро они успокаиваются! Неприятно, черт возьми, вспоминать, но я в его возрасте, кажется, тоже не был слишком решительным».
— «Беломор» — это вещь. «Я не трус, не трус! Но пусть даже трус, пока, сейчас… когда ни черта я еще не добился. У него положение, деньжата, инженеришки на цырлах перед ним… Лежит себе, покуривает. А чего человеку еще? Разве так уж много человеку надо?»
— Я постоянно курю «Беломор». «Соображает, морщиночки напряглись. О чем? О жизни? О том,, чтобы удивить мир или постоянно курить хорошие папиросы? Удивлять мир — неплохо. Но постоянно курить хорошие папиросы тоже не каждому удается».
— А я пока курю всякие, хи-хи! Жизнь у меня пока не так стабильна. «Да-а, жизнь никудышная. И зачем в такой жизни лишние недоброжелатели? Только дураки наживают себе врагов. Надо приобретать друзей. У которых цель и хватка. Когда есть первое и нет второго, — плакали твои мечты. Но когда нет цели, а только хватка — наломаешь дров, не больше. В тот вечер, после павильона, у меня была хватка. А цель… самая скромная, дурацкая. Надо уметь смотреть вперед».
— Это от вас зависит, только от вас. «Жидковат ты, чтобы сам себе все устраивать. А я? Господи, да ведь и я не был Ильей Муромцем — тощий, робкий мальчишка!»
— Как вспомнишь всякие неурядицы… «Хоть в петлю полезай! В конце концов, и сорок, и пятьдесят когда-нибудь мне стукнет, это уж точно. Но будет ли у меня все?.. А что — все? Да все, в с е? Будет ли?»
— А надо вперед смотреть. А то, что позади — наплевать, это все прошлое, его не вернешь. «Умному человеку никакое прошлое не помешает смотреть вперед».
— И пусть она пропадает… чтобы о ней думать! «Без протеже в этом мире нельзя. Иметь такого дядьку… Боже мой, если бы ты не был идиотом, ты бы имел тестя, те-стя! Все люди сволочи, ну и пусть, на кой тебе люди! Дядьку… э-э-э, тестя, тестя…»
— Да, пусть пропадает. «Грезы, грезы взяли в оборот молодого человека!»
— Я знаком с вашей дочерью! «Пусть, пусть… я ничего не теряю!»
— М-м. «Славно я его вчера, славненько — под зад. В конце концов, у меня и сегодня почесывается носок».
«Он сейчас возьмет меня за шиворот… вкатит под зад. А я уже ничего ему не сделаю… я и убежать не смогу. Я не трус, не трус!.. Но ничего я не могу. Я ему так и скажу: ничего я не могу, плохая у меня жизнь, пусть мне кто-нибудь поможет, помогите вы, вы все можете… честное слово, я никогда еще не встречал человека, который все может, а вы можете! Надо жать на него, просить, ползать. Сейчас! А потом поглядим. А то, что будет сейчас, пройдет — наплевать».
«При честном народе не стоит. И вообще, наверно, не стоит. Зачем с ним ссориться, зачем?..»
Вита уходил. Казалось, не подняться — так тяжело вспухла голова от жары, от чертовщины, и сердце так колотилось, шмякалось о песок…
Когда э т о произошло со мной, с тоской думал Вита, когда? Это гнусно — унижаться, чувствовать, что на тебя смотрят, как на дурачка, гнусно трусить и мечтать вхолостую!
Я не хочу не любить людей, но как мне их любить? Почему я хочу одно, а занимаюсь другим и делаю вид, что все идет как надо?
Ведь я не хочу быть подлецом, я хочу, как и все остальные, быть полезным. Почему я не могу н а ч а т ь и… когда э т о произошло со мной?
Было одуряюще жарко. Ноги вязли в песке. И ничего не хотелось. Смутно хотелось чего-то такого, далекого, неясного, не то счастья, не то беды…
Когда э т о произошло со мной?
— Давай переберемся поближе к воде, — сказал Рустем, — ноги в воду, зонтик мы воткнем вот сюда. Можешь читать, а лучше — лежать просто так. А мне не надо, у меня, видишь, какая роскошная шляпа.
— Как сильно ты загорел, — сказала она, протягивая ноги к воде и окуная их.
— Да, я черен, как чугунок. Ты можешь приподняться на локоть, и тогда видно будет скутера.
— Нет, я буду лежать и слушать.
— Как сегодня жарко. Весь город, наверно, высыпал на пляж.
Она приподнялась на локоть и поманила его пальцем.
— Мама одна, дома?
— О, она уже ходит! Я достал великолепнейшего меду, вскипятил огромный самовар, а соседка напекла лепешек, и теперь они сидят и пьют чай. Да еще я настроил приемник на Казань. Они пьют чай и слушают песни.
Она тихо засмеялась.
— Я вспомнила, как ты пел мне однажды татарскую песню и переводил слова. Я только помню: «Приди, не бойся темноты… Если не будет месяца, будут звезды».
— Я давно не пел эту песню. И тоже помню только это: не будет месяца, но есть же звезды. Вот-вот! Я точнее припомнил.
— Когда же я буду петь, как Тамара Ханум?
— У тебя очень много работы. Не надо брать еще одну обузу.
— Пусть. Пусть много работы, но раз я обещала Ильдару…
— О-о! — сказал он. — Тогда конечно. Только совсем он кислый — братец.
— Не кислый, — серьезно сказала она. — У него неприятная история с Ирой. Но он не кислый.
— Он тебе рассказал все-таки?
— Почему «все-таки»?
— Потому что мне он не стал рассказывать и сказал, что мог бы рассказать только одному человеку… Соображаешь?
— Рассказал, — засмеялась она. — И я ему рассказала о нас.
— Зачем? — Он нахмурился. — Много у нас веселого… В назиданье молодым?
Она погладила его руку.
— Не говори так. Мне давно-давно так хотелось рассказать о нас. Девчонки, знаешь, всегда рассказывают маме, подругам.
Они помолчали. По реке неслись скутера, соревнования закончились, но ребята все носились на воде.
— Очень жарко, — сказала она, — идем искупаемся.
— Ты купайся, а я сбегаю на тот берег и возьму в буфете лимонаду.
Возле лодочной станции Циля Овсеевна торговала лимонадом, но к ней было не пробиться. Рустем встал в конце очереди. И вдруг перехватило дыхание — кто-то студеными руками охватил его поперек туловища и поднял над землей.
— Ого-го! — хохотал Панкратов, опуская его на землю. — Угу-гу! За-а-ахватаю, гу-гу!
— Ну тебя к бесу, — сказал Рустем, освобождаясь.
— Что, за водичкой? Никуда не уйдет твоя водичка, идем посидим. Идем, идем!
Они сели возле воды на дырявой опрокинутой лодке.
— Как настроение? — спросил Панкратов.
— Пляжное, — сказал Рустем. — Какое же еще может быть?
— Заварилась у вас каша, — вздохнул Панкратов. — Эта старая история…
— Нет, старая история не остается новой. Все течет…
— Да-а, говори! — отмахнулся Панкратов. — Говори! Заливай мозги старому волку — ничего он не видит, ничего не понимает.
— Что же видит и понимает старый волк?
— А то, братец, что слетит дорогой наш человек Георгий Степанович…
— А Панкратов еще тридцать лет будет начальником участка, и ни взлетов, ни падений у него не будет — закон равновесия. Это хотел сказать?
— Нет, не это, — буркнул Панкратов. — А то, что негодяи останутся при своих интересах. Грустно.
— Только и всего?
— Очень грустно!
— Не грусти, Петр Панкратыч. Директор останется директором, и печь будет действовать, как и прежде.
Панкратов посмотрел с недоверием, промолчал.
— Ну, а с тобой? — спросил он потом.
— Со мной может всяко получиться.
— Говорил я тебе, переходи ко мне.
— Хочешь мне помочь? — усмехнулся Рустем.
— От души! Если что, прямо ко мне, понял?
— Но помочь можно и иначе. Ты ведь знаешь меня?
— Господи, знаю ли я тебя!
— Знаешь, что наговорил на меня Мусавиров…
— Мне с ним бороться, — со вздохом сказал Панкратов, — жидковат я. А потом говорят: не трогай дерьмо…
— Не трогай, говоришь?! — Рустема взорвало. — Не трогай? Пачкаться не хочешь? А кому, мне хочется? Я тоже люблю нежные запахи, розы люблю, медовые, черт возьми, запахи люблю. И тоже не хочу ни инфарктов, ни давлений! Мне тоже не нравится, когда косо на меня смотрят… Но мне и не нравится, когда негодяи похлопывают меня по плечу! Но я вот этими руками буду брать это дерьмо и выбрасывать вон. Сил у меня хватит, даже когда сшибут меня негодяи, я не скажу, что жидковат против них. И твою арифметику я тоже возьму вот этими руками и выброшу вон, не побрезгую, хотя она и пахнет сильней всякого дерьма!
— Ну, ладно, ладно, расходился, — хохотнул Панкратов.
— Сволочь ты порядочная!
— Ладно, ладно, — тревожно хохотнул Панкратов. — Было бы из-за чего ссориться.
Рустем ответил с сожалением:
— Трудно, почти невозможно с тобой поссориться, добряк ты этакий. — Он повторил презрительно: — Добряк ты этакий! — Помолчав, он усмехнулся мрачно: — Но мне необходимо с тобой поссориться, понимаешь, необходимо…
— Ладно, ладно, — бормотал Панкратов.
Рустем поднялся и пошел к буфету.
— Долго ты ходил, — сказала Жанна, когда он вернулся к себе на берег. — Очень хочу пить.
— Я тоже. — Он открыл бутылку и протянул Жанне, открыл вторую и, запрокинув голову, жадно, быстрыми глотками стал пить. — Мало я взял, — сказал он, кинув на песок пустую бутылку.
— У меня осталось. Хочешь еще?
— Хочу еще, — сказал он и сделал глоток.
И тут они увидели Виту. Бредущего прямо на них. С опущенной головой. Они не окликнули его. Он не заметил их, прошел.
Она посмотрела на Рустема.
— Все-таки он был не пустоголовый, — сказал он, — тогда, в школе.
Она улыбнулась одобрительно.
— Чему ты улыбаешься?
— Тому, что ты не злой.
— Но я не добренький.
— Не люблю добреньких!
— Люби меня, — попросил он шепотом.
— И злого, и доброго, и всякого, — шепотом сказала она, — люблю!..
Потом они долго купались. И опять лежали на песке.
— Ты Ильдара не видел? — спросила она.
— Нет.
— А я видела. Они, знаешь, с ребятами на огромной-огромной лодке, вшестером гребут. И уплыли, знаешь, во-о-он туда. — Она показала рукой за изворот реки.
Ира с подружками стояла на мосту. С высоты далеко видать было реку, весь, вдоль берега, пляж. Далеко, у самого изворота, летал скутер, серебристо взблескивая на солнце, — едва-едва, комариным зудом доносился стрекот. Огромной лодки, на которой уплыли шестеро мальчишек, не было видно.
— Вчера мы долго стояли с Гайворонцевым, — сказала беленькая девчонка, — он до-о-олго рассказывал, как они уплывали ночью в море, далеко-далеко. Он из Керчи, Гайворонцев.
— А почему они ночью уплывали? — спросила черненькая девчонка.
— А ты ночью купалась когда-нибудь? Хотя бы в этой луже? Вот потому и уплывали.
— Он третьекурсник, Гайворонцев? — спросила третья девчонка.
— Ой! — воскликнула беленькая. — Она не знает Гайворонцева!
— Я знаю, — сказала третья девчонка, — я сколько хочешь пилотов знаю! — Упорство послышалось в ее голосе. Ей очень нравились курсанты ТАТУ, она и на танцы к ним в клуб бегала всегда и была знакома с некоторыми курсантами, но такого знакомого, с которым бы она до-о-олго стояла, такого у нее не было.
— Они такие смелые, пилоты, — сказала черненькая, — у них форма, как у морских офицеров. — Она чуть-чуть подумала и добавила: — И никогда не задаются.
— Не задаются! — с усмешкой сказала третья. — Смелые! Да они никогда далеко не пойдут провожать — боятся на отбой опоздать. Или на ужин, — съязвила она. — А морских офицеров вы никогда и не видели!
— Ой! — прыснула беленькая. — Да пилоты всю ночь могут гулять. Например, Гайворонцев. — О форме она промолчала, потому что не была уверена, что кителя и фуражки у пилотов такие же, как у морских офицеров.
— Отбой есть отбой, — рассудительно сказала черненькая, — военная дисциплина. И это не трусость, если они не хотят опаздывать.
— Ну вас, — сказала третья. — Ну вас! Ира, идем на пляж.
— Нет-нет, — сказала Ира, — постоим.
— Ну, возле лодочной посидим.
— Нет. Дайте-ка бинокль, дайте.
— Да видно, — нервно посмеялась беленькая, — без бинокля видно.
Ира взяла бинокль и направила его туда, где поворачивала река, затем правей, где подымались скалы Пугачевской горы.
— Вон они куда укатили, — сказала она. — Прыгают в омут! Вот поглядите.
Черненькая поднесла бинокль к глазам и сказала:
— Ага, прыгают.
— Кто, кто? — спросила третья девчонка. — Пилоты?
— Не знаю. Наверно, пилоты.
— Конечно, пилоты, — сказала беленькая.
Ира вернула бинокль себе и опять стала смотреть. Темные фигурки срывались с темной скалы и… как они летели, не было видно.
— Идем же, Ира, идем на пляж.
— Давайте возле лодочной посидим, — сказала Ира. — Там и буфет, а мне так хочется пить.
Они побежали по мосту, сбежали к лодочной. Возле буфета стоял и пил лимонад папа.
— Ну, как? — спросил он. — Искупались?
— Да, — сказала Ира.
— Смотри, не перегрейся. Может, пойдем домой? Идем-ка домой.
— Нет, — сказала Ира, — мне пока не хочется домой.
— Ну-ну, как знаешь, — согласился папа. — Когда тебя ждать?
— Я не знаю, — сказала Ира.
Девочки заняли очередь и спустились к воде по горячим гладким камням.
Время уходило за полдень. Солнце удовлетворенно, с пронзительным восторгом палило землю, воздух; вода уже истомилась — не давала отрадной свежести. Пляж быстро пустел, одна за другой приставали к причалу лодки. И когда лодочник, сосчитав их, стал глядеть на реку, побрякивая замком, из-за поворота показалась большая лодка. Она шла быстро. Летуче взблескивали мокрые весла.
Я не подойду к нему, подумала Ира, щурко всматриваясь вдаль.
А ему все равно.
Я уеду в Норильск или куда-нибудь… в Ташкент — город хлебный…
А ему все равно.
Мне тоже все равно! Я за ним бегаю, как полоумная, стыдно. Пусть стыдно, зато я совсем не хочу, чтобы за мной бегали какие-то дипломаты или пилоты-татушники. Я все знаю: кто положительный, кто благополучный, кто уплывает ночью в море, кто не боится опаздывать на отбой, кто уедет в большие города, я знаю — кто твой друг, и я скажу, кто ты… Как все я знаю — как скучно!
Я не подойду к нему. Вот дурак какой!
Все всё знают — кем станут в тридцать, в сорок, как надо вести себя, сколько будут получать, а он хочет такого, чего еще нет, и никому — ни татушникам, ни глупым подружкам это не нужно, и они не хотят знать, — а он хочет и знает что-то такое, чего еще нет…
Я сейчас брошусь в воду и поплыву, на середину и вдоль реки, сил не хватит плыть обратно, пусть спасает, пусть спасает, и если не спасет, то пусть я утону!
Она решительно сбросила платье и вошла в воду; теплые, мягкие волны приняли, покачали ее как бы с мягкой усталой укоризной; она широко взмахнула руками и поплыла в странном желанном предощущении, что там, на середине реки, где темно колышется вода, силы оставят ее.
Слишком быстро шла лодка, она движется уже по самой середине и скоро свернет к лодочной. А Ира только расходилась, мышцы ее просят крепкой отчаянной работы, и она широко взмахивает рукой, второй, гибкое тело вскидывается вверх-вперед. Вот уже волны от лодки качнули ее раз и другой… Можно крикнуть: «Ильдар, спаси!»
Хочется крикнуть. Но ведь она не тонет, так много сил, и можно еще плыть и плыть — долго. Нет, не крикнуть ей. Противно, как красиво она будет тонуть и как красиво спасет ее Ильдар. И все злое, отчаянное, серьезное, что было в сокровенности ее разумных ли или, наоборот, безрассудных мыслей — там, на берегу — все потерялось.
Уж пусть лучше я утону, вяло подумала она и стала терять себя, но руки сами собою взмахивались, но она уже повернула назад и уже видела невдалеке белый песок, серые камни и что лодка стоит на берегу и из нее выпрыгивают ребята…
Когда до берега остались последние метры, последние взмахи, она почувствовала, что изнемогла. Если бы и захотела крикнуть, не хватило бы сил — только на один взмах и другой, очень тяжелый, когда уже не можешь, но поднимаешь руку и взмахиваешь ею в самый последний, самый тяжелый раз.
Ильдар поднимался в гору.
Она дотянулась рукой до сухого горячего камня и замерла, затем поднялась и шатаясь вышла из воды. Она видела, что Ильдар, прежде чем скрыться из виду, обернулся и поглядел, но поглядел он, кажется, совсем в другую сторону, может, в сторону Пугачевской горы, где они прыгали в студеную темную глубину омута.
Потом она сидела на горячих камнях, вытянув ноги и опираясь на отведенные назад руки, мокрые волосы падали ей на лицо. Возле нее на корточках, как бы не смея сесть, как она, сидели подруги и смотрели на нее и ничего не говорили.
— Как хорошо ты плавала! — сказала наконец черненькая.
— Пилоты смотрели, как ты плавала, — сказала беленькая.
— Это были не пилоты! — с торжеством в голосе сказала третья.
О чем это говорят подружки? Потихоньку, в маленьком своем кружочке?
…Вот река плещет, вот камни молчат, в пространстве степи назревает гудок паровоза, из города, из глубины гулких улиц доходит шум — чего хотеть, что надо уметь, куда идти на этом белом свете, на этом огромном пестром свете?
Беда с этими мальчишками. С этими мальчишками и смех, и горе!
Когда эти мальчишки встанут не с той ноги, или вожжа им под хвост попадет, или укусит их неизвестная муха — они черт те что выкомаривают! С угрюмым видом на курносеньких лицах шагают они в ресторан, они садятся, развалясь, скрестив руки на груди, чтобы чего доброго не положить их на стол, как кладут на школьные парты. Всесветная скорбь мрачит им мордашки…
Смотри, Ильдарка, смотри, братец! Дойдешь ты до того, что афоризмами станешь говорить: «Умей жить — умей вертеться», «Весь мир бордель, а люди сволочи», «Плевать на прошлую жизнь».
Какую штуку выкинул: готовят к отправке в Славянск группу ребят, включили и Ильдара — давно уж он хотел перейти на завод, в цех обжига, — а он отказывается ехать.
Боевой комсорг Ольга клушей налетела на него.
— Ты позоришь коллектив!
— Что я, жену бросил? Пью?
— В ресторан, между прочим, заглядываешь.
— Почему бы не заглядывать? Это ведь не женское отделение бани.
— Ой-ой! Я ничего не слышу. Я закрыла уши!
— Дура ты…
— Кто дура?
— Я думал, ты и правда уши заткнула.
— Мы тебя заставим!
— Много я перевидал всякого.
— Нет у тебя политической сознательности!..
— Па-жа-лус-та, не пришивай мне политических ярлыков. Я тебе не враг народа.
— Ой-ой! Я ничего не слышу!..
— Ладно, поеду.
— Вот молодец!
— Опять ты уши не заткнула. Про-ве-роч-ка.
Ольга убежала в красный уголок, с яростью поревела и пошла искать Рустема. И вот теперь Рустем должен беседовать с братцем.
— Ну, как? — спросил он, встретив Ильдара.
— Да так, — ответил тот, — на уровне.
— Страшно не нравится мне твоя кислая-прекислая рожица.
— Жаль, конечно. Но что делать, если не сладкая у меня рожица. Да и у тебя, — усмехнулся он, — нет причин веселиться.
— Скучно было бы мне каждый день веселиться. Скажи-ка вот что: ты всегда хотел работать в цехе обжига, а теперь, когда тебя хотят обучить делу, отказываешься ехать. В чем дело?
— Ни в чем. Надоело мне все.
Рустем задумался. Сентенции на темы морали подбросить? Попробуй — не возрадуешься!
— Георгий Степанович очень на тебя надеется. Ты ведь его хорошо знаешь?
— И чего ты ко мне пристал? Я же сказал: все надоело! И знать все надоело. Не хочу ничего знать, понял?..
— Не хочешь ничему верить?
Мальчишки, подумал Рустем, мальчишки. Рассказать тебе что-нибудь в назиданье? Может, тогда тебе будет полегче? Может, будет, а может, и нет.
— Панкратов — подлый обманщик, — глухим голосом сказал Ильдар.
— Да, — сказал Рустем, — подлый обманщик.
— Я стараюсь верить, я очень стараюсь!.. Только я думаю… помнишь тот разговор, на омуте, что Оська говорил?
— Помню. Но Георгий Степанович никогда негодяем не был.
— А вдруг?..
— А вдруг ничего не бывает! — крикнул Рустем, взял его за плечи и сжал. — Бывает жизнь!.. Ты не мальчишка, ты парень, молодой человек, понял! Я больше тебя знаю… и тебе нечего бояться, если мне захочется поучить тебя.
— Учи, — сказал Ильдар, — может, у меня все пойдет гладко.
— А на черта тебе гладко! Нельзя, братишка, научиться тому, как избежать всякое, но можно научиться, как относиться ко всякому.
Ильдар глянул на брата снизу широко открытыми грустноватыми глазами.
— У тебя в жизни порядок. Не то, что у меня… Знаешь, если бы у меня была такая девушка, как Жанна, я бы женился.
— Еще будут, — сказал Рустем, и взгляд мальчишки помрачнел, и Рустем поправился: — Еще будет, станет твоя девчонка, как Жанна. Все не просто в жизни, но никогда не надо считать, что жизнь кувырком, никогда не надо подличать и оправдывать это тем, что жизнь была нелегкой. Надо надеяться и верить, что дни впереди будут хорошие. Но разве эти дни совсем уж никудышные? Разве нам не о чем будет вспомнить?
— Наши внуки еще будут нам завидовать, да?
— Ну, болтушка. Внуки!.. Откуда это тебе пришла мысль о внуках? Тебе еще и до сынов далеко. Ах, братец, философ!..
— Ты тоже философ, — сказал Ильдар.
— Совсем ты меня не понимаешь.
— Понимаю я, — сказал Ильдар, — понимаю, когда ты не треплешься.
Ты, парень, вот так — живешь, и живи, без писка. Пищат только неразумные котята, да и то пока слепые, пока под теплым уютным брюшком держит их матушка Мурка.
Спеши делать добро, но не спеши хулить и выбрасывать за борт Епифашку, например.
Ты же не пустоголовый, Вита, однокашник, чудо-юдо! Давай мы вправим тебе мозги, и пусть разумная твоя голова работает на благо ну хотя бы тихгородского человечества! Не будь же дыркой от бублика, а — человеком, личностью!
Ну, Панкратыч… А что Панкратыч? Каким станет этот добряк после ссоры? Они ведь, добряки, добрые — пока их не трогаешь.
Ты поддашься Панкратычу? Никогда, никогда! Балансируй, приятель, соблюдай закон равновесия и бойся встречи с теми, кто не признает закона равновесия, кто не хочет инфарктов и давлений, но и не пугается их! Впрочем, мне его немного жаль.
— Привет! — восклицает Мусавиров и машет тебе рукой и улыбается при встрече. — Желаю успеха на новом поприще!
А ты кивнешь ему слегка и пройдешь к себе в цех, к туннельной печи, где ты теперь мастером.
Вот бы с кем схватиться и биться, пока он не запросит пощады. Но недаром он прожил на свете. От схваток лицом к лицу он уходит так умело, так искусно!
Что ни говори, а эта треклятая умудренность служит верную службу. Так что же, может, и тебе подождать, пока не умудришься?.. Ну что ты, ей-богу, несешь чепуху? Ты умеешь ссориться. Надо ссориться. Ведь ты не устанешь ссориться? Нет, нет!
Так о чем речь-то? Да о том, что ты довольно успешно разрешаешь проблемы, и все у тебя становится на место, и — браво, молодой человек, будь добр и весел!
И с Ильдаром, занозистым братцем, не то чтобы гладко… но честно, Все честно — без святой лжи, без назиданий и увесистых похлопываний по неокрепшему плечу. И у него все станет на свое место — тебе бы его заботы. Учись у старшего брата — и не пропадешь.
Браво, молодой человек! Ты всемогущ, и все у тебя в порядке.
Я спешу…
Какое чудо пятилетний ребенок, как восхищает он родителей, как милы с ним родные и знакомые.
Как симпатичен пятнадцатилетний подросток. Юные плечи обещают развернуться широко, мощно, многообещающе лыбятся пятерки в дневнике, логические соображения о дядях, кибернетике, о Ваське, о Ленке говорят о том, что в будущем он станет весьма мыслящим человеком.
Но в общем-то их никто еще всерьез не принимает — что-то будет, что-то ожидается. А когда тебе за двадцать, точнее, под тридцать, тут — да-а. Дело не в том, что двадцать пять больше, чем пятнадцать, и не в том, что на свои деньги покупаешь брюки, и не в том, что у тебя жена и что ты работаешь. А — ты думаешь: как я работаю и живу, и хорошо ли, плохо ли другим, оттого что ты что-то там делаешь в жизни.
Я спешу…
Очень длинной была наша с Жанной дорога друг к другу. Теперь мы вместе, это прочно, нерушимо — ни я от нее не уеду, ни она. Для нас — потускнели невзгоды, взошла ясность, которую мы ждали и которая была предопределена всей нашей надеждой, долготерпением, верой.
Все эти годы мы — каждый в отдельности — знали одну истину: верить, встретиться, быть вместе — это счастье, за которым нет другого, большего счастья и нет беды. А в эти дни открыли еще одну: двое не могут быть счастливы, если плохо третьему.
Я спешу — тревожно мне за маму, очень страшно, если вдруг она не успеет благословить нас, если не станет ей радостно от нашей радости.
Жанна всегда меня понимала. И вот в один прекрасный день мы поднимаемся по ветхим ступенькам нашего старого дома, я открываю дверь, и вместе мы входим… все н а м очень знакомо по давним дням, и все быстро узнается, и все смущает. Дверь в горницу прикрыта, там тишина, такая, будто никого там нет.
Мы вошли.
М ы в о ш л и, м а м а!
Она не пошевелилась. Взгляд ее не шевельнулся, но смотрела она на нас, точнее, смотрела на дверь, и когда мы вошли, оказались под ее взглядом. Но когда мы подошли к ней, она не смотрела на нас, все туда, прямо, на дверь были открыты ее глаза.
— Мы пришли, — тихо сказал я. — Это Жанна.
Я взял ее руку, в свою, и Жанна коснулась ее руки и моей, и несколько мгновений мы молчали. Это мы молчали с Жанной, а она… будто уже не жила.
Я ничего не говорил. Ей было все равно.
Мы долго сидели возле нее и молчали и, когда уходили, обернулись, она смотрела на нас, как и тогда, когда мы вошли.
Я ушел в степь, один.
Мне не хотелось быть одному, очень хочется иногда быть вместе со всеми, родными и хорошими людьми, которых ты знал и знаешь всю жизнь — иные уехали и живут в дальних городах и городках, иных уже нет, иных (вспомнишь вмиг) сам оттолкнул нечаянным несправедливым словом, иным не до тебя, — но когда невозможно быть вместе, то лучше быть одному.
Я шел медленно, и впереди такая была даль, такая бесконечная, туманящая взгляд неистребимой яркостью даль, которую можно было сравнить только с тем расстоянием, которое отделяет тебя от человека, которого уже нет ни в этой степи, ни в лесах, ни в городах, ни на одной планете.
Мне казалось, что матери уже нет, как не было отца и брата и тех дней, когда я бежал к валуну один, в отчаяньи, и т о г о прохладного тысячелетнего мерцанья звезд надо мной и валуном.
Странное, страшное спокойствие окружало, захватывало меня и медленно вело вперед, в никуда — очень медленно, как медленно подымается и садится здесь солнце, как не спеша парит беркут, как тихо-тихо катится к горизонту перекатами цветов ковыль.
В этой безмолвной и одинокой степи я был мудр и печален, как, может быть, седой, много повидавший старик.
То мне казалось, что за моей до-о-олгой, девяносто- или столетней, жизнью еще девяносто или сто или столько, сколько у степи этой, лет жизни. Нужен я, не нужен — бог весть? То казалось, что жизнь вся, детей после себя я не оставил, добра сделал немного, и прощаться мне не с кем…
Слишком тиха, глуха в этот заполдневный яркий мертвый час была степь и слишком сильна угнетающей силой — внушить даже самому стойкому из нас мысли о вечности бытия и мизерности твоего, пусть хоть столетнего, существования.
Жужжание послышалось в высоком небе, затем рокот наполнил его и, не вмещаясь в небе, изринулся в пространство между облаками и ковылями.
Я остановился и долго смотрел на белый скоротечный след, оставленный реактивным. Где-то сядет, если уже не сел. Летчик — может, парень с бравой улыбкой на нежных щеках, может, ветеран с железным подбородком — выйдет из кабины, оглянет поле с блещущими тускло бетонными дорожками и деревца у края поля, мреющие в горячем мареве; притопнет подошвой и пойдет, неприметно пошатываясь, быстро привыкая к земле, к ее пыли и тверди — привыкая к земле, к мыслям о недальнем вечере, о чаепитии в прохладной комнате, о жене, о завтрашнем дне…
Господи боже, в этой беспощадной вечности неизбежен завтрашний милый день, просто потому милый, что он уже назревает, что будет!
Ну, хватит тебе, мудрый и печальный старик, мудрить и печалиться, сказал я себе. Хватит! Все преходяще. Печали приходят и уходят. Одолеваешь негодяев. Тебя любит самая дорогая женщина, уважает, в конце концов, юный братец. Браво, молодой человек — все у тебя благополучно!
А тебе нелегко… Ведь совсем немногого мне было надо: чтобы мы пришли, и она улыбнулась, и все было бы хорошо, как было прежде, давно.
Надо было все раньше. Раньше? Пока не болела еще мама? Или годом или десятью годами раньше?
Легко тем, кто плюет на минувшие неудачные дни. Ты ведь не отказываешься от прошлой жизни, она твоя, но когда хочется, когда надо вернуть лучшее в ней… плюет она на тебя, прошлая твоя жизнь.
Ах, Ильдарка, никогда не желай романтических трудностей и прочей чепухи!..
Стоп, что это с тобой! — стоп! Ты соображаешь, что это с тобой происходит? Ты устал, может, надоела тебе вся эта кутерьма, или силенок маловато, а признаться не хочется в том, что слаб или не слишком умен. А оправдать себя надо. И тогда — ах, каким смелым ты становишься тогда и начинаешь: все люди сволочи, плевать мне на людей, на подлую эту жизнь, если так мне плохо…
Это ты говоришь, что тебе плохо. А вообще тебе потом легко — не заниматься делом, а плевать и на прошлые дни, и на людей, и на жену, и на начальство. Тогда ты (после супа) разгадываешь ребусы, решаешь задачки — делимое, делитель — и ни черта не решаешь, что надо решать, над чем корпеть, страдать и радоваться потом.
Стоп, молодой человек!
Ну, остановился и усмехнулся: итак, какие выводы?
Топай-ка, топай — к своему дому, к родным людям, которым с тобой легче и лучше; к тем дням, в которых, может, самое лучшее, что вообще когда-нибудь у тебя будет; еще раз — к тем дням… они неизбежны, дороги и беспощадны, как неизбежен завтрашний день, может статься, тоже беспощадный, но и дорогой…