Сборник рассказов болгарских авторов.
1.0 —
— Эй, Коста, а ну-ка пробей билет!
— Тю-ю… Засмотрелся на каштаны — так красиво расцвели, и надо же, чуть не забыл! — пробормотал Костадин Такев, достал билетик и закомпостировал его. Потом резко обернулся, стрельнул взглядом туда-сюда. Странно: автобус пустой. Кто же напомнил ему пробить билет и даже по имени назвал? А-а-а, это же бай Насо, шофер из их дома, он как раз на этой линии работает. Костадин заглянул в кабину водителя. Нет, не Насо. Там совсем незнакомая девушка.
Автобус остановился. В распахнутые двери ворвался многоголосый гам, и вслед за ним — ребятня со школьными портфелями. Автобус тронулся, притормозил и снова набрал скорость. Такев прилип к кабине, любуется девушкой. Молоденькая, а как ловко вертит баранку. А ручки какие беленькие…
— Перестань таращиться на девушку — ты ей в отцы годишься! Кроме того, ты уже проехал свою остановку, — раздалось в ушах.
Костадин оглянулся, но тут двери распахнулись и он спрыгнул на тротуар.
Странно, чертовщина какая-то. В автобус вошли только дети, а голос, который опять резанул по нервам, был баритоном. И если бы не этот металлический, как у дешевенького транзистора, тембр, он бы сказал, что это его собственный баритон.
Костадин шел по обыкновению медленно, с достоинством и, естественно, опоздал на работу. Вахтер открыл журнал. Только было собрался Костадин написать в графе «час прихода» 7.25, как его остановил тот же странный голос:
— Пиши, сколько на твоих часах: семь сорок…
Бросив испытующий взгляд на вахтера, Такев спросил:
— Слушай, ты слышал голос?
— Какой еще голос? — подивился вахтер и в свою очередь посмотрел на Такева, спустив очки на нос. — Никто и словом не обмолвился!
На бесхитростном лице вахтера отразилась такая неподдельная искренность, что все сомнения Костадина Такева рассеялись: да, голос исходил из него самого и слышался только ему. Нацарапав в графе «7.40», Такев стал подниматься по лестнице. «Ну, вот, уже и голоса слышу, — сказал он себе, — а это, как известно, первая стадия шизофрении».
У себя в кабинете Такев закурил, расслабился и понемногу успокоился. Да и дела навалились: то нужно было что-то втолковать подчиненному, подписать документы, а тут еще донимали телефонные звонки. Настроение заметно улучшилось, теперь уже можно было заняться сводкой для объединения. Меньше чем за час все было проверено. Такев уже было собрался отправиться с докладом, но…
— Стой! — остановил его металлический голос. — Ты несешь на подпись документ, а ведь тебе прекрасно известно, что данные в нем фиктивные и что это самое что ни на есть очковтирательство!
Костадин хотел ответить, дескать, не пойман — не вор, но тут зазвонил телефон:
— Алло, кто-кто? — но, узнав голос в трубке, он изменил тон. — О, Ванек, привет! Ну, чем порадуешь? Ничем? Слушай, друг, я прекрасно знаю, что участок дан во временное пользование. Так что достань мне разрешение на строительство дачи, а то другие, вон, уже дворцы отгрохали…
— Это нечестно! — раздался металлический голос.
— Да замолчи же ты! Нет, это я не тебе, Ванек, как ты мог подумать? Кто-то встревает в разговор… Ты меня хорошо слышишь? А я тебя не слышу…
Ну, бывай, я потом тебе перезвоню…
Такев бросил трубку. Зашагал из угла в угол. Нет, так не может продолжаться. Завтра же надо пойти к психиатру.
Обуреваемый черными мыслями, Такев вдруг заметил, что время обеда уже прошло. Впрочем, какая теперь разница, подумал он. Лучше пойти в буфет и выпить кофейку, может, полегчает.
Действительно, ароматный горячий кофе взбодрил Костадина, вернул ему радость жизни. За окнами бурная весна, деревья цветут, птицы заливаются, а какая травища вымахала на холме у стен старого монастыря. Надо бы позвонить Сийке, встретиться после работы…
— Старый бабник! — возмутился голос.
— Кто? — недоуменно спросил Такев.
Наглый голос не замедлил с ответом, и между ним и Костадином завязалась перепалка.
— Полсотни стукнуло, оглох на одно ухо, а все никак не угомонишься. Надка, Тинчето, а сейчас Сия…
— Но речь идет о взаимных чувствах.
— Интересно, почему-то все твои пассии только из числа подчиненных?
Почему бы тебе не попробовать с начальницей, ты же сам отмечал ее привлекательность?
— Да заткнись в конце концов!
После работы Костадин Такев вернулся домой пораньше, оставил жене записку, чтобы никто его не беспокоил, и лег спать. Долго вертелся, пыхтел, уговаривал себя, что надо постараться заснуть, а на утро все станет на свои места. Но все случилось как раз наоборот. Едва заснув, Костадин погрузился в пучину кошмарных сновидений.
Вот какой-то милиционер вводит его в зал, на двери которого висит табличка:
ГОРОДСКОЙ СУД
уголовные дела по фиктивным отчетам
В зале судьи, публика, съемочная группа с телевидения.
«Подсудимый Такев, — раздается торжественно — строгий голос председателя, — поклянитесь, что вы будете говорить только правду!»
Костадин открывает рот, чтобы сказать «клянусь», но тут раздается трубный голос, словно усиленный десятками динамиков: «Не верьте его клятвам, он все равно будет говорить только то, что ему выгодно! Позвольте мне ознакомить вас с фактами — я знаю его много лет…»
Лицо Такева искажается судорожной гримасой.
«Камера!» — кричит режиссер.
…Вот Такев у себя дома, он говорит сыну и дочери: «Запомните на всю жизнь — всегда нужно думать о своих личных интересах. Природа, создавая человека, позаботилась об этом. Стоит ребенку появиться на свет, а он уже сжимает кулачки, словно говорит: это мое! Пять пальцев у нас на руке, и все пять загибаются вовнутрь, к себе!» А сын и дочь смотрят на него в ужасе: вместо головы у отца на плечах торчит огромная рука, разжимающая и сжимающая пальцы в кулак — к себе, к себе…
…Вот Костадин почему-то оказывается в психиатрической больнице. Его встречают два санитара-великана и протягивают какую-то робу. «Что это?» — спрашивает он.
«Смирительная рубашка», — отвечают ему.
«Но я не ношу готовой одежды!»
Великаны насмешливо переглядываются и принимаются напяливать на него робу.
«Вы за это ответите! — сопротивляется он. — Да вы знаете, кто я? Я зам. начальника Такев!»
Утром Костадин проснулся подавленным, оглушенным. Что за чертовщина! А может, это не сон и он уже умер? Нет, живой. Такев ощупал себя, тепло разливалось по всему телу. Потянувшись, Такев чуть было не свалил термос с ночной тумбочки. Это жена, прежде чем уйти на работу, сварила ему кофе и поджарила гренки. Не переставая размышлять, Костадин сел завтракать. Может, не ходить сегодня на работу, позвонить, что нездоровится. Или сначала сходить к врачу, хотя, впрочем, этим утром таинственный мучитель не давал о себе знать. Нет, надо сначала побриться, а уж потом решать, что делать. Такев встал, натянул брюки, сунул в правое ухо улитку слухового аппарата и снова потянулся.
— Хватит валандаться, — внезапно зазвучал в нем противный голос, — и без того опоздал на работу! Где же…
Такев схватился за голову, потер глаза, подергал себя за волосы. Улитка выпала из уха и повисла на проводке. Машинально вставив ее в ухо, он тут же услыхал голос:
— Где же личный пример, о котором ты так любишь говорить?
Такева пронзила страшная мысль.
— Ах, негодяй! — закричал он.
Через минуту Такев уже несся по бульвару. Задыхающийся, небритый, в пижаме под плащом, ворвался он в мастерскую.
— Ах, это вы, — любезно встретил его мастер. — Знаете, вчера я второпях нечаянно спутал аппараты. Прошу прощения.
— Как это? — сердито спросил Такев.
— У меня был точно такой, как ваш, но только экспериментальный. Внося некоторые коррекции в схему, я пытаюсь приспособить его для усиления голоса человеческой совести. Понимаете, встречаются люди, у которых он совсем заглох, другие же просто не желают к нему прислушиваться…
— Послушайте! В нашем обществе эксперименты на людях абсолютно запрещены!
— Извините, но ведь в вашем случае об эксперименте не может быть и речи! — улыбнулся мастер. — Ставлю тысячу против одного, что вы честный и почтенный человек.
Такев смягчился, пробормотал что-то вроде «да-да, конечно», взял свой аппарат и вышел.
А весна уже вступила в свои права. Благоухали цветы, пели птицы, ярко зеленела трава. Особенно на холме, у стен запустелого монастыря…
Как давно, мой мальчик, я собирался поговорить с тобой по-мужски, да все откладывал. Меня всегда тянет поговорить с тобой именно в это время — когда стрелка часов перевалит за полночь. Тогда я иду в кухню, сажусь за стол, будто собираюсь ужинать, и смотрю на холодильник. И вот тогда ты возникаешь предо мной — крохотный, пухленький. Но иногда сон одолевает меня. И нет сил дотащиться до кухни. А иногда та, что родит тебя, чувствует, как я собираюсь осуществить свою ночную вылазку, и хватает меня за шиворот. Ее бесят мои полуночные размышления в кухне.
А иногда я просто-напросто боюсь тебя. Знаешь, я припрятал пузырек в корзине для грязного белья. Пропущу глоточек-другой для храбрости, и меня тут же развозит. Ясное дело. Ну, а ты, дай бог, сумеешь останавливаться на одном глотке для поднятия настроения. Не то что я: стоит мне начать — и пошло — поехало… а по утрам маюсь.
Но время не терпит, мой мальчик. Смотрю я, как бежит жизнь, и говорю себе: когда ты начнешь подрастать, у тебя будет намного меньше причин уважать меня, чем сейчас, когда ты все еще моя розовая мечта. Пока мы все еще равноправные собеседники. Потом все будет иначе.
Во-первых, о той, что тебя родит. Ты, понятное дело, должен ее любить, потому что мать у человека только одна. Но мне хочется рассказать тебе и о другой — той, которую я люблю. Она тоже немножечко приходится тебе матерью, потому что помогла мне почувствовать себя мужчиной. И так бывает, что тут поделаешь? Та, которую я люблю, не могла родить тебя, потому что мы с ней не расписаны. Тебе это покажется странным. Но когда ты родишься, все поймешь. С той, которую я люблю, нам негде было жить. А с той, что тебя родит, — есть.
То есть — у нее есть. В том-то и все дело. А что я, по-твоему, должен был предпочесть: твою обеспеченность или свою любовь? Мне уже за тридцать пять, толстею, на лестнице мучает одышка. Скоро облысею. Так что со мной все ясно. Любовь — кто спорит — самое прекрасное чувство на свете, но и самое преходящее. На нее нельзя рассчитывать, глядишь, в самый ответственный момент ее и след простыл.
Конечно, есть и такие мужчины, что пускаются за ней в погоню, а потом рвут на себе волосы, а это уже никуда не годится. Естественно, сейчас я не встречаю после работы ту, что тебя родит, с букетом цветов. И не просыпаюсь на час раньше только затем, чтобы полюбоваться на нее спящую. А вот она будит меня… когда я храплю. Зато какую комнатку я тебе соорудил, сынок. Тебе непременно понравится, вот увидишь. Что, что?
Я рисковал? С какой стати, что я автогонщик? Ты думаешь, что я не говорил всего этого и той, которую люблю, а сейчас вот распинаюсь у нее за спиной? Слушай, мой мальчик, мужчина может соврать кому угодно, но не любимой или своему сыну! Ну, ладно, хватит тебе морщиться! Я не желаю, чтобы ты в один прекрасный день начал обвинять меня, как я своего отца, что он не обеспечил мне отдельной комнаты! Если хочешь знать, мой отец даже не научил меня драться! И от пацанов во дворе мне всегда доставалось по первое число — вечно ходил с расквашенным носом! Я был самым классным футболистом, а всегда киснул в воротах! Стоило мне только открыть рот, как я тут же получал кулаком по носу! Так что, сынок, как только ты начнешь передвигаться на своих двоих, я мигом отдам тебя в школу дзюдо. Ты никогда не будешь вратарем в своих первых детских матчах, в своих самых важных матчах! И к скрипке я не дам тебе даже прикоснуться! Зато зимой повезу тебя в горы — реви не реви — ты у меня научишься кататься на лыжах. А летом — на море! Сиди хоть до посинения в воде! И научись плавать, сынок, потому что я до сих пор плаваю топором! Мой отец не давал мне и шагу ступить к воде, когда он целыми днями резался на пляже в карты. А на песке пловцом не станешь. А когда твое лицо покроется юношескими прыщами, я буду давать тебе деньги. Я не допущу, чтобы ты мусолил журнальчиками с откровенными картинками, в то время как другие ходят с девчонками. Куска хлеба себя лишу, но ты в свои двадцать пять лет не будешь восторженным рохлей, которому любая девчонка, стоит ей обратить на тебя свое благосклонное внимание, покажется феей. Я научу тебя распознавать породистых фей! Потому что, когда ты доживешь до моих лет, тебе уже будет не до фей. В мои годы мужчина довольствуется счастьем провести несколько денечков в командировке с какой-нибудь бывшей феей. А уж на другое у него нет ни воли, ни денег, и уже, конечно, ради этого он не пожертвует каким-нибудь телесериалом.
Как? Сам сориентируешься? До чего я дожил! И в кого ты такой пошел? Да ты вместо того, чтобы вертеть носом, должен меня благодарить, что я ценой таких унижений зацепился в Софии! Чтобы ты мог родиться здесь, а не тратил ценные годочки в погоне за столичной пропиской. С моим-то дипломом в провинции меня бы встретили с распростертыми объятиями. Ты еще не родился, не сталкивался со всякими там распоряжениями, постановлениями и прочими буквами закона, поэтому и рассуждаешь так. Жизненного опыта еще не набрался. Ничего, и это придет. А когда, сынок, тебе скажут, что твой отец был пешкой и шмакодявкой, ты высокомерно вздерни подбородок и скажи: «Подумаешь! У ваших папаш все было с малолетства, а моему пришлось вгрызаться в жизнь зубами, чтобы я сейчас был наравне с вами». Так-то, сынок, лучше тебе не заблуждаться насчет своего происхождения. Другим можешь вешать лапшу на уши, но себе — не лги.
А как здорово, сынок, иметь собственное мнение! С комнатой, которая у тебя имеется, ты просто обязан быть честным! Когда сильный попробует скрутить тебя в бараний рог, ты держись, сынок! И не бойся! Чем сильнее будет отпор, тем больше тебя зауважают. А вот я из-за своей слабохарактерности и с тобой опоздал. Сам увидишь: у моих товарищей дети давно в школу ходят, а ты еще лепетать не можешь. Чего только я не передумал о тебе, мой мальчик. Сколько раз собирался плюнуть подлецу в физиономию, да каждый раз плевок замерзал на губах, стоило мне подумать о тебе! Пока тебя женю, наверное, вся слюна высохнет. И не держись так надменно со своим отцом, а то я подумаю, что все было напрасно. Что зря я расстался с той, которую люблю, ради такой неблагодарной личности, как ты. Знаешь, как я себя чувствовал, когда она ушла?! Будто грудь мне засыпали могильной землицей…
Да, сырой землицей, засыпали мою собственную могилу…
Да пожалей ты отца, не будь таким бессердечным. Эх, детки-деточки, растущие в отдельных комнатах, черт бы вас подрал. Горделивые. Неподкупные! А я выходит во всем виноват. В чем же я ошибся, сынок? Почему и ты, как другие? Это что ж такое? Это чтобы собственная кровиночка — да объективный сторонний наблюдатель? Кто ж тогда меня пожалеет, а? Ну, хочешь… хочешь, обмани меня, идет? Ну, я прошу тебя, соври что-нибудь. Скажи, кланяюсь тебе, папочка! Упади мне в ноги, а я подниму тебя и расцелую в обе щечки!
Поблагодари меня, ну что тебе стоит! Я ведь, сынок, очень люблю ту женщину, что приходится тебе чуточку матерью! Помню каждый час, проведенный с ней!
А жизнь моя с той, что тебя родит, ползет как слизняк. Так что ж, всего-навсего этот слюнявый след останется от всей моей жизни, а?! Слушай, ну и вмажу же я тебе сейчас! Некоторые мужики и сами не знают, как становятся отцами. Так сказать, ненароком. Любой пьяница-алиментщик тебе это подтвердит! Уж не говоря о спортсменах. А какая сталь, уверенность какая во взгляде! А мой блуждает, заискивает перед каждым ничтожеством! Не будь так заносчив и горд со своим отцом, сынок, хотя бы на первых порах, пока ты еще сосунок! Я разбил жизнь единственной женщине, которой нельзя было пустить пыль в глаза какими-то там бицепсами или пошлыми шуточками. Ну а теперь…
Постой! Не уходи, мой нерожденный сын, прошу тебя! Не покидай меня, только ты у меня остался один на этом свете! Ну, улыбнись своему папочке! И не смей так держаться со мной, ты ведь плоть от моей плоти! Ты ведь не сын какого-нибудь там спортсмена, ты — мой сын! Я научу тебя быть жестоким, но это потом, а сейчас побудь со мной еще чуть-чуть, ну самую малость!
А? Что? Ну, и попались же мы с тобой! Тс-с-с, тихо, беременная идет!
Ну, бывай, сынок! Ищи меня! Завтра вечером, идет? И не забудь появиться!
Знаешь, сколько мне надо еще тебе сказать, пока ты не родился!
Снег как зарядил, так и не переставал идти целую неделю. Наконец, небо посветлело и над матушкой-землей засияло огромное золотистое солнце.
Я стоял, утопая по пояс в снегу, и размахивал двумя огромными мясницкими ножами, которые бросали отблески на умное лицо Спаса.
— Вот, Спас, — сказал я, — время сейчас колоть поросят. Слушай внимательно и запоминай как следует, потому что тебе это понадобится, как пить дать.
Спас покорно сосредоточился.
— Похвально, — заметил я, — весьма похвально. А сейчас слушай:
Что необходимо для того, чтобы заколоть поросенка?
Прежде всего, расчищаем снег лопатой или другим подручным инвентарем так, чтобы образовался круг примерно в двадцать квадратных метров. В круг ставим большой медный таз, предварительно вылуженный до такой степени, чтобы отблески солнечных лучей ослепляли свинью. Это крайне необходимо, ибо ослепленные существа всегда легче поддаются соблазнам, а следовательно, — и гибельным влечениям. Ослепленная свинья решит что свет ей ниспослан самим раем, и в ее воображении начнут порхать свиные ангелы, издавая мелодичное похрюкивание. Рядом с тазом ставят три кадушки — одну для окороков, другую — для холодца из свиной головы и ножек и третью — для кровяной колбасы. Кадушки предварительно следует окурить серой, сполоснуть кипятком и еще раз окурить — и на сей раз ладаном, против сглазу. Справа от кадушек (а можно и слева — в зависимости от того, правша экзекутор или левша) ставят старинный деревянный сундук с лесными целебными травами, с сельдереем и морковью, чесноком и луком, тмином и чабрецом и еще многими-многими другими, необходимыми для образования нужного аромата. Немного позади — котел с розовым капустным рассолом, в который большими пригоршнями бросают морскую соль, зерна черного и душистого перца, лавровый лист, дикую мяту, толченый горький перец и заготовленный еще весной сок вареной алычи. Хорошо бы, кроме того, немного поодаль расположиться цыганскому оркестру в составе: зурна, барабан, волынка, скрипка и контрабас, который крайне необходим для создания подходящего настроения среди участников церемонии убоя. В прежние времена, когда у людей водились лишние деньги (тогда не было ни машин, ни дач), хозяева кроме оркестра приглашали и молодых цыганок, которые плясали вокруг музыкантов. А кое-где на месте убоя строили деревянные подмостки со скамейками, где пристраивались любопытные и знающие. Советами и замечаниями они помогали тем, кто колол поросенка, и в решительные минуты поддерживали их дружными криками. Рассказывают даже, будто рядом с подмостками раскатывали ковер, на котором с криками — «Машалла, машалла!» — кувыркались народные борцы, намазанные оливковым маслом.
Неплохо также позвонить по телефону 66-17-84, чтобы с телевидения пришли товарищи, ведущие «Каждую неделю», и взяли интервью у главного действующего лица и его помощников, а также сняли сцены самого действа, которые можно показывать по второй программе в перерывах между спортивными состязаниями.
Непосредственно перед столь важным событием обычно устраивают бега и скачки на лошадях и ослах, запряженных в расписные повозки, в которых красуются разряженные в пух и прах девушки и парни, размахивающие баклажками и пастушьими посохами. На баклажках же и посохах, словно знамена, развеваются пестрые носки. Давным-давно, когда в наших краях водились черкесы, они — ну, черкесы — именно на таких праздниках демонстрировали свой знаменитый танец с саблями (см. «Гаянэ» Хачатуряна). Собирались торговцы из Валахии и Молдовы — продавать прирученных волков из Турну-Мэгуреле, чернокожие арапы доставляли четки с гроба Господня и обломки Христова креста. В некоторых случаях разбивали свои палатки и циркачи, пожиратели огня и кинжалов, канатоходцы, спускались с гор медвежатники, питомцы которых показывали, как «бабка месит тесто» и как «дед ракию пьет», из Англии прибывали туристы с фотоаппаратами и блокнотами, проводились научные симпозиумы по убою поросят (это — в последние годы). Сбор великого множества людей использовали ораторы, которые разъясняли свои политические и религиозные убеждения; представители туристических агентств обходили народ, одаряя каждого проспектами, самолеты выписывали в воздухе подходящие мысли, а поэты набрасывали будущие стихотворения вроде такого:
Говорят, что именно во время такого события Мидхат-паша стукнул себя по лбу и решил провести железнодорожную линию между Русе и Варной. Разумеется, это всего лишь легенда, что Генрих Восьмой Английский, глядя, как колют поросенка, догадался, каким образом уладить вопросы, связанные с его шестью супругами. Утверждают также, что в предсмертные минуты слепому Галилею явилось видение далекого отрочества: он увидел огромный вертел, на котором поджаривали поросенка, и воскликнул: «А все-таки он вертится!»
Согласно достоверным сведениям, город Кельн появился именно таким образом — сначала на том месте собирались, чтобы колоть поросят, затем появились торговцы Кельнской водой (Кельнише вассер), а потом монахи воздвигли кафедральный собор, после чего не составило труда построить и остальные дома. И только тогда появился Кеннет Кларк, которому мы обязаны прекрасными объяснениями относительно красот упомянутого собора. Не менее важен тот факт, что я лично тоже посетил этот город. Вот как это случилось: Мне нужно было в Пазарджик. Один из друзей пригласил меня на поросенка. Мы привязали поросенка за ножки к пастушьему посоху, взяли по острому ножу, взвалили поросенка на плечи и отправились подыскивать подходящее место. Смотрим туда, смотрим сюда — места нет! И вот из-за этого самого «туда да сюда» оказались мы аж перед самым Кельнским кафедральным собором, где лично бургомистр (о мэре идет речь) указал нам историческое место убоя, подле которого возник и сам город.
Расположились мы на этом месте, да вспомнили, что нет у нас луженого медного таза. Пришлось домой телеграмму отбить, и из института по убою поросят прислали семь человек, чтобы основательно изучить вопрос: какой именно таз нужен. Когда размеры были уточнены, к нам командировали искусных мастеров, затем лудильщиков… Гораздо проще оказалось переманить сюда оркестр с цыганками, отгрохать деревянные подмостки со скамейками для зевак и найти ковер для борцов. А потом как потянулись торговцы прирученными волками из Валахии и Молдовы, черкесы с саблями, наездники с ослами и скакунами, расписные повозки с девушками и парнями, циркачи, пожиратели огня и кинжалов, медвежатники, рекламные агенты, английские туристы, арапы от гроба Господня, ораторы и поэты — только держись! Вот тогда-то мы закололи поросенка и наполнили три кадушки: одну окороками, залитыми капустным рассолом с морской солью, горьким перцем, соком алычи и разными специями (сверху набросали лесных и горных лекарственных трав, дикой мяты, сельдерея, чеснока, лука, душистого и черного перца, тмина и чабреца), все это сверху прижали двумя округлыми булыжниками. Другую кадушку наполнили холодцом из головы и ножек, а в третью напихали кровяную колбасу. Весь этот шум и гвалт мы засняли на пленку, которую и продали западным телевизионным фирмам — таким образом, нам удалось выплатить командировочные научным сотрудникам, лудильщикам, цыганскому оркестру с цыганками, зевакам с деревянных подмостков, циркачам, пожирателям огня и кинжалов, черкесам, девушкам и парням в расписных повозках, торговцам из Валахии и Молдовы, медвежатникам и арапам, ораторам и поэтам… А англичанам ничего не досталось, потому что деньги кончились. На оставшиеся пять долларов мы купили жевательной резинки и подобру-поздорову вернулись домой — я в Софию, мой друг — в Пазарджик.
— Да, совсем забыл, — стукнул тут я себя по лбу, — приехали туда и двое шотландцев с волынками, которые…
Тут Спас не выдержал.
— Как бы не так, — пробормотал он. — Не двое, а трое. И не с чем-нибудь, а с волынками…
— Да где же ты видел шотландца без волынки?
— А ты где-нибудь видел мохеровую болонью? Тут я присмотрелся к Спасовой болонье и ахнул.
В начале рассказа плащ был совершенно гладким, а сейчас его украшала пятисантиметровая рыжеватая шерсть.
Бедняга, у него шерсть встала дыбом от ужаса!
— Ладно, Спас, — примирительно сказал я. — Давай хоть поросенка заколем!
— Какого еще поросенка?
— А твоего!
— Нет у меня поросенка, — ответил Спас.
Когда я начал писать рассказ, со всех концов страны стали приходить письма с вопросом: на кой черт я пишу эту белиберду и что хочу ею сказать?
Рассказ предназначен для литературного чтения в крупных библиотечных и театральных залах. Слушатели обязательно должны быть в болоньях. В конце рассказа у плащей шерсть встанет дыбом от ужаса, они превратятся в мохеровые и могут быть проданы втридорога. Как видите, и от таких рассказов есть польза, и то не какая-нибудь — финансовая!
— Бочку рома, два ящика джина, сундук сухарей, две коробки вон тех трюфелей, спички и, по возможности, кусок брезента, чтобы залатать дырку в парусе, — перечислял крупный мужчина с роскошной черной бородой, в грязно-белой капитанской фуражке, изъеденной морской солью тельняшке и сандалиях на босу ногу. — Чертов ураган в Магеллановом проливе снес мне мачту.
— Знаю, в газетах писали, — сказал продавец, не глядя потянулся к полке, над которой красовалась табличка «Уцененные товары», и выложил на прилавок несколько подозрительно вздувшихся банок консервов «Македонская колбаса с фасолью», способных, пожалуй, поднять в воздух судно среднего тоннажа.
— Что-нибудь еще, капитан?
— Карамба! Это превзошло все мои самые смелые ожидания! — воскликнул довольно мужчина, которого назвали капитаном, и начал засовывать консервы в свой моряцкий вещмешок. — Как вы предпочитаете? В американских долларах или японских йенах?
— А нет ли у вас корейских бонов? Хотя, честно говоря, и индийские рупии тоже могут сойти.
— Так и быть! Раз вы настаиваете — в испанских песетах. Тысяча чертей! Я забыл свою чековую книжку в кают-компании!
— Прошу вас не беспокоиться! Снабжать вас провиантом для меня большая честь! Я запишу все в блокнот!
— Ни в коем случае! Капитан Бобоцанов два раза обогнул землю, но нигде, даже в самых захудалых притонах, какие он имел честь посетить, у него не осталось долгов! Я пришлю вам чек из Вальпараисо! Первой же почтой!
Я еле вытерпел, пока со мной рассчитаются за пучок квелой, но еще неплохо сохранившейся для своего возраста редиски, и бросился вдогонку за капитаном. Я налетел на него за первым же углом, где он в задумчивости стоял перед мусорной урной.
— Господин капитан! Разве вы не видите, что вас обманывают! Ведь это же дрянь!
— Не дрянь, а неликвиды! — грустно усмехнулся капитан, вытряхивая содержание своего мешка в мусорник. — Впрочем, капитан Бобоцанов — мореплаватель-одиночка. С кем имею честь?
Я представился.
— Им лень приподнять свой толстый зад, и если бы не я… Впрочем, это не имеет никакого значения. Вы знаете, что мы, одинокие мореплаватели, питаемся водорослями и планктоном. Когда не работает школьная столовка, естественно… Если вы не спешите, не хотите ли пропустить по стаканчику виски в моей кают-компании? Мое корыто стоит на якоре здесь неподалеку.
Приглашение было принято с удовольствием.
Мы подождали, пока засветится зеленый глаз светофора, пересекли еще две улочки и очутились в квартальном сквере. Недавно окрашенные скамейки, аллеи, посыпанные гравием, детская площадка с горкой. На заднем плане, между общественной уборной и пожухлыми от августовской жары липами, синел кусочек лагуны. На затянутых ряской водах озерка послеполуденный бриз покачивал мачту дряхлого тримарана. Облупленная табличка на берегу давала все необходимые сведения:
Капитан Бобоцанов
мореплаватель-одиночка
Время работы с 8 до 12 и с 14 до 18 час. Выходной — среда. Каждый
третий четверг месяца — санитарный полудень. Вход — 20 стотинок. Для детей,
школьников и военнослужащих — скидка 50 %. Бросаться конфетами, булочками и
другими продуктами — воспрещается!
Около тридцати ребятишек с молоденькой учительницей ждали, когда капитан приступит к выполнению своих обязанностей. Бобоцанов оторвал им билеты, погладил по головке несколько школьников, ущипнул учительницу за щечку, попозировал перед фотоаппаратом и легко перебросил свое тело на палубу.
— Над воспитанием молодых нужно еще работать и работать, — задумчиво сказал он, наливая в стаканы из бутылки с этикеткой «Блэк энд Уайт».
— Вы обратили внимание на прибрежные домишки в наших селах? Все до одного — задом к воде. И это не случайно. Болгарин никогда не был в душе моряком, он всегда должен прочно чувствовать под собой землю… Впрочем, извините меня, я сейчас.
Капитан достал из кожаного футляра секстант и, сопровождаемый восхищенными взглядами присутствующих, определил свое местонахождение.
— «32°8′23″ западной долготы и 28°12′8″ южной широты», — оповестил он публику. Координаты были аккуратно внесены в бортжурнал. — Тысяча чертей! — взревел капитан так яростно, что его услышали даже на берегу, что и входило в его планы. — Течением опять снесло меня на юг. — Он вытащил свою подзорную трубу и долго исследовал горизонт. — Я так и знал! Утром я должен был пройти Антильские острова, а еще не прошел и мыса Горн! Так оно и есть: я упустил попутный ветер, давая глупые интервью для радиоузла, а теперь должен ждать пассатов! И буду киснуть здесь, а в Диего-Гарсия-Маркесе, где мы условились встретиться, Тур, наверное, беспокоится…
— Какой Тур?
— Хейердал, какой еще! Хотел о чем-то посоветоваться со мной. Где-то у меня было письмо от него, — порывшись в карманах, он вытащил только квитанцию на сданное утильсырье. — Наверное, я его выбросил. Что поделаешь — каждый день приходят горы писем, а хранить — негде! А надо было бы собирать для Дома-музея. Письма воспитывают. Жизнь и дело, конечно, важнее, но и письма тоже не следует недооценивать. Они раскрывают мой духовный мир. И вещи тоже. Даже если это банка из-под компота, важно, что я прикасался к ней! Это нужно подрастающему поколению! Народ, который веками прозябал в невежестве и не высовывал носа дальше своего села, нужно как следует встряхнуть, чтобы он почувствовал тревожный ветер неведомого, вкус к путешествиям! А посмотрите-ка на этих людей на пляже: лежат себе целыми днями и жиреют, режутся в карты, и никому в голову не приходит сесть в лодку, распустить паруса и отправиться на поиски неведомых земель! Если бы мир надеялся на таких, как они, Америка до сих пор оставалась бы неоткрытой!.. Но что поделаешь: когда, к примеру, голландцы чертили карту планеты, болгарские чорбаджии похвалялись тем, что ходили в Мекку или в Беч.
И этого им хватало на всю жизнь. А тот, у кого выработался вкус к открытию новых земель, новым идеям… Но вы, как я вижу, не пьете?
— Я не любитель крепких напитков.
— Я понимаю вашу деликатность. Более паршивой водки и я не пил. Что делать — наше физкультурное движение очень бедно. Не то что столичные гиганты, у которых куры денег не клюют, и если они решат купить какой-нибудь матч в провинции, то покупают его вместе с публикой и командой. А мы бедны как церковные крысы. Представляете, у нас даже футбольная команда играет на общественных началах — надо как-то выполнять план воспитательной работы! Вот на эту пробитую посудину мы три года собираем утиль. Каждому свое. У одних — золотые олимпийские медали, у других — почетные дипломы за участие в Заочной регате мореплавателей-одиночек…
— А простои из-за безветренной погоды вам зачитываются в трудовой стаж? — попытался я переменить тему разговора.
— Над этим вопросом я как-то не задумывался, но должны идти. Ведь это простои по объективной причине: нет энергии. Впрочем, для меня это не имеет ровно никакого значения — я плаваю во время своего годового отпуска, две недели — во время оплачиваемого, в остальное время-до конца сентября — неоплачиваемого. Нельзя все измерять в деньгах, товарищ! Иначе каким общественником был бы я, имей я и зарплату! Не общественник, а пиявка!
— Ну, наверное, вам все-таки кое-что перепадает и от продажи билетов, — заметил я мимоходом.
— Да что эти билеты, только для отвода глаз, — грустно отметил капитан. — Не заслуживает даже того, чтобы каждый вечер отчитываться в банке. Большинство пользуется разными льготами, и если бы не дети, которые платят честно, нам нечем было бы покрыть аренду организации — «Сады, парки и прочее…»
— Интересное хобби для мореплавателя-одиночки, — кивнул я на резиновые перчатки и пузырек с чернилами в углу каюты.
— Вот еще. хобби! Я ведь вам сказал, что в основном нахожусь в неоплачиваемом отпуске, и поэтому в свободное от работы время заправляю ручки. При этих ценах, рассчитанных на туристов, на одном планктоне не выедешь. Впрочем, не желаете ли попробовать? — и он зачерпнул сачком в лягушатнике.
— Благодарствую! Не хочу посягать на ваши запасы, — лицемерно отклонил я предложение. — И на прощанье один последний вопрос: как вам удается справиться с одиночеством?
— О-о-о! — смущенно усмехнулся капитан. — Когда я работаю, то просто не замечаю его. Не забывайте, что посещаемость у меня больше, чем в луна-парке, филармонии и городском вытрезвителе вместе взятых!
Я мчался на своем «трабанте» и все время повторял про себя: — Не задерживайте меня придорожные тополя и акации, дикие груши и дубравы, серые холмы и опустевшие поля. У меня важное дело. Вот она, телеграмма. Бабушка умирает, покидает этот прекрасный мир. И из всех внуков и правнуков зовет только меня, старшего, так сказать, престолонаследника.
Такой у нас был уговор — чтобы я закрыл ей глаза, а потом уж пусть приезжают и все остальные.
Каждый знает, что для нас значит бабушка, ее ласки, ее подарки, даже не большие, но такие дорогие — будь то пригоршня сухофруктов, кусок пирога, испеченного специально для тебя, или два лева, вытащенные бог знает из какого шкафа или сундука.
И вот настал час, бабушка умирает.
Моросит дождь, серый, монотонный. Плачет стреха ее одинокого дома. Как вороны, под стрехой стоят выбритые мужчины в черном, печально молчат и пьют горячую ракию, а женщины, кучкой собравшиеся под навесом, о чем-то тихо переговариваются. Наверное, речь идет обо мне. Приехал, мол, внук любимый, который чаще всех навещал бабушку.
Ставлю «трабант» в пустой кошаре и быстро иду к дому. На лестнице сталкиваюсь с фельдшером, краснолицым здоровяком с сербскими закрученными усами. Он только что вышел из дома в сопровождении тети, которая тут же представила меня:
— Молодой человек, — сказал он, — жизнь не вечна, и всему приходит конец. Сердце слабеет, кровь циркулирует не так, как надо. Человек изнашивается. Потому спешите жить.
Говоря о том, что время идет и нужно спешить жить, фельдшер неотрывно смотрел на мою тетю. А она — в черном платке, но так повязанном, что любой фельдшер, глядя на нее, залюбуется.
— Трудный у меня район, молодой человек. В основном старики, но постараюсь сделать все возможное и вечером забегу снова. Скорее, конечно, для того, чтобы еще раз увидеться. Посидеть за рюмочкой. А сейчас нет времени.
Тетя метнула на него строгий взгляд, и он поспешил поправиться:
— Впрочем, и в этом нет бог знает какого смысла. Выше голову и помечтаем о том, чтобы дожить до ее ста трех лет!
Быстро поднимаюсь по лестнице и вхожу в бабушкину комнату, всегда такую чистую, подхожу к кровати и останавливаюсь в изножье. Она смотрит на меня, но не узнает, а, может быть, узнает, но не может сказать. Наверное, нет сил пошевелить губами. В подобных случаях человек не знает, что и думать. Беру стул и сажусь напротив. Буду смотреть на нее, пока не вспомнит, кто я.
Не знаю, сколько прошло времени. Тетя уже потеряла терпение — то и дело входит и выходит из комнаты. А во дворе кто-то начал рубить дрова: бух-бух-бух! Дом весь трясется, вот-вот развалится. Что мне делать? Пойти во двор и остановить человека или, наоборот, сказать, чтобы рубил еще громче? Бабушка нахмурила брови. Значит, ей неприятно. Выхожу во двор, чтобы водворить тишину, но как раз в этот момент слышу, как тетя объясняет:
— Это бревно она берегла как зеницу ока. Оно грушевое. Все мечтала, что кто-нибудь из внуков распилит его и сделает из него красивую вещь.
Тетя завела человека за угол дома, где он снова изо всех сил стал колотить топором.
Увидев кота по кличке Другой, который одиноко лежал, грустно свернувшись клубочком у пустой кошары, я взял его на руки и занес в теплую комнату. Хотя, говорят, кошек нужно держать подальше от постели умирающего.
Я посадил Другого рядом на стул, и мы вместе стали смотреть на бабушку. Мы смотрим на нее, она смотрит на нас.
Бабушка не любила кошек, и однажды я, чтобы она не прогоняла животное, сказал, что еще не известно, кто, в сущности, этот кот. «В Индии, например, верят в переселение душ, и вполне возможно, что этот кот — дедушка!» — «Нет уж, — ответила тогда бабушка. — Это не твой дед, а другой. Я его по взгляду узнаю. Он всегда так лакомо смотрел на меня».
Другой, почувствовав на спинке мою руку, начал, все так же глядя на бабушку, мурлыкать.
А бабушкина рука словно согрелась в моей ладони. Она пошевелила пальцами и попыталась улыбнуться. То ли мне, то ли Другому.
Вошла тетя и сказала, что люди потеряли терпение и разошлись. Всех ждет работа. Сезон такой, нужно копать картошку, убирать кукурузу, план еще не выполнен.
Увидев тетку, Другой весь съежился, будто виноватый в чем-то, и уже готов был прыгнуть к двери, но я прижал его к стулу, чтобы он понял, что находится под моей защитой и никто его не тронет. Тем более, что тетя сказала, что уходит, а вечером придет снова и, если нужно будет, просидит всю ночь. Она подбросила немного угля в печку и ушла.
За окном продолжал моросить дождь. А здесь, в комнате, было тепло и уютно. Втроем мы разговаривали взглядами и сказали друг другу многое. К вечеру бабушка попробовала говорить, и пришлось соединять слоги в слова, слова в предложения и искать в них смысл, задавать вопросы и отвечать. Сначала получилась фраза: «У меня замерзли ноги».
Я взял Другого и положил его к ее ногам. Она улыбнулась и даже попыталась сделать мне рукой какой-то знак. Но я прижал ее руку, мол, не спеши, не трать силы. Взяв с печки кружку с теплым молоком, я поднес ее к бабушкиному рту. К моему удивлению, она выпила половину. С трудом, но выпила.
Другой, очень довольный, начал мурлыкать.
Бабушка не слышала его, но это не имело никакого значения. Важно, что она почувствовала его тепло и пошевелила ногами. И самое главное, что постепенно мы стали разговаривать с ней почти как нормальные люди.
— Первыми умирают ноги, сынок, — с огромным усилием, наконец, сказала бабушка целую фразу и устало расслабилась. Она ждала, что я ей отвечу.
Я сказал:
— Ничто не умирает, если дух человека жив. Она улыбнулась, показав искусственные зубы, зубы-жемчуг, как у девушки. Явно она хотела сказать: «Ах ты, мой вруша! Я уже не знаю, когда ты врешь, сейчас или когда говорил, что человек — это всего лишь мясо да кости и ничего более!»
Через некоторое время она взглядом показала на шкафчик. Я открыл его и увидел там бутылку ракии, домашней, сливовой. Она улыбнулась и показала глазами на печку.
Разумеется, мы ее подогреем.
Подогрев ракию, я разлил ее по стаканам и один поднес к ее губам. Она слегка приподнялась и сделала глоток. Отпил из своего стакана и я. Она улыбнулась уже совсем по-настоящему и даже показала на Другого. Я догадался и налил и ему, разумеется, молока. Он, приятно удивленный, быстро все вылакал.
И только я хотел сказать: «Ну вот, теперь можно и пожить, а на тот свет еще успеется», как бабушка спросила слабым голосом:
— Какой сегодня день?
— Пятница.
Она немного помолчала, закрыла глаза и потом сказала:
— Хочу умереть в воскресенье. Я рассмеялся.
— В воскресенье нельзя, воскресенье-выходной.
— Потому и хочу, что тогда людей соберется больше.
Чтобы обойти этот вопрос, я снова поднес к ее губам стакан. Она немного отпила, но не забыла, о чем говорила. И продолжила свою мысль:
— Наденьте на меня вышитую безрукавку.
— Конечно, черный сарафан и вышитую безрукавку.
— И белый платок на голову.
Я допил стакан и налил себе еще. Горячую, с примесью жженки, домашнюю ракию особенно осенью, в такую вот слякоть, я не променяю ни на что.
— А почему ты хочешь, чтобы на твои похороны собралось много народу?
— Да потому, что в этом проклятом селе я научила женщин кроить и шить, до меня они не умели ни слоеные пироги печь, ни раны лечить. Темнота была беспросветная.
Разговор утомил ее. Она умолкла, видно, ждала, что я ей скажу. Я же молчал. Встал, потянулся и подбросил в печку угля, подошел к окну. Во дворе все еще шел противный мелкий дождь.
Поняв, что я ничего не скажу, она продолжила:
— Греет как печка.
— Другой? Да-а.
Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами.
Потом вдруг попросила, чтобы я достал из сундука вышитую безрукавку.
Я стал доставать из сундука одно за другим — домотканые дорожки, мягкое одеяло, вышитые подушки, вязаные носки, белые сорочки… Но вышитой безрукавки там не оказалось.
Бабушка стала нервничать. «Кроме твоей матери ее некому взять. Спроси, куда она ее задевала».
— Как же я спрошу, если она с отцом сейчас в Тунисе, за тысячи километров?!
— А когда вернутся?
— Скоро. Через два года.
Бабушка испугалась. И я испугался, как бы у нее не поднялось давление. А оно, наверное, поднялось, потому что она очень сердито сказала:
— В мое время снохи не были такими. Взяла, чтобы щеголять там. А я сиди тут и жди, когда они вернутся.
— И подождем, — сказал я, глядя за окно, где дождь наконец прекратился и выглянуло солнышко.
Через два дня я снова был на работе. А бабушка вместе с Другим осталась в селе. Вот уже второй год она ждет свою безрукавку.
Туман был неожиданностью не только для метеорологов, но и для жильцов нашего дома. Проснувшись и увидев белое, как молоко, окно, я обрадовался словно ребенок. Можно было снова забраться под одеяло и наконец-то выспаться. И без того на работе никто меня не замечает — нет у меня ни машины, ни дачи, ни тестя на селе. Даже вахтер со мной не здоровается. Только я собрался перевернуться на другой бок, как раздался звонок в дверь. Обув на босу ногу тапочки, еще в передней я недовольно крикнул:
— Кто там?
— Извините! — это был голос моего соседа справа. — Вы идете сегодня на работу?
— Иду! — буркнул я.
— Тогда покажите мне, где находится детский сад, потому что женщина, которая смотрит шуиего ребенка, сегодня из — за тумана не пришла.
— Хорошо, только подождите меня внизу, пока я побреюсь.
Когда я бреюсь, у меня всегда поднимается настроение и я напеваю арию из «Травиаты». Только я намылил лицо и взялся за бритву, как в дверь снова позвонили. Теперь это был сосед сверху. Мы с ним не знакомы, но я часто видел, как его темное пальто в одно и то же время выходило из нашего подъезда.
— У вас ведь нет машины?
— Да, — ответил я как-то неопределенно.
— За мной сегодня не пришла служебная машина, и я бы попросил вас показать мне, где находится трамвайная остановка.
— Хорошо, — сказал я. — Подождите внизу, мне нужно побриться.
Возвращаюсь в ванную и продолжаю арию. Только я набрал в легкие воздуха для нового куплета, как снова раздался настойчивый звонок. Все еще в мыле открываю дверь. На этот раз сантехник с пятого этажа. Увидев его, я бескрайне удивился, потому что обычно он смотрел на меня с высоты своего положения и, конечно же, даже не здоровался.
— Вы ведь знаете, у меня машина западной марки.
— Да, — ответил я.
— Запчасти для нее достать невозможно.
— Да, — ответил я.
— Так вот сегодня я не поеду на машине. В такой туман все может случиться. А мне сказали, что вы ездите на работу на 94-м автобусе. Мне нужен тот же номер, но я не знаю, где находится остановка — их так часто переносят. Надеюсь, вы не будете против, если я составлю вам компанию?
— Пожалуйста, — ответил я. — Подождите внизу.
Когда я завязывал галстук, звонок в дверь сопровождался уже стуком. Это была старушка с четвертого этажа.
— Молодой человек, — сказала бабуся. — Я живу на четвертом этаже. На улице туман, никому из наших не хочется выходить на улицу — боятся попасть под машину. А так как дома нет хлеба, мы бросили жребий, кому идти. Жребий выпал мне. Проводите меня, пожалуйста, до магазина.
Старушка была права. Хорошо шоферу. Для него расширили улицы, вырубили деревья, придумали правила уличного движения. Сдал экзамены и будь спокоен. Твоя безопасность обеспечена. А каково пешеходу? Кто заботится о нем? Он самоучка. Сам должен искать тротуары, сам находить остановки, переходы, сам думать о том, как не попасть под колеса движущегося с бешеной скоростью автотранспорта. И как исчезающие виды животных и товаров, созданных ручным трудом, эта категория людей становится все более ценной.
Надев шарф, гордый своей опытностью пешехода, я стал спускаться по лестнице.
И если в тумане на улице вы увидите людей, которые, взявшись за руки, идут друг за другом, знайте, что во главе колонны я. Я, последний из могикан — пешеход!
Возвращаясь из школы домой, я заглянул в окошко маленькой парикмахерской — дедушка сидел в парикмахерском кресле. Раза два в году он приходил сюда, чтобы его побрил «городской брадобрей». Однако сейчас «брадобрей» сидел рядом и играл на пузатой мандолине. Когда-то у парикмахеров не было много работы и они таким образом убивали время.
Парикмахер меня знал. Он сделал мне знак, чтобы я не шумел. Наверное, дедушка спал. Я тихонько сел в сторонке, а парикмахер шепотом объяснил:
— Он давно побрит. Пусть поспит. Всегда так засыпает. Только начну работать — а он уже готов.
— Легкая у тебя рука, — похвалил я его. Он улыбнулся довольный:
— Только редко приходит.
— В селе много работы. Но когда приезжает в город, непременно заходит к тебе.
Парикмахер понимающе кивнул:
— Я его спрашиваю сегодня, что это за шрамы у тебя на щеках. А он отвечает, это, мол, с войны осталось. С какой такой войны, говорю, в прошлом году их не было. А он: «Ишь ты, и соврать не даст».
Парикмахер явно ждал от меня объяснения, но я, вроде не в курсе дела, пожал плечами. На это у меня были серьезные основания. Тогда он взял мандолину и, больше ни о чем не спрашивая, тихо запел: «Как за лесом дорога вьется».
Слушал я песню, смотрел на лысеющую дедушкину голову и вспоминал историю со «шрамами». В нашем селе не было парикмахера. Да только ли парикмахера! Не было церкви, школы. Хорошо, что единственный учитель ухитрялся обучать в одном помещении ребятишек от первого до четвертого класса.
Дедушку обычно брил сосед Риста Иванчов, но только зимой, когда был свободен. Летом же дед так зарастал бородой, что, как он сам говорил, становился похож на «немецкую овчарку». Во время жатвы заросшее лицо чесалось от пота и запутавшихся в бороде остей. Он расчесывал себя до крови и с присущей ему грустной иронией говорил:
— Великомученик я.
— Великомученики страдали за Христову веру, — возражал я, — а ты…
— Значит, я мучаюсь зазря.
Однажды дед решил, что побрить его должен я. Мне же, никогда не державшему в руках бритву, совсем этого не хотелось. Но старик настаивал: мол, ничего страшного, научишься. Он принес бритву, положил мыло в чайник, старательно намылился облезлой кисточкой. Потом надел на себя овчарскую бурку с капюшоном. Я от удивления открыл было рот, но не долго терялся в догадках, потому что он сразу же объяснил: «Раз ты учишься, то можешь и порезать меня. А если, не дай бог, я пошевелюсь, то может статься и еще хуже.
Потому ты наступи на полы бурки. Натянутый капюшон будет держать голову как в тисках. Тут уж ре пошевелишься!»
Делать нечего, взял я бритву, провел ею по бороде и нечаянно зацепил кожу. Испугался и заплакал:
— Не могу, видишь, порезал.
— Ничего, ничего, — сказал ободряюще дед, — научишься.
Последовал новый порез, еще более глубокий. Руки у меня задрожали. Старик велел принести бутылку с первачом. Я залил порезы самогоном, но кровь продолжала идти. Тогда я вспомнил, что где-то есть йод. Йод остановил кровь, и мне ничего не оставалось, как начать все сначала.
Дело как будто пошло на лад. Но через минуту беда повторилась. Тогда я решительно заявил:
— Больше не могу!
Старик снял капюшон и сердито сказал:
— Посередине дела не бросают!
— Бросают, если это плохое дело!
Но дед только указал мне на полы бурки, и я снова встал на свой пост. Проведу бритвой по лицу — порез — йод. Проведу — порез — снова йод. «Побрив» таким образом одну щеку, я решительно отложил бритву в сторону. Дед вышел во двор размяться, а когда вернулся, сказал, чтобы я взял тыкву, надырявил ее самым тонким шилом и вставил в дырочки свиную щетину, а затем обрил ее. Так, по его словам, я мог научиться парикмахерскому искусству. Хоть и стало мне обидно, но я сделал все, как он велел. Только тыква после этого перестала походить на тыкву.
Старик снова сел на стул и надел капюшон:
— Продолжай!
— Не буду! — топнул я ногой.
Дед молча вручил мне бритву, но вместо того, чтобы продолжать бритье, я наступил на нее ногой и сломал надвое. Дед вскочил и замахнулся на меня палкой. Такой уж у него характер. Терпит, терпит, но когда терпение лопнет, под руку не попадайся.
— Убирайся, — закричал он, — иначе не знаю, что с тобой сделаю!
Позабыв гордость, я пустился наутек. Дед недолго бушевал и вскоре отправился на ниву — жатва еще не кончилась. По дороге его встретил Риста Иванчов и от удивления аж присел, хлопнув себя руками — была у него такая привычка.
Старик ответил вроде бы шутливо, но с гордостью:
— Внук учился!
Риста смотрел на него, смотрел, а потом и говорит: «Завтра приду, побрею». И действительно пришел. Только вот бритва-то была сломана. Почесал человек заросший затылок и говорит: «Есть у меня бритва, только очень тупая». Дед посоветовал ее наточить.
Риста принес бритву, но наточить ее оказалось делом непростым. Уже и оселок сточился, а бритва все равно не бреет. Старик аж подпрыгивает от боли. В конце концов он предложил, чтобы сначала его остригли ножницами.
Риста притащил огромные ножницы, которыми стригут овец, — в селе других не было. Но ими удалось остричь бороду только сверху, щетина же осталась торчать. Злополучный брадобрей сел, посидел, прошелся по комнате и наконец решил:
— Кроме как опалить эту проклятую бороду, другого выхода не вижу. Зажжем газету. Пламя только лизнет бороду — и готово. Сверху обгорит, а что останется, сбреем бритвой.
— Да, но ты опалишь мне и волосы на голове, — заметил дед.
Риста успокоил его. Он взял полотенце, намочил его из кувшина водой и замотал им деду голову так, что стал похож на турка в чалме. Вид у него был довольно жалкий, но он пытался шутить:
— Теперь я настоящий великомученик. — Помолчал и добавил: — Те, что за Христову веру страдали, тоже мучились. Они думали, мир лучше станет. А стал ли? Не стал! А почему и кто виноват в этом? Я тебе отвечу. Все виноваты, но никто своей вины не признает и на других кивает: «Это не я, а кто-то другой мне в штаны наложил».
Прервал его Риста Иванчов, который принес газету. Не знаю, где он ее выкопал, но только вся она была в рассоле от брынзы. Зажег он ее, а она больше дымит, чем горит. Дед от дыма чихать стал. Риста выругал ни в чем не повинную газету и затоптал ее. Потом нашел где-то пучок пакли. Но и из пакли ничего не вышло. Она больше чадила, чем горела. Отчаявшийся брадобрей сел отдохнуть, но через минуту хлопнул себя по лбу.
— Солома, вот что нам нужно!
— Конечно, солома, — оживился дед.
Послали меня, так сказать, за надежным горючим материалом. Долго ли принести? Через минуту Риста аккуратно сложил и подровнял пучок, взял его в правую руку и поджег. Подождал, пока солома хорошо разгорится, и поднес ее к многострадальной дедовой бороде. Послышалось короткое «Пуф!». Волосы скрючились и почернели. Риста потер ладонями обгоревшую щетину, и она осыпалась. Одна бровь пострадала, но это были мелочи по сравнению с тем, что дело пошло. Дед был намылен и добрит. Порезанные места еще раз были смазаны самогоном. По такому случаю часть самогона, разумеется, послужила для внутреннего употребления. Затем оба отправились в поле — была жатва.
«Городской брадобрей» спел «Как за лесом дорога вьется», потом «Есть у меня две соседки» и, наконец, «Видел я два бука», но дед не просыпался. Я хотел было его разбудить, но парикмахер сказал:
— Не трогай его, клиентов все равно нет, он мне не мешает, пускай поспит. Иди учи уроки!
— Ладно, — согласился я. Действительно, нужно было делать уроки.
Уходя, я заглянул в окошко парикмахерской. Говорят, что сон — это временная смерть. Если это действительно так, то великомученик блаженствовал в полагающемся ему раю.
Посвящается В.
Она стояла в дверях моей комнаты и презрительно смотрела на меня. Крупная, величественная женщина с надменным взглядом безжалостно изрекла:
— В трехдневный срок прошу освободить комнату.
Она спокойно и даже победоносно смотрела на меня, как исследователь, который легко может уничтожить обессилевший микроб. Грациозно поправив тронутые сединой волосы, она плавно опустила руку. На губах у нее играла небрежная, высокомерная улыбка. А на улице было холодно и темно, шел снег.
Выдержав ее взгляд, я спросила:
— Почему? — и встала с кровати, слегка расправив плечи, чтобы не казаться совсем маленькой.
— Неужели нужно объяснять?
Я промолчала. В комнате было тихо, слышалось только наше дыхание. Мы смотрели друг другу в глаза.
— Утром мой сын вышел из твоей комнаты.
— Может, вы обознались.
— Наталия! — В устах этой женщины все имена звучат, как проклятие. Почти все называют меня Цили — так звали козу, из которой потом сделали колбасу. В детстве я удивительно походила на эту козу…
— Не смей отрицать!
— Ну, что вы! — воскликнула я. — Разве я когда-нибудь возражала вам! Да, ваш сын действительно вышел. Но он мог выйти и из зоопарка. Неужто тогда всем животным придется уйти оттуда?
Мне хотелось все обратить в шутку, чтобы сбить с нее аристократическую спесь и спокойно лечь спать.
— Тебе хорошо известно, что через неделю у него конкурс, — да, я знала об этом… — Но, может быть, тебе неизвестно, что неделю назад мой сын обручился с Антонией Филиповой.
Наверное, я вздрогнула и очень побледнела — ее лицо осветилось счастьем, а я буквально поперхнулась от неожиданности. Но я сумела овладеть собой и села на табурет. Воодушевившись, она стала мне говорить, что мне бы сначала надо взглянуть в зеркало, на свое веснушчатое лицо, а уж потом обхаживать Николая. Ведь такой опытной особе ничего не стоит обмануть честного, неопытного, незапятнанного, надежного молодого научного работника.
Но такому, как он, подходит милая, отзывчивая, талантливая, способная, влюбленная и надежная девушка, такая, как Антония Филипова.
— Когда состоялась помолвка? — выдавила я из себя.
— В воскресенье, когда ты ездила к своим. Конечно, это не совсем честно, но… Николай должен расти. — Она усмехнулась и с легким поклоном добавила: — Поэтому ты должна освободить комнату.
— Знаю, — оборвала я. Я подошла к ней поближе, чтобы лучше видеть ее глаза. — Мне очень жаль, что вы будете бабушкой моего первого ребенка!
— Что?! — хозяйка отступила назад и уставилась на мой живот. В комнате снова воцарилась тишина. Снег перестал, зажглись фонари. У меня слегка болела голова. Хозяйка машинально поправляла прическу. Мы помолчали.
— Знаешь… Пожалуй, утром я действительно обозналась, — сказала она, поразмыслив. — Это не Николай утром вышел из твоей комнаты.
— Ладно, — промямлила я. — Только сейчас прошу вас, уйдите отсюда. Мне очень неприятна ваша компания.
Хозяйка вся задрожала и двинулась на меня.
— Наталия! — заскрежетала она зубами. — Николай обручился с Антонией… Это правда… Пойми это наконец и убирайся.
Ах, как мне хотелось, чтобы эта женщина провалилась сквозь землю! Я возненавидела ее еще с тех пор, когда она повысила мне квартплату. А когда она испортила титан в ванной, я с трудом ее переносила. А ей было просто невдомек, что я еле сдерживаю себя.
— Наталия… Наталия, — она начала заикаться. — Этот ребенок не может быть от моего сына…
— Разве? Зачем вы так обижаете Николая?
— Но он обручился с Антонией Филиповой… Это ты понимаешь? Через две недели у него конкурс…
Конечно, я все понимала. Вот только, вот только…
— Я не уйду отсюда! — твердо заявила я. И просто восхитилась тем, как я это сказала. Я готова была лопнуть от гордости, какая я смелая. — И вы, гражданка Стоилова, как будущая бабушка, не имеете права выставить меня отсюда среди зимы. Знаю, что вы жестокий человек, но чтобы до такой степени…
Хозяйка потеряла дар речи. В комнате стало тихо.
— В трехдневный срок ты должна освободить комнату, — потребовала Стоилова. Я не ответила. — И ты ее освободишь! — угрожающе повторила она.
Мне хотелось, чтобы ад действительно существовал. Увидеть бы, как ее сажают в котел. Интересно, что растворилось бы сначала — она сама или ее злоба? В соседний котел забралась бы я сама. Любые муки выдержала, только бы увидеть, как она умасливает Сатану и пишет заявления с просьбой перевести ее в другой котел. Вот какой была Стоилова.
— Хочешь, я дам тебе пятьдесят левов, — предложила она. Голос у нее сел, а потом почти совсем пропал. — Может, этого хватит, чтобы…
— Всего пятьдесят? — удивилась я. — Да за такие деньги я и разговаривать с вами не стану…
— Восемьдесят, — неуверенно предложила старая. — И рука у нее задрожала, как магнитная стрелка. А что будет, если сказать сто? Удар, наверное, хватит! А если сто пятьдесят?
— Давайте двести и фазу же съеду! И все проблемы исчезнут вместе со мной! Господи, да не жадничайте же, а то передумаю!
Хозяйка аж позеленела. Онемела и окаменела. Целую минуту сидела, не шевелясь. Минут пятнадцать рылась в комоде, а потом еще долго пересчитывала десятки.
— Быстрее, быстрее, — подстегивала я. — Я молодая, бессердечная и нахальная. Не забывайте, что у меня тоже экзамены…
Она проверила другой ящик. Снова пересчитала деньги. А отдавала, будто от сердца кусок отрывала. Ни слова не сказала, а только обожгла взглядом налитых кровью глаз.
Ничего, очухается. Хотя и не сразу. Ведь двести левов!
Наконец она обрела дар речи.
— Ну, а теперь убирайся!
Надменная и величественная, она с презрением наблюдала за мной.
Вдруг мне стало ужасно неприятно, что я позволила ей говорить со мной так надменно. Ведь я могла бы потрясти деньгами у нее перед носом:
— Ловко же я вас надула!
А потом разжать пальцы и созерцать, как бумажки легко и свободно кружатся в воздухе и падают, а она, перегнув величественный стан, собирает их. Для такого зрелища стоило постараться. Подождать, пока она пересчитает их дрожащими руками. Но… такие, как она, больше всего страдают, когда залезут к ним в кошелек…
— До свидания, дорогая, — сказала я с улыбкой. Ответа не последовало.
Она повернулась ко мне спиной.
Взяв деньги, я оставила поле боя. Поздно, пора ложиться. Если есть где лечь. На лестнице, этажом ниже, я столкнулась с Николаем. Было видно, что он спешил. Перепрыгнув через две ступеньки, он оказался рядом со мной.
— Ты помирилась с мамой?
Как ему только не стыдно смотреть мне в глаза после всего? Я могла бы спустить его с лестницы, но это вряд ли смирило мой гнев, поэтому я отказалась от такой идеи.
— Помирились, — улыбнулась я мило. — Она даже дала мне двести левов. Хочу сказать, подарила.
— Тебе? Зачем?
— Чтобы я купила свадебный подарок тебе и Антонии.
— Какой Антонии?
Как мне хотелось, чтобы его скрутило пополам от сердечного приступа, чтобы он упал в обморок. Ненавижу лжецов. Просто не переношу их. Я взглянула на него — более удивленного лица мне не приходилось видеть.
— Разве ты не обручился с Антонией? Николай остолбенело уставился на меня. В тот же миг на лестнице погас свет и мы поцеловались. Было так здорово. Может, поэтому мне так везло потом на экзаменах.
Начальник составлял очень важный документ.
— Куда девался Папанчев? — обратился он к сотрудникам. — Он мне очень нужен.
— Его с утра нет, — заметила Чучкова.
— Посмотрите под письменным столом.
— Да, он здесь, — ответила Чучкова. — Спит. Пьяный, как свинья. Лежит между бутылками.
— Глупости! — промямлил Папанчев. — Совсем я не пьяный, просто искал под столом скрепку и незаметно заснул. А бутылки я сдал еще вчера.
— Папанчев! — повысил голос начальник. — Возьмите себя в руки. Финский стоматолог XIX века?
— Одиннадцать букв? — усмехнулся Папанчев. — Парпунянсен.
— Да, подходит, — кивнул начальник. — Потому и держу вас, что вы способный. Но пойдите, освежитесь под душем. — И он вписал слово в свой документ.
В дверь постучали.
— Не пускайте никого! — пропищала секретарша. — Я в одной комбинации! Даже без нее!
— Чучкова, — приказал начальник, — слышите! Не открывайте, пока Камелия не закончит с портнихой!
— Спасибо, — стрельнула в него Камелия красивыми синими глазами. — Последняя примерка самая важная. Сейчас сметает и эту сторону…
— Погодите, погодите! — крикнул Папанчев, выскакивая из душевой. — Это ко мне. Ученик, которому я даю уроки по математике. Входи, входи. Не смотри на девушку, нечего на нее глядеть, смотри лучше на уравнения
— Тетя Мара, — обратилась Чучкова к уборщице, отдыхающей на диване, — одолжи мне чашечку риса, а то в моем письменном столе кончился. Завтра я тебе верну.
— Нет у меня риса, Чучкова. — Уборщица читала Д. Хамметта и не любила, когда ее прерывали на самом интересном месте. — Надо приносить из дома.
А в другом углу одна женщина, которая два-три дня назад неизвестно зачем поступила на работу, что-то увлекательно рассказывала, не обращаясь ни к кому конкретно:
— …я читала однажды книгу, не помню, как называется, одного писателя, не помню какого, и в ней говорилось, сейчас не могу вспомнить, о чем там говорилось…
— В чем дело? — возмутился начальник. — Я еще не знаю вас достаточно хорошо, но раз мы приняли вас на работу, будьте любезны рассказывать содержание книги про себя.
В дверь опять постучали.
— Папанчев, открой, пожалуйста, — попросила Чучкова, — а то у меня обед подгорит.
— Не пускай никого, — крикнула Камелия. — Я не одета! Я голая!
— Нет, нет, — успокоил ее Папанчев. — Какие-то люди, похоже, приличные. Чего желаете?
— Мы простые граждане, — сказали кротко посетители. — Мы с жалобой на вас.
— Папанчев, — распорядился начальник, — скорее возьмите у них отпечатки мизинцев и проверьте, действительно ли они простые граждане. Если окажутся обыкновенными, сразу же выставите их!
— Один необыкновенный! — взволнованно прошептал Папанчев.
— Пригласите его в гостиную, — сказал начальник. — Покажите ему Камелию. Достаньте икру, намажьте потолще бутерброд и угостите вашим шампанским. Развлекайте его до конца рабочего дня. Тетя Мара займется вашим учеником.
— Беру жалобу назад, — сказал позже необыкновенный гражданин. — Вместо нее выношу благодарность.
— Спасибо вам, дорогой, — засмеялись довольные служащие. — И передавайте большой привет вашему дяде.
Вскоре рабочий день кончился и все пошли домой.
— Не вздумайте завтра опаздывать, — строго предупредил всех начальник. — Работа есть работа! А сейчас желаю вам приятного отдыха.
Оба были в белом. Один лежал, другой стоял. Тот, что лежал, тяжело дышал и смотрел стоявшему в глаза. Стоявший сказал:
— Догадываюсь, как ты дошел до этого. Вырос в порядочной семье, все у тебя было. И мать, и отец работали только на тебя, потому что ты — единственный ребенок. С пеленок ты рос эгоистом. Школу окончил прилично, потому что родители были близки с классным руководителем или с замдиректора. В университет поступил с привилегией. Экзамены сдавал еле-еле, тебя освобождали от летних трудовых бригад. Купили тебе машину, чтобы на море не ездил поездом. Университет закончил двумя-тремя годами позже и, естественно, диплом у тебя неважный, но отец поднял на ноги знакомых и тебя устроили на приличную работу. Легкая служба, командировки за границу, красивые сотрудницы. Некоторые из них постепенно стали с тобой близки. Потом ты захотел отдельную квартиру. И родители нашли такую, почти в центре, с хорошими соседями. Твоя старая машина уже не имела вида, и поэтому тебе купили новую. Последствия налицо. Вот так ты и жил, молодой человек.
Лежащий вздохнул и устало закрыл глаза. Стоявший продолжал:
— А все могло быть по-другому. Если бы у тебя был брат или сестра, ты с детства привык бы заботиться о них, делиться с ними. Тогда осознал бы, что без школы — никуда, хорошо бы учился и постепенно сформировался как трудолюбивый и разумный человек. Обязательно проявил бы себя в какой-нибудь области и был бы полезным обществу. Братьям и сестрам служил бы примером. Мог быть отличником в школе и в университете. По конкурсу занял бы хорошую должность и двигал науку и технику вперед. Женился бы на девушке сходных взглядов, способной, создал здоровую и дружную семью, имел много детей и правильно их воспитывал. У тебя было бы все, и добился бы ты этого честным трудом, и не стыдил…
— Доктор, — перебила его медсестра, — у пациента сердце остановилось.
Врач взглянул на нее, потом на тело на операционном столе и сказал:
— Не выслушал меня до конца, потому что критику никто не любит. Уверен, что если бы он не умер, начал бы новую жизнь.
— Конечно, доктор, — ответила сестра. — Вы говорили восхитительно, но начать-то надо было с операции.
Естественно, я мог бы выглядеть намного лучше. «Стрелки» на брюках держатся только в первые несколько дней как от портного. Мой вечный кожаный пиджак не изменился особенно за все эти годы, хотя в двух местах подкладка здорово протерлась. Не могу сказать, что хожу гладко выбритым, так как лезвием пользуюсь, что называется, до степени риска. Чувствую себя старым и обрюзгшим. С работы возвращаюсь усталым, облачаюсь в пижаму и сажусь перед телевизором. Закатываю штанины и погружаю ноги в таз с соленой водой. Со стороны, пожалуй, картина не очень привлекательная. Но мне не для кого стараться.
Моя супруга Камелия возвращается с работы часам к шести вечера. Если она заходила в магазин, то принесет то же, что я купил за час-два до ее прихода. Я купил хлеб — и она тащит буханку. Купил полкило брынзы — и она. Думал, что компот из малины — редкость, однако ничего подобного — она купила такой же. Единственное место, где продаются бублики, — это вокзал. Покупаю два и прихожу домой. Первое, что я вижу на кухонном столе, — купленные ею бублики. Что она делала на вокзале, если работает на другом конце города?
Встречала зарубежных гостей.
Все совпадения такого характера кажутся мне ужасно досадными. Она считает это телепатией, но манера, с какой она это утверждает, не свидетельствует о глубоком внутреннем убеждении.
Вернувшись домой, Камелия делает мне от четырех до семи замечаний. И все — бытового характера, только чтобы лишний раз упрекнуть меня в том, что я создаю невообразимый беспорядок. Замечания принимаю в гордом молчании. Подобные ей люди мнят себя носителями порядка и гармонии, потому всех вокруг обвиняют в небрежности и неряшливости. Мне хочется как-нибудь деликатно отомстить ей за огорчения. И я выжидаю момент, когда она возьмется вытирать пыль с книжных полок или, скажем, делать маникюр. Тогда я ставлю «Рапсодию в блюзовых тонах» Гершвина. Уже в самом начале пластинки, когда взмывают ввысь звуки кларнета, я блаженно прикрываю веки и расслабляюсь в кресле. Пока звучит мелодия, я слегка раскачиваюсь в такт и краешком глаза наблюдаю за Камелией. Когда пластинка кончится и щелкнет автоматический выключатель, я говорю:
— А ты обратила внимание, насколько по-разному мы воспринимаем одну и ту же мелодию, того же Гершвина? Этот стремительный взлет в начале пронизывает меня током! Чувствую, как дух покидает мое тело и парит в небесной синеве… При каждом синкопе я чувствую, как кровь пульсирует в висках и перехватывает дыхание… Кажется, что подлокотники кресла начинают жечь мне пальцы, во рту пересыхает от жажды. И нет жажды прекраснее, потому что это жажда слияния с мелодией, когда превращаешься в нежный лейтмотив необъятной партитуры бесконечности… А в это время ты остаешься абсолютно равнодушной к музыкальной феерии, преспокойно красишь ногти… Наносишь лак пласт за пластом, и рука даже не дрогнет. Твои музыкальные рецепторы недоразвиты, и ты, пожалуй, в состоянии смолить цыпленка, когда звучит ранний Моцарт!
Мои слова поражают ее точно в сердце. В свое время ее отец продал полтора декара виноградника, чтобы купить ей пианино. На этом пианино сегодня она может сыграть разве что «собачий вальс». А я обладаю врожденным музыкальным слухом… Камелия заглушает мои слова досадным жужжанием фена. Ничего, переживем. Мои барабанные перепонки вынесли вой двух стиральных машин, двух пылесосов и трех миксеров, не то, что какого-то фена!..
Послышался звук открываемой двери, и в передней зажглась лампочка.
Я занял обычное место у телевизора. Приглушил звук, потому что в соседней комнате дети готовят уроки. Вижу лучезарные лица на экране, но не понимаю, что послужило поводом для такого радостного настроения.
В гостиную входит Камелия. Не говоря ни слова, бросает на столик какой-то женский журнал, снимает с рук два кольца, часы, браслет и садится перед трюмо. Сейчас начнет мазать руки одним из многочисленных своих кремов. Но вместо этого она ударяется в плач. Я никогда не слышал, чтобы она так плакала. Нос и щеки у нее покраснели, веки опухли, плечи трясутся от рыданий. Меня охватило легкое беспокойство. Некоторые вдовы на похоронах ведут себя намного сдержаннее.
— Что случилось?
В ответ она заплакала еще горше, не скрывая слез. Из комнаты выбегают дети. Я приказываю им вернуться к себе, и когда дверь за ними закрывается, повторяю свой вопрос. Камелия на миг умолкает, пытается что-го сказать, но вновь принимается рыдать. Исполненный плохих предчувствий, жду, пока она успокоится. Самое главное, что все мы живы-здоровы.
— Скажи, наконец, что случилось?
— Я так разочарована… Чувствую себя обманутой, униженной, оскорбленной.
Слова ее прерываются всхлипываниями. От слез грим размазался, глаза покраснели, волосы растрепались. Что могло случиться? Наверное, снова какая-то неприятность на работе. Оказывается, ее подружки Николина и Татьяна вместо того, чтобы поддержать, сами напали на нее. Вот почему она чувствует себя обманутой, униженной и оскорбленной.
— Ответь же, — прошу тихим голосом. — Я хочу знать.
— Не приставай! — Она немного успокоилась, и лицо ее стало непроницаемым и решительным. — Есть вещи, которыми ни одна женщина не может и не обязана делиться с супругом.
Следовало ожидать и такой реакции. Значит, я не тот человек, с кем непременно нужно делиться. Она сказала мне это прямо. В сущности, что знаем мы друг о друге? Сколько раз за всю совместную жизнь делились тем, что нас волнует? Чью судьбу оплакивали в позднюю пору, чье счастье принесло и нам радость?
Идем ужинать. Дети с виноватым видом усаживаются на свои места, и младший спрашивает:
— Мама, почему ты плакала?
Камелия не отвечает. Ведет себя так, будто вовсе не слышала вопроса. Что же подумают дети? Что это я довел ее до слез?
— Мама плакала, — говорю я, — из-за вашей ужасной безалаберности. Возьмете книгу из книжного шкафа, потом не положите ее на место… Кроме того, ходите без шапок и простуживаетесь. Выбрасываете бутерброды в мусорные ведра, в то время как миллионы детей в мире голодают… Вот отчего плачет ваша мама!
Они переглядываются и усердно принимаются за еду.
Не буду ее больше расспрашивать. Это ниже моего достоинства. Раз она считает нормальным не делиться со мной — ее воля. И я не всем с ней делюсь… Но я не устраиваю дома сцен, и в этом существенная разница! Итак, униженная, оскорбленная и обманутая. Всю ночь я казнюсь тем, что на мне лежит вина за это недоверие с ее стороны. Слишком уж я расслабился и позволил себе плыть по течению, годами не интересовался ни ее работой, ни ее проблемами. Первое, о чем я спросил ее на следующее утро, было:
— Почему ты плакала вчера вечером? Кажется, и она плохо провела эту ночь. Под глазами у нее появились темные круги.
— Оставь меня в покое, — вяло ответила она. — Когда-нибудь поймешь. Сейчас я ничего не могу тебе сказать.
Теряюсь в догадках. Раз не может мне сказать, раз не желает поделиться, значит, в этой истории замешан мужчина. Перебираю в уме всех ее коллег. Ценев — эмоциональный эгоист, он не способен любить никого, кроме себя. Илиев похотлив, но осторожен. При наличии стольких лаборанток он никогда не позволит себе авантюру с замужней женщиной, при этом активисткой профкомитета… Васил Горанов? Да, о нем следовало вспомнить в первую очередь. Когда Камелия говорит с ним по телефону, она расцветает от счастья. Одной рукой держит трубку, а другой поправляет прическу… Если я нахожусь поблизости, она громко говорит на служебные темы, как бы желая подчеркнуть деловой характер беседы. Но иногда, когда мне приходится в это время быть в коридоре, я слышал, как она приглушенно смеялась и употребляла выражения вроде «надеру тебе уши» и «здорово же ты меня околпачил!» Так говорят только с близким человеком.
Этот Васил Горанов никогда не был мне симпатичен. Верно, он элегантный и воспитанный, но достаточно поговорить с ним минут десять, и станет ясно, что за внешним лоском кроется обыкновенный позер и болтун… Да, но все же для своих лет он хорошо выглядит, поддерживает форму, жизненный тонус, а я опустился, скис. Нужно как-то перестроиться…
Я купил себе пиджак спортивного типа, сшил на заказ новые брюки, обзавелся модными туфлями и начал употреблять одеколон «Деним». Убежден, что это произвело впечатление на Камелию. По утрам я бегаю в скверике вокруг церкви, делаю пятьдесят кругов, пятнадцать отжимов на траве, обильно потею при спортивной ходьбе по аллее. Возвращаюсь домой, принимаю холодный душ и сажусь пить чай. Камелия обходит меня сзади и опускает мне в чашку тонкий ломтик лимона. Я тут же хватаю ее руку и, глядя прямо в глаза, спрашиваю:
— Почему ты плакала две недели назад? Придав лицу выражение досады, она проводит длинными пальцами по моим волосам.
— Не скажу. Лучше забудь…
Нет, я этого так не забуду. Легко сказать: «Забудь». Как это она сказала? Обманутая, униженная, оскорбленная. Кем? И почему? А кто привез ее домой на машине восьмого марта? Горанов! Мать двух детей возвращается за полночь. Видите ли, у них была лотерея, нужно было дождаться выигрыша. Подумаешь, выигрыш — зеркало на пластмассовой подставке. Мало ли ей, что ли, зеркал дома, да плюс ко всему и эта ерунда. До чего наивным я был!
Несколько раз я пытался проследить за ней после работы. Выходит она всегда с Татьяной, причем, садятся они на одной и той же остановке, хоть и на различные автобусы. Говорят, говорят, говорят — то одна, то другая, то обе одновременно. Не знаю, о чем, но имею известные предположения. Надо будет побольше разузнать об этой ее подружке. Положительно ей известно, кем Камелия была обманута, унижена и оскорблена.
В день рождения ребенка покупаю огромный торт. Приглашаем друзей и близких. Весь вечер я веду наблюдение. Хочу проникнуть за маску каждого из них и понять, почему Камелия плакала месяц тому назад. Может, она плакала и перед кем-то из присутствующих. Все веселы, довольны. Говорят, какая это большая радость — ребенок. Самая большая на свете. Но если это величайшая радость, а у нас она двойная, почему же тогда хозяйка обманута, унижена и оскорблена?
Провожаю гостей в поздний час, а когда спустился по лестнице последний гость, задаю свой вопрос:
— Скажи, почему ты плакала месяц назад?
Она устало смотрит на меня. Неужели и вправду сегодня, в такой день, мне хочется вести мучительный разговор? Почему мы не предоставим времени залечить все раны?
Как меня раздражает эта неопределенность, как нервирует эта ее крокодильская броня! Почему бы мне не бросить все к черту и не переселиться жить на чердак! Посмотрим тогда, как время залечит ее раны. Не пройдет и недели, как она придет просить меня вернуться. Но я не вернусь, потому что… потому что не собираюсь никуда уходить! Потому что, в отличие от нее, я человек уравновешенный, отвечающий за свои поступки. Видите ли, она обманута, унижена, оскорблена.
Люблю ли я ее? Ревную? Нет. Во мне говорит задетое мужское самолюбие. Десятки людей делятся со мной своими горестями, только она молчит. И нервирует меня своим молчанием.
Эта нервозность начинает сказываться на моей работе. Когда распределяли путевки, я поругался с тремя сотрудниками, да так, что мой голос гремел по всему коридору. Мне дали путевку на море. Я обеспечил себе четырнадцать дней отдыха и года на два удары коллег ниже пояса.
Поехали на море.
Теплым августовским вечером, когда луна серебристой дорожкой отражалась в романтичном заливе с мигающим маяком, когда даже самая избитая мелодия настраивает нас на сентиментальный лад, когда под каждой акацией и смоковницей слышны сокровенные признания, я спросил Камелию:
— Может, ты скажешь, почему плакала четыре месяца тому назад?
— Только обещай, что ты не рассердишься. Нетерпение, любопытство, накопившийся за время молчания осадок — все это всколыхнулось во мне, и я тут же, быстро и легкомысленно пообещал. Хорошо, что было темно, в противном случае она бы испугалась моего взгляда.
— Так почему ты плакала?
— Потому что Николина сказала, будто мне не идет зеленый цвет. Такого желчного и завистливого существа я еще не встречала. А еще называется подруга…
На вокзал мы возвращались молча. По дороге я колебался: поцеловать ее за откровенность или влепить ей пощечину за запоздалое признание. Я лег спать с тягостным чувством неудовлетворенности, охваченный новыми подозрениями. И приснилась мне моя давнишняя мечта. Будто сижу я один на необитаемом острове. Борода выросла до пояса. Ем только бананы. Родной кров далеко. Уже два года сплю в бамбуковом шалаше. Разговариваю лишь с птицами. Однажды у острова всплывает болгарская подводная лодка. Из нее выходит капитан в сопровождении двух моряков. Капитан говорит мне: «Твоя жена слезно просит тебя вернуться, она пересмотрела всю свою жизнь и осознала свою ошибку. Передает тебе домашнюю колбасу, баницу и плюшки». Моряки протягивают мне два пакета, перевязанные красной ленточкой. Демонстративно заложив руки за спину, я отвечаю: «Капитан, спасибо за труд, я знаю, чего стоит маленькому государству выделить подводную лодку для одного из своих подданных, но прошу вас вернуть обратно колбасу, баницу и плюшки. Передайте моей супруге, что я решил до конца своей жизни питаться только бананами!»
Трое моряков с достоинством удаляются, а я долго машу им вслед, даже когда подводная лодка полностью скрылась под водой…
А наутро я в сопровождении всей семьи отправился в столовую завтракать.
Стояла теплая осень. Где-то в два часа дня по железной дороге из пункта А в пункт В шел экспресс. Пассажиры от скуки смотрели в окна на щедрые красками осеннего леса склоны тор, курили и равнодушно читали мелькавшие названия станций. Поезд мчался по рельсам, маленькие человечки махали ему или, опершись на мотыги, долго смотрели вслед, собаки с печально висящими ушами стояли вдоль полотна — и все как будто летело назад, в далекую даль.
Наверное, французская беллетристика, одна из самых изящных в мире, открыла законы частицы «но»… Всегда есть «но», — писал французский беллетрист, и сердца дам-читательниц сладко замирали. Ведь после этого «но» все может случиться. Вот такое «но» произошло и с движущимся по расписанию из пункта А в пункт В экспрессом. Он мчался к огням большого, окутанного смогом города — к столице, но вдруг, в некоем пункте С, в ущелье, знаменитом своими красотами (некоторые из которых стали бывшими), поезд, заскрипев тормозами, замедлил ход и остановился. Пассажиры, высунувшись из окон, вертели головами во все стороны, пытаясь установить причину остановки, но до их слуха доносилось лишь пение электропроводов под аккомпанемент стрекочущих в траве кузнечиков.
Какое-то время поезд стоял неподвижно, готовый вот-вот устремиться снова в путь, но постепенно лес, голубое небо, пыльная насыпь и особенно семафор становились все более реальными. Что ж, длительные остановки начинаются так же невинно, как и совсем краткие… Минут через двадцать несколько человек вышли из вагонов и расположились на полянке. Их рубашки вызывающе сияли своей белизной. А по вагонам уже поползли слухи, будто в тоннеле, за поворотом, столкнулись два поезда. На железнодорожный путь рухнула скала, и сейчас ее будут взрывать. Мост у пункта С смыт горным потоком. Радио в поезде, которое незадолго до этого рассказывало кокетливым женским голосом об исторических, географических и этнографических достопримечательностях мелькавших за окнами сел и городков, сейчас передавало духовую музыку. Стало ясно, что придется довольно долго проторчать здесь, близ этой захудалой станции, известной только клиникой для душевнобольных, которой народ дал гораздо более емкое название, хотя, если задуматься, народ называет так не только клиники, но и собственную работу, как бы далека она ни была от медицины, магазины, кинотеатры, порой даже собственный дом…
«Население» поезда постепенно переселялось на полянку, начало прогуливаться, рассказывать анекдоты и флиртовать. Предстояло долгое ожидание, поэтому самые предусмотрительные расстелили газеты и у кого что нашлось, принесли из вагонов еду и начали подкрепляться. Живописно расположившись на траве, они аппетитно жевали, резали толстыми кусками хлеб, так усиленно работая челюстями, будто готовились к атаке. Но если посмотреть объективно, питание — будь то общественное или индивидуальное — разве оно не является своеобразной формой борьбы с превратностями судьбы? Возьмите пару кусков буженины, пышный хлеб, пиво — и вы увидите, как все невзгоды отойдут на задний план.
После такого массированного штурма проблем у водопроводной колонки на станции, из крана которой едва-едва сочилась вода, выстроилась очередь. Дети с пустыми лимонадными бутылками, тетки с плетеными бутылями и мужчина с небольшой белой пластмассовой канистрой переминались с ноги на ногу. В очереди главное — набраться терпения и собрать в кулак всю свою волю, ну и, конечно, не терять надежды, что все хорошо кончится. Но все не так просто, особенно когда забыто наше выстраданное — в очередях же! — решение никогда не стоять в очереди. И, как всегда бывает, когда накаляются страсти, вспыхивает искра, та самая, из которой возгорается пламя, следует гром, распад материи и остается горечь на душе… Так было и в этот раз. Неизвестно откуда появилась среднего возраста женщина, довольно неплохой наружности, даже на высоких каблуках; обогнув всю очередь, она подошла к крану и начала наливать воду в прозрачный целлофановый пакетик с грушами.
Люди реагировали традиционно: когда человек глубоко взволнован, он всегда реагирует традиционно. Послышались возгласы о порядке и о том, что, дескать, мы никогда не научимся… ясно — чему. Женщина равнодушно встретила глас народа. Тогда из очереди выскочила еще одна женщина, разъяренная, возмущенная, уже немолодая, в неуместных здесь спортивных ботинках.
— Безобразие… Нахальство… Куда лезешь без очереди… Вон! Привыкли локтями работать!
Женщина в спортивных ботинках тяжело дышала, голос у нее срывался, она яростно дергала за рукав свою сестру по великому братству нежного пола.
Послышались голоса:
— Тащи ее… нахалку… ишь ты! Ну-ка, покажи ей!
Дети с любопытством следили за ходом событий, но вдруг один из них — шпингалет в очках — в суматохе бросился к колонке и начал наполнять бутылку. Другие ребята навалились на него. В горах отозвалось эхо рева и писков.
Взрослые продолжали ругаться, размахивать руками и разнимать детей. В конце концов было решено: кто один раз наполнил бутылку водой, не имеет права делать это повторно, а кто хочет просто напиться воды — пусть ждет наравне с тем, кто стоит с большой посудой.
Пока крик да споры, из ближайшего лесочка появились двое — в серых больничных халатах, в беретах странного вида и с трехдневной щетиной на лице. При виде остановившегося поезда они замерли от неожиданности, переглянулись и быстро скрылись за деревьями. Видны были лишь их растревоженные лица с огромными невинными глазами в ореоле темно-синих беретов.
Тем временем пассажиры обнаружили еще одну достопримечательность этого острова в горах: оказывается, неподалеку был станционный буфет. Юноша и девушка вышли оттуда с бутылкой пива, сели на солнышке и начали целоваться, время от времени поглядывая на публику — производит ли это какой-то эффект. Однако все внимание публики было обращено на другое. Теперь образовались две очереди: одна — перед колонкой, вторая — у буфета. Какой-то мужчина купил булочку, бабуся в черном — тоже, и на этом булочки кончились.
— Пачку вафель, — авторитетно произнес не в меру упитанный мужчина, стиль одежды которого было трудно определить.
Послышались голоса, что так нельзя. Всегда есть кому подать голос, когда мы находимся в толпе и не знаем друг друга. Были выделены два наблюдающих за порядком в очереди. Затем было решено раздать номерки. У буфетчицы бумаги не оказалось, поэтому у бригадира поезда взяли пачку старых квитанций и на обратной стороне начали писать номера. Хор голосов у колонки стал на октаву выше, потому что на глазах у стоявших за водой расхищались буфетные богатства. Матери распределяли детей по «горячим точкам»:
— Беги в буфет, возьми пять банок кильки! А ты стой здесь, не вздумай уйти! Товарищи, это мой ребенок, я оставлю его здесь, так что потом не выступайте!
Двое в больничных халатах вышли из своего укрытия, поняв в конце концов, что никто не обращает на них никакого внимания. Больные подошли поближе к толпе и услышали:
— Ты кого поучаешь? Я тебе… Такой-сякой… У меня сто второй номер, а ты откуда взялся…
Дети побежали к своей матери и показали ей что-то зажатое в ладошке:
— Мам, смотри, земляника!
Мать вытащила пакетик «ЮНИСЕФ» и сказала:
— Быстро собирайте на варенье!
Дети промчались мимо двоих больных и разбежались по полянке. Немного погодя за ними последовали и другие с пакетиками и баночками. Хрустели сучья в лесу, был слышен треск ломающихся веток, в небо взвивался дымок. Любители пекли грибы. Время шло, день клонился к вечеру. На пункт С спустилась тяжелая тень горы. Закрылся станционный буфет. В окно можно было разглядеть лишь пустеющие полки. Ни тебе пыльных бутылок с коньяком, ни потрескавшегося мыла, ни консервных банок без этикеток, только в пустых липких ящиках из-под конфет ползают осы.
На поляне жгли костры. Ветерок гонял обрывки газет, а двое в халатах, замерев, следили, как жизнь била ключом в этом позабытом богом местечке. Из приемников неслась народная музыка, слышался стук костяшек — где-то играли в нарды.
— Кто из санитаров дежурит завтра? — спросил один из больных.
— Цеко! — ответил второй.
— Пустит?
— Тихо! Ты же знаешь, дадим монету-пустит…
В этот момент в поезде смолкла духовая музыка, раздался гудок, заглушивший все вокруг. Люди повскакивали, похватали свои подстилки и бросились к поезду. В лесу стоял треск — это неслись к поезду опаздывающие.
В вагонах началась борьба за места — кому сидеть у окна, кому по ходу поезда… Вагон-ресторан тут же наполнился людьми, зажглись лампы, и поезд торжественно тронулся. Немного погодя он уже несся, набрав скорость, снова из пункта А в пункт В.
— В следующий вторник дежурит Милчо, — сказал тот из двоих, что был повыше.
Они смотрели вслед поезду.
— И что из того? — подал голос второй, почесавшись под мышкой.
— Он хороший… Отпустит за леденцами!
— Да-а, — сказал второй, — а если снова поезд остановится?
— Не бойся! — погладил его по голове первый. — У нас только по ошибке останавливаются!
Они пошли через поляну, наступая на жирную бумагу, подталкивая ногами пустые бутылки. Вокруг вился дым угасающих костров, как во время телевизионной программы со звездами эстрады.
В субботу мы всем отделом отправились на природу.
Заведующий, как начинающий турист, взял с собой жену, я — терьера Джерри, потому что уж лучше пусть на меня лают, чем ворчат, а остальные взяли корзинки для грибов.
Настроение, разумеется, у всех приподнятое. До чего ж хорошо пообщаться с природой, черт возьми! Да здесь даже неизбежные во внеслужебное время разговоры имеют особую прелесть!
И вот — мы идем вдоль елочек, стройных как…
…Хотя, правда, елочки не так уж стройны, так как половина из них — без верхушек: уже к началу нового года они были лишены этой своей части, но ничего не поделаешь.
Зато до чего чист воздух!
Делаем глубокий вдох.
.. Пахнет жареным.
Ничего, бывает и хуже, к счастью, ветер дует в противоположную от нас сторону, туда, где самосвалы сваливают на дорогу горячий асфальт…
Но вот грибочки!
Какое непередаваемое чувство гармонии с природой охватывает вас при соприкосновении с их нежными, окропленными росой шапочками.
.. Увы! На тенистых полянках, сотворенных матерью-природой будто специально для того, чтобы на них росли грибы, мы находим лишь банки из-под маринованных шампиньонов. Конечно, пустые…
Смотри-ка, собака, словно почуяв зверя, бросилась в кусты. Сейчас выскочит лопоухий заяц — прямо как в детской сказке!..
Но — не тут-то было. С победоносным видом появился Джерри, держа в зубах полуизгнивший масляный фильтр от машины.
Остановившись, мы устремляем взоры на далекие, как наши юношеские мечты, хребты гор.
Перед нами, закрывая горизонт, возвышается рекламный щит с приглашением посетить ресторан в бытовом стиле «Каракачанская овчарня». Прямо на нас недоверчиво смотрит нечто вроде фена или ряженого, но зато надписи на двух иностранных языках плюс на нашем родном любезнейшим образом предлагают бараний шашлык и народную музыку в любое время…
Зато щебетанья птиц никто не может нас лишить! Того самого — доисторического, легкомысленного диалога пернатых, который заставляет тебя…
Никак соловушка запел?!
А, нет.
Мимо проходят две пары кроссовок. Длинноносый юноша прижимает к себе коротко стриженную девушку, а она-транзистор. Или наоборот. Диктор программы «Горизонт» сообщает, что только что мы прослушали исполнение группы «Автобус № 80».
Вот Чучура. Это конечный пункт нашего путешествия…
…Ручеек, благодаря которому местность получила свое название, иссяк, еще когда строили этот ресторанчик, на крыше которого сейчас стоят две телевизионные антенны.
Не оказалось здесь и газировки. Только пиво — «Радебергер» — с ценой, соответствующей длинному пути, который оно проделало, пока добралось из-заграницы сюда…
Нечего и говорить, что от нашего радужного настроения счастливчиков, которым удалось сбежать от урбанизации, не осталось и следа.
— Нет уже той девственной природы, нету… — в который раз ворчали мы, снимая, наконец, рюкзаки.
Охваченные грустными мыслями, мы молча жевали парниковые помидоры, польскую картошку, красный турецкий лук, дырявый голландский сыр и болгарскую соевую колбасу. Но, как известно, на сытый желудок человек бодрее смотрит на мир. Мы тоже повеселели.
Кто-то подложил кнопки на скамейку, а Пейо Костов, забыв о своем предпенсионном возрасте, прыгал на одной ноге.
В термос Лили ухитрились высыпать целый пакетик лимонной кислоты, и у бедняжки так перекосило лицо, что сине-зеленые тени на веках вытянулись почти вертикально.
Я же, дождавшись, пока заведующий задремал, читая газету, поджег ее с одной стороны. А в это время кто-то, воспользовавшись его несвоевременным сном, изловчился расстегнуть пряжки на его старомодных туристических брюках, так что в конце концов наш шеф носился по поляне как угорелый в одних трусах.
Те, кто жевал, чуть не подавились со смеху!
Досталось и моему Джерри: один из наших привязал ему к хвосту консервную банку, и бедное животное чуть не сдохло, носясь по кругу. Вместе с ним чуть было не отдал концы и Пейо, потому что банка была его, и в ней — какие-то диетические маслины, купленные специально для похода.
В общем, было очень весело, от плохого настроения не осталось и следа.
Да и как иначе.
Ведь все-таки приятно сознавать, что девственная природа — первозданная, чудом не затронутая цивилизацией — кое-где еще сохранилась.
И если не вокруг нас, то по крайней мере в самих нас…
Я был очень взволнован. Мне нужно было немедленно попасть к директору и сообщить ему о пожаре на одном из наших складов готовой продукции. Но в приемной, как обычно, было много народу, главным образом наши служащие.
Товарищ Гюлембаков принимал по одному — любил поговорить с подчиненным с глазу на глаз. Конечно, меня разбирало любопытство, о чем там беседуют, но дорога была каждая минута. Вообще-то я человек спокойный и терпеливый. Однако от одной мысли, что теряется драгоценное время, у меня дрожали руки и в глазах аж потемнело.
— Мне надо к товарищу Гюлембакову! — взволнованно сказал я секретарше.
— Подождешь! — отрезала она.
— Ты понимаешь, что говоришь? Пожар… Я должен сообщить ему немедленно…
— Подождешь! — не уступала она. — У меняемой от вас голова вспыхнет…
Нельзя было терять ни минуты, и как только дверь открылась, я бросился в директорский кабинет. Только хотел сказать, в чем дело, но тут меня опередила секретарша.
— Товарищ Гюлембаков, а Шиваров без очереди!
— Товарищ директор, прошу вас.
— Подождете, пока подойдет ваша очередь! — тоном, не терпящим возражения, сказал директор и указал мне на дверь.
После этого строгого и официального замечания мне ничего не оставалось делать, как выйти и ждать.
— Твоя очередь! — спустя некоторое время сказала секретарша.
— В чем дело? — мрачно спросил директор, когда я переступил порог. Он стоял у рабочего стола, явно намереваясь вышагивать по кабинету.
— Я к вам по очень серьезному вопросу… Глубоко вздохнув, я стал рассказывать о том, что мне сообщили по телефону.
Директор ходил по кабинету, и мне трудно сказать, слушал он меня или нет. Взгляды, которые тот бросал через окно, не выражали ничего, кроме досады. Слово «пожар», произнесенное мною с тревогой и волнением, не произвело на него никакого впечатления. В какой-то момент дверь приоткрылась и показался один из наших служащих, о котором ходила мрачная слава доносчика.
— О, Ставрев, одну минутку! Повернувшись ко мне, директор сонно изрек:
— Все, что вы мне сообщили, интересно, но только мы не можем вот так, с бухты-барахты взять — и решить! Подумаем… Изложите на бумаге и передайте нам!..
— Но, товарищ директор… Пожар…
— Только без паники! Я уже сказал — садитесь и пишите! Подумайте о форме! Вы свободны! Ставрев, заходи!..
Мне показалось, что вокруг воцарился чернильный мрак, но он тут же был пронизан огнем и кровью — очертя голову я выбежал из кабинета директора. Сел за свой рабочий стол и дрожащими пальцами настучал на пишущей машинке о том, что загорелся склад готовой продукции. Дальше я настоятельно просил срочно принять меры…
Секретарше я объяснил, в чем дело, и попросил ее немедленно доложить директору.
— Сейчас нельзя! — отрезала она. — Товарищ директор беседует со Ставревым и просил не беспокоить…
Я послушно уселся на стул напротив двери…
Когда через несколько минут Ставрев вышел, я постучался и, не дожидаясь приглашения, ворвался в кабинет директора.
— Товарищ директор, — громко заговорил я, — среди служащих прошел слух…
Это было так неожиданно и настолько уместно сказано, что директор вздрогнул и застыл на месте.
— Прошел слух, — заикаясь, повторил я.
Весь внимание директор подошел и сел напротив… Его лицо было напряженным и сосредоточенным, дыхание — учащенным, а сердце работало как насос ирригационной системы. До меня доносились его частые удары.
— Слух пошел, что этим утром на наших складах готовой продукции вспыхнул пожар… — продолжал я.
— Слушаю тебя, Шиваров!
— У вас за спиной поговаривают, мол, вы не принимаете никаких мер…
— Какие меры я могу принять, если мне никто не докладывал об этом пожаре!.. А кто поговаривает?
— Служащие…
— Кто именно?
— Я вам потом все подробно расскажу, только давайте сначала потушим пожар…
— Нет, нет, этот номер не пройдет, — закричал директор. — Ты мне голову не морочь. Говори, кто это вместо того, чтобы работать, слухи распускает…
Я назвал несколько имен, в том числе и свое. Но лишь заполучив их в письменном виде, директор согласился и мы побежали к складу. Отдуваясь, директор на ходу бросил:
— Выведу я на чистую воду того, кто хочет мне свинью подложить…
Она просыпается на полтора часа позже, чем остальные женщины в квартале, лишь потому, что любит поспать. Но несмотря на это, она всегда поспевает на автобус. И все потому, что в отличие от других женщин не возится в кухне, готовя завтрак для семьи. Не вертится перед зеркалом, не теряет времени на утренний макияж. Не нянчится с ребенком, собирая его в ясли. Она спешит закурить. Едва поднявшись с постели, щелкает зажигалкой.
Несколько затяжек — и надсадный кашель заядлого курильщика моментально проходит. Ну а если нет кашля — значит, нет никаких проблем. Она быстренько напяливает блузку и влезает в джинсы. Потом направляется в ванную. Самое главное — промыть глаза. Вытираясь полотенцем, она успевает мокрыми пальцами провести по коротко остриженным волосам. Вот и все. Остается снова закурить давно погасшую в пепельнице сигарету и, дымя на ходу, отправиться на работу.
На работе ее не интересуют разговоры о прическах и моде. Не занимают ее и рецепты всяких там кулинарных чудес. Ее не волнуют новости торговой сети. Она не побежит занимать очередь, если за углом выбросили зеленый лук. Потому что, представляя ультралевое крыло квартальной эмансипации, она просто-напросто никогда не готовит.
Но пригласи ты ее в кафе или ресторан — не откажет. И там она ведет себя как хороший парень. Не станет ломаться: «Это пью, а это не пью». Она пьет все. И не мелочится: «Мне, если можно, одну рюмочку (водки, ракии, анисовки)», — как будто у официанта нет другой работы, кроме как все время вертеться возле ее столика. Она сразу заказывает стакан и быстро проглатывает содержимое. Вот так, двумя-тремя глотками.
Сидеть с таким представителем нежного пола в заведении общественного питания приятно. Не будет ворчать, что много пьешь. Не будет наступать тебе на ногу под столом, мол, больше не заказывай. Наоборот! Как хороший парень она будет только «За». Но несмотря на это, с ней трудно напиться. Потому что от больших глотков глаза ее быстро соловеют. И так как неприлично, чтобы за одним столиком оба были пьяными (кому-то же надо быть трезвым, чтобы доставить домой другого), ты просто перестаешь пить. Таким образом, она, жертвуя своим здоровьем, деликатно предохраняет своего ресторанного партнера от алкоголизации. А уж если придется, то и поскандалить с нею — одно удовольствие. Она не будет, как другие, реветь и хныкать. Не будет смотреть на тебя полными слез глазами, от которых сжимается сердце и ты сразу готов тут же обмякнуть, простить и извиниться, даже будучи невиновным. На одно грубое слово она выдаст пять. Заорет на тебя как портовый грузчик, так что ты можешь в ответ не стесняться в выражениях. И ничего удивительного, если дело дойдет до потасовки. Выяснение отношений завершается достойно, по-мужски.
А когда вечером мы сидим у телевизора, она как хороший парень непременно скажет:
— Холодного бы пивка… Или:
— Пожалуй, неплохо бы пропустить по рюмочке коньяка..
И поднимается, приносит. Наливает, и мы пьем по-человечески.
Она никогда не занимает меня прозой жизни. Я никогда не слыхал, чтобы она сказала:
— Надо бы вытереть пыль! Или:
— Пожалуй, неплохо бы погладить тебе рубашки!
Вы спрашиваете, почему я с ней развожусь? Что вам ответить? Просто двое хороших парней не могут создать семью.
Извечную истину о том, будто индюшкам особенно крупно не везет в предпраздничные дни, могла бы смело опровергнуть великолепная представительница этого племени, приобретенная Станимиром Симитлийским. Эта крупная и сильная птица, казалось, всю жизнь мечтала о том, чтобы прокатиться на легковом автомобиле и пожить в подвале одного из многоэтажных жилых зданий в микрорайоне «Борово». Оказавшись в теплом подвале, индюшка тут же вскочила на бензобак мопеда, а затем взгромоздилась на бочку с квашеной капустой. Вначале птица вроде бы задумалась о чем-то роковом и неотвратимом, а затем вдруг разразилась длинным монологом, оптимистический настрой которого совершенно не соответствовал ситуации. Это развеселило хозяина. «Новогоднее пиршество должно удасться, — подумал он, — а там, дай бог, наладится дело и со свояченицей Стеллой и Стефаном Хаджиаристотелевым».
Станимир Симитлийский давно намеревался познакомить Стеллу с этим загадочным красавцем, криминалистом на общественных началах. Стефанов Хаджиаристотелев умело сочетал индуктивный метод с дедуктивным, однако официально работать по призванию ему препятствовала небольшая формальность — у него не было имени. Его отец — Стефан Аристотелев, наотрез отказался крестить сына в церкви, а Геновева, мать будущего криминалиста, заявила, что, пока жива, не позволит регистрировать ребенка в общине, если того не окунут в купель. Поэтому Стефанов Хаджиаристотелев остался без имени и не мог занимать никакой официальной должности. Впрочем, это не мешало ему с успехом применять оба метода и раскрывать на общественных началах разные преступления.
Вот ради этого-то Стефанова Хаджиаристотелева, а главное — ради того, чтобы освободить вторую комнату в квартире путем выдачи замуж свояченицы, Станимир и приволок пресловутую индюшку. В конце концов нельзя же в каждом браке искать одни только чистые помыслы?
Спустя три дня, часам к одиннадцати утра Станимир Симитлийский, прихватив из ванной увесистый налым[1], а из кухни — самый крупный нож, отправился в подвал, намереваясь совершить жертвоприношение. Обычно он сперва оглушал птицу, а затем безболезненно лишал ее жизни. Но Станимир Симитлийский выронил из рук и налым и нож, как только оказался перед дверью своего подвала.
Замок был сорван вместе с кольцами, на которых он висел.
Станимир нажал ручку двери. Дверь была заперта изнутри. Станимир отошел от двери на два шага, пoтом изо всей силы навалился на нее плечом. Дверь не поддалась, заперта была намертво, но, к счастью, поддалась рама, которая рухнула вместе с запертой дверью, и здесь уместно было бы вспомнить поговорку: «И волки сыты, и овцы целы» — если бы Симитлийский был в состоянии вспоминать о народных поговорках вообще.
Но ему было не до этого.
Потому что под потолком качались трое повешенных.
А от индюшки не было и следа.
Станимир Симитлийский, по профессии сценичный работник, до конца своей жизни не: мог связанно объяснить, каким образом после пережитого кошмара ему удалось подняться в свою квартиру. На все расспросы супруги он отвечал, что совесть у него чиста, что он никого не знает и никогда не замышлял никакого зла. По прошествии известного времени жена его, обеспокоенная, что не сможет своевременно ощипать столь крупную птицу, возвысила голос до предела, но супруг, продолжая в ознобе жаться к плите, бубнил невнятно: «Кисуля, ты ведь меня любишь? Правда же, ты никогда не бросишь меня, что бы ни случилось? Правда?» И шмыгнул носом. У него был насморк.
Вдруг в дверь позвонили. «Иди хотя бы открой!» — воскликнула супруга, но Станимир только еще плотнее прижался к плите, продолжая шмыгать носом, поэтому жене пришлось самой открыть дверь
Стефанову Хаджиаристотелеву, пришедшему спросить, не нужна ли какая помощь. Прирожденный криминалист знал, когда ему появиться. Впрочем, об этом визите они условились еще со вчерашнего дня.
Хозяйка сразу же пожаловалась на своего супруга, не дослушав Стефанова Хаджиаристотелева, которому пришлось оборвать на полуслове заранее приготовленную фразу:
— Если бы я был уверен, что мои слова не прозвучат обидно, я бы с удовольствием предложил свои услуги вместо хозяина, который и так потратил много сил на индюшку, поскольку покупал ее аж в городе Симитли. Если, конечно, вы ничего не имеете против…
Хозяйка подала криминалисту свой фартук, помогла засучить рукава, как вдруг ее супруг с криком: «Ни в коем случае, только не сейчас!» — помчался по лестнице вслед за своим будущим свояком.
Стефанов Хаджиаристотелев остановил его на лестничной площадке и тихо сказал:
— Я все понял. Говорите внятно и спокойно, я слушаю.
Через пять минут «понтиак» Симитлийского мчался по улицам предпраздничного города, проезжая перекрестки на красный, желтый и изредка на зеленый свет. Взволнованный шофер без умолку повторял: «Как вам будет угодно! Как вам будет угодно! Не только в Симитли, на край света готов вас отвезти. Я ни в чем не виноват, спросите кого угодно, я ничего не знаю!»
Сразу же за Владайским перевалом с ними случилось то, чего еще никогда не случалось в детективах — спустило заднее левое колесо. Пока Станимир монтировал запаску, Стефанов Хаджиаристотелев расспросил его о том, сколько весила индюшка, какие у нее особые приметы и так далее, однако Симитлийский продолжал твердить, что он ничего не знает, ничего не покупал, а в конце опять начал шмыгать носом и всхлипывать. А Стефанов Хаджиаристотелев чистым приятным баритоном затянул арию Надира из оперы французского композитора Жоржа Визе «Искатели жемчуга», что косвенно указывало на то, что он пребывает в состоянии предельной сосредоточенности и вообще держится на чеку. Перед въездом в село Студено с ними произошло нечто, что уже описывалось в одном детективе — во второй раз спустило заднее левое колесо.
Пока Станимир снимал колесо и ставил заплатки на этот линялый экземпляр, криминалист подбросил ему: «Теперь нужно ждать новых пробоин в заднем левом протекторе». Предсказание Хаджиаристотелева сбылось приблизительно через полчаса: заднее левое колесо трижды выпускало воздух, и когда клеить уже было нечем, Хаджиаристотелев, положив руку на плечо предполагаемого свояка, задушевно спросил:
— Почему бы тебе не признаться? Сдавшись, Станимир признался:
— Ничего не знаю, мне нечего сказать. Индюшку я купил в Софии на рынке у Римской стены, никому я не хотел сделать ничего плохого.
Покусав молча губы, Стефанов Хаджиаристотелев наконец изрек:
— Поехали назад! Попробуем другой вариант. Они вернулись только к вечеру, и Хаджиаристотелев поинтересовался, в котором часу к ним заходили инкассаторы из службы электроснабжения и телефонный техник. Хозяйка ответила, что она не может припомнить, когда точно, но помнит, что приходили, а кроме того заходил еще какой-то ветеринар, спрашивал, нет ли у них животных, которым нужно сделать прививки, — собак или крупной домашней птицы.
— И вам показалось, что вы уже однажды видели этого человека, верно? — прервал ее рассказ криминалист.
Изумленная его проницательностью, женщина ответила утвердительно, не сводя восхищенного взгляда со смуглого лица красавца-криминалиста.
— Вы видели его фотографию, — словно про себя пробормотал тот, снимая трубку телефона.
В справочной аэропорта ему ответили, что в Западную Европу сегодня было три самолета, вечером вылетит еще один. Кроме того, было также два транзитных рейса.
— Вы не могли бы сообщить мне номера рейсов? — вежливо спросил Хаджиаристотелев, совершенно очевидно не проявляя к номерам никакого интереса, потому что, оставив трубку на столике, он приоткрыл дверь в соседнюю комнату. Сестра хозяйки Стелла лежала на диване в чем мать родила и держала у уха трубку параллельного телефона.
Стефанов Хаджиаристотелев считал, что обнаженное женское тело может лишь затенить логически стройную картину мира, однако смело ринулся в атаку:
— Вам не кажется, что нам пора поговорить по душам?
— Ненавижу, ненавижу, ненавижу всех! — дрыгая ногами, завопила Стелла, с трудом соблюдая приличия. Криминалист добродушно усмехнулся:
— Разве кто-то утверждает обратное? Успокойтесь, успокойтесь, если хотите вернуть свои бриллианты…
Вскочив на ноги, женщина стала лихорадочно одеваться.
Хаджиаристотелев взял брошенную Стеллой трубку, подождал, пока ему сообщат номер последнего рейса, поблагодарил, а потом спросил, можно ли провозить в самолетах индюшек и других домашних животных.
Ответ заставил его встревожиться.
На одном из самолетов «Сабены» утром вылетел пассажир с индюшкой в клетке. На руках у него были все необходимые справки о прививках.
— На сколько у вас назначено свидание? — ледяным тоном спросил криминалист.
Женщина молчала, застегивая бюстгальтер.
— Тогда придется лететь! — тихо промолвил Хаджиаристотелев.
Спустя каких-нибудь полчаса в селе Биримирцы с одного гумна взмыло в воздух какое-то чудноватое подобие аэроплана, заляпанное куриным пометом и прилипшей соломой. Хаджиаристотелеву пришлось просить помощи у сельского тракториста, так как аккумуляторы аэроплана сели. Так или иначе, но через пять минут самолет неказистого вида, зато с изменяемой в полете геометрией крыла, взмыл в синеву и помчался со скоростью три тысячи двести километров в час, развиваемой двумя моторами по тысяче пятьсот лошадиных сил каждый.
На заднем сидении, зажмурив глаза, сидела Стелла. Она не знала, где находится (что было вполне понятно) и что ждет ее впереди. Перед ней маячила смуглая, мускулистая шея криминалиста, и она в который раз думала о том, что самые глупые люди на свете — это умные мужчины.
Хаджиаристотелев умело приземлил свой летательный аппарат на автостраду под самым Брюсселем и, убрав крылья, помчался по улицам города. Стелла рукой показывала, когда нужно было сворачивать направо или налево, и наконец сказала: «Здесь».
Они остановились около невзрачной гостиницы, номера в которой снимают на несколько часов, поднялись по узкой лестнице и толкнули дверь последнего по коридору номера.
Индюшка лежала на операционном столе.
— Еще минута, и было бы поздно! — радостно воскликнула Стелла.
— Боюсь, что именно эту минуту мы и упустили! — пробормотал криминалист, поднимая индюшку. Головы не было.
— Что вы на это скажете? — спросил он спутницу
— Мерзавец, подлец, скотина! — выпалила она — О боже, бриллианты моего дяди. О господи!
— Берите индюшку, пора идти! Мне будет неудобно шагать по улице с этим убитым пернатым, — тихо промолвил Хаджиаристотелев и вышел из номера.
Несмотря на ураганный ветер, самолет набрал высоту и уже через час сел в Биримирчах.
— Прибыли! — провозгласил пилот Хаджиаристотелев и спрыгнул на землю.
— Я не сойду, пока вы не найдете мои бриллианты…
— Не надо, Стелла, — нежно сказал ей спутник. — Что-нибудь придумаем, не волнуйся!
— Нет, требую немедленно…
— Ну хорошо… Бриллианты находятся там же, где ты их оставила.
— Где?
— В зобу у индюшки.
Руки женщины лихорадочно забегали по шее убитого животного, и через секунду лицо ее просияло.
— Ты настоящее золото! Ты прекрасен! Ты бог!
Стелла бросилась к нему, начала осыпать поцелуями, а он, отбиваясь, лишь бормотал:
— При чем здесь я? Это все индуктивно-дедуктивный метод, не больше…
К концу новогоднего ужина все были счастливы. Полупьяная от счастья и алкоголя Стелла, тычась головой в плечо Стефанова Хаджиаристотелева, в упоении шептала:
— Не понимаю… Зачем ему понадобилось прятать бриллианты в индюшку, когда он мог запросто провезти их в карманах.
Криминалист усмехнулся — скептически и слегка устало:
— Видимо, начитался детективов. Влияние дешевого детективного чтива.
— Ну хорошо, — подал голос счастливый и растерянный хозяин, — а как объяснить трупы в моем подвале?
— Насчет этого у меня есть несколько гипотез, — ответил криминалист, благовоспитанно ковыряя в зубах зубочисткой из слоновой кости. — Это мог оказаться просто другой подвал, не твой. А может — как знать! Это следы другого преступления, расследованием которого я вскоре займусь.
В этот момент прогремел новогодний салют, все утонуло в пене шампанского и искрах бенгальского огня, который светит, но не греет, как уже кем-то удачно подмечено.
Стояла светлая морозная новогодняя ночь…
У сеттера были умные карие глаза.
Инженер Пенев поманил его куском сырокопченой колбасы и схватил за загривок. Сунул в мешок, туда же положил несколько булыжников и понес к реке. Сеттер утонул, жалобно тявкнув на прощанье.
Потом Пенев подал знак жене. Она вышла из кустов, поддерживая вздутый живот. Была на седьмом месяце.
— Это тот самый дом, о котором я тебе говорил? — сказал Пенев, указывая на собачьи хоромы. — Вполне пригодно для жилья!
В доме был полный комфорт. Молодой чете Пеневых даже подобный люкс и не снился — спальня, столовая, подсобные помещения. Правда, потолки были скошенные и в туалетной подтекал бачок… Но это мелочи. Главное, что у них было самостоятельное жилье…
Хибара стояла в живописной местности. В воздухе плыл аромат хвои и лесных трав, в овраге журчала река.
— Жаль собаки! — расчувствовалась Пенева. — Интересно, кто был ее хозяин?
— Во всяком случае, не простой человек… Если собаке был предоставлен такой комфорт! — ответил муж и добавил: — Пока спохватятся — поживем здесь… Может, успеем ребенка вырастить в этом чистом месте!..
Утром у калитки остановилась машина. Сонные Пеневы испуганно вскочили с постели… Из «волги» вышел человек и оставил во дворе бачки с едой.
Еда была превосходной. Отбивные, домашняя колбаса — явно, не из гастронома.
На следующий день пищу привезли снова. Тоже богатую и разнообразную.
— Словно сам господь бог заботится о нас! — сказала Пенева, устремив свой взор в небесную синь.
— Еда предназначалась собаке, — уточнил ее муж. — Как раз сэкономим…
Долгое время их никто не беспокоил. Они жили счастливо и ждали ребенка.
Но однажды утром…
— Балкан! Балкан! — раздался во дворе серьезный мужской голос.
Пенев высунулся наружу. Чья-то твердая рука надела на него поводок, и его увезли на черной машине.
Пенева испуганно наблюдала за происходящим из окна. Но звать на помощь не посмела.
Муж вернулся поздно вечером. Был на охоте. Гонялся за дичью. Проявил себя хорошо, и его похлопали по холке. Предупредили, что через недельку снова заедут.
К следующему воскресенью Пенев раздобыл где-то коричневый комбинезон. Машина забрала его рано утром и привезла обратно поздно вечером…
Вот так и текла жизнь… Пеневых никто не беспокоил, ребенок родился здоровым, а единственной обязанностью Пенева было раз в неделю ходить на охоту. Оттуда он возвращался не с пустыми руками. Частенько приносил домой дичь — свою долю серны, зайца или парочку куропаток.
Но вот однажды от него сбежала жена. На столе в кухне лежала записка: «Дорогой, мне надоела эта собачья жизнь!.. Забираю и ребенка! Чао!»
Пенев остался один. В хорошую погоду он загорал перед домом, читал журнал «Параллели» или смотрел телевизор.
Но как-то знойным летним днем перед ним появился кусок сырокопченой колбасы. Понюхав, он только изготовился его проглотить, как сильные руки схватили его за загривок и сунули в мешок вместе с несколькими булыжниками.
Проваливаясь в мешок. Пенев успел заметить в кустах глаза многодетной семьи.
Захлебываясь, он слышал ликующие крики.
Многодетная семья радовалась самостоятельному и комфортному жилищу.
Недавно, ну а если уж быть совсем точным, с полгода назад, решил я провести эксперимент. Нарочно взял да и написал пустяковину, что-то вроде повести или маленького романа, из тех, что напоследок принято называть «серым потоком». Нужно сказать, что далось мне это совсем нелегко. Я думал, что, сев за машинку, я тут же, как это делают многие мои коллеги, что-нибудь выдам. Но на деле все оказалось намного сложнее. Во-первых, человек я талантливый и, сев писать, просто не могу удержать свой талант, он буквально потоком изливается на бумагу. Банальные и бледные, высосанные из пальцев образы мне даются с большим трудом. Что бы я ни описывал, все выходит у меня сочно, полнокровно и жизненно правдиво. Я умею блестяще развить сюжет, мастерски привести его к эффективному финалу. Ну а всякие там детали, подробности… Ну да, впрочем, все вы читали мои произведения и имеете представление о моих возможностях. Так что мой эксперимент доставил мне немало хлопот. Но когда у тебя сильная воля и железная творческая дисциплина, можно горы своротить. В общем, замысел свой я кое-как реализовал.
Получилось неплохое, можно сказать даже очень интересное серенькое произведеньице на сельскую тему. Я нарочно выбрал эту тематику, так как ничего в ней не смыслю. Человек я сугубо городской и на селе бываю только, когда там режут свинью или бродит молодое вино.
Сейчас я вам расскажу, в чем суть моего эксперимента. Я надумал предложить свой опус какому-нибудь издательству и, потирая руки, ждать, пока редакторы поймут, что это серость, или же, принимая во внимание мое имя, блестящие литературные успехи и, не в последнюю очередь, мою должность, притворятся глухими и слепыми и сдадут его в печать.
Но прежде чем осуществить эксперимент, я решил провести его в узком кругу близких друзей. Пригласил на ужин трех-четырех критиков (из тех, что обычно хвалят меня и, следовательно, числятся моими друзьями), двух-трех коллег, верных мне, несмотря на все превратности и бури литературной жизни (в некотором роде они считаются моими подчиненными), ну и, конечно, нескольких окололитературных дам для колорита. Мы, как водится, выпили, поели, рассказали друг другу последние сплетни. Потом я попросил внимания и, предвкушая удовольствие от эксперимента, достал из папки свой опус.
Воцарилась гробовая тишина, и я начал было опасаться, что они разгадали мой замысел. Однако после финальной тирады гости бурно зааплодировали. Я внимательно оглядел своих гостей. Не верилось, что они такие прекрасные актеры, такие умелые притворщики. А они хлопали, кажется, совсем искренне. Мой недоносок явно понравился им. Но если они не лицемеры, значит, они начисто лишены художественного вкуса, не имеют необходимого эстетического критерия. Боже мой, с кем я дружу, каких, мягко выражаясь, типов приглашаю к столу, привечаю хлебом-солью!
После непродолжительного, вполне естественного в таких случаях молчания гости стали излагать свое мнение. Словно сговорившись, они на все лады расхваливали моего недоноска. Чего только я не услышал от них! Процитирую лишь то, что особенно запомнилось: этап в разработке современной сельской тематики; новый вклад в изучение психологии крестьянина в эпоху научно-технической революции и т. д. и т. п. А один из гостей даже сказал, что в своем последнем и самом зрелом произведении мне удалось интегрировать прозу, поэзию и науку, что все это сопричастно, именно так он и выразился, самым актуальным проблемам, которые решает сейчас наше общество. Один из коллег обнял меня и, трижды поцеловав (я и вообще не люблю лобызаться с коллегами, а на этот раз мне было просто-таки противно), прошептал, что если раньше только подозревал во мне исключительное дарование, то сейчас окончательно в этом убедился.
Мне хотелось вскочить, снять со стены плеть (она висит там для украшения) и подобно Христу выгнать из дома всех этих лжецов и лицемеров. Но я заметил, что жене моей (она не была посвящена в мой эксперимент) приятны все эти дифирамбы, а молодая жена одного из моих сослуживцев, к которой я проявлял естественный в моем возрасте интерес, не сводила с меня глаз. Пришлось сдержать свое возмущение, так что остаток вечера прошел во взаимных объяснениях в любви и уважении.
Лежа в кровати, я опять вспомнил ужин и опять вскипел от негодования. Но где-то в глубине души заговорил подленький голосок. Он все настойчивее нашептывал, что я мог ошибиться и, несмотря на старания, действительно создать что-то талантливое и сильное, и как говорили на ужине… внести вклад в изучение психологии современного крестьянина. Талант ведь как насморк, его не скроешь, не спрячешь. Может, он и сейчас сыграл со мной злую шутку и я напрасно обвиняю друзей в лицемерии и отсутствии художественного вкуса.
А впрочем, вес это глупости! Я ведь знаю. какую ахинею написал, как придумывал разные банальности и схемы, как радовался, что посмеюсь над всеми. Повернувшись на другую сторону, я попытался уснуть. Завтра, когда я принесу рукопись в издательство, все встанет на свои места. Там работают люди знающие, обладающие высокими художественными критериями. Они сразу поймут, в чем дело.
Утром я позвонил в издательство знакомому редактору и сообщил, что досрочно закончил рукопись, которую планировал на конец года. Он так искренне обрадовался, так тепло благодарил меня за то, что я не нарушил издательского плана, что мне стало не по себе. Мы договорились о встрече, и я отнес ему свое творение. На прощание он так долго тряс мою руку, что я, право, почувствовал себя неловко. Все это время меня не покидала мысль: интересно, как же ты запоешь, когда прочитаешь мой опус. Я с нетерпением ждал, что будет дальше. И вот через неделю дома зазвонил телефон. Я снял трубку и, услышав голос редактора, испытал неприятное чувство — что-то он скажет сейчас. Пожалуй, отчитает как следует за неуместные шутки с солидным учреждением. Как бы не так! Мне просто неудобно повторять перед читателями, что я услышал. Ну в общем, меня благодарили от имени директора за талантливое произведение, за правдивое отображение современной действительности. И так далее и тому подобное. Прервав поток его словоизлияний, я спросил, может, он имеет в виду какую — нибудь другую рукопись. В ответ редактор, отечески пожурив меня, сказал, что наши писатели унаследовали у тесняцкого прошлого чрезмерную скромность, что порой мешает им чувствовать себя авторами европейского масштаба. Ну, сказал я себе, это уж слишком и собрался было раскрыть свою тайну, но что-то меня остановило, как говорится, на полуслове. С одной стороны, любопытно — как будут развиваться события дальше, а с другой, если говорить откровенно, все эти хвалебствия мне были не совсем неприятны. Так уж устроен наш брат, писатель. Знает, что не заслуживает похвалы, но сидит в нем какой-то подлый чертенок, который дергает самую чувствительную струну. Как бы то ни было, смолчал я и на этот раз.
Дней через десять встретил я в кафе критика, которого не очень-то жаловал (он почему-то игнорировал мое творчество). Сейчас он явно решил исправить свою ошибку и доказать мне, что я напрасно подозревал его в недоброжелательности. Он схватил меня и чуть не задушил в своих объятиях, уверяя, что давно уже не испытывал такого эстетического удовлетворения, такой радости при чтении болгарского произведения. Когда ему предложили написать рецензию на мое последнее произведение, он сначала хотел отказаться, но потом передумал и согласился. Прочитав первую страницу, он так увлекся, что читал всю ночь напролет. Так не терпелось ему узнать, что же произойдет с героями.
— Да, это, брат, удача! — повторял критик, не отпуская меня. — В моей искренности можешь не сомневаться.
На этот раз я был по-настоящему озадачен. Все, кто меня хвалил до сих пор, были моими друзьями, и можно было допустить, что они щадят мое самолюбие. Этот же совершенно чужой мне человек. По крайней мере до сих пор ни любви, ни ненависти ко мне он не проявлял. Черт побери, а вдруг я ошибаюсь? Ведь я могу попасть в нелепое положение, если кто-нибудь узнает про мой эксперимент. Домой я вернулся в крайнем смятении. На столе лежало сообщение о том, что рукопись принята в печать без поправок, если не считать того, что из разряда повести ее перевели в жанр романа. Меня просили прийти подписать договор.
Думал я, думал и в конце концов решил не отказываться, как говорится, бьют — беги, дают — бери. Тем самым я сохраню за собой право посмеяться последним.
Вам, наверное, интересно, чем все это кончилось. Роман вышел, и теперь критики наперебой цитируют его, как только заходит речь о современной тематике. Все единодушны в мнении, что я добился успеха и на этой ниве.
Нашелся, правда, какой-то молокосос, который написал, что это типичный образчик серого потока. Я, конечно, этого так не оставлю. Буду жаловаться председателю нашего союза, до самого министра культуры дойду, но этого выскочку поставлю на место.
Подумать только, он позволяет себе замахиваться на выдающихся представителей нашей литературы, на ее эталоны. Давно пора одернуть людей, которые думают, что им все дозволено.
Был у меня друг. Единственный верный друг. С ним я делился и мыслями, и последним куском хлеба. На него полагался в самые трудные моменты жизни. Случится, бывало, какая-нибудь неприятность, он тут же бросается все улаживать. Уволят меня, он начинает обзванивать ответственных работников и донимает их до тех пор, пока не восстановят меня на работе. Поссоримся с женой, он тут же бросается нас мирить.
Но в один печальный день я неожиданно обнаружил, что причиной всех моих неудач и житейских неурядиц всегда был он. мой единственный, верный друг…
В сущности, меня преследовали только но его доносам. Конфликты же он улаживал только для вида. С работы меня снимали под его нажимом… Вдобавок ко всему этот подлец снюхался с моей женой. Теперь мне ясно, почему он советовал мне не быть ревнивым, почему с такой легкостью улаживал наши семейные конфликты.
Потрясенный этим открытием, я решил навсегда порвать с ним. Сразу. Безоговорочно.
Но потом подумал: Верно, он клеветал на меня, но делал это как друг. Без злого умысла. Не будь он мне другом, кто знает, какие грязные непочтенные средства пустил бы в ход.
Из-за него меня снимали с работы! Да, это установлено. Но ведь и это он делал как друг, а не как заклятый враг. Не будь он мне другом, кто знает, каким бы гонениям я подвергался…
Гулял с моей женой. Она сама мне в этом призналась. Но ведь делал он это как друг, а не по злобе. Не будь он мне другом, он бы унижал мое достоинство, издевался над моей личностью…
Так что если порву с ним, останусь без друга — верного, незаменимого. А разве можно прожить без друга? Нет, невозможно. Лучше плохой друг, чем никакого! А друг мой не так уж и плох. Конечно, он допустил непозволительные оплошности, но как друг, без злого умысла, несознательно. Враг бы не просчитался, а сознательно вредил бы мне до полного моего уничтожения.
Да!
Разве враг побежит улаживать дело, если у меня опять возникнут неприятности? Разве враг будет искать мне работу, если меня уволят? Разве враг будет мирить меня с женой, если нашему семейному счастью угрожает опасность?
И где гарантия, что найди я нового, единственного, незаменимого, верного друга, он не станет строчить на меня доносы и строить козни мне на работе и совращать жену, а затем улаживать конфликты, находить мне новую работу и мирить с женой?
И что все это он будет делать сознательно, как друг?
Так неужто стоит лишаться старого друга из-за его невольных оплошностей?
Решено: не буду порывать с ним. Это окончательно и бесповоротно.
Теперь я уже знаю, что мне есть с кем поделиться мыслями и последним куском хлеба. Теперь я не боюсь гонений, увольнений, семейных бурь.
Тогда почему же я начал свою исповедь словами: «Был у меня друг?..»
Как-то один царь решил водворить в своем царстве порядок и справедливость. Стал он советоваться с мудрецами да советниками, звездочетами да статистиками, но так ничего и не добился. Тогда он решил созвать своих подданных, почему они не занимаются спокойно своим делом, что их беспокоит?
— Как тут быть спокойными? — отвечали, словно сговорившись, хором и в одиночку, люди. — На каждого жителя царства написано как минимум семь-восемь доносов. После каждого доноса нас вызывают для объяснений. И все свое свободное время мы тратим на сбор доказательств и заверку сведений.
— И это все? — усмехнулся царь. — А я уж невесть что подумал. С этим мы покончим. Это нам под силу.
И он приказал вынести из государственных учреждений все доносы, вывезти за город и поджечь Царское слово — закон. Все, буквально все доносы, даже только что доставленные почтой, были преданы огню. Огонь поднялся выше пирамиды Хеопса. Ликующие люди пустились в пляс вокруг костра. Три дня и три ночи горели анонимные доносы. На четвертый день поднялся ветер и развеял пепел на все четыре стороны, и от страшных наветов не осталось и следа.
Но прошло некоторое время и народ опять стал проявлять беспокойство. Учреждения вновь наводнили доносы. Опять стали вызывать людей для дачи объяснений. Опять пришлось собирать доказательства своей невиновности.
Потому что благородный и справедливый царь был страшно непредусмотрителен.
Он не догадался уничтожить доносы вместе с доносчиками.
Девяносто, семьдесят, пятьдесят… где-то с тридцати километров в час стрелка падает до ноля — подпрыгивают вверх чемоданы, вздрагивают пассажиры, и наступает тишина. Приходит внезапное ощущение природы. Той самой природы, которая безмолвно проносилась за окном вагона.
Сидящий напротив толстяк вскочил, высунулся в окно, потом обернулся к нам, выпрямился, и в купе ворвался свежий воздух с равнины, послышался шелест пшеничных колосьев, замелькали красными бабочками тысячи маков, рассыпанных по полю.
— Семафор закрыт, — сообщил наш спутник.
— Может, авария?
Он снова высунулся в окно, и природа испуганно отступила, пряча свои поблекшие придорожные прелести, в силе которых и сама была не очень уверена.
— Отсюда не видно, — снова повернулся к нам наш спутник. — Но даже если это и авария, то несерьезная, потому что из дизеля никто не выходит.
«А нам какое дело!» — безмолвно прокомментировали сообщение пассажиры и тут же защелкали зажигалками, зашелестели газетами.
Почувствовав, что остался без слушателей, наш спутник стал разговаривать сам с собой:
— А может, это овца или какое-нибудь другое животное? Дай-ка посмотрю.
Вскоре он повернулся к нам и, взволнованно сообщил:
— Нет, не овца. К поезду бежит человек.
Мы были в последнем вагоне и вскоре услышали, как кто-то открыл двери, потом до нас донесся топот ног в коридоре.
А затем в купе заглянул веселый, разгоряченный от бега человек и спросил:
— Свободное место найдется?
Мы не ответили, потому что купе было наполовину пустое.
Вновь прибывший пассажир не обиделся на нас за молчание и довольно прытко для своих лет снял со спины рюкзак. Внезапный толчок поезда не сбил его с ног.
Семьдесят, восемьдесят, девяносто. Как будто и не останавливался, как будто ничего и не было.
Но спрятавшись за газетами, утопая в табачном дыму, мы ждали вопроса любопытного пассажира. И он непременно задал бы его, если бы не кондуктор. Он шел, не глядя по сторонам, и, наверное, прошел бы мимо, если бы любопытный толстяк не спросил:
— Почему мы останавливались? Кондуктор заглянул в купе.
— Не знаю, я не был в первом вагоне. Наверное, семафор.
— Да нет, не семафор, я ведь видел, никакого семафора не было.
И тут контролер увидел нового пассажира.
— А вас, кажется, не было в этом купе?
— Не было, — с готовностью согласился тот.
— И билет я у вас не проверял?
— Не проверял, не проверял, — с улыбкой согласился пассажир. — Как проверить, если у меня его нет.
Кондуктор деловито открыл сумку, вытащил квитанции.
— Штраф! Пассажир без билета платит стоимость билета плюс штраф.
— Сколько? — расцвел в улыбке пассажир.
— Зависит, с какой станции.
— А ни с какой, — ответил новый пассажир, — я сел только что, в поле.
— Да… — неуверенно протянул кондуктор, — значит, можно считать с последней станции.
— Нельзя, — все так же улыбаясь, но очень твердо ответил новенький. — Я сел не на последней станции. Если бы я сел там, я бы купил билет. Я сел на моей полянке, отсюда и бери с меня деньги.
— Не могу отсюда, — вспыхнул кондуктор и, хоть полскамьи было свободно, присел на самый краешек. — С твоей полянки не могу, а вот со следующей станции можно.
И вдохновенно занес карандаш над квитанцией.
— На следующей станции я сойду. Как возьмешь с меня деньги там, где я должен выходить?
Все заулыбались. Становилось интересно. Но не стало. Потому что контролер тоже улыбнулся:
— Ну раз нельзя, значит нельзя. Кто сказал, что тебя нужно непременно оштрафовать?
— То-то, — сказал новенький. — Я столько лет живу на свете, а еще никого не оштрафовал, а ты такой молодой. Ни к чему тебе материть.
Кондуктор встал, положил документы в сумку, посмотрел на прозрачное облачко.
— Кажется, будет дождь, — сказал он на прощание и вышел в коридор.
— Не будет, — обратился к нам новый пассажир, — дождь исключается. Я в этом деле разбираюсь.
Безошибочно определив, кто в этом купе самый любопытный, он обратился к нему.
— Я пасечник. В том месте, где я сел, у меня пасека. Там у меня хибарка, две овцы. Есть молоко, мед свой. Так и живу с весны до осени… Только ведь скучно все время одному. Вот и надумал я съездить к другу, тоже пасечнику. У него тоже своя полянка в лесу, не доезжая станции.
— Повезло тебе, что поезд остановился возле твоей хибары.
— Почему повезло? Я сам остановил поезд.
— Как это остановил?
— Встал у дороги и помахал ему.
— А он взял да остановился?
— Представь себе, остановился. Другие проезжали мимо, а этот оказался человеком. Я тут три дня голосую… Большинство не останавливается.
Чего греха таить, всех нас одолело любопытство. Мы отложили газеты, перестали притворяться глухими и стали прислушиваться к разговору. Почувствовав перемену в настроении, пассажир услужливо повторил:
— Этот машинист оказался человеком. Некоторые останавливаются. Машина ведь для того, чтобы помогать человеку. Но большинство не обращают внимания, проезжают мимо. Ну да я не сержусь на них, жду себе.
— Вот это терпение, — сказал тогда пассажир, сидевший на шестьдесят восьмом месте.
— Видел я терпеливых, но такого… Днями стоять и махать машинистам, такого не видел.
— Теперь увидел, — добродушно сказал пасечник. — Почему-то все удивляются, когда я рассказываю про это. Некоторые вообще не верят. Иногда в первый день остановишь, иногда только на третий. Однажды прождал целую неделю, но все же нашелся добрый человек, остановил поезд. Если бы над моей полянкой пролегала воздушная трасса, я и самолет остановил бы. Но не летают здесь самолеты…
— Чему тут удивляться, — сказал пассажир номер семьдесят один. — Машинист ведь тоже человек, ему тоже надоедает точность. Я вот, например, тоже летаю как паровоз по улицам, но если кто-нибудь махнет мне рукой — останавливаюсь. Редко, правда, но останавливаюсь.
— Про то, что машинисту надоедает проезжать мимо, я не догадался. Это умная мысль. Мы поговорим об этом с Дойчином, моим другом. Обсудим все, потому что он тоже так ко мне ездит.
— А вас не наказывали за это? — вновь перехватил инициативу любопытный.
— Да за что? Поезд останавливается, я поднимаюсь… А с кондуктором сам видишь как — билет не нужен.
И опять зашелестели газеты, защелкали зажигалки. Новый пассажир, несмотря на свои странности, перестал быть загадкой, и все погрузились в свои мысли. Даже любопытный.
Только мне показалось, что здесь не все просто. Нет, это невозможно, — думал я. — Жить на полянке с пчелами, останавливать поезда, быть таким спокойным в наш век… Не иначе как это спокойствие у кого-то украдено.
Я думал, а природа молча пролетала мимо нас — ее совсем не интересовали наши дела.
Пасечник встал, надел рюкзак, посмотрел на придорожный кустарник.
— Мне пора выходить, — пробормотал он и вышел из купе.
Через мгновение поезд внезапно остановился. Из купе донеслись крики женщин, плач детей, мужская ругань.
С полок посыпались чемоданы. Кое-кто пострадал от ушибов.
Я смотрел, как пасечник исчезает в кустах, растворяется в спокойной природе. Шум утих. Слышны были только торопливые шаги кондукторов, спешивших к сорванной пломбе аварийного тормоза…
Открываю входную дверь. Глазам своим не верю — нет лестничного марша.
Возвращаюсь в комнату и звоню по телефону.
— Алло… Товарищи! Сегодня утром отправляюсь на работу…
— Во сколько? — прервали меня.
— Ну… около семи тридцати!
— «Около» звучит весьма неопределенно… — ответили мне. — Точнее!
Я задумался.
— Точно в семь тридцать две, — заявил я категорично. — Значит, точно в семь тридцать две открываю входную дверь и глазам своим не верю — нет лестничного марша!
— Вообще нет? — спрашивают. — Вообще!
Последовала пауза.
— А вы попробуйте через окно, если опаздываете на работу! — посоветовали мне и положили трубку.
Я снова набрал номер.
— Алло… Товарищи… Это я… который с лестничным маршем!
— Нашли, что ли? — спросили на другом конце.
— Нет, не нашли… Но дело в том, что я живу на восьмом этаже, а вы посоветовали мне выбраться через окно.
— Ну и что? — недоумевают там.
— Высоко все-таки… Последовала пауза.
— Не имеет значения! — сказали твердо. И снова положили трубку.
Мне никогда не приходилось летать.
Для этой цели обычно пользуются самолетами, но в данной ситуации иного выхода не было. Я расправил руки как крылья и полетел.
Оказалось, всего-то и дел.
Машешь руками и балансируешь ногами.
Вечером, прилетев с работы, я поспешил позвонить по телефону, чтобы поблагодарить за совет и помощь.
Однако телефон не работал.
Гудок был, но потом что-то щелкнуло и наступало молчание.
Я не отчаивался.
Сел и написал письмо:
«Уважаемые товарищи!
Пишет вам человек, позвонивший о пропаже лестничного марша. Его все еще не нашли, но я уже привык выходить и входить через окно — как вы мне посоветовали. Товарищи, я просто лечу! Буквально, а также от счастья…
Выражая искреннюю благодарность, мне хочется пожелать вам крепкого здоровья и счастья в вашем трудном и благородном деле. Думал позвонить вам по телефону, но это оказалось невозможно, так как телефон не работает!»
Спустя два дня пришел ответ:
«Уважаемый товарищ!
Ничего, что ваш телефон не работает! Рекомендуем вам установить связь с соседями посредством переклички через окно, а с дальними абонентами — посредством телепатии. Предлагаем первый сеанс провести сегодня в восемнадцать ноль-ноль».
Аккурат в восемнадцать часов я уселся в кресло и сосредоточился. И тут я услыхал внутри себя голос:
— Товарищ, мы связались с вами посредством телепатии. Вы нас слышите?
Я ответил, что слышу, и снова выразил им свою благодарность, на этот раз с помощью телепатии.
Сеанс закончился.
Тогда я открыл окно и позвал Петрова с пятого этажа:
— Алло… Петров, ты меня слышишь? Немного погодя Петров тоже открыл окно в знак того, что он меня слышит.
— Петров! — продолжал кричать я. — Все так про-сто-о-о! Оказывается, мы сами себе усложняем жизнь! Надо только научиться летать и связываться друг с другом посредством телепатии…
Петров вытянул шею, покачал головой, что, по-моему, означало знак согласия…
Незадолго до того, как крысы начали бежать с корабля, в дверь каюты постучали.
— Скорее! — прошептал дон Родриго де Саламедра. — У нас мало времени!
Я не стал спрашивать, почему надо торопиться: спасательный пояс из южноиндийской пробки на моем полуночном госте говорил больше, чем многотомный словарь в судовой библиотеке.
— Почему? — все же не стерпел я.
— Не знаю, — ответил дон Родриго. — Не знаю, но чувствую, что идем ко дну! Карамба!
Я прислушался. Слышался лишь тихий плеск дорогих голландских парусов да воды за бортом. Все спали, даже кот Джузеппе, который в это время обычно карабкался по реям, преследуя жирную крысу, осмелившуюся выбраться из трюма на лунный свет. Крыса… Крысы!
— Дон Родриго, а не изменяет ли вам шестое чувство? — спросил я. — Ведь крысы еще не бегут с корабля!
— Юнга, — сказал дон Родриго и с такой жалостью посмотрел на меня, что с непривычки можно было бы просто испугаться. — Сын мой, зачем ждать крыс? Ведь человек — существо разумное. И если это так, то о некоторых вещах он должен догадываться раньше крыс. По крайней мере я так думаю. Я пережил восемь кораблекрушений и двенадцать капитанов и могу подтвердить, что это очень мудрое правило для терпящих бедствие.
Я начал собирать багаж, но дон Родриго потащил меня на палубу.
На мостике слышалось бормотание сливного бачка в уборной. Значит, наверху не спали.
— Дон Родриго, — прошептал я. — Надо бы предупредить капитана!
Не говоря ни слова, а лишь сверкнув глазами, старый морской волк указал мне на небольшой плот в тени корабля. Пришлось подчиниться.
Стояла невероятно тихая ночь. Ослепительно сияла луна, огромная и белая, зацепившаяся как медаль за Южный крест. В кильватере бесшумно скользили черные плавники трех акул.
Мы осторожно спустились по канату, потом дон Родриго перерезал складным морским ножом пуповину, которая все еще связывала нас с «Арабеллой». И через мгновение первая крыса прыгнула в воду.
Корабль быстро шел вперед. Акулы осторожно обошли нас и устремились за ним. Старый морской волк окунул палец в море и поднял его наверх, чтобы узнать направление ветра. Ветра не было.
— Дон Родриго, — осмелел я. — Почему вы не предупредили капитана? Может, корабль успел бы спастись?
— Боже мой, — сказал дон Родриго. — Сегодня я уже дважды спас тебе жизнь! Во-первых, при таких обстоятельствах, если хочешь уцелеть, лучше держаться подальше от капитана. Каждый знает, что капитан тонет вместе со своим кораблем. И, во-вторых, по старой морской традиции того, кто первым сообщит о неполадках с кораблем, объявляют распространителем слухов и вешают на рее еще до того, как заработает первый насос. А судно, сын мой, утонет, даже если ты и не будешь висеть где-то на рее. И кому суждено спастись, тот останется жить, а кому не суждено…
Вдруг издалека донеслось испуганное мяукание, потом команды, боцманский свисток, плеск парусов, крики. И наконец — долгое и зловещее бульканье.
— Всегда так, — сказал дон Родриго после благочестивой молитвы. — Был корабль — с мачтой, парусами, был капитан, экипаж, судовой дневник, груз, платежная ведомость — все как полагается. А утром — ни тебе корабля, ни капитана, ни ведомости… Только жирное пятно на поверхности моря, а иногда даже и его нет…
«Арабелла» утонула, не оставив жирного пятна, хотя имела на борту триста тонн кокосового масла и десять бочек маргарина. Утром подул слабый ветерок. Мы смогли поднять паруса и устремиться навстречу неизвестности.
— Дон Родриго, — решился я, — не кажется ли вам, что лучше бы взять курс на восток? Ведь в том направлении, где-то в пятидесяти милях-континент!
— Ветер не подходящий, — ответил дон Родриго.
— Будем маневрировать, нас этому учили в училище!
— Юнга, — проникновенно сказал старый морской волк. — Ты меня изумляешь! Идти против ветра! Что это даст? Думаешь, он начнет слабеть? Или переменится по твоему желанию? Нет, ночью я пережил свое девятое кораблекрушение и потерял тринадцатого капитана и не могу бросать вызов судьбе. Запомни, надо всегда плыть по ветру, если ветра нет — стой на месте и жди, откуда подует. А сейчас молчи и смотри, не покажется ли какая посудина.
До обеда не прошло ни одного судна, вода в термосе перегрелась. Дон Родриго молча опустил туда два пакетика английского чая.
К вечеру чай кончился. Обессиленные, лежали мы на плоту и мечтали о дожде. Но напрасно. Только один дельфин показался из воды и просвистел сигнал прогноза погоды, который дают по радиопрограмме «Горизонт».
— А если не дождемся? — спросил я, когда снова взошла луна.
— Дождемся, — сказал дон Родриго. — Успокойся, мы действуем по всем правилам. Если ты сумел покинуть корабль еще до того, как с него побежали крысы, и если плот плывет точно по ветру, обязательно подойдет корабль и подберет тебя, Санта-Мария де Гваделупа!
Через два дня безумного плавания в водах Тихого океана, галлюцинаций и двух моих попыток съесть своего благодетеля на горизонте наконец-то появилась долгожданная белая точка.
Ни платочками, ни трусами мы не махали. Не было сил. Мы лежали и смотрели, как «Френсис Дрейк» приближается к нам — огромный, белый, будто только что выкрашенный, со снежно-белыми парусами, украшенный флажками, шарами-как при пересечении экватора.
Капитан, в белом парадном кителе, рассматривал нас в позолоченную подзорную трубу, а перед мостиком, в тени, судовой оркестр исполнял марш «Пошли со мной, Хуанита».
«Френсис Дрейк» деликатно подошел к нам слева, чтобы прикрыть нас от солнцепека.
Капитан дал знак оркестру остановиться, взял сверкающий рупор и произнес традиционную фразу при встрече с потерпевшими кораблекрушение:
— В чем нуждаетесь, господа?
— Воды, два бутерброда и лосьон от солнечных ожогов, — ответил дон Родриго.
На корабле все были потрясены. Один из оркестрантов упустил свою трубу в воду.
— А не хотите ли погостить у нас? — спросил, заикаясь, капитан.
— Спасибо, сеньор, — поклонился дон Родриго. — Благодарим за приглашение и желаем вам приятного и плодотворного путешествия и успешного его завершения.
Здесь я потерял сознание и не слышал, чем закончился обмен любезностями. Очнулся я, когда корабль уже был в миле от нас.
— Дон Родриго, — спросил я, — почему?
Старый морской волк не ответил. До нас донеслись знакомые крики, команды, боцманские свистки. А потом — долгое и скучное бульканье.
«Френсис Дрейк» утонул, и на поверхности расползлось большое масляное пятно.
— Всегда так, — сказал задумчиво дон Родриго. — Был корабль, и все у него было, чтобы называться кораблем, и вдруг-ни корабля, ни капитана, ни ведомостей… Только масляное пятно. А иногда и его нет…
— Ну почему, дон Родриго?
— Не знаю, юнга, не знаю. Многое я пережил — десять кораблекрушений, четырнадцать капитанов, пять переучетов, восемь сокращений, но не знаю. Знаю только одно — не садись на обреченный корабль.
— А как распознать, что он обреченный?
— Очень просто, юнга. На нем — все как на «Френсисе Дрейке» — и музыка, и парадные мундиры…
И дон Родриго задымил своей маленькой скандинавской трубкой и уставился на горизонт, откуда непременно должно было показаться судно без парадных мундиров и духового оркестра. Я же стал описывать события на клочке оберточной бумаги, чтобы сберечь о них память, если не дождемся корабля.
Бумага неприятно попахивала занзибарской брынзой, но со временем этот запах улетучится и останется только запись, а она — сущая правда, клянусь св. Терезией де Кордова!
В кабинет постучали — несмело и неуверенно.
— Войдите, — сказал врач, продолжая что-то писать.
Вошел мужчина средних лет, худой, с черной бородкой и смиренным лицом. Он так осторожно прикрыл за собой дверь, будто вернулся домой поздно ночью.
— Добрый день, — тихо сказал он, неловко переступив с ноги на ногу.
— Добрый день, — не поднимая головы и продолжая писать, ответил врач. — На что жалуетесь?
— У меня много жалоб, — со слезами в голосе сказал мужчина, и его смиренное лицо стало грустным.
— Какие жалобы? — наконец-то перестал писать врач и внимательно посмотрел на пациента.
— Кружится голова, высокая температура, тошнит, — мужчина виновато развел руками.
— Хорошо, — сказал врач, — сейчас я вас осмотрю. Ваша фамилия?
Больной мучительно сглотнул и, переминаясь с ноги на ногу, ответил сдавленным голосом:
— Цветанка Иванова Стоядинрва, тридцать четыре го…
— Я спрашиваю, как зовут вас, а не вашу жену.
— Я и отвечаю, — смущенно пожал плечами мужчина. — Цветанка Иванова Стоядинова.
Врач посмотрел на него с удивлением, затем лицо его приняло доброе, отцовское выражение.
— У вас, наверное, действительно высокая температура.
— Наверное, — скорбно опустил глаза мужчина. — Температура у меня высокая.
— Или, может быть, вы женщина, переодетая мужчиной? — предположил врач.
— Нет-нет… — даже не обиделся мужчина. — Зачем мне переодеваться.
— Тогда, если вы не женщина, — с профессиональным терпением сказал врач, — ответьте, как вас зовут.
— Цветанка Иванова Стояди…
— Перестаньте же, наконец, — вскочил врач, и мужчина испуганно попятился назад. — Вы что, издеваетесь надо мной?
— Нет! — простонал мужчина. — Зачем мне издеваться над вами?..
— Так какого же черта вы называете себя женским именем?
Врач вдруг понял, что слишком груб с пациентом, и медленно опустился на стул.
— Но что же делать, если я числюсь под таким именем? — у больного было такое скорбное выражение лица, что врач схватился за голову.
— Где числитесь? — отчаявшись, спросил он. — В сумасшедшем доме?
— Нет, — успокоил его, потупив глаза мужчина, и объяснил: — На заводе.
— На каком заводе?
— На котором я работаю, — начал рассказывать мужчина. — Его недавно открыли. И пока я раздумывал да раскачивался, штат заполнили.
— И что из этого? — Все так же непонимающе смотрел врач на больного.
— Осталось только одно вакантное место, — слегка покраснев, сказал мужчина, — место секретарши.
— Ну и что из того?
Почувствовав сильную боль в голове, врач лихорадочно выдвинул ящик своего стола.
— Директор сказал, что я должен сменить фамилию, так как эта штатная единица предназначена только для женщин, — уточнил мужчина и стыдливо поднял глаза.
Врач встал, чтобы налить из крана воды, но тут же невольно снова опустился на стул.
— И… вы ее сменили? — спросил он, на минуту забыв о головной боли.
— Сменил, — с облегчением сказал больной, словно с плеч его свалился груз истины. — У меня не было другого выхода.
— И сейчас вы работаете секретаршей? — продолжал все так же удивляться врач.
— Да! — видимо, совсем успокоившись, ответил мужчина. Оживившись, он стал объяснять: — Пишу на машинке, варю кофе. Стал такой хорошей секретаршей, что даже жена директора стала ревновать ко мне…
— А когда на завод приезжают ревизоры, они разве не видят, что вы не женщина?
— Не видят, — снова стыдливо опустил глаза мужчина. — Тогда я обычно заболеваю и, пока идет проверка, меня на работе нет.
— Значит, завтра ожидается ревизия? — догадался врач.
— Чего душой кривить, ожидается! — смущенно ответил мужчина.
— А если вашего директора направят на другую работу, что вы будете делать? — полюбопытствовал врач.
— Даже не знаю! — тяжело вздохнул мужчина. — Сейчас он собирается стать главврачом больницы, а там будут места только для медсестер. Как буду целый день ходить в халате, ума не приложу.
— Да-а, нелегко вам… — посочувствовал врач и взялся за авторучку. — На сколько дней вам нужен бюллетень?
— Натри.
Врач пополнил бюллетень. Мужчина радостно поблагодарил его и вышел. Почти сразу же после его ухода в дверь снова постучали.
— Войдите! — сказал врач. Вошла молодая красивая девушка.
— На что жалуетесь?
— Я больна.
— Ваша фамилия?
— Манол Колев Тодоров, — сказала девушка.
Одним прекрасным вечером к нам ввалился наш благодетель Петров, сунул руку во внутренний карман и достал оттуда собачку.
Собачка была величиной с теннисный мячик, такая же белая. Как только Петров поставил ее на стол, она смущенно вперила взгляд в скатерть и больше не поднимала глаз. Словно ее привезли на смотрины.
А Петров сказал:
— Вот она. Чудо, а не собака. Мы уставились на собачку.
— Хорошая собака, — неуверенно сказал я. — А что ты собираешься с ней делать?
— Как что? — удивился Петров. — Это вам. Принес в подарок.
Не помню, чтобы у нас с ним когда-нибудь заходил разговор о собаке. Я вообще ни с кем никогда не говорил о собаках, поскольку вот уже пять или шесть лет беседую со знакомыми только о квартирах, так как жить нам негде. Мы ютимся с женой и тремя детьми в тесной однокомнатной квартирке, однокомнатной в прямом смысле слова — мы располагаем всего одной комнатой и кухней при ней. Кроме того, наше единственное пристанище было обречено на снос — в любой момент дом могли разрушить, чтобы воздвигнуть на его месте почту. Поэтому я смотрел на белый комочек на столе и думал о том, что же с ним делать. Перспектива сосуществования с собакой, пусть и такой портативной, в столь тесной квартире казалась мне не особенно радужной. Правда, собачка производила впечатление застенчивого и воспитанного животного, однако история эволюции, как известно, полна сюрпризов.
— Ну что, — прервал мои размышления Петров.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что собака тебе не нравится?
— У меня жилплощади не хватает, — заявил я ему.
— Сам видишь — одна комната с кухней, трое детей, да к тому же жена… А собачка ничего. Беленькая.
— Не будь ребенком, — ответил Петров. — Ты видел, откуда я ее достал. Она же занимает места не больше, чем авторучка.
— Пока да, — согласился я. — А потом? И вообще — почему собака? Мы же говорили о квартире…
— Ты знаешь, что такое отчуждение? — сказал Петров. — От отчуждения погибло больше людей, чем от инфаркта. Только они погибали постепенно…
— Это так, — согласился я. — Но при такой жилплощади…
— Жилплощадь здесь ни при чем, — стоял на своем Петров. — Я в своих пяти комнатах так страдаю от одиночества, пустота так давит на меня, что впору волком выть. Человеку нужно о ком-то заботиться.
О каком-то существе, которое было бы к нему привязано.
— Но все же… — начал я.
— Собака необходима для твоего душевного спокойствия, — категорично отрезал Петров. — В век автоматизации человеку нужно проявлять свою человеческую сущность, быть ближе к природе, к вещам естественным. Иначе он погибнет от отчуждения.
Я понял, что деваться мне некуда.
— Кроме того, размеры взрослых собак этой породы не превышают размеров обуви.
— Обуви какого размера? — поинтересовался мой младший сын.
— Сорок третьего, — ответил Петров. — Не больше.
— А по высоте? — снова спросил младший.
— По высоте не больше лыжного ботинка, — ответствовал Петров. — Без лыжи.
После чего он рассказал об удивительном случае, когда одна такая собачка выросла до размеров сапога.
— Но за все триста пятьдесят лет это был единственный случай, — заверил он нас. — И то в Германии. Восковая фигура собачки выставлена теперь в Британском музее.
— А что с квартирой? — поинтересовался я. — Есть надежда? Мы ведь эту снимаем, и обходится это недешево…
— Я тебе собачку аж из Швейцарии привез, — сказал Петров, — а ты мне талдычишь про квартиру. И квартира это пустяк. Ты лучше постарайся вырваться из плена отчуждения.
Он в последний раз бросил взгляд на собачку, стыдливо уткнувшуюся в скатерть, и попрощался.
Мы дали ей кличку Мокасин.
Она показалась нам подходящей для собаки размером с ботинок.
Дней через десять после визита Петрова наша собачка уже напоминала ботинок сорок четвертого размера. Мы специально посетили с ней магазин «Гигант», чтобы убедиться в этом.
Я сразу же позвонил Петрову, но оказалось, что он уехал за границу в составе какой-то делегации.
Еще через три недели собака уже могла соперничать в размерах с теленком, а когда через месяц я вернулся из командировки, то столкнулся в коридоре с каким-то мустангом, лишь отдаленно напоминавшем собаку.
— Что это у нас в коридоре? — шепотом спросил я. — Снова Петров заходил, а?
— Петров все еще за границей, — ответила жена. — А это Мокасин.
— Как?! — изумился я. — Да ведь он же не может быть больше ботинка…
— Ботинок стоит в Британском музее, а та, что здесь, — настоящий верблюд и сжирает по полкоровы в день. Я уже боюсь, как бы в один прекрасный день она не сожрала и детей.
— Ну, скажешь тоже, — возразил я. — Собака — лучший друг человека.
— Посмотрим, — покачала головой жена. — Мне во всяком случае не очень верится в то, что ты говоришь.
Ситуация осложнилась.
Ввиду своих крупных габаритов собака спала в нашей единственной комнате, дети — на кухне, а я — на балконе.
Все мои сбережения растаяли за двадцать дней. Мокасин не страдал отсутствием аппетита, и я боялся, как бы он не посягнул на детей.
Когда мы выводили его на прогулку, люди от испуга падали в обморок еще до того, как собака игриво успевала лизнуть их в нос.
Хотя Мокасин вымахал будь здоров, у него было умственное развитие щенка. Он воровал у соседей обувь и таскал ее домой — это была его любимая игра. Причем прятал он все в самых неожиданных местах, и когда я категорически отрицал, что в нашей квартире есть чужая обувь, после тщательной проверки в гардеробе, в холодильнике или в хлебнице вдруг обнаруживались чьи-то туфли. Из-за этого меня стали таскать по товарищеским судам, которые по целым вечерам занимались моей особой и таким образом в известной мере возобновили забытую в последнее время деятельность.
Против меня были настроены все соседи — как только какой- нибудь ребенок, заигравшись, опаздывал домой, в квартиру врывалась заплаканная мамаша, а за ее спиной с охотничьим ружьем в руках маячил отец, и оба обвиняли Мокасина в самом страшном преступлении.
Напрасно я пытался убедить их, что, несмотря на великанские размеры, это просто щенок, которому всего-навсего хочется поиграть, и что им движут самые невинные и дружеские мотивы, и вообще собака — лучший друг человека.
Ночами я тайком рыскал по чужим дворам, возвращая украденные собакой башмаки: днем я прятал их, дабы они не попались на глаза членам общественной комиссии, часто посещавшей нас с проверкой.
Жена не выдержала первой и заявила, что я должен выбирать: или она и дети, или собака.
— Ты же знаешь, — хладнокровно сказал я, — что от этой собаки зависит, получим ли мы квартиру. Петров пообещал нам свое содействие. Еще год назад.
— Меня это не интересует, — упрямо стояла на своем жена.
— Ну ладно, продам я ее, сделают из ее шкуры барабан или, может, ботинки, что нам это даст? — убеждал я ее. — Так и будем всю жизнь маяться в одной комнате? А ведь дети растут…
Она заплакала.
— Мы не можем выбросить подарок Петрова, — сказал я. — Слезы здесь не помогут. Нужно терпение.
Вытерпели мы всего месяц.
Потом, чтобы как-то выйти из положения, я написал директору Британского музея письмо, в котором сообщал, что являюсь собственником собаки такой-то породы с такими-то размерами и во имя науки и культурного сотрудничества между нашими странами готов подарить ее музею. Совершенно безвозмездно, при одном лишь условии — чтобы под восковой фигурой была надпись: «Передана в дар Петровым».
Я надеялся, что Петрову будет лестно узнать, что его собака будет выставлена в одном из залов Британского музея.
Вскоре я получил ответ.
«Дорогой сэр! — сообщалось в нем. — Имеем честь уведомить Вас, что мы бесконечно признательны Вам за столь бескорыстное предложение. В то же время мы должны довести до вашего сведения, что музей не имеет никакой возможности принять в дар вашу знаменитую собаку. Можно сказать — и это отвечает истине — что в настоящее время мы просто завалены собаками. Приобретение еще одной ничего не добавит к нашей коллекции. Примите уверения в искренней благодарности и самых добрых к Вам чувствах».
Кроме того, что меня назвали «сэром», письмо не доставило мне никакой радости.
Тем временем пришлось уплатить налог, взимаемый с владельцев собак и лошадей, причем в двойном размере, а также сделать Мокасину обязательные прививки от двадцати болезней, что стоило мне полугодовой зарплаты, кроме того я успел поссориться с Академией наук, пожелавшей исследовать психофизические особенности большого полушария мозга собаки путем термической обработки.
Тогда я решил убить Мокасина.
Ночами напролет мы с женой разрабатывали планы: где, как и каким оружием совершить преступление; дети стали называть нас «четой Макбет».
И когда уже все было готово и над головой Моасина был занесен молоток, а в моих жилах вскипела кровь, в дверь позвонили: пришла телеграмма.
Телеграмма была из Лондона. Петров интересовался, как поживает собака, и сообщал, что купил псу сувенирный ошейник.
Молоток выпал из моих рук.
Сожительство с собакой продолжилось, причем мне пришлось потратиться на телеграммы в Лозаниу и Милан, отвечая Петрову, как поживает собака.
А жила она неплохо. Аппетит у нее был прекрасный, мы регулярно выводили ее на прогулку и после обеда оставляли поспать на пару часиков.
Но вот пожелтели листья, пришла осень, холодок первых заморозков обжег осенние цветы, мрачное небо затянули рваные облака, незаметно наступила зима.
На балконе теперь спалось с трудом, зима была снежной, по утрам меня откапывали лопатой.
А Петров все пребывал за границей.
Тогда я дал в газету объявление о том, что меняю собаку на трехкомнатную квартиру.
Жена посмотрела на меня с нескрываемым состраданием, бодрым тоном сказала, что, разумеется, от желающих отбою не будет, а потом собрала всех детей и заперлась с ними на кухне.
Там они проплакали всю ночь.
На следующий день утром к нам заявилась молодая энергичная особа и потребовала, чтобы ей показали собаку.
Она прочла в газете объявление.
Мы вывели Мокасина.
Дама заявила, что окрас идеальный, и потребовала родословную.
Я соврал, что собака привезена из Швейцарии, а родословная в настоящий момент заверяется в Цюрихе.
Тогда она согласилась взять Мокасина без родословной.
Мы переехали в трехкомнатную квартиру размером около пятидесяти квадратных метров, оказавшуюся к тому же с ванной и мансардой.
Пожив в ней, мы вдруг почувствовали, как начали страдать от отчуждения.
Нужно написать Петрову, который все еще пребывает за границей, чтобы он привез нам какую-нибудь собачку. В век автоматизации человек должен как-то проявлять свою человеческую сущность.
Как-то заказал господь одному мастеру зеркало. Хотелось ему, прежде чем сойти к людям, посмотреться, как он выглядит: бог, мол, должен явиться людям в подобающем облике.
Сделал мастер зеркало, принес. Хорошее было зеркало — посмотришь в него, и видишь себя в нем таким, как ты есть.
Поблагодарил господь мастера, попрощался с ним. А как только мастер ушел, бог схватил зеркало и заглянул в него. И увидел старика с седой головой и белой, как снег, бородой.
Не понравился себе господь. Призвал он мастера и сказал:
— Лживое твое зеркало. Бог никогда не стареет, а оно глянь что показывает.
Посмотрел мастер, молвил:
— Да ведь оно правильно показывает, господи, и в глазах у меня ты такой же, как в зеркале. Это зеркало показывает каждого, кто в него смотрится, таким, как он есть на самом деле!
Отослал господь мастера и позвал к себе дьявола. Рассказал ему о своей печали.
— Может, для людей такое зеркало и подходяще, но ты-то ведь бог, — сказал ему рогатый, — а потому тебе нужно другое зеркало.
И дьявол сделал господу такое зеркало, что, когда бог смотрелся в него, он видел себя таким, каким ему хотелось.
С тех пор господь смотрится в зеркало дьявола.
Однажды, когда бедный Иов спал, положив под голову камень, приснился ему страшный сон.
Снилась ему золотая лестница, один конец которой упирался в землю, а другой уходил в небо.
На верхней ступеньке сидел, озаренный сиянием, сам господь бог, а ниже по ступенькам сновали святые и архангелы. Одни спускались вниз, другие поднимались к богу за приказаниями.
И увидел бедный Иов: поднимаются они босыми, а спускаются в золотой обуви.
Лестница светилась, словно была она из лучей солнца, и показалось Иову, что господь зовет его к себе.
Пошел Иов к творцу, но чем больше он приближался к лестнице, тем выше она поднималась в небо. Наконец, когда обессилевший Иов подошел к ней, то увидел, что лестница больше не касается земли. Она висела где-то высоко в облаках, и стоящий внизу человек никогда бы не смог взобраться на нее.
И взмолился тогда Иов:
— Боже, зачем ты позвал меня, раз знаешь, что не дано человеку взойти на лестницу, которая не опирается на землю?
Ничего не ответил ему господь, и бедному Иову так и не удалось подняться по золотой лестнице в небо. Он остался на земле.
Потому бедный Иов и не живет на небе.
Решил как-то господь сделать все деревья одинаковыми — чтобы не было промеж них споров. А когда дерево вырастало повыше других, господь приказывал молниям его поразить. Остальные деревья радовались, довольные, что нет их выше. Все было хорошо, деревья одно в одно, но уж больно мелкорослым стал лес господень. Обратился тогда господь к святому Петру:
— Петр, не растет что-то мой лес. С чего бы это?
— Думаю, все дело в молниях, — ответил святой Петр и посоветовал господу не истреблять молниями высокие деревья. — Пусть растут себе, а там видно будет.
Послушался господь святого и оставил высокие деревья. Так прошло много времени. Взглянул господь как-то на лес и видит, что все деревья прибавили в росте.
И сказал он тогда: «Кто хочет иметь большой лес, не должен метать громы и молнии в высокие деревья…»
Сотворил как-то господь двух орлов, совершенно одинаковых. Ожил первый в руках божьих, и возрадовался ему господь и сказал:
— Хорош, нечего сказать.
Обрадовался орел похвале господа, начал вертеться возле него, наблюдая, что создатель дальше будет делать. И увидел, что сотворил господь второго орла по подобию первого, с такими же перьями и кривым клювом, но когда творец вдохнул в него душу, второй орел сразу же вспорхнул с его длани и полетел прочь от господа. И ни разу не оглянулся, пока не опустился на землю.
Проводив его взглядом, господь вымолвил:
— Неблагодарный! Слова доброго не сказал своему создателю!
Первый орел повторил праведные слова господа:
— Неблагодарный! Слова доброго не сказал своему создателю!
Услышал господь, и понравилось ему это. Дал он орлу пестрое перышко в награду, чтобы украсил он себя, и оставил его жить при себе на небе. С тех пор стал орел повторять каждое слово, произнесенное богом, и это услаждало слух господа, который одаривал его за это пестрыми перышками. И стало их так много, что однажды, взглянув на себя в зеркало, живущий при боге орел вскричал:
— Господи, я сам на себя стал не похож! От настоящего орла у меня остался только клюв.
— Каждый, кто повторяет чужие слова, перестает походить на себя, зато ему живется лучше других и в раю, и на земле, — ответил ему господь.
Так из орла, повторявшего слова господа, получился пестрый попугай. Только клюв у него оставался прежним, напоминая о том, что когда-то и он был орлом.
Сотворив мир, господь очень устал. Захотелось ему посидеть, да не на чем было. Тогда смастерил он себе стульчик, уселся на него и стал править Вселенной.
С тех пор многие цари и вельможи стараются взобраться на престол, в надежде на то, что это сделает их богами, забывая, впрочем, что бог сотворил престол, а не престол — бога.
Сказали однажды люди богу, что приходится им порой пить мутную воду.
— Она ведь от тебя к нам идет, господи, — жаловались они.
— Вода у меня прозрачная, — сказал им господь. — Кто вам виноват, что ваши домашние утки мутят ее?
— Дело не в утках, господи, — возразили ему люди. — Утки мутят только мелкую воду. Глубокую замутить не могут.
Вторая жена старика-святого однажды понесла его сандалии к сапожнику на починку. Пока сапожник чинил сандалии, между ними завязался разговор. Жена святого была молода, а сапожник еще моложе. Слово за слово и сговорились. Так продолжалось десять лет. На одиннадцатый год до святого дошли кое-какие слухи, и напустился он на всех сапожников, стал сживать их со свету. Пошла тогда жена святого к господу.
— Боже, — взмолилась она, — разве можно, чтобы из-за одного моего разговора с тем человеком страдали все сапожники на свете?
— Нельзя, — ответил ей господь.
— А ты меня спросил, господи, как мне, молодице, живется со стариком-святым? — продолжала жаловаться она.
— Не спросил! — признался господь.
— Заступись же, господи, за сапожников! — попросила его в конце Параскева.
И заступился господь за них, а ее сделал святой, потому что ничего не попросила она для себя, и в жизни было у нее всего два мужа, а по нынешним временам это даже для святой редкость!
Так стала Параскева святой Параскевой.
В прошлый вторник городская больница походила на сумасшедший дом. С десяти часов утра супруга товарища Пендарского, Кинка Пендарская, сидела на своей кровати и ревела белугой:
— Знаю, все кончено! — размазывала она слезы по своим лоснящимся щекам. — Я обречена! Но вы! Зачем скрываете? Я хочу знать правду и только правду!
Подавленный, весь в испарине, возле нее сидел главврач Иван Койчев, тщетно пытаясь изобразить бодренькую улыбку. По другую сторону кровати стояла доктор Александрийская, заведующая кожным отделением, и нервно басила:
— Да что вы, товарищ Пендарская! Подумайте, что вы говорите! У вас сущий пустяк! Полежите у нас недельку, максимум две, и выпишем вас, совсем как новенькую!
— Да-да, выпишите — ногами вперед! — замахала руками, словно героиня древнегреческой трагедии, в зеленой больничной сорочке Пендарская. — Я требую, чтобы от меня не скрывали правду, доктор! Я и мужу позвонила. Он прервал совещание и сейчас будет здесь!
В этом «сейчас будет здесь» чувствовались скрытая угроза и вполне предсказуемые неприятности Сердце доктора Койчева болезненно сжалось и облилось кровью…
— Но зачем же беспокоить товарища Пендарско-го! — с невыразимой мукой прошептал он. — У вас самое банальное заболевание! Клянусь вам! Клянусь честью врача!
— Вовсе не банальное! Если бы банальное! Она мне сказала, она проговорилась!
— Да что сестра понимает в диагнозах, товарищ Пендарская! — нервничала доктор Александрийская. — В клизмах она разбирается, а не в диагнозах! Здесь диагнозы ставим мы! После внимательного изучения всех анализов! И я вам с полной ответственностью заявляю: ваш случай — ерунда!
Не прошло и получаса, как в больницу ворвался товарищ Пендарский. На лице у него было написано нетерпение и беспокойство.
— Ничего особенного, товарищ Пендарский, игра воображения! — выбежал ему навстречу бледный и перепуганный доктор Койчев. — Я приму меры! Самые крутые меры в отношении сестры Антоновой!
Пендарский трусцой понесся по коридорам, заскочил в лифт, на ходу натягивая белый халат, слишком большой для его щупленького тельца, и вошел в палату своей супруги в сопровождении доктора Койчева. Увидев супруга, Кинка Пендарская поднялась с кровати, постояла секунду-две, истерзанная, с красными от слез глазами, затем бросилась к нему и так тряхнула его за плечи, что у того очки полетели на пол:
— Ты должен мне сказать правду! Всю правду!
— Но в чем дело, дорогая? — нагибаясь за очками, спросил потрясенный супруг.
Доктор Койчев и доктор Александрийская никогда не слыхали, чтобы товарищ Пендарский говорил таким блеющим тенорком. Более того, они даже не подозревали, что он может издавать такие беспомощные звуки. И сейчас от страха и неудобства испытывали легкое головокружение.
— Я выброшусь! — с мрачной откровенностью заявила супруга. — Из окна! А внизу от меня останется только мокрое место! Здесь пять этажей!
— Но почему, дорогая, почему? — все так же беспомощно лепетал товарищ Пендарский.
— Мне все сказали!
— Что тебе сказали?
— Вы знаете что! Все вы прекрасно знаете! Я тяжело больна. Я умираю!
После этих трагических слов Кинка Пендарская подбежала к своей кровати и, упав ничком, уткнулась в подушку. Ее мощная спина затряслась от рыданий. Лицо товарища Пендарского сморщилось в порыве глубокого и горестного сопереживания:
— Но как же так, доктор? Как же так?
— Я накажу ее! — суетился у кровати больной доктор Койчев. — Строжайшим образом! Дисциплинарно! Сейчас же, без предупреждения! Она у меня запомнит! Хорошенько запомнит!
Естественно, Кинке Пендарской сделали успокоительный укол, дали соответствующие таблетки, и она заснула, бледная и величественная.
К товарищу Пендарскому вернулся его достолепный баритон, тот строгий и внушающий респект голос, заслышав который, невольно начинаешь рыться в карманах в поисках ручки и блокнота, чтобы тотчас записать глубокую, потрясающую мысль, которой он одарит тебя, а вечером, когда угомонится город и из-за туч покажется зеленая, ущербная луна, перечитать ее и поразмышлять над ней…
— Плохо вы выполняете свой долг целителей, хранителей народного долголетия и трудоспособности населения, а ведь вы, так сказать, форпост здравоохранения трудящихся! — заявил товарищ Пендарский.
И еще долго говорил товарищ Пендарский, расхаживая взад-вперед по кабинету главврача. О врачебной этике, о том, что доктору Койчеву и его коллегам общество доверило такой важный участок, каковым является борьба за здоровье жителей города, и т. д. и т. п. Внезапно он вспомнил о прерванном совещании, бросил Койчеву: «Ну, я надеюсь, что все будет в порядке!» и, уверившись, что во взгляде главврача светится решимость доказать, что все будет именно так, отбыл на черной «волге»…
Доктор Койчев, мрачный и злой, постоял у окна своего кабинета, проследил взглядом за выплывшей из ворот машиной. Доктор Александрийская курила, сидя на кушетке. Доктор Койчев подошел к своему рабочему столу, набрал какой-то номер и хмуро бросил в трубку:
— Сестру Антонову ко мне!
Сестра Маргарита Антонова, или, точнее, Моца Антонова — длинноногая, с веснушками на носу и, естественно, разведенная, вошла в кабинет. Напряженная, с наглыми глазами, она, очевидно, ждала разноса.
— Сестра Антонова, это вы сказали больной Пендарской, что ее случай безнадежный? — глухим, вкрадчивым голосом спросил доктор Койчев.
— Я сказала!
— Ну, как ты могла! Как ты могла! — возопила с кушетки, прикуривая от сигареты, доктор Александрийская. — Ты ведь прекрасно знаешь, что у нее ничего нет! Какого рожна ты выдумала этот рак! Как тебе взбрело такое в голову! Подумать только!
Сестра Моца молчала, потупив очи долу, теребя ногой бахрому ковра в кабинете шефа. Нижние пуговицы ее халата были не застегнуты до конца, и длинная, вероятно, гладкая на ощупь нога в колготках привлекала внимание перенервничавшего за день главврача.
— Сестра Антонова, а знаете ли вы, что я сделаю, как только вы выйдете из этого кабинета? — спросил доктор Койчев, и так как ответа не последовало, продолжил с мрачной откровенностью: — Я напишу приказ! О вашем увольнении! С пунктиком, параграфом, все как полагается! И «чао, бамбина!», как говорят итальянцы.
Сестра Антонова молча продолжала заниматься ковром. И тут скопившаяся в докторе Койчеве нервная энергия вырвалась на волю. То ли не выдержала, лопнула какая-то пружина или же перегорел какой-то предохранитель, а может, какой-то клапан не выдержал давления.
Словом, главврач взорвался. Он бил тетрадкой по столу, сыпал угрозами и ругательствами, метался по кабинету: то отбегал в самый дальний угол, где стоял внушительных размеров фикус, и из-под его глянцевых листьев орал, что было мочи, то, сгорбившись, подбегал к стоящей посреди кабинета сестре, хищно склонялся над ней и, брызжа слюной, объяснял ей, как он сотрет ее в порошок, раздавит, он ей такое устроит, что она проклянет тот день, когда на свет появилась…
Шеф бесновался с полчаса, пока совсем не выдохся и не охрип. Затем плюхнулся на стул и с подкупающей искренностью спросил:
— Моца, а ты, случаем, не того? У тебя все шарики на месте? Сказать жене товарища Пендарского, что ее случай безнадежный! Господи, в этой больнице кретин на кретине, и самый большой — я сам, потому что терплю их!
— Взяла и сказала, нарочно!
— Но зачем?! — закуривая новую сигарету, поинтересовалась доктор Александрийская.
— А чтобы убиралась отсюда. Вот зачем!
— Так он всех нас уберет! Ясно тебе? Разгонит всех, как цыплят! — простонал шеф, подошел к умывальнику и стал жадно пить прямо из-под крана.
— Это противоречит врачебной этике! Это просто наказуемо законом! — взяла слово доктор Александрийская. — Мало того, что выдумываешь этот рак, так еще и заявляешь ей об этом!
— Только не говорите мне о врачебной этике! — набычилась сестра Моца. — О врачебной этике не говорите!
— Как это — не говорите! Это почему же? — снова начал свирепеть главный. — Видите ли, не говорите ей о самом главном в нашей гуманной медицине! Нахалка такая! Ты завтра же вылетишь у меня из больницы. Как пробка вылетишь.
Но тут взорвалась сестра Моца:
— Значит, вы будете мне говорить об этике! Вы, что вышвырнули четырех пациенток из двенадцатой палаты, чтобы освободить помещение для жирной женушки товарища Пендарского, которая каждые два месяца заявляется сюда, чтобы лечить свою экзему! Это вы-то будете мне говорить о врачебной этике?! Как же, он, Пендарский, местный граф, а его графиня не может находиться в одной палате с простым народом! Ей нужна отдельная! Может, завтра и повара ей назначите? И струнный квартет, чтобы ублажал ее милость по вечерам? Нежил душу! Да, сказала! Как вошла сегодня в палату и как увидела ее снова здесь, среди лимонов и гвоздик, так само собой и сорвалось!
В кабинете главврача стало тихо. Так тихо, что всем стало как-то не по себе. Сестра Моца Антонова — без грима, глаза злые, высокая, в халате с расходящимися книзу полами, стояла на ковре, доктор Александрийская нервно попыхивала сигаретой в своем углу, а главврач Койчев просто не знал, что ему сказать. Видно, так ничего и не придумав, он буркнул:
— Убирайся!
Сестра Моца крутанула подолом — нахохленная и вызывающая — и направилась к двери.
— Так и знай, будет тебе приказ! — крикнул он ей в спину. — Ты будешь строжайше наказана!
Сестра Моца даже не оглянулась. И на прощанье так хлопнула дверью, что вся больница дрогнула, как от орудийного залпа. Двое лечителей в кабинете помолчали: в каком-то из коридоров что-то загремело, упало, какая-то птица вскрикнула на тополе под окном, в больничный двор с воем ворвалась «скорая». Доктор Койчев, который не курил, попросил сигарету у коллеги Александрийской, прикурил, не затягиваясь, выпустил дым и, окутанный сизым облаком, мрачно сообщил:
— Кретины! Целая больница кретинов! Александрийская ловко загасила окурок о подметку своей левой туфли:
— Ну, я пошла!
— В общем, вы там как-нибудь найдите выход из положения!
— Выход из положения! Почему-то все мне приходится выходить из положения, — неожиданно окрысилась заведующая кожным отделением. — Сыта по горло.
И тоже вышла, хлопнув дверью, правда, не так сильно, как сестра Моца. Доктор Койчев подошел к открытому окну, выбросил окурок и сел сочинять приказ о наказании сестры Антоновой.
В следующие дни случились три вещи: пациентка Кинка Пендарская покинула больницу, отбыла на черном автомобиле товарища Пендарского искать квалифицированную помощь в специализированных клиниках. На доске объявлений был вывешен приказ главврача, в котором сообщалось, что за недобросовестность, проявленную в работе, и грубые пререкания с руководством сестре Маргарите Антоновой выносится «последнее предупреждение». А вечером женщины, вернувшиеся в свою палату и узнавшие о событиях, разыгравшихся накануне, подарили сестре Моце костюмчик. Ах, какой замечательный костюмчик! Розовый, с нежным декольте и игривыми такими складочками, ну прямо «Париж бай найт». Моца дежурила в ночную смену, и пациентки из двенадцатой палаты не отпустили ее до тех пор, пока она не примерила обнову и не прошлась по палате, покачивая бедрами, как манекенщица…
Ну и счастливы же были эти женщины!
Счастливы, потому что так хорошо сидел на сестре подарок, так красиво переливались ее черные волосы и так гордо вышагивала она по палате!
Неудобная поза, в которой я сидел, со стороны, по-видимому, казалась смешной. Халат моего научного руководителя оказался мне коротким, и белые ноги, выделяясь на пурпурном фоне канапе, являли собой картину, далекую от эстетичности. Я всегда поражался тому, как отдельные граждане живут в обстановке кричащих цветов и как им хватает нервов находиться в окружении огненно-красных, оранжевых или ярко-зеленых красок. Впрочем, это отдельный вопрос. Итак, я, весь сжавшись, сидел на канапе и нервно шевелил пальцами ног. На ногах у меня были вельветовые тапочки, которые также принадлежали моему научному руководителю.
— Диана, — сказал я ей однажды.
Диана — жена моего научного руководителя. В тот момент она как раз критически осматривала штанины моих брюк.
— Диана. — сказал я ей однажды, впрочем, это было вчера. — Возьму-ка я куплю себе швейную машинку, ты знаешь, я обошел всех портных в городе, но все хотят только шить, и никто не берется обузить. А я похудел, смотри — брюки болтаются, это как-то не вяжется с представлением о будущем научном работнике.
— Все это глупости, — сказал ее супруг, присутствовавший при разговоре. — По этой логике тебе придется потом купить и машину для ремонта подметок, туфли у тебя, как я погляжу, давно просятся в починку. А потом и паровую установку для восстановления формы шляп, судя по тому, что ты носишь на голове.
Он не уточнил, на что похожа моя шляпа, не стал унижать. Выглядела она действительно не очень — я просидел на ней в поезде всю дорогу от Бургаса до Софии.
— Завтра зайдешь со своими брюками к нам, и Диана их сузит. И кончай с этими глупостями — машинку он собрался покупать! — сказал раздраженным тоном мой научный руководитель, из чего любому станет ясно, что отношения у нас с ним самые дружеские.
Как я не раз убеждался, дружеские отношения с руководителем всегда чреваты осложнениями.
— И обужу, запросто, — ответила Диана, поворачиваясь так, чтобы через плечо увидеть в стеклянной двери свою талию, и помахала нам рукой. — Ну, я пошла, ребята!
Красивая жена у моего научного руководителя.
— Брюки твои, — заметила Диана после критичного осмотра, — весьма интересны с точки зрения науки. (По профессии Диана была искусствоведом), — Человек, скроивший их, руководствовался принципом Кубертена — важно участие. Поэтому он создал предмет одежды, в котором заметен энтузиазм и искренняя радость любителя.
Она читала много, даже слишком много.
— Диана, — сказал я.
В это время кто-то позвонил в дверь.
— О! — с фальшивым восторгом воскликнула Диана, открыв дверь. — Какой сюрприз!
Сюрприз бодро проследовал в гостиную, а я попытался убедить себя, что моих русо-косматых ног не существует. Пришелицей была Тенева — музыкальный критик, энергичная личность.
— Господи! — с неподдельной искренностью вскричала она, заметив меня на канапе. — Это вы!
Опровергнуть ее у меня не было никакой возможности, поэтому я ответил:
— Да, это я, с головы до ног я!
Критикесса посмотрела на мои ноги. Изящные ноги в вельветовых тапочках.
— А вам не холодно? — спросила она заботливым тоном. — Сегодня паровое отопление работает неважно.
Диана предложила гостье кофе. А я стал разглядывать потолок. На нем было серое пятно — соседи сверху, видимо, забыли закрыть кран.
— Вы, наверное, не только пишете о музыке, — полюбопытствовала Тенева, — но и играете на пианино? Я обратила внимание, как легко и ритмично вы постукиваете пальцами по подлокотнику.
— Нет, — сухо ответил я, переставая барабанить. — Когда-то играл на трубе, но теперь бросил.
Разговор не клеился. Присутствие энергичных людей всегда несколько стесняло меня. Тем более, когда у меня голые ноги.
— Я понимаю, — предприняла изящную попытку сгладить неловкое положение Тенева, — что, случайно оказавшись в доме, где уже есть гость…
— Простите, — перебил я ее, — но в данном случае…
— Разумеется, — мягко продолжила критикесса, — молодой музыковед всегда найдет общую тему…
— Мои брюки… — попытался вставить я.
— О! — изящно развела руками Тенева и заговорила еще более доверительным тоном. — Времена давно изменились, молодой человек. А вместе с ними и нравы. Так что уже никто не смущается…
— Никто уже не смущается, — сказал я, — но Диана может…
— Ах, вы! — кокетливо засмеялась Тенева и погрозила мне пальцем. — Давайте-ка сменим тему!
Вошла Диана. Домашний халат она сменила на брюки и свитер.
— О! — воскликнула критикесса. — Не стоило! Не стоило из-за меня переодеваться, дорогая. Ты так хорошо смотрелась в халате…
— Все же перед посторонними… Тенева всплеснула руками.
— Да кто ж здесь посторонний! Может — я? Или молодой человек, который…
— Брюки у него… — попыталась объяснить Диана.
Тенева мило склонила головку.
— А у него скоро защита и как-то неудобно…
— Дорогая, — сказала Тенева. — Ну как же здесь не похудеть. Да и что в этом плохого. Ха-ха-ха. a этом плохого… Я, конечно, заглянула немножко не вовремя…
Не будь я в халате, я бы не усидел на месте.
Отвратительная история!
Гадкая!
Гнусная!
Хотелось вскочить, влепить ей пару пощечин, чтобы эта улыбочка исчезла с ее лица. Заломить ей руки; Вытолкать за дверь! Человек не может позволить себе су it; гь брюки у жены своего научного руководителя! Не может никого попросить ни о какой услуге! Впрочем, я и не просил ни о какой услуге, ее муж сам заставил меня явиться сюда…
Ах, если б я не был в халате!
— Что в этом плохого… ха-ха-ха!
Я вдруг вспомнил, как в школьные годы, с приближением контрольной по математике, мне по ночам снились кошмары. Крутая, в зеленых лужах улица, по которой я шел в не по размеру больших, стоптанных башмаках, поминутно поскальзываясь и с трудом удерживаясь на ногах, хватаясь за сломанный забор, покрытый осклизлым лишайником. А надо мной — кривой фонарь, рассыпающий серо-лиловые лучи, и смеющийся оскал уродливого женского лица.
Ха-ха-ха…
Ха-ха…
Ха…
Кошмар кончается. Тенева ушла. Все остальное по-старому. На ногах у меня тапочки шефа. Его жена терпеливо работает иглой над моими брюками. На потолке серое пятно. Кофейные чашки покрыты таинственными рисунками. В шесть часов.
Шагая по улице, я чувствую, как брюки плотно обтягивают бедра. Умелая жена у моего научного руководителя. Она и искусствовед хороший. А как люди они с мужем просто прекрасны. Мы дружим много лет — я даже жил у них несколько месяцев. Тогда я был на распутье, бросил учебу, расстался с любимой девушкой, чуть не уехал в Родопы добывать руду, белый свет мне был не мил, горизонт был затянут облаками, жизнь казалась беспросветной. Они приютили меня, я полюбил их, а потом поклялся, что не поеду добывать руду, а снова возьмусь за музыку. Явился на экзамены, победил на одном конкурсе, теперь вот скоро у меня защита.
— Молодец! — похвалил меня на другой день доцент Бонев. — Я был в восторге, когда узнал!
И, улыбаясь, прошел мимо. С такой же улыбкой прошел мимо меня один тип с соседней кафедры — он подмигнул мне и поднял вверх большой палец, мол, ну ты даешь!
Две очкастые ассистентки вдруг стали очень милы со мной. Одна пригласила меня на концерт для флейты и фортепиано. Другая одарила долгим взглядом, потом вздохнула и помахала мне рукой. При следующей нашей встрече в коридоре она тоже подмигнула мне и засмеялась. Рассмеялся и преподаватель немецкого. Расплылся в улыбке настройщик роялей. Подхватив меня под руку, внештатный доцент по скрипке затащил меня в кафе. Там меня встретили возгласами: «Эй, где ты пропадаешь?»
Все смеялись, глядя на меня чуть ли не любовно.
— Молодец! — сказал мне на другой день ассистент Генов. — Я был в восторге, когда мне рассказали!
И с улыбкой прошел мимо. С улыбкой прошел мимо и тот тип с верхнего этажа, имени которого я никогда не знал, при этом он подмигнул мне и поднял вверх большой палец, мол, ну ты даешь!
Двое усатых ассистентов — и те стали держаться со мной, словно были мне лучшими друзьями. Один из них пригласил меня в воскресенье кататься на лыжах.
— Что случилось? — спросил меня через несколько дней мой друг и научный руководитель. — Ты чего это повесил нос? Ходишь, как… Кстати, как с твоими историческими брюками?
— Никак, — крикнул я. — Никак и все! И больше никаких брюк! И вообще ничего!
Мой кулак опустился на его письменный стол. Он посмотрел на меня ошеломленно. Помолчав, тихо проронил: «Ты чокнутый».
Хлопнув дверью, я выскочил в коридор.
Меня перехватила преподавательница по фамилии Герова.
— Значит, это у вас давно, а я и не знала, — беря меня под руку, сказала она. — А говорили, что вы с Андреевым неразлучные друзья. Что ты у них жил, что они тебя чуть ли не кормили. А я говорю — кто это сейчас будет кого-то кормить за здорово живешь? Нынче люди расчетливые пошли, никто ничего за так не делает. Только ради дружбы. Глупости все это! К тому же, как выяснилось, что и дружбы-то никакой нет…
— Извините, — холодно сказал я, — но мне некогда. Спешу на встречу.
— И я спешу на встречу! — воскликнула Герова. — Еду к Теневой. Хочу разузнать об этих Андреевых, как говорится, информация из первых рук прямо у нее…
— Всего доброго! — вежливо простился я.
Два этажа я пролетел, словно вихрь. В канцелярии, куда я ворвался, чуть было не сбив с ног секретаршу, я схватил телефонный указатель. Тенева… Тенева… так, улица… третий этаж…
На такси я добрался туда за несколько минут. Бегом взлетел на третий этаж, позвонил. «Ах, это вы», — пробормотала Тенева.
Я вошел, невнятно объясняя свой визит, но Тенева, бросив: «О, молодой человек, нравы изменились…» — отправилась ставить кофе.
Квартира была обставлена со вкусом. Приглушенный свет, пастельные тона. На стене картина Сироты Скитальца. Книг немного. Пианино «Зайлер» с канделябрами. На канапе клетчатое родопское одеяло.
— Кофе, — донесся голос Теневой. Раздался звонок.
— О! — воскликнула Герова, появившаяся в гостиной через минуту. — О!
Больше она не сказала ни слова. Я сидел напротив нее на канапе, небрежно вытянув голые ноги, белизна которых выделялась на фоне квадратного одеяла. Брюки мои валялись на полу.
— О! — в последний раз вымолвила Герова, пятясь к двери. — Извините, извините…
И выскочила из квартиры.
— Вы… вы… — постепенно приходя в себя, забормотала Тенева. — Вы негодяй…
— Послушайте, милая, — сказал я, натягивая брюки. — Вы же сами убеждали меня, что нравы изменились. Очень изменились. И, пожалуйста, разлейте, наконец, кофе, потому что он скоро остынет.
Вторым бухгалтером в районном отделении «Утильсырье» назначили Радосвету Пенчеву. Красивая, стройная девушка, с глазами… ах!..это были не глаза, а две черные, влажные, только что умытые дождем черешни. Нежная ручка Радосветы Пенчевой никогда не держала щипчики для бровей, но несмотря на это, брови у нее были словно тоненькие, отощавшие от голода пиявки. Конечно, можно было бы добавить кое-что и о ее ногах, но не будем вгонять в краску наших юных читателей.
Итак, эта молодая женщина — Ева, которая еще не искушала Адама и у которой не было намерения одарить поцелуем заведующего «Утильсырьем» товарища Божидара Коцева — посеяла такую смуту среди сотрудников отделения, что вся эта история достойна написания рассказа.
Первый мужской взгляд, который она почувствовала на себе в первый же рабочий день, принадлежал товарищу Евстатию Паневу.
У товарища Панева было маленькое личико, покрытое мхом, короткие ножки, маленькие ручки и почти никакого лба. Вообще мелким человечком был Евстатий. Только усы да обуревавшие его страсти были большими. И вот, закрутив ус, он прошептал товарищу Калеву:
— Чье протеже? — и показал рукой на миленькую Радосвету Пенчеву. — Твое? Ах, ты, тихоня…
Увлеченный завтраком, товарищ Калев едва приподнял голову, и Радосвета Пенчева вздрогнула от второго мужского взгляда. Товарища Калева это не смутило.
— Не знаю! — пожал он плечами. — Не мое.
— Ну и дела! — удивился товарищ Панев. — И не мое. Но чье же тогда? Может быть, Милошева? Хотя куда ему, размазне…
Товарищ Калев проглотил еще кусочек колбасы, бросил еще один взгляд на стройную фигуру Ра-досветы Пенчевой и добавил:
— Хорош размазня, такую кралю и ты не назначал! Слушай, Евстатий, давай подстроим ему один номер…
Но Евстатий Панев уже исчез. Он был у товарища Геннадия Милошева.
— Посмотри мне в глаза, Геннадий! Не люблю, когда действуют у меня за спиной. Из Лома привез? Такие красотки только в Ломе бывают! Голубка!
Автору легко сказать: «Геннадий Милошев удивленно смотрел на него».
Но знаете ли вы, что в сущности творилось на душе у Геннадия Милошева? Льстивые глазки Евстатия Панева буквально гипнотизировали его. Усы Панева, как два бычьих рога, были готовы пригвоздить его к стулу.
— Посмотри в глаза, Геннадий! — продолжал Панев. — Из Лома? — спрашивал он прокурорским тоном.
— Но я ничего не знаю! — Геннадий даже вспотел от напряжения.
— Так и покойный Иосиф из Вифлеема, когда его спросили после рождения Христова «Ты отец?», сказал: «Я ничего не знаю!», а ведь знал!
Евстатий Панев вытащил Геннадия Милошева из-за стола, открыл дверь бухгалтерии и просунул голову Геннадия в комнату. Будто специально ради него Радосвета Пенчева повернула голову. Евстатий Панев увидел, как слабохарактерный Геннадий обмяк. Ему даже показалось, что тот причмокнул. Ему стало противно. Оставив Геннадия на произвол судьбы, он вернулся в свою комнату. Сев, Панев начал в задумчивости рисовать на стекле, лежавшем у него на столе, девушек. «Но тогда чье же она протеже?» — вопрошал он сам себя, рисуя девушек со все более пышными формами. Так и не найдя ответа, Евстатий решил разыграть последний вариант. Позвав своих коллег, он предложил им нанести массированный удар по кадровику. Тот, как всегда, заполнял чье-то, личное дело. По привычке прикрыл его рукой, когда появились посторонние, но товарищи начальники даже не взглянули на его работу, хором выпалив:
— Признавайся!
Кадровик, почувствовав в их требовании силу, готов был сознаться во всем, но только не знал, в чем.
Ему сказали.
— Я и сам из-за этого злюсь! — возмутился он. — У меня землячка полгода ищет работу, а здесь каких-то Радосвет назначают. Но что делать? У жены нашего заведующего сестер сколько угодно!
При этом невинном намеке взбудораженные души начальников переполнились возмущением: «Обманщик!», «Женопоклонник!», «Троянский конь» и т. д. С яростным воем вся группа наперегонки понеслась к кабинету товарища Божидара Коцева.
Тот, ничего не подозревая, разговаривал по телефону.
— По какой линии она тебе родственница? По прямой или женской?
Божидар Коцев понял, что вопрос адресован ему, улыбнулся.
— По обеим! — и погладил телефонную трубку так нежно, что всем показалось, будто он гладит бедро их новенькой сотрудницы.
— Сознался! — сказали недовольно обманутые. — Значит, твоя!
Затишье перед бурей всегда внушает страх, но сейчас оно было особенно опасным. Любая невольная дрожь в лице могла быть воспринята остальными как признак слабости.
— До вчерашнего дня я и не подозревал о ее существовании, — смалодушничал Божидар Коцев. — Она только после института.
— Знаем мы этих институток! — реагировала хором толпа.
— Но она специалист и назначена к нам по распределению.
— Знаем мы эти распределения.
Что мог сказать Божидар Коцев в ответ на издевки? Ничего. Вот почему он капитулировал.
— Скажите мне, как вам доказать, что она не мое протеже, что никакая она мне не родственница. Прислали по распределению. Вся моя вина в том, что я от нее не избавился.
— Не верю и не могу поверить! — вышагивал по комнате Евстатий Панев. — Не моя, не твоя, не землячка кадровика, не родственница управляющего, не подружка Калева… Скажите тогда, как ее назначили? И… уже щелкает себе на счетной машинке.
— А вы скажите, как вам доказать, что она мне — никто, — взмолился Божидар Коцев. — Давайте сделаем очную ставку.
Так и было решено: позвали ее.
Радосвета Пенчева, немного раскрасневшаяся при виде столь необычного заседания, села на предложенный ей стул. Глаза у нее по-прежнему сияли, как две влажные черешни.
— Товарищ Пенчева, — начал осторожно Божидар Коцев. — Это коллектив, в котором, надеюсь, вы проведете безупречно большую часть своей жизни. Все они — хорошие люди. Некоторые взыскательны, может быть, даже придирчивы. Но, заверяю вас, это — не недостаток характера, а скорее — служебная необходимость.
Он закурил и взглядом спросил: «Хорошее вступление?»
— Как вы знаете, — продолжал Божидар Коцев, — мы занимаемся сбором вторсырья, которое правильнее было бы назвать просто сырьем, настолько велико его значение для народного хозяйства. Но вы же не познакомились с товарищами… Товарищ Евстатий Панев…
Радосвета Пенчева пожимала их медвежьи лапы, краснела, ничего не подозревая.
Снова наступило молчание. Но не перед бурей. И не зловещее. А хорошая лирическая пауза. К счастью остальных, на этот раз его нарушила Радосвета.
— Для меня, товарищи, все здесь новое, незнакомое… Я буду вам очень благодарна, если…
— Вы никого не знаете? — воскликнул удивленный еще в начале рассказа Евстатий Панев. — Совсем никого? Даже товарища Коцева не знаете?!
— Нет! — по-детски замотала головой Радосвета. — Но почему вы так на меня смотрите… как-то…?
— Да мы же уже познакомились! — засмеялся Калев. — А вы говорите, что никого не знаете!
Все засмеялись. Но смех получился невеселым, даже жутковатым.
— Товарищ Пенчева, — полуфамильярным тоном продолжал Панев, — вы вышли из стен одной школы и попали в другую — школу жизни. А мы, ее питомцы, никак не можем понять, как вас назначили, если вы никого не знаете? Может, у вас знакомые в управлении? Может, вы чья-нибудь родственница? А может, у вас дядя начальник управления или кадровик там?
— Никого не знаю! Меня прислали по распределению! — смутилась Радосвета. — Но почему вы так на меня смотрите?.. Вы меня пугаете…
— Хорошо! — продолжал допрос Панев. — Тогда, наверное, у вас есть близкие в комиссии по распределению? Или вы ходили с кем-то из них в оперу, в кино? Не помните?
Радосвета Пенчева молчала, не смея поднять головы. Только в сознании у нее мелькали круглые животики, торчащие усики и неряшливо повязанные галстуки…
Читатель! Вероятно, вы посмеиваетесь сейчас над автором за нереалистичность рассказа, кривите губы и думаете: «Дурочка! Если б я был на ее месте, я здорово обвел бы их вокруг пальца!» Скажите же по совести, вы выдержали бы? Смогли бы? Радосвета Пенчева — тоже не выдержала. И расплакалась. Слезы доказывали, что она действительно не знает никого в «Утильсырье», что она не была ничьим протеже. Но ей не верили. И не могли поверить…
Сандалии с одним-двумя ремешками на деревянной подошве.