Уже несколько лет Владимир Бессонов жил в Челябинске. До этого много скитался — такая выпала судьба. Сейчас жизнь определилась, и казалось, можно было безошибочно угадать, что будет завтра или через месяц. Командировки вносили разнообразие. Из поездок Владимир возвращался полон новых впечатлений.

С вокзала спешил к семье, и на душе было хорошо. Лида встречала улыбкой, старалась сделать что-нибудь приятное. Валерка бросался навстречу. Владимир, подхватывал его на руки, подбрасывал к потолку. Сынишка визжал от восторга и просил подбросить еще. Но отец прижимал его к себе, целовал, а Валерка кричал:

— Болода кусается!

Владимир брился, умывался, чистился, и его ни на минуту не оставляло чувство счастливой успокоенности.

…Однажды Бессонов дольше обычного задержался на службе и домой решил добираться на троллейбусе. Всегда ходил пешком: любил вечерние прогулки, а в этот раз торопился, потому что собирались с Лидой в кино.

Троллейбус опаздывал.

Вдруг Владимира кто-то схватил сзади и крепко стиснул. Обернувшись, увидел незнакомого человека, который улыбался, поблескивая золотой коронкой.

— Володька, здорово! — с волнением сказал этот человек. — Здорово, чертяка!

И Бессонов узнал его — узнал по широкой улыбке, по высокому лбу, по курчавым белокурым волосам. Хотя был он в непривычном для Владимира гражданском костюме, с бамбуковой тростью в руке — на Висле ему оторвало ступню, — все равно из многих тысяч можно было узнать Николая Сидорова, бывшего ефрейтора, фронтового друга.

Они обнялись. Потом отошли к скверику, с радостным любопытством оглядывая друг друга.

Когда улеглось первое возбуждение, разговорились. Сидоров в Челябинске живет второй год, работает на тракторном. Спрашивали, не успевая толком отвечать.

— Помнишь Вислу? — спросил Владимир.

— Как же! — отозвался Сидоров и вздохнул. — А Овруч?

И Владимир вспомнил… Как он мог забыть? Может оттого, что встреча была столь неожиданной и радостной? Поэтому, видимо, и не сразу подумал о Гале. А подумал — затревожилось сердце, зашевелились воспоминания. Говорил с Николаем, а думал о Гале.

Сидоров слегка ударил Владимира по плечу:

— Едем! В гости к нам. Галя будет рада.

Владимир отказался, но Николай взял товарища за локоть:

— Брось, пожалуйста. Едем! Выпьем за встречу. Я все равно не отвяжусь от тебя.

Бессонов не устоял. По дороге Сидоров говорил безумолку. Владимир плохо его слушал и думал: «Неужели не догадывается, что творится со мной? А впрочем, почему он должен догадываться?»

Галю встретили у подъезда четырехэтажного дома в поселке ЧТЗ. Она шла с дочкой, удивительно похожей на отца: с большими бирюзовыми глазами, с крутым лобиком, с остреньким носом. Галя изменилась: стала старше, морщинки растеклись от глаз к вискам. И все-таки это была прежняя Галя: худенькая, стройная, сероглазая, все еще похожая на девушку. Продолговатое лицо стало мягче, привлекательнее — стерлось все угловатое.

С Бессоновым поздоровалась сдержанно. Лишь в серых глазах вспыхнул ласковый огонек, так живо напомнивший ему овручские встречи.

Вечер Владимир провел у Сидоровых. Галя уложила дочь спать и присоединилась к мужской компании. Облокотившись на стол и подперев кулачками щеки, она смотрела то на Николая, то на Владимира, словно сравнивая их. В какой-то миг ее взгляд встретился со взглядом гостя, и снова в глазах вспыхнул знакомый огонек. Тогда Владимир подумал о Лиде: она его ждет-не дождется, а Валерка, конечно, спит. Надо итти домой. Что же он здесь сидит?

Но Николай воспротивился, ни за что не хотел отпускать. Галя улыбнулась и попросила:

— Посиди еще. Почитай что-нибудь.

— И верно! — воскликнул Николай. Волей-неволей пришлось остаться. Еще в овручских лесах написал Владимир стихотворение «Подснежники». Прочел его.

…Цветут подснежники ранней весной. Тянутся к солнцу, их ласкает ветер, солдату напоминают они родной Урал. Живет там девушка, о которой тоскует солдатское сердце. Она терпеливо ждет любимого из тяжелого ратного похода.

Трогает солдат рукой весенний цветок и грустит. Но зовут его вперед трудные пути-дороги, еще не добит враг, еще стонет земля русская под чужим сапогом.

И солдат спешит. Радостно бьется сердце в предчувствии скорой встречи с любимой…

Галя опустила глаза, вздохнула: наверно, вспомнила, как читал ей эти стихи Владимир на берегу далекой сонной речушки.

Николай хлопнул приятеля по коленке:

— Молодец, Вовка! Чувствительно, чорт возьми! — он потянулся за гитарой, которая висела над кроватью. Галя осуждающе покачала головой и сказала:

— Светланку разбудишь.

— Я тихо. Она же набегалась: из пушки пали — не проснется.

Настроив гитару, Николай спросил:

— Что вам спеть, други мои?

— Солдатское, — попросила Галя.

— Солдатское? — задумчиво проговорил Николай и, тряхнув кудрями, закончил: — Можно и солдатское!

Он тронул струны и запел вполголоса:

Пел с душой. Песня брала за сердце. Владимир мельком взглянул на Галю: она плакала.

…Домой Владимир брел медленно. Навстречу неслись автомобили. Спешили пешеходы, чему-то радовались, отчего-то смеялись…

Лида встретила вопросительным взглядом. Ее лучистые темные глаза как бы спрашивали в тревоге: «Какая беда случилась, милый?»

Владимир разделся, постоял в раздумье над кроваткой сына. А Лида ждала, что он заговорит, дивилась его замкнутости. Почувствовав на себе ее взгляд, вскинул глаза и поразился трогательному обожанию, светившемуся в ее глазах. Владимир обнял Лиду, прижал ее голову к груди и рассказал, где был. Она мягко, но настойчиво высвободилась и тихо сказала:

— Это замечательно, что ты нашел друга.

Владимир промолчал.

Как-то по заданию редактора Владимир был на тракторном. Когда кончил дело и вышел на улицу, над городом нависла гроза. Черная туча со зловещими клубящимися крыльями наплывала тяжело, угрожающе. Погрохатывал гром. И ничего будто не изменилось: мчались автомобили, говорлив и пестр был людской поток, кричали мальчишки, хрипели клаксоны. Но во всем затаилось что-то тревожное, и то что родило это тревожное, скоро обязательно должно было нарушить и кажущуюся обыденность.

Бессонов прибавил шаг. Вдруг перед ним вырос земляной вихрь, обдал лицо горячей пылью, ударив в глаза и нос. Упали первые крупные капли и расплющились на сером асфальте.

Владимир скрылся под аркой ближайшего дома и с радостью увидел, что сюда спешит Галя. Дождь после сотрясающего раската хлынул неудержимо, словно открыли на небе тысячи плотин.

Народу под арку набилось много. Какой-то паренек, весь светясь от восторга, приговаривал:

— Ух и льет! Посмотрите, как хлещет!

— Свежесть воздуха и, конечно, чистота всегда нужны в таком городе, как, извините, наша Челяба, — начал было мужчина в парусиновом костюме, в очках, с горбатым носом.

Галя посмотрела на него с недоумением и отодвинулась в глубь арки — нудные люди не переносятся даже в таких случаях. Она очутилась возле Владимира. Увидев его, просияла.

— И ты попался? — воскликнула Галя. — Однако ты сухой, а меня немного помочило. Предусмотрителен!

— Какая там предусмотрительность! — весело махнул рукой Бессонов. — Так и хочется вот босиком по лужам пройтись, знаешь, как в детстве.

— Давай! — засмеялась Галя.

— Солидность не позволяет.

— Солидность, — вдруг погрустнела Галя и, помолчав, спросила: — Почему не заходишь? А мы вчера с Колей говорили о тебе. Прочли твои стихи в газете и вспомнили.

— Да все некогда: то, другое, третье…

— Не сутками же трудишься?

— Всякое бывает. Такая уж беспокойная жизнь у нас, у газетчиков.

— Нравится тебе это беспокойство? — спросила Галя, чуть улыбнувшись.

— Нравится.

Выглянуло солнце, заискрилось, заблистало на мокрых тротуарах, затрепетало на листве тополей и лип. С шелестом разбрызгивали воду автомобили. Гроза освежила город.

Владимир попрощался с Галей и заспешил к троллейбусу. Но в последний момент раздумал — решил итти пешком. Надо было собраться с мыслями. Налетели воспоминания. И прошлая обида захлестнула его.

…То был солнечный амурский день. Владимир спешил в штаб полка за документами: его увольняли в запас. По дороге нагнал знакомый старшина и передал письмо. По почерку догадался — от Гали. Давно не писала она. Владимир начинал уже беспокоиться, оказывается зря. Все было к одному: и этот солнечный день, и долгожданное письмо, и скорый отъезд на Урал. Оформив документы, Владимир ушел на берег Амура, к детскому парку, и разорвал конверт.

«Здравствуй, Владимир Семенович!» — прочитал он и насторожился. Галя впервые называла его так официально.

И померк для Владимира солнечный день. Пусто и тяжело сделалось на душе. Он и не заметил, как очутился за городом. В этом месте быстрая и полноводная Зея, словно устав от вечной спешки, вливалась в спокойный Амур.

На берегу было шумно. К парому, который таскал юркий катерок, тянулись автомобили, повозки, люди. По реке сновали сторожевые катера. Гулко вздыхал судоремонтный завод.

Владимир присел в сторонке от этой сутолоки и просидел так до вечера. А ночью курьерский поезд мчал его в родные уральские края.

Минуло семь лет. Много это или мало? Как измерить время? Владимир считал, что любовь к Гале давно прошла. Не мог представить себя без Лиды, без Валерки.

И вдруг что-то случилось. Какая-то большая несправедливость прокралась в жизнь Владимира. От нее не убежишь, о ней не забудешь — она, эта несправедливость, в самом сердце.

Однажды в редакцию завернул Николай. Ввалился шумно, нагруженный доверху покупками, которые кучей свалил на диван.

— Здорово, Володя! — прогудел он, тиская Бессонову руку. — Контора пишет?

Он уселся напротив, и они закурили.

— Приходи в субботу, — сказал Николай. — Светланке пять стукнуло. Круглая дата — мы нашу жизнь пятилетиями считаем. Приходи.

— Не обещаю. Кто знает, как дела сложатся?

— Брось! Не увиливай!

— В самом деле. Может, дежурить придется, а то и в командировку.

— Словом, жду… С женой.

— Но…

— С женой, иначе выгоню!

— А если она не пойдет? Да и сына оставить не с кем.

— Не крути, Володька! Хватит! Хочешь, поеду и договорюсь с твоей женой?

— Вот пристал! — засмеялся Владимир, даже вспотев от сидоровского натиска. — От тебя не отвяжешься.

Уходя, Николай погрозил тростью:

— Только не приди!

Лида к приглашению вначале отнеслась безучастно, по крайней мере так показалось Владимиру. Поправив волосы, она сказала:

— Иди один.

— Как же я пойду один? — горячо возразил он. — Ты же понимаешь…

Лида отлично знала Владимира. У него была впечатлительная натура, легко воспламеняющаяся, но честная.

Еще до замужества Лида знала о его первой неудачной любви. Иногда он грустил, особенно в первый год их совместной жизни. Тогда брал заветную тетрадку фронтовых стихов перечитывал и уходил в себя, в свои думы. Лида не мешала, хотя ей было больно.

Однажды Владимир попросил:

— Хочешь, я тебе почитаю?

Этот вечер особенно сблизил их. Владимир рассказал о фронтовой жизни, о ефрейторе Сидорове и очень мало и скупо о Гале. Лида не навязывалась с расспросами, не ревновала к прошлому. Она отвлекала как могла Владимира от мрачных дум, отдала ему сердце, ничего не прося взамен. И Владимир понял ее бескорыстное стремление, а поняв, обрел покой и сам доверился ей всем сердцем.

Но первая же встреча с Сидоровым и потрясла его. Владимир изменился, хотя старался показать, что ничего не произошло. Но ведь ее трудно обмануть! Поглядит на Лиду, а ей ясно, что думает он совсем-совсем о другом, о чем-то далеком-далеком. Работает вечером, вдруг рвет написанное в клочья и ходит взад-вперед, заложив руки назад, курит, не разговаривает. Лида жалела его, но расспросами не надоедала. Она знала: перегорит — сам расскажет. Трудно было, больно было, но молчала, ждала.

Когда Владимир позвал Лиду к Сидоровым, она отказалась. В самом деле, зачем она туда пойдет? Но Владимир повторил просьбу, и по голосу его, и по взгляду она догадалась, какая сумятица у него в душе. Как же можно отпускать одного с таким настроением? Нет, нельзя этого делать. А решив про себя, что пойдет с Владимиром, она вдруг подумала о том, какова же эта Галя, которая так глубоко вошла в жизнь Владимира.

Сидоровы встретили их радушно, особенно радовался Николай. Он крепко сжал Владимиру плечи, долго и проникновенно тряс Лидину руку. Николай ей сразу понравился: хлебосольный хозяин, простодушный человек. Галя была более сдержанна. Лида приметила, что хозяйка не без любопытства приглядывается к ней, и почувствовала себя неловко. Рука Гали была мягкая, а рукопожатие энергичным.

Лида представляла Галю совсем-совсем другой. В воображении вставала белокурая красавица, высокого роста — под стать Владимиру. А настоящая Галя была какая-то уж очень обыкновенная.

Валерка быстро подружился с самой молодой хозяйкой, и она увлекла его в детскую комнату. Там они и играли весь вечер.

Маленький семейный праздник начался натянуто. Веселости Николая хватило ненадолго. Увидев, что ему не расшевелить Владимира, что его усилий почему-то не поддерживает Галя, Николай замкнулся. Резкие переходы в его настроении не были новостью для Бессонова. То на Николая вдруг налетало буйное веселье. Тогда он сыпал шутками и прибаутками. Потом безо всякого перехода впадал в меланхолию, становился вялым, скучным, все валилось из его рук. В такие минуты мог напиться. Чаще брал гитару, тренькал, тихо напевал. Петь любил и умел. Заканчивал всегда почему-то одной и той же сиротской песней «Позабыт-позаброшен».

Так было с ним в армии. Мало изменился с тех пор. И в этот раз мрачно опрокидывал одну стопочку за другой и не пьянел. Галя сердилась на то, что он много пьет. Лида уже пожалела, что согласилась прийти сюда. Владимир много курил: бросал одну папиросу, зажигал вторую.

Но вот Сидоров поднял помутневшие глаза и спросил:

— Володька, а Карпова помнишь? Маленького солдата Карпова помнишь?

Он повторил вопрос несколько раз.

— Неужели ты не слышишь? — рассердилась на него Галя. — Володя тебе пятый раз отвечает, что помнит.

— А ты помнишь его, а? Галка? Помнишь? Погиб парнишка, — он зачем-то поглядел на Лиду, покачал головой и мрачно подтвердил:

— Да, погиб в двадцать лет…

Сидоров уронил голову. Лида встала — пора уходить. Но Николай встрепенулся, будто сбросил хмель и попросил:

— Не уходите, Лида! Останьтесь!

Галя тоже попросила погостить еще и увела Лиду в комнату, в которой играли дети. Выяснилось, что обе любят вышивать. Галя показала свою работу — вышитых гладью трех медвежат и медведицу в лесу. Лида сумела оценить ее искусство вышивальщицы, и разговор наладился.

Николай снял со стены гитару и сказал:

— Спою-ка я тебе, друже, «Землянку», а ты подпевай.

Запели вполголоса. К ним присоединились женщины, и вторая часть вечера прошла теплее.

Лида уходила от Сидоровых со смутной тревогой на сердце. Николай и Галя провожали Бессоновых до троллейбусной остановки. Доро́гой Владимир молчал. На настойчивые валеркины «почему» отвечал односложно.

Ночью ему не спалось. Ворочался, курил, а воспоминания лезли и лезли в голову.

…Весна выдалась в тот год ранней. В конце марта растаял снег. На лесных проталинах закачались подснежники. Чуть позднее зазеленели березы.

Лес в тех местах был дремучий. Начинался севернее Овруча, тянулся до Припяти, а за рекой опять чернели леса. Сквозь эти леса от Овруча до Хойников легла серая лента шоссейной дороги. Деревушка, в которой квартировало отделение минеров сержанта Бессонова, спряталась в лесу, километрах в трех от шоссе.

Лишь прошлой осенью выгнали отсюда оккупантов. Хотя деревушку не сожгли, но печать запустения лежала на всем. На весеннем ветру покачивались цветы, но никто не рвал их, никого они не радовали. Бурьяном заросли огороды, одичали плодовые сады, уже сгнили крыши многих домов, завалились хлева и амбары.

Обязанности у отделения были несложные, но опасные. Минеры вели наблюдение за шоссе Овруч — Хойники, берегли его от всяких неожиданностей и случайностей. Свободного времени хватало, особенно вечерами.

Через дорогу, напротив дома, в котором квартировали минеры, жил древний старик. Этот семидесятипятилетний дед, со спущенными книзу казацкими усами, очень походил на бандуриста, какими Владимир представлял их по иллюстрациям к «Кобзарю». Не было у этого деда лишь бандуры. Минеры ходили к нему часто, и дед рассказывал им занятные побывальщины.

Но вот поселилась к деду девушка-военфельдшер Галя. Лет двадцать ей было тогда. Военная форма с узенькими погонами шла ей. И хромовые сапоги сидели на ногах ладно, и суконная пилотка красиво лежала на голове. Лицо девушки было непримечательным — обыкновенное, чуточку продолговатое. Глаза были серыми, то насмешливые, то задумчивые. Брови чуть-чуть виднелись — редкие и светлые.

И к деду солдаты ходить стали реже: смущала Галя. Во-первых, она была здесь единственной девушкой, а во-вторых, не простой девушкой, а офицером.

Возможно, Владимир и не познакомился бы близко с Галей, если бы не стычка с бандеровцами, во время которой был ранен маленький солдат Карпов. Как его ранило, непонятно было. И перестрелки-то особой не было. Бандеровцы огрызнулись несколькими очередями из автоматов и скрылись в лесу.

В деревушку добирались на попутной машине. Сидоров держал Карпова на руках. Осунувшийся, с закрытыми глазами, раненый жалобно стонал, особенно когда машину подбрасывало на ухабах.

Вечером, перед отправкой в госпиталь, Галя еще раз промыла Карпову рану, сделала перевязку. Кажется, боль утихла, потому что Карпов успокоился. Он лежал на носилках, закрытый плащ-палаткой до подбородка, и не открывал глаз. На землистых щеках выступила рыжая щетина, сразу состарившая Карпова на несколько лет.

Галя отозвала Бессонова в сторону и печально сказала:

— Не выживет. Самая опасная рана — в живот.

И Владимиру стало до слез жаль товарища. Только вчера он был весел, показывал фотографию своей матери, рассказывал о ней.

Когда машина тронулась, Сидоров смахнул слезу и ушел в избу. Дед неподвижно сидел на завалинке, опершись подбородком о бодог, и провожал машину до поворота слезящимся взглядом.

Владимир остался с Галей. Но поговорить не удалось: появился Сидоров, и Галя ушла. Ефрейтор нес гитару на плече, как лопату. Сев рядом с сержантом, он опустил гитару на землю и сказал:

— Убегу я, сержант.

— Не убежишь.

— Ей-богу убегу. Опостылела такая жизнь. Пойду искать батальон.

— Не пойдешь. И прекрати болтовню. Мы все не прочь вернуться в батальон. Но мы здесь нужнее.

Сидоров промолчал и, неожиданно вскочив, замахнулся гитарой, намереваясь разнести ее об угол амбара. Владимир удержал его.

…А сегодня Николай хвастал: цела та гитара, сквозь огонь и воду пронес ее, но сохранил.

Как тогда все было просто и ясно, ничего не терзало. И как все повернулось! Заснул Владимир лишь под утро.

В редакцию пришло письмо. За день почтальон приносит их пачками, но это для Бессонова было особое письмо: оно касалось фронтового друга — мастера цеха шасси тракторного завода Николая Сидорова. Владимир заколебался: не передать ли его другому? Но отказаться от письма, значит сделать себе поблажку, значит проявить малодушие. Каждый потом может сказать, что Бессонов побоялся испортить приятельские отношения.

Но Галя… Не подумает ли она, будто он, Владимир Бессонов, вспомнил старую обиду и мстит? «Какие, однако, глупости лезут в голову!» — рассердился Владимир.

Через полчаса он уехал на тракторный завод.

Без особого труда Бессонову удалось установить полную правдивость письма. На участке сложилась такая обстановка, когда даже постороннему человеку ясно было: надо убирать мастера Сидорова.

Владимир дождался конца смены и вышел из завода вместе с Николаем. Сегодня Сидоров сильнее обычного припадал на больную ногу, ссутулился. В глазах светился мрачный огонек.

Шли молча. Владимир намеренно не начинал разговора первым. Когда Бессонов появился на участке, Николай не отставал от него ни на шаг. Владимир сказал ему:

— Слушай, Николай, лучше уйди, а то при тебе говорить о тебе неудобно.

— Ерунда! — сверкнул глазами Сидоров. — Все удобно. Хочу послушать, а народ у нас не пугливый — в глаза правду скажет.

— Нервы хочешь пощекотать? — усмехнулся Бессонов.

— Нет, — покачал головой Сидоров. — Хочу самолично убедиться, окончательно ли я провалился. Все-таки хочется знать для будущего.

Рабочие, действительно, не стеснялись присутствия мастера. Они говорили о беспорядках.

— Ты у нас, Николай Васильевич, который год работаешь? Второй? А я уже здесь давно, — сказал пожилой рабочий. — Что же это теперь на нашем участке получается? Поставили себе предел — выполнить программу на сто процентов — и точка.

— И то не всегда выполняем, — вставил другой рабочий, помоложе, и посмотрел на Владимира, словно любопытствуя: запишет корреспондент его слова в свой блокнотик или нет.

Сидоров стоял багровый, опустив глаза.

— Так ведь, Николай Васильевич? — спросил пожилой рабочий.

— Так, — пробурчал Сидоров, покусывая губу.

— То-то и оно. Лихорадит нас: то работой завались, то делать нечего.

— А я что сделаю? — прохрипел Николай.

— Как «что сделаю»? — искренне удивился пожилой рабочий, а второй, помоложе, так взглянул на Бессонова, как будто хотел сказать: «Вот чудак-человек! Не знает, что ему делать!»

— Да если бы ты болел за участок, — продолжал пожилой рабочий, — если бы не был равнодушен, ты бы не то что цеховое, ты бы и заводское начальство на ноги поставил. А ты на все махнул рукой: какое, мол, мое дело! Посмотри на Емельянова, сосед твой, моложе тебя, а горит и работа у него спорится. Поспрашивай-ка наших — кое-кто уже лыжи навострил, к Емельянову удирать собираются. Там и работать веселее и заработать хорошо можно.

…А сейчас, идя по улице, Владимир ждал, что скажет Николай.

— Знаешь, Володя, — тихо начал Николай, когда они миновали заводоуправление. — Трудно мне. Где-то в жизни допустил ошибку, а где — не разберусь. Вот в чем дело.

— Не пойму что-то, — нахмурился Владимир. — Откуда-то издалека начинаешь.

— Кому как! — возразил Николай и, подумав, более решительно закончил: — И неорганизованность на участке — моя вина, и равнодушие к работе — правда, и другие грехи не отрицаю. Одно выдумка: никому не грубил. Не было этого.

— Все же говорят об этом!

— Видимо, где-то погорячился, но не грубил. Пойми, осточертела мне моя должность. Но свиньей я никогда не был, Володя, и хамить другим — не мой коленкор. Понимаешь?

— Людям со стороны виднее.

— Как хочешь, — согласился Сидоров. — Но не забудь, что я говорил.

Перед тем как подготовить письмо к печати, Владимир долго раздумывал, тер лоб, стараясь собраться с мыслями. Потом поколебался, когда добрался до места, где рабочие писали о грубости. Оставить как есть? Нет, Николай может неловко пошутить, погорячиться, но на хамство он не способен.

Письмо было напечатано.

Когда Галя увидела Бессонова после долгих лет разлуки, она не сразу узнала его, но встреча ее взволновала. Сержант Бессонов, каким она его знала, больше смахивал на мальчишку, и бриться тогда он только что начал. Помнила его в безукоризненно пригнанной гимнастерке, опрятного, насколько это могло быть возможным в его положении, и застенчивого. Однажды он потерял тетрадку со стихами, а Галя нашла ее в кузове комендантской машины: отделение ездило в Овруч. Ее поразило открытие: сержант Бессонов пишет стихи! Это было необычно, и Галя другими глазами стала смотреть на юношу.

Когда Галя принесла тетрадку, Бессонов смутился, покраснел. Ей было и смешно и радостно.

— Вы не обижайтесь, — сказала она тогда. — Я прочитала кое-что. Мне нравится.

— Неправда!

— Какой вы, право! Хотите, прочту наизусть «Подснежники»?

С этого дня Галя стала приглядываться к сержанту. А теперь Владимир и тот и не тот. Внешне изменился: раздался в плечах, возмужал, но глаза, карие, пытливые, остались прежними. Поглядишь в них — и вся душа на виду: чистая, глубокая.

Как же они разошлись?

Галю ранило при бомбежке. Лечилась в Свердловске — там жила ее мать. Поступила в институт — надо было завершить образование.

Однажды услышала по радио знакомую фамилию — ефрейтор Сидоров отличился при форсировании Вислы. Тот ли это ефрейтор, которого знала? А когда прочитала о нем в «Красной звезде», поняла — это именно тот Сидоров.

Батальон, в котором служил Николай, высадился на западном берегу Вислы, зацепился за пятачок. К утру противник попытался сбросить храбрецов в реку. Шел ожесточенный бой. Кончались боеприпасы, но их было много на восточном берегу. Только добраться туда невозможно — река была пристреляна.

Боеприпасы доставил ефрейтор Сидоров. Он вплавь одолел реку, нагрузил боеприпасами лодку, вернулся на западный берег с веревкой и ею подтянул лодку. Вода кипела от разрывов, но ефрейтору повезло. Средь бела дня, под носом у противника провел понтон с боеприпасами. Когда он повел второй понтон, на высотку выскочила «Пантера» и стала бить прямой наводкой. Сидорова ранило. Но самое главное было сделано: батальон получил боеприпасы и продержался весь день. Ночью через Вислу переправился полк. Плацдарм был расширен.

Прочитав об этом подвиге, Галя вспомнила, как Сидоров жаловался на тихую жизнь в той деревушке у Овруча, а стычки с бандеровцами называл игрой в кошки-мышки. Сидоров рвался на большое дело, и он совершил его.

Вскоре Галя встретила ефрейтора в Свердловске. Он здесь лечился. Встреча была радостной. Вспомнили о Бессонове, о других товарищах, о том, как однажды Сидоров чуть не задушил Галю.

Отделение тогда задержалось в пути, свернуло ночевать в маленькую деревеньку. Ночью туда же приехала комендантская машина — тоже задержалась в дороге. Остановилась она через улицу, напротив сарая, в котором отдыхали минеры.

В полночь поднялась стрельба. Отделение залегло возле сарая за плетнем, и Бессонов послал Сидорова в разведку. Тот уже нацелился перескочить через плетень, когда вблизи кто-то появился. Сидоров хотел дать очередь из автомата, но сержант удержал его. Когда же человек приблизился вплотную, Сидоров перемахнул через плетень и придавил человека. Тот вскрикнул. С машины ударили из пулемета. Пули цвиркнули над головами.

— Не стрелять! — закричал Сидоров. — Свои! — и уже вполголоса закончил: — Прошу прощения! Виноват!

Сидоров вернулся к отделению и, едва сдерживая смех, прошептал на ухо сержанту:

— На военфельдшера напоролся. Вот чудеса.

У Гали долго не сходили синяки на шее — пальцы у Сидорова были цепкие и сильные.

Посмеялись они в Свердловске над этим курьезом. Галя обещала еще навестить ефрейтора. Так они стали встречаться.

День за днем открывала Галя в Николае хорошие черты. Она увлеклась им, и поблекла привязанность к Владимиру. А когда Сидоров поправился и выписался из госпиталя, он поступил работать на Уралмаш. Галя помогала ему учиться. Так он окончил техникум, а потом уехали в Челябинск.

И все-таки что-то она в Николае поняла не до конца. Это что-то было смутным проявлением ее недовольства, маленькой червоточиной в их отношениях. Ей казалось, что Николай пойдет по жизни так же широко и смело, как он шел тогда на подвиг. Собственно, она и полюбила в нем эту дерзость к жизни, большую смелость. А он не горел, не рвался вперед, а закис, чаще и чаще жаловался, что не ту дорогу выбрал в жизни. Уж больно все обыденно получается, идет раз навсегда заведенным порядком и силу свою показать негде.

Галя огорченно спрашивала:

— Где же можешь показать?

Николай беспомощно молчал.

В этот раз на прием записалось много больных. Посмотрела Галя на очередь, выстроившуюся у дверей кабинета, и вздохнула: трудный будет день.

Вот зашел паренек и застенчиво поздоровался:

— Здравствуйте, Галина Ивановна!

Она удивленно вскинула на него глаза и ответила:

— Здравствуйте!

— Вы не удивляйтесь, я у Николая Васильевича работаю, знаю вас.

— А! — улыбнулась Галя. — Рассказывай, что у тебя.

Она осмотрела паренька, выслушала легкие — обыкновенный грипп.

— Жалко мне Николая Васильевича, — вздохнул паренек.

— Жалко? — насторожилась Галя, а сердце тревожно екнуло. — Что-нибудь случилось?

— Вы разве не читали?

— Нет, не читала, — машинально ответила она, и вдруг догадка осенила ее: да, да, Николай говорил, что был у них Бессонов, проверял какое-то письмо.

Паренек достал из кармана газету и отдал Гале. Она выписала ему бюллетень, посоветовала заниматься физкультурой. Когда паренек вышел, схватила газету. Кто-то просунул голову в дверь, Галя недовольно махнула рукой:

— Обождите минутку!

Прием провела кое-как. Дома застала Николая, он был уже под хмельком. Начатая пол-литровка стояла на столе, а рядом тарелка с нарезанным огурцом. Словно не замечая жены, он налил еще. Галю захлестнул гнев.

— Не сметь! — крикнула она, выхватила у него стакан, выплеснула водку на пол. Николай не сопротивлялся, он низко опустил голову.

— Да как ты мог, как ты мог! — давая волю гневу, горячо говорила Галя. — Зачем так делаешь? Разве это выход?!

Николай поднял голову, глаза его были полны слез.

— Душа горит, Галка, все горит, — проговорил он. — Я сам себя презираю.

К ее горлу подступил комок. Зачем накричала на него? Ему и без того тяжело. Но почему он такой вялый и слабый? Где его смелость и дерзость?

А Володя? Почему он так сделал? Почему не разобрался, что происходит в душе его фронтового друга?

Нет, Галя не успокоится, пока не получит ответы на эти вопросы. И она поехала в редакцию.

Владимир смутился, когда увидел ее — бледную, с упрямо сжатыми губами. Он ждал разговора, внутренне готовился к нему. Думал, что объясняться будет с Николаем. А приехала Галя решительная, строгая и далекая-далекая.

Галя села напротив, до боли в пальцах сжав сумочку. Владимир крутил в руках карандаш, рассматривая красные грани.

— Володя, почему ты не помог Николаю? — спросила она дрогнувшим голосом. — Очернить человека легче, чем помочь. А вы ведь фронтовые друзья, большие друзья.

Владимир прикрыл ладонью глаза, словно бы защищая их от слишком яркого света. Галя вдруг поняла, что ему не просто ответить на ее вопрос, ему тоже нелегко, и пожалела, что поддалась порыву.

— Видишь, Галя, — наконец ответил Владимир. — Если бы это был мой отец, я бы все равно обязан был сделать так же, как сделал сейчас. Это мой долг.

«Галя, милая Галя! — хотелось крикнуть ему. — Не упрекай меня, я не мог поступить иначе, не мог, понимаешь?»

Он вызвался проводить ее. Молчали. Когда проходили сквер, Владимир остановился и взял ее за плечи. Их глаза встретились. У Гали бешено заколотилось сердце. Она испугалась, отпрянула.

— Нет, нет! — прошептала она, пятясь от него. — Ничего не говори, не надо!

— Галя!

— Уйди! — она повернулась и побежала от него по аллейке. Владимир остался на месте, опустив голову.

А Галя бежала и бежала, будто за нею гнались. «Боже мой, боже мой! — жарко билась в голове мысль. — Он же любит! Любит!»

Галя обессилела и опустилась на первую попавшуюся скамейку и заплакала. Тяжело было на сердце. Подумала в тревоге: если позовет ее завтра Владимир, у нее не хватит сил сопротивляться. С ней делалось что-то странное.

Через несколько дней Владимир случайно встретил в городе Галю. На этот раз разговор был непринужденным и расстались довольные друг другом. Затем Владимир позвонил в поликлинику и попросил Галю приехать к парку.

Волновался, думал не приедет, а она приехала в шелковом белом платье, несколько смущенная. Они удалились в безлюдные боковые аллейки. Первой заговорила Галя.

— Мне страшно, — она сжала его руку. — Что будет? Я начинаю понимать: Николай не тот, не тот! Я думаю об этом с ужасом. И ты тут. Зачем ты второй раз входишь в мою жизнь? Уходи! — она вдруг оттолкнула его и прибавила шаг. Он нагнал ее, притянул к себе и поцеловал.

Возвращался домой Владимир будто опьяненный. Ему было и хорошо и горько — все переплелось. Как же он теперь посмотрит в глаза Лиде? Как он теперь будет целовать Валерку?

Лида была доброй, отзывчивой. Они почти никогда не ссорились. Иной раз Владимир злился, говорил обидные слова. Она молчала, а потом улыбалась так, словно ничего и не произошло.

Легко с ней жилось Владимиру. Родился Валерка, и жизнь стала еще дружнее.

И вот что-то надломилось. Лидии характер стал раздражать. Ее покладистость, желание избежать острых углов, сгладить противоречия стало нестерпимым. Он вдруг увидел в этом проявление рабской покорности и злился.

Когда несчастье вошло в дом, когда Лида почувствовала, что теряет Владимира, в ней проснулась гордость. Лида старалась сдерживать себя, но потом стала втихомолку выплакивать горе. Владимир заметил, каким лихорадочным блеском светятся ее глаза…

Владимир открыл дверь квартиры своим ключом: в кухне свет не зажигали. Пройдя тихонько к другой двери, он заглянул в комнату — там горел свет.

Лида гладила белье. Движения ее были медленны: видно было, что она, работая, глубоко размышляет. Владимир хотел было уже войти, когда Лида выпрямилась и в глазах ее блеснули слезы. На обеих руках она подняла голубую сорочку, ту самую, которую подарила ему в день рождения, некоторое время скорбно глядела на эту сорочку и вдруг закрыла ею лицо, опустилась на стул и заплакала.

Словно кто-то резанул Владимира по сердцу, будто безвозвратно утерял он в эту минуту самое ценное, самое дорогое в жизни.

И Владимир выбежал из дому, побрел по улице, опустошенный, без всякой цели.

Лида полюбила Владимира, как говорят, с первого взгляда. Училась на втором курсе педагогического института, а он только что демобилизовался, поступил на первый. Ока увидела его, высокого, в военном костюме — на плечах гимнастерки еще видны были темные полоски от погон. У него было тонкое, одухотворенное лицо музыканта или поэта. «Это он! — радостно екнуло девичье сердце. — Давно ждала его, и он явился». Но Владимир долго не замечал, не видел, как она краснеет и теряется в его присутствии. Но удивительно, Лида была спокойна, она знала — ей вещало сердце, что он будет ее, он ни за что не пройдет мимо такой любви — тихой, светлой, прочной.

И он не прошел мимо.

Это случилось осенью. Студентов отправили в колхоз. Целыми днями копали картошку, возили ее в хранилище.

Однажды девушки послали Лиду в деревню пораньше — наказали приготовить ужин. Лида торопилась и оступилась в глубокую колею. Вскрикнув от боли, Лида упала, а подняться уже не могла — вывихнула ногу. Кое-как отползла к бровке кювета и заплакала.

Надвигался вечер, было пасмурно и тоскливо. Девушки придут голодные, а она им не приготовит ужина. И плакала Лида не столько от боли, сколько от досады, от обиды на себя.

Владимир в этот день раньше ушел домой. Он и нашел Лиду на дороге. Она посмотрела на него с горькой улыбкой — чернобровая, заплаканная.

Он шутливо спросил:

— Авария?

И, не говоря больше ни слова, Владимир поднял ее на руки и понес. Она застеснялась, попросила опустить, а он посмотрел в ее глаза и сказал:

— Нет, теперь уж я тебя буду крепко держать!

Владимир ответил на ее любовь. Наконец-то он ее увидел, наконец-то заметил!

И вот опять встретилась ему на пути эта Галя. Почему он потянулся к той женщине, разве она ему дает столько тепла и ласки, сколько дает она, Лида? Порой хотелось разыскать Сидорову и сказать ей честно и открыто:

— Не мешай счастью. У нас с Владимиром есть больше, чем привязанность. У нас есть сын. А у вас дочь. Отступись ради их будущего!

Но Лида не пошла к той женщине, никому не поведала про свои страдания. Она была глубоко убеждена: не настоящее у него это увлечение, вспыхнет и погаснет. А ее любовь вечная, он не сможет обойтись без нее.

Лида старалась быть больше на людях. В школе, где она работала, на лето устроили городской пионерский лагерь, и Лида, забрав Валерку, шла туда, читала ребятам книги, забывалась.

А вчера занялась стиркой, а теперь вот весь вечер гладила. Когда взяла голубую сорочку, расстелила ее на столе — задумалась. Эту сорочку купила в день рождения Володи. Искала, искала ему подарок и вот купила сорочку. Хорошая попалась — добротно сделанная, из прочного материала.

Когда преподнесла ему подарок, он поцеловал в глаза, в губы, в лоб. Валерка кричал озорно:

— И меня, папа! И меня!

Владимир целовал и Валерку. В мае это было, а будто вечность прошла.

…Лида приподняла на руках сорочку и с горечью подумала о том, как давно не целовал ее Владимир, как давно не ласкал. Приходит угрюмый, ни на кого не глядит — сторонится.

Лида заплакала. В это время стукнула дверь. Лида вздрогнула, заглянула в кухню и включила там свет. Никого не было. Она выскочила на лестничную площадку — по лестнице бегом спускался Владимир.

Она хотела крикнуть:

— Куда же ты, Володя?! Вернись!

Но слова застряли в горле.

Николай Сидоров не был рожден для спокойной жизни. Ему бы все время ветер в лицо, ему бы постоянно преодолевать преграды. Вот тогда бы все было в норме! А однообразная, как конвейер, жизнь вызывала в нем усталость, равнодушие. Ему бы матросом скитаться по бурным океанам, всегда бы находиться в движении, всегда бы обновлять свои впечатления, жить бы в невероятно тяжелых полярных условиях. После войны, когда знал, что надо во что бы то ни стало учиться, а учеба не давалась — шел напролом. Это было по душе. Трудности не выматывали, а вызывали торжество, большое желание померяться силами.

Устроился на завод, огляделся, обжился, и все показалось обыденным и неинтересным. Каждый день одно и то же: одни и те же люди, одни и те же детали, одни и те же разговоры, а душа куда-то рвалась, требовала чего-то большого, такого же, как на Висле. Но такого сейчас не находил. Вот и потерял перспективу. Слушал он разговоры Бессонова с рабочими, больно было, но понял: нельзя больше так жить. Нельзя! Появилось письмо в газете — смалодушничал, хотел согреть душу водкой…

А потом позвал начальник цеха. Поздоровался приветливо, усадил Сидорова на стул, а сам отошел к окну, стал спиной к мастеру. Значит неприятное скажет, обдумывает, как сказать, чтобы не обидеть. Да говори же!

Николай горько улыбнулся и попросил:

— Павел Петрович, я не из слабонервных. Говорите прямо.

Начальник резко повернулся, подошел к Николаю, положил ему руку на плечо.

— Но ты же можешь остаться в цехе. Бригадиром хочешь? Наладчиком? Еще кем?

— Спасибо, Павел Петрович. Я подумаю.

— Подумай, дорогой, и приходи. Сам понимаешь — нельзя тебя оставлять на участке.

— Да, да, — торопливо подтвердил Сидоров и вышел.

Улица встретила многоголосым звоном. Хотелось бежать, бежать — лишь бы не стоять на месте, не давать волю своим мыслям. Мчаться и мчаться бы с бешеной скоростью, чтоб ветер свистел в ушах, чтоб дыхание спирало, чтоб сердце вырывалось из груди!

А он шагал медленно, постукивая тростью об асфальт. Надоело — сел на трамвай, потом пересел на другой — очутился в Металлургическом районе. Побродил по нарядным молодым улицам, а душа хотела движения стремительного, оглушающего. Нанял такси и поторопил шофера:

— На вокзал! С ветерком!

Шофер подумал, что этот хромой человек, с курчавыми волосами и грустными глазами, опаздывает на поезд, и жал на всю «железку».

Расплатившись с шофером, Николай купил билет на электричку до Полетаево. Ехал в полупустом вагоне, прислушивался, как в другом конце вагона весело разговаривали и смеялись юноши и девушки. А сам думал и думал, постепенно успокаиваясь.

В Челябинск вернулся под вечер. Добрался до Спартака и побрел к парку — домой не хотелось.

Почему, собственно, так близко к сердцу принял первую крупную неудачу? Сколько впереди еще дел: ведь ему немногим больше тридцати! Главное еще впереди, он еще найдет себя!

На душе посветлело. С интересом стал присматриваться к прохожим. Обратил внимание, что вечер сегодня удивительно хорош, и город в этот час особенно оживлен, наряден, шумлив.

Возле парка как-то сразу заметил Владимира Бессонова и не вдруг сообразил, что та женщина в белом платье, которая к нему подошла и застенчиво улыбнулась, была Галя.

Владимир подхватил ее под руку, они стали пробираться к входу и скоро затерялись в пестрой, говорливой толпе.

Николай был поражен. Растерялся в первую минуту. Затем вдруг почувствовал в теле слабость, будто целый день выполнял непосильную физическую работу. Отошел в сторонку, прислонился к ограде.

Мечты, стремления, думы, всякие неприятности — зачем все это? Ничего не нужно, пусть все летит в тартарары!

Галя, Галя…

А Володька! Что же ты делаешь, Володька? У тебя же такая чудесная жена, тебе ж повезло в жизни! И зачем ты так-то?

Домой Николай вернулся ночью. Света в комнате не было, но Галя не спала. Она стояла у окна, опершись одной рукой о подоконник. Николай бросил трость на диван, приблизился к Гале, встал за ее спиной. Она не обернулась, не вымолвила ни слова.

На улице прозвенел трамвай, разбрызгивая в стороны голубые искры.

— Галка! — позвал он тихо, но требовательно. — Разве ты его любишь?

Она промолчала.

— Я не верю, Галка…

— Не знаю, ну ничего же я не знаю! — громко ответила она и поникла головой, и затряслись ее плечи. Он обнял ее, а она оттолкнула, повернулась к нему.

— Ну, почему ты не такой? — прошептала она с горечью, сжав кулачки и поднеся их к щекам. — Ну, почему, Коля? Как же быть?! — она упала на диван, и тихо заплакала.

Он не успокаивал. «Почему я не такой? Какой дурацкий вопрос, какой дурацкий узел! — думал Николай, глядя в окно. — Нет, я найду себя. Я еще докажу, какой я!»

А Галя всхлипывала реже и реже и, наконец, затихла. Николай все стоял у окна и курил.

За окном занималось новое утро.

Бессонов собирался в отпуск. Лето уже уходило — пора! Устал нынче как никогда.

Перед отпуском навестил его Николай. Выглядел он неважно: похудел, даже седина пробрызнула на висках, нос стал еще острее, глаза смотрели настороженно, недоверчиво.

Сидоров сел в кресло, бросил под ноги трость и полез в карман за папиросой. Не сказал ни слова, даже «здравствуй».

Слова не нужны были. Все ясно. Оба они — и Николай и Владимир — отлично понимали друг друга, у них происходил немой разговор. Само присутствие Сидорова было укором. Смотри, как бы хотел сказать Владимиру, до чего ты меня довел. Разве не понимаешь, что без Гали нет мне жизни? Не лишай самого дорогого — Гали и Светланки. Слышишь, не трогай!

Сидоров поднял голову, и почудилась Владимиру во взгляде его злая решимость: не отдам, буду драться!

А Владимир быстро шагал по кабинету взад-вперед. Буря бушевала в его душе. Он сознавал правоту друга, а сердце не хотело с нею считаться.

— Я, дурак, радовался, когда встретил тебя, — заговорил Сидоров. — Домой повел. Душу тебе доверил. Еще бы! Фронтовой друг нашелся! А что Галя тогда предпочла тебя мне — видно, так было лучше.

— Рассудил, — усмехнулся Владимир. — Кому было лучше, а мне нет. Понимаешь это?

— Мстишь?!

— А за это ты просто болван, — разозлился Бессонов. — Ты думаешь, мне легче твоего? Ты считаешь себя мучеником, а меня злодеем! Эх, ты!

Владимир прикрыл ладонью лоб: почему-то больно было в висках. Зачем он кричит? Для чего?

Сидоров медленно поднялся. Владимиру подумалось, что Николай бросится на него. И Владимир инстинктивно отодвинулся.

— Прости, Володя, — прохрипел Сидоров и поковылял к выходу, ссутулившись. У дверей спохватился — забыл трость. Владимир поднял ее с пола и подал Николаю. Тот взял трость и помедлил, остановив тяжелый взгляд на лице Владимира. Тот не выдержал, опустил глаза и увидел на руке Сидорова татуировку: сердце, пронзенное двумя стрелами, и надпись: «Коля — Галя».

За Сидоровым захлопнулась дверь. Владимир налил стакан воды и с жадностью выпил.

А виски все-таки болели.

Нынче в отпуск Владимир собирался без особого желания. Хотя и манила перспектива забыться от треволнений, но слишком призрачна была эта перспектива. Раньше отпуск проводил с семьей, спокойно и хорошо, а нынче не было с Лидой разговора об этом. Ехать хотел один. Лида знала, что Владимиру предстоит отпуск, но не спрашивала, как он будет его проводить.

Не было раньше у Бессоновых времени веселей, чем сборы в отпуск. Перед отъездом, бывало, и воздух-то в квартире становился другим, пропитанным всеми дорожными запахами. Даже Валерка чувствовал это и радовался. Приводилась в порядок одежда, все стиралось и гладилось, упаковывалось в чемоданы. Делались разные закупки, была лихорадочная беготня за железнодорожными билетами.

Славное было время!

Нынче никто никуда не собирался. Владимир приходил поздно и молчал. Молчала и Лида. Валерка спал.

Перед самым отпуском Владимир мимоходом сказал, что собирается ехать на южный берег Крыма.

Лида починяла Валерке штанишки. Подняв глаза, она взглянула на мужа и не видела его. Грустные мысли увели ее куда-то далеко-далеко. Понемногу взгляд ее оживился, дрогнули ресницы, и Лида спросила:

— Ты что-то сказал, Володя?

— Я сказал, что поеду в Крым.

— Ах, в Крым, — произнесла она, словно извиняясь. — Мне показалось, будто ты о чем-то спросил меня.

Она опять склонилась над шитьем. Но вот рука с иголкой замедлила движение, опустилась на колено. Лида проговорила:

— А я тебе охотничий костюм подготовила, сапоги из починки принесла. И ружье твое мастер отремонтировал.

— Но я ж не собираюсь на охоту!

— Нет, ты мне ничего не говорил. А я подумала: тебе лучше ехать на охоту.

— Об этом я сам позабочусь, — недовольно отозвался Владимир и ушел на кухню. Когда вернулся, Лида все так же шила, низко наклонив голову. Владимир посмотрел на жену, на ее печально-сосредоточенное лицо, и нежная жалость шевельнулась у него в груди. Он подумал: «Что, если в самом деле поехать на охоту! Зачем мне этот Крым?»

Лида будто угадала его мысли.

— Тебе, Володя, надо побродить одному, — сказала она. — Я ведь хорошо знаю тебя. Остынешь там, разберешься во всем. Езжай на охоту.

— В Крым поеду, — упрямо твердил он.

— Езжай в Крым. Там хорошо, — вздохнула Лида. — Только тебе не Крым нужен. Ты любишь горы, озера, тайгу. Любишь бродить, коротать ночи у костра. Тебе надо отдохнуть, развеяться, поразмыслить. Помнишь, как тебе это помогло в позапрошлом году? Ты тогда тоже устал, а вернулся с охоты совсем, совсем другим: свежим, бодрым. Я ведь понимаю тебя.

. . . . . . . . . .

И Владимир уехал на охоту. Лида поцеловала его и заплакала. Успокоившись, она поглядела на него большими печальными глазами и сказала:

— Я люблю тебя, Володя. Ты это не забудь, когда будешь думать о себе. Плохо будет нам с Валеркой без тебя. Я тебе верю, Володя.

Городок, куда приехал Владимир, был чудесен. На улицах было много рябины. Она пламенела почти перед каждым домом, придавая тихим улицам особую гордую прелесть. Красные гроздья рябины свешивались к резным наличникам окон, клонились к акации, отражались в голубой дремоте озер. Роняли листья деревья. Отцветали на газонах последние цветы.

Владимир ушел в горы.

Лето увядало спокойно. Пожухла трава. Воздух был чистым и прозрачным. Роща проглядывалась насквозь. Редко и неохотно падали листья — печальна и обидна осенняя немощь.

Иногда попадались красавицы-лиственницы, высокие, недоступные, они любят свет, солнце, свободу. Одиноко или группами высятся они на взгорьях, пожелтели, выделились на фоне темной зелени сосен, грустят о вчерашнем и мечтают о голубых ветрах весны.

В горах Владимир бродил целую неделю. Пил студеную родниковую воду, варил свежую картошку и то, что удавалось промыслить. Зябкие ночи проводил в зародах (делают внизу такие ниши, в которых тепло и сухо). Ходил до изнеможения, а потом разводил костер и писал стихи. Он старался не думать о том, от чего убежал. Хотел, чтобы все устоялось, улеглось и тогда легче будет решить.

Больше всего скучал о Валерке. Попадалась красивая еловая шишка — совал в карман: для Валерки! Поднимал со дна прозрачного рудника зеленый, как малахит, камешек — прятал его в рюкзак: для Валерки! Поймал однажды ежа и пожалел, что нельзя его увезти Валерке. Убил глухаря, сделал чучело и с волнением подумал, как обрадуется Валерка!

В конце недели забрел Владимир на гору которая называлась Осиновой. Собственно, ее с бо́льшим основанием можно было назвать березовой или лиственничной, потому что осины здесь было немного — она жидкой рощицей жалась у подножия.

Раньше в этих местах Владимир бывал часто. Последний раз приходил сюда два года назад. Нравился ему здесь один уголок. Еще в юности забрел сюда с ружьем, притомился, поднимаясь на гору Осиновую, и опустился на ствол упавшей когда-то сосны и огляделся. Уголок, словно в награду за усталость, оказался очень красивым: щетинистые гористые дали, внизу лес и лес, а вдали увалы тянутся за увалами, уходят за горизонт.

Сам уголок оказался небольшой поляной с высокой густой травой. Сосновый лес обступил ее со всех сторон. Самой примечательной деталью поляны была лиственница, высокая, мачтовая. До половины ствол ее без ветвей, а выше венчался бархатной шапкой хвои. В то время лиственница уже начинала желтеть. Внизу бойко зеленела молодая поросль листвянника.

Всякий раз, когда потом приходилось Владимиру бывать в этих дремучих краях, он обязательно навещал эту поляну, отдыхал здесь, выкуривал одну-две папиросы и отправлялся дальше.

На этот раз он снова заглянул в облюбованный уголок Хотелось по привычке покурить, помечтать, полюбоваться горными далями. Но он не узнал знакомого места. Поляна была та же, все так же глухо обступал ее сосновый лес, все так же буйно росла трава, но не было главного — гордой лиственницы. Над землей возвышался остаток ствола, черным острым изломом целясь в небо. Владимир подошел ближе и понял, что произошло. Лиственницу свалило молнией. Вершина валялась тут же, из травы торчали голые сучки, а над ними кружились стрекозы. Дикий татарник разросся мощно, привлекая синими и малиновыми махровыми цветами.

А лиственницы не было. Остался один обгорелый пенек. Первозданная прелесть ее в прошлом, во вчерашнем, в памяти…

Огорченный Владимир решил поскорее уйти отсюда. Грустно пощипывало сердце. И все-таки поляна с гордой красавицей-лиственницей останется в памяти, останется такой, какой она поразила его в юности.

Уходя, он еще раз оглянулся, прощаясь. И неожиданно заметил то, чего не заметил сразу, хотя и было в этом пропущенном главное, без чего немыслимо понять красоту жизни. Он увидел, что рядом с обгорелым пнем с завидной уверенностью подросли молодые лиственницы. Они тянулись к солнцу, к свету, они росли словно наперегонки.

И это новое, что вдруг открылось ему на поляне, обрадовало его, лихорадочно заработали мысли. Владимир почувствовал, что находится у истоков того, что поставит в его жизни все на свои места, что освободит, наконец, его от тяжелого бремени. Он почувствовал, что в его душе происходит какой-то поворот.

И брел напролом сквозь чащи и болота, пробирался сквозь кустарники, карабкался на шиханы, охваченный новыми мыслями, новым радостным чувством.

Да! То было в прошлом. А ведь прошлое всегда волнует, бередит сердце, отзывается грустью. Сила прошлого тем беспощаднее, чем больше самого себя осталось в нем. А овручские встречи разве не прошлое? Разве не было грозы, после которой не должно быть возврата к старому? Во время этой грозы сгорело то, что связывало его с Галей, сгорело до пепла. Но разве на старом пепелище может быть прочный огонь?

И эти новые мысли погнали Владимира из леса к Лиде, к Валерке. Он больше не мог переносить одиночества, оно тяготило.

Скорее в город! Скорее домой! Скорее окунуться в кипение жизни, в бурный водоворот всех событий, — нет без этого настоящей радости, нет настоящего счастья!

Виталий пришел на озеро Сугомак порыбачить, а оно бушевало, и Виталий приставил удочки к сосне и лег на траву: какая уж рыбалка! Озеро было пустынным. И вдруг он на самой середине озера увидел черную долбленую лодку, их называют у нас «душегубками». Лодку то подбрасывало на гребень волны, то зарывало в брызги. Вот сильная волна повернула «душегубку» поперек, Виталий даже вскочил — плохи шутки с Сугомаком в такую пору. Долго ли до беды?

Но пловец ловко выправил лодку, и она снова закачалась по волнам, приближаясь к берегу. Виталий рукавом рубашки стер со лба пот: такой пловец не пропадет!

Когда лодка приблизилась на столько, что можно было разглядеть в ней смельчака, Виталий удивленно присвистнул — то была девушка! Вот «душегубка» ткнулась острым носом в гальку, и девушка выскочила на берег. Подтянув лодку к береговому пеньку, она выпрямилась и поглядела на Виталия.

— Ну и волны! — сказала девушка. — Сумасшедшие!

— Кто же в такую пору плавает? — отозвался Виталий. — Могли утонуть!

— Я? — повела черными бровями девушка. Виталий разглядел ее глаза: стального цвета, с зеленоватым отливом, умные и дерзкие. Она была как березка гибкая — белое платье в горошек ладно облегало ее фигурку. Девушка понравилась Виталию.

Она приковала лодку на цепь, выгребла веслом из нее воду, достала клеенчатую сумку и, закинув по-мужски на плечо весло, обратилась к Виталию:

— У вас нет лодки?

— У меня водобоязнь, — улыбнулся он.

— Что-то не похоже!

— Бр! — поежился Виталий. — Пузырьки пускать неохота.

Девушка рассмеялась. Смеялась она хорошо, звонко, заразительно. Зубы у нее белые-белые, в глазах словно бесенята, на щеках выступил густой румянец. Екнуло у Виталия сердце, и показалось ему будто давным-давно знает он эту девушку, словно бы уже где-то встречался с нею. Но нет, не встречался он с нею до этого. Почему же так радостно бьется сердце? Да! Ведь такой была Пелагея. Как он сразу не догадался об этом?

— Знаете, — серьезно сказал Виталий. — Вы напомнили мне девушку, несуществующую.

— Несуществующую? Интересно!

— Хотите расскажу!

— Если недолго.

— Давно это было. Жил в Кыштыме мастеровой Ефим. Ничем не обошла его природа: ни смекалкой, ни красотой, ни смелостью. И любил он девушку Пелагею. Под стать ему была во всем — и умом, и красотой. Она любила Ефима. Добрые люди смотрели на них и радовались.

Повстречался однажды с Пелагеей сын хозяина завода. Дурная слава ходила о нем. Не одна обманутая им девушка втихомолку выплакивала свое горе. Прозвали за то хозяйского сына Змеем Горынычем. По пятам стал ходить Змей Горыныч за Пелагеей. Думал, за счастье почтет бедная девушка быть его женой. А Пелагея любила Ефима и гордо отказала Змею Горынычу. Тогда он больше прежнего начал приставать, грозиться: «Все равно моей будешь! И не такие смирялись».

Рассказала Пелагея о своей беде Ефиму. Вскипело у парня сердце, другие вспомнил обиды и убил он Горыныча. Схватили Ефима хозяйские холуи, мучили-мучили и решили утопить в Сугомаке. В ясное летнее утро увезли Ефима на озеро, привязали ему на шею камень и приказали каяться перед смертью. Тишина вокруг стояла. У берез листья замерли. Солнце из-за леса встало.

Приподнялся Ефим на локтях — камень-то грудь давил, — осмотрелся, простился взглядом с белым светом и прошептал:

— Прощай, Пелагеюшка!

А с берега, от Голой сопки, донесся крик Пелагеи:

— Прощай, Ефимушка, прощай!

Заторопились палачи. Выбросили Ефима в воду. Барахтался, барахтался он, да тяжел был камень на шее — утянул на дно. И только хотели к берегу плыть палачи, как налетел ветер, взбаламутилось озеро, поднялись волны с белыми гребнями, перевернули лодку. Ни один палач не спасся. Так Сугомак отомстил за то, что погубили они невинного, рассердился на несправедливость.

В то утро утопилась и Пелагея.

…Виталий замолчал, глядя на озеро. Девушка взглянула на юношу и сказала:

— Грустная легенда! А вы поэт!

— Ошиблись.

— Только не похожа я на Пелагею, вам показалось, — тряхнула кудрями девушка и неожиданно, как сугомакский ветер, сорвалась с места и побежала к дороге.

— До свидания! — крикнула она на прощанье, а Виталий посмотрел ей вслед и вдруг почувствовал, как грусть наполняет его сердце.

Он часто думал и верил, что встреча состоится. Она не может не состояться.

Стоя за станком и наблюдая за металлической стружкой, он видел девушку такой, какой предстала она перед ним на Сугомаке. И Виталий еще несколько раз ходил на озеро в тайной надежде повстречать ее снова.

Озеро было спокойным, лодка сиротливо покачивалась у берега, а девушки не было.

Но встреча все-таки состоялась. В обеденный перерыв Виталий вышел из цеха. Направляясь к проходной, он увидел ту девушку — даже голова закружилась от радости. Трудно ее было узнать в брезентовой спецовке, но Виталий узнал. Сердце подсказало — это она, которую ты ищешь!

— Здравствуйте! — сказал Виталий, едва сдерживая волнение.

Она оглянулась. Взгляд ее сначала выражал недоумение, потом как будто потеплел.

— Ах, это вы!

Виталий робко отвел в сторону глаза и тихо проговорил:

— А я искал вас.

— Напрасно! — с улыбкой проговорила она. — Не надо меня искать — все равно не найдете.

И ушла.

Крутится деталь. Вьется светлая стружка из-под резца. А перед глазами Виталия бушует грозный Сугомак, вскипают яростные волны, по ним прыгает «душегубка». В лодке девушка гибкая, как березка, с дерзкими глазами. «Не надо меня искать, все равно не найдете!» — звенит в ушах ее голос.

Виталий сжимает губы и упрямо твердит:

— Найду!

Потом увидел ее портрет на заводской Доске почета. Так вот она кто — формовщица Людмила Самойлова! Люся! Она улыбалась ему с фотографии, как бы дразнила: «Попробуй, догони меня!»

Он узнал о ней все: и что живет она в Шуранке, что отец-инвалид сторожит на Сугомаке коллективные огороды, что ни матери, ни сестер, ни братьев у нее нет — живет с отцом.

Как-то в заводском саду был молодежный вечер. В летнем клубе негде было повернуться — на торжественной части побыть хотелось всем. Говорили, что приехал представитель обкома комсомола и будет вручать грамоты.

Одним из первых грамоту получил Виталий. Зная, что здесь находится Людмила, он решил сказать несколько слов. Маленькое путанное выступление он закончил совсем неожиданно для себя:

— Мы еще посмотрим, товарищи, чьим портретам красоваться на Доске почета!

Ему хлопали, но никто из сидящих в зале, думалось Виталию, не понял истинного смысла последних слов. Только он знал, кому предназначен этот намек!

С Людмилой столкнулся на лестнице: она шла за грамотой, а Виталий уже спускался со сцены. Девушка прошуршала шелковым платьем, обдала Виталия запахом духов, ласково ему кивнула.

С нетерпением ждал Виталий конца собрания. Когда объявили танцы, он кинулся искать девушку. Нашел ее на танцевальной площадке и пригласил на вальс. Людмила улыбнулась, молча положила ему руку на плечо. Он робко взял девушку за талию, и они закружились. Виталий не мог опомниться от счастья. Ведь столько он мечтал об этой минуте — и счастье вот оно, рядом… Виталий старался не дышать. Людмила была задумчива и молчалива.

— Не узнаю вас сегодня, — наконец промолвил Виталий, взглянув ей в глаза.

— Я всегда такая. Вы просто меня не знаете. Не пройтись ли нам по аллейке? Мне что-то жарко.

Влились в поток гуляющих. Молчали. Виталий мучился: душа ликовала, а слов не было.

— Вы нескладно говорили на сцене, — сказала Людмила, — особенно о фото.

— О фото? — оживился Виталий и загадочно улыбнулся: — Но ведь надо понять!

— Чего ж тут понимать? — удивилась девушка. — Я все поняла.

Она сбоку смотрела на Виталия, и ему показалось, что на лице ее скользнула и тут же погасла насмешливая улыбка.

Они свернули к пруду и остановились у ограды.

Пруд спал. Ночь окутала его густой синевой. Огни лесопилки на том берегу вытянулись цепочкой. Справа шумно работал механический завод. Порой в звездное небо врезался голубой огонь электросварки. Где-то далеко-далеко, за прудом, угадывались Уральские горы.

— Как хорошо! — вздохнула Людмила, взявшись за решетку изгороди. — Смотрите, звезда упала!

Давно ждал этой минуты Виталий. Сейчас он скажет девушке все. И, словно угадывая думы Виталия, Людмила повернулась к нему и проговорила:

— Я все знаю. Знаю, что вы спрашиваете обо мне, следите за мной.

Виталий не отрывал взгляда от ее лица. Матовый свет фонаря, пробившись сквозь листву, мозаикой лег на ее плечи, лицо, волосы. Глаза ее смотрели грустно, придавая лицу мечтательное выражение.

— Вы очень настойчивы, — продолжала вполголоса Людмила, — и мне это нравится. Но вы никогда ни о чем не догадывались?

— О чем?

— А вы могли бы догадаться. Я бы ведь тоже могла искать с вами встреч, но не искала.

Смысл ее слов медленно дошел до Виталия.

— Значит? — шопотом спросил он, опуская глаза.

— Да, — подтвердила девушка. — Я люблю другого. — И, словно желая смягчить удар, ласково спросила: — Но ведь мы не станем врагами, не правда ли?

Еще по-летнему шумели березы, но чуткое ухо слышало осеннюю печальную нотку. Листья подернулись светло-багряным налетом. Не пройдет и двух недель — они побуреют и ветер спугнет их с веток, закружит в воздухе, а потом бережно опустит на сырую землю.

Еще по-летнему выглядела гора Сугомак, но от нее уже веяло осенним холодком. Скоро выцветет у горы зеленый наряд и окутается она, зябко поеживаясь, в серые тяжелые тучи.

Еще по-летнему спокойно перекатывались на гальковом берегу ленивые волны. Но пройдет немного времени, и заплещутся они глухо и тоскливо, предчувствуя ледяное дыхание зимы.

Стояли последние дни теплого лета.

Виталий подошел к заветному месту и сел на камень, недалеко от пенька, к которому была прикована людмилина лодка. Ворчали на гальковом берегу волны, легкий ветер освежал лицо.

И вспомнил Виталий первую встречу с Людмилой, видел в воображении синее утро, лодку на середине озера и слышал: «Прощай, Пелагеюшка!» — «Прощай, Ефимушка! Прощай!»

— Здравствуйте, Виталий! — услышал он за спиной девичий голос, вздрогнул и вскочил на ноги.

Людмила! А рядом с ней парень в военном кителе, невысокий, коренастый, с проницательным взглядом. И не красив и не строен он был — самый обыкновенный. На плече нес весла. Виталий сконфуженно улыбнулся. Людмила подошла к лодке и загремела цепью.

— Думаем туда — на тот берег. К ее отцу, — положив весла на землю, запросто поведал Виталию людмилин спутник. — Закурим!

Виталий не курил.

— Готово, Андрюша! — крикнула Людмила. — Поехали!

— Может, за компанию? — пригласил Андрей.

— Спасибо, — отозвался Виталий.

— Да у него водобоязнь! — добродушно рассмеялась Людмила и помахала рукой: — До свидания, Виталий! Счастливо тебе!

Они отчалили.

Виталий грустно смотрел на лодку, на Людмилу, на ее счастливого спутника. Двое поплыли навстречу своему счастью, и Сугомак не сердился. Он мирно плескался.

После демобилизации из армии я готовился в институт. Многое забылось — пришлось усиленно заниматься. А когда уставал, шел на Сугомак отдыхать.

Однажды, возвращаясь с озера, повстречал девушку. Поровнявшись со мной, она застенчиво улыбнулась и поздоровалась:

— Здравствуйте, Николай Петрович!

Я удивился: девушка была мне незнакома.

— Здравствуйте, — ответил я, а сам подумал: «Где же я ее встречал? Кто она?»

— Не узнаете?

— Н-нет, — пожал я плечами и заметил, как девушка смутилась, потупила глаза. — Откуда вы знаете меня?

— Вы у нас пионервожатым были, только давным-давно. Еще до войны.

— В четвертом «б»? — улыбнулся я.

— Ну да, в четвертом «б»!

— Кто же вы?

— Я Маша Потапова!

— Не припомню что-то.

Маша посмотрела на меня исподлобья, затаив улыбку.

— А я бы вас и через двадцать лет узнала.

— Почему же?

— Да так, вообще, — уклонилась она от ответа и вдруг засмеялась. — Вы обидели меня тогда.

— Я? Обидел?

— Правда. Вы с Сугомака? А я на Сугомак!

Я вернулся — пошел с Машей. Сбоку поглядывал на нее: правильный профиль, нежный такой, по спине коса толстая сбегает.

— Чем же я вас тогда обидел?

— Ничего особенного. Вы культпоход в кино организовали, а меня не взяли. Алька Спиридонова что-то набедокурила, а вы подумали на меня и не взяли в кино. Обидно было, но я промолчала.

Мы вышли на берег. Маша села на пенек. Я взял камень и бросил в воду.

— Знаете, почему мне нравится это озеро? — спросила Маша.

— Почему?

— Оно никогда не бывает скучным, одинаковым.

Как она верно подметила! И ведь я любил Сугомак за это же!

Вырывается вдруг из-за гор ветер, тогда перекатываются синие волны и с шумом рушатся на берег. Вода пенится, шуршит на гальке и, шипя, отползает обратно, волоча за собой камешки. И тогда сердито и неуемно ворчат старые сосны, трепещут березы, пригибаются к земле. И что-то такое могучее, богатырское слышится в реве волн и посвистах ветра.

То вдруг оно затихает, добродушно плещется о берег, ни на кого не сердится. Таким оно было в день нашего знакомства с Машей. Не шумели суровые сосны, тихо шептались о чем-то березы. Голубое небо отражалось в озере, и казалось, было два озера: одно вверху, а другое внизу — брось камушек и покачнешь его. А часто бывало так: скроется солнце за тучей, озябнет озеро, подернется мелкой рябью. Насторожатся старые сосны, притихнут березы. Душно — дышать нечем. Значит буря будет. На западе над горами закипает грозовая темень, уже блещут молнии, слышатся раскаты грома.

И разразится буря, загудят сосны. А дождь полощет и полощет. Какая тогда разудалая сила гуляет на великих горных просторах!

Славное озеро! Об этом думал я, смотря вдаль на серебристые блики на воде, об этом, кажется, думала и Маша. Она сидела задумчивая, притихшая. Потом она улыбнулась, приподняв крылатые брови, взглянула на меня и сказала озорно:

— Давайте соревноваться, кто дальше бросит камень!

И мы кидали в воду маленькие камушки, старались, чтобы они падали как можно дальше. Сначала камни летели дальше у Маши, и она бурно радовалась, хлопала в ладоши. Но и я скоро наловчился.

С озера возвращались старыми знакомыми, болтали обо всем, смеялись.

Потом почти каждый день виделись на берегу. Первым обычно приходил я, садился на камень и подставлял разгоряченное лицо свежему ветру. Плескались волны, покачивались вдалеке рыбацкие лодки, синела за озером гора. Было радостно от того, что есть на свете такое озеро, что в мире так много солнца, что существует на свете кареглазая девушка Маша. И я ждал ее, нетерпеливо поглядывая на дорогу, которая лениво выползала из соснового бора. Сосны мешали видеть дальше, а там могла быть Маша.

Но вот она появлялась — стройная, приветливая. Садилась рядом, глядела чуть лукаво и говорила:

— Я так спешила. А вы, Николай Петрович, почему хмурые?

— Взгрустнулось.

— Не надо грустить! — ласково улыбалась она и вздыхала.

— Мама сегодня сказала, что я правильно решила поехать в педагогический. У меня с детства склонность к учительской работе.

Маша, наверно, уловила мой недоверчивый взгляд и горячо принялась убеждать:

— Верно, верно! Бывало, посажу кукол и учу их. А подросла — мальчишек учила.

Я засмеялся, а Маша воскликнула:

— Вместе учиться будем! Ведь, правда, это хорошо?

В конце августа мы попрощались с Сугомаком. Нас ждал большой город, институт. Мы об этом только и говорили — какие у нас будут товарищи, как станем учиться. Загадали, что встречаться будем часто.

Маша неожиданно побежала вдоль берега и крикнула:

— Ловите! Ловите меня!

Я догнал ее, поднял на руки и бережно понес. Маша доверчиво прижалась ко мне. Я поцеловал ее. Она закрыла глаза. И вдруг обвила мою шею и прильнула к моим губам.

— Какой ты сильный, Коля! — прошептала она, когда я опустил ее на прибрежный камень. — Какая я счастливая!

Я обнял Машу за плечи, и мы долго смотрели на белую кипень озера, на лесистые горы Урала.

В институте устроились хорошо. Учились на разных факультетах, но жили в одном общежитии. Встречались каждый день. Чаще я приходил к Маше в комнату, а иногда она приходила в нашу. Стучала отрывисто, но напористо. Я всегда узнавал Машу по стуку: никто так не стучал, как она.

Маша пробирала нас за беспорядок в комнате, ребята отшучивались, а я не сводил с нее глаз и молчал.

— А вечер какой чудный! — говорила она мне. — Морозный, снег под ногами похрустывает. Пойдем, а?

У нее все вечера были чудесными. Беснуется на широких улицах города ветер, сыплет в лицо снежной колючей пылью, скрипят заиндевелые колеса трамвая, прохожие попрятали носы в воротник, — Маша радуется морозу и тащит меня на прогулку. Если же мороз смягчался, дул теплый южный ветерок, Маша говорила, что уже веет весной, и воробьи вон к весне расчирикались, и мальчишки повылазили в скверы — тоже к весне.

Весну Маша ждала с такой веселой нетерпеливостью, что даже я стал сердиться на весну за то, что она не спешит.

А когда настала весна и зашумел ручьями апрель, с Машей приключилось несчастье. Она заболела. Я не встретил ее в институте поутру и побежал в общежитие. Маша лежала в жару. Она осунулась, щеки провалились, лихорадочно блестели глаза. Машин вид потряс меня.

— Маша! — проговорил я. — Что с тобой, родная?

Я коснулся рукой ее лба — он горел.

— Ничего, Коля… пройдет… — прошептала она, посмотрев на меня благодарно, и столько было в ее глазах невысказанной боли, что я не вынес — отвернулся. Слезы душили меня.

…Эти дни я не выходил из больницы, но к Маше не пускали. Однажды до вечера просидел в приемной. Сидел на скамейке, оперев локти о колени и зажав ладонями голову.

Кто-то тронул меня за плечо:

— Молодой человек, что вы здесь делаете?

Я поднялся — спрашивала пожилая женщина, врач.

— А это, Марья Сергеевна, к девушке из пятой палаты. Ходит каждый день, а не пускают, — ответила знакомая санитарка.

— А! — протянула женщина, словно бы вспомнила, о ком идет речь. — Пора домой. Уже вечер.

— Конечно, конечно, — машинально согласился я, а она очень пристально взглянула на меня и приказала санитарке дать мне халат. Я принялся благодарить ее. Она же сурово бросила:

— Недолго только! — и ушла.

Вошел в палату на цыпочках. На первой от окна койке я увидел Машу. Бросились в глаза ее чудесные русые волосы, разбросанные на подушке. Когда я подошел и сел на табуретку, Маша открыла глаза и попыталась улыбнуться. Только улыбки не получилось, глаза широко открылись, и светлая слезинка скатилась по виску, упала на волосы.

— Коля, — прошептала Маша, — ты пришел…

Я взял ее горячую похудевшую руку, прижал к своей щеке; и тоже не сдержал слез. Потом целовал ее пальцы. Она шептала:

— Милый… Я выздоровлю. Ведь ты хочешь, чтобы я выздоровела.

Ночами мне не спалось. А если забывался в коротком сне, то чудилось, будто теряю Машу, теряю безвозвратно. Утром торопился в больницу и, если не пускали в палату, бродил вокруг, заглядывал в окна. Я не мог без боли смотреть на веселых девушек, мне казалось несправедливым, что вот они радуются, смеются, а Маше, может быть, в этот момент сделалось хуже и она умирает.

С тех пор прошло много лет. И какой бы попутный ветер не заносил меня в родной городок, я всегда прихожу на Сугомак.

И в минувшую осень побывал там: взгрустнул о прошлом.

Когда подрастет наш первенец, мы с Машей непременно поведем его на Сугомак и расскажем, какое большое место заняло это суровое лесное озеро в нашей жизни.

Солнце позолотило верхушки гор, когда мы со старшим братом Валентином вышли в путь. На гору Сугомак поднялись только к полудню.

На горе я был впервые, и горная страна, которая мне открылась, захватила мое воображение. Незнакомые лесистые горы в беспорядке громоздились за Сугомаком и Егозой. Их было очень много.

Одни, покрытые густой тенью, выглядели хмуро, другие, освещенные солнцем, ярко зеленели, словно малахит.

Валентин повернул меня лицом к востоку — смотри! На всем протяжении, насколько хватало глаз, распростерлась тайга, с аккуратными прямоугольниками вырубок. Хаотически раскиданные озера поблескивали на солнце, одни большие, а другие совсем маленькие, как светлые крапинки.

Самой любопытной деталью этой таежной равнины, пожалуй, был наш городок. Он был игрушечным. Казалось, без труда можно было сгрудить руками эти домики, похожие на спичечные коробки или кубики, и перенести на другое место.

— Хорошенько смотри! — сказал Валентин. — С собой взять это нельзя.

По-моему, он был не прав, потому что я унес с горы несказанное чувство радости и восхищения нашим краем.

Валентин присел на шихан и почти насильно усадил меня.

— Садись, — сказал он. — Садись и послушай, что я тебе расскажу.

И Валентин рассказал мне легенду. В незапамятные времена жила на Урале дочь великого хранителя земных богатств — Золотая. Одевалась она в блестящее золотистое платье до пят, золотая коса спускалась до земли. Ушел ее отец на север, а Золотую оставил беречь несметные богатства в наших краях. И дал наказ: придут сюда люди, открыть им богатства. Золотая так и сделала. Только не счастье принесло народу богатство, а горе, потому что им завладели худые люди, кучка грабителей. И не стало руды в Разрезах, повывелось золото в Соймановской долине, обеднела речка Сугомак. Сама Золотая куда-то ушла. Века миновали с тех пор. Говорят, в наше время видели ее на горе Магнитной, потом на Чусовой, а в Кыштымские края почему-то еще не заглядывала.

Валентин задумчиво смотрел вдаль.

Я долго оставался под впечатлением виденного на горе, а Золотая снилась несколько ночей подряд.

В середине лета я с приятелями ловил пескарей в речушке Егозе. Мы не столько ловили, сколько баловались: брызгались, кричали, бегали. А когда надоело, вылезли на солнечную полянку и легли рядком. Впереди, метрах в двухстах от нас, за кустами ольховника поднималось железнодорожное полотно. К вечеру по нему потянулись ватаги ягодниц, одинокие покосники.

И вдруг я увидел брата с какой-то девушкой. Она смеялась, старалась идти по рельсе, но удержаться на ней не могла. Валентин хотел придержать девушку за руку, но она запротестовала и, балансируя руками, пошла по рельсе одна, победно поглядывая на Валентина.

Колька Сигаев воскликнул:

— Да она золотая, ребята!

В лучах заходящего солнца волосы девушки отливали золотом, словно горели.

В тот вечер я ждал Валентина с нетерпением. Появился он поздно. Посвистывая, разделся и, когда он уже откинул одеяло, я поднял голову и позвал:

— Валя!

— Ты почему не спишь?

— Валя, с тобой Золотая была, да?

Валентин поерошил мои волосы и легонько вдавил мою голову в подушку.

— Спи, — проговорил он и улыбнулся. — Придет же такое в голову!

Однажды я нечаянно попался им на глаза, и Валентин шутливо пригрозил мне пальцем.

— Я тебе, пострел!

Девушка вскинула свои огневые брови и взяла меня за подбородок:

— Ты и есть Сашок?

Я недовольно покрутил головой, освобождая подбородок.

— Что же ты хмуришься? Давай познакомимся. Зовут меня Алей, Алевтиной. Не хочешь разговаривать?

Она взяла меня за руку, я вырвался и убежал. Я готов был спорить с кем угодна, что она очень походит на легендарную Золотую. Лицо ее было тонким, одухотворенным — нельзя было оторвать взгляда и не любоваться им. И я гордился перед приятелями тем, что у Валентина такая замечательная подруга.

Весной перед выпускными экзаменами очутился за Сугомаком, возле Разрезов (есть такое озерцо, образовавшееся после затопления шахты).

В этих местах была хорошая охота на уток, и вот сюда и забрался я в один из погожих весенних дней. Апрель на Урале обычно холодный, а в этот год выдался теплый. Зеленела трава, набухли почки у берез, а черемуха набрала цвет и окуталась легкой беловатой дымкой. Пахло сырой землей, прелыми листьями, черемухой и березовой корой.

Недалеко от Разрезов, на бугорке, стоял балаган. Его построили старатели в давние времена, потом подновили охотники. Так этот балаган и стоял на распутье, готовый принять каждого, кто захотел бы здесь отдохнуть.

Балаган напоминал крышу, снятую с двухоконного дома, вкопанную в землю и обложенную дерном. Внутри балагана слева и справа были пристроены нары, застланные прошлогодним сеном, а посредине камин, сделанный на скорую руку из плитняка.

Я пришел сюда под вечер. Солнце клонилось к горизонту, побагровело. Горы Сугомак и Егоза пламенели. Я почему-то вспомнил свой первый штурм Сугомака, рассказ Валентина о Золотой. Валентин уже закончил институт, кажется, и Алевтина тоже.

…Сварив ужин и закусив, я с наслаждением растянулся на нарах и заснул. Ночью меня разбудил разговор. Кто-то убрал приставленную дверь и спросил басом:

— Есть здесь живые?

— Есть, — ответил я, поднимаясь, но не сходя с нар.

— Много?

— Заходите, увидите.

Мужчина протиснулся в дверь и, повернувшись к товарищам, сказал:

— Залезайте, места хватит.

Запрыгал огонек карманного фонарика. Мужчина скинул рюкзак, расстегнул поясной ремень и спросил:

— Охотник?

— Балуюсь.

В балаган влезли еще двое, одна из них оказалась женщина.

— Я вам говорила, Павел Иванович, про этот шалаш, а вы не верили.

— Рад, что вы не ошиблись, — Павел Иванович сгрудил в камине угли, подбросил туда сучков и обратился к женщине:

— Теперь за водой.

Взяв котелки и фляжки, тот, кого называли Павлом Ивановичем, и женщина вышли. Третий закурил и растянулся на нарах. Я не видел его: так было темно в балагане, только еле тлели угли в камине, да мигал огонек папиросы.

Я повернулся на другой бок, но сна не было. Павел Иванович и женщина скоро вернулись. Он принес охапку валежника, она — воду. Павел Иванович сказал, видимо, что-то смешное, и женщина рассмеялась. Смех показался знакомым, я приподнялся и в трепетном свете костра, который разжег Павел Иванович, узнал Алевтину.

— Геологи? — радостно спросил я.

— По полету узнал? — отозвался Павел Иванович, пристраивая на камине котелок.

— Да нет! Алевтину вот узнал.

— Вы меня знаете? — удивленно произнесла она, повернувшись ко мне. — Ну-ка, выходите на свет, может, и я вас узнаю.

Я слез с нар, и она радостно воскликнула:

— Сашок! Батюшки мои! Да ты же второй Валентин — копия! Здравствуй, здравствуй!

Она пожала мне руку и привлекла к себе. Красный отблеск костра освещал ее ровные зубы, искорками переливался в глазах.

Мы вышли из балагана и сели на бугорок.

Ночь была на ущербе. Светлела восточная кромка горизонта, но еще не один час пройдет, пока заалеет небо. Лес притих. Только чудилось мне, будто вот-вот раздастся вон у тех темных березок чуфырканье или прошелестит глухарь. Ворчала речушка, рядом что-то монотонно поскрипывало. Наверно, надломили березку, упала она в речушку. Ее течение колышет, она и поскрипывает в изломе. А в ночной тишине этот скрип казался таинственным.

Я посмотрел на Алевтину. Она сидела в полоборота ко мне и задумчиво грызла травинку. Ее лицо словно освещалось изнутри и было мягким, приветливым. В ту ночь я снова вспомнил Золотую.

Мы говорили много. Она спрашивала о брате, и я, кажется, мало прибавил к тому, что она знала о нем. Валентин работал на Новотагильском заводе.

— А это моя первая самостоятельная экспедиция, — проговорила Алевтина. — Счастливая я, — сказала она задумчиво. — В детстве мечтала найти руду. Потом мне все казалось, что хожу не по земле, а по золоту, по руде, по драгоценным камням. Хожу как слепая. Чудачка я тогда была, — тихо засмеялась Алевтина. — Теперь я богатая: нашла, что искала.

Ее несколько раз звали ужинать, она обещала прийти, но все медлила. Наконец она поднялась и сказала мечтательно:

— Еще немного, и мы закончим разведку. Тогда поеду к Валентину. Важный, наверно, стал — инженер!

Наутро геологи поднялись чуть свет. Алевтина пожала мне на прощанье руку:

— Мы, конечно, увидимся. Только ты, Сашок, Валентину об этой встрече не пиши. Хорошо?

Я проводил геологов почти до сугомакской дороги и свернул в сторону, к Разрезам.

Валентину о встрече ничего не писал. Лишь в конце письма добавил:

Когда августовские сумерки нависли над полями и березовыми перелесками, на отдаленный ток колхоза «Путь к коммунизму» въехала подвода. Невзнузданныи меринок помотал головой, покосился фиолетовым глазом на ворох пшеницы и потянулся к нему. Девушка-возница что есть силы натянула вожжи и сердито крикнула:

— Стой! Леша-ай!

Но меринок упрямо тянул вперед. Когда он достиг цели, потянулся влажными губами к пшенице. Из кустов, что темнели за током, вышел весовщик дядя Тимофей и схватил меринка под уздцы.

— Но! — грозно проговорил он, подталкивая меринка под челюсть. — Оголодал, дурень!

Девушка проворно спрыгнула с подводы и сказала дяде Тимофею:

— Ленивый такой. Кое-как доехала.

Девушке было лет восемнадцать. Была она в синем лыжном костюме.

— А Семенов тебя с твоим ужином не один раз поминал, — развязывая супонь, отозвался дядя Тимофей.

— Подумаешь, Семенов! — усмехнулась девушка, снимая с подводы завернутую в брезент алюминиевую посуду. — Его и кормить не за что — не заслужил.

Дядя Тимофей покачал головой, но промолчал. Расслабив чересседельник, он отвел меринка на поляну и пустил пастись. Сам ушел звать Семенова, ужинать.

Когда вернулся, девушка расстелила на траве брезент, расставила миски. Бидон с борщом стоял рядом. Дядя Тимофей подбросил в костер сухого валежника, набил трубку махоркой и, присев на корточки, прикурил от уголька. Потом подкатил к костру березовый чурбашок, сел и, пыхнув махорочным дымом, вздохнул:

— Вот так и идет.

— Что идет, дядя Тимофей? — не поняла девушка. Она резала хлеб по-крестьянски, прижав каравай к груди.

Дядя Тимофей сучком покопался в костре, вспугнув тысячу бойких искорок. Они рванулись вверх и исчезли.

— То и идет, — сказал он. — Сколько раз Семенову головомойку устраивали? А ему нипочем — не хочет работать ночью. И сегодня какую-то перетяжку затеял.

— А я думала вы о чем другом, — отозвалась девушка. — Будете ужинать?

— Покурю, а тут, глядишь, хлопцы подойдут. Газеты есть нынче?

Девушка подала пачку газет весовщику. Дядя Тимофей подвинулся к огню, из кармана телогрейки достал очки, приговаривая:

— Поглядим, что творится на белом свете, поглядим, — и развернул «Правду». Он перечитал заголовки, напал на какую-то интересную статью и, читая про себя, вслух комментировал:

— Ого! Вот это правильно. По-нашему!

Девушка то и дело поглядывала в поле. Когда комбайнеры появились, она радостно улыбнулась. Один из них был среднего роста, плечист, в замасленном комбинезоне, без кепки, подстриженный накоротко, под бокс. То был Семенов. Черная жирная полоса наискосок пересекла его щеку. Его помощник — Иван Чувячкин был ниже ростом со смоляной челкой на лбу.

Семенов лег возле брезента и, не глядя на девушку, буркнул:

— Наливай!

— Вымойся, — с укором сказала та. — Ведь грязный. Вода в котелке.

Семенов презрительно сжал тонкие губы, кинул на девушку колкий взгляд. Она пристально посмотрела на него. Семенов смутился и нехотя поднялся.

— Так его, Лена, приучай к дисциплине, — отозвался Чувячкин и, подойдя ближе, подмигнул: — Покруче с ним. Он тебя боится.

— И ты вымойся! Не чище своего дружка, — возразила Лена, густо краснея.

— Да? — удивился Чувячкин и почесал затылок. — А трюмо не захватила?

— Брось зубоскалить, Иван, — оборвал его Семенов. — Полей-ка лучше.

Чувячкин взял кружку и стал лить воду на широкие ладони товарища. Семенов фыркал и подгонял:

— Лей, лей!

Чувячкин вылил кружку холодной воды за шиворот Семенову. Тот взвыл, быстро распрямился и вцепился в Ивановы бока мертвой хваткой. Чувячкин присмирел и попросил:

— Я пошутил. Больше не буду. Полей мне.

— Я тебе полью! — пригрозил Семенов, однако кружку у Ивана взял и стал лить воду на его руки.

Лена испугалась за Николая, когда он вылил Семенову за шиворот кружку холодной воды. Но Семенов не рассердился на товарища, и ей сделалось смешно. Дядя Тимофей оторвался от газеты, посмотрел на парней поверх очков, покачал головой и снова углубился в чтение. Он уже добрался до районной газеты.

— Ого! — воскликнул он минутой позже.

— Так его! — отозвался Чувячкин. — Я его давно знаю!

Лена беспокойно взглянула на Семенова. Николай, небрежно бросив полотенце на плечо товарищу, лег у края брезента. Лена налила комбайнеру полную миску борща. Чувячкин, утираясь, подошел к костру и, заглянув через плечо дяди Тимофея в газету, спросил:

— Там Волгу с Миассом еще не думают соединить?

Дядя Тимофей снял очки, спрятал в телогрейку.

— Соединят, если понадобится, — серьезно ответил он, подвигаясь к брезенту. — На, почитай. Полезно!

Чувячкин присел у костра и жадно стал читать.

— Ты не задерживайся, — предупредил его Семенов. — Пока светло, надо закончить регулировку.

— Я одним глазом!

— В оба смотри, вернее будет, — сказал дядя Тимофей и обратился к Лене. — Молодец, Лена! Правильно ты их.

Семенов не донес до рта кусок хлеба, смутно догадываясь, за что дядя Тимофей похвалил Лену. Потом он перевел взгляд на девушку, тяжелый, пристальный. Лена резала хлеб и не подала виду, что чувствует этот взгляд. Семенов бросил надкусанный кусок на брезент, поднялся, подошел к Чувячкину, который внимательно читал газету.

— А ну, дай! — и Семенов взял у Ивана газету.

— «Героический» экипаж Николая Семенова опозорился на весь район! — почесал затылок Чувячкин.

Семенов быстро читал заметку о том, что он, Николай Семенов, со своим помощником Иваном Чувячкиным работает не в полную меру своих сил. Тогда как другие комбайнеры предельно используют время, он, Николай Семенов, останавливает самоходный комбайн еще засветло, а по утрам убирать начинает поздно. Ночами Семенова и Чувячкина можно найти где угодно, только не в поле. А дорогое время уборки уходит. Правление колхоза не раз делало Семенову замечание, но это на него не действует. Долго ли еще правление будет с ними нянчиться и думает ли Николай Семенов и Иван Чувячкин работать по-настоящему, как работают лучшие комбайнеры района? И в конце подпись: «Елена Сухова, колхозница сельхозартели «Путь к коммунизму».

Семенов опустил газету и несколько минут стоял неподвижно, глядя на потемневшие кусты, за которыми пофыркивал меринок. Множество разнообразных мыслей родилось и исчезло в эту минуту в голове у комбайнера. Он сам себе не ответил бы, почему так получается. В самом деле, чем он хуже того же комбайнера Поспелова, которого хвалят почти в каждой газете и про которого председатель колхоза уши прожужжал Николаю? А Поспелов — ровесник, вместе на курсах учились и помощник у него хуже, чем Чувячкин, которого хоть сейчас на комбайн ставь!

Однако одна мысль перешибла остальные: это написала Лена! Девчонка! Семенов повернулся. Лена в это время наклонилась над бидоном. Из-под берета на шею упали два завитка волос и покачивались в такт движениям. Семенов обратил внимание именно на эти завитки, на которых трепетно играли отблески костра, на тонкую шею девушки и… почему-то не сказал ей тех обидных слов, которые готовы были сорваться с языка. Лена выпрямилась и встретилась взглядом с Николаем, потупила глаза. Какой он большой и красивый, этот нелюдимый, непонятный Николай. Молчание затянулось и стало неловким. Лена снова подняла глаза и только тут заметила, что все трое смотрят на нее.

— Да что вы на меня уставились, в самом деле! — сжав кулачки, выкрикнула Лена.

Чувячкин попросил каши. Дядя Тимофей не то смущенно, не то по привычке кивнул головой и склонился над миской.

Семенов, тяжело ступая, подошел к Лене.

— Сказал бы я тебе, — процедил он сквозь зубы, но совсем не зло и не веско, как того хотел, — только поберегу для другого раза. Ясно тебе, писательница?

Семенов загородил своей широкой спиной Лену, и дядя Тимофей подумал, что Николай может сейчас выкинуть какую-нибудь штуку, и встал.

А в это время заорал Чувячкин:

— Караул! Спасайся, кто может!

Все трое разом оглянулись на крик, Лена не могла скрыть улыбки. Сквозь кусты продрался меринок, и наклонил свою нахальную морду через плечо Чувячкина к брезенту, подбирая широкими губами куски хлеба.

Чувячкин отпрянул в сторону, а потом и сам расхохотался. Семенова это не развеселило. Он решительно зашагал от костра в поле, к комбайну. Дядя Тимофей принялся выпроваживать меринка.

— Эй! Эй, дорогой товарищ! — закричал Чувячкин вслед комбайнеру. — Поужинай!

Но Семенов не обернулся. Чувячкин торопливо собрал с брезента несколько ломтей хлеба, запихал их в карманы и заспешил за товарищем. У кустов остановился и сказал:

— Проголодается — и хлеб всухомятку за милую душу съест.

Лена печально смотрела в ту сторону, куда скрылись комбайнеры. Глаза ее повлажнели. Беспомощная улыбка блуждала на лице. Когда Лена ехала сюда, она внутренне содрогалась при мысли о предстоящем объяснении с Семеновым и в то же время она страстно хотела этого объяснения. Но получилось все не так. Дядя Тимофей заметил:

— Разошелся, как холодный самовар, — и принялся доедать ужин. Но вернулся Семенов и отрывисто спросил дядю Тимофея:

— Где подводы?

— Ась? — не понял тот. — Ах, подводы! — наконец сообразил он и подозрительно посмотрел на Семенова. — А тебе зачем они?

— Надо!

— На второй ток отправил. Что им здесь делать? А там комбайнеры жмут.

— Чтобы подводы через час были, ясно?

И Семенов, не удостоив Лену взглядом, ушел обратно, вышагивая зло и уверенно.

— Ну, теперь он всем покажет, где раки зимуют, — облегченно вздохнул дядя Тимофей.

А Лена все смотрела на темные кусты, которые скрыли комбайнера Семенова, и глаза ее наполнились слезами. Ей нравился этот угрюмый и непонятный парень.

Вечер опустился незаметно. На востоке мигнула первая изумрудная звездочка, за ней вторая, с низины потянуло сыростью, и синева плотно окутала поля и перелески. Луна показалась из-за березняка, упали на поля огромные тени от деревьев.

На полевом стане пылал костер. Трактористы, уставшие за день, наскоро ужинали и забирались в вагончик спать: подниматься им на рассвете.

Степану, заводскому человеку все здесь было новым, необычным. Приехал он в колхоз сегодня утром и уже успел набродиться по полям. С непривычки гудело в ногах. И все-таки спать не хотелось. Он сидел у костра и постоянно ловил себя на мысли, что думает о Настеньке. Она должна была вот-вот появиться на стане.

Возвращались люди с поля, но она еще не приходила. Вместе со Степаном у костра бодрствовал бригадир, уже немолодой молчаливый человек, и беспрестанно курил трубку.

Трещали в траве полуночники-сверчки. За озимым кликом добродушно урчал трактор. И в этом огромном, залитом мягким лунным светом, притихшем мире родилась песня. Девичий голос расплескал душевную грусть:

Степан слушал не шелохнувшись. Песня приближалась. На какое-то время, позабыв о трубке, прислушался бригадир. Из двери полевого вагончика высунулся тракторист Федор.

— Настенька! — с доброй улыбкой сказал бригадир и добавил, обращаясь к Степану. — Она у нас песенница. Слышите, как поет!

«Настенька! Песенница!» — Что-то теплое, необъяснимое поднялось в груди у Степана.

Песня оборвалась у самого стана. В свете костра появилась Настенька, немножко неловкая, но привлекательная в своей непосредственности.

— Добрый вечер, — поздоровалась Настенька и присела у костра.

Бригадир предложил ей поужинать. Она отказалась и посмотрела на Степана приветливо, дружелюбно. Он смутился и, чтобы скрыть это, полез за папиросой.

Настенька повернулась к вагончику и позвала:

— Федор! Спишь или нет, Федор?

Снова из вагончика высунулся Федор.

— Не спится, а что?

— Ты говорил товарищу из города, о чем давеча мечтал?

— Я думал, ты о чем путном хочешь просить, — рассердился Федор.

— Разве это не путное? — и обратилась к Степану. — Он хотел пригласить вас в помощники. Одному, говорит, очень трудно.

Бригадир улыбнулся: хорошо поддела Настенька Федора.

— Без няньки Федору трудно, это правда, — заметил бригадир. — Только куда же тебя тогда денем, Федор?

— В прицепщики! — засмеялась Настенька. — Я ему свое место уступлю.

— А ну вас! — обиделся тракторист. — Хватит меня, Настенька, разыгрывать. У меня терпение не железное, — и всердцах захлопнул дверцу.

Настенька тихо засмеялась. Бригадир с улыбкой покачал головой.

А Степану припомнилась утренняя встреча. Пришел в правление и отрекомендовался председателю:

— Техник. С тракторного.

— Милый ты мой! — обрадовался председатель. — Ты даже сам не представляешь, как кстати прикатил. Настенька! Бери товарища техника — вот вам и помощь! Веди его к своему Федору.

Почти всю дорогу до поля, на котором работал трактор Федора, молчали, исподтишка приглядывались друг к другу. Тракторист их встретил неприветливо. На вопрос Степана, что у него стряслось с трактором, ничего не ответил, а когда Степан настойчиво повторил вопрос, Федор что-то сердито пробормотал.

— А ты не сердись, — миролюбиво проговорил Степан. — Одна голова хорошо, а две лучше.

Федор почему-то рассвирепел, повернулся к Степану и в упор спросил:

— Кто таков будешь?!

— Сколько в тебе гонору-то! — рассердилась Настенька. — Я ж сказала — это товарищ от шефов. У тебя в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Человек тебе помочь хочет.

— У меня таких помощников много, — с меньшей запальчивостью проговорил Федор, с недоверием приглядываясь к этому незнакомому парню.

— Дай-ка посмотрю, — Степан отстранил Федора и наклонился к мотору, возился минут десять, а потом приказал Федору: — Крутани!

Тот повиновался. Трактор чихнул раз, другой и весело затарахтел. Степан вытер руки о тряпку, которую подала ему Настенька.

Когда трактор двинулся, волоча за собой сеялки, на одной из которых стояла Настенька, Степан и девушка улыбнулись друг другу. И он крикнул:

— Счастливо!

Грохотал и лязгал трактор, заглушая все. Но девушка, видимо, поняла пожелание Степана и помахала ему рукой.

…Сейчас Настенька сидит перед костром напротив Степана, обхватив колени руками, и задумчиво смотрит на потухающий костер. Вот она подняла глаза и попросила:

— Расскажите о заводе.

Степан не знал, с чего начать. Она попросила еще раз, и он начал рассказывать. Настенька слушала с дружеской улыбкой и не сводила с него мечтательных глаз. Это его смущало и воодушевляло.

После этого вечера Степан встречался с Настенькой еще несколько раз.

Больше двух лет прошло с тех пор, и случилось так, что Степан ни разу не встретился с Настенькой, хотя и не забыл ее.

Однажды в театре тракторного завода проходил концерт художественной самодеятельности. Зрительный зал был набит до отказа. И вот девушка в белом бальном платье, ведущая концерт, звонко объявила:

— Сейчас выступит Степан Колесников. Он исполнит на скрипке свой музыкальный этюд «Мечтания».

Степана знали многие. И когда он появился на сцене, несколько иной, чем всегда, — в темном костюме, сосредоточенный, чуть неловкий, — в зале вспыхнули аплодисменты и тут же стихли.

Степан что-то сказал седому сухонькому старичку — своему учителю. Тот кивнул головой, сел за рояль и осторожно опустил руки на клавиши. Дрогнули встревоженные струны, и в зале родилась мелодия, тихая и задушевная.

Степан вскинул смычок, который на миг замер в воздухе. И в мелодию, которую вел рояль, вплелись серебристые звуки скрипки. Звучали они сначала робко, а потом смелее, и мелодия аккомпанемента отступила. Слушатели затаили дыхание.

Музыка покорила людей. Степан словно увел всех из зала странствовать по красивым родным просторам.

…Когда под сводами зала медленно угасли последние звуки задушевной мелодии, когда Степан осторожно опустил руку со смычком, в зале повисла тишина.

Вышла из-за кулис и в недоумении остановилась конферансье; поднялся из-за рояля старый учитель и трясущимися от волнения руками стал собирать ноты; покорно склонил голову Степан.

А зал молчал.

И вдруг тишина взорвалась. Овации оглушили Степана. Он скрылся за кулисами. Его вызывали, а он торопливо оделся и выскочил на улицу, полной грудью вдохнув морозный воздух. Радость творчества, радость удачи волновала его. Самым желанным спутником сейчас была бы Настенька, ей бы он поведал то, что переполняло его.

Но ее не было.

А Настенька сидела в зале. Идя на концерт с подругой, у которой гостила уже второй день, Настенька вовсе не надеялась встретить того техника, который приезжал к ним в позапрошлую весну. Но когда Степан Колесников появился на сцене, она сразу узнала его и обрадовалась. Настенька не сводила глаз со Степана, с его задумчивого лица, следила за легкими движениями пальцев левой руки, за плавными взмахами смычка. Она сразу безотчетно покорилась нежной мелодии.

И Настенька почувствовала себя удивительно легко и приятно. Скрипка рассказывала о чем-то знакомом-знакомом. Может быть, это был веселый летний день, с небольшим дождиком и такой красивой радугой. А может быть, скрипка рассказывала о голубом вечере на полевом стане, когда над полями и рощами звенела ее, настенькина, песня. Именно напев той песни сейчас так уверенно и красиво выводит Степанова скрипка. Видно, Степан подслушал настенькины думы, услышал ее песни. Значит, он думал о ней.

На улице Настеньку встретила завируха: крупно и густо шел снег. Впереди полыхало зарево большого города. Далекими-далекими показались ей те весенние встречи. Она была счастлива, что вновь встретила Степана. Ей захотелось поскорее увидеть его, подойти и сказать что-нибудь ласковое и понятное только им двоим.

И Настенька решила вернуться в театр. Но кто-то хлопнул дверью. Настенька вздрогнула и, не оглядываясь, поспешила в город, не переставая думать о Степане, о встрече с ним, которая теперь, она верила этому, обязательно состоится.

А декабрьский снег кружился в темноте, мягко похрустывал под ногами. Навстречу неслись автомобили. Встретилась веселая гурьба молодых людей, и долго слышались их смех и голоса. Где-то в темноте, недалеко прогрохотал поезд. Во всем мире таком огромном, необъятном, горячо и неповторимо билась вечная жизнь. И в этом мире родилась и утвердилась большая радость Настеньки и Степана.

Морозный туман прочно опустился на город, уличные фонари и фары машин тускло мигали, обволакиваемые серой мглой. У освещенного подъезда клуба Валя остановилась, вглядываясь в лица идущих людей. Сергея не было. Она вошла в вестибюль, попала в шумную толчею, что образовалась у вешалки. Протиснувшись к барьерчику, еще раз огляделась, ища Сергея. Но в этом скопище народа трудно кого-либо найти. Валя расстегнула пуговицы пальто, развязала шаль и услышала знакомый голос. Прислушалась: говорили о ней. Валя хотела поглядеть, кто же это говорит, но не сделала этого: узнала хрипловатый голос Юрки Попетляева, шофера с их строительства, нагловатого и самоуверенного парня.

Кровь прилила к лицу, и вдруг так пусто сделалось на сердце. Валя попридержала шаль, которую уже приготовилась снять.

— А вообще, эта соломенная вдовушка ничего из себя, — продолжал Юрка. — Не будь, Сережа, лопухом…

— Не трепись! — хмуро оборвал его Сергей. — Понял?

Но Валя не слышала, что сказал Сергей. Ее захлестнула обида, жгучая до слез. Валя резко повернулась и, очутившись лицом к лицу с Попетляевым, ударила его по щеке, еще и еще раз. Звонкие пощечины привлекли всеобщее внимание. Шум стих. И она, и Юрка, и Сергей оказались в тесном людском кольце. Попетляев тер покрасневшую щеку ладонью и не знал, что делать: слишком неожиданным было нападение. Но вдруг злобные огоньки вспыхнули в его наглых кошачьих глазах, он скрипнул зубами и бросился на Валю. Однако Сергей схватил его за плечо и с силой швырнул в сторону, резко сказав:

— Не трожь!

Юрка отлетел, как мячик, — не зря Сергей работал каменщиком, силенки в нем хватило бы на четверых Попетляевых. Юрка упал бы, если бы какой-то паренек не поддержал его подмышки и восхищенно не произнес:

— Вот дает, так дает!

Валя, опустив голову, поспешно выбралась на улицу: ее обжигал стыд.

После случая в клубе Валя не видела Сергея три дня. Ей не хотелось его видеть, но если бы он пришел, она бы обрадовалась. В бухгалтерии стройки, где Валя работала счетоводом, о случившемся в клубе ничего не знали, а Вале почему-то все казалось, будто они знают, да только не говорят, боясь ее обидеть. И она переживала. Иногда ее безудержно душили слезы и страстно хотелось рассказать кому-нибудь о своих страданиях. Изредка Валя ловила на себе изучающий взгляд Василия Васильевича, бухгалтера, и краснела, не знала, куда деться. А однажды, когда все ушли на обед, Василий Васильевич, взяв костыли, подошел к ее столу и спросил:

— Ты, Валя, почему такая грустная за последнее время? Случилось что-нибудь?

Великого труда Вале стоило выдавить на лице улыбку и как можно обыкновеннее ответить, что ничего не случилось, просто Василию Васильевичу показалось. Но он недоверчиво покачал головой, однако расспрашивать ни о чем больше не стал. И Валя была благодарна ему за это, потому что, не кончи он расспросы, она расплакалась бы.

Что же с ней делается такое? Из-за Сергея? Она еще сама не сознавала, любит она его или нет. Слишком не повезло ей в любви, слишком грубо растоптали у нее это благородное чувство, чтобы она могла сейчас легко и бездумно довериться, как доверилась три года назад. Тогда она поступила безрассудно. И это безрассудство постоянно напоминало о себе милым лепетом сынишки, косыми, презрительными взглядами лицемеров и разными наговорами, какие пришлось услышать от Юрки Попетляева.

Расплатой за эту ошибку были и ее отношения с Сергеем. Сергей пристально присматривался к ней, и Валя видела: нравится она ему. И все-таки не понимала его. Был он то ласков, то замкнут и холоден. Какая-то невидимая, непонятная сила отталкивала его от нее и порой так чувствительно, что Валя плакала.

Валя хорошо понимала, что ей никогда не узнать того, что говорят о ней Сергею. Попыталась посмотреть на себя со стороны и ужаснулась: сколько грязного можно наговорить! Двадцатилетней девушкой нажила ребенка, дружила с Юркой Попетляевым, теперь вот с Сергеем…

Игорь Волобуев понравился ей с первого взгляда. У него были красивые карие глаза. Орлиный нос придавал лицу мужественное выражение. А Валя в жизнь входила с радостной верой в себя, во всех людей и не знала, что не перевелись еще и подлецы. Ее так научили глядеть — и не уберегли, обезоружили. Теперь вспомнила об Игоре Волобуеве брезгливо. Он работал на строительстве техником, в любви объяснился стихами и скрылся немедленно, как только узнал, что Валя беременна. Она не преследовала его — он стал ей до глубины души противен, и она, если бы можно было, раздавила бы его, как слизняка.

Ямочки на щеках, курносый маленький носик делали ее миловидной. Юрка провожал ее несколько раз домой, рассказывал анекдоты. Но когда она поняла цель его ухаживаний, то стала обходить Попетляева за два квартала. Тогда и поползли грязные слушки о Вале, а она мучилась, страдала и тщательно прятала свое горе от посторонних глаз.

В этот день Валя кое-как дождалась конца работы и выскочила из конторы первой. Смеркалось по-декабрьски рано. На улицах вспыхнули желтые огни, и как-то сразу потемнело, нахмурилось небо. Мороз был небольшой, дышалось легко. Валя замедлила шаг, остановилась в раздумье, свернула в скверик, смахнула со скамейки варежкой снег и села.

Вспомнила школьных подруг, беззаботные лыжные прогулки в такие вот декабрьские вечера и… заплакала. Подумала о сыне, и теплая волна нежности согрела сердце.

Валя заторопилась домой, к сыну — единственной отраде в жизни, к старой матери, доброй и беспомощной.

Еще в сенях Валя догадалась, что у них кто-то есть: у двери стояли галоши. Открыв дверь, она остановилась на пороге. Бабушка с Толиком сидела у кровати, а Сергей пристроился на сундуке, у двери. Взглянув мельком на Сергея, Валя сухо поздоровалась и сняла пальто. «Зачем он пришел?» — с раздражением подумала она. Сейчас хотелось побывать в своей семье без посторонних.

— Валя, — обратился Сергей, смяв в руках шапку. — Мне поговорить бы с тобой…

«Какие у него широкие лохматые брови», — почему-то подумала она и ответила:

— Говори, пожалуйста!

— Понимаешь… А может, пройдемся?

У Вали дрогнули губы. Надев пальто, она вышла первой и остановилась на крыльце, поджидая Сергея. Ей казалось, что он слишком долго возится со своими галошами, но когда Сергей вырос перед ней из темноты сеней, пожалела, что он так скоро справился с галошами, а она вот не успела еще собраться с мыслями.

Сергей тронул ее за рукав, приглашая спуститься вниз по ступенькам. Валя повиновалась, и они медленно побрели вдоль пустынной улицы, оба молчали. Наконец Сергей выступил вперед, загородил ей дорогу. Она потупила голову и поняла, что он сейчас скажет ей что-то очень важное.

— Валя, — медленно начал Сергей. — Я долго думал после того, помнишь, в клубе? Очень долго… Валя, нам надо пожениться.

Ее ошеломили эти слова, и, подняв голову, она прошептала:

— Что ты, Сергей!

Она круто повернулась и почти побежала обратно, а он догнал ее, остановил:

— Ты послушай, Валя… Я же люблю тебя, жить не могу!

Валя не поверила. Слишком нежданно пришло это. Нет, нет, она ничего не могла сейчас сказать, не могла ответить, потому что к горлу подкатил горький комок, а сердце колотилось быстро-быстро.

— Уйди! — прошептала она и опять побежала к дому.

— Валя! — услышала она позади голос Сергея. — Но ты ж скажи, любишь или нет?! Валя!

Она захлопнула за собою дверь, закрыла ее на крючок и, прижавшись к стенке спиной, отдышалась. Потом у нее ослабели ноги, и она медленно сползла по стенке вниз. Мать выскочила в сени, подняла дочь с холодного пола. А она спрятала лицо на материнской груди и зарыдала.

Весь другой день у Вали болела голова, на работе была рассеянной, отвечала на вопросы сослуживцев невпопад. Василий Васильевич предложил ей уйти домой, а она отказалась. «Домой? — подумала Валя. — А что ж дома?»

Кончилась работа, а Валя не спешила. Боялась, что опять встретит Сергея, опять будет трудный разговор, а она еще внутренне к нему не готова.

Что же ей делать? Мать говорит — повременить. На душе смутно.

Валя задумалась, опять слезы появились на глазах. Кто-то тронул ее за плечо. Валя взглянула: перед ней на костылях стоял Василий Васильевич.

— Обидел кто? — спросил он. Она, прикусив нижнюю губу и еле сдерживая слезы, покачала головой — нет, никто ее не обижал.

— Дома неладно?

Валя уронила голову на руку, которая лежала на столе, и дала волю слезам. Василий Васильевич присел рядом, погладил ее по голове и проговорил участливо:

— Поплачь, легче будет.

Немного успокоившись, она рассказала ему все: и о первой своей ошибке, и о Юрке Попетляеве, и о Сергее — бригадире каменщиков, и о своих страданиях.

Он слушал внимательно, чуть склонив седеющую голову. На виске нервно пульсировала жилка, дрогнула иссеченная порохом щека, а в задумчивых глазах было сочувствие.

— Это какой Сергей? — спросил он. — Дубов, что ли? Валя кивнула головой.

— Знаю. Самостоятельный парень. Любит?

Валя потупилась.

— Чудесно! Чего же ты боишься? Эх, Валя, Валя, возьми себя в руки. И ты ведь его любишь?

У Вали посветлело на душе, будто Василий Васильевич добровольно переложил ее тяжесть на свои плечи.

А дома Валю ждала неожиданность. Войдя в комнату, она в первую минуту остолбенела. Комната была пуста. Радостным криком не встречал сын, не поднялась навстречу мать. И лишь в углу, возле окна, сидел задумавшись Сергей. Он встал, когда Валя появилась в комнате, и наблюдал за нею молча, с еле заметной улыбкой.

— Что случилось? — тихо спросила она. — Где мама с Толиком?

И вдруг все поняла. Сергей привлек Валю к себе и сказал:

— Я перевез их днем. Ты не возражаешь?

Она улыбнулась сквозь слезы и припала к его плечу.