Я поступил на дипломатическую службу двадцати трех лет, но из-за скандальной истории вынужден был подать в отставку, не достигнув и двадцати пяти. Наивно было полагать, что мне удастся одержать верх над О’Кивом, человеком значительно старше и опытнее меня, и, если бы не моя дурацкая самонадеянность, Каррутер не покончил бы с собой полтора года назад, а я не оказался бы сейчас в Египте.

Трудно сказать, закончу ли я свои записки прежде, чем О’Кив разделается со мной, но, может быть, они все же помогут кому-нибудь свести счеты с этим негодяем. Однако начну с самого начала.

При крещении меня назвали Гюго Джулиан Дю Кроу Фернхест, но последнее время мне пришлось жить под именем Джулиан Дэй. Я родом из Глостершира и вырос в старинном родовом поместье Квинс Эйкрс под присмотром родного дяди, генерал-майора в отставке, человека весьма ограниченного, но безукоризненно честного.

Я познакомился с О’Кивом на последнем курсе Оксфорда, когда он приехал на уик-энд в гости к Ворбуртону — толстому и слабохарактерному интеллектуалу.

Сам О’Кив отнесся ко мне очень доброжелательно. Скорее всего, он знал о моих намерениях стать дипломатом — в Оксфорде мне предсказывали блестящую карьеру — и решил, что впоследствии я могу быть полезен.

Однако несколько слов, которыми обменялись О’Кив и Бела Лазадок, также присутствовавший на приеме, подсказали мне, что, помимо дипломатии, он интересуется и еще кое-чем. Они говорили по-венгерски и, естественно, не предполагали, что я вместе со смешанной родословной унаследовал способности к языкам. По национальности и по воззрениям я, без сомнения, британец, но моя мать была родом из Австрии, и я многим обязан своему австрийскому дедушке, с которым, едва научившись ходить, часто проводил время.

— Удалось ли вам вчера узнать что-либо стоящее? — спросил О’Кив у Лазадока.

Совершенно случайно я был в курсе, что венгр, подававший как инженер большие надежды, накануне посетил завод Морриса, где проводились эксперименты с новым танковым двигателем. Я, к сожалению, не расслышал ответа Лазадока, но об этом стоило шепнуть одному из моих друзей в Уайтхолле.

Несколькими неделями позже Лазадок поспешно прервал учебу в Оксфорде, и вскоре я узнал, что венгра выслали из страны. Против О’Кива не было никаких улик, и, поскольку он являлся британским подданным, избавиться от него было не так легко. Но эпизод с танковым двигателем показал мне, что О’Кив не гнушался шпионской деятельностью. Поэтому, встретив О’Кива два года спустя в Брюсселе, куда получил первое назначение, я намеренно приветствовал его попытку возобновить знакомство, хотя мне было известно правило, запрещавшее работникам дипломатической службы заниматься контрразведкой. Однако в то время я достаточно самонадеянно полагал, что смогу перехитрить его, и позволил себе увлечься перспективой вытащить на берег рыбу, которую наши секретные службы никак не могли поймать.

Нет необходимости вдаваться в подробности дела, в котором я, увы, оказался всего лишь пешкой в чужих руках. О’Кив — странный человек, не особенно привлекательный с виду, высокий, худой, с вьющимися пепельно-седыми волосами, скорее напоминающими парик; у него маленькие, быстрые глаза, небольшой подбородок и жесткий, похожий на крысиный капкан, рот. Я испытывал к нему острую неприязнь, но, беседуя с ним, моментально попадал под обаяние его интеллекта и огромной эрудиции.

Как и у многих талантливых людей, тщеславие было его слабым местом, и он не мог удержаться, чтобы время от времени не намекать о тайной власти, которой обладал. Мало-помалу я узнал, что он один из семи человек, контролировавших обширную преступную организацию.

Мне тогда казалось, что он видел во мне своего последователя. Он всегда говорил о том, что противостояние силе закона невероятно возбуждало его и доставляло ему удовольствие, и, искажая истинную картину, действительно заставлял забыть о грязи, неизбежно сопутствующей этому.

Выгода, как будто, совершенно не интересовала его — он уже обладал всем, что было доступно за деньги.

Игра в кошки-мышки продолжалась около трех месяцев, пока О’Кив не сказал мне, что все члены Большой Семерки прибывают на следующей неделе в Брюссель для ежегодной встречи, и намекнул, что у них есть некая ценная для нашего посольства информация. Я решил рассказать обо всем первому секретарю Тому Каррутеру. Каррутер обозвал меня идиотом, ибо я, многообещающий молодой дипломат, сунул нос в совершенно не свои дела, но тем не менее не смог скрыть изумления перед значительностью предстоящего события и, в конце концов, согласился встретиться с О’Кивом. Много позже я с горечью осознал, что, втянув Каррутера, сделал именно то, чего добивался О’Кив: его не интересовала мелкая рыбешка вроде меня.

Мы встретились с Закри-беем, лордом Гэвином, Японцем и другими членами этой дьявольской Большой Семерки. Каждый из них по-своему положению стоял куда выше той прослойки общества, где полиция обычно ищет преступников.

В ту ночь, когда О’Кив захлопнул ловушку, я едва не лишился жизни. Лишь совершенно случайно я не проглотил всю предназначенную мне дозу яда, но врачам пришлось несколько дней бороться за мою жизнь.

Никто не знает, что они сделали с Каррутером. Скорее всего, он был просто загипнотизирован, поскольку в ту ночь взял некоторых членов Большой Семерки с собой в посольство.

Ночной сторож заметил свет в канцелярии в столь необычный час, но, увидев раскрытый сейф и первого секретаря, дружески беседующего со своими, как он предположил, друзьями, ушел, подумав, что они заняты срочной работой.

Из сейфа ничего не пропало, документы были в образцовом порядке, и, хотя утром бельгийская полиция подобрала меня, полумертвого, в сомнительном квартале города, можно было избежать расследования, если бы не жена посла Джорджа Хогана, всегда совавшая нос не в свои дела. Жена ночного сторожа рассказала горничной леди Хоган о странных людях, с которыми мистер Каррутер просидел всю ночь в канцелярии, та поделилась новостью со своей хозяйкой, а леди Хоган, в свою очередь, поинтересовалась у сэра Джорджа, каких это гостей развлекал Каррутер.

Но когда об этом спросили самого Каррутера, бедняга не смог ничего ответить: он абсолютно ничего не помнил. Вызвали ночного сторожа, и он описал людей, виденных им вместе с Каррутером у открытого сейфа, — после чего тот тихо ушел к себе наверх и застрелился.

Ближайшим кораблем меня отослали назад в Англию, в Форин Офис, который, как мне думалось, я посещал в последний раз. Подробно допросив меня о деталях события, сэр Роджер Фистлвейт сказал тихим голосом рафинированного интеллектуала:

— Я готов принять ваши уверения в добрых намерениях, но вы должны понять, что мы вынуждены отстранить вас от дипломатической службы. Очень жаль, знаете ли, очень жаль. Многие считали, что у вас блестящие перспективы.

— Совершенно верно, сэр, — ответил я, подумав при этом, что не стоило бы растравлять рану.

— Что вы намереваетесь делать? — спросил сэр Роджер после небольшой паузы.

— Я пока не знаю, сэр, — ответил я.

— Боюсь, что правительственные должности для вас будут теперь закрыты, — сказал он. — Потребуется все ваше мужество, чтобы пережить этот скандал. Но не следует слишком огорчаться из-за погубленной карьеры. Вы еще очень молоды, и позвольте дать вам совет: сразу же посвятите себя какому-нибудь другому занятию.

— Навряд ли какая-нибудь солидная компания рискнет принять меня — мое имя распугает всех ее клиентов.

Сэр Роджер задумчиво постучал о стол костяным ножом для бумаг.

— Нам удалось переориентировать нашу политику: для подобных случаев у нас всегда предусматривается альтернатива. Но пришлось связаться со всеми посольствами и миссиями, и мы не могли скрывать причины столь серьезных изменений от дипломатов, и ваше имя теперь навсегда связано с самоубийством Каррутера.

— Естественно, — мрачно согласился я. — Все будут считать, что Каррутер и я продали секреты иностранным агентам, и его самоубийство — единственно достойный выход, тогда как у меня не хватило пороху. Мне придется пережить это, сэр. Мое имя запятнано, и всякий будет смотреть на меня, как на прокаженного.

Сэр Роджер секунду колебался, затем мягко продолжил:

— Что вы будете делать, если вновь столкнетесь с О’Кивом или с кем-то из его друзей?

— У меня еще не было времени подумать об этом.

— Такая возможность не исключена. Более того, располагая вашими средствами и почти неограниченным временем, вы наверняка встретитесь с ними, если захотите.

— Вы считаете, что мне следует попытаться найти их?

Он демонстративно холодно взглянул на меня.

— У меня возникла мысль, что вы имеете веские основания ненавидеть людей, погубивших вашу карьеру. И, думается, правительство окажется в неоплатном долгу перед всяким, кому удастся обезвредить их. Может последовать награждение за оказанную услугу, и тем самым пятно с вашего имени будет смыто.

— Могу ли я рассчитывать на помощь секретной службы? — горячо спросил я.

На мгновение он отвел глаза.

— Меня очень печалит необходимость подчеркивать, что лично я верю в вашу честность, но другие могут ставить ее под сомнение, и, следовательно, о подобных контактах не может быть и речи. Вам придется полагаться только на себя.

— В таком случае, я не уверен, что мне удастся собрать факты против них.

— Если вы сможете собрать такие факты — хорошо, но было бы куда лучше, если бы они — мм-м — вообще перестали существовать.

— Вы имеете в виду… — нерешительно начал я.

— Я никогда не использую неточных выражений, молодой человек, и имел в виду только то, что сказал.

Его, казалось, крайне раздосадовала попытка уточнения, но было непостижимо, как этот тихий, седовласый английский джентльмен мог намекать на желательность убийства.

Не веря своим ушам, я изумленно глядел на него, но его безмятежные голубые глаза не дрогнули, и он спокойно продолжил:

— Конечно же, вам следует соблюдать предельную осторожность и не подвергаться риску быть схваченным, поскольку официально мы никак не сможем помочь вам.

— Я вас понял, сэр, — медленно проговорил я.

Сэр Роджер поднялся.

— Едва ли нужно напоминать, что, если придется, я буду вынужден категорически отрицать факт нашего разговора. Но обдумайте все, мой мальчик, и, как бы вы ни решили, — желаю вам удачи.

Я действительно обдумал все, и мне казалось безнадежным делом вновь мериться силами с О’Кивом и Большой Семеркой: я мог выследить и убить одного или нескольких членов ее, но не испытывал ни малейшего желания быть повешенным за убийство. Прошло слишком мало времени, и горечь поражения еще не въелась в мою душу. Это чувство пришло позже. Катастрофа, уничтожившая все мои интересы в жизни, буквально оглушила, и единственным моим желанием тогда было спрятаться от всех куда-нибудь, где ничто не напоминало бы о прошлом. Я провел летние месяцы среди лесов и озер Финляндии, в одиночестве зализывая раны. К осени переместился к балтийским портам, а затем прожил несколько недель в Варшаве. Приближалась зима. Я не терплю холода, одиночество начинало мне надоедать, и я решил отправиться в Египет. Но теперь я был вынужден избегать своих старых знакомых и впервые с ужасающей остротой осознал, что отныне не смогу свободно встречаться с людьми своего круга. И всякий раз размышления о жизни, какую я мог бы вести, разжигали затаенную ненависть к О’Киву. Я стал испытывать отчаянное желание заняться чем-либо и часто размышлял над предложением сэра Роджера. Чувствуя, что еще один год бездействия поставит меня на грань самоубийства, я уже понял к тому времени, что моя собственная жизнь стала совершенно бесполезной и тягостной для меня и обузой для других.

В ноябре, все еще без определенных планов, я вернулся в Лондон привести в порядок финансовые дела. Закончив с ними, я однажды утром зашел в компанию Кука, намереваясь предпринять очередное путешествие на Восток, и первый, кого я там увидел, был Син О’Кив, склонившийся над стойкой.

О’Кив не узнал меня — испытав прошлой зимой несколько разочарований, я решил отращивать бороду, чтобы изменить внешность. Через год я обладал густой, курчавой темно-коричневой бородой — весьма неудобный придаток, однако, позволяющий гулять по Бонд-стрит без риска быть узнанным.

Я занял место у стойки рядом с О’Кивом и прислушался. И из разговора с клерком понял, что он собирается отплыть на корабле «Гемпшир» из Марселя в Египет. Мои мысли пришли в смятение — я еще не был готов рисковать головой, чтобы попытаться убить его, но здесь, казалось, само Небо посылало шанс выяснить, быть может, нечто, что надолго упрятало бы его за решетку. Для меня не имело значения, куда отправляться — в Египет или в Перу, — и я тоже решил забронировать себе место на «Гемпшире».

Едва он ушел, я узнал, что корабль через два дня отбывает из Ливерпуля.

Обе соседние каюты оказались заняты, но мне удалось получить каюту через дверь от забронированной им каюты, ближе к корме. И ночью я ехал на поезде в Ливерпуль совсем иным человеком — теперь мне вновь было для чего жить.

Утром мы осторожно вышли в густом тумане из устья реки Мерси, и в первую ночь сразу же после ужина все разошлись по каютам. Но на следующий день ясная зимняя погода и умеренная качка выманили немногочисленных пассажиров на палубу, чтобы из шезлонгов наблюдать за прохождением Ирландского пролива. Рядом со мной устроился пожилой седобородый мужчина, неожиданно обратившийся ко мне с непосредственностью, свойственной только путешественникам.

— Прошу прощения, это у вас «Тысяча и одна ночь»? — спросил он об увесистом томе, который я листал.

— Да, — ответил я, — чрезвычайно интересная книга.

— Конечно, — обрадовался он. — Но я обратил внимание, что вы читаете по-арабски, а это весьма необычно для молодого человека.

— Прошлой зимой я несколько месяцев пробыл в Египте и немного изучил арабский. Я вновь возвращаюсь туда, и развлекательное чтение — лучший способ освежить язык.

— Вы, случайно, не участвуете в раскопках?

— Боюсь, что чересчур ленив для этого, — признался я.

— Я вообще ничем не занимаюсь.

— Вижу, — сказал он, неодобрительно взглянув на меня. — Что ж, позвольте представиться. Уолтер Шэйн. Если вы интересуетесь древностями, то, вероятно, слышали обо мне.

— Как же, — с любопытством взглянув на него, ответил я. — Кто не слышал о знаменитом египтологе сэре Уолтере Шэйне? Рад познакомиться с вами, сэр.

— Вы очень любезны, — милостиво улыбнулся он, взглянув поверх толстых очков. — А как ваше имя?

— Джулиан Дэй, — ответил я.

В Форин Офис при уходе со службы мне сделали единственную уступку — выдали паспорт на псевдоним.

Мы беседовали до ланча. Я всегда увлекался историей древних цивилизаций, а сэр Уолтер оказался невероятно интересным собеседником, рассказывая о различных раскопках на протяжении многих зим, проводимых им в Египте. В последние годы ему помогала в работе дочь, решившая прошлым летом остаться в Каире. Они должны встретиться там и вместе отправиться в Луксор. Но для профессионального археолога его дальнейшие планы были до странности неопределенны.

За ланчем он представил мне мистера и миссис Бельвиль. Они были очаровательной четой, и вскоре мы с ними оказались на дружеской ноге.

Первое время я удивлялся, что их связывало с сэром Уолтером, ибо, несмотря на все обаяние Гарри Бельвиля — он был добр, безмерно щедр и сразу же располагал к себе своей искренностью, но едва ли мог отличить готическую архитектуру от греческой, не говоря уже о тридцати трех династиях фараонов, правивших Египтом. Его жена Кларисса едва ли лучше разбиралась в этих вопросах, но у нее были деньги. Ее отец занимался производством шляп в Лутоне и оставил ей весьма приличное состояние, поэтому Гарри, которому, как впоследствии выяснилось, своих средств с трудом хватало на сигареты, позволял себе бездельничать.

Его вряд ли можно было назвать красавцем — среднего роста, склонный к полноте, с редеющими светлыми волосами, тогда как она была на редкость хороша собой. Ее удивительная живость, пикантное маленькое личико и огненно-рыжие завитки коротко остриженных волос могли везде собрать толпу поклонников. Но они были женаты уже пять лет, и, думается, ее привлекало в супруге неизменное добродушие, неистощимый запас здравого смысла и что-то еще, пусть несколько флегматичное, но очень здоровое, в его натуре.

Когда мы обогнули Гибралтар, пребывание Бельвилей в компании такого эрудита, как сэр Уолтер, уже перестало быть для меня загадкой. В последнее время египетские власти установили жесткий контроль над раскопками, и никто не мог ими заниматься без предварительного разрешения. Правительство выделяло часть средств и рабочую силу, но все найденные древности являлись его собственностью. Прошлой зимой сэр Уолтер совершил открытие и, однако же, собирался провести раскопки, не ставя правительство в известность и не требуя содействия. Но, подобно многим, посвятившим себя науке, ему постоянно не хватало денег, и он был вынужден так или иначе изыскивать для работ частные средства. Все его попытки были безуспешны, пока он не вспомнил о Клариссе, школьной подруге дочери. Посовещавшись со своим любимым Гарри, она согласилась внести требуемую сумму, а, поскольку Бельвили никогда не были в Египте, они решили сопровождать туда сэра Уолтера.

И хотя это предприятие, несмотря на нелегальность, на первый взгляд, представлялось весьма безопасным, у них могли возникнуть серьезные осложнения с египетским правительством, узнай оно об их намерениях; этим объяснялась их скрытность, и когда мы прибыли в Марсель, я все еще оставался в полном неведении относительно деталей их планов.

Послеобеденное время я провел в каюте, избегая устремившейся на борт толпы пассажиров — в основном возвращающихся на восток из отпусков и предпочитающих заплатить подороже за сухопутную дорогу в Марсель, но выиграть несколько дней в Англии.

О’Кива я увидел вечером за ужином. Он путешествовал в одиночестве, если не считать слуги, но быстро завязал новые знакомства, и вскоре вокруг него собралась небольшая группка людей. Я старался держаться подальше, и, хотя несколько раз мы оказывались рядом, он ничем не показал, что узнал меня.

Я отдавал себе отчет, что, оставаясь пассивным, ничего не выясню о сомнительных делах, ведущих его в Египет, и на следующую ночь, увидев после ужина, как уютно он устроился в баре с новыми друзьями, решил тайком посетить его каюту. Но, хотя я провел там около получаса и обшарил почти весь багаж, мне не удалось найти ничего стоящего. Но под кроватью он хранил плоский, обтянутый кожей стальной чемоданчик, очевидно, с личными бумагами, открыть который оказалось невозможно.

На другой день выяснилось, что двумя неделями раньше с главным помощником сэра Уолтера произошел несчастный случай, и археологу срочно требовался кто-либо, владеющий языком, чтобы руководить местными рабочими.

Присутствующие тут же Бельвили проговорились, что данный вопрос уже обсуждали и решили, что я как раз и есть необходимый им человек. Сэр Уолтер тут же достал фотографию Сильвии и показал под благовидным предлогом, что мне захочется взглянуть на последнего участника их группы.

Если бы подобное предложение было сделано несколькими неделями раньше, я без долгих размышлений ухватился бы за него, но теперь мне было необходимо выяснить намерения О’Кива, и я оставил себе лазейку.

— Я польщен вашим предложением, но пока не могу располагать собой — меня ждут в Египте некоторые дела.

— Наши приготовления в Каире и Луксоре займут по меньшей мере полмесяца, — быстро ответил сэр Уолтер.

— В таком случае, можно ли мне дать ответ позднее? — спросил я, полагая, что за это время либо смогу узнать о намерениях О’Кива, либо потеряю его из виду.

— Конечно, — согласился сэр Уолтер, — но, прежде чем вы примете окончательное решение, следует ознакомить вас с нашими планами.

— Мне кажется, нас ничто не торопит, — сказал я.

Он покачал головой.

— Думается, мне лучше это сделать сейчас, и я уверен, что могу рассчитывать на ваше молчание, если вы решите поискать себе другое занятие в Египте на зимние месяцы.

— Как угодно, сэр, — согласился я, усаживаясь поудобнее.

— Вы, конечно, читали Геродота?

— Да, но это было давно.

— Во всяком случае, вам наверняка известно, что еще в конце XIX века Геродота считали выдумщиком и отъявленным лгуном среди древних историков, но более поздние исследования показали, что это вовсе не так. Его воспоминания о путешествиях звучат совершенно невероятно, тем более, что многие его хроники никак не подтверждаются другими древними источниками. Но в XX веке удалось раскопать и перевести бесчисленные надписи на камнях и глиняных табличках, доказавшие, что, как минимум, девять десятых из сообщенных им сведений соответствуют истине. Вы, случайно, не помните его описания персидского завоевания Египта? Это в самом начале третьей книги.

— К сожалению, нет, — признался я.

— Что же, вкратце дело было так. За пять тысяч лет Египет, защищенный пустынями от варварских орд, смог построить самую выдающуюся и богатую цивилизацию, когда-либо известную нашему миру. Его главные города — Мемфис и Фивы — насчитывали свыше пяти миллионов жителей каждый. Невозможно представить богатство храмов в Фивах — священном городе восемнадцатой, девятнадцатой и двадцатой династий, подчинивших всю Палестину вплоть до Месопотамии и присовокупивших богатства ее древних цивилизаций к своим собственным. Но затем волна завоеваний покатилась вспять, и в 525 году до нашей эры персидский царь Камбиз вторгся с ордами всадников в Египет, уничтожил его армии и разграбил могущественные города. Сместив правившего тогда фараона Псамметиха III, Камбиз, давая отдых войскам, воцарился в Фивах. Но ему мало было захвата этого Лондона древнего мира, он, подобно Александру, пришедшему вслед за ним, жаждал новых завоеваний.

На запад от долины Нила лежит Ливийская пустыня. Она простирается на тысячу миль с севера на юг и почти на девятьсот миль с запада на восток. Это часть Сахары почти безводна. Арабы со своими караванами, сокращая путь, пересекают отдельные части пустыни, но никому не удалось преодолеть ее всю.

Камбиз узнал, что к северо-западу от Фив, в пустыне, находится еще один великий город с несметными сокровищами и населенный богатыми людьми. Их потомками являются ныне арабы сенусси, населяющие оазис Сива, в древние времена известный как оазис Юпитера-Амона. Ненасытный Камбиз решил направиться туда, но перед ним встала почти неразрешимая проблема: как преодолеть почти триста миль безводной пустыни?

Сэр Уолтер умолк.

— Удалось ли ему найти выход? — спросил я.

— Своими победами персы обязаны, в значительной степени, великолепной подготовительной работе, проводимой перед началом всякой военной кампании, а в те времена кампании разворачивались медленно, — ответил он. — Время не подгоняло Камбиза, и, царствуя в Фивах и готовясь к походу, он нашел, как преодолеть главную трудность: отсутствие колодцев. Собрав тридцать тысяч сосудов для вина, наполнили их водой и с огромным караваном отправили в пустыню. Отойдя на один день пути, караван остановился, и сосуды закопали в песок, чтобы вода не испарялась. Затем караван вернулся, взял еще тридцать тысяч сосудов и, отойдя на два дня пути, зарыл их там. Подобным образом после многих месяцев на всем пути до оазиса Юпитера-Амона была подготовлена цепь стоянок с достаточным запасом воды для персидской армии.

Но, когда пришло время выступать, Камбиз заболел. Оставив при себе достаточно войска, чтобы удержать в подчинении Египет, он послал пятьдесят тысяч отборных солдат в пустыню, надеясь вскоре последовать за ними. А поскольку пребывание в Фивах он рассматривал как временное и намеревался завоевать весь известный ему мир, то, вполне естественно, отправил вместе с армией и большую часть несметных сокровищ, награбленных в египетских храмах. В этом не может быть сомнений, иначе мы бы нашли их либо в Египте, либо во время раскопок в персидской столице.

Однако, пройдя две трети пути, войска Камбиза сбились с дороги, обманутые проводниками, которые предпочли смерть уничтожению своего народа. Правда об этом походе скрыта в песках, и никто не узнает о последней отчаянной попытке персов вернуться к берегам Нила. История сообщает лишь, что ни один из них не достиг оазиса Юпитера-Амона и не вернулся к Камбизу с рассказом о судьбе, постигшей его легионы. Великая армия с сокровищами, накопленными за пять тысяч лет цивилизации, исчезла, пятьдесят тысяч человек погибли от зноя и жажды, оставшись лежать там, где рухнули от полного истощения, и никаких следов их не найдено в бескрайней пустыне[1].

— Поразительная история! — воскликнул я.

Сэр Уолтер улыбнулся.

— Поразительная, но, тем не менее, верная. Что касается Геродота, то он довольно подробно описал эту трагедию. Но самое главное, я могу подтвердить его рассказ своим открытием.

— Как же вам удалось его сделать?

— В прошлом сезоне я вел раскопки в оазисе Дахла, в двухстах милях к западу от Луксора, откуда начался путь армии Камбиза. Мне удалось найти там небольшую стелу с мемориальной табличкой. Она была разломана надвое, и у меня не было возможности перевести ее до конца весны, когда раскопки прекращаются. Табличка была изготовлена неким Геру-темом, командиром когорты исчезнувшей армии. В ней сообщалось, как ему удалось остаться в живых и после долгих дней блуждания в пустыне вернуться в оазис. Но, зная, что услышав о судьбе, постигшей отборные войска, Камбиз в гневе убьет его, он решил не появляться в Фивах и под другим именем занялся выращиванием фиников в оазисе, где и окончил свои дни.

— Оставил ли он какие-либо указания о месте, где погибла армия? — спросил я.

— Да, — ответил сэр Уолтер. — Он отметил положения некоторых звезд в то время года, основываясь на системе, в которой точкой отсчета была Большая пирамида Гизы.

На палубе было тихо, и я постарался заставить звучать свой голос спокойно, когда произнес:

— Это необычайно ценный секрет.

— Именно. Величайшие сокровища, когда-либо известные миру, лежат похороненные в песке. Даже Гарри и Кларисса не знают их точного местонахождения, ибо, намереваясь собрать средства для экспедиции, я взял в Англию только верхнюю часть таблички. Вторая половина — у Сильвии, в Каире.

— Клянусь, я присоединюсь к вашей экспедиции, — промолвил я. — И сделаю все, чтобы вовремя завершить свои дела.

— Надеюсь, вам это удастся, — улыбнулся он. — Мы будем рады работать с вами. Гарри и Кларисса уже видели верхнюю половину таблички, и вам, вероятно, тоже интересно взглянуть на нее. Она завернута в холст и мешковину, и мне потребуется некоторое время, чтобы распаковать ее, но минут через десять приходите ко мне в каюту, я покажу ее вам и переведу написанные иероглифы.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — поблагодарил я.

Десятью минутами позже я постучал к нему в дверь. На стук никто не отозвался, я толкнул дверь и шагнул в каюту. И не увидел ни таблички, ни холста, в котором она хранилась, и, хотя сэр Уолтер был там, он не мог сказать мне ни слова.

Он лежал мертвый, растянувшись на полу лицом вниз, и вокруг по самую рукоятку вошедшего в спину ножа, проступало темное пятно крови.

Я не мог отвести глаз от рукоятки между лопаток сэра Уолтера Шэйна и кровавой лужицы вокруг. И не испытывал ни малейшего желания перевернуть его и убедиться, что он мертв. Инстинктивно я знал, что ему уже не нужна никакая помощь, хотя с места, где я стоял, мне не было видно его лица.

Я так и стоял в открытых дверях, затем сделал шаг назад и чуть не закричал, но вовремя осекся. Капитан вряд ли будет мне благодарен, если я соберу толпу любопытных. Я зашел в каюту, закрыл дверь, позвонил стюарду и попробовал собраться с мыслями. Я не сомневался, что убивший сэра Уолтера завладел частью таблички, дававшей возможность определить в Ливийской пустыне место гибели армии Камбиза. Именно табличка была ключом к поискам несметных сокровищ. Но все же я решил поискать древний кусок камня. Он наверняка был весьма громоздким, по меньшей мере, два или три квадратных фута и толщиной в несколько дюймов. Я заглянул под кровать, затем открыл дверь в ванную, но не обнаружил ничего, напоминающего мемориальную табличку, — вряд ли столь объемную вещь он стал бы прятать в одном из чемоданов.

Дверь в каюту внезапно распахнулась, и я, захваченный врасплох, выглядел, вероятно, виноватым.

— Боже! — воскликнул стюард и вытаращил на меня глаза. — Кто это сделал? Вы?

Его испуганное восклицание и обвиняющий взгляд сказали мне о том положении, в котором я оказался. Скорее всего, я был последним, кто видел знаменитого египтолога живым, и наверняка первым, обнаружившим его мертвым.

— Нет, — пробормотал я, доставая платок и вытирая лицо. — Нет, конечно, нет. Я вошел сюда за две минуты до вас, и он уже лежал здесь. Что вы пялитесь на меня? Позовите кого-нибудь из офицеров, а лучше всего капитана, и помалкивайте.

— Хорошо, сэр, хорошо. Прошу прощения, но я был поражен, встретив такое… Вид старика просто ошеломил меня.

Появившийся старший помощник капитана стал чуточку бледнее, когда произнес:

— Ужасное событие, мистер Дэй. Как вы оказались здесь?

Я уже было собрался ответить, но тут в каюту вошли капитан и корабельный доктор. Доктор бегло осмотрел тело египтолога, и затем капитан Бингэм проворчал, обращаясь к старшему помощнику:

— Заприте каюту, мистер Айронс, а мы все поднимемся ко мне.

Следующие четыре часа были сначала мучительны, а потом — невероятно тоскливы. Послали за Гарри и Клариссой, и капитан, раздраженный случившимся, бросающем тень и на него, по очереди допрашивал нас.

Кларисса и Гарри бурно протестовали против подозрения, что убийство дело моих рук. Оба клятвенно утверждали, что присутствовали при том, когда за четверть часа до смерти сэр Уолтер попросил меня спуститься к нему в каюту, чтобы показать древнеегипетскую вещицу, которую он откопал в предыдущий сезон.

— Что это за вещица? — бросив взгляд в мою сторону, резко спросил капитан Бингэм.

— Половинка мемориальной таблички, — ответил я.

— Имела ли она ценность?

Но Кларисса опередила меня:

— Никто из нас не знал, о чем гласила надпись, но сэр Уолтер высоко ценил ее.

Капитан повернулся ко мне:

— Была ли она на месте, когда вы нашли его?

— Нет, я нигде не видел ее.

Старшего помощника отправили произвести обыск, и вскоре он вернулся, доложив, что среди вещей сэра Уолтера нет никакой таблички, и капитан продолжил расспросы о ней.

Было очевидно, что Кларисса с мужем не хотели, чтобы кому-то стало известно о намечавшейся экспедиции, и я решил последовать их примеру. Кража таблички — достаточный повод для убийства, и не стоило вдаваться в суть надписи.

В четыре часа утра капитан Бингэм с неохотой прекратил неудавшееся расследование. Он предупредил, что завтра корабль прибывает в Александрию, и все мы должны получить от полиции, которой он передаст дело, разрешение свободно сойти на берег. Затем нам, измученным и подавленным, позволили удалиться в каюты. Но перед тем, как отправиться к себе, я зашел к Гарри и Клариссе выпить бренди, крайне необходимого мне. События ночи сильно потрясли всех нас, и мне повезло, что у них оказалось бренди.

Я с удовольствием отметил, что дружеское расположение Бельвилей ко мне не ослабло. Сейчас их более всего занимал вопрос о похоронах сэра Уолтера и как сообщить эту ужасную новость Сильвии Шэйн в Каир.

Из-за египетского климата сэра Уолтера следовало предать земле сразу же после осмотра тела полицией, что избавляло Сильвию от тягот организации похорон, договориться о которых должен был Гарри. Ни он, ни Кларисса не имели ни малейших оснований подозревать кого-либо в этом преступлении, и мы расстались в мрачном расположении духа, собираясь хоть немного поспать в оставшуюся часть ночи.

Отвечая на вопрос капитана Бингэма, старший помощник утверждал, что, по его сведениям, на борту корабля не было мошенников, но я совершенно точно знал, что он ошибается, хотя такого злого гения, как О’Кив, вряд ли можно назвать столь обыденным словом «мошенник». Мне абсолютно ничего не удалось выяснить о его намерениях на пути в Египет, однако у меня возникли некоторые подозрения.

Я вновь прокрутил в уме невероятную историю, рассказанную сэром Уолтером менее чем за час до смерти, и мысленно согласился, что несмотря на всю фантастичность, она звучала достоверно. Если сэр Уолтер был прав, полагая, что нашел табличку, указывающую место, где пятьдесят тысяч человек погибли от жажды под безжалостно палящим солнцем, то речь шла об одном из крупнейших сокровищ мира.

К настоящему времени кости персов давно рассыпались под воздействием солнца и ветра, но их копья, шлемы, доспехи, награбленное в Египте золото и драгоценности должны лежать там, где, умирая, они оставили их две тысячи четыреста лет назад. По самым скромным оценкам, эти сокровища стоили не менее миллиона фунтов, а, возможно, — десять миллионов и даже больше. Занимаясь шпионажем, контрабандой наркотиков и торговлей проститутками, О’Кив за всю жизнь не смог бы сколотить такого огромного состояния. Зная его полную неразборчивость в средствах, я все больше и больше склонялся к мысли, что он либо сам убил сэра Уолтера, либо организовал это убийство.

Капитан Бингэм прекрасно понимал, что тот, у кого окажется табличка, замешан в убийстве и собирался предпринять все возможное, чтобы найти ее. Однако раньше, чем мы достигнем Александрии, ее не вынести с корабля и, чтобы не волновать пассажиров, он отложил поиски. Сейчас это вполне устраивало меня — если я не ошибся относительно О’Кива, у меня будет шанс передать его в руки правосудия.

У О’Кива был слуга — эстонец, крупный, с бычьей шеей и бритой головой, по имени Грюнтер, и я не исключал, что на борту были и другие сообщники. Один из них мог совершить убийство, спрятать табличку в надежном месте до того момента, пока не представится случай без помех переправить ее на берег. Но О’Кив вряд ли допустил бы, чтобы столь ценная вещь долго оставалась в чужих руках. Следовательно, есть вероятность, что пока табличка у него в каюте, тем более, что ни капитан, ни Бельвили даже не предполагали, что О’Кив, возможно, причастен к убийству, а тот — что кто-то на борту знает о его преступном прошлом.

В конце концов я решил поспать несколько часов.

Казалось, я едва сомкнул веки, как стюард разбудил меня, принеся утренний чай. Я с трудом открыл глаза и увидел, что каюта залита солнечным светом. Выпив чай и приняв ванну, я вскоре вышел на палубу и лениво прошелся мимо каюты О’Кива.

Постоянно наблюдая за ним от Марселя, я успел изучить его привычки. Грюнтер будил его в восемь тридцать, готовил ему ванну, убирал постель и одежду и уходил около девяти; еще через полчаса О’Кив завтракал, а Грюнтер обычно не появлялся на палубе до обеда, когда вновь приносил одежду своему господину.

Я едва успел миновать его каюту, как оттуда вышел Грюнтер и закрыл за собой дверь. Заняв удобную наблюдательную позицию около поручней, я стал ждать. Через некоторое время я услышал за спиной шаги — на палубе появился О’Кив.

Я подождал, пока он пройдет мимо и скроется, а затем бросился к каюте.

Завтрак О’Кива состоял лишь из кофе и булочки, справлялся он с ним менее чем за десять минут, поэтому надо действовать быстро.

Я взялся за чемодан для одежды в углу, но он оказался очень легким, и я решил, что таблички там нет. Дорожный сундук был заперт. Схватив сундук за крышку, я сильно качнул его, но не услышал глухого стука увесистого камня, свободно лежащего на дне. Квадратная кожаная коробка для шляп и металлический чемоданчик для документов были слишком малы для нее. Оставался только большой сундук под кроватью. Я вытащил его и, приподняв за один край, убедился, что он слишком тяжел для одной одежды. Он был заперт, но я предусмотрительно захватил складной нож. Просунув лезвие под один из замков, я резко повернул его. Что-то щелкнуло, и замок открылся; справиться со вторым оказалось столь же легким делом.

В эту секунду я явственно услышал стук метлы о перегородку, разделяющую каюты, и со страхом понял, что совершенно забыл о стюарде. Пока пассажиры завтракали, в каютах шла уборка, и стюард мог в любую минуту обнаружить меня.

В лихорадочной спешке я поднял крышку сундука и заглянул внутрь, но не увидел ничего, кроме коробки для грязного белья. Свободной рукой я пошарил там, и через пару секунд, у самого ее дна, мои пальцы наткнулись на плоский тяжелый предмет, обтянутый мешковиной и крепко перевязанный веревкой. От возбуждения мое сердце едва не выпрыгнуло из груди. Я был уверен, что нашел табличку, но надо увидеть ее своими глазами, чтобы обвинять О’Кива в убийстве.

Я оттолкнул в сторону кучу мешавших тряпок и в этот момент услышал звук захлопнувшейся двери и тяжелые шаги. Стюард закончил уборку в соседней каюте, и я уже не успевал покинуть каюту О’Кива.

Я захлопнул крышку сундука, запихнул его под кровать и бросился в ванную.

На некоторое время я был в безопасности. Даже если стюард решит сначала пойти в ванную и обнаружит ее запертой, он предположит, что О’Кив все еще там, и удалится, пока он не оденется. Но сам я оказался в ловушке.

Я стоял, казалось, целую вечность, ожидая, что стюард вот-вот дернет ручку ванной, но, на мое счастье, он занялся уборкой каюты. Это оставляло мне единственный шанс — воспользоваться выходящим на внутреннюю палубу окном матового стекла. Я слегка приоткрыл его и выглянул наружу. Двое прогуливающихся прошли мимо меня и я, подождав секунду, пока они окажутся ко мне спиной, широко распахнул окно, отодвинул щеколду двери и, ухватившись за перекладину над окном, ногами вперед прыгнул вниз.

Сидевшая в шезлонге девушка взглянула в мою сторону, но я уже успел выпрямиться.

Взяв шезлонг, я поставил его на обычном месте, напротив своей каюты. Сердце мое все еще лихорадочно колотилось, когда я поздравлял себя с тем, что сумел выпутаться из столь затруднительного положения и обнаружить табличку. Однако каким дураком я буду выглядеть, если отправлюсь к капитану, обвиняя О’Кива в убийстве, а вещь в сундуке окажется чем-то иным.

Моя цель — либо упрятать О’Кива за решетку, либо совсем убрать его. Ничто лучше не послужило бы этому, чем доказательство его участия в убийстве; если же он окажется невиновен, это поставит под угрозу все мои планы. Инкогнито давало мне неоценимое преимущество, но стоило пойти на личный контакт, — а это неизбежно, если я обвиню его в убийстве, — он узнает меня, и рухнут все надежды поймать его за руку в последующие недели в Египте.

На палубе вновь появился О’Кив с книгой и, усевшись в шезлонг, принялся читать. Интересно было бы понаблюдать за его худым, умным лицом с безжалостным, похожим на крысиный капкан ртом, однако в следующий час мне пришлось отбиваться от любопытных, желавших знать подробности убийства.

Появление Бельвилей избавило меня от патологических любителей кровавых подробностей, и мы₍втроем переместились на другой борт, где могли разговаривать, не рискуя быть подслушанными.

— Есть новости? — угрюмо спросил Гарри.

— Насколько я могу судить, официально — ничего нового, — ответил я. — Но я уверен, что напал на след убийцы.

— Боже! Неужели? — слегка вскрикнула Кларисса, и глаза ее расширились от возбуждения.

— Да. Совершенно случайно мне известно об одном негодяе на борту корабля. Пока он завтракал, я забрался в его каюту и обнаружил там, по всей вероятности, табличку. Но, к сожалению, я вынужден был спасаться бегством прежде, чем смог убедиться, она ли это на самом деле.

— Нам следует немедленно рассказать все капитану, — отрывисто сказал Гарри.

Не касаясь своего прошлого, я вкратце сообщил им о своей вендетте против О’Кива и о причинах, вынуждающих не разглашать сейчас своих подозрений.

Кларисса кивнула.

— Хорошо, давайте ничего не скажем капитану. Ему, видимо, не хочется беспокоить пассажиров. Как только он передаст дело властям в Александрии, они, будьте уверены, все здесь перевернут вверх дном.

— Следовательно, когда мы будем сходить на пристань, полиция или таможня непременно обнаружит табличку в его багаже?

— Сомневаюсь. Он наверняка сообразит, что перед высадкой будет обыск, и передаст табличку сообщнику, — ответил я. — Возможно, кто-то из членов экипажа спрячет ее в безопасном месте, а затем переправит на берег. Но табличка довольно велика, и если следить за каютой, то, возможно, удастся узнать, кому он ее отдаст.

— Можете рассчитывать на нас, — с готовностью согласился Гарри. — И я очень благодарен вам, Джулиан, что вы промолчали у капитана о нашей экспедиции.

— Так вы не отказываетесь от нее?

— Конечно, нет. Разумеется, мы сильно ослаблены. Страшно вспомнить, что случилось с бедным стариком, но мы просто обязаны продолжить экспедицию.

— Почему обязаны? — спросил я.

— О, есть ряд причин. Во-первых, я думаю, он сам хотел бы этого. Во-вторых, Кларисса вложила сюда кучу денег. Самое скверное, что мы потерпим поражение, не успев ничего начать, — если не сумеем вернуть табличку.

— А у вас есть перевод написанного на ней текста?

— Нет. Сэр Уолтер так боялся, что секрет станет всем известен, что не перевел текст целиком. Именно поэтому он взял в Англию лишь верхнюю часть таблички, оставив нижнюю у Сильвии в Каире.

Я кивнул.

— Тогда, черт побери, нам надо вернуть ее! И, если я прав насчет вещи в сундуке О’Кива, мы сможем сделать это, — но придется пристально следить за ним.

Мы по очереди оставались на нашем наблюдательном посту до трех часов, когда на горизонте показалась Александрия — город гораздо более значительный, чем себе представляли Бельвили. Он тянется на тринадцать миль вдоль берега, образующего целый ряд бухт, являя собой впечатляющее зрелище, но состоит практически из одного обращенного к морю величественного фасада. Он едва ли простирается в глубину суши более, чем на четверть мили, и там, в основной массе, — убогие жилища и запущенные улочки.

Александрию наших дней нельзя назвать чисто египетским городом, да она никогда и не была им. Ее основал Александр Великий, а после распада македонской империи, Птоломей, один из его военачальников, получив Египет в управление, выбрал ее своей столицей, откуда его потомки правили страной в течение трехсот лет. Они были греками, и Александрия стала для Греции тем, чем Нью-Йорк — для англичан; но когда величие Греции померкло, Александрия еще долго изливала на древний мир свет греческой культуры. Римляне, арабы, турки, французы и англичане, по очереди завоевывавшие Александрию, сделали ее одним из самых космополитичных городов мира, однако значительную часть его населения все еще составляют греки, имеющие мало общего с арабами.

С моря нелегко различить семь заливов, омывающих город, но мне удалось показать Бельвилям полуостров, где стоял старый город, и где с такой пышностью правили Птолемеиды — последняя независимая династия египетских царей, завершившаяся прекрасной Клеопатрой.

В дальнем конце дамбы, тянувшейся от северо-восточной части города, виднелась разрушенная арабская крепость Кайт Бей, построенная на месте Фаросского маяка, считающегося одним из семи чудес света; а когда мы подплыли ближе, я даже узнал отель «Сесил», где мы собирались остановиться перед дорогой в Каир.

«Гемпшир» направлялся ко входу в гавань, но ни О’Кив, ни его слуга все еще не показывались на палубе. Наше возбуждение росло по мере приближения к пристани. Казалось, что О’Кив должен вот-вот что-то предпринять, если не намеревается переправить табличку самостоятельно. Я с трудом сдерживал нетерпение, предвкушая, как таможенники извлекут из его сундука завернутый в мешковину пакет.

С борта сбросили сходни, и к ним устремилась толпа пассажиров с ручным багажом. На борт поднялись многочисленные египетские чиновники, и среди них — немало полицейских самых разных оттенков кожи, от светло-коричневого до угольно-черного. Исключением был лишь их начальник, — высокий, худощавый англичанин, выглядевший очень щегольски и деловито в хорошо подогнанной форме и красной феске — его старший помощник повел от сходней прямо в капитанскую каюту.

Великолепный оранжево-розовый закат огромным костром догорал на западе, делая очертания длинных фасадов зданий резкими и отчетливыми. Видимость быстро ухудшалась; за какие-то четверть часа дневной свет окончательно угас, и огни в гавани, пронзавшие сгустившийся мрак, превратили Александрию в сказочный город.

Мы наблюдали за этой метаморфозой, когда неожиданно появился старший помощник и потребовал, чтобы Гарри и Кларисса проследовали за ним в каюту капитана.

Гарри неуверенно взглянул на меня.

— Идите, — кивнул я и многозначительно добавил: — Я присмотрю за вашим багажом.

Но едва ушли Бельвили, как, к моему изумлению, второй помощник капитана и двое стюардов остановились около каюты О’Кива. Вскоре и сам О’Кив вышел из каюты в сопровождении Грюнтера, несшего его металлический чемоданчик и пледы, и направился за вторым помощником в сторону кормы, в то время как стюарды начали выносить багаж.

Я не сводил глаз с большого сундука, в котором сегодня утром обнаружил драгоценный пакет; к моему удивлению, они взвалили его на спину вместе с остальными вещами, и я поспешил следом, недоумевая, чем вызвано особое внимание, оказанное О’Киву.

О’Кива и его багаж проводили к месту разъема в поручнях, где с палубы была спущена лестница. Бросив взгляд вниз, я увидел большой моторный катер, поджидавший его у нижней ступеньки.

До этого момента все казалось просто. От меня требовалось лишь быть рядом с О’Кивом во время проверки багажа и намекнуть о табличке, если таможенники не станут усердствовать при досмотре.

Теперь же все пошло прахом. У О’Кива не было сообщника среди экипажа и он не намеревался тайком переправить добычу на берег, словно мелкий мошенник. По своему обыкновению, он все делал с размахом. В отчаянии я глядел, как он вот-вот ускользнет, если я не рискну вмешаться. Это означало бы очутиться с ним лицом к лицу и, возможно, быть узнанным, чего я не мог допустить.

Я искал выход, но удача, похоже, улыбнулась мне. Появился торопящийся сержант полиции.

— Никто не должен покидать корабль, — рявкнул он помощнику капитана.

— Бог мой, но почему? — разыгрывая удивление, спросил О’Кив.

— Это приказ, — ответил сержант.

Но я рано радовался — О’Кив перегнулся через поручни и заговорил с кем-то в катере. В следующий момент человек низкого роста и в красной феске торопливо поднялся по лестнице на палубу. Мое сердце упало — я узнал Закри-бея.

Закри входил в Большую Семерку, с которой я встречался в Брюсселе, и мне стал ясен их замысел. Прежде чем покинуть Марсель, О’Кив договорился, что Закри-бей обеспечит ему дипломатическую неприкосновенность при въезде в Египет, встретит его на корабле и переправит на берег. Я находился совсем близко и слышал, как они приветствовали друг друга, в то время как сержант вытянулся по струнке и молодцевато отсалютовал.

— Мне не хотелось заставлять вас подниматься на палубу, бей, — вполголоса проговорил О’Кив. — Но, кажется, существует распоряжение — никому из пассажиров не покидать корабль.

— Оно не распространяется на этого джентльмена, — отрывисто бросил Закри-бей сержанту. — Он мой друг.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — ответил полицейский, — но Мирала приказал обыскать весь багаж, прежде чем пассажиры сойдут на берег.

О’Кив рассмеялся, и я не мог не восхититься его важным самоуверенным видом, когда он произнес:

— Что ж, если хотите, можете обыскать мой. У меня нет ни малейших возражений.

— Нет-нет, — покачал головой Закри. — У нас нет времени.

Он вновь повернулся к сержанту.

— Мистер О’Кив мой личный гость, и всю ответственность я беру на себя. Скажите офицеру, что мы должны немедленно отправиться на берег для участия в неотложном совещании. Идемте, — добавил он, обращаясь к стюардам. — Отнесите эти вещи в катер.

Сержант не осмелился более протестовать и принялся осыпать проклятиями галдящих в лодках арабов.

Появление на сцене Закри-бея заставило меня окончательно оставить всякую мысль помешать О’Киву покинуть корабль. Закри обладал властью в стране и не собирался позволить открыть этот сундук. Попытайся я воспрепятствовать, Закри просто объявит мои заявления ложью, прикажет отнести сундук в катер и впоследствии договорится с полицией. Задыхаясь от ярости, я смотрел, как О’Кив ускользает, спускаясь по лестнице вслед за Закри.

Катер уже отошел от борта, когда я услышал голос снизу.

— Мистер Дэй, сэр! Сайда, Джулиан, эфенди, это я, Амин, посмотрите на меня! Как я рад, что вы вернулись в Египет!

В десяти ярдах от себя я увидел в полумраке небольшую лодку с мотором, а в ней высокую фигуру араба в феске и длиннополой, с широкими рукавами джиббе. На улыбающемся лице сверкали два ряда крупных белых зубов. Я сразу узнал Амина Хаттаба, бывшего моим драгоманом в Египте прошлой зимой.

— Добро пожаловать, мистер Дэй! Добро пожаловать! — радостно прокричал он. — Я сегодня приехал из Каира встретить вас!

Откуда он мог знать, что я опять направляюсь в Египет? Я часто слышал рассказы об индийских носильщиках, подобным образом встречающих корабли, на которых возвращаются их прежние хозяева. Это было одной из загадок Востока: местные жители часто проделывали много миль, чтобы вовремя оказаться в порту и получить старую работу, но как им становилось известно о прибытии их прежнего хозяина, никто из европейцев объяснить не мог.

Едва увидев Амина, я понял, что еще не все потеряно. И решился. Я похлопал по плечу помощника капитана, стоящего в проходе между поручнями, и торопливо произнес:

— Здесь, в лодке, мой старый драгоман. Мне необходимо договориться с ним. Это займет не более минуты.

Не дожидаясь ответа, я легонько оттолкнул его в сторону и сбежал вниз, подзывая Амина. Когда его лодка поравнялась с лестницей, я наклонился и шепотом спросил по-арабски:

— Ты видел только что отплывший катер? Можешь взять меня и последовать за ним?

Он взглянул вверх на офицера и резко кивнул:

— Прошу вас, господин.

Без колебаний я прыгнул в лодку, и он немедленно завел мотор.

— Эй! Назад! Сюда! — закричал второй помощник. — Немедленно вернитесь! Или у вас будут неприятности с полицией!

Я повернулся в его сторону и сложил ладони рупором:

— Не беспокойтесь, — заявил я, — я выполню формальности чуть позже. Попросите мистера Бельвиля провести через таможню мой багаж!

Но мы уже отплыли ярдов на пятьдесят от «Гемпшира», и, возможно, мои слова потонули в возбужденном гомоне пассажиров, окруживших помощника капитана и в пронзительных криках торговцев в лодках у борта.

Катер Закри-бея отошел на четверть мили, но огни его были отчетливо видны, и я считал, что он не ускользнет.

— Как, черт возьми, ты узнал, что я возвращаюсь в Египет? — спросил я Амина.

Он усмехнулся в темноту и пожал могучими плечами.

— Старый Махмуд, гадающий на песке, сказал мне о вашем прибытии на этом корабле, а старый Махмуд никогда не лжет.

Миновав дамбу, мы повернули на юго-запад и плыли вдоль угольных пристаней, пока катер не повернул к берегу. Мы было потеряли его из виду среди армады суденышек, но зоркий Амин заметил его у шаткой пристани, где начинались какие-то темные сараи и ветхие строения.

Мы последовали за ним и в тридцати ярдах от пристани заглушили мотор. Вглядываясь в темноту, я видел, как О’Кив, Закри и Грюнтер уже сошли с катера, а их люди разгружали багаж. Скрючившись на корме, мы с Амином подождали, пока багаж не заберут с пристани, и затем на веслах подгребли к ней.

— Подожди меня здесь десять минут, а если я не вернусь, отправляйся в отель «Сесил», — сказал я Амину и взобрался на деревянный причал.

Пристань и ее окрестности казались совершенно безлюдными. С улицы доносились слабые звуки трамвайных звонков и гудков клаксонов, но здесь царила тишина. Пройдя до конца пристани, я оказался в узком проходе между двумя навесами, заваленными рангоутами, якорями и прочим подобным хламом. И тут передо мной неожиданно выросла высокая темная фигура, и резкий голос произнес:

— Какого черта вы делаете здесь — выслеживаете нас? — Это был О’Кив, с пистолетом в руке, направленным мне в живот.

— Какого черта вы суете свой нос в мои дела? — вновь рявкнул он, и его глаза сердито сверкнули из-под пенсне.

— В ваши дела? — Я постарался придать голосу оттенок изумления. — Я даже не знаю, кто вы.

— Ложь! Вы только что прибыли с «Гемпшира». Я видел, как ваша лодка отплыла от его борта через пару минут после нас.

— Ну и что? — приняв уверенный вид, парировал я. — Почему вы считаете себя единственной персоной, у кого могут быть основания поскорее очутиться на берегу?

— Кто это? — спросил фальцетом чей-то голос, и из темноты появился Закри-бей.

— Я не знаю, — проворчал О’Кив и, махнув пистолетом в сторону открытой площадки, где свет от судов в бухте позволил бы лучше разглядеть меня, добавил: — Давайте-ка взглянем на вас.

У меня не было выбора, и я повиновался, сжавшись от мысли, что случится, если они узнают меня, а при виде глушителя на конце пистолета О’Кива меня охватила паника — хлопок выстрела не услышат не только на улице, но даже на другом конце пристани.

А Закри-бей обладал достаточным влиянием среди египетских властей, чтобы замять любое дело, если оно примет нежелательный оборот.

О’Кив несколько секунд вглядывался в мое заросшее бородой лицо и затем воскликнул:

— Ей-богу, вы человек, обнаруживший тело убитого сэра Уолтера Шэйна.

— Совершенно верно, — согласился я.

— Вы были в его группе, не так ли? Ваше имя Джулиан Дэй. Ей-богу, я вспомнил.

Он внезапно сунул свободную руку в карман брюк, вытащил оттуда складной нож и протянул мне.

Это был мой нож с выгравированными инициалами «Дж. Д.» До сих пор я даже не хватился его, забыв, вероятно, на полу каюты О’Кива утром, когда спешил скрыться от стюарда.

— Вероятно, именно вы взломали мой сундук, пока я завтракал.

— Вы заблуждаетесь, честное слово, — солгал я. — Это мой нож, но я одолжил его стюарду, а тот, видимо, забыл его у вас.

— Сказки! Вы почему-то заподозрили меня в причастности к смерти сэра Уолтера и решили сыграть роль детектива-любителя.

— Чушь, — запротестовал я. — У меня срочные дела в Александрии. Я должен увидеться с другом. Если бы я остался на корабле, то разминулся бы с ним. В этом все дело.

— Вы с ним разминетесь в любом случае, — зловещим тоном произнес О’Кив.

В следующий момент он быстро заговорил по-арабски, обращаясь к Закри:

— Вряд ли он что-то обнаружил, но о чем-то наверняка догадывается. И если даже этот дурень не представляет большой опасности, лучше не рисковать. Пуля все уладит, а тело мы затащим под один из навесов.

Небрежность, с которой он говорил об убийстве, была вполне характерна для него. Мое лицо заливал пот, и мне с трудом удалось подавить желание крикнуть Амину.

Тут заговорил Закри-бей, тоже по-арабски:

— Я бы не стал стрелять здесь. Сторож может найти тело, а лодочник знает, что он высадился вслед за нами. Вряд ли нас станут подозревать, но в процессе расследования мы можем оказаться в центре внимания, а это нежелательно.

Данная мне отсрочка была продиктована отнюдь не милосердием, однако я благословлял за нее Закри-бея.

— Что вы предлагаете? — спросил О’Кив.

— Передать его в руки полиции.

— Но это позволит ему рассказать о нас все, что он знает.

— Он не заговорит, — фальцетом захихикал Закри-бей. — Мы возьмем его в иммиграционный лагерь и продержим всю ночь, распорядившись, чтобы с ним никто не разговаривал. Завтра я добьюсь аннулирования разрешения на его пребывание в Египте. Это не проблема. Ближайший корабль в Англию заберет его, и дело с концом.

— Отличная идея, — воскликнул О’Кив, переходя на английский, и рявкнул в мою сторону: — Идемте. Направо! Кругом!

— Какая идея? — невинно произнес я, едва не задохнувшись от приступа гнева.

— Подбросить вас до полицейского участка, — тихо сказал О’Кив.

Он стоял в двух футах от меня и чуть двинул стволом пистолета, приказывая идти вперед.

Думаю, ему как-то передались мои чувства, потому что в тот момент, когда я прыгнул, его тело напряглось. Но прежде чем его пистолет приглушенно кашлянул, я отскочил в сторону, и не успел он выстрелить еще раз, как я рукой схватился за ствол. Он попытался освободить оружие, но я ногой ударил его в пах. Жалобно вскрикнув, он пошатнулся и, падая, увлек меня за собой.

На земле мы продолжали бороться за пистолет. На моей стороне было преимущество молодости, но он был высок, жилист и необычайно силен для своего возраста, и я никак не мог вывернуться из-под него. И тут Закри-бей закричал своим людям:

— Мустафа! Гасан! Тааля! Игри! Игри!

В этот момент зубы О’Кива глубоко впились мне в запястье. Я вскрикнул от боли и выпустил пистолет. В следующий момент на фоне звездного неба я увидел его руку с пистолетом, нацеленную мне в висок, однако успел уклониться и изо всех сил ударил его прямо в лицо.

От удара он рухнул плашмя, судорожно нажав на спусковой крючок. Пистолет вновь кашлянул, прежде чем выпасть из руки, но пуля прошила доски ближайшего навеса, никому не причинив вреда.

Поднимаясь с колен, я увидел приближающегося Закри, и одновременно в отдалении раздался топот ног. Пухлый, изнеженный Закри был мало приучен к потасовкам, но в тот самый момент, как я отступил в сторону и подставил ему подножку, из-за угла появились двое арабов. Не успел Закри рухнуть в грязь, как я стремглав бросился к пристани.

С леденящими душу криками арабы рванулись за мной. Слыша за спиной их тяжелый бег, я понял, что они окажутся у лодки прежде, чем мы успеем оттолкнуть ее от пристани. И тут меня осенило, что, кроме тех, что живут на берегу моря и зарабатывает себе на жизнь нырянием за монетами, мало кто из арабов умеет плавать.

— Амин! — крикнул я, хотя до лодки было не менее тридцати ярдов. — Отчаливай! — И нырнул вниз головой в воду у пристани.

Боже мой, как она воняла! В ней, должно быть, копилась вся гадость еще с времен, когда здесь в золоченой барке проплывала со своими любовниками Клеопатра. Вода больше напоминала масло, вдобавок я коснулся дна, подняв клубы липкой тины, тут же окутавшей меня. Но, оказавшись на поверхности, понял, что замысел удался.

Оба араба беспомощно, как новорожденные, глазели на меня с того места, откуда я нырнул, а стук лодочного мотора показывал, что Амин огибает пристань и готов подобрать меня.

Но радовался я преждевременно. Приближались Закри и О’Кив с пистолетом. Раздался выстрел, и пуля вошла в воду в футе от моей головы. Не раздумывая, я снова нырнул в эту, словно застоявшуюся в канализационном стоке, жижу.

Я оставался под водой сколько мог и, когда вынырнул, мои легкие готовы были взорваться. Я услышал еще пару выстрелов, но пули на этот раз легли дальше. В десяти ярдах впереди на якоре стояла маленькая рыЬа гья лодка. Я опять нырнул и, сделав несколько сильных гребков, проплыл под ней, так что она оказалась ме. яду мной и пристанью. Еще через две минуты Амия втащил меня в лодку.

Каким облегчением было увидеть его дружелюбное озабоченное лицо! И вскоре я уже пытался на корме получше выжать вонючую одежду, а лодка направлялась к выходу из бухты.

Надо отдать должное Амину: с присущим ему врожденным чувством такта — лучшей чертой характера арабов — он лишь ограничился замечанием насчет множества «плохих людей» на набережных Александрии без всякого намека, что я мог относиться к их числу.

Первым делом надо высадиться на берег и переодеться во что-нибудь сухое. Гарри проведет мой багаж через таможню и возьмет его с собой в «Сесил», но именно там будет ждать меня полиция. Следовательно, мне оставалось рассчитывать только на помощь Амина.

Он выслушал мой рассказ с восточным спокойствием и трогательной уверенностью в моих добрых намерениях. Я откровенно сказал, что у него могут возникнуть неприятности, если он станет помогать мне. Однако за те три месяца, что я провел с ним прошлой зимой в Египте в качестве единственного компаньона в путешествии по Нилу, между нами установились истинно дружеские отношения, и теперь я с радостью обнаружил, что мое отсутствие нисколько не ухудшило их.

Он сразу же сказал, что было бы неосмотрительно взять меня в гостиницу, где он поселился, там всегда останавливаются драгоманы, общающиеся с европейцами. Услышав об убийстве сэра Уолтера, они не преминут сообщить о нас; но он мог бы отвести меня к своему дяде, живущему в арабском квартале, и там снабдить сухой одеждой. Я сразу же согласился, и Амин взял курс к набережной неподалеку от александрийского базара.

Было почти восемь часов, но базар еще гудел, как улей, и его шум, запахи, пестрые толпы снующих людей создавали ту особую атмосферу, что так очаровывает европейцев. Мы проходили мимо магазинчиков, размерами чуть больше стенных шкафов и настолько забитых продукцией, что едва оставалось место для низенькой табуретки самого владельца. Сапожники, плотники, чеканщики, пекари — все работали прямо на открытом воздухе, одетые в широкие грязно-белые галабеи и изношенные тюрбаны; купцы в фесках и европейском платье стояли рядом с тюками разноцветной одежды, горами горшков или псевдодревностей. Лохматые дети играли у сточных канав. Огромные толстые женщины, завернутые в черное до глаз, над которыми опиралось на переносицу приспособление из меди и дерева для поддержки чадры, торговались и болтали. Крепкие негры с юга, изъеденные оспой желтолицые обитатели трущоб, восточные евреи с прямыми волосами и десятки калек, выпрашивающих милостыню, теснились и толкались здесь, неторопливо пробираясь по своим делам.

После десяти минут бесцельного, на первый взгляд, блуждания в этом человеческом муравейнике, мы остановились у одного такого же маленького магазинчика, в котором сидел пожилой человек рядом со сложенными стопкой медными цилиндрами, похожими на перевернутые ведра. Именно они служили формой, на которую натягивался нагретый красный фетр, чтобы изготовить феску нужных заказчику размеров и высоты.

Амин представил мне ремесленника как своего дядю, Абу Хаттаба, и сказал ему, что надо бы обсудить срочное дело. Тот поспешно закрыл лавку и провел нас вверх по узкому коридору в душную жилую комнату, где царил тот самый странный восточный запах, отчасти кислый, отчасти пряный, совершенно не поддающийся точному определению. Пока мы стояли в дверях, наш хозяин зажег лампу, бросил в нее щепотку какого-то порошка, и ароматный дым чуть освежил тяжелую атмосферу.

Моя одежда промокла до нитки, поэтому Амин приостановил все выражения гостеприимства со стороны дяди, пока я не снял ее и не облачился в чистый белый халат. Затем старый Абу прошлепал в своих мягких тапочках в соседнюю комнату и через несколько секунд вернулся с кофе и тарелкой маленьких сладких лепешек.

Я устроился на диване, а оба араба присели на корточки на коврик на полу. Пока мы ели, Амин сказал дяде, что меня на некоторое время нужно спрятать и переодеть.

— Фадл, эфенди, фадл. — Араб приглашающим жестом дал понять, что дом в моем распоряжении.

Злоупотреблять его гостеприимством было бы не совсем красиво, поэтому я сказал о срочных делах в городе, и попросил лишь помочь мне переодеться и изменить внешность.

— Это не составит труда, — ответил Амин. — Но при одном условии, сэр: придется остричь вашу великолепную бороду.

Надо сказать, что поначалу я терпеть не мог свою бороду, однако, привыкнув, даже полюбил ее не за красоту, конечно, а за то, что, благодаря ей, оставался неузнанным знакомыми. Жаль было расставаться с нею, но с доводами Амина пришлось согласиться.

— Я принесу вам арабскую одежду, — сказал он, — из гостиницы, где я остановился. И достану краситель для лица и рук, затем вы наденете феску и вполне сойдете за египтянина.

— Это было бы великолепно, — ответил я.

Амин заторопился к выходу, а дядюшка Абу принес ножницы и бритвенные принадлежности, и я сначала остриг, а потом сбрил бороду.

Когда вернулся Амин, мне выкрасили лицо и руки в приятный орехово-коричневый оттенок, одели в арабские нижние одежды и богатую шелковую джиббу. Амин любил наряжаться, и прошлой зимой, казалось, ни в одной из них он не появлялся дважды.

Когда я оделся, старый Абу усмехнулся, показав сломанные зубы, и хлопнул в ладоши, по-детски радуясь результату, Амин же едва кивнул, выражая одобрение.

— Никто больше не примет вас за европейца, — заявил он. — А теперь, сэр, что мы будем делать дальше?

— Мой друг, мистер Гарри Бельвиль, остановился в отеле «Сесил», — сказал я. — Мне необходимо увидеться с ним. Но, боюсь, за ним следят, поэтому не стоит приводить его сюда. Беседа с египтянином в кафе не будет выглядеть столь подозрительно, как прогулка в арабский квартал через час после прибытия в Александрию. И постарайся выяснить адрес Закри-бея.

— Все будет сделано, сэр. И если вы не против, мы сейчас же отправимся в подходящее кафе.

Я поблагодарил дядюшку Абу и, не желая обидеть его предложением денег, сказал, что хотел бы отправить фески некоторым своим друзьям в Англии, после чего мы поклонились друг другу, и он проводил нас на улицу.

Кафе, куда привел меня Амин, было и в самом деле очень удобным. Маленьким, скромным, но чистым и находилось за пределами арабского квартала. Население Александрии состоит в основном из греков, итальянцев и евреев, на протяжении веков перемешавшихся с коренными жителями Египта, и цвет кожи их потомков варьировался от угольно-черного до лилейно-белого, а поскольку хозяева забегаловок были к тому же и полиглотами, никто не удивился бы, увидев за столиком Гарри, чистокровного европейца.

Когда Амин ушел, я несколько минут занимался составлением списка примерно из двенадцати человек, которым Абу мог бы послать в Англию фески, и внутренне усмехался, представляя, как они будут поражены, получив такой подарок от совершенно незнакомого лица — мне не хотелось подписываться настоящим именем.

Затем мои мысли вернулись к О’Киву и его сообщникам.

Я слегка улыбался, вспоминая о хорошем ударе, которым сегодня наградил Закри-бея, и в этот момент заметил приближающихся ко мне Гарри и Амина. Гарри взглянул на меня, и на лице его отразилось такое удивление, что я рассмеялся.

— Боже милостивый! Вас не узнать! — воскликнул он, усаживаясь за столик.

Стоящий рядом Амин наклонился и прошептал:

— Дожидаясь этого джентльмена, я навел справки среди своих александрийских приятелей-гидов. У Закри-бея нет здесь дома, и он не проживает ни в одном из крупных отелей.

— Ты уверен? — спросил я.

— Абсолютно. Он очень важный человек, и такие сведения были бы известны. Возможно, он остановился у своего друга. Я отправлюсь, мой господин, продолжать поиски.

Он ушел, а я повернулся к Гарри.

— Признавайтесь, вас наверняка шокировал мой наряд.

— Да, — ответил он. — Я бы прошел мимо, если бы встретил вас в толпе местных жителей. И вы смотритесь куда лучше без этой дурацкой бороды. Но, скажу вам, старина, угодили вы в заваруху.

— Представляю, — согласился я. — Нетрудно догадаться, что полиция ищет меня, чтобы допросить о смерти сэра Уолтера.

Голубые глаза Гарри озабоченно взглянули по сторонам, и он наклонился через стол.

— Все гораздо хуже. Поскольку вы улизнули с корабля, это считают делом ваших рук. У них есть ордер на ваш арест, вас обвиняют в убийстве.

— Меня обвиняют в убийстве! — воскликнул я. — Не может быть!

Румяное лицо Гарри сделалось необычно серьезным.

— Мой дорогой друг, чего же вы ожидали? Вы были последним, кто видел сэра Уолтера в живых, и первым обнаружили его мертвым, а затем удрали с корабля безо всяких объяснений. Вполне естественно, что полиция вас подозревает.

Предыдущие три часа были так насыщены, что мне некогда было размышлять, как расценят мои поступки другие. Теперь же я понял, в какую заваруху попал. В пылу преследования О’Кива я просто не подумал, что самовольный побег с корабля даст властям основания для подозрений.

— Почему вы так поступили? — тихо спросил Гарри.

Я рассказал ему об О’Киве, Закри-бее и о том, что приключилось со мной после бегства с «Гемпшира».

— Похоже, старина, игра проиграна, — молвил Гарри, когда я закончил. — Это была смелая попытка с вашей стороны, но теперь, потеряв их след, чем дольше вы будете скрываться, тем больше у вас будет неприятностей. Я полагаю, самое лучшее для вас сейчас отправиться в полицию вместе со мной. В конце концов, ведь не вы убили сэра Уолтера, и вам нечего бояться.

— Боюсь, не так все просто. Закри наверняка уже успел побывать у властей, узнал, что я без разрешения покинул корабль и меня считают убийцей. Можно не сомневаться, что он постарается воспользоваться самим небом посланной возможностью отвести подозрения от себя.

— Но ваши действия вполне объяснимы.

— Да, Гарри. Но у меня нет ни малейших доказательств. Полиция ни за что не поверит мне. Меня удручает мысль, что я сыграл на руку О’Киву, но ничего не поделаешь. Они используют меня, чтобы отвлечь внимание от себя, и продержат под стражей, пока полиция не будет вынуждена закрыть дело из-за отсутствия улик, а затем депортируют.

— Так они и поступят, — печально воскликнул Гарри. — Проклятье! Эта история и нам обошлась недешево, поскольку без таблички ни о какой экспедиции не может быть и речи.

— Боюсь, что так. А ведь вы очень рассчитывали на нее, правда?

— Да. Видите ли, мы рассчитывали не только на удовольствие. У сэра Уолтера, — как и у большинства ученых, предпочитающих размышлять о санскрите и прочей ерунде, чем о фунтах стерлингов, — за душой не было ни гроша. Даже не обнаружив никаких драгоценностей, он надеялся собрать достаточное количество древнего оружия и подобного хлама, чтобы обеспечить свою старость и Сильвию. Теперь бедная девушка останется без гроша в кармане, а Кларисса потеряет почти шесть тысяч фунтов.

— Шесть тысяч! — откликнулся я. — Это огромная сумма.

— Она пошла не только на нужды самой экспедиции. Нам хватило бы и пары тысяч, особенно впоследствии, когда мы продали бы купленные грузовики и автомобили. Но сэр Уолтер вынужден был заплатить три тысячи, чтобы поладить с Леммингом, своим помощником, бывшим с ним, когда он нашел табличку.

— Он знает перевод таблички? — спросил я.

— Нет. Но для него не составило бы проблемы следить за нами в Египте. А затем, как он говорил, некому будет рассказывать о том, что случилось в сердце пустыни.

— О, Боже! Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что он угрожал сколотить банду головорезов, выследить нас и ограбить.

— Это многое объясняет, — отрывисто произнес я. — Мистер Лемминг, очевидно, отъявленный негодяй, а рыбак рыбака видит издалека. Ставлю сотню фунтов против старой шляпы, что, прикарманив деньги, он рассказал все одному из людей О’Кива.

— Черт побери, вы правы! — гневно воскликнул Гарри.

— И вы позволите ему осуществить свой замысел? — поинтересовался я.

— Хорошо бы разыскать этого подлеца и свернуть ему шею, — заявил Гарри с несвойственной ему обычно яростью. — Но, на мой взгляд, ваше положение, Джулиан, безнадежно — вас вот-вот депортируют.

— Попробуем избежать этого. Я не пойду в полицию и, пока я на свободе, у нас есть шанс расправиться с О’Кивом.

— Вы действительно считаете, что вам удастся долго скрываться от полиции?

— Навряд ли. Но, рассчитывая на вашу с Клариссой поддержку и помощь Амина, я надеюсь ускользнуть на день-два. К счастью, они не знают, как я выгляжу, и сперва станут искать европейца, а не араба. В конце концов когда-нибудь они меня схватят, но сейчас этот наряд дает мне неоценимое преимущество.

— Что будем делать?

— Сначала попытаемся найти О’Кива. Мне не известны предписания насчет ношения оружия в Египте, и, дабы избежать излишнего шума на таможне, я, покидая корабль, взял с собой пистолет. Так что, как только мы узнаем, где они зарылись, я готов к любым действиям.

— Вы думаете, есть вероятность вернуть табличку?

— Не знаю. Но я абсолютно уверен, что О’Кив не успел расшифровать надпись. Если нам удастся выследить его и вернуть табличку прежде, чем он прочтет надпись, тогда не все потеряно. В Каире мы переведем ее и попытаемся ускользнуть в пустыню, чтобы он не узнал куда.

— Да, — согласился Гарри. — Сильвия сможет сделать перевод. Но вся беда в том, что я не представляю, как найти О’Кива. Александрия — большой город, а в нашем распоряжении лишь сегодняшний вечер. Завтра, к этому времени, он будет уже в Каире.

— В том-то и дело, — подтвердил я. — Наверняка он сейчас с Закри-беем, и вот еще что: я думал, у него свой дом в Александрии, но Амин утверждает, что это не так.

Гарри секунду глядел на меня, а затем потушил сигару.

— Как я понимаю, этот Закри-бей значительная фигура в Египте?

— Еще бы, — кивнул я.

— Вы считаете, человек его статуса был бы здесь принят в обществе европейцев?

— Несомненно. Он аристократ, и его род один из древнейших в Египте, поэтому он персона грата для большинства членов правительства и многих европейских чиновников.

— В таком случае можно кое-что попробовать. Вам доводилось слышать о неком Макферсоне?

— Вы имеете в виду торговца хлопком, как говорят, самого богатого человека в Александрии?

— Совершенно верно. Он сделал невероятную карьеру. Когда удача впервые улыбнулась ему, он жил в одной из многоэтажек. Ему потребовалось более просторное помещение, но, рассказывают, он верил, что в какой-то степени обязан успехом месту, в котором жил, поэтому не съехал со своей квартиры, а купил еще и соседнюю, сломав между ними стену. Затем он приобрел этаж наверху и этаж внизу. В конце концов сейчас там настоящий дворец, с огромным залом для приемов, библиотекой, садами на крыше и прочим. Говорят, ни одна из комнат не сохранила первоначального вида, кроме его простой спальни на третьем этаже. Макферсон и его жена — одни из самых щедрых людей в мире и развлекают гостей поистине с царским великодушием. Он мой старый друг, и мы случайно столкнулись с ним в порту, где он встречал кого-то с «Гемпшира». Сегодня у него бал-маскарад, и он настаивал, чтобы мы с Клариссой непременно присутствовали, но из-за смерти бедного сэра Уолтера мы сочли это неприличным. Однако стоит лишь позвонить и сообщить ему, что наши планы изменились, и он, я уверен, не станет возражать, если мы возьмем с собой и вас.

— Неплохо, — пробормотал я, — но не понимаю, как этот прием приблизит нас к цели.

— Неужели? — улыбнулся он. — Сразу видно, что вы не были на приемах у Макферсона. Он все делает на широкую ногу, и всякий, имеющий хоть какой-то вес в Александрии, будет там. Если внимательно слушать и смотреть, то, скорее всего, можно выяснить, где находится Закри-бей. Более того, если он такая большая величина, как вы говорите, то наверняка и сам будет там присутствовать.

— Это слишком рискованно. Кто-нибудь из друзей Макферсона с «Гемпшира» может узнать меня даже без бороды. Однако у вас с Клариссой нет причин отказываться.

— От нас будет мало проку. Ни она, ни я никогда не видели Закри-бея. Но никто не узнает вас, если вы появитесь разодетым, как сейчас.

— Что? Как сейчас? — запротестовал я. — Вы ведь не можете привести с собой на такой прием арабского гида.

— Ерунда, — рассмеялся Гарри. — Александрия — один из самых космополитичных городов в мире. Там будут греки, итальянцы, французы и цыгане, — люди всех цветов кожи, а раз это бал-маскарад, то, как минимум, дюжина из них будет одета арабами.

— В таком случае, я всецело за. В котором часу начало?

— В половине одиннадцатого, и, если я знаю Макферсонов, все закончится не раньше утра. Сейчас половина десятого, поэтому я вернусь в отель, постараюсь раздобыть костюмы себе и Клариссе, позвоню Макферсонам и немного перекушу. Мы возьмем такси и около одиннадцати подъедем за вами.

— Отлично, — согласился я. — Но не выходите из машины. Остановитесь вон у того столба, в пятидесяти ярдах отсюда, я буду ждать вас там.

С точностью, достойной похвалы, такси с Гарри и Клариссой остановилось около условленного столба. Когда я садился, водитель подозрительно взглянул на меня, но я сразу же заговорил по-английски, и он решил, что перед ним такой же сумасброд, как и Бельвили, разодевшиеся для маскарада. Гарри удалось раздобыть костюм клоуна, и с разрисованным красной и белой красками лицом он стал совершенно неузнаваем. Кларисса в короткой юбке и маске Коломбины выглядела очаровательно, но одного взгляда на огненно-рыжие вьющиеся волосы было достаточно, чтобы узнать ее.

Через десять минут наш автомобиль подъехал к дворцу Макферсона, и слово «дворец», пожалуй, лучше всего определяет странную метаморфозу многоквартирного дома.

Это был один из самых живописных приемов, которые мне когда-либо доводилось видеть. Очарованию его способствовало, помимо маскарадных костюмов, смешение рас и крови: ведь Александрия, опять-таки благодаря смешению национальностей, славится красотой своих женщин. Из шести сотен гостей Макферсонов большинство составляли европейцы, и было немало очаровательных блондинок, выглядевших еще более привлекательно рядом с меднокожими красотками, привезенными египетскими чиновниками, в то время как черноволосые египетские аристократки с огромными подведенными глазами, смотрелись, как ценные экспонаты, взятые прямо из гарема богатого паши, что было, в общем-то, недалеко от истины.

Одна из красавиц в наряде Клеопатры сразу же привлекла мое внимание. Она была невысокого роста, чуть выше пяти футов, но обладала замечательной фигурой и одним из самых удивительных лиц, какие я когда-либо встречал. На ее голове сверкал тонкий золотой обруч с королевской эмблемой змея и взлетающего стервятника. Большой, подвижный рот, кожа бронзово-золотого оттенка, необычные глаза — голубые и широко посаженные, вызывающие странное ощущение, будто на тебя смотрят расфокусированным взглядом, заставляли вспомнить о широколицых девушках, иногда рождающихся от связи китаянки и европейца, хотя у нее был маленький прямой нос, заостренный подбородок и довольно высокие скулы.

Гарри танцевал с Клариссой, а я осматривал комнаты дворца и отдал должное шампанскому, которым угощали в великолепной библиотеке, занимавшей весь шестой этаж. Затем мы отправились на поиски Макферсона, чтобы тот представил Гарри некоторым египтянам, но слишком занятый вновь прибывшими гостями, он пообещал сделать это чуть позже. Часы показывали лишь половину второго ночи, и мы решили поужинать.

Едва мы уселись, как появился Закри-бей, сопровождавший ту девушку с необычными, широко посаженными глазами, они расположились за соседним столом, спиной ко мне и Клариссе. Я поспешил лягнуть под столом Гарри, привлекая его внимание, и указал в сторону Закри-бея, чтобы он мог в следующий раз узнать его.

Закри беседовал с «Клеопатрой» по-арабски, но, судя по обрывкам разговора, они просто обменивались любезностями.

Слегка повернув голову, я увидел в зеркале на противоположной стене их отражения в профиль. Зеркало находилось в добрых двадцати футах от меня, и странно было видеть их разговаривающими на таком расстоянии, и в то же время слышать их голоса не далее фута у себя за спиной.

Минут пятнадцать я изо всех сил напрягал слух и уже начал сомневаться, что услышу что-либо ценное, когда внезапно Закри положил свою коричневую ладонь на руку «Клеопатры» и кивнул в сторону двери.

— Вон тот самый малый, — произнес он, — в наряде индейца. Он знаток в этих вещах, и все расшифрует.

Я испытывал жгучее желание повернуть голову и взглянуть на вошедшего, но мне удалось подавить этот импульс, и мои глаза остановились на лице Гарри, сидевшего напротив. Достаточно комичный с сильно загримированным под клоуна лицом и в розовом сверкающем колпаке с пучками фальшивых волос, с открывшимся от изумления ртом он выглядел совершенно нелепо. Почувствовав мой взгляд, он закрыл рот и, наклонившись через стол, прошептал:

— Можете ли вы поверить? Здесь Лемминг. Он только что вошел. Взгляните! Вон, позади вас, рядом с невысокой «голландкой». Он оделся, как индейский вождь, но, клянусь, это он.

Гарри, естественно, не понял, что сказал Закри-бей секундой раньше, египтянин говорил по-арабски, но я был готов подпрыгнуть от радости. Все стало ясно как день. Лемминг не только забрал у Гарри три тысячи фунтов и рассказал О’Киву историю погибшей армии Камбиза, но взялся сотрудничать с ним. Он, вероятнее всего, приплыл в Александрию одним из предыдущих рейсов или прилетел встретить О’Кива. Теперь табличка должна быть передана Леммингу для расшифровки.

Я сделал сердитое лицо, прервав Гарри, и еще раз украдкой взглянул в зеркало. Лемминг в этот момент садился за стол с девушкой в костюме голландки, довольно далеко от нас. Это был высокий молодой человек лет тридцати, худощавый, крючковатый нос, выступающая челюсть и темные глаза прекрасно дополняли наряд краснокожего индейца.

Мы съели все, что могли, но я намеревался пересидеть Закри и девушку, надеясь услышать еще что-нибудь стоящее, и мне снова повезло.

Огромный мужчина в роскошном костюме мамлюка подошел, широко улыбаясь, к их столу и обратился к ней:

— Я вижу, вы закончили ужинать и, насколько я помню, принцесса, вы обещали мне танец.

Она улыбнулась ему и сразу же встала, но Закри задержал ее на секунду и спросил:

— Когда вы думаете уехать отсюда?

Она пожала плечами, взглянула на часики, украшенные бриллиантами, и ответила:

— Сейчас четверть третьего. Думаю, к четырем с меня будет довольно этого.

— Если так, я попрошу его заехать к вам в четыре тридцать, на обратном пути в отель.

— Хорошо, — кивнула она. — В четыре тридцать я буду дома.

Хотя я буквально кипел от охватившего меня возбуждения, мне пришлось сдерживаться, пока Закри не поговорил с Леммингом и не вышел из зала. Лишь тогда я сообщил Гарри и Клариссе о том, что затевалось.

— Чертовски здорово, что я так размалеван, — заметил Гарри, — иначе Лемминг наверняка узнал бы меня и смог бы заподозрить, что мы выслеживаем Закри.

— И я, по счастью, сидела к нему спиной, — добавила Кларисса. Затем взглянула на меня. — Ну, Зоркий Глаз, какой замысел вынашивается теперь?

— Все, что сейчас нужно сделать, — это выяснить, кто такая «Клеопатра» и где она живет?

— Ну и ну! Вот так скорость! — восхищенно пробормотал Гарри, в то время как Кларисса, сделав капризную гримасу, промурлыкала:

— Все эти мужские разговоры чересчур будоражат меня, Джулиан. И сейчас я начну упрашивать вас похитить меня.

— Тогда идемте танцевать, заодно и поговорим, — улыбаясь, сказал я. — А тем временем ваш милый благодушный муж сможет разыскать хозяина и выяснить все, что удастся, относительно интересующей нас дамы.

Я знал, что Лемминга можно оставить по крайней мере на час, и договорившись с Гарри встретиться наверху около буфета, мы с Клариссой пошли танцевать.

Через полчаса Гарри сообщил, что «мисс Клеопатрой» была принцесса Уна Шахамалек и что она живет в одном из больших домов в восточной части улицы султана Хусейна. Ей шел всего лишь двадцать второй год, но пару лет назад она овдовела и обладала, судя по слухам, сказочным богатством.

Можно было не сомневаться, что египтолог-мошенник уедет в одиночестве, ведь перед возвращением в отель ему предстоял деловой визит, и я рассчитывал напасть на него прежде, чем этот визит состоится. Нужно было что-то придумать. В Александрии он приезжий, и вряд ли имеет собственный автомобиль, поэтому, скорее всего, воспользуется такси. Я попросил Бельвилей не терять его из виду, а сам спустился вниз, на улицу. Как я и ожидал, там стояли десятки машин и практически все городские такси. Сделав несколько шагов по тротуару, я заметил двух внушающих доверие водителей с хорошими автомобилями и подозвал их. Достав бумажник, я с заговорщическим видом обратился к ним. Сперва они засомневались, но деньги в Египте решают все, и вскоре они прониклись духом моего предложения, особенно когда я объяснил, что речь идет о шутке с человеком, уведшим мою девушку на последний танец.

Вернувшись во дворец, я разыскал Гарри и Клариссу. Они сказали, что Лемминг сейчас в саду на крыше и занимается ухаживанием за голландской крестьянкой.

Наконец они вышли из сада. Лемминг выглядел весьма разгоряченным — возможно, из-за яростно топорщившихся перьев своего головного убора, а косметика на лице его спутницы была явно смазана. «Голландская девушка» оказалась вовсе не так молода, как можно было подумать, глядя на ее золотистые косички.

В четверть пятого он все же решил оторваться от этой белокурой сирены, и мы видели, как он чиркал в маленькой книжечке, записывая ее адрес или дату свидания.

Оставив Бельвилей следить за ним, я быстро спустился на лифте вниз, выскочил на улицу, знаком подозвал обе свои «колесницы» и остановил их прямо у парадной двери. Через три минуты я вновь был во дворце, высматривая Лемминга в вестибюле. Едва он появился, я подошел, поклонился, коснувшись сперва своего лба, а затем груди, и улыбнулся заискивающей улыбкой арабского слуги.

— Простите, сэр, — прошепелявил я. — Но вы мистер Лемминг, да?

— Да, мое имя Лемминг, — слегка удивленно ответил он.

— Принцесса Уна послала за вами машину, сэр. Если позволите, я провожу вас к ней.

— Очень любезно с ее стороны. Подождите минуту, — сказал он.

В вестибюле появились Гарри и Кларисса. Лемминг ушел в гардероб за пальто, я подошел к Гарри.

— На улице стоят две машины. Если мне удастся сесть с ним в первую, берите вторую и следуйте за нами.

Когда Лемминг вернулся, накинув легкое светло-коричневое пальто прямо поверх индейского костюма, я вновь поклонился ему, и ничего не подозревая, он позволил подвести себя к первому из ожидавших автомобилей — вполне презентабельному «рено». Я придержал дверь, уголком глаза наблюдая при этом за Гарри и Клариссой, садившимися во второй автомобиль, прыгнул на сиденье рядом с водителем, и мы тронулись.

Первые десять минут все шло хорошо, но затем Лемминг стал проявлять признаки беспокойства. Высунувшись из окошка, он закричал мне в ухо:

— Эй! Куда мы едем?

— К принцессе Уне, эфенди, — прокричал я в ответ, хотя мы уже отъехали не менее полумили от ее дома и мчались по шоссе д’Абукир.

Это успокоило его на некоторое время, но через несколько минут до него дошло, что не все идет так, как надо, и он вновь начал кричать. К этому моменту мы проезжали Рамли, район вилл английской колонии в Александрии. В такой ранний час вокруг не было ни души, и я попросту игнорировал его крики и стук в окно; очень скоро мы миновали последние дома, и вдоль шоссе потянулись хлопковые поля и пальмовые рощи. Проехав еще немного, я попросил водителя съехать на боковую дорогу, и, после пары миль езды по ухабам, велел остановиться.

Подъехала вторая машина, но не успела она затормозить, как задняя дверь нашего автомобиля открылась, и из нее прямо в пыль выскочил разъяренный Лемминг.

— Что это значит, черт побери! — ревел он. — Вы сильно ошиблись, если намереваетесь ограбить меня.

— Вовсе нет, — вежливо произнес я, вылезая из машины, — только мне нужны не ваши деньги, а ваша одежда. Снимайте ее, да поживее!

— Моя одежда? — выдохнул Лемминг, рассеянно разглядывая свой индейский наряд.

— Именно. — сказал я — Нижнее белье и пальто можете оставить себе Мне нужны только ваши замечательные перья.

— Но позвольте, — возразил он. — В чем, все-таки, дело? Кто вы, хотя бы, черт побери?

— Вы узнаете, кто я, когда вас вытряхнут из одежды, если вы не заберетесь в машину и сами не сделаете это.

Он бросил испуганный взгляд в сторону Клариссы, и та хихикнула.

— Живее! — скомандовал я. — Иначе вы вскоре будете являть собой самое необычное в Александрии зрелище.

Его кулак, нацеленный мне в лицо, мелькнул в воздухе, но я вовремя пригнулся и сильно ударил его чуть выше сердца. Он вскрикнул и, стукнувшись о кузов автомобиля, рухнул возле.

— Вы весьма своенравны, — сказал я ему. — Я рад бы научить вас иным манерам, но у меня нет времени Так вы собираетесь снимать одежду или нет?

Пыхтя, он покорно вполз в машину. Чтобы он не попытался улизнуть через дверь с другой стороны, я стоял и смотрел, как он снимал перья и стягивал с себя кожаный костюм индейца.

— Оставьте все на сиденье, — сказал я.

Надев свое короткое светло-коричневое пальто поверх нижнего белья, он вылез из машины, и от вида его тощих босых ног во мне шевельнулась жалость — я велел ему разуться, зная, что так труднее добраться по каменистой дороге до шоссе. Крикнув Гарри, чтобы он не спускал с него глаз, я залез в автомобиль и сменил длинную шелковую джиббу Амина и феску на индейские одежды и разноцветные перья, а затем Кларисса занялась моим лицом.

По счастью, грим на лице Лемминга по цвету не слишком отличался от моего, и я надеялся, что если мы сымитируем его боевую раскраску, разница не бросится в глаза. У нас, конечно, не оказалось желтой охры, но помада Клариссы была того отвратительного оранжевого оттенка, которым иногда пользуются женщины, и она подмешала к ней немного белого маслянистого грима с лица Гарри. Когда она закончила рисовать круги и полосы на моем лице, я выглядел почти так же грозно, как настоящий индейский воин.

Мне очень хотелось связать Лемминга, но я опасался, что таксисты могут усмотреть в этом что-то выходящее за рамки шутки. Мы далеко отъехали от шоссе, и без ботинок ему потребуется не меньше часа, чтобы добраться до ближайшего гаража или телефона. Я полагал, что такого выигрыша во времени вполне хватит. Щедро расплатившись со вторым водителем, я отослал его в Александрию, а Кларисса, Гарри и я последовали за ним в другой машине, оставив посреди дороги осыпающего нас проклятиями Лемминга.

Около пяти часов мы подъехали к дому принцессы Уны.

Оставив Гарри и Клариссу в машине, я поднялся по ступенькам и позвонил. Несмотря на поздний час, дверь немедленно открылась, и я увидел молодого темнокожего слугу в хорошо пригнанной ливрее традиционного турецкого покроя. Он пригласил меня в просторный вестибюль с высоким потолком и висячим фонарем, освещавшим лишь небольшую часть помещения. С пугающей внезапностью из полумрака бесшумно появился огромный толстый человек в войлочных туфлях и спросил о цели визита.

— Мое имя — Лемминг, — сказал я. — Принцесса ждет меня.

Толстяк поклонился.

— Прошу вас, эфенди! Ее высочество наверху, — и, покачиваясь из стороны в сторону, он, слегка пыхтя, повел меня вверх по лестнице.

Мы миновали две удручающе огромные гостиные, заставленные кричащей тотнемской мебелью и дорогими, но безвкусными украшениями — в основном статуэтками, сделанными из соединенных вместе кусочков слоновой кости, меди, бронзы, эмали и серебра и абсолютно не сочетающихся с мягкими тонами чудесных персидских ковров и прекрасных старинных турецких занавесей.

Затем очутились, похоже, в кабинете самой принцессы, совершенно иного вкуса. Там царила чисто восточная атмосфера. На лакированных шкатулках красовались бесчисленные фигурки из резного хрусталя, мыльного камня, малахита и нефрита. Совершенно неожиданно для комнаты женщины одну из стен занимала целая коллекция древнего оружия, в основном арабского, с накладками из золота и слоновой кости. На треножнике — горелка для возжигания ароматов, откуда поднимался легкий дымок, наполнявший комнату запахом амбры. Нигде не было ни единого кресла — вместо них стояли низкие мягкие пуфы.

На большом диване в центре комнаты возлежала сама принцесса. Она сняла драгоценности и сменила наряд Клеопатры на расшитую золотом красную турецкую куртку-безрукавку и широкие шаровары из какого-то тонкого белого материала, которые, туго охватывая лодыжки, были скроены так широко, что напоминали юбку. Ярко-красная куртка превосходно подчеркивала ее томную красоту, и в мягком свете затененной лампы она выглядела очаровательно, напоминая гурию из «Арабских ночей».

Толстяк закрыл за мной двойные двери, и я остался наедине с Уной. Это был решающий момент. Закри-бей показал ей Лемминга всего лишь несколькими часами раньше. Запомнила ли она черты лица, скрытые индейской боевой раскраской, настолько, чтобы догадаться, что перед ней другой человек? Мы с Леммингом примерно одного роста, и я надеялся, что приглушенный свет скроет разницу. К тому же, большие глаза часто бывают близоруки, и, думаю, она не видела Лемминга на расстоянии ближе двадцати футов.

Некоторое время она высокомерно разглядывала меня, и я почувствовал облегчение, лишь когда она недовольно воскликнула:

— Вы опоздали!

Она говорила по-французски, и я ей ответил на том же языке:

— Меня втянули в спор, и я не смог уйти раньше.

— Я не привыкла ждать, — резко произнесла она.

— Мне жаль, что я заставил вас бодрствовать, — извинился я. — Но если вы отдадите мне то, ради чего вызывали, я немедленно исчезну. Я и сам не прочь оказаться в постели.

— У некоторых европейцев весьма странные манеры. В моей стране считается верхом неприличия, если гость, едва успев войти, тут же заявляет, что спешит избавиться от общества хозяина.

Похоже, она привыкла к лести, и моя резкость показалась ей несколько экстравагантной. Но неожиданно я увидел происходящее в ином свете. Я находился наедине с прекрасной молодой женщиной, ночью, и ни один нормальный человек, не имеющий особых привязанностей, не упустил бы представившегося случая познакомиться с ней поближе.

Быть может, именно этого она и ожидала, однако ее взгляд едва ли приглашал к легкому флирту. Ее огромные, неестественно широко посаженные голубые глаза, не мигая, смотрели на меня, и, — знала об этом принцесса или нет, — уверен, обладали гипнотическим действием.

Я вдруг понял, что моя поспешность едва не погубила прекрасный шанс продвинуть свои собственные планы, и, если меня принимали за Лемминга, можно было попытаться кое-что узнать об О’Киве и Закри-бее. И я безо всякого приглашения уселся на один из пуфов возле дивана.

— Принцесса, — начал я, — вы совершенно не поняли меня. Я вовсе не тороплюсь покинуть ваше общество. И счел бы за честь выкурить с вами сигарету, прежде чем вернуться в отель. Я опасался, что вы устали и сами хотели бы поскорее избавиться от меня.

Она лениво закинула руки за голову и чуть улыбнулась.

— Это уже лучше, особенно для англичанина. Конечно, курите. Сигареты в коробке, на столике рядом с вами.

Я взял одну из них, а она, протянув пухлую маленькую смуглую руку, зажгла для меня спичку. Я наклонился, чтобы прикурить, и лицо Уны, ее необычные глаза оказались совсем близко. Я уловил запах, настолько тонкий, что не смог определить его природу: он одновременно и напоминал аромат амбры, наполнявший комнату, и отличался от него.

— Сегодня вечером все только и говорили, что о вашем непревзойденном костюме Клеопатры, но мне повезло куда больше, чем остальным, — я сделал небольшую паузу, — мне посчастливилось увидеть вас в чудесном обрамлении вашего дома.

— Значит, вам понравился мой скромный наряд?

— Вы выглядели, как в восточных грезах!

Она подняла брови:

— Эти грезы не навеяны гашишем?

— Мне об этом трудно судить — я ни разу не пробовал его.

— Неужели? А вы не боитесь попробовать?

— О, нет, — улыбнулся я. — Подобно Юргену, я пробую любое питье — но только единожды.

— Кто этот Юрген, о котором вы говорите?

— Неутомимый искатель одного дня из своей юности — потерянной Среды.

— Вы говорите загадками, — нахмурилась она.

— Простите меня. Всему виной — этот тихий ночной час, очаровательная обстановка и ваше присутствие. Но расскажите мне о действии гашиша.

Уна поудобнее устроилась на диване и полуприкрыла глаза.

— Поначалу вам может не понравиться. Возникает такое чувство, словно окружающее пространство уменьшается до размеров крошечной ячейки. Затем оно как бы вновь расширяется, пока не начинает казаться, что эта ячейка вмещает всю вселенную, где ты — крошечная точка в центре. Но позже приходит ощущение безграничной силы и возможности исполнения самых сокровенных желаний.

— Не удивительно, что наркоманы идут на все, чтобы раздобыть его.

Она покачала головой.

— Для подобных галлюцинаций требуется достаточно много гашиша, а частое употребление его в больших дозах разрушительно действует на умственные способности. Слабые люди часто попадают в зависимость от него, поэтому обычно берется гашиша совсем немного, всего лишь для стимуляции нормального желания. Редкая женщина среди моих знакомых благосклонно взглянет на любовника, не оказавшего ей любезность, приняв немного гашиша перед встречей. Но, возможно, вы, мистер Лемминг, один из тех холодных, бесчувственных англичан, кого не интересуют подобные вещи?

— Напротив, принцесса, — поторопился я заверить ее, удивленный и заинтригованный таким поворотом беседы.

— Вы любите красивых женщин? — тихо спросила она.

— Конечно. Какой нормальный мужчина их не любит?

— Поскольку вы друг О’Кива, я могу устроить вам визит в наш «Дом Ангелов». Там вы найдете то, что вам по вкусу.

Секунду я опасался, что могу оскорбить ее согласием, допуская, что, помимо нее, меня могут притягивать дешевые девицы из борделя. Однако, поразмыслив немного, решил принять приглашение.

— Вы очень любезны, — копируя ее отстраненную манеру, сказал я и добавил: — А где это? Здесь или в Каире?

— Ни тут, ни там. Это в Исмаилии, дальше по Суэцкому каналу. Мы используем это место как сборный пункт для красоток, присылаемых с Запада для наших клиентов на Востоке и с Востока — для городов Средиземноморья. Почти все они неопытны, но некоторые поразительно красивы. Поэтому мы и называем это место «Домом Ангелов».

— Это звучит, как «рай Аллаха на земле».

— Именно, — кивнула она. — Там на несколько дней собирают красавиц всех национальностей прежде, чем отправить их в разные стороны. Но, естественно, на тот срок, пока они находятся в Исмаилии, они в распоряжении наших друзей.

— Чудесное приглашение, — улыбнулся я, но она, похоже, испытывала искреннее наслаждение от этой странной беседы, и я тихо добавил: — Но едва ли хоть одна из них столь очаровательна, как были вы на балу. Никогда в своей жизни не видел более живого воплощения Клеопатры.

— Клеопатра была плохой женщиной, — отозвалась она, странно взглянув на меня.

— А вы? — спросил я, посмотрев ей прямо в глаза.

— Иногда, — если это может развлечь.

— А это очень сложно?

— Очень. Многие пытались, но мало кому это удавалось, мистер Лемминг.

— Неужели ваше сердце, принцесса, черствее сердца Клеопатры?

— Не исключено, но на то есть причины — ведь в наши дни нет ни Цезарей, ни Антониев.

— Если верить истории, у нее были и другие возлюбленные, не столь могущественные, но, вероятно, куда более красивые и занимательные.

Она опять улыбнулась.

— Вы, думаю, можете быть занимательным, мистер Лемминг. В ваших темных глазах что-то есть, но вы ведь не можете назвать себя красавцем, не так ли?

— Если под красотой подразумевать правильные черты лица, — улыбнулся я, — тогда, наверное, нет; но мне говорили о моей привлекательности, и я сам иногда чувствую это.

Мгновение она пристально разглядывала меня.

— У вас лицо сильного человека, это, безусловно, привлекает. Мне нравится ваш рот и крепкий подбородок. Но краска на лице не позволяет оценить черты в полной мере.

— Могу ли я прийти повидать вас завтра, когда счищу ее? — спросил я.

— Завтра? — откликнулась она. — Но ведь вы уже будете в Каире. Поезд отходит в три часа, а я никогда не принимаю гостей раньше вечера.

Эти слова вернули меня к реальности.

— Да, конечно, — произнес я. — Но вам, вероятно, говорили уже тысячи раз, что рядом с вами можно позабыть обо всем.

Она рассмеялась глубоким мелодичным смехом.

— Надеюсь, однако, что вы не успели забыть все. Я покачал головой.

— Я прекрасно помню, зачем я здесь. Но надеюсь, что вы позволите мне вновь увидеть вас, быть может, в Каире.

— Там или где-нибудь еще, — лениво произнесла она. Она сделала движение, чтобы встать, и я ничуть не жалел, что наша беседа закончилась.

Едва она вышла из комнаты, я взглянул на низенький письменный столик в нише под высоким окном, скрытым тяжелыми занавесями. Разбросанные на нем бумаги давно привлекали мое внимание. Но если Уна застанет меня роющимся в них, у нее наверняка возникнут подозрения, тогда она может задержать меня до прихода Закри-бея, и никакой маскарад меня не спасет. Однако, рассчитывая хотя бы на пару минут, я на цыпочках прокрался по богатому ковру.

Я не осмелился взять их в руки, а постарался быстро пробежать глазами. Там было пять маленьких стопок писем — три, написанные по-французски, и две — по-арабски.

Я смог прочитать только верхний лист каждой из них; но, к моему разочарованию, все они носили светский характер. Однако из-под одной стопки высовывалась верхняя половинка промокашки, озаглавленная «связь с Гамалем». Это был длинный список имен с датами около каждого. Даты начинались с середины ноября и располагались с интервалом в два — три дня. Сегодня было раннее утро десятого декабря и, пробежав взглядом колонку цифр, я заметил, что напротив даты «ночь 11 декабря» стояло имя «Юсуф Факри». Кто эти люди и чем они занимались, было загадкой, но на всякий случай я запомнил число и имя. Еще раз взглянув на письма, я шагнул назад, ожидая возвращения Уны в любой момент.

Но прошло не менее десяти минут, прежде чем она вновь появилась, когда я уже давно сидел возле дивана и спокойно курил. Она принесла большой плоский пакет, размером два на два с половиной фута, перевязанный тем же самым толстым шнуром, которого я коснулся, роясь на дне сундука О’Кива.

— Вы знаете, куда это доставить? — спросила она.

— Доставить? — переспросил я. — Но мне ведь надо расшифровать иероглифы.

— Нет-нет! — нетерпеливо ответила она. — Вы воспользуетесь для перевода фотографиями. Они уже готовы и утром их доставят вам в отель. А саму табличку нужно передать агенту Закри в Каире.

Настроение у меня слегка упало. Если они сфотографировали табличку, ничто не помешает им расшифровать надпись, но, вернув табличку, мы хотя бы сможем сделать то же самое.

— Прошу прощения, принцесса, — сказал я, — но Закри-бей оставил меня в неведении. Зачем брать табличку в Каир и кому-то отдавать?

— В Каире живет Фергани, ясновидец. Наш агент отнесет к нему этот камень и, быть может, нам удастся узнать что-либо важное.

Это не очень удивило меня, — я помнил о безграничной вере египтян в способности мистиков; мне не хотелось расспрашивать ее далее, обнаружив тем самым полную неосведомленность в их дальнейших планах, но она сама добавила:

— О’Кив не может рисковать, таская табличку в своем багаже, хотя едет тем же поездом. Вы знаете в Каире мост Каср-эль-Нил?

— Да.

— Отлично. Неподалеку от него находится Восточно-средиземноморский банк. Когда вы окажетесь там, он уже будет закрыт, но вы позвоните в дверь, спросите мсье Карно и передадите ему табличку.

— Я сделаю все, как вы говорите, — согласился я и, осененный внезапной мыслью, добавил: — Кстати, мне решительно хочется как-нибудь испытать на себе воздействие гашиша и вызываемых им грез. Не знаете ли, где это можно сделать в Каире?

Она улыбнулась.

— Вы наш человек, и ничто не мешает вам провести вечер у Гамаля.

Мое сердце подпрыгнуло при упоминании этого имени. Имя Гамаля стояло во главе списка на ее столе, следовательно, указанные в нем даты могли относиться к отправлению партий гашиша.

— Вы пойдете от площади оперы по улице Мухаммеда Али, — продолжала она, — и на втором переулке повернете направо, в переулок. На левой стороне находится ковровый магазин, который укажет любой. Но не забудьте попросить у Закри карточку для Гамаля.

— Благодарю вас, принцесса, — сказал я. — Я непременно воспользуюсь вашим советом. Но бесконечно более мне хотелось бы вновь увидеться с вами.

— До свиданья, мистер Лемминг.

Едва я ступил за порог тихой, слабо освещенной комнаты Уны, как до меня донеслись приглушенные крики. Я пересек две гостиные, открыл дверь на лестницу и с первого взгляда понял, что происходит. Входная дверь была распахнута, и в дверном проеме отчаянно боролись две фигуры: Гарри в наряде клоуна и Лемминг, на котором не было ничего, кроме нижней одежды и левого рукава его легкого пальто. Само пальто, очевидно, пострадало сильнее.

Слоноподобный мажордом и двое египетских слуг столбом стояли неподалеку, не зная, чью сторону принять.

— Дайте мне войти! Дайте мне войти! — вопил Лемминг. — Помогите же, дурачье! Я пришел к принцессе!

— Остановите его! Остановите! — кричал в ответ Гарри. — Разве вы не видите, что на нем ничего нет? Он псих! Помогите мне вышвырнуть его!

В момент, когда я стал спускаться по лестнице, Леммингу удалось оттолкнуть от себя Гарри и рвануться внутрь. Заметив меня, он вновь закричал:

— Вот он! Это не Лемминг! Я Лемминг! Держите его! Не дайте ему уйти!

Я прикинул, что пробыл с прекрасной Уной около часа — значительно дольше, чем намеревался, и этого времени Леммингу хватило, чтобы доковылять до шоссе и феноменально быстро поймать машину. Я также понял, что задержка чуть было не погубила меня.

Секунду Лемминг стоял посреди вестибюля, в майке, трусах и носках, представляя столь комичное зрелище, что, к моему облегчению, слуги не смогли удержаться от смеха.

Продолжая спускаться по лестнице, я уже сунул руку под индейскую куртку, собираясь достать пистолет, когда позади меня тихий голос произнес:

— Что все это значит?

Оглянувшись, я увидел наверху лестницы Уну, и в своей маленькой, но очень твердой, руке она сжимала огромный револьвер.

Я меньше всего хотел бы получить пулю в спину, а по тому, как Уна держала револьвер, чувствовалось, что она умеет с ним обращаться. Она стояла слишком высоко, чтобы пытаться обезоружить ее, и я не сомневался, что она выстрелит в меня при первом же подозрительном движении моей руки под курткой.

— Что здесь происходит? — резко повторила она, повысив голос.

Кларисса храбро ступила вперед и указала на Лемминга:

— Этот бедняга слишком много выпил сегодня у Макферсона. Мы везли его домой, но он заставил нас остановиться здесь, утверждая, что влюблен в вас. В следующую секунду он умудрился стянуть с себя одежду и принялся дубасить в дверь.

— Это правда, — поддержал ее Гарри. — Мы пробовали остановить его, но он нажал на звонок прежде, чем мы поднялись по ступенькам. Мы приносим извинения, что потревожили вас.

Негодующий Лемминг повернулся к нему:

— Ты лжешь! Это твой друг заманил меня в свой проклятый автомобиль и…

Он не успел закончить. Я заметил, что Уна отвела от меня глаза, и когда Лемминг повернулся к Гарри, я прыгнул с пятой ступеньки прямо на него.

С ужасным грохотом мы упали на пол, но его тело смягчило падение, и я не выронил драгоценный пакет.

Не успел я приземлиться на Лемминга, как Кларисса повернулась на каблуках и бросилась расталкивать любопытных, освобождая дверной проем. Гарри бросился ей на помощь. Один из слуг попытался преградить мне путь, но, пригнувшись, я ударил его головой под ребра, и он покатился по полу.

Еще больше раздувшись от гнева и подняв маленькие пухлые ручки, мажордом возбужденно взвизгивал, но я оттолкнул его и рванулся вниз по ступенькам.

Следует сказать, что наш водитель оказался весьма азартным малым. Ночные события, казалось, доставили ему огромное удовольствие, и, как только началась потасовка, он бросился заводить машину. Мотор уже работал, Гарри поспешно усаживал Клариссу. Я буквально влетел в салон автомобиля и растянулся на коленях у Бельвилей, зарывшись головой в гофрированные юбки Клариссы.

Люди на тротуаре кричали на разных языках:

— Воры! Убийцы! На помощь! — В отдалении уже слышались пронзительные полицейские свистки, но в следующую секунду машина тронулась.

Когда я поднял голову, пролежавшую на стройных ногах Клариссы чуть дольше, чем требовали правила хорошего тона, мы уже мчались по улице, и крики затихали в отдалении.

— Фу! — выдохнул Гарри, стаскивая накладную клоунскую лысину из розовой клеенки и вытирая размалеванный лоб. — Чудом выкрутились. Мы слышали, как подъехала машина, но Лемминга я заметил, лишь когда он поднялся на половину лестницы.

— Во всяком случае, табличка у нас, — переводя дыхание, произнес я, бодро похлопав по пакету. — Но принцесса — это нечто! Мне никогда не приходилось видеть, чтобы женщина столь мастерски соблазняла: ей почти удалось загипнотизировать меня, заставив забыть, зачем я пришел. Только поэтому я так долго отсутствовал.

— В самом деле, Джулиан? — с напускной строгостью сказала Кларисса.

— Конечно, нет, — возразил я. — Разве я похож на?..

— Откуда мне знать. Вы слишком красивы, чтобы верить вам, и у вас было достаточно времени.

— Вы просто не знаете меня, — улыбнулся я.

Она покачала головой.

— Не рассказывайте сказки, мой друг.

— Но, дорогая, час назад он еще не был с ней даже знаком, — вступился за меня Гарри, и мы с Клариссой расхохотались.

Когда автомобиль остановился, мы все еще смеялись, и это, вероятно, лишний раз убедило нашего водителя в том, что мы были просто шутниками, решившими повеселиться после танцев у Макферсона.

— Куда теперь, хозяин? — спросил он, и этим вопросом вернул нас к реальности.

Порозовевшее на востоке небо предвещало скорый восход, и мне бы хотелось хоть несколько часов вздремнуть, но я не мог направиться ни в «Сесил» с Гарри и Клариссой, ни в какой-либо другой отель, полиция наверняка уже сообщила туда мои приметы.

Немного поразмышляв, я велел водителю отвезти нас к арабскому кладбищу, которое, как я помнил по предыдущему визиту в Александрию, находилось где-то рядом. Когда машина тронулась, я сообщил Бельвилям, что О’Кив собирается завтра отправиться в Каир трехчасовым поездом, что табличку должен взять с собой Лемминг, едущий тем же поездом, но отдельно от О’Кива, и что, к сожалению, они уже сфотографировали ее.

Затем сообщил, что намерен поспать в таком месте, где мало бы кто отважился, в Серапеуме, где когда-то погребали священных быков, но сейчас нет никаких ценностей и сторожа появляются лишь ко времени открытия его для посетителей.

— Спать будет жестко, но ничего не поделаешь. Как только вы меня высадите, поезжайте в «Сесил» и вздремните сами. В девять часов в отель придет Амин и сообщит о себе, как о нанятом вами гиде.

— О, Боже! — жалобно пробормотал Гарри. — Сейчас уже седьмой час. Нам остается всего два часа сна.

— Когда появится Амин, — продолжал я. — попросите его купить для меня комплект европейской одежды, поношенной и плохого качества, какую здесь носят греческие рабочие. Затем пусть с одеждой и завтраком направляется в Серапеум и захватит что-нибудь, чем можно снять темную краску с лица и рук. У всех нас уже есть билеты на каирский поезд, но мне придется купить другой билет и ехать вторым классом. Где вы остановитесь в Каире?

Я вылез у северного конца кладбища и прошагал всю улицу Колонны Помпея, чтобы выйти к пустырю в южной части кладбища с огромным, сложенным из камней могильным холмом и одной-единственной колонной, известной также как Столп Помпея и оставшейся от храма, воздвигнутого императором Диоклетианом.

Сравнительно недавно под холмом обнаружили большие пещеры, вырытые для погребения священных быков Сераписа, и это место было обнесено оградой.

Я огляделся по сторонам, но вокруг не было ни души, и я без помех перелез через высокую ограду.

Пройдя затем пару сотен ярдов по склону холма, я оказался около огороженной ямы, на дно которой вела шаткая деревянная лестница, и внизу, в неясном утреннем свете, можно было различить арочный вход в огромную пещеру.

В ней не было ничего жуткого: ни сваленных кучами истлевших костей, ни человеческих черепов, ни сгнивших покровов мумий, что встречались в катакомбах, расположенных к югу отсюда. Это была просто большая, сухая, пустая пещера, вырубленная в песчанике, и призраки давно умерших быков нисколько не пугали меня. Зажигая спичку за спичкой, я прошел сотню ярдов по пещере и, сделав небольшое углубление в песке, лег и моментально уснул.

Прошлой ночью я спал не более трех часов, но шестое чувство, предупреждающее преследуемых об опасности, думается, заставило меня проснуться прежде, чем здесь оказались первые туристы. Чиркнув спичкой, я взглянул на часы и увидел, что уже без четверти девять. Я не имел ни малейшего понятия, когда могильник открывается для осмотра, но предполагал, что это случится довольно скоро. Амин вряд ли появится раньше половины одиннадцатого — ему надо сделать массу покупок. Но я надеялся остаться незамеченным, поскольку древности Александрии сильно уступают величественным развалинам долины Нила и привлекают относительно немного туристов.

Трехчасовой сон почти не освежил меня. Я чувствовал себя разбитым; мысль, что меня разыскивает полиция, отнюдь не воодушевляла, и в таком безрадостном настроении я вскарабкался по шаткой лестнице на край ямы.

Вокруг не было ни души. Выбрав место, откуда можно видеть вход без риска быть замеченным, я уселся меж двух больших каменных глыб, почти скрытых густой крапивой, и стал ждать. Вскоре показался сторож и с ним четверо посетителей, но они даже не взглянули в мою сторону. Затем каждые полчаса стали появляться группы людей, и в половине двенадцатого на краю ямы наконец-то возникла высокая фигура Амина. Он был один — гиды имели свободный доступ ко всем памятникам древности, и сторожа никогда не сопровождали их. Он спустился в яму и украдкой оглянулся. Не увидев никого вокруг, я последовал за ним.

Слава Богу, он точно выполнил указания, переданные ему Гарри. Он принес все, в чем я нуждался, включая пару больших бутербродов с ветчиной и несколько бананов на завтрак.

Он купил белую дешевую хлопковую рубашку с открытым воротом, пару легких полосатых брюк, потертое габардиновое пальто и видавшую виды соломенную шляпу. Вскоре из индейского воина я превратился в бедного греческого рабочего, но моя кожа все еще сохраняла темный оттенок и следы боевой раскраски. Убрать раскраску оказалось простым делом, но вернуть коже естественный цвет удалось лишь с помощью Амина. Когда мы прятали в густой траве, которой зарос пустырь, индейский костюм, с минарета ближайшей мечети до нас донесся мелодичный крик: «Хаййя-аля-эс-Салят! Хаййя-аля-эс-фалах!», призывавший мусульман на молитву. Был уже полдень, и я сказал Амину, что нам надо сесть на поезд, отправляющийся в три часа в Каир.

Я дал ему немного денег, велел купить билеты во второй класс и потом встретиться со мной в дешевом привокзальном ресторанчике, где, по его словам, я не привлеку внимания в новом одеянии.

Правда, при ярком свете дня я не решился лезть через ограду и боялся, что сторож, впустивший одного Амина, удивится, увидев его выходящим вместе со мной. Но арабские баввабы ленивы, и при выходе нас никто не окликнул.

Поджидая Амина в маленьком ресторанчике, я узнал, что мое исчезновение было главным событием, обсуждавшимся в утренней прессе. К счастью, у них не нашлось моей фотографии, но подробное описание сопровождалось просьбой немедленно заявить в полицию, если я буду замечен.

В газете поместили фотографию сэра Уолтера и довольно стандартное сообщение об убийстве, зато целых четыре колонки посвящались его карьере. Прочитав их, я убедился, что он был гораздо более значительной фигурой в ученом мире, чем я полагал.

Мой побег с корабля, судя по всему, убедил репортера, что именно я убил археолога, и я почувствовал себя настолько подавленным, что совсем было решился идти в ближайший полицейский участок, но какое-то необъяснимое упрямство удержало меня. Без всяких оснований я предположил, что, если удастся провисеть на хвосте О’Кива еще несколько часов, то, возможно, у меня на руках окажутся улики против него.

Но заботы, слава Богу, никогда не влияли на мой аппетит, и простой, но обильный ланч как нельзя кстати подбодрил меня. Мы без приключений заняли места в вагоне, предварительно удостоверившись, что О’Кив действительно едет тем же поездом, и в положенное время состав тронулся в путь.

Мне уже доводилось путешествовать по этой дороге, и я всегда испытывал большой интерес к окружающему пейзажу. О Египте часто думают, как о стране песка, но Дельта являет собой совершенно иную картину. Ее богатая почва, затопляемая при каждом разливе Нила, разветвляющегося здесь на пять рукавов, дает три урожая в год, и каждый ее дюйм тщательно возделан. В некотором смысле ландшафт Дельты напоминает Голландию: те же простирающиеся, насколько хватает глаз, плоские зеленые поля, а местами иногда большой белый или красный парус загадочно скользит над полями вдоль невидимого канала.

Обе страны, однако, сильно различаются в деталях. Треугольный парус египетской фелюги мало напоминает паруса голландской баржи; шпили на горизонте, которые можно увидеть в Голландии, здесь оказываются минаретами или куполами мечетей, разбросанных среди пальмовых рощ Египта, а голландские деревушки с веселыми домиками и аккуратными садами превращаются в невероятно убогие арабские селения.

Все провинциальные города и деревни оставляют впечатление какой-то незаконченности из-за плоских крыш домов и хибарок, с наваленными на них кучами сохнущего тростника; жилистые цыплята копаются в мусоре, на веревках сушится рваное белье после семейной стирки. На первых этажах, в неописуемой тесноте и грязи, ютятся порой целые семьи со своим скарбом. Однако за городом часто можно наблюдать очаровательные картинки сельской жизни: вот группа гибких, статных женщин в темных платьях, идущих гуськом с кувшинами или огромными тюками на голове; вот маленький голый ребенок, ведущий навьюченного вола; а вот сидящая на ослике женщина с младенцем на руках, словно ожившее изображение Девы Марии во время бегства в Египет.

Мы прибыли в Каир, когда уже стемнело, и египетская столица встретила нас бодрящим воздухом и мириадами огней, мерцавшими справа и слева от железной дороги. Не успел поезд остановиться, как мы с Амином выпрыгнули из вагона. Пройдя сразу же за барьер перрона, я отправил Амина искать такси, а сам, пристроившись в нескольких футах от контролера, остался ждать появления О’Кива и Грюнтера.

На платформе толпились хавасы, носившие униформу всех больших отелей Каира, но О’Кив отмахнулся от них и уселся в ждавший его на привокзальной площади шикарный «роллс-ройс». Я немедленно прыгнул в нанятое Амином такси и велел водителю следовать за О’Кивом.

«Роллс-ройс» покатил по дороге, ведущей от центра Каира к Нилу. Через несколько минут позади остался Египетский музей, а затем мы пересекли реку по знаменитому мосту Каср-эль-Нил. Очутившись на западном берегу, мы повернули налево и вскоре выехали на дорогу, уходящую к Гизе.

Раньше европейские кварталы Каира были сосредоточены на нильском острове Гезира, и до сих пор ипподром, площадки для поло и гольфа, собственность Гезир-клуба — средоточия общественной жизни англичан — занимают там, к досаде египтян, многие акры. Но богатые европейцы выстроили дома и разбили великолепные сады вдоль дороги к Гизе, и я считал, что О’Кив направляется именно туда. Однако его автомобиль все так же мчался впереди нас, не сбавляя скорости, по прямому, как стрела, шоссе.

Миля за милей мы следовали за ним, пока пригороды Каира не остались далеко позади, и я понял, что единственное место, куда он может направляться — это отель «Мена Хаус», неподалеку от Большой пирамиды. Моя догадка подтвердилась, когда его автомобиль свернул на подъездную аллею отеля. Я попросил водителя остановиться не доезжая ворот, и мы с Амином вылезли.

В моем бедном наряде греческого рабочего и с начинающей отрастать щетиной немыслимо появиться в отеле, где толпы освеженных душем постояльцев после экскурсий потягивали перед обедом коктейли. Амин также не имел права входить в отель, поскольку в Египте гиды-переводчики должны докладывать о себе через швейцара и дожидаться своих нанимателей на ступеньках у входа.

Однако у Амина было много знакомых среди гидов и слуг во всех главных отелях Египта, и поэтому я обратился к нему:

— Послушай, мне бы хотелось знать, где расположены комнаты О’Кива. Ты сможешь сделать это?

— Конечно, сэр, — без колебаний ответил он. — Я поговорю со своим другом Хусейном, главным официантом веранды, и он скажет мне.

Я прождал за воротами добрую четверть часа, прежде чем Амин вернулся.

— Этот джентльмен остановился на нижнем этаже. Идемте со мной, сэр, я покажу вам, где это.

Мы свернули в ухоженный сад справа от отеля, и пошли по обсаженной пальмами аллее. Внезапно Амин остановился.

— Вон там, — указал он, — те пять окон, в которых свет. Я думаю, джентльмен сейчас там.

— Хорошо, — сказал я. — Это все, что я хотел узнать. Теперь возвращайся в Каир, зайди в «Семирамис» и спроси мистера Бельвиля. Скажи ему, что мы выследили О’Кива, и я нахожусь в отеле «Мена Хаус». У Бельвиля мой багаж. Попроси его дать тебе один из моих костюмов, рубашку и воротничок и привези их сюда. Я буду ждать тебя либо у ворот, либо здесь, в саду.

Когда Амин ушел, я уселся на скамью и начал наблюдать за освещенными окнами комнат О’Кива. Он, по своему обыкновению, устроился роскошно. Этот номер первого этажа, с видом на сад и теннисный корт, был, пожалуй, самым лучшим в отеле. С другой стороны здания окна выходили на песчаный склон, что едва ли компенсировалось видом возвышающихся поблизости пирамид.

Время от времени я различал движущуюся за шторами тень и догадался, что это Грюнтер, распаковывающий вещи. О’Кив, судя по всему, принимал ванну и, похоже, не торопился вылезать из нее. Я терпеливо ждал, пока они не отправились в ресторан, чтобы тайно посетить его комнаты. На вокзале среди его багажа я заметил все тот же металлический чемоданчик. Если бы удалось заполучить его и открыть, то внутри могло оказаться достаточно компрометирующих документов, чтобы повесить целый взвод.

Было тепло, и мягкий ночной воздух наполнился ароматами цветущих кустарников в тщательно ухоженном саду.

Я просидел, наверное, не менее часа, прежде чем в одной за другой комнатах О’Кива не стал гаснуть свет, но я дал обитателям еще пять минут, чтобы спуститься вниз. Затем пересек клумбу под окнами, схватился за водосточную трубу и начал взбираться по ней, пока не ухватился рукой за подоконник, по моим предположениям, гостиной.

Обхватив трубу коленями, я свободной рукой приподнял задвижку слегка приоткрытого окна и распахнул его. Потом держась за окно, вскарабкался еще чуть-чуть вверх по трубе и всем телом бросился в сторону подоконника. Я упал на него грудью, моя голова оказалась в комнате, а ноги остались болтаться в воздухе, но после некоторых усилий мне удалось подтянуться до середины туловища.

Легкий шум, производимый мною, вероятно, заглушил звук приближающихся шагов, и я все еще яростно брыкался, пытаясь перелезть через подоконник, когда чей-то голос крикнул:

— Вот он! Вот он! Скорее, Мустафа, держи его за ноги, а я позову полицию!

Я предпринял последнюю отчаянную попытку забраться в комнату, машинально отметив, что голос принадлежал женщине. Я почувствовал, как большие мускулистые руки ее компаньона обхватили мои лодыжки и сильно дернули за них. Мое тело описало в воздухе кривую и с глухим ударом приземлилось на клумбу среди цветов. От удара перехватило дыхание, и я лежал, хватая ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба, а стянувший меня с подоконника араб отпустил мои лодыжки и навалился сверху, прижав мое распростертое тело к земле.

— Отлично, Мустафа! Отлично! — донесся возбужденный женский голос. — Держи его, пока я не сбегаю за помощью. Если полиция еще не приехала, я позову швейцаров из отеля.

— Да, сиди, да, — задыхаясь, ответил араб, оседлавший теперь мою грудь, — но лучше, если убийцу моего господина найдут мертвым.

— Эй! Подождите минуту, — выдавил я из себя, сообразив, что происходит.

— Нет, Мустафа, нет, — одновременно со мной произнесла женщина. — Я запрещаю тебе что-либо с ним делать. Закон поступит с ним так, как он того заслуживает.

Она быстро повернулась, собираясь бежать за подмогой, и мне удалось поверх плеча араба мельком увидеть ее. Это была высокая, длинноногая девушка со светло-пепельными волосами, и я сразу же узнал ее, поскольку сэр Уолтер показал мне на «Гемпшире» фотографию своей дочери Сильвии.

— Мисс Шэйн! — позвал я. — Ради Бога, подождите. Это ужасная ошибка.

Она внезапно остановилась, повернувшись, взглянула на меня сверху вниз и с любопытством спросила:

— Откуда вам известно мое имя?

— Я скажу вам, но только прикажите своему слуге слезть с моей груди.

— Ни в коем случае. Все, что вы хотите мне сказать, вы расскажете полиции.

Я видел, что она опять готова убежать, и, в последней отчаянной попытке остановить ее, я закричал:

— Если вы выдадите меня полиции, все ваши надежды найти убийцу вашего отца пойдут прахом.

— Вы сами убили его! — резко выкрикнула она. — Вы негодяй! Я, я… — И внезапно она залилась слезами.

— Я не убивал вашего отца, — взвился я. — Клянусь, я не делал этого — наоборот, прилагал все силы, чтобы уличить настоящего убийцу.

Еще секунду плечи девушки содрогались от рыданий, затем она справилась с собой, и плач прекратился так же быстро, как и начался. Она провела тыльной стороной руки по глазам и чуть менее решительным голосом спросила:

— Кто же тогда сделал это?

— Пусть он слезет, и я все расскажу вам, — выдохнул я.

— Хорошо, — неохотно согласилась она, — дай ему встать, Мустафа, но держи покрепче, чтобы он не улизнул.

Я с трудом поднялся на ноги, а араб крепко держал меня за воротник пальто. Думается, я представлял собой малоприятное зрелище: небритый, нечесанный, весь заляпанный грязью с клумбы, к тому же мускулистый араб словно предлагал меня для осмотра, как какого-нибудь кота, вытащенного за шкирку из помойки. Конечно, я мог бы проучить его, — выскользнув из рукавов, я бы без труда обрел свободу. Но я не решился на побег — их крики о помощи отправили бы в погоню за мной половину обитателей отеля — но само осознание такой возможности вернуло мне уверенность и, понимая, что только тактика сокрушительных атак, как говорят военные, позволит мне избежать немедленного ареста, я постарался в беседе с Сильвией поменяться ролями:

— Сначала, — с некоторой резкостью произнес я, — скажите мне, каким образом вам удалось обнаружить меня здесь.

— Вы ведь Джулиан Дэй, не так ли? — весьма вкрадчиво спросила она.

— Да, — согласился я. — Мое имя Джулиан Дэй, я был другом вашего отца и хорошо знаю Бельвилей. Им известно, что я не убийца, и я провел с ними всю последнюю ночь.

— О-о! — тихо воскликнула она. — Я еще не видела их.

— Так я и думал. Они прибыли в Каир вечерним поездом, и чем скорее вы встретитесь с ними, тем лучше. А теперь ответьте, как вам удалось узнать меня по моим штанам, когда я висел в окне?

— Мустафа, мой драгоман, — закадычный друг вашего Амина. Он был в курсе, что тот собирается в Александрию встречать некоего мистера Джулиана Дэя с «Гемпшира». Сегодня утром ваше имя появилось на первых полосах всех газет. Узнав, что вас разыскивают за совершенное убийство, мы подумали, что Амин сможет некоторым образом быть полезен. Мы приехали на вокзал к поезду из Александрии, и, увидев рядом с Амином вас, сразу поняли, кто вы.

— Неплохо. Вас можно поздравить. А дальше?

— Мы последовали за вашим такси, но, к несчастью, по дороге у нас лопнула шина. Это сильно нас задержало, и мы боялись, что окончательно потеряли ваш след. Наудачу приехали сюда и расспросили привратников. Амин, как нам сказали, вернулся в Каир, но когда мы описали человека, бывшего с ним, один из этих бездельников вспомнил, что час назад видел вас в саду.

— И вы пошли ловить меня?

— Да, позвонив сначала в каирскую полицию. Но я не стала дожидаться их. Мы боялись, что вы…

— О, Боже! Вы звонили в полицию? И они сейчас едут сюда?

— Да, конечно.

— Тогда, прошу вас, давайте скроемся отсюда, пока еще есть возможность. Если вы позволите полиции арестовать меня, вы никогда не поймаете настоящего убийцу.

— Но откуда мне знать… — неуверенно начала она.

— Идемте, — нетерпеливо произнес я. — Вам придется поверить мне.

— Но мне непонятно, как… — опять начала она, когда неожиданно вмешался Мустафа:

— Нет, сиди, нет! Это нехороший человек. Ему нельзя доверять.

— Тебя это не касается, — огрызнулся я. — Ты будешь делать, что я тебе скажу. Мы с мисс Шейн пойдем в сторону пирамид и там побеседуем. Ты же дождешься Амина. Держись подальше от полиции, и, как только он появится, приходите к нам. Мы будем недалеко от Сфинкса.

Сильвия негодующе воскликнула:

— Вы с ума сошли. Вы полагаете, я оставлю его здесь и одна отправлюсь с вами неизвестно куда?

— Так или иначе, вам придется сделать это, — сказал я и резким движением выхватил из кармана пистолет. — Не пугайтесь, — продолжил я, видя, что ее глаза расширились от ужаса и, взяв пистолет за ствол, протянул к. ней рукояткой. — Вы умеете обращаться с ним?

— Да, — ответила она. — Я всегда беру с собой оружие, когда одна выезжаю из Каира.

— Правильно делаете, — улыбнулся я. — И тогда вам должно быть известно, как пристрелить меня, если я начну выкидывать фокусы.

— Я уже сказала, что не пойду с вами туда одна. Это слишком большой риск.

— Ерунда! — сердито сказал я. — Неужели неясно, что, предлагая свой пистолет, я подчеркиваю свою лояльность по отношению к вам? Разве я стал бы делать это, если бы и в самом деле убил вашего отца? Я мог бы застрелить и Мустафу, и вас минуту назад, после того, как узнал, что вы вызвали полицию.

— Предположим, — неохотно согласилась она.

— А когда вы услышите мой рассказ, у вас не останется никаких сомнений, что вы поступили правильно.

— Хорошо. Я рискну. Отпусти его, Мустафа.

— Ты понял, что тебе надо делать? — поспешно спросил я араба, когда он освободил меня. — Дожидайся здесь Амина. Он принесет для меня другую одежду, и после этого вы как можно скорее идите к нам. Вы найдете нас около захоронений Четвертой династии фараонов. Идемте, — добавил я, обращаясь к Сильвии. — Если хотите, можете следовать сзади и держать меня на мушке.

В следующую минуту я уже огибал отель, а она последовала за мной. Обойдя кухни в противоположном крыле здания, мы взобрались на плоскость обрыва над дорогой, ведущей к Большой пирамиде Хеопса и пирамиде Хефрена. Безлунная ночь скрывала неровности почвы, но Сильвия не отставала и не проявляла признаков усталости, и, думаю, своими длинными ногами могла без особых усилий преодолеть милю-другую в том же темпе, что и я.

Через десять минут мы подошли к основанию Большой пирамиды. Ее силуэт отчетливо вырисовывался на фоне усеянного звездами неба, и, несмотря на внутреннее беспокойство, я вновь почувствовал, как и год назад, почти трепетное благоговение перед ее величием и мощью. Пирамида занимает площадь в четырнадцать акров, достигая почти пятисот футов в высоту. Но, благодаря своим пропорциям, не кажется высокой. Говорят, ста тысячам человек потребовалось тридцать лет, чтобы закончить ее, но представление об использовании рабов при строительстве пирамиды совершенно ошибочно. Работы велись в течение полутора месяцев каждый год после сбора главного урожая. Крестьяне со всех концов страны собирались сюда на своего рода ежегодный праздник, и, вероятно, жители различных мест соревновались между собой, кто быстрее затащит наверх огромную каменную глыбу и установит ее в нужном месте. Они трудились с песнями и смехом, и это была та разновидность дани, которую охотно воздавали великому правителю, щедро кормившему людей и устраивавшему для них многодневные развлечения по окончании трудов.

Когда-то пирамида была облицована белыми мраморными плитами, и можно только предполагать, сколь фантастически выглядела она при солнечном свете. Но несколько сот лет назад ее мраморное покрытие было снято арабами, использовавшими его при возведении мечети султана Хасана, и теперь стороны пирамиды представляют собой зазубренную поверхность из поднимающихся наподобие гигантских ступенек блоков песчаника размером в четыре фута.

Более всего в пирамиде поражает ее массивность. Арабы, сорвав мраморную оболочку, разрушили лишь крошечную часть пирамиды, и сомнительно, что во всем мире наберется достаточно пороха, чтобы взорвать ее, если такое придет на ум какому-нибудь вандалу. Даже сильное землетрясение не сможет причинить ей никакого ущерба, кроме нескольких трещин, и, глядя на нее, невольно чувствуешь, что даже когда на месте Лондона вновь раскинется топкое болото, а там, где сейчас Нью-Йорк, — бесплодный остров, Большая пирамида будет стоять все так же незыблемо. Она видела рассвет цивилизации, ей предстоит увидеть и последний закат этого мира.

Перед пирамидой находился небольшой полицейский пост, и, чтобы не оказаться у него, я держался ближе к основанию Большой пирамиды, огибая ее почти по периметру. Наш путь затрудняли кучи булыжника и глубокие ямы, оставшиеся после предыдущих раскопок, но, очутившись на другой стороне пирамиды и убедившись, что вокруг нет ни души, я рискнул выйти на дорогу к Сфинксу. Минут через пятнадцать мы миновали человеко-зверя и свернули направо, в широкий, вырубленный в песчанике коридор, ведущий к захоронениям Четвертой династии. Археологи установили в конце его железную решетку, запертую сейчас, но, поскольку у меня не было желания идти дальше, я остановился и повернулся лицом к своему «конвоиру».

Фотографии часто обманчивы, особенно — молодых женщин, но та, что я видел на корабле, была почти копией Сильвии Шейн. Она и в самом деле оказалась невероятно привлекательной. Помнится, Кларисса говорила, что у нее голубые глаза, но сейчас они казались темными и вместе с высокими, вероятно, подведенными бровями резко выделялись на фоне очень светлых волос, слегка растрепавшихся от быстрой ходьбы. Она стояла в доброй паре ярдов от меня, все так же держа меня на мушке пистолета.

— Сигарету? — спросил я, доставая пачку и протягивая ее девушке.

Секунду она колебалась, и я усмехнулся.

— Вы боитесь, что я могу броситься на вас и обезоружить, если вы окажетесь слишком близко?

Она пожала плечами, затем сделала шаг мне навстречу и протянула руку.

— Сегодня вечером я уже достаточно подвергла себя риску, и еще один безрассудный поступок не имеет значения.

— Отлично. Я рад это слышать. Видите ли, пистолет не заряжен, и я мог бы беспрепятственно забрать его у вас в любой момент.

— Что? — воскликнула она.

— Да. Я опасался, что по его весу вы заподозрите это, но вы, похоже, не столь привычны к оружию, как хотели бы казаться.

Она рассмеялась, и мне приятно было услышать ее низкий грудной смех.

— Вы, наверное, принимаете меня за идиотку, позволившую провести себя таким образом.

— Вовсе нет. Я успел оценить ваш ум и отвагу. Выследить меня в отеле «Мена Хаус», что оказалось не по силам всей египетской полиции, — первоклассная работа.

— О, это все Мустафа и немного удачи. Но вы заслуживаете похвалы в большей мере. Вы до сих пор на свободе, и можете ничего не опасаясь сделать здесь со мной все, что вам заблагорассудится.

— В самом деле? — спросил я. — Меня легко соблазнить.

— Как вы смеете! — вспыхнула она. — Я не это имела в виду.

— Конечно, нет, простите мне этот вздор. Но мне бы хотелось знать, продолжаете ли вы считать, что я убил вашего отца?

— Нет, — решительно ответила она. — Теперь я убеждена, что это не вы.

— Почему? — спросил я. — Вы ведь были абсолютно уверены в этом полчаса назад!

— Я не знаю. Если угодно, назовите это женской интуицией. Но, судя по тому, как вы говорите и поступаете, я чувствую, что вы совершенно не способны на такое гнусное преступление.

— Хорошо. Давайте присядем.

Я указал ей на ближайшую глыбу, и, когда мы присели, небрежно взял у нее из рук пистолет. Нажав на кнопку в верхней части рукоятки, я вынул обойму с патронами и молча протянул ей.

— О-о! — с наигранным ужасом простонала она. — Так он все же был заряжен?!

— Да, — ответил я. — Простите, что мне пришлось солгать, но я не мог рисковать.

— Еще одна ложь. Вы прекрасно знали, что я не выстрелю, если вы будете вести себя прилично. Вы проделали этот фокус лишь для того, чтобы произвести впечатление.

— Совершенно верно, — рассмеялся я. — Но разве это не комплимент? Если вы так ратуете за правду, то должны признать, что это мне удалось.

— Конечно, — откровенно согласилась она. — Надо отдать вам должное, вы только этим и занимались с того момента, как мы… э-э… встретились.

— Встретились — самое подходящее слово, — весело поддержал ее я. — Но вы сами в этом виноваты…

— Может быть, нам лучше поговорить об отце? — сказала она, прервав меня и потушив сигарету. — Вы ведь помните, зачем мы здесь.

В течение следующих десяти минут я пространно изложил ей все, начиная с момента встречи с ее отцом на «Гемпшире» до тех пор, когда она обнаружила меня пытающимся залезть в окно О’Кива.

Она не задала ни одного вопроса, и, когда я закончил, некоторое время сидела молча. Затем спросила:

— Бельвили могут подтвердить ваш рассказ?

— Да. Как только мне принесут одежду, мы постараемся ускользнуть от полиции, наверняка разыскивающей меня сейчас возле «Мена Хаус», и вернемся в Каир, где Гарри и Кларисса сами расскажут вам о моей роли в событиях.

— Но почему вы вообще отправились в Египет?

— Потому что у меня были счеты с этим человеком, О’Кивом.

— Какие счеты?

— Это, моя дорогая, вас не касается.

— Расскажите мне о себе. Кто вы? Откуда? Чем занимаетесь?

— Прошу прощения, но все это к делу не относится.

Я почувствовал, как она напряглась, и ее голос зазвучал жестче:

— Вы, вероятно, понимаете, что ваша скрытность подозрительна.

— Верно, — согласился я. — Я волк в овечьей шкуре. А в шкафу у меня стоит ужасный, окровавленный скелет — малоприятное зрелище для таких прекрасных глаз…

— Оставим в стороне прекрасные глаза, — холодно сказала она. — Во-первых, они не столь прекрасны, и, во-вторых, вы не успели их как следует разглядеть. Но почему вы избегаете разговоров о своем прошлом, если вам нечего скрывать?

Хотя я пробовал обойти этот вопрос, маскируя его напускной легкостью, ее интерес к моему прошлому был вполне оправдан. Я понимал, что, уклонившись от ответа, лишь испорчу произведенное мною хорошее впечатление, но у меня не было иного выбора.

— Если я скажу вам, кто я и что сделал, вы отшатнетесь от меня, как от прокаженного. Люди, ворующие медяки у слепых, — ничто в сравнении со мной. Я жил на деньги, заработанные женщинами продажей своего тела. Я торговал наркотиками и занимался шантажом, а к настоящему времени женат на семнадцати старухах — в надежде завладеть их сбережениями. Ну, вы довольны?

— Хорошо, — пожала она плечами. — Оставим это сейчас.

Мы замолчали, и теперь между нами определенно нарастало напряжение. И я весьма обрадовался, когда около огромной ямы, вырытой вокруг Сфинкса, чтобы были видны его лапы, заметил идущих в нашу сторону Мустафу и Амина.

Амин виделся с Гарри и привез мой голубой костюм, рубашку, воротничок, галстук и пару ботинок. Зайдя за камни, я переоделся и сразу почувствовал себя самим собой, если не считать однодневной щетины.

Мустафа сообщил, что два автобуса с полицейскими подъехали к отелю «Мена Хаус» через пять минут, как мы с Сильвией ушли. Полицейские окружили отель и сад и тщательно обыскали их, но, конечно, безрезультатно. Они уже начали допрашивать слуг, когда из Каира вернулся Амин. Мустафа очень волновался за свою госпожу, но краткая беседа со старым приятелем успокоила его. Затем Мустафа сказал старшему офицеру, что Сильвия допустила ошибку, приняв за меня греческого рабочего, и подняла ложную тревогу; она уехала в Каир, а его, Мустафу, оставила здесь, чтобы он принес полиции извинения. Офицер обругал Мустафу, полицейские погрузились в автобусы и укатили в Каир.

Это были лучшие новости за весь вечер, однако возвращаться к отелю было все же слишком рискованно.

— Вы отважитесь на получасовую прогулку? — спросил я девушку.

— Зачем? — удивилась она.

— Думаю, лучше отправить Амина и Мустафу к отелю за машинами и встретиться с ними где-нибудь в миле отсюда по дороге в Каир.

— А мы не заблудимся в темноте? — с сомнением спросила она.

— Ориентируясь на огни вдоль шоссе, ошибиться невозможно.

— Хорошо, — пожала она плечами.

Если бы Сильвия могла знать, на что она соглашалась.

Едва мы отошли от Сфинкса, как путь нам преградил джабель, как египтяне называют насыпь, ограничивающую долину Нила параллельно берегам реки, в нескольких милях от нее. Насыпь образовывала почти отвесный обрыв, разделяющий плоскую равнину, затопляемую водами Нила во время разливов, и безжизненную пустыню, на кромке которой мы стояли.

Глубина обрыва составляла почти сорок футов, но нам ничего не оставалось, как спуститься по нему и, надо сказать, у Сильвии оказалось достаточно отваги, потому что она молча последовала за мной, когда я направился вниз по склону из песчаника. Цепляясь за выступавшие камни, постоянно теряя равновесие и скользя, мы, однако, в целости и сохранности спустились вниз к долине. Следующие пять минут идти было легче, но затем начались поля, засеянные хлопком и люцерной, с влажной почвой, и временами мы вязли в грязи по самые щиколотки. То здесь, то там путь преграждали дренажные канавы. Некоторые удавалось пересечь прямо по липкому грязному дну, другие были настолько глубоки и широки, что мы подолгу искали переходы. Наконец мы добрались до арабской деревушки, и, миновав последний мост, оказались на шоссе.

То, что по моим представлениям должно было стать легкой двадцатиминутной прогулкой, обернулось изнурительным часовым путешествием, и, хотя Сильвия ни разу не пожаловалась, я подозревал, что часовое блуждание в грязи лишило меня остатков престижа, приобретенного было за время нашего разговора.

Мы договорились привести себя в порядок и сегодня же встретиться в номере у Бельвилей.

Когда я подъехал к ним, Бельвили успели изложить Сильвии свою версию убийства и рассказать обо мне. Приветствуя меня, Гарри налил мне бокал шампанского, а Кларисса приготовила изрядное количество бутербродов, и Сильвия так жадно поглощала их, словно не ела неделю.

Я едва уселся, как она едко спросила меня:

— И что же наш мудрый мистер Дэй намеревается сейчас делать?

— После того, как сегодня вы помешали мне завладеть документами О’Кива, мне некогда было подумать, — безрадостно ответил я. — Я не могу показываться в «Мена Хаус», однако остается Гамаль, чей адрес дала Уна, приняв меня за Лемминга. Возможно, там мне удастся кое-что узнать и завтра вечером я собираюсь нанести ему визит.

— Но ведь она сказала, что для этого потребуется карточка от Закри-бея, — возразил Гарри.

— Верно, однако придется пойти на риск и попытаться обойтись без нее.

— Мне это не нравится, — заявила Сильвия, сидевшая, поджав ноги, на кровати Клариссы.

— Очень мило с вашей стороны так беспокоиться о моей безопасности, — сказал я, — но пока я сам могу позаботиться о себе.

— Меня нисколько не беспокоит ваша безопасность, — холодно ответила она. — Я хочу сказать, что все это мне совсем не нравится. Вы считаете О’Кива убийцей, и вам, по-видимому, приходилось встречаться с ним, раз вы так много знаете о нем. Тем не менее вы наотрез отказываетесь рассказать что-либо о себе. А ведь вполне может статься, что вы — всего лишь еще один поссорившийся с ним мошенник.

— Ну, знаете, дорогая! — воскликнула шокированная Кларисса.

Сильвия пожала плечами.

— Прошу прощения, но я буду говорить прямо. Мистер Дэй, очевидно, не терял времени даром и за две недели, проведенные с вами на борту «Гемпшира», успел очаровать вас и Гарри. Однако меня ему еще не удалось обработать, и я просто придерживаюсь фактов: никто из нас толком ничего не знает о нем.

— Оставим в стороне домыслы, — огрызнулся я. — Что вы можете предложить?

Она смотрела на меня, и прекрасные черты ее точеного англо-сакского лица как бы застыли, а глаза смотрели строго.

— Вас разыскивают и обвиняют в убийстве моего отца. Если вы на самом деле честный человек и совершенно невиновны, то немедленно заявите о себе в полицию.

— Я понимаю вас, но пойти в полицию — для меня означает оставить всякую надежду свести счеты с О’Кивом.

— Черт возьми! Мне нет абсолютно никакого дела до ваших ссор, мистер Дэй. Для меня важно, чтобы убийца предстал перед судом. Если вы сами не хотите поступить, как джентльмен, я буду вынуждена заявить в полицию, и вас немедленно арестуют.

— Это легче сказать, чем сделать, — едко усмехнулся я, рассерженный отсутствием всякого сочувствия с ее стороны.

— Пусть так, — сказала она, спуская ноги с кровати. — Но без посторонней помощи вам не удастся скрываться долго. Гарри и Кларисса не станут помогать вам против моей воли, а Амин окажется бесполезен, как только полиция узнает, что он снабжает вас одеждой.

— Пожалуй, — неохотно согласился я. — Едва ли мне удастся сохранить свободу хотя бы на сутки, полагаясь только на себя.

Она кивнула своей светло-пепельной головой.

— Я рада, что вы поняли это, но готова пойти на компромисс и предлагаю вам выбирать: либо вы мне обещаете, что завтра вечером, посетив Гамаля, сразу же сдаетесь полиции, либо я сейчас же иду туда и рассказываю им о вас все.

— Я рад, что вы придаете хоть какое-то значение моему обещанию, — кисло сказал я.

— Я придаю ему ровно столько значения, сколько оно заслуживает, — ответила она.

Я пожал плечами.

— Тогда считайте, что оно вам дано. Я устал как собака, и просто не в силах вынести сегодня полицейский допрос.

Все, что мне до сих пор удавалось, я приписывал не своей ловкости, а целиком и полностью частой смене своего обличья. Высадившийся прошлым вечером в Александрии хорошо одетый бородатый британец в течение часа превратился в чисто выбритого арабского драгомана. В половине пятого утра я уже был краснокожим индейцем, а в половине двенадцатого стал бедным греческим рабочим; через девять часов у пирамид я вновь подвергся метаморфозе, приблизившись к своему изначальному виду более, чем мне бы хотелось.

— Гарри, — сказал я. — Сделайте мне одолжение.

— Конечно, старина.

— Мои костюмы слишком хорошо сидят на мне. Вы не против одолжить мне один из ваших, чтобы завтра я не так бросался в глаза?

— Разумеется, — согласился он. — Выбирайте любой.

Гарри был на несколько дюймов ниже меня и гораздо толще, поэтому я ограничился брюками из серой фланели, бело-зеленой клетчатой курткой и пуловером.

Прошло более двух с половиной суток с момента убийства сэра Уолтера. В ту ночь я проспал около четырех часов, а почти сутки спустя — еще часа три в могильнике священных быков. Последние тридцать часов за мной велась охота, и поддерживало меня только постоянное нервное возбуждение. Когда же я вскарабкался к себе на третий этаж, сил не хватило даже на то, чтобы раздеться. И я заснул прежде, чем мое измученное тело рухнуло в постель.

Проснулся я после полудня, а поскольку днем у меня не было никаких дел, и появляться на улицах Каира было небезопасно, я снял одежду, забрался под одеяло и продремал почти до вечера, а потом, облачившись в костюм Гарри, отправился за покупками.

Я приобрел себе ярко-голубую рубашку с мягким воротником, феску, зеленый галстук с белыми верблюдами и жуткую на вид пару лимонно-желтых кожаных туфель с длинными заостренными носами.

Вернувшись в пансион, я примерил обновки и, взглянув на свое отражение в старом, покрытом пятнами зеркале над рукомойником, поздравил себя. Одежда Гарри была не очень широка мне в талии, но рукава пальто и брюки оказались на добрую пару дюймов короче, и весь наряд выглядел так, словно был куплен в магазине готового платья. С желтоватого цвета лицом и кричащим галстуком я теперь вполне мог сойти за типичного египтянина среднего достатка, и никому бы не пришло в голову, что некогда я состоял на дипломатической службе его величества короля Британии или обучался в Итоне и Оксфорде. Меня беспокоила только небольшая простуда — вчера после блуждания по хлопковым полям с Сильвией я забыл насухо вытереть ноги, и было похоже, что мне придется поплатиться за эту беспечность.

В половине девятого я отправился пешком вдоль улицы Мухаммеда Али от площади Оперы и дошел до второго поворота направо. Это был малоприятный район, именно здесь убили многих британских чиновников в смутные времена, когда египетские националисты, борясь за независимость своей страны, прибегли к тактике террора.

Я без труда нашел магазин ковров. Дверь была заперта, но, сквозь жалюзи пробивался свет, и я громко постучал. Через несколько секунд дверь открылась, на пороге появился араб в белой галабее и молчаливо уставился на меня, ожидая услышать о цели визита.

— Гамаль-эфенди здесь? — спросил я.

Он кивнул.

— Кто желает видеть его, господин?

— Он не знает моего имени, — сказал я, — но скажите ему, что я прибыл от Юсуфа Факри.

— Айя, — поклонился он. — Прошу вас, заходите и подождите здесь.

Он закрыл за мной дверь, задвинул щеколду и оставил меня в тускло освещенном магазине. На стенах его висели ковры, в глубине стояло несколько ручных ткацких станков, на которых днем работали маленькие мальчики. В центре, на полу, ковры были сложены двумя огромными грудами, — и у меня сложилось впечатление, что производство ковров здесь было не прикрытием, а настоящим ремеслом.

Через пару минут слуга вернулся и повел меня наверх, к своему господину. Пока мы обменивались обычными арабскими приветствиями, я успел рассмотреть торговца наркотиками.

Гамаль был толстый, плотный мужчина лет пятидесяти, с седеющими волосами, выбивавшимися из-под края фески, острыми, подвижными глазами, кожей темной и отчасти рябой из-за перенесенной в детстве оспы. Комната, в которой он принимал меня, была, очевидно, его офисом, и казалось, выдавала своего хозяина, будучи битком набита всякого рода западными вещами, слишком дорогостоящими для владельца допотопного коврового магазинчика.

— Вы от Факри? — спросил Гамаль, подвигая мне через стол коробку с сигаретами.

— Да, — ответил я. — Меня зовут Дауд-аль-Азиз, и я прихожусь Юсуфу двоюродным братом. Сегодня вечером у него началась лихорадка, и он прислал меня к вам.

Я догадывался, что человек по имени Юсуф Факри должен сегодня ночью забрать пакет с наркотиками от Гамаля, и шел на риск, выдавая себя за его брата, но это был единственный пришедший мне на ум способ попасть сюда. Если Юсуф уже успел забрать пакет, то через пару минут мне придется несладко, но я рассчитывал, что такая работа выполняется, как правило, поздно ночью и, явившись в половине девятого, надеялся опередить его. Это был решающий момент, и я исподтишка наблюдал за реакцией Гамаля.

Он нахмурился, размышляя, но затем, к моему облегчению, произнес:

— Так этот молодой дурень опять принял слишком много, а?

— Нет-нет, господин Гамаль! — поспешно запротестовал я. — Уверяю вас, бедный Юсуф действительно заболел. По-моему, он съел испортившуюся рыбу и отравился. Он был совершенно разбит и ослаблен, когда умолял меня отправиться к вам и выполнить работу вместо него.

— Какую работу? — спросил Гамаль.

Я пожал плечами и в чисто восточной манере развел руками.

— Господин Гамаль, он сказал мне лишь о том, что вы верите ему и если позволите мне занять его место, я смогу заработать неплохие деньги.

— Бьюсь об заклад, вам известно, чем занимается Юсуф, иначе он не послал бы вас, — торопливо произнес Гамаль.

— Ну, господин Гамаль… — Я скромно потупился. — Юсуф доверяет мне, и, хотя никогда ничего не рассказывает, я догадываюсь, чем он зарабатывает.

— А вам не приходит в голову, что за эти несколько часов работы он может оказаться в тюрьме?

— Хорошие деньги просто так никому не платят, — нравоучительно изрек я. — Всем надо жить, не так ли?

— Это верно, — кивнул Гамаль. — И вы готовы рисковать?

— Я охотно исполню все, что вы скажете, господин Гамаль, если плата будет подходящей.

Секунду он сурово смотрел на меня своими черными, маленькими, как бусинки, глазами, очевидно, размышляя, можно ли верить мне, но моя история звучала достаточно правдоподобно, и ему, вероятно, было некем заменить Юсуфа. Ничего более не сказав, он встал и вышел из комнаты.

Ожидая его, я уже начинал терять терпение, мне вдруг пришло в голову, что он может звонить куда-нибудь, проверяя мою историю, и тогда мои дела плохи. Я опустил руку в карман и поправил пистолет, чтобы можно было быстро вытащить его. Я знал, что если он действительно проверяет меня, то мне удастся выбраться отсюда живым только в случае, если я стану действовать быстрее него.

В этот момент он открыл дверь, и мои страхи улеглись; он лишь ходил за наркотиком и принес большой пакет в коричневой бумаге.

— Вот, — бросив его на стол, сказал он. — Вам заплатят завтра. Куда послать деньги?

— К Факри, господин Гамаль. Он сказал, что дает мне хорошее дело и, естественно, запросит свою долю. Я только хотел бы знать, сколько вы мне заплатите?

— Двести пиастров. Разделите их, как хотите. Отнесите пакет в Город Мертвых. Вы знаете строение, называемое дом аль-Саида?

Я покачал головой.

— Хорошо. Вам известен полицейский пост? Это почти в центре кладбища.

— Да, — сказал я, и он наклонился над столом, чертя маленькую схему на листе бумаги.

— Вот полицейский пост — единственное освещенное место на всем кладбище, обойдите его стороной и выходите на дорогу, ведущую к новому Каиру. Затем сверните у шестого перекрестка, начиная от поста, в переулок направо, а через двести ярдов опять поверните направо. Там вы увидите дом аль-Саида. Вы не пропустите его — это единственное в округе здание со ставнями на окнах. Сразу за ним находится проход и углубление в стене. Сядьте там, и никто не увидит вас, даже если пройдет на расстоянии одного фута. К вам подойдет человек и скажет: «Я приезжий из Асьюта, и заблудился. Как мне вернуться в город?», на что вы ответите: «Я тоже приезжий, но я из Суэца». По этим словам вы узнаете друг друга. Вы передадите ему пакет и вернетесь домой. Все ясно?

— Абсолютно, — кивнул я. — Он говорит мне, что он из Асьюта, а я ему — что я из Суэца. Когда там надо быть?

Гамаль взглянул на часы.

— Не раньше четверти первого. Почему, черт возьми, вы пришли так рано?

— Юсуф сказал, что у вас должно остаться время найти кого-нибудь другого, если я не подойду вам.

— Понимаю. Тогда все в порядке. Что вы собираетесь сейчас делать?

— Поброжу вокруг. Выпью где-нибудь кофе.

— О нет, ни в коем случае, — поспешно сказал он. — Только не с этим пакетом в руках. Лучше побудьте здесь. Вы можете посидеть внизу, в магазине и, выйдя в половине двенадцатого, успеете вовремя.

— Как скажете, господин Гамаль, — послушно согласился я.

— И еще одно, молодой человек, — продолжил он. — Когда вы закончите эту работу, забудьте о ней. Если кто-либо из моих людей выйдет из строя, я, возможно, вновь использую вас, и вы сможете неплохо заработать на этих прогулках. Но не появляйтесь здесь, пока за вами не пошлют. И запомните: не говорите человеку, который к вам подойдет, ничего, кроме тех слов, что я вам сказал, иначе вам обеспечен нож в спину.

— Не беспокойтесь, господин Гамаль. Я очень благодарен и хотел бы еще поработать у вас. Я сделаю все, как вы сказали.

— Очень хорошо, — кивнул он. — Теперь спускайтесь вниз.

Открыв мне дверь, Гамаль что-то крикнул своему слуге, и тот принес мне номер «Аль-Мокаттам», главной каирской газеты. Я еще раз поблагодарил Гамаля, спустился в магазин, уселся на кучу ковров и сделал вид, что читаю.

Итак, мне удалось проникнуть в притон, где собирались курильщики гашиша, а ковровый магазин использовался, как я вскоре понял, только для деловых визитов. Мне повезло, однако, куда больше. Я смог лично познакомиться с Гамалем и стал, пусть и временно, но все же одним из его доставщиков наркотиков. Мне предстояло вступить в контакт с человеком из другой шайки, потом, передав пакет, скрытно последовать за ним и, может быть, обнаружить еще один перевалочный пункт в цепи сбыта.

Однако болезнь Юсуфа была чистым вымыслом с моей стороны, и он наверняка придет в назначенный час забрать пакет, который находился у меня. Едва он появится, все раскроется, и мне придется туго. Я даже думал, не исчезнуть ли отсюда поскорее, но тогда у Гамаля могут возникнуть подозрения и он успеет послать кого-либо в Город Мертвых перехватить меня. Мне ничего не оставалось, как сидеть и ждать, пока это безопасно. Я рассчитывал, что Юсуф вряд ли покажется здесь раньше одиннадцати, — работа была для него не в новинку, и ему хватало бы времени, чтобы к назначенному сроку доставить наркотик в Город Мертвых.

Ровно в одиннадцать я встал, подошел к двери и начал открывать задвижку. В этот момент в дверь громко постучали и, открыв ее, я увидел молодого человека моего возраста, чья одежда имела настолько разительное сходство с моей, что я едва не расхохотался. На нем была точь-в-точь такая же клетчатая куртка, такие же серые фланелевые брюки и такой же пуловер с ярким галстуком. Я мысленно похлопал себя по плечу за превосходный выбор костюма, когда сзади раздался голос слуги:

— Здравствуйте, господин Факри.

Либо слуга был необычайно туп, либо Гамаль не сказал ему, что я должен сегодня заменить Факри; иначе он вряд ли сохранил бы такую невозмутимость. Но Юсуф, заметив пакет, подозрительно взглянул на меня. Мешкать было нельзя. Я широко улыбнулся Юсуфу и с сердечным «Добрый вечер» быстро прошел мимо него, кивнул на прощанье слуге и оказался на улице.

Я не решился оглянуться, но чувствовал, что они пристально смотрели мне вслед и возбужденно говорили, стоя на пороге. Едва свернув за угол, я пустился бежать. Народу вокруг было много, и затеряться в толпе не составило труда. Через несколько минут я опять очутился на площади Оперы и принялся размышлять, что делать дальше.

Гамаль и Юсуф после возбужденных объяснений уже, должно быть, поняли, какая шутка с ними сыграна. Что они предпримут? Скорее всего, сочтут меня за вора или полицейского шпиона. Судя по весу пакета, гашиша в нем было не менее чем на пятьсот фунтов стерлингов — неплохой улов для любого вора. Я знал, что некоторые из них занимаются кражей наркотиков, а затем окольными путями перепродают свою добычу прежним владельцам.

Если Гамаль и Юсуф примут меня за вора, естественно, они будут рвать и метать, но этим дело и кончится. Если же решат, что я агент полиции, тогда им придется спешно уничтожать всякие следы своей деятельности, ожидая облавы. Они наверняка попытаются предупредить человека, которому предназначался пакет с наркотиками, но успеют ли? И, несмотря на риск столкнуться с кем-либо из людей Гамаля, я все же решил отправиться в Город Мертвых. Я сел в арабею — небольшую открытую повозку, запряженную коренастой лошадкой, и поехал к северо-западной окраине Каира.

Со времени основания местоположение египетской столицы менялось не один раз. Старый город расположен к юго-западу от современного Каира, на берегу Нила, напротив острова Рода. Его основал в седьмом веке полководец Амр, командовавший войсками халифа Омара, но довольно скоро жители старого Каира стали перемещаться к восточной окраине, предпочитая строить дома близ склона холма Мокаттам, где теперь возвышается величественная крепость. Позже престижные кварталы стали возводить еще дальше к северу, но в средние века в Каире разразилась ужасная эпидемия чумы. Жители умирали тысячами, их тела не успевали свозить на кладбище и хоронили в их собственных домах. Чума свирепствовала с такой силой, что оставшиеся в живых покинули северную часть города, известную с тех пор как «Город Мертвых». А между крепостью и излучиной Нила, там где он огибает остров Гезиру, возник новый город, являющийся сердцем современного Каира.

Эпидемия утихла, и уцелевшие горожане обнаружили, что теперь у них по два дома: один в новом городе, а другой — в Городе Мертвых, который они стали использовать как кладбище. Семьи хоронили вновь умерших рядом с телами погибших от чумы в своих старых домах, и вскоре этот обычай настолько укоренился, что правительство издало декрет, чтобы каждая мусульманская семья в Каире имела дом для погребений.

Так у Города Мертвых появились пригороды, протянувшиеся теперь далеко в сторону пустыни от крайней его северной оконечности, и трудно представить себе более странные городские кварталы. Многие старые дома частично разрушились, а поскольку правительство не настаивало на возведении капитальных строений, современному покупателю требовалось всего лишь заложить фундамент для дома и построить стену высотой около трех футов. В результате многие акры территории заняты прямоугольной сеткой кварталов недостроенных домов, отличающихся только степенью завершенности и размерами.

Даже днем Город Мертвых — мрачное и пустынное место, посещаемое лишь похоронными процессиями да случайными туристами. С наступлением темноты там собираются воры и бродяги всех мастей, и ни один респектабельный человек не рискнет отправиться туда ночью, за исключением того единственного раза в году, когда здравствующие члены каждой семьи собираются в принадлежащем им доме и проводят ночь в молитве за усопших.

В отличие от пригородов улочки старой части Города Мертвых — узкие и извилистые, а строения представляют собой жуткое зрелище: мрачные, не имеющие крыши, зачастую лежащие в развалинах, так что сквозь бреши в рухнувших стенах видны бесчисленные надгробья, тесно стоящие на полу каждой комнаты.

Честно говоря, предстоящее испытание пугало меня. Я знал, что полиция в состоянии охранять только главные улицы, так как потребовалась бы целая бригада, чтобы патрулировать все закоулки города, раскинувшегося на столь обширной территории.

Без пяти двенадцать я расплатился с извозчиком, доставившим меня к мечети аль-Хаким — тихому местечку, почти пустынному в этот час.

Я зажег сигарету, не спеша закурил ее, ожидая, пока повозка скроется из глаз, затем повернул на северо-восток и прошел несколько сот ярдов между двумя рядами ветхих домов, населенных бедными арабами. Затем дорога пошла вверх, мимо куч камней и песка. На фоне ночного неба начали вырисовываться неровные очертания развалин, и город живых сменился Городом Мертвых.

Позади остались освещенные улицы и, обернувшись, я увидел над крышами современного Каира красноватое зарево сотен тысяч огней, с которым теперь смешивались похожие на булавочные головки огоньки близлежащих домов. Но впереди разливалась непроницаемая тьма, и лишь звезды слабо мерцали чуть повыше полуразрушенных стен. Снизу, издалека, доносился приглушенный шум ночной жизни большого города, здесь же было тихо, как в могиле, да и сам город являлся большим пустынным кладбищем, ибо, куда ни глянь, в каждой комнате любого из домов находились десятки могил.

Я старался двигаться бесшумно, напрягая слух, чтобы вовремя уловить малейший звук. У меня не было желания наткнуться на полицейский патруль, который наверняка заинтересовался бы мною и мог арестовать, справедливо полагая, что ни один честный человек не появится здесь в такое время. Но еще больше я опасался внезапного нападения бандитов, которые, как говорили, могут скрываться среди руин. Поэтому я придерживался середины дороги и избегал ее обочин, тонущих во мраке и таящих неведомые угрозы.

Добравшись до вершины холма, я повернул налево, на длинную и прямую главную улицу, и с замирающим сердцем, судорожно сжимая рукоятку пистолета, прошел около полумили, пока не увидел впереди слабый отсвет бивачного костра полицейского поста. Еще через несколько минут ходьбы улица кончилась, я осторожно высунулся за угол крайнего дома на старую площадь, бывшую раньше центром города. Я увидел деревянный навес и две армейские палатки, возле которых были привязаны с полдюжины знаменитых белых верблюдов — дромадеров Эссекс-паши. Посреди площади пылал огромный костер, а вокруг сидели на корточках с десяток египетских полицейских.

Я неслышно пустился в обратный путь, все так же по середине дороги, считая перекрестки и не убирая руку с пистолета, из боязни, что головорезы уже крадутся за мной по пятам и могут наброситься в любой момент.

Отсчитав шесть поворотов, я свернул в переулок, идущий к основанию холма, а затем, следуя инструкциям, еще раз повернул направо. Я без труда отыскал дом аль-Саида и, обнаружив проход и нишу, где мне было велено ждать, прошел дальше и спрятался в двадцати ярдах от этого места. Там, с бьющимся от волнения сердцем и сгорая от нетерпения, я стал дожидаться последующих событий.

Минуты тянулись мучительно долго, но ни один звук не нарушал тишины вокруг, и я уже начал думать, что Гамаль успел вовремя предупредить своего сообщника.

Вдруг где-то неподалеку покатился камень. Я тут же напряг слух и услышал мягкую поступь крадущихся ног. Еще секунду спустя я заметил какое-то движение в тени, сгустившейся у поворота на главную улицу. Мне показалось, что она чересчур размыта, чтобы принадлежать одному человеку и, пристально вглядываясь во мрак, внезапно увидел четыре приближающиеся фигуры.

«Почему четверо вместо одного?» — мелькнула мысль, и я быстро предположил, что они не имеют ничего общего с Гамалем, а относятся к одной из банд, которых я так опасался. Но они дошли до закутка, где я должен был находиться, остановились и начали что-то оживленно обсуждать.

Судя по всему, они были удивлены и раздосадованы, найдя закуток пустым. Отставив в сторону прежнюю осторожность, они вышли на середину улицы, и в слабом свете звезд я наконец-то смог рассмотреть их силуэты. Один из них показался мне странно знакомым и, присмотревшись, я узнал Юсуфа. Я сразу понял, что Гамаль послал его со своими людьми предупредить человека, которому я должен передать наркотик, а если я окажусь полицейским шпионом и приду на встречу — попытаться убить меня. И в подтверждение этой мысли в руке одного из них я заметил слабо блеснувший нож.

Я благодарил небеса за то, что у меня хватило здравого смысла спрятаться рядом с местом предполагаемого рандеву, но меня отнюдь не вдохновляла мысль, что я не могу скрыться незамеченным. Решив обезопасить себя от внезапной атаки сзади, я выбрал для укрытия угол, где сходились две высокие стены, тень которых превосходно защищала меня, но я окажусь в безвыходном положении, если им взбредет в голову поискать меня где-нибудь в окрестностях. Единственным утешением было, что вокруг немало превосходных мест для укрытия, и, не обнаружив меня сразу, они могли бы счесть дальнейшие поиски бесполезными.

Я слышал, как они обсуждали план действий и даже уловил слова одного из них, заявившего, что бессмысленно задерживаться здесь. Наконец, к моему глубокому облегчению, они направились в сторону главной улицы.

Но не прошли они и десяти ярдов, как я почувствовал сильную щекотку в носу. Проклятая простуда, подхваченная прошлой ночью, весь вечер беспокоила меня. Я заскрежетал зубами, зарылся носом в платок и, несмотря на неимоверные усилия сдержаться, громко чихнул. Юсуф и его спутники мгновенно остановились, выхватили ножи и с криками бросились в мою сторону.

Я оказался в ловушке. Если у преследователей есть огнестрельное оружие, это конец. Но если они вооружены одними ножами, можно попробовать прорваться.

Один из них на бегу вытащил фонарь и направил туда, где я притаился. Юсуф издал торжествующий крик. Фонарь тут же выключили, и, ослепленный, я слышал только мягкий топот их ног, пока они в полном молчании бежали ко мне.

Я выхватил пистолет и выстрелил вслепую, прямо в центр группы. В ответ раздался крик боли, а вспышка выстрела осветила двух негров, евразийца с крючковатым носом и бородкой и Юсуфа, державшегося позади. Трудно было сказать, кого задел выстрел, думаю, одного из негров.

Они неслись на меня со скоростью снежной лавины, я успел выстрелить еще раз, но промахнулся, и они набросились на меня. Левой рукой я все еще сжимал тяжелый пакет с наркотиком и, размахнувшись, изо всех сил ударил им прямо в лицо негра, бежавшего впереди. Я не смог таким ударом остановить его, но спасся от ножа, скользнувшего чуть выше плеча. Однако он сильно толкнул меня всей массой, и я тяжело рухнул на землю.

Евразиец прыгнул, как пантера, но я успел подтянуть колени, и он упал животом на них. Пытаясь освободиться, я покатился вниз по откосу, продолжая сжимать пистолет. Вокруг клубилась пыль, забивая рот, глаза и ноздри.

Я попробовал подняться, но они вновь с проклятиями набросились на меня: пистолет еще раз бесполезно выстрелил и был выбит из моей руки. Уловив блеск ножа, я успел отдернуть голову, и лезвие высекло искры из камней на дороге. Один из нападавших вцепился мне в глотку, но я уже не видел, кто это был, мы сплелись в один клубок, в дикой ярости нанося удары друг другу.

Рука, сжимавшая горло, была цепкой и мускулистой; я отчаянно сопротивлялся, но хватка становилась все крепче, грудь сдавило от невыносимой боли, не хватало воздуха. Звезды надо мной исчезли. Мрак сменился красным туманом с бешено вращавшимися огненными кругами и вспышками молний. И, слабея, я понял, что мне приходит конец.

Словно издалека донесся звук выстрела, но вряд ли я был в состоянии понять, что это именно выстрел. Но стальные пальцы на горле внезапно разжались. Фейерверки в глазах уступили место оранжевому зареву, а затем вновь наступила чернота.

Через секунду я осознал, что на мое избитое тело больше не давит вес нападавших. Я увидел звезды высоко в небе и понял, что лежу в водосточной канаве. Чья-то рука схватила меня за воротник и грубо поставила на ноги.

Все еще ошеломленный и едва приходящий в себя, я огляделся по сторонам и понял, что обязан жизнью вмешательству полиции.

Около двадцати полицейских под командой арабского офицера окружили нас. Юсуф, евразиец и один из негров уже были в наручниках. Один из полицейских защелкнул наручники на моих запястьях и грубо толкнул меня к остальным. Второй негр лежал там, где в него попала пуля, и тихо стонал. Я подумал, что теперь мне вряд ли удастся избежать обвинения в убийстве.

Через двадцать минут в полицейском участке сержант записал наши имена, причем я назвал себя Дауд-аль-Азиз, после чего офицер предъявил нам обвинение в незаконной торговле наркотиками. Нас обыскали и отвели в полуподвал, где меня, отделив от остальных, втолкнули в маленькую камеру.

Жутко болела голова, но я, сидя на узкой кровати, попытался обдумать положение. Я решил, что именно моя стрельба позволила полицейским найти нас, и они, вероятнее всего, предположили, что между торговцами наркотиками разыгралась ссора. Завтра на допросе выяснится, кто я такой на самом деле, и могли возникнуть серьезные неприятности с разъяренными полицейскими, вынужденными все это время вести напрасную охоту.

Все мое тело было покрыто синяками, правая нога сильно болела от удара, порез на лбу мучительно ныл. Я очистил рану носовым платком, смоченным в кувшине с водой, лег на жесткую постель, закрыл рукой глаза от света и провалился в тяжелый сон.

Меня разбудил тюремщик, принесший завтрак: кофе, хлеб и кусок колбасы.

А около десяти часов он вновь отпер дверь камеры и сделал знак выходить. Ожидавшие снаружи двое полицейских отвели меня наверх, в офис, где сидел какой-то человек в очках. Секунду или две он не обращал на меня никакого внимания, затем встал и вышел в соседнюю комнату. Вернувшись с кипой бумаг, он обратился ко мне по-английски:

— Его превосходительство ждет. Прошу вас.

К моему удивлению, оба полицейских отсалютовали и удалились, а я в одиночестве прошел в просторный кабинет. Там не было никого, кроме сидевшего за столом англичанина, на вид лет пятидесяти с небольшим, широкоплечего, высокого, седого, с голубыми глазами. Вспомнив слова секретаря «его превосходительство», я сразу понял, что вижу знаменитого Эссекс-пашу, начальника каирской полиции, грозу торговцев наркотиками.

Я был весьма удивлен, что из-за вчерашней ночной истории он решил допросить меня лично, но он сразу же выбил почву из-под ног, дружелюбно обратившись ко мне:

— Доброе утро, мистер Дэй. Входите и садитесь.

Я вытаращил на него глаза и, механически повинуясь, довольно свирепо спросил:

— Так вы все время знали, кто я?

— Конечно, — кивнул он, — ваше счастье, что мои люди следили за вами прошлой ночью, иначе вас бы уже не было в живых.

— Черт возьми? Значит, это не мои выстрелы всполошили полицию?

Он несколько бесцветно улыбнулся.

— Признание номер: один негра застрелили вы. Да, да, он умер сегодня утром, и к выдвигаемым против вас обвинениям — а их список весьма внушителен — добавляется еще одно. Взгляните сами незаконный въезд в Египет, неявка в полицию для дачи показаний относительно смерти сэра Уолтера Шэйна, участие в доставке запрещенных законом наркотиков, попытка назваться чужим именем после ареста, а теперь еще и убийство. Вам есть за что отвечать, молодой человек.

— Я знаю, — вздохнул я. — Боюсь, я доставил вашим людям массу хлопот, но все же надеюсь убедить суд, что для подобных поступков имелись веские основания.

— Понимаю, — сказал он, и линия его жесткого рта стала тверже. — Итак, вы предпочитаете сохранить за собой право защиты. Что ж, как вам угодно, мистер Дэй. Я постараюсь, чтобы на все обвинения вы отвечали согласно букве закона. Правда надеялся, что вы будете более откровенны со мной.

— Ситуация несколько необычна, не так ли? — начал я. — Полиция заставила меня поверить, что в ее глазах я убийца сэра Уолтера, и, в этом случае, не следует ли мне посоветоваться с адвокатом, прежде чем отвечать вам? Сейчас я спрашиваю совета и буду очень признателен за него. Я понимаю, что оказался в жуткой передряге, но могу уверить вас в своей непричастности к смерти сэра Уолтера.

— Разумеется, вы непричастны к ней. — Он откинулся в кресле и внезапно расхохотался. — Ваши действия с момента высадки в Александрии — достаточно веское подтверждение тому. Будь вы убийцей, вы находились бы сейчас в Суэце или Порт-Саиде, а не носились бы по Каиру, ввязываясь в стычки с торговцами наркотиками. Я догадываюсь, чего вы добиваетесь, Дэй, и, если я прав вы можете рассчитывать на мою помощь. Но в этом деле много неясного. Я не намерен обвинять вас в убийстве, и возможно, не стану выдвигать против вас даже менее серьезные обвинения, если только вы готовы искренне рассказать мне о роли, которую играли в этой неприятной истории.

— В таком случае, сэр, — улыбнулся я, — вы снимаете колоссальный груз с моей души. Если бы я знал это вчера, я действовал бы совершенно иначе.

— Но как раз ваше поведение прошлой ночью окончательно убедило меня, что вы не являетесь убийцей; поэтому, может быть, неплохо, что дело обернулось именно так. Теперь расскажите мне все с самого начала. Закуривайте и не торопитесь.

С чувством огромного облегчения я взял сигарету. Если Эссекс-паша убежден, что убийца — не я, тогда, как бы странно ни звучал мой рассказ, он вполне может поверить ему, и, не от давая себе в этом отчета, я почувствовал, что передо мной человек, заслуживающий абсолютного доверия.

Этот англичанин, чья честность не подвергалась сомнению, был одним из самых знаменитых в мире начальников полиции. К тому же он занимал важный пост в правительстве, и, разбираясь в тонкостях египетской политики, никогда не позволил бы такой продажной крысе, как Закри-бей, запугать или обмануть себя. Я понимал, что мне нельзя скрывать ничего существенного, если я хочу убедить его, что сила и мощь организации О’Кива — не плод моей фантазии. Поэтому я назвал ему свое настоящее имя и причины, побудившие меня действовать под именем Джулиана Дэя.

Он задумчиво кивнул.

— Так вот кто вы такой. В свое время я слышал об этом печальном деле и был даже немного знаком с беднягой Каррутером. Очень интересно. Продолжайте.

Я подробно рассказал ему о своем путешествии в Египет на «Гемпшире» и обо всем, что случилось после высадки на берег. Я скрыл лишь причину участия Бельвилей в экспедиции и умолчал о значении надписи на табличке, из-за которой был убит сэр Уолтер, но Эссекс-паша сразу отметил это.

Когда я закончил, он откинулся в кресле и соединил кончики пальцев рук перед собой.

— Вы все хорошо рассказали, и повествование, касающееся Египта, вполне согласуется с некоторыми моими умозаключениями. Я готов поверить вам. Однако, Дэй, — думаю, будет лучше, если я продолжу называть вас вымышленным именем, — мне не ясен один момент эта табличка сама по себе должна иметь особое значение для О’Кива, если он убил или толкнул другого на убийство сэра Уолтера, чтобы завладеть ею. Я бы хотел больше знать о ней.

Я улыбнулся, но покачал головой.

— Здесь я ничем не могу помочь вам, сэр. Это не моя тайна. Табличка действительно обладает большой ценностью. Именно она послужила мотивом для убийства сэра Уолтера, но могу заверить вас, что, узнав секрет таблички, вы ни на шаг не продвинетесь в расследовании.

— Эти археологи — странные люди, — моргнул он своими голубыми глазами. — Они иногда считают законы египетского правительства, охраняющие богатства своей страны, чересчур обременительными. Если до меня дойдут сведения, что сэр Уолтер или его друзья замышляли проведение незаконных раскопок, я, естественно, буду вынужден сообщить об этом соответствующим властям. Сейчас, однако, я не стану настаивать. Мое дело — расследование убийств и, в первую очередь, — уничтожение торговли наркотиками, с чем связано большинство преступлений в Египте. Я давно интересовался Гамалем, но у меня не было против него ничего определенного. Безусловно, люди, напавшие на вас прошлой ночью, — мелкая рыбешка, хотя мы постараемся надолго упрятать их за решетку. Но ваши усилия обратили мое внимание на принцессу Уну и Закри-бея, и в этом ваша заслуга. Принцесса — весьма экзотическое создание, и мне не приходило в голову, что ее могут занимать не только любовные дела, а за Закри-беем — пусть неблагонадежным человеком и интриганом — также не было замечено ничего подозрительного. У обоих — масса высокопоставленных друзей, но теперь я смогу наблюдать за их действиями, и рано или поздно мы доберемся до них.

— Насколько могущественен Закри-бей? — спросил я.

— Весьма могущественен.

— Сможет ли он вытолкать меня из Египта?

— Не думаю, что следует беспокоиться по этому поводу. В этой стране люди пытаются нажимать на разного рода пружины, и весьма часто им что-то удается. Но я так долго служил египетскому правительству, что, думаю, приобрел достаточное доверие. Если я лично поручусь за вас, то нужны будут очень веские доводы, чтобы добиться отмены разрешения на ваше пребывание здесь.

— Вы очень добры, сэр, — произнес я.

— Вовсе нет. Я, естественно, ожидаю, что в дальнейшем вы воздержитесь от неосмотрительных поступков. Ликвидация торговли наркотиками дело всей моей жизни, а вы помогли мне выйти на Гамаля, поэтому я обязан вам.

— Я постараюсь не разочаровать вас, — улыбнулся я в ответ. — А теперь, раз вы так откровенны, скажите, пожалуйста как вам удалось так быстро напасть на мой след после неудачи александрийской полиции?

Он вновь улыбнулся.

— У них было мало времени. Мы вступили в игру позже, и для нас уже было очевидно, что вы находитесь в дружеских отношениях с Бельвилями, не верящими в вашу причастность к убийству. Поэтому легко было предположить, что рано или поздно вы постараетесь связаться с ними. Мы встретили их на станции и следовали за ними до «Семирамиды». Затем последовал звонок от Сильвии Шэйн, видевшей вас около отеля «Meна Хаус» Впоследствии она это отрицала, но я чувствовал фальшь и когда мне сообщили что поздно ночью она появилась в «Семирамиде» у Бельвилей в компании молодого человека, я был почти уверен, что нашел вас. Но мне хотелось выяснить цель вашего визита в Каир, поскольку, будь вы убийцей, вам следовало бы пытаться бежать из Египта через один из портов. Все последующее время, пока вы спали в своем пансионе и шли к Гамалю, мы следили за вами. Когда вы вышли от него с пакетом, и ваши пятки засверкали по улице Мухаммеда Али, я приказал направить в Город Мертвых специальный отряд полиции, как только узнал, что вы отправились туда. Мне жаль, что вас чуть было не зарезали, но иначе мы не могли бы арестовать тех четверых.

— Замечательно, — уныло усмехнулся я, — а я-то льстил себе, что все это время водил вас за нос.

— Что вы намерены теперь делать? — спросил он.

— С вашего разрешения, сэр, я бы вернул себе прежнее обличье и поселился в «Шефферде». Мне бы хотелось также позвонить Бельвилям — они наверняка беспокоятся.

— Конечно, позвоните. Но, полагаю, Сильвия Шэйн уже сказала им, где вы находитесь. Чтобы ваши друзья не волновались, я сегодня утром звонил Сильвии и сообщил, что вы в целости и сохранности доставлены к нам.

— Так вы знаете ее?

— О да, я давно знаком с ней. Она лучше всех девушек в Каире играет в теннис и прекрасно танцует. — Он опять моргнул голубыми глазами. — Сильвия очень мила, не так ли?

— Очень. Но мы с ней встретились при весьма непростых обстоятельствах, — осторожно парировал я.

— Не вините ее за то, что она заставляла вас придти ко мне. Она не могла рассчитывать на помощь незнакомого человека с неизвестным прошлым.

— Ни в коей мере, сэр; и я никогда не пытался бы разубедить ее, не будь у меня счетов с О’Кивом.

— Что ж, есть шанс, что вам удастся свести их. Я поищу в наших картотеках, но уверен, что он там не фигурирует, по крайней мере, под этим именем. Конечно, можно установить слежку, и, если удастся каким-то образом нащупать его связи с Гамалем, возбудить против него дело. Но вряд ли что из этого выйдет. Сейчас я не могу заниматься О’Кивом. Нет ли у вас других сведений, могущих привести к нему?

— Боюсь, что нет, — признался я. — Но он оказался в Египте явно не для поправки здоровья; Бельвили через день — два двинутся в Луксор, и я надеюсь, что он тоже объявится там.

— Ну, хорошо. — Эссекс-паша встал. — Если вы обнаружите что-то важное, немедленно дайте мне знать. И не забывайте: закон сильнее вас. Используйте его, чтобы посадить этих негодяев в тюрьму. Удачи вам. — Он протянул мне руку и добавил: — После обеда занесите паспорт, я поставлю визу.

Я от всего сердца поблагодарил его за доброту и все, для меня сделанное. Выходя из кабинета, я чувствовал себя совершенно другим человеком, и дело не только в том, что вновь обрел свободу, — в первый раз я целиком и полностью рассказал о трагическом завершении своей карьеры дипломата, и невозможно описать мою радость, когда Эссекс-паша поверил мне и дал понять, что я могу рассчитывать на него как на друга.

Затем я позвонил Сильвии и Бельвилям, но никого не застал. Я попросил оставить для них сообщение, что сегодня, в половине второго, жду их на ланч в «Шефферде». После этого вернулся в пансион, переоделся в свою собственную одежду и отправился в «Шефферд». Мое тело ныло от синяков после ночной схватки, но полчаса в горячей ванне сделали меня намного бодрее.

Я устроился за столиком на террасе, и в четверть второго появились Гарри и Кларисса. Утром Сильвия сказала им, что я в полицейском управлении и со мной все в порядке, поэтому они отправились на прогулку по городу.

Мне потребовалось не менее получаса, чтобы рассказать о моих злоключениях и о неожиданно счастливом финале, а Сильвия все еще не появлялась. Взглянув на часы, Гарри воскликнул:

— Хотел бы я знать, что с ней случилось? Похоже, она не торопится, не правда ли?

Кларисса расхохоталась.

— Дурачок! Она прихорашивается, готовясь к встрече с героем. Ей нельзя спешить.

И я предложил всем еще выпить.

Вскоре к нам подошел швейцар и передал только что полученное по телефону сообщение для меня. Мисс Шэйн, гласило оно, очень просит извинить ее за то, что не может присутствовать на ланче, ей пришлось срочно явиться в полицию.

Мы решили, что Эссекс-паша захотел проверить мои показания и допросить ее. Мы были разочарованы, но нам ничего не оставалось, как примириться с этим.

Наконец, Гарри заявил, что уже четыре часа, Сильвия вот-вот должна вернуться, и нам лучше прогуляться до «Континенталя».

Оба отеля расположены на одной улице, неподалеку друг от друга, и через несколько минут мы уже сидели на террасе «Континенталя», заказав чай, поскольку Сильвия еще не вернулась.

Стрелки часов показывали почти пять, когда мы впервые ощутили смутное беспокойство. Что она могла делать в полиции три с половиной часа? Я предположил, что мне неверно передали сообщение, и попросил дежурного в вестибюле повторить его.

Но все было передано слово в слово, и дежурный хорошо помнил, что произошло. По его словам, в половине второго в отель вошел офицер полиции и спросил Сильвию. Она спустилась в вестибюль, и они о чем-то недолго говорили. Затем она оставила для меня сообщение и уехала с бимбаши. В этом не было ничего странного, озадачивало только ее длительное отсутствие. После короткого колебания я решил позвонить в полицию и узнать, там ли она сейчас.

Мне удалось связаться с самим Эссекс-пашой, но, к моему удивлению, ему не было известно о визите полиции к Сильвии. Он сказал, что не посылал за ней, обещал навести справки и перезвонить.

Когда я вновь услышал по телефону его голос, он звучал столь же озабоченно, как и мой собственный.

— У нас никто ничего не знает об этом, — торопливо произнес он. — Оставайтесь на месте. Я скоро буду.

Через пятнадцать минут он присоединился к нам. Спокойно, но необычайно быстро он взял ситуацию в свои руки, вызвал управляющего, и мы поднялись в комнату Сильвии.

В ней царил хаос, словно после смерча. Шкафы и чемоданы были взломаны и брошены открытыми, матрасы распороты по всей длине, ковер сдвинут в сторону, а часть досок пола оторвана. Повсюду в беспорядке валялись одежда и вещи Сильвии.

Я сразу понял: Сильвию выманили из комнаты, чтобы люди О’Кива могли сделать обыск в надежде обнаружить вторую половину таблички.

— Что они искали? — резко спросил меня Эссекс-паша.

— Другую половину таблички, о которой я говорил вам утром, — сразу же ответил я.

— Но здесь ее не было, — вмешался Гарри. — Сильвия вчера сказала мне, что табличка хранится в сейфе ее банка.

— А как насчет перевода? — спросил я. — Она сделала его?

— Да. Прошлой ночью она дала мне прочитать примерный перевод всего текста. Он сейчас у меня.

Эссекс-паша послал за дежурным по этажу и горничной. Они видели, как двое арабов выходили из комнаты Сильвии в половине третьего.

Из кабинета управляющего Эссекс-паша по телефону отдал приказ объявить немедленный розыск троих мужчин и Сильвии, сообщив их приметы. Затем мрачно подытожил:

— Боюсь, это все, что мы можем сейчас сделать. Но меня удивляет, зачем ее надо было похищать. Куда проще было бы перетрясти комнату, когда она отсутствует несколько часов кряду.

— Думаю, я могу сказать вам, — мрачно ответил я. — Они, вероятно, понимали, что найти здесь табличку или ее перевод шансов мало. И, на случай, если налет окажется безрезультатным, похитили девушку, надеясь силой заставить подписать письмо, позволяющее забрать табличку из банка.

Он одобрительно взглянул на меня и обратился к управляющему:

— Вам известен банк мисс Шэйн?

— Да, ваше превосходительство. Мисс Шэйн уже много месяцев проживает у нас, и чеки от нее приходят из Англо-Египетского банка.

— Свяжите меня с его управляющим. Если он ушел домой, позвоните домой.

Несколько мгновений мы ожидали, пока разыщут управляющего банком. Эссекс-паша сказал, что Сильвия Шэйн, по его предположению, попала в руки мошенников. Если кто-нибудь появится в банке с любым документом за подписью Сильвии Шэйн, его следует под благовидным предлогом задержать и немедленно сообщить в полицию.

— Что ж, здесь мы им закрыли дорогу, — сказал он, повесив трубку. — Я брошу на поиски все имеющиеся силы, но самое печальное, что нет ни единого намека, куда эти бандиты могли увезти бедную девушку.

— Боюсь, что я догадываюсь, — дрогнувшим голосом произнес я. — Слышали ли вы когда-нибудь о борделе под названием «Дом Ангелов»?

— «Дом ангелов?» — повторил он. — Да. Кое-что слышал. В докладах моих людей иногда встречались упоминания о нем. Где это?

— В Исмаилии, — ответил я.

Я вкратце передал мою беседу с Уной, упомянув о ее предложении посетить это заведение.

— Почему вы считаете, что Сильвию забрали именно туда? — спросил он.

— Ну-у, — нерешительно начал я. — Сильвия хороша собой, не так ли? А это не просто бордель, а пересылочный пункт, откуда азиатских красавиц отправляют в средиземноморские порты, а белых женщин — на Восток. И надо взглянуть в лицо фактам: если они заставят Сильвию подписать письмо в банк, то уже не отпустят ее, а попробуют превратить в проститутку.

Он кивнул.

— Боюсь это так

— Но это ужасно! — воскликнула Кларисса. — Мы должны помешать им! Непременно должны.

Но Эссекс-паша уже по телефону требовал соединить его с полицейским управлением в Исмаилии.

— Что еще мы можем сделать? — спросил я, когда он повесил трубку.

— Боюсь, пока ничего, — медленно проговорил он. — Сейчас в розыске участвуют все полицейские Египта, и нам остается ждать сообщений. Едва ли она добровольно позволила увезти себя из Каира, — машину, скорее всего, загнали в укромное место и Сильвии, чтобы утихомирить ее, сделали укол наркотика. Они торопились и, вероятно, положили ее на заднее сиденье, будто спящую. Тогда на одном из полицейских постов при выезде из города ее заметят.

— Неужели мы будем сидеть здесь сложа руки?! — вскричала Кларисса. — Давайте, по крайней мере, поедем в Исмаилию.

— Но ведь нет подтверждения, что ее отвезли именно туда, — сказал я. — Это всего лишь предположение.

— Оно весьма логично, — произнес Гарри. — Мне бы не хотелось сгущать краски, но я сомневаюсь, что они когда-либо отпустят ее. Они не захотят рисковать и постараются избавиться от столь нежелательного свидетеля.

— Согласен, — кивнул Эссекс-паша.

— Тогда я еду в Исмаилию, — заявила Кларисса.

— Вы же не полиция, — заметил я.

— Нет но, когда бедная девочка будет спасена, я смогу ей помочь, — не раздумывая, ответила Кларисса. — После таких переживаний ей потребуется забота женщины.

— Отлично, — согласился я и повернулся к Эссекс-паше. — Думаю, сэр, вы не станете возражать, если мы отправимся в Исмаилию?

— Миссис Бельвиль высказала здравую мысль. Поезжайте через Суэц. Я позвоню в местную полицию и попрошу их сообщить вам новости, если они к тому времени появятся.

Я поблагодарил его и спросил управляющего отелем, где можно достать машину и хорошего водителя.

— Мистер Дэй, — сказал он. — Вы можете воспользоваться моей машиной, у меня первоклассный шофер.

Управляющий проводил нас до террасы, где мы увидели Амина и Мустафу. Прошло не более получаса, как стало известно об исчезновении Сильвии, но новости среди местных слуг распространяются быстро, и они оба явились предложить свою помощь. Бедный Мустафа выглядел ужасно. Он обожал свою юную госпожу и теперь все время бессвязно повторял, чтобы ему позволили добраться до злодеев, похитивших ее. Узнав, что нам предоставлен большой «бьюик», в который, помимо водителя, помещается еще пять человек, мы решили взять с собой обоих драгоманов.

Дорога к Суэцу идет через Гелиополис — еще один пригород Каира, правда, не столь фешенебельный, как Гезира или район вдоль дороги на Гизу.

Затем мы помчались по прямой ровной трассе, ведущей в пустыню. Окружающий пейзаж разительно отличался от плодородной равнины Дельты. Куда ни кинь взор, не было видно ни единого дерева, дома или животного. Здесь даже трава не росла, и перед нами разворачивалась только лента дороги, помеченная по обеим сторонам большими круглыми бочками из-под керосина, наполненными песком и выкрашенными в белый цвет, хорошо заметный ночью в свете фар.

Вокруг простиралась плоская желтая равнина, кое-где на горизонте нарушаемая очертаниями холмов. Впервые попавший сюда путешественник мог бы ожидать увидеть море песка, но тут расстилалось море камней, цвет которых менялся от золотого до темно-коричневого. Когда-то здесь было морское дно, и темные участки соответствовали скоплениям кремниевой гальки на наветренных склонах холмов, в то время как сдутый оттуда песок образовывал длинные желтовато-золотистые полосы с подветренной стороны или в неглубоких впадинах.

Гарри и Кларисса впервые оказались в пустыне, и оба соглашались, что, несмотря на всю ее безжизненность, в ней было странное очарование, хотя каждая новая открывающаяся панорама повторяет предыдущую, и за сотни миль не обнаружишь ни малейшего различия в сменяющих друг друга пятнах темноватой кремнистой гальки и желтого песчаника.

На всех восьмидесяти милях лишь в одном месте жили люди где-то на полпути между Каиром и Суэцом. Уже темнело, на низкой гряде смутно виднелись очертания огромных, беспорядочно расположенных зданий, окруженных высокой стеной на манер крепости. Амин сказал, что это старый коптский монастырь.

Затем сгустилась тьма, но мы не сбавляли скорости, и лучи наших фар высвечивали керосиновые бочки, не будь которых, пришлось бы плестись черепашьим шагом из боязни съехать с шоссе.

Без четверти девять мы остановились возле полицейского поста на въезде в Суэц. Там нас ждал английский офицер в египетской полицейской форме. Он представился как майор Лонгдон и сказал, что Эссекс-паша звонил ему и велел приготовить для нас комнаты в отеле «Миза». Мы сразу же спросили его о Сильвии, но, к сожалению, никаких новостей не поступало, хотя полиция проверила все машины, прибывшие в Суэц из Каира или направлявшиеся в Исмаилию.

Казалось, я ошибся в своем предположении относительно «Дома ангелов», и мы зря оставили Каир, тем более, что полиции Исмаилии до сих пор не удалось обнаружить бордель.

Раньше мне не доводилось бывать в Суэце, — одном из немногих городов Африки, известных каждому школьнику, — и я ожидал увидеть довольно крупное поселение. Но он оказался чуть больше разросшейся деревни, а своей известностью обязан названию канала.

Как сообщил нам Лонгдон, пассажиры редко сходят с корабля в Суэце. Девяносто девять процентов из них предпочитают высаживаться в Порт-Саиде, поэтому отели здесь маленькие и провинциальные. До недавнего времени старый отель «Бель Эйр» был единственным местом, где путешественники из Европы могли провести ночь. Лонгдон решил поселить нас в «Мизе», считая, как он выразился, что новые кровати мягче старых, однако пообедать предложил в «Бель Эйр», где хозяйкой была француженка, и кухня считалась лучшей в Суэце.

В «Бель Эйр» еда была превосходна и сделала бы честь любому отелю какого-нибудь небольшого французского городка. Но сам обед прошел очень уныло, поскольку мысли всех неизбежно возвращались к бедной Сильвии.

Моя догадка насчет Исмаилии не подтверждалась пока ничем, но я чувствовал, что она верна, тревожило лишь то, что полиция до сих пор затруднялась определить местонахождение этого «Дома Ангелов». Если Сильвия там, только незамедлительные действия могут спасти ее.

Я не очень много знал об организованной проституции, но мне было известно, что первым делом у строптивой жертвы ломают волю к сопротивлению. Как правило, ее сначала достаточно сильно избивают, чтобы она была просто не в состоянии совершить побег. Затем самый дюжий мерзавец насилует ее, это, естественно, приводит жертву в такое отчаяние, что она на долгое время теряет способность даже помышлять о бегстве. Затем обычно ее несколько дней держат на голодном пайке, систематически избивая и насилуя, пока, наконец, воля жертвы не ослабеет настолько, что она соглашается принимать клиентов. Тогда ежедневные побои и изнасилования прекращаются, существенно улучшаются питание и условия содержания.

Не было надежды даже на то, что Сильвию оставят в Исмаилии на несколько дней. Они, естественно, постараются поскорее вывезти ее из Египта и на другой день или, самое позднее, ночью накачают наркотиком, скрытно погрузят на борт местного суденышка и по каналу переправят в один из портов Красного моря, где тайком продадут в гарем какого-нибудь богатого шейха, и ее следы потеряются на долгие годы, а может быть, навсегда.

Эту пугающую мысль я старался выбросить из головы, но никак не мог забыть, что подобная судьба постигает ежегодно десятки тысяч молодых женщин, и, если Закри-бей решил избавиться от Сильвии именно таким образом, с ней обойдутся ничуть не лучше, чем с другими.

Пока мы пытались осилить крем со сливками, Лонгдона вызвали к телефону. Вернувшись, он сказал, что разговаривал с Эссекс-пашой. Все еще не удалось обнаружить никаких следов, определенно указывающих на Сильвию. Однако полиция Каирского аэропорта сообщила, что в начале четвертого в Александрию вылетел частный самолет с двумя мужчинами и тремя женщинами на борту. Женщины были одеты в арабские одежды и чадру. Две из них поддерживали третью, которую, по их словам, отправляли домой после серьезной операции. Поскольку самолет не покидал страну, и никаких паспортных формальностей не требовалось, ею никто не заинтересовался. Этой женщиной вполне могла оказаться Сильвия, под воздействием наркотиков не способная ни говорить, ни даже позвать на помощь.

Новость была далеко не воодушевляющей. Если это на самом деле была Сильвия, то самолет мог улететь прямиком в сторону портов Красного моря, и шансы вызволить ее оттуда равнялись практически нулю. Я не высказал этого вслух но считал, что в таком случае смерть могла бы оказаться для нее предпочтительнее.

Однако через двадцать минут, когда мы пили кофе, поступили новости получше. Начальник полиции Исмаилии сообщил, что удалось, по-видимому, найти «Дом ангелов», но он ждет окончательных подтверждений, прежде чем отдать распоряжение об облаве, и мы немедленно отправились туда, чтобы успеть к ее началу.

Через двадцать миль дорога от Суэца сворачивает в сторону и идет по берегам сначала Малого Горького, а затем Большого Горького озера, через которые проложен канал. Мы выжимали все, что могли, на длинных, ровных участках дороги, но достигли Исмаилии лишь к половине двенадцатого. Въехав в город, Лонгдон сразу же направился к французскому клубу, где нам должны были сообщить последние новости.

Когда мы вышли из машины, Лонгдона приветствовал начальник полиции собственной персоной. Это был рыжеволосый человек с усиками, и Лонгдон представил его как майора Хэнбари.

Майор сказал, что выбрал французский клуб, поскольку здесь удобнее, чем в его кабинете, ждать завершения облавы, намеченной на одиннадцать сорок. Он провел нас в клуб и усадил за маленький столик в просторном, весело выглядевшем баре, с разрисованными полушутливыми схемами окрестностей стенами. В баре было почти пусто, и майор Хэнбари, не откладывая, изложил результаты расследования.

До сегодняшнего вечера никто из его людей даже не слышал о «Доме ангелов», но им вполне могла оказаться резиденция богатого торговца Сулимана Тауфика — отдельно стоящий дом на северной окраине города. Со времени звонка в Суэц ему удалось выследить в городе двух арабских слуг Тауфика и допросить их. После определенного давления они рассказали, что туда привозят, преимущественно по ночам, молодых женщин различных национальностей, которые гостят там день или два, а затем бесследно исчезают.

Он счел эту информацию достаточной для выдачи ордера на обыск, и его младшие офицеры последний час стягивали все наличные силы, чтобы окружить дом.

Он допил коктейль и сказал, что ему пора.

— Если позволите, мне бы очень хотелось отправиться с вами, — сказал я. — Может возникнуть потасовка, и лишние руки никогда не помешают. В любом случае вам потребуется человек способный опознать мисс Шэйн, если она там.

— И я тоже пошел бы с вами, — немедленно добавил Гарри.

— Насчет вас у меня нет возражений, — согласился майор, — но как быть с миссис Бельвиль? Боюсь, нам не стоит впутывать ее в это дело.

Кларисса покорно вздохнула.

— Не беспокойтесь, я останусь одна. Только, ради Бога, будьте осторожны. Не дайте себя подстрелить.

Хэнбари улыбнулся.

— Не волнуйтесь, миссис Бельвиль. Я участвовал в облавах такого рода, и у нас достаточно людей, чтобы справиться с любыми головорезами, засевшими в доме Тауфика.

Попрощавшись с Клариссой, мы сели в поджидавшие нас машины и отправились в путь, взяв с собой Амина и Мустафу. Исмаилия — небольшой городок, и мы быстро добрались до ее северной окраины. Мы остановились в нескольких сотнях ярдов от скрытого деревьями поместья, окруженного длинной стеной.

Хэнбари доложили, что все окружено, и по его свистку люди готовы атаковать дом. Он дал десять минут на приготовление к штурму, а затем, в сопровождении сержанта и шести арабских полицейских, мы неслышно направились в сторону ворот. На полпути майор приказал сержанту и одному из полицейских отделиться от нашей группы, перелезть через стену справа от ворот и открыть их, если привратник откажется сделать это. Как только они исчезли за стеной, мы прошли к огромным, массивным воротам и громко постучали.

Секунду или две никто не отвечал, затем открылось зарешеченное окошечко, и оттуда на нас взглянула пара черных глаз.

— Что вам угодно? — спросил по-арабски голос.

— Увидеть Сулимана Тауфик-бея, — ответил Хэнбари.

— Его нет дома, — ответил бавваб.

— Тогда я хочу видеть управляющего.

— В такой час все спят, — был грубый ответ.

— Неважно, впустите меня, — рявкнул Хэнбари и, вытащив револьвер, неожиданно просунул его между прутьями решетки, так что мушка оказалась всего в дюйме от носа бавваба. — Не двигайся. Я офицер полиции, и обвиню тебя в сопротивлении если пошевелишься.

Глаза слуги расширились от страха, он даже не попытался закрыть окошечко, уставившись на дуло револьвера.

— Хусейн! — позвал Хэнбари. — Ты здесь?

— Хадра, эфенди! — раздался в ответ резкий голос сержанта.

— Хватай этого человека и открывай ворота, — вновь произнес Хэнбари.

За воротами послышался шум борьбы, затем звук отодвигаемых тяжелых деревянных задвижек, и одна створка массивных ворот распахнулась.

Держа наготове пистолеты, мы устремились по длинной, об саженной пальмами аллее, ведущей к главному входу. Было тихо, но в некоторых окнах верхнего этажа горел свет. Хэнбари шепотом приказал нам встать по обе стороны входной двери, в тени. Затем подошел к двери и позвонил.

Где-то в глубине дома гулко звякнуло, и после, казалось, бесконечного ожидания послышалось шарканье ног за дверью. Она чуть приоткрылась, и слуга-араб подозрительно выглянул в щель.

Последовала краткая приглушенная беседа на арабском, и я смог уловить слова «твой хозяин» и «ордер на обыск». Слуга попытался захлопнуть дверь, но Хэнбари успел просунуть в щель ногу, и в следующую секунду тишину ночи прорезал его громкий свисток, а сам он всем телом навалился на дверь.

Мы бросились ему на помощь. Дверь внезапно поддалась, и Хэнбари растянулся на полу, а Лонгдон и один из полицейских рухнули ему на спину. Слуга ухватился за рычаг на стене повернул его, и далеко в доме раздался пронзительно-резкий сигнал тревоги.

Хэнбари был уже на ногах, но слуга бежал по коридору, крича изо всех сил и игнорируя приказы остановиться.

Мы ворвались в узкий вестибюль. Хэнбари и двое его людей погнались за убегавшим слугой, Лонгдон и сержант рванулись в комнату направо, где горел тусклый свет, я бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, а за мной по пятам следовал Гарри.

Поднявшись до поворота, я увидел на верхней площадке спешивших нам навстречу людей. Один из них поднял пистолет и выстрелил. Пуля просвистела у моей щеки и вошла в стену.

Я выстрелил в ответ, и в ту же секунду все погрузилось во тьму.

Следующие мгновения были самыми ужасными в моей жизни. Прошлой ночью я не успел по-настоящему испугаться, настолько внезапно Юсуф и его головорезы напали на меня. Хотя там все тоже происходило в темноте, я различал их фигуры, к тому же вооружены они были только ножами, и я не опасался, что в меня неожиданно выстрелят.

Сейчас дело обстояло иначе. У меня не было ни малейшего прикрытия, и они вряд ли промахнутся, выстрелив туда, где видели меня перед тем, как погас свет. Нельзя было отступить: Гарри и кто-то из полицейских загораживали нижний пролет лестницы, и при малейшем звуке на меня обрушился бы град пуль. Темнота мешала мне куда больше, чем нашим противникам. Они могли скрыться, не выдавая себя, и не стреляли, скорее всего, из боязни, что вспышки выстрелов раскроют их местоположение.

Секунду я тешил себя иллюзией, что люди на площадке воспользуются темнотой для отступления. Но скоро понял, что на это надеяться нечего. Всего лишь мельком увидев их я прикинул, что на площадке находилось человек пять — шесть, и отступить бесшумно они просто не смогли бы. Они собрались там и ждали, пока я пошевелюсь, чтобы разорвать мое тело выстрелами.

Будь я, что называется, «настоящим мужчиной», то рванулся бы вверх по ступенькам, стреляя направо и налево, но я просто не мог заставить себя сделать это — возникшая в воображении картина раздробленных костей и кровоточащих ран буквально парализовала меня.

Внезапно я сообразил, что лежа можно избежать хотя бы некоторых пуль. Гарри частично прикрыт поворотом лестницы и первый залп вряд ли заденет его. С бесконечной осторожностью я нагнулся и нащупал верхнюю ступеньку. Затем, сгибая колени, уперся ими в ступеньку пониже. Наконец, повернув голову вбок, начал опускать ее, пока не коснулся щекой ковровой дорожки. Конечно, это была позиция страуса, но я не собираюсь оправдываться — я на самом деле буквально взмок от страха.

Замедлившиеся было события ускорил Лонгдон, его голос резко прозвучал внизу в вестибюле:

— Эй, там, вперед! Чего вы ждете?! Наверх!

Стиснув зубы, я не пошевелился, лишь сильнее сжал рукоятку пистолета.

С нижнего пролета лестницы донеслись приглушенные голоса, затем один из полицейских подался чуть вперед, к Гарри, и, вытянув руку над перилами, вслепую выстрелил вверх, в сторону площадки. Выстрел прогремел над самой моей головой.

«Вон! Вон!» — услышал я крик Гарри, потонувший в грохоте пальбы. Враг открыл огонь, целясь на вспышку, и это спасло меня.

Со стонущим звуком расщепился поручень перил, пули забарабанили в штукатурку позади меня, и в ноздри ударил сильный запах пороха. Инстинкт подсказывал, что пора действовать, и я рванулся вверх по ступенькам, яростно стреляя в пульсирующую вспышками темноту на площадке.

Я до сих пор не знаю, как уцелел. Впереди раздался крик человека, в которого попала моя пуля, а сзади — хриплое проклятие раненого полицейского. Но я был уже на площадке, в гуще схватки.

Один из них замахнулся кулаком с зажатым в нем пистолетом, но удар пришелся в плечо, отшвырнув меня в сторону. Я повернулся и выстрелил в него в упор. Мгновение спустя выстрелил кто-то еще, и вспышка осветила искаженное лицо моей жертвы.

Некоторое время стрельба велась столь интенсивно, что в ее вспышках вполне различались детали окружающей обстановки и люди. Теперь на площадке нас сражалось не менее дюжины, но мой взгляд упал на человека, выстрелившего в нашу сторону с нижней ступеньки лестницы. Лишь мгновение я смотрел на него, но нельзя было не узнать эти острые, словно высеченные из гранита, черты лица. Это был О’Кив.

Мне даже не приходило в голову, что он может оказаться в «Доме ангелов», и, увидев его здесь, в ловушке, я почувствовал, что мое сердце от возбуждения готово было выпрыгнуть из груди. Я очертя голову бросился в толпу сражающихся и, прокладывая себе дорогу к человеку, которого так ненавидел, сильным ударом сбил с ног огромного араба.

В этой суматохе сохранял спокойствие лишь О’Кив, стоявший на ступеньке лестницы и тщательно выбиравший цель, когда очередная вспышка выстрела позволяла ему видеть происходящее.

Наконец я смог пробраться сквозь сыплющую проклятиями массу, чудом не получив ни одного серьезного повреждения, если не считать раздувшегося от удара до размеров картофелины правого уха. Я поднял пистолет, тщательно прицелился туда, где в последний раз заметил фигуру О’Кива, и стал ждать следующей вспышки.

Раздался выстрел О’Кива, прекрасно высветивший его. Я нажал курок, но в царящем вокруг гвалте даже не услышал щелчка. Я нажал еще и еще и лишь затем понял, что магазин пуст.

Лихорадочно выкинув пустую обойму, я вставил полную, но при новой вспышке увидел, что О’Кив исчез. И рванулся за ним к лестнице.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, я услышал звук его торопливых шагов. В этот самый момент загорелся свет; очевидно, Хэнбари удалось найти выключатель. Свет на мгновение ослепил меня, а затем я увидел О’Кива впереди, в дальнем конце узкого, длинного коридора. Я вскинул пистолет и выстрелил.

На секунду мне показалось, что я попал: О’Кив остановился как вкопанный. Но в следующий момент он резко повернулся и выстрелил в меня. Мы оба были хорошими стрелками, но, вероятно, сказалось напряжение схватки, и его пуля тоже прошла мимо цели, прожужжав у меня над ухом.

Прежде чем я успел выстрелить еще раз, О’Кив нырнул в ближайшую дверь и с лязгом захлопнул ее. Я подскочил к ней и изо всех сил ударил, пытаясь выбить, но сразу понял, что О’Кив ускользнул: дверь оказалась стальной.

Я рванулся назад по коридору, но, к удивлению и ярости, обнаружил выходящую на лестницу дверь запертой. Это была точно такая же стальная дверь, и, видимо, обе они управлялись электрическим приводом. О’Кив, должно быть, нажал кнопку, закрывавшую их одновременно, и запер меня на верхнем этаже дома.

Прошло не более минуты, как я оказался здесь. Я едва успел перевести дыхание и еще кипел от ярости, как вдруг донесся глухой взрыв, от которого все здание заходило ходуном. Похоже, где-то на нижнем этаже взорвали бомбу, но стальные двери обладали хорошей звукоизоляцией, и, сколько я ни вслушивался, ничего больше не услышал.

Я стоял в нерешительности, размышляя, что же теперь предпринять, как вдруг несколько выходящих в коридор дверей — а их было по пять или шесть с каждой стороны — одна за другой приоткрылись и опять поспешно закрылись. В ближайшей я успел заметить мелькнувшее лицо негритянки, с ужасом взглянувшей на меня, прежде чем захлопнуть дверь.

В этих комнатах, очевидно, и содержались «ангелочки» перед отправкой кто на Запад, кто на Восток. Если Сильвия находилась в этом доме, ее следовало искать здесь.

В два шага я достиг ближайшей двери, и изо всех сил ударил ногой по замку. Раздался звук раскалываемого дерева, дверь распахнулась, но негритянки нигде не было.

Комната была довольно хорошо обставлена. В углу я заметил пару чемоданов, а на кресле — аккуратно сложенную одежду и нижнее белье; одеяло с кровати съехало на пол, видимо, когда началась схватка, девушка спала.

Я предположил было, что негритянка со страху выпрыгнула в окно, но, заглянув под кровать, обнаружил ее там.

Сунув руку под кровать, я попробовал вытащить ее оттуда. Она сопротивлялась, как тигрица, и успела больно укусить меня, прежде чем удалось извлечь ее из-под кровати и поставить на ноги.

Обращаясь к ней то по-арабски, то по-французски, я тщетно пытался выудить из нее что-либо насчет Сильвии — она лишь бормотала что-то неразборчивое на своем варварском языке. Мне пришлось оставить ее и толкнуть дверь напротив.

В этой комнате, обставленной точно так же, на кровати сидела белая девушка — довольно милое создание лет двадцати.

Девушка молча курила сигарету, сохраняя полное самообладание. Вдруг она спросила по-французски:

— Что за шум, cheri? У них драка с пьяницами?

Было ясно, что, несмотря на юный возраст, она, как и большинство белых девушек, отправляемых на Восток, не новичок в своем деле.

— Я из полиции, — сразу сказал я. — Облава. Известно ли вам что-нибудь о белокурой англичанке, доставленной сюда сегодня?

В ответ она грязно выругалась, затем безразлично пожала плечами и улыбнулась. Вероятно, она хорошо знала, что, в худшем случае, ей грозил лишь небольшой срок тюрьмы.

Я пропустил ругань мимо ушей и повторил:

— Известно ли вам что-нибудь о белокурой англичанке, которую доставили сюда сегодня? Если известно, я могу попросить полицию помягче обойтись с вами.

Она покачала головой.

— Mais non. Это очень странное заведение. Девушкам здесь не позволяют видеться друг с другом, и мы остаемся тут всего лишь на одну — две ночи.

— Спасибо, — кивнул я и вышел из комнаты, оставив девушку в покое.

В коридоре раздавался стук со стороны стальной двери, выходящей на лестницу, но я ничем не мог помочь и надеялся лишь, что ее попытаются взломать не мешкая. Взглянув на оставшиеся запертыми двери, я начал во все горло звать Сильвию по имени, но все мои старания были напрасны, и мне ничего не осталось, как начать самому взламывать двери.

Я прошел в дальний конец коридора и выбил крайнюю дверь. В комнате за ней я увидел прелестную маленькую китаянку, хрупкую, как дрезденский фарфор. Она казалась спокойной, но волнение выдал злобный выкрик на ломаном английском:

— Уходи! Мадам говорит, тут незя. Уходи вон!

— Прошу прощения, — улыбнулся я, — но я ищу англичанку, которую привезли сегодня. Вы знаете что-нибудь о ней?

Маленькая китаянка покачала головой.

— Моя не вид ей. Скази мадам. Она, верно, знайт.

Я выскочил из ее комнаты и атаковал дверь напротив.

К моему удивлению, с первой попытки она не поддалась, и, осмотрев ее, я обнаружил, что сделана она из более крепкого дерева и запиралась на два замка.

Я отступил назад и с разбегу ударил ступней, целясь в замки. Несмотря на громкий треск, они все же не поддались, и мне пришлось разбегаться еще дважды, прежде чем дверь открылась.

Комната была погружена во тьму. Я встал в дверном проеме и нашарил на стене выключатель.

Вспыхнул свет, и моему взору предстала абсолютно голая комната, без всякой мебели — лишь потертый ковер на полу и толстая решетка на окне.

В углу, на спине, плашмя лежала Сильвия, и на ней не было ни клочка одежды. В Каире я часто восхищался ее фигурой — она была высокой, длинноногой девушкой, грациозной от природы, — но сейчас в ее наготе не было ничего привлекательного. Она лежала в неестественной позе, одна рука была вывернута за спину, а другая безжизненно упала поперек тела, прикрывая живот. Ее голова касалась стены, так что подбородок упирался в грудь, а спутанные серебристые волосы закрывали лицо. На бедре темнел огромный фиолетово-красный синяк, а на правом плече — сгустки запекшейся крови.

Я оцепенел от одной мысли, что опоздал и сейчас смотрю лишь на ее брошенный сюда труп. Но, когда я сделал шаг в ее сторону, она застонала и перевернулась.

Я мгновенно оказался рядом и, поддерживая одной рукой ее голову, другой лихорадочно пытался вытащить из кармана фляжку с бренди.

Когда мне удалось влить ей в рот немного жидкости, она опять застонала, кашлянула, и ее смертельно-бледные щеки порозовели.

Я заставил ее сделать еще глоток, но она слабо приподняла руку и попыталась оттолкнуть фляжку. Открыв глаза, она взглянула на меня, и, по блеснувшему в них огоньку я понял, что она узнала меня. На ее губах появилась тусклая улыбка, в то время как я, успокаивая ее, бормотал дурацкие фразы, сами собой срывающиеся с губ, когда обращаешься к человеку, испытывающему сильные страдания.

Думаю, она тоже не воспринимала свою наготу, когда тихо лежала в моих объятиях, но я понимал, что надо срочно предпринять что-нибудь.

— Я через секунду вернусь, — сказал я, но при этих словах ее голубые глаза расширились от ужаса.

С неожиданной силой она вцепилась мне в руку:

— Нет! Не оставляйте меня! — простонала она.

Догадываясь, что происходит в ее душе, я, однако, стряхнул ее руку и ободряюще улыбнувшись большими шагами направился в комнату китаянки. В ее гардеробе наверняка была какая-то одежда, но я, не мешкая, схватил попавшееся под руку одеяло с кровати.

— Прошу прощения за беспокойство, — с извиняющейся ухмылкой сказал я, — но мне это нужно. А вам следовало бы одеться. Через минуту здесь будет полиция.

Она издала пронзительный крик, когда я стаскивал с нее одеяло и откатившись на другую сторону кровати, яростно плюнула в меня, но я, не обращая на это внимания заторопился к Сильвии.

Очевидно она поняла, по какой причине я оставил ее и сидела спиной ко мне поджав ноги и обхватив голову руками.

— Вот, прикройтесь этим — сказал я, обернув одеялом ее плечи. — Я попробую раздобыть для вас одежду.

Слегка поежившись, она поплотнее завернулась в одеяло и, протянув через плечо руку попросила:

— Прошу вас, дайте мне еще бренди.

Разгоряченный от недавнего напряжения, я вдруг осознал, что лежать здесь без одежды весьма холодно. Сунув ей фляжку, я поспешил по коридору в комнату француженки. Она все в той же позе сидела на краю кровати и курила.

— Ну где же полиция? — улыбнулась она.

— Полиция уже здесь, — мрачно заверил я ее. — Прислушайтесь, они возятся у стальной двери, ведущей на лестницу. А пока я хочу позаимствовать у вас кое-что из одежды.

— Из моей одежды? — откликнулась она. — Но зачем? Для какого-нибудь маскарада?

— Не говорите глупостей, — сказал я, — дайте мне что-нибудь из вашего чемодана. Мне нужны нижнее белье. юбка и, если у вас есть пальто.

— Месье сумасшедший, — фыркнула она.

— Я совершенно в своем уме, — вскипел я. — Но я нашел девушку, которую искал, а те свиньи, что здесь хозяйничают, бросили ее без клочка одежды.

Черты ее жесткого маленького личика моментально смягчились.

— Pauvre petite, — пробормотала она, вставая. — Значит, это была та новенькая упрямица? Почти все мы в начале проходили через такое. Конечно я найду что-нибудь для нее.

Она подошла к гардеробу и выудила оттуда шелковое платье и короткую куртку.

— Вот возьмите это. Я сейчас принесу чулки и все остальное.

— Премного благодарен, — улыбнулся я, принимая одежду. — Я попрошу полицию отнестись к вам помягче.

Она презрительно пожала плечами.

— Полиция! Я ее не боюсь. Однако беда есть беда, и только по этой причине я одолжила одежду вашей подруге.

Я почувствовал себя сконфуженным, но мне некогда было размышлять об этом, и я поспешил к Сильвии. Я спросил ее, сможет ли она самостоятельно одеться.

— Да, — ответила она. — Выйдите, пожалуйста, на минутку.

— Хорошо, — сказал я. — Как раз через минуту у вас будут чулки, туфли и все остальное.

Выйдя в коридор, я с удивлением обнаружил, что стук в стальную дверь прекратился. Затем я понял, что все события на втором этаже заняли немногим более пяти минут. Полиции наверняка хватало работы в других частях дома, и кто-то лишь случайно последовал за мной наверх, а теперь, поняв, что открыть дверь ему не по силам, побежал за помощью.

И тут я впервые почувствовал запах дыма. Я все еще неуверенно принюхивался, когда дверь соседней комнаты распахнулась и оттуда выбежала молодая еврейка. Она кричала что-то не непонятном языке, но клубы дыма, вырвавшиеся из ее комнаты были красноречивее слов. О’Кив убегая поджег дом, на верхнем этаже которого мы оказались теперь в ловушке.

Душераздирающие крики еврейки выманили в коридор француженку и угрюмую маленькую китаянку. Вслед за ними из других комнат появились и другие девушки.

Они окружили меня, галдя на разных языках во всю силу своих легких. Я оттолкнул их и прошел в комнату, откуда вырывались клубы дыма. Рядом была стальная дверь, за которой исчез О’Кив, и дым валил от основания стены, смежной с проходом который вероятно начинался за этой дверью. В щель между досками и панелью стены сквозь густой черный дым я разглядел языки пламени, жадно пожиравшие сухое дерево.

Схватив кувшин с водой на умывальнике, я вылил ее на одеяла и кучей свалил их в то место, где пламя бушевало наиболее сильно, но жар был такой что они смогли лишь на короткое время задержать распространение огня. Кашляя и задыхаясь от дыма, я, пошатываясь, вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

— Тихо! — зычным голосом заорал я перепуганным красоткам, после чего повторил на всех доступных мне языках: — Не бойтесь! В доме полиция. Вам помогут спастись. Одевайтесь быстрее!

Это несколько успокоило их и все бросились в свои комнаты, кроме мисс Франции, державшей в руках вещи для Сильвии.

В этот момент появилась Сильвия и со словами благодарности взяла их. Француженка поспешила к себе в комнату, и тут глаза Сильвии неожиданно встретились с моими — но лишь на секунду. Думаю, я слегка покраснел. Меньше всего мне хотелось бы копаться в подробностях ее переживаний, но я чувствовал, что она не сможет быть со мной естественной, и почти радовался необходимости из-за пожара отложить объяснения.

Сильвия направилась в свою комнату, а я бегом бросился к окну в дальнем конце коридора, которое, слава Богу, оказалось незарешеченным. Распахнув его настежь, я высунулся наружу. Было ясно, что пожар распространяется с огромной скоростью: прямо подо мной из окна валили клубы дыма и сыпались искры.

В саду я увидел людей и позвал их. Голос Лонгдона ответил мне:

— Это вы, Дэй? Мы считали, что вас уже нет в живых. Сколько человек с вами?

— Сильвия Шэйн и восемь «ангелочков», — крикнул я ему. — Мы заперты за стальной дверью в конце верхней лестницы. Вы можете взломать ее?

— Нет, — откликнулся он. — Мы десять минут пытались это сделать, но тут нужен динамит. Здесь нет лестниц, поэтому вяжите веревку из простыней.

— Ладно! — рявкнул я и захлопнул окно.

Меня вовсе не воодушевляла эта перспектива. Чтобы спустить вниз девять женщин, надо немало времени, а дым уже вползал в коридор из-под двери комнаты мисс Палестины.

Сильвия первая появилась в коридоре, потому что была уже частично одета. Она выглядела нездоровой и усталой, но не была испугана, хотя опять быстро отвела в сторону взгляд.

Я немедленно сказал ей, что надо делать и она тут же принялась связывать постельное белье которое я приносил из комнат.

Вообще говоря, девушки вели себя лучше, чем можно было ожидать, и поняв, что от них требуется, энергично взялись за дело. Вскоре у нас была готова веревка длиной в тридцать футов. Я лично проверил каждый ее узел, а девушки в это время подтащили к окну кровать к ножке которой я прикрепил конец веревки.

Поскольку мисс Палестина создавала много шума, я решил сначала избавиться от нее и дважды обвязал конец веревки вокруг ее тела.

Она была в таком страхе, что наотрез отказалась вылезать из окна. Я схватил ее на руки и буквально вытолкнул из окна ногами вперед, попросив девушек подержать веревку.

За ней я хотел отправить Сильвию, совсем еще слабую после всего, выпавшего на ее долю, но она и слышать не хотела об этом. Я не стал мешкать с уговорами из-под двери в коридор уже высовывались языки пламени, а другой конец его скрывался в густом дыму.

Следующей я спустил маленькую негритянку, в широко раскрытых глазах которой читался беспредельный ужас, хотя все это время она молчала словно испуганный зверек. Затем внизу оказались мисс Греция, мисс Англия и мисс Турция, но каждая операция отнимала несколько минут, а у меня на руках оставались помимо Сильвии, барышни из Франции, Китая и Танганьики.

Сильвия продолжала отказываться и я отправил вниз мисс Танганьику. Обернувшись, я обнаружил, что прекрасная китаянка упала в обморок. Тяжело дыша и спотыкаясь мы обвязали вокруг нее веревку и вытолкнули безжизненное тело из окна.

Мои глаза слезились от дыма, а в пятнадцати футах позади уже бушевало пламя, прорвавшееся сквозь дверь и пожирающее теперь противоположную стену. Я, в общем-то не склонен к панике, но скорость распространения огня серьезно беспокоила.

Жара становилась невыносимой, по нашим лицам ручьями струился пот, каждый последующий спуск казался длиннее предыдущего, и я начал опасаться, что мы не успеем выбраться отсюда. Пока я держал веревку, спуская очередную пленницу, я заставлял остававшихся девушек высовываться из окна и вентилировать легкие, но сам, торопясь, не делал этого, и моя грудь буквально разрывалась от боли. Коридор позади нас был сплошной стеной огня и, хотя я напрягал всю свою волю движения становились все более замедленными и неуклюжими.

Я понял, что мне не удастся продержаться и двух минут.

Нас спасла Сильвия. Она видела, как я пошатнулся и чуть не рухнул, обвязывая веревку вокруг мисс Франции и поняла мое состояние. Высунувшись из окна, она крикнула вниз, что мы погибнем, если никто не поднимется нам на помощь. В эту секунду француженка без чувств упала на меня, но нам каким-то образом все же удалось вытолкать ее из окна и удержать в руках дергающуюся веревку. Больше я ничего не помнил и очнулся уже в саду.

Позже нам рассказали, что Лонгдон вскарабкался по веревке, и, когда спускал на землю нас с Сильвией, мы оба были уже без сознания.

Мы настолько были измучены, что едва добрались до машин, а несколькими минутами позже — до постелей, и до следующего утра я начисто выключился из происходивших событий.

В суматохе пожара О’Киву, «мадам» и еще дюжине обитателей «Дома» удалось скрыться. Все, кого схватил Хэнбари, оказались мелкой рыбешкой — в основном это были слуги-арабы и охрана. Трое из них были убиты в схватке и еще пятеро опасно ранены, а в наших рядах насчитывалось шесть серьезных потерь, включая двоих мертвых и Мустафу, раненого в правую руку.

Похоже, Гарри был в восторге от схватки, несмотря на то, что у него на лбу красовалась шишка размером с яйцо, и он с удовольствием купался в лучах Клариссиного внимания, граничащего с обожанием.

Она рассказала нам, что Сильвия выглядит лучше, чем можно было ожидать, и даже заявила, что готова сегодня же вернуться в Каир.

Прошлой ночью доктор дал Сильвии снотворное, она хорошо выспалась и больше всего жаловалась на сильную простуду, хотя все ее тело было в синяках и кровоподтеках. До сих пор она ни словом не обмолвилась о случившемся, но нас радовало, что эти ужасные события не сломили ее и она пыталась высоко держать голову.

После ланча она спустилась вниз в одежде, раздобытой для нее Хэнбари которая ей совсем не шла. Казалось, она не вполне твердо держалась на ногах, однако изъявила готовность сделать заявление полиции. Мы позвонили Хэнбари и Лонгдону и собрались было удалиться, но она сказала, что не станет возражать, если мы останемся выслушать ее рассказ.

Считая, что ее везут в полицейское управление, она поехала со лжеполицейским. Как и предполагал Эссекс-паша, машина неожиданно свернула с дороги во двор частного дома, и ворота тут же закрылись за ними. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, из дома выскочили несколько человек, ее вытащили из машины и отвели в дом, где насильно сделали укол. После чего она потеряла сознание и пришла в себя уже только на заднем сиденье самолета, одетая в арабскую одежду.

В это месте Хэнбари кивнул и заметил:

— Именно информация, полученная из полиции каирского аэропорта помогла найти вас. Мы никогда не слышали о «Доме ангелов» и были совершенно сбиты с толку, но самолет с «больной женщиной» на борту не прибыл в Александрию, что показалось нам подозрительным. Я вспомнил, что в Исмаилии владельцем частного самолета является лишь один человек — Сулиман Тауфик-бей. Он не пользуется аэропортом Исмаилии, оборудовав взлетно-посадочную площадку недалеко от своего дома. Я навел справки и выяснил, что около четырех часов пополудни там приземлился самолет. По времени прибытия было похоже, что самолет вылетел из Каира, а его описание совпадало с описанием каирской полиции. Дело совершенно прояснилось, когда мне удалось выдавить из слуг Сулимана, что его дом действительно является «Домом ангелов».

Сильвия кивнула.

— И слава Богу. Но я продолжу. Когда меня привели туда, действие наркотика ослабло. В комнате внизу меня встретил, судя по описанию мистера Дэя, сам О’Кив. — Она слегка поежилась. — Это жуткий субъект, холодный, как рыба, и с глазами, как у змеи. Он запугивал меня всем, чем мог, требуя подписать разрешение, позволяющее ему или его представителю изъять из моего банка нижнюю половину таблички. Сначала я, разумеется, отказалась, но они взяли меня наверх и прибегли к легкому нажиму. Тогда я решила не рисковать и подписала все, что от меня требовали. Потом они забрали мою одежду и заперли меня, чтобы я не убежала. В этом-то состоянии мистер Дэй и нашел меня.

— Вы… ни в чем больше не обвиняете их? — с некоторой неловкостью спросил Хэнбари.

— Что вы имеете в виду? — спокойно ответила она.

— Ну-у, у нас в списке обвинений против них похищение, незаконная инъекция опасного наркотика с преступными целями и вынужденное подписание документа под угрозой применения силы. Поскольку они избили вас, я думаю, мы добавим оскорбление действием и… — Он смущенно взглянул в сторону. — Я хочу сказать, что, возможно, оскорбление действием нам следует квалифицировать несколько иначе.

— О нет, — сказала Сильвия, в упор взглянув на него. — Тут вы ошибаетесь Никто меня и пальцем не тронул.

— Более того, — включился я в разговор, — мисс Шэйн сказала мне, что лжеполицейского, посадившего ее в машину, не было в самолете, отправлявшемся в Исмаилию. И думаю не следует проводить ее через процедуру опознания, поскольку мисс Шэйн едва ли сможет вспомнить мужчин или женщин, вылетевших с ней из Каира.

Хэнбари повернулся и сердито взглянул на меня.

Но Сильвия улыбнулась и тихо заметила:

— Он совершенно прав. Лжеполицейского действительно не было в самолете, и я на самом деле никогда не смогу опознать остальных.

— Что ж, если вы так считаете, — пробормотал Хэнбари, — я не стану больше задерживать вас, мисс Шэйн. Вам пришлось много пережить, и я меньше всего хотел бы ставить вас в неловкое положение, вызывая как свидетельницу. Но мне придется сделать это, если только удастся схватить О’Кива или лжеполицейского.

На этом наша встреча закончилась.

— Я так благодарна вам, что даже не знаю, с чего начать, — промолвила она, едва мы отошли на некоторое расстояние.

— В таком случае, — улыбнулся я, — вы можете начать с того, что станете обращаться ко мне по имени. Вы только что почти сказали «Джулиан», когда беседовали с майором Хэнбари.

— Хорошо, Джулиан. Именно так я всегда мысленно называю вас, потому что Кларисса и Гарри называют вас только Джулианом. И я очень благодарна вам за все.

— Эссекс-паша и его помощники заслуживают куда большей благодарности. Ведь это они обнаружили вас.

— Но только вам пришла в голову мысль о «Доме ангелов». И вы избавили меня от процедуры опознания арестованных. Случись так, все газеты Египта смаковали бы эту историю. Я тоже не собиралась настаивать на обвинении в оскорблении насилием, но не подумала об опознании.

— Я полагал, что вам незачем появляться в суде без крайней необходимости, — сказал я. — Что же касается всего остального, то я просто оказался ближе всех.

— Да, конечно. Сейчас мне стыдно, что я сомневалась в вас. И раз вы молчите о своем прошлом — это ваше личное дело. Мне вполне достаточно знать, что вы храбрейший человек из всех, кого я когда-либо встречала.

— О, пощадите! — взмолился я, чувствуя, что краснею. — Нельзя же так смущать человека.

— А, как вы думаете: не испытывает ли смущения та, кого находят совершенно голой в борделе?

— Я не успел обратить на это внимания, — поспешно сказал я.

Она странно усмехнулась.

— Довольно скромный комплимент.

— Если честно, когда я впервые увидел вас там, — то испугался, что вы уже мертвы. А потом мне просто было некогда. Я мог лишь благодарить Бога, что вы остались живы, и надеяться, что вы не подверглись чересчур большим испытаниям, пока мы искали вас.

— Я бы хотела забыть об этом, — сказала она. — Весьма неприятно, когда тебя избивают. К тому же я перепугалась до смерти, услышав угрозы об отправке в один из портов Красного моря. Но, во всяком случае, худшего из того, что могло произойти, со мной не случилось.

Мы оба расхохотались, поскольку слово «худшее», прозвучало очень комично в ее устах.

Через десять минут, распрощавшись с Хэнбари, мы отправились обратно в Суэц Сильвия поехала с Бельвилями, я опять сел с Лонгдоном и Амином, а раненого Мустафу пришлось оставить в госпитале.

Стояла чудесная погода. Все окружающее пространство было залито ярким солнечным светом, и мы быстро ехали по прекрасному шоссе.

Насыпи по обеим сторонам канала так высоки, что с некоторых точек шоссе поверхность воды совсем не видна, и когда мы огибали южную оконечность Малого Горького озера, нашему взору предстало фантастическое зрелище: перед нами расстилалась девственная пустыня, но прямо через море песка двигался большой пассажирский корабль с дымящимися трубами и развевающимися вымпелами.

В половине пятого наш караван прибыл в Суэц, где мы расстались с Лонг доном; я пересел в машину к Бельвилям, и к восьми часам мы без всяких приключений добрались до Каира.

На следующее утро я встретился с Эссекс-пашой и подробно рассказал о событиях в Исмаилии, хотя, конечно, у него уже имелись официальные доклады Хэнбари и Лонгдона.

Моя вендетта против О’Кива, похоже, зашла в тупик. Закри-бей и Уна, как я узнал, оставались в Александрии; Сулиман Тауфик, владелец сгоревшего «Дома ангелов», и Гамаль были арестованы, но О’Кив бесследно исчез. Приятно было сознавать, что удалось нанести противнику два чувствительных удара: уничтожить один из пунктов торговли наркотиками и шикарный бордель, однако я совершенно не представлял, что делать дальше и, пока Сильвия не поправилась, проводил все свое время с Гарри и Клариссой.

Через день после нашего возвращения из Суэца мы посетили Египетский музей, где хранятся сокровища Тутанхамона. Вся коллекция занимает два огромных зала и насчитывает около тысячи семисот предметов, причем каждый из них по-своему ценен и уникален. Но особенно поражает сохранность сокровищ, выглядящих, в отличие от большинства египетских древностей, так, словно только вчера изготовлены ремесленником.

На следующее утро доктор разрешил Сильвии вставать с постели, и мы вчетвером приступили к делам.

Гарри принес записки, которые оставила ему Сильвия, и она вслух зачитала их нам. Перевод иероглифов верхней половины таблички гласил:

«Я, Геру-Тем, поклоняюсь тебе, Осирис, Владыка Абидоса, Царь Богов, Правитель Вечности, чьи имена бесчисленны, чьи проявления величественны, чьи очертания скрыты в храмах, где поклоняются Ка. Почтение тебе, Изида-Хатор, Божественная Мать. Тебе также, Хор, Божественный Сокол, Царственный Сын, Защитник Воинов. Заступись за меня, Геру-Тема, перед Величественным Отцом в ужасном зале Маати, когда настанет время суда надо мной. Взгляни: я праведный человек. Я знаю имена сорока двух богов и без страха могу подтвердить это перед ними.

Я исполнен добродетелей, мой нрав мягок, и я любил город, которым правил. Никто не голодал в нем, даже в неурожайные годы. Взгляни: я распахал поля на севере и на юге, отдал урожай жителям города и накормил их. Я не предпочитал великого смиренному, не делал зла дочерям бедняков и не притеснял вдов. Вокруг меня не было нищих, и до прихода Перса никто не голодал в моем городе.

Взгляни: я храбро сражался, я вел своих воинов в битву».

В этом месте табличка сломалась, а в нижней ее части было написано следующее:

«В своей колеснице я был могучий воин. Быстро летели мои стрелы и моя булава без устали сокрушала черепа врагов Фараона.

Но воля Великих покарала Фараона. Перс подчинил себе Фараона, и люди моей страны подверглись неслыханному унижению. Над нашими богами смеялись, их статуи были сброшены, накопленные веками сокровища украдены из храмов, жрецы принесены в жертву чужим богам, и слезы людей стали обильнее вод Нила.

В Фивах Перс объявил себя Фараоном, Владыкой Двух Стран. Он покорил жителей Севера и жителей Юга. Он велел твоему слуге, Геру-Тему, явиться к нему. Его начальники рассказали ему о моем мужестве и силе. Служить Персу было для меня ненавистно, но, взгляни: я сделал это, чтобы, снискав его благосклонность, защищать и кормить людей моего города.

Но пришло время, когда даже все богатства Фив не могли насытить его жадность. Он именовал себя Царем Царей и хотел, чтобы ему поклонялись все народы. Торговцы нашептали ему в уши истории о богатых городах на западе, по ту сторону пустыни. Он собирался вести свое войско из Египта и завоевать их. Его манили богатства далекого оазиса Амона. Много лет он готовился к походу, но, когда пришло время, Великие не пожелали, чтобы и он отправился со своей армией.

Все богатства страны были собраны в Фивах. Войска выступили в поход, и взгляни: я, Геру-Тем, пошел с ними командиром тысячи. Перса поразила болезнь, и он должен был последовать за нами позже. Мы шли через оазисы Харга и Дахла, на западном берегу Нила, а затем много дней — через пески, следуя дорогой, приготовленной для нас. Каждую ночь мы останавливались около цистерн с водой, которые разместил там наш авангард; без них мы умерли бы от жажды».

Затем следовал перевод надписи, сделанной с обратной стороны верхней половины таблички.

«Мы не отклонялись ни влево, ни вправо, а двигались все время прямо, как делают персы.

Двадцать два дня мы не видели ни людей, ни животных, ни растений. Воду мы находили в цистернах, пищу несли с собой. Еще три дня пути, и мы достигли бы оазиса, но лживые боги персов не помогли им — проводники предали нас. На двадцать третий день они хитростью заставили нас свернуть с прямой, которой мы следовали. Ночью проводники убежали в оазис. Два дня и две ночи мы пытались найти путь. На третий день повернули обратно по своим следам. Люди уже умирали от жажды, когда наконец мы вышли к цистернам, у которых останавливались в последний раз. Там было немного воды для людей, но ничего не оставалось для лошадей. Груженные сокровищами колесницы были брошены, солдаты взбунтовались, многих командиров убили.

Со мной был жрец-астроном Хнемну. Каждую ночь он определял положение звезд. Вот, что он измерил там, где погибли сокровища Египта, где мудрость Великих поразила армию Перса, где она распалась сама собой и тысячи умерли в ужасе и смятении».

Далее на обеих половинах таблички шли даты старого египетского календаря и многочисленные астрономические цифры, ничего нам не говорящие. Но Сильвия сказала, что сэр Уолтер трудился над ними всю прошлую весну и, приведя их к современной системе исчисления, установил, что катастрофа произошла в точке с координатами 28°10′ северной широты и 25°33′ восточной долготы.

Затем она продолжила чтение перевода текста, написанного на обратной стороне нижней части таблички.

«По твоей милости, о Владыка миллионов и миллионов лет, я, твой слуга, Геру-Тем, наткнулся на восемь больших кувшинов с водой, закопанных в стороне от остальных. Со мной было еще пять человек. Мы напоили наших лошадей и ночью бежали, оставив умирающую армию. Воды хватило лишь на шесть дней, а на седьмой мы нашли еще одну цистерну, наполненную водой. Затем мы опять двинулись по следам нашей армии, рассчитывая на оставшуюся в цистернах воду, но пески обманули нас, и мы сбились с пути. Хнемну был очень стар и умер первым. Мои товарищи последовали за ним в твое лоно, о Владыка Осирис. Зачти мне, что, хотя я был слаб, но похоронил всех согласно ритуалу, дав им то имущество, которым располагал. Я один пришел в оазис Дахла.

Люди помогли мне восстановить мои силы, и я остался с ними. Вернись я в Фивы и сообщи о гибели армии, Перс убил бы меня. Жители оазиса почитали меня за мудрость и сделали своим правителем. Они дали мне рощу финиковых пальм, и я преуспевал. Взгляни: я честно поступал с ними, я давал им хорошие советы. Двадцать лет я счастливо жил среди них.

Руководи мною в Зале Правды, о Правитель Вечности. О Госпожа Хатор, имей сострадание к простому человеку, защищавшему слабых. О Хор, Царственный Сын, заступись за воина, не знавшего страха. Предопределите, чтобы сердце мое, взвешенное на весах, не оказалось тяжелее пера Маати, а мои внутренности не бросили Амамат, Пожирательнице Мертвых. Даруй моей душе живой поплыть по Татту, чтобы я мог вечно наслаждаться счастьем в Полях Удовлетворения Сехет-Иалу».

Когда Сильвия закончила, мы некоторое время сидели молча. Простые предложения, написанные на табличке, внезапно сделали «человека, который вернулся» неожиданно близким нам. И, хотя он умер за много столетий до рождения Христа, на мгновение показалось, что туман прошлого рассеялся и он лишь вчера пришел из пустыни — столь ясным и убедительным было послание, отправленное им в наш век.

Потом Сильвия достала список вещей, необходимых для нашей экспедиции. Гарри зачитал его, и мы распределили обязанности по подготовке к путешествию. Грузовики были доставлены на «Гемпшире», палатки и большая часть снаряжения уже приобретены, но мы планировали провести в пустыне пять недель, и нам надо было учесть все мелочи, которые могут потребоваться. Выслушав список необходимых вещей, я понял, почему Кларисса вложила столь большую сумму в экспедицию, не считая той, которой откупились от Лемминга.

Я просил Амина принять участие в приготовлениях, заранее приехать в Луксор и подыскать рабочих. Было также одобрено, что, если лицензия гида будет отобрана у него властями за участие в незаконных раскопках, мы выплатим ему соответствующую компенсацию, после чего он с готовностью согласился сопровождать нас. А когда мы сообщили ему, что цель нашего путешествия — поиск сокровищ, он обрадовался, как ребенок, возможности участвовать в таком интересном предприятии; мы решили, что он завтра же отправится в Луксор, а через пять дней туда прибудем и мы с грузовиками и прочим снаряжением.

Когда мы расстались, я собрался прогуляться до знаменитого кондитерского магазина Гроппи, чтобы запастись конфетами в герметически закупоренных банках, — пять недель — весьма долгий срок.

И, проходя мимо англо-египетского книжного магазина, случайно взглянул на большой лимузин, притормозивший у тротуара из-за дорожной пробки. На заднем сиденьи автомобиля громоздилась куча багажа, а на переднем — сидела Уна, еще более прекрасная, чем тогда ночью, у нее дома, в Александрии.

Она не смотрела в мою сторону, а я не сообразил, что вряд ли она сможет узнать меня без наряда индейца с размалеванным лицом, поэтому нырнул в дверь книжного магазина.

Одетый по-европейски, улыбающийся араб немедленно спросил, чем может быть мне полезен, но я нетерпеливо отмахнулся от него, и, глядя на автомобиль, размышлял, что делать. Я был уверен, что рано или поздно Уна встретится с Закри-беем или О’Кивом и, хотя поиск сокровищ Камбиза лихорадил воображение, я знал, что для меня это лишь второстепенное дело.

Автомобиль наконец тронулся, и внезапно я понял, что сейчас мне никоим образом нельзя потерять Уну из виду. Рядом с магазином стоял велосипед и я торопливо спросил у продавца:

— Это ваш?

— Моего сына, сэр, — удивленно ответил он.

— Отлично! — вскричал я. — Обещаю вам вернуть его и заплатить за прокат; мне необходимо срочно воспользоваться им.

Одним прыжком я очутился около велосипеда, вскочил в седло и что было сил закрутил педалями, пытаясь догнать быстро удаляющийся лимузин.

К счастью, недалеко от моста через Нил образовалась еще одна пробка, и я успел догнать лимузин, прежде чем он вновь тронулся. Однако меня беспокоило, что машина может повернуть в сторону Гезиры, и на шоссе я, несомненно, отстану.

Я искал взглядом такси, но безуспешно. В отчаянии я решился воспользоваться трюком мальчишек-рассыльных и рукой схватился за машину сзади, так, чтобы она тащила меня за собой.

Полицейский сердито закричал, но водитель, от которого меня заслонял багаж, не обратил на это внимания, и я с невероятной для велосипедиста скоростью пересек мост.

Я предположил, что Уна только-только приехала и направляется в отель «Мена-Хаус», но моя догадка не подтвердилась: миновав мост, лимузин свернул влево, на набережную Нила. Еще минута, и он, сбавив скорость, остановился недалеко от пристани, откуда вверх и вниз по Нилу отплывали плоскодонные пароходы с туристами. Я проехал до высокой пальмы и притаился, наблюдая за происходящим.

Из машины вышла Уна в сопровождении женщины, вероятно, горничной — та несла коврик, косметичку и другие личные вещи принцессы. Они поднялись на деревянную пристань и затем, по сходням, на борт одного из пришвартованных пароходов. Оттуда к автомобилю побежали арабские стюарды и начали выгружать багаж и относить его на пароход.

Оставив велосипед под пальмой, я подошел к пристани и спросил одного из них, на какое время назначено отплытие.

— Мы отплываем в час, эфенди, через пятнадцать минут.

— И все места заняты? — спросил я.

Он покачал головой.

— Дела идут не так, как прежде, эфенди. Раньше каждая каюта была забронирована на недели вперед, но в наши дни денег в мире стало меньше, и только в разгар сезона пароход бывает заполнен целиком.

— Благодарю, — сказал я и, сунув ему пять пиастров, заторопился на борт, к корабельному эконому.

Он оказался шведом, выглядел очень дружелюбно и сразу же согласился предоставить мне отдельную каюту с душем.

— Но как насчет вашего багажа? — спросил он. — У вас его нет, а мы отплываем через сорок минут.

Сойдя на берег, я схватил велосипед и что было сил закрутил педалями обратно через мост, к книжному магазину, где продавец-араб искренне обрадовался при виде меня и велосипеда сына.

Мне потребовалось десять минут, чтобы добраться на велосипеде до магазина, а еще через пять минут я, взяв такси, был у «Шефферда». Десять минут ушли на погрузку багажа, а я в это время успел нацарапать Гарри записку: «Уна отплывает сегодня в час тридцать. Я плыву на том же пароходе. Название не успел узнать. Путешествие в Луксор длится шесть дней. Встречаемся там. Привет Сильвии и Клариссе. Джулиан».

Управляющий «Шефферда» хорошо знал меня, поскольку прошлой зимой я на несколько недель останавливался здесь, и согласился прислать счет в отель «Зимний Дворец» в Луксоре. Попросив его передать записку Гарри, я прыгнул в такси, в двадцать семь минут второго вернулся на пристань, еще через две минуты мои вещи были погружены на пароход, и он отчалил.

На палубах было безлюдно, и корабельный эконом, проводив меня к моей каюте, сказал, что все отправились на ланч. Поэтому я не стал распаковывать багаж, а сразу решил пойти на нижнюю палубу, в столовую. Там находилось около тридцати человек. Несколько столиков пустовали, и я занял один из них. Уна тоже сидела за столиком в одиночестве, лицом ко мне, примерно в пятнадцати футах, и с любопытством смотрела на меня. Зная о ее близорукости, я не боялся, что она узнает меня с первого взгляда. Главное испытание было впереди, когда я заговорю с ней: голос мог выдать меня. Если она узнает во мне человека, называвшего себя Леммингом, мое шестидневное путешествие почти наверняка будет пустой тратой времени, если же нет — тогда я попробую поближе познакомиться с ней и кое-что разузнать.

Мы теперь на всех парах плыли вверх по Нилу. Надо сказать, нильские пароходики весьма необычны. Эти трехпалубные колесные суда с осадкой всего в несколько футов представляют собой фактически одну надстройку. Поэтому со всех палуб открывается почти одинаково хороший вид, и путешественник чувствует себя, словно в плавучем доме, поднятом высоко над водой. На нижней палубе — столовая и машинное отделение, на главной — большинство кают и уютный бар, на верхней палубе на корме — каюты-люкс и гостиная, а на носу — застекленная веранда для обзора. Для тех, кто плохо переносит море, но любит путешествовать на кораблях, плавание на нильском пароходике превосходное развлечение: поверхность реки неизменно гладкая, как стекло, при полной иллюзии плавания по безбрежному океану.

Когда был подан десерт, в конце салона появился араб с роскошном халате, и, театрально поклонившись во все стороны, хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. Затем громко объявил:

— Леди и джентльмены, меня зовут Махмуд, и я ваш гид в путешествии по Нилу. Каждую ночь корабль будет вставать на якорь где-нибудь в удобном месте на середине реки, подальше от москитов, чтобы вы могли спать без помех. Каждый день мы будем где-нибудь сходить на берег, и я покажу вам много интересного.

Затем он приступил к изложению истории Египта в весьма краткой и несколько шутливой форме, явно рассчитывая на непосвященных.

Я сразу понял, что не воспользуюсь услугами мистера Махмуда ни как гида, ни как философа, ни как друга. Вероятно, он был по-своему неплохим человеком, но весь его живой интерес к работе давным-давно пропал, подорванный бесконечными повторениями одних и тех же лекций глубоко невежественным туристам, абсолютно ничего не знавшим о древнем Египте. Его заискивающая, полу комическая манера изложения, однако, служила для него верным способом получения хороших чаевых от простодушных слушателей, но мало пользы для любого европейца, хоть немного читавшего о египетской цивилизации.

Когда вечером мы сошли на берег, мои впечатления подтвердились. Он трещал скороговоркой, пересыпал речь бородатыми шутками, вызывавшими, тем не менее, смех. Однако больше всего досаждало, что он плохо знал материал: он верно излагал основные моменты, но его знание египетской истории было все же крайне поверхностным, и он безнадежно конфузился, когда его спрашивали о второстепенных богах обширного египетского пантеона, а символизм египетской религии, равно как и его чарующий внутренний смысл, был вообще неизвестен ему. Думаю, для большинства слушателей это не имело значения, но меня сильно раздражало, и вскоре я решил побродить самостоятельно.

Я уже бывал в Саккаре прошлой зимой вместе с Амином, но рисунки на гробницах, изображающие, как египтяне охотятся, ловят рыбу, считают скот, танцуют и собирают урожай, выглядят так свежо и ярко и столь разнообразны, что я обрадовался возможности еще раз осмотреть их, и даже остался там, когда Махмуд повел туристов к захоронениям священных быков. Они значительно больше захоронений в Александрии, где я скрывался, но представляют собой такие же вырубленные в песчанике пещеры без всяких следов рисунков или резьбы.

Обратный путь шел через прекрасные пальмовые рощи, растущие на месте некогда могущественного Мемфиса с его пятью миллионами жителей. Ни одного камня не осталось от некогда богатейшего города, одной из столиц Древнего Египта, процветавшей тысячелетиями. Автобус остановился в самом центре исчезнувшего города, и мы вышли осмотреть две гигантские статуи Рамзеса Великого, царствовавшего около 1250 года до нашей эры.

Одна статуя сильно треснула, и Махмуд сообщил, что это — результат землетрясения, случившегося в 27 году нашей эры. Землетрясение, о котором он упоминал, было необычайно сильным, разрушило и повредило многие храмы и статуи по всей долине Нила, случилось же оно, как я хорошо помнил, действительно в 27 году — но только до нашей эры. А, поскольку мне надоело выслушивать бесконечные неточности, я сказал ему об ошибке.

Он неодобрительно улыбнулся и поспешил заверить меня, что я неправ. Я предложил ему поспорить на фунт и. вернувшись на пароход, заглянуть в путеводитель, но он отказался.

С моей стороны было, возможно, несколько бестактно ставить под сомнение его компетентность перед туристами, жадно ловившими каждое слово, но этот инцидент неожиданно сослужил мне добрую службу.

Я намеренно избегал попыток заговорить с Уной во время экскурсий, но, когда я возразил Махмуду, она стояла недалеко от меня, и едва наша группа двинулась дальше, сама подошла ко мне.

— Мне очень понравилось, — сказала она на ломаном английском, — как вы осадили этого глупца. Слушать его — просто оскорбительно для образованных людей.

— Благодарю вас за поддержку, — ответил я. — Хотя мне, признаться, теперь весьма неловко за мою несдержанность. Для большинства туристов не имеет никакого значения точная дата землетрясения, и он выполняет свою работу, как умеет.

— Не в этом дело, — торопливо возразила она. — Эти люди приехали в мою страну узнать о ее великом прошлом и должны получить точную информацию, даже если и не разбираются в истории.

— Так вы египтянка? — улыбнулся я. — Весьма неожиданно обнаружить уроженку страны, путешествующую с группой туристов.

Она вновь рассмеялась.

— Разве не то же самое случается во всем мире? Иностранец, попав в Лондон, торопится посетить Вестминстерское аббатство и Тауэр, но коренной лондонец может ни разу не побывать там. Я прожила в Египте большую часть жизни, а что мне известно о его памятниках? Ничего. Год назад мне попался роман о Древнем Египте. Я заинтересовалась прошлым своей страны и прочла несколько серьезных книг. Зимой я посетила Луксор и была потрясена тем, что увидела. Теперь я опять направляюсь туда и по дороге хочу осмотреть достопримечательности долины Нила.

Эти слова заставили меня по-иному взглянуть на нее. В конце концов даже у особы, вовлеченной в преступную деятельность, могут быть интересы, как и у всех людей, и Уна вполне могла выбрать поездку по Нилу, если направлялась в Луксор.

Когда мы вернулись на пароход, на прогулочной веранде подали чай, и вполне естественно, что мы с Уной оказались за одним столиком. Она спросила меня, не владею ли я французским, и, услышав утвердительный ответ, предложила мне перейти на него.

Я готов был поздравить себя с удачей и предвкушал удовольствие от пребывания в обществе красивой молодой женщины, разделявшей, к тому же, мои интересы.

На время обеда мы расстались, но встретились вновь за кофе и ликером, и она сказала, что глупо есть за разными столиками, когда можно сидеть вместе. Я нисколько не возражал, и внутренне порадовался, что инициатива исходила от Уны.

Мне не хотелось, чтобы у нее возникли какие-то подозрения, а в моих поступках она увидела что-либо отличное от поступков нормального молодого человека, встретившегося с привлекательной девушкой.

Вскоре я обнаружил, что прекрасная Уна обладала живым умом и была превосходно образована. Она была довольно маленького роста, — едва доставала мне до плеча, зато формы ее хорошо ухоженного тела были идеально правильны, и я обратил внимание, что одежда ее — из лучших магазинов.

В эту ночь мы встали на якорь у Аль-Васта, и около одиннадцати большинство пассажиров разбрелось по каютам. Уна тоже сказала, что пора отправляться спать, и я не удерживал ее, зная, что впереди у нас достаточно времени.

Второй день плавания вверх по Нилу наименее интересен во всем путешествии. На протяжении почти ста миль на обоих берегах реки нет никаких памятников, но меня более занимала Уна, чем древности, и время прошло замечательно.

Это был один из тех, весьма редких в жизни каждого человека дней, который предстояло провести без всяких определенных занятий, и что может быть лучше, чем коротать его рядом с экзотической красавицей, наслаждаясь ее вниманием и расположением?

Она рассказала многое о себе, о своей жизни в Александрии и о путешествиях за границу. Однако ни словом не обмолвились ни о Закри-бее, ни об иных интересующих меня людях или о предметах, имеющих к ним какое-то отношение, а я был слишком осторожен, чтобы задавать наводящие вопросы на столь ранней стадии знакомства.

Я вполне довольствовался беседой с Уной и созерцал широкую, лениво текущую реку и живописные арабские суденышки на ней. Длинные участки обработанной земли простирались до самой линии холмов, обозначающих границу пустыни, на полях неторопливо трудились феллахи, используя те же примитивные методы, что и бесчисленные поколения их предков.

Время от времени мы проплывали мимо какой-нибудь финиковой рощи на берегу, где гнездилась небольшая деревушка, или попадало в поле зрения водяное колесо, вращаемое осликом, ходящим по кругу, а иногда методы орошения были еще более примитивными, и мы видели группы арабов, обнаженных до пояса и мокрых от пота, носящих ведрами на длинных палках воду из Нила и выливающих ее в оросительные каналы.

Одно из самых очаровательных зрелищ во время плавания по Нилу — это закаты. Нигде в мире не увидеть столь невероятных красок, причем вечернее небо здесь почти всегда безоблачно, и закаты длятся не менее получаса.

Пока мы с Уной любовались им, на горизонте показался небольшой караван — около двадцати верблюдов, шедших друг за другом к пальмовой рощице на краю арабской деревушки, и невозможно описать красоту этой молчаливой процессии, двигавшейся на фоне пылающего заката.

Этим вечером мы выпили за обедом бутылку шампанского, а затем решили взять пальто и посидеть на палубе, где можно разговаривать свободнее, чем на переполненной веранде. Со вчерашнего вечера мы провели вместе более полу суток и успели обсудить самые разные вопросы: от египтологии до парижских мод и от китайского поклонения предкам до любви.

В ответ на мой вопрос о замужестве Уна сказала, что вышла замуж в шестнадцать лет, в девятнадцать овдовела, а сейчас ей шел двадцать второй год. Наследовав состояние, сделавшее ее независимой, она стойко сопротивлялась всем попыткам родственников вторично выдать ее замуж; и не потому — добавила она с очаровательной искренностью, — что ее не привлекало супружество, а потому лишь, что она твердо решила по меньшей мере ближайшие десять лет не связывать себя с каким-то одним мужчиной. В ответ я тоже дал понять, что, не возражая против некоторых радостей семейной жизни, пока не собирался жениться.

Выложив таким образом свои карты на стол, мы замолчали, и каждый размышлял о том, как могут сложиться наши отношения. Что касается меня, то ее связь с организацией О’Кива и некоторая неразборчивость в знакомствах нисколько не влияли на мои чувства к ней. Если удастся выудить из нее что-либо насчет О’Кива — прекрасно, если нет — я смогу рассматривать поездку как приятное развлечение.

Когда наконец настало время отправляться спать, и мы встали со скамейки, я неожиданно крепко обнял ее, приподнял и поцеловал. На мгновение ее мягкое теплое тело прильнуло ко мне, и она с удовольствием раскрыла губы для поцелуя, но в следующую секунду больно укусила меня за нижнюю губу. Это было внезапное и весьма болезненное напоминание о том, с какой мегерой я имею дело. Я выпустил ее, и она, весело смеясь, убежала к себе в каюту.

На следующее утро наш пароход рано на восходе отплыл от Минин и вскоре после завтрака уже остановился у Бени-Хасан, где предполагалась высадка на берег.

Уна появилась на палубе в момент, когда нагруженные камерами, биноклями и зонтиками от солнца туристы сходили по трапу. Я заметил легкую улыбку, когда она взглянула на мою слегка распухшую нижнюю губу, но, пожелав ей доброго утра, я ни словом не обмолвился о вчерашнем прощании и немедленно взял на себя роль эскорта.

Пожалуй, единственной достопримечательностью Бени-Хасана является вырубленная высоко в скале длинная терраса, где находятся тридцать или сорок гробниц времен XI и XII династий. Туда нельзя проехать на автобусе, и туристам приходится пользоваться ослами, которых феллахи приводят с полей когда видят приближающийся к деревне пароход. Уна, очевидно, знала об этом, поскольку на ней были брюки для верховой езды, а в руке она держала небольшой хлыст.

Неимоверный гам стоял на берегу — десятки арабов, рассчитывая на щедрые чаевые, наперебой предлагали пассажирам своих ослов, а целые толпы продавцов бус, подделок под древности, ковров ручной работы и всевозможных безделушек настойчиво рекламировали свой товар.

Мне удалось раздобыть пару ослов, с виду наименее изъеденных блохами, и мы с Уной, не дожидаясь остальных, поехали к гробницам, выглядевшим снизу, как многочисленные окна на фасаде здания. Разговаривать было практически невозможно — около нас непрерывно тараторили шесть или восемь арабов, подгоняя наших ослов, когда мы хотели, чтобы они шли шагом, или хватаясь за поводья, когда мы пытались поехать быстрее. Те, кто постарше, непрестанно выкрикивали нам в уши, что они, дескать, лучшие в мире погонщики ослов, а мальчишки выпрашивали бакшиш или сигареты.

Я чуть было не разразился арабскими ругательствами, но вовремя осекся, вспомнив, что Уна не подозревает о моем знании языка, и решил, что мне это может когда-нибудь пригодиться. И такой случай не замедлил представиться. Моя сдержанность спасла мне жизнь несколькими часами позже, а попрошайки были успешно разогнаны без всяких усилий с моей стороны — Уна вскоре начала щедро хлестать хлыстом направо и налево, не скрывая при этом, что она думает об отцах, матерях и прочих предках наших сопровождающих, а также о потомстве, которое они в свое время произведут.

Мы осмотрели только три гробницы — расположенные рядом друг с другом большие квадратные камеры, вырубленные прямо в скале, но их росписи были лишь скромным подобием тех, что мы видели в Саккаре, и выполненных на много веков раньше.

Во время ланча наш пароход отплыл и остановился в три часа пополудни в Тель-эль-Амарне, где мы вновь сошли на берег.

Здесь, на восточном берегу, пустыня начинается почти сразу за Нилом, и это спасло древний город от полного разрушения. Все другие города древнего Египта строились на плодородных землях, и когда приходили в упадок и разрушались, место перепахивалось или засаживалось пальмами. Здесь же это было невозможно, и через три тысячи лет низкие стены кирпичных домов кое-где все так же образовывают улицы, а недалеко от берега сохранились и руины дворца.

Для случайного путешественника это были просто развалины древнего города. Но для всякого, хоть немного читавшего об истории Египта, Тель-эль-Амарна представляет особый интерес.

Во времена царствования XVIII династии, когда империя была в зените могущества и простиралась от Судана до Месопотамии, аристократ Иуа и его жена Туа изменили ее судьбу. Они сами не были египтянами, но поселились в Египте, а их дочь Тия стала супругой Аменофиса III. Когда фараон умер, чужеземная царица и ее родители воспитали ее юного сына Аменофиса IV в духе странного учения.

Они утверждали, что египтяне ошибались, почитая многочисленных богов, и что существует всего лишь один Бог, являющийся отцом не только египтян, но вообще всех людей, и он представлен в солнечном диске, дающем тепло и свет всем. Юный фараон стал фанатичным приверженцем учения своей матери, взял себе новое имя — Эхнатон, что означает «Возлюбленный Солнца», приказал своим подданным принять новую религию и открыто игнорировал власть могущественных жрецов старых богов в своей столице, в Фивах.

История следующего десятилетия Египта это история борьбы фараона-еретика со жрецами Амона. Поняв, что он не может победить их в столице, он построил себе новый город ниже по реке, в Тель-эль-Амарне.

Он жил там жизнью философа и мечтателя, а между тем великая империя приходила в упадок. Вместо указаний своим генералам относительно обороны городов в Палестине, он беседовал с ними только о братской любви или же заставлял целыми днями просиживать в приемной, отказываясь принять их.

После смерти Эхнатона фараоном стал его юный сын, также воспитанный в духе новой доктрины, однако вскоре подпавший под влияние жрецов старой религии. Они перевезли его назад в Фивы и дали имя Тутанхамон, но его царствование также оказалось коротким, он умер молодым и был похоронен в гробнице, известной теперь всему миру. Еретическое учение подверглось гонению, а новым фараоном и основателем XIX династии стал талантливый военачальник Хоремхеб. Он вскоре отогнал семитских захватчиков, но Египет уже не смог вернуть себе богатые города и обширные территории в Азии, потерянные мечтателем Эхнатоном.

Мы с Уной оседлали пару крепких осликов, избавились от местных попрошаек и поехали по берегу реки, через пальмовую рощицу к развалинам дворца фараона-еретика.

Махмуд предложил поехать прямо через равнину и осмотреть некоторые каменные гробницы, но мы с Уной устали от него и от толпы и решили, что нам доставит куда большее удовольствие посещение гробницы самого Эхнатона, находящейся где-то в миле или двух отсюда. В свете более поздних событий теперь мне кажется, что именно Уна предложила отправиться туда, хотя тогда я думал, что идея принадлежала мне.

Тропа к гробнице Эхнатона идет сначала в ущелье между холмами, а затем вдоль мелкого вади. Даже при ярком солнечном свете здесь несколько жутковато. Вокруг нет ни малейших следов человеческой деятельности, и создается впечатление, что до ближайшего поселения сотни и сотни миль.

По сторонам тропы возвышаются голые скалы и лишь кое-где пробиваются крохотные пустынные маргаритки и карликовые кустики, умудряющиеся расти в совершенно безводных местах, обходясь только собираемой ими ночной росой.

Путь оказался длиннее, чем я предполагал. Наши ослы были смирными ручными животными, но из-за неровностей почвы им приходилось в основном идти шагом, и прошло не менее часа, прежде чем мы добрались до гробницы. В сотне ярдов от нее стояло единственное жилище, возле которого девочка с растрепанными волосами пекла хлебные лепешки. Заметив нас, она отогнала вьющихся вокруг мух и поспешила позвать отца. Он выглядел отъявленным злодеем и держал в руках древнее охотничье ружье, — вероятно, как признак того, что был все же сторожем, — но, получив сигарету, он проводил нас к гробнице и отпер железную решетку, закрывающую вход. Мы привязали своих ослов и прошли внутрь.

Гробница вряд ли заслуживала бы внимания, если бы не то обстоятельство, что в ней некогда находились останки человека, основавшего новую религию. Росписи на стенах сохранились весьма плохо, и среди них нет обычного для царских гробниц сюжета фараона, приносящего жертву длинному ряду богов и богинь. Вместо этого везде были бесчисленные изображения солнечного диска с лучами, исходящими из него и оканчивающимися ладонью руки, символизируя жизнь и свет, изливаемые солнцем на фараона, его семью и все живое. Когда мы вышли наружу, я дал сторожу на чай, и он вернулся в свою хибару. Затем, взглянув на часы, я сказал, что самое время отправляться в обратный путь.

Однако Уна придерживалась иного мнения. Она сказала, что сейчас только половина пятого и что пароход, покинув Тель-эль-Амарну, доплывет лишь до Бени-Мухаммеда, где станет на якорь на ночь, поэтому, на ее взгляд, нет причины торопиться.

— Нам потребуется час с лишним на обратную дорогу, — сказал я, — и мы вернемся на берег не раньше шести. Я сомневаюсь, что наша группа проведет на берегу больше трех часов, поэтому мы только-только успеем, если отправимся прямо сейчас.

— Если вы этого боитесь, возвращайтесь один, — пожала она плечами. — Я найду дорогу и без вас.

— Не говорите глупости. Вы отлично знаете, что я беспокоюсь только о вас.

— Хорошо. Позвольте мне немного отдохнуть, у меня ноги совсем подгибаются. Посидите рядом со мной.

Она выглядела столь одинокой в этой молчаливой пустынной долине, а ее лицо, обрамленное темными вьющимися волосами, казалось таким привлекательным, что, должен признаться, меня не потребовалось долго убеждать.

— Я готов оставаться здесь сколько угодно, — улыбнулся я, когда она уселась у скалы. — Но, думаю, вам не очень удобно опираться спиной о камень. Не лучше ли использовать в качестве опоры мое плечо?

Я слегка обнял ее, и она положила голову мне на грудь.

— На этот раз без укусов, — тихо сказал я.

Она рассмеялась:

— Рискните…

Я рискнул, и в результате мы оказались в объятиях друг друга на мягком теплом песке.

Сколько времени мы оставались там, сказать трудно — в таких случаях оно всегда летит слишком быстро. Мы с Уной не были новичками в этой игре, и она позволила мне сделать с собой все, что моему сердцу было угодно, — правда, до определенных пределов. Однако, когда ставится предел, подобная игра не может длиться бесконечно, и Уна, наконец, остановила меня.

— У нас впереди еще много времени, дорогой, — сказала она, вставая, — и, на мой вкус, песчаное ложе грубовато. Думаю, все же нам стоит вернуться.

Мы еще раз поцеловались, отряхнули песок с одежды, сели на ослов и тронулись в обратный путь, подгоняя их изо всех сил. Однако, когда солнце коснулось горизонта, мы все еще были в дороге. Я полагал, что капитан уже устал проклинать нас, а мое воображение рисовало любопытных пассажиров, выстроившихся вдоль поручней и наблюдающих за нашим возвращением. И лишь одного я никак не мог ожидать когда мы выехали на заросший пальмами берег, парохода на стоянке уже не было.

Конечно, мы с Уной безбожно опоздали к отплытию, и никакого оправдания, — кроме того, что я не мог вырваться из ее объятий у меня не было. Но дело не в этом. И капитан, и Махмуд прекрасно понимали, что туристы могут где-то потеряться, а приближалась ночь. Они несли ответственность за пассажиров, и было просто некрасиво отплывать без нас. Оставалось предположить, что они сочли, что мы вернулись на борт в толпе туристов. Кипя от злости, я попытался осмыслить положение.

К моему удивлению, Уна рассмеялась.

Я повернулся в седле и взглянул на нее.

— Что же теперь делать? Если бы мы могли нанять катер и догнать их, но здесь только парусные суденышки. Разве пересечь реку на одном из них и дойти пешком до железной дороги, которая проходит, наверное, в двух — трех милях от берега.

Она покачала головой.

— Мы сможем добраться лишь до какой-нибудь станции, где поезда останавливаются, в лучшем случае, раз в сутки.

— Тогда мы не попадем на пароход раньше утра. Боюсь, к тому времени от вашей репутации ничего не останется!

— Я рада, что вы проявляете такую заботу обо мне. Но мне глубоко наплевать, что подумают эти люди.

— Дорогая, сейчас я пожертвовал бы чем угодно, лишь бы очутиться на пароходе. Я уверен, что блохи и вши вам нравятся не больше, чем мне. И я не представляю, где мы сможем провести ночь.

Она пожала плечами и, бросив взгляд в сторону деревни, насчитывавшей десятка два хижин, произнесла:

— Аллах позаботится об этом.

Из деревни к нам уже спешила толпа мужчин и мальчишек, и, когда они приблизились, Уна расспросила их о случившемся. По их словам выходило, что пароход не дождался нас, поскольку ему нужно было стать на якорь около Бени-Мухаммеда до наступления темноты. Капитан просил местного шейха отправить людей на розыски, если мы не вернемся до заката, и передать нам свои сожаления. Подобная причина показалась мне достаточно веской пассажиры действительно обязаны своевременно возвращаться на борт.

К нам подошел шейх, — дружелюбного вида пожилой человек со слезящимися глазами, опирающийся на палку, — и я попросил Уну узнать у него относительно поездов. Ее предчувствия подтвердились: ближайшая станция с названием Дейр Мовас находилась на другом берегу реки, поезда останавливались там только три раза в неделю, и следующий поезд на юг будет лишь завтра утром.

Однако была и приятная новость: горничная Уны со всем багажом своей госпожи сошла с парохода перед самым отплытием. Мы спросили шейха, где можно разместиться на ночь, и этот, несколько неопрятный, старик предложил нам воспользоваться его домом, причем с такой царской учтивостью, словно предоставлял в наше распоряжение дворец.

Слава Богу, у горничной хватило сообразительности не только вынести на берег багаж Уны, но и захватить кое-что из моих вещей.

Дом шейха оказался одноэтажным строением всего с двумя комнатами. Одна из них была полна женщин, но шейх с помощью пинков и проклятий выгнал их и усадил нас на тростниковые маты на полу. Комната жутко воняла козами и была неимоверно грязной.

Нам подали кофе, и, пока мы пили его, Уна и шейх неторопливо беседовали. Я не особенно прислушивался к их разговору, но уловил слово «палатка», после чего Уна повернулась ко мне.

— Нам повезло, — сказала она. — С прошлой зимы здесь осталось снаряжение археологов. Я боялась оскорбить старика отказом спать в его доме, однако настояла, чтобы нам разбили за деревней палатки, под предлогом, что мы не хотим причинять ему неудобств.

Около входа в дом прямо на земле горел огонь, на котором что-то готовилось. В низкой комнате без всякой вентиляции было невообразимо жарко и смрадно, а от дыма буквально текли слезы. Шейх отправился распорядиться относительно палаток, и примерно через час мы наконец-то приступили к еде.

Большое деревянное блюдо с жареными голубями просто поставили в центре комнаты. Уна, шейх, его старший сын, мужчина лет сорока с бельмом на глазу, и я уселись вокруг него. Шейх залез пальцами прямо в блюдо и предложил нам по голубю. Мы разрывали их на части пальцами и зубами. За голубями последовало блюдо из крохотных куриных яиц и сладкой кукурузы, затем сыр из козьего молока и наконец какие-то липкие, неопределенного вида сладости. Вновь подали кофе, и только после этого Уна вежливо рыгнула и поклонилась шейху, сказав «Мабрук!», что означает «Поздравляю с великолепными кушаньями, которые вы приготовили». Затем легонько толкнула меня локтем, я повторил ее действия и слова, а наши хозяева в подобной манере выразили свое удовлетворение.

Свежий ночной воздух благоухал, как ароматное вино, после зловония гостиной шейха, и я глубоко дышал, идя за стариком к пальмовой роще на берегу реки, где для нас поставили палатки.

Их было две: одна — маленькая, армейская, а другая — побольше, напоминающая шатер. Я предположил, что первая предназначалась для меня, и эта мысль доставила мне облегчение.

Легко же представить мою реакцию, когда я увидел горничную Уны, появившуюся у входа в армейскую палатку. Шейх ввел нас с Уной в шатер, и из оброненного им замечания я понял, что он считает нас супругами. Уна, как я заметил со смешанным чувством восторга и тревоги, проигнорировала его реплику и начала поспешно расточать похвалы шейху за его заботу. И было за что благодарить, поскольку внутренность палатки немало удивила меня. Я всегда считал, что археологи живут в весьма суровых условиях. Теперь же эта иллюзия рассеялась. Палатка разделялась на две половины шторой, сейчас отдернутой, в одной части находились чемоданы Уны и ее спальные принадлежности, а в другой, служившей, вероятно, прихожей, стоял стол и несколько удобных кресел. На полу лежали ковры, и я заметил даже несколько бутылок шампанского, вероятно, тоже из запасов археологов. Палатка освещалась двумя масляными лампами, дававшими приятный, неяркий свет.

Старый шейх поклонился нам. Он тронул свой лоб, потом сердце и произнес:

— Благословенно имя Аллаха. Пусть он дарует вам радость и много красивых ребятишек.

Мы поклонились в ответ, и он ушел. Проверяя правдивость Уны, я спросил ее:

— Что он пробормотал?

— Он пожелал мне того, чего я не хочу, — пожала она плечами, — кучу детей.

Я натянуто рассмеялся, и мы замолчали. Затем, не сообразив, что можно сказать в таких обстоятельствах, я заметил:

— Ну, вот мы и здесь.

— Да, вот мы и здесь, — повторила Уна с оттенком насмешки в голосе. — Как насчет шампанского?

— Грандиозно, — ответил я и открыл одну из бутылок.

Я налил шампанского Уне, усевшейся в кресле, затем себе и тоже сел. Она немедленно встала, подошла ко мне и устроилась у меня на колене.

Не помню, чтобы еще когда-нибудь я чувствовал себя так неловко. Я был о бескуражен и не знал, что сказать, и это — после проявленного рвения у гробницы Эхнатона! Мы поцеловались, но весьма робко.

Наконец в полном отчаянии я заговорил о египтологии, но она прервала меня, и, поднявшись, произнесла с подчеркнутой вежливостью:

— Думаю, мне пора в постель. Хотя вам, боюсь, здесь будет не очень-то удобно.

— О, я как-нибудь устроюсь, — пробормотал я. — Спокойной ночи и приятных сновидений.

— Спасибо, — улыбнулась она, — и… вам того же. — С этими словами она исчезла за шторой и поплотнее задернула ее.

Я пригасил лампу и, зная, что ночь будет довольно холодной, взял пальто. В этот момент штора снова раздернулась и появилось лицо Уны. На нем не отражалось ни гнева, ни изумления, ни презрения. Она просто тихо спросила:

— Вы еще не сделали зарядку?

— А-а? — пораженно воскликнул я. — Зарядку?

— Именно. Я делаю ее каждую ночь. А вы?

— Э-э, нет. Боюсь, что нет, — несколько нерешительно ответил я.

— Тогда вам просто необходимо начать. Это очень полезно для фигуры. Если бы у нас были рапиры, мы могли бы на несколько минут заняться фехтованием, — это самое хорошее из упражнений. Но, раз их у нас нет, мы вместо этого можем побегать.

— Побегать? — откликнулся я.

— Почему бы и нет? — оборвала она. — Смотрите, как это делается: через кресла, под столом, по кругу, прыгая, спотыкаясь, и опять бегом. Это прекрасное средство для поддержания формы.

— Ну-у, — пробормотал я, изумленный этой неожиданной для меня ее стороной. — Если вы так настроены, я не стану вам мешать.

Она шагнула вперед и оказалась рядом со мной. На ней почти не было одежды, но я не обратил на это внимания, поскольку, спокойно взглянув на меня, она сказала:

— Я в лучшей форме, чем вы. Могу поспорить, что вы не поймаете меня.

— Не обольщайтесь, — рассмеялся я и сделал выпад, чтобы схватить ее. Но она уклонилась и отбежала за стол.

— Смелее, — сказала она. — Я бросаю вам вызов.

— Хорошо! — вскричал я. — Мне хватит двух минут, чтобы поймать вас.

Улыбнувшись, она наклонилась и погасила лампу. В следующую секунду ее насмешливый голос донесся из дальнего конца палатки:

— Попробуйте! Поймайте меня! Поймайте, если сможете!

Никогда в жизни я не испытывал большего возбуждения, чем от этой погони. Возможно, во мне пробудился первобытный охотничий инстинкт, который все еще силен в каждом мужчине, — но я твердо знал, что если не поймаю ее, то потеряю всякое уважение к себе.

Когда я поймал ее, — хотя уверен, что она сама позволила это сделать, — она повернулась ко мне в объятия и наши уста сомкнулись. Крепко сжимая ее горячее, податливое тело, я чувствовал, как сердце колотится в ее груди. Все мои колебания развеялись, как паутина на ветру. Я взял ее на руки и отнес в постель.

В котором часу я проснулся, сказать трудно, вероятно, где-то за полночь, поскольку в палатке было совершенно темно. Я сразу понял, что Уны нет рядом.

Все мои чувства мгновенно обострились, сна как не бывало.

Я выскользнул из постели, зажег спичку и, раздвинув штору, выглянул. Уны нигде не было, и я на цыпочках прокрался к выходу, где различил голоса. Уна разговаривала со своей горничной и, видимо, только-только разбудила ее. Слышно было плохо, я сделал несколько шагов вперед, но в темноте зацепился за одну из веревок палатки и с жутким грохотом растянулся на земле.

— Кто там? — раздался быстрый, возбужденный шепот Уны.

— Это я, дорогая, — проблеял я. — Я проснулся и, не найдя тебя рядом, забеспокоился, что случилось.

— Я на минутку вышла, — успокаивающим тоном произнесла она. — Возвращайся в постель, любовь моя. Я сейчас приду.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться, но, повернувшись, я услышал ее торопливые слова, сказанные по-арабски:

— Ты поняла? Мне нравится этот англичанин, и я не хочу, чтобы ему перерезали глотку. Я не боюсь Закри. Наша договоренность отменяется.

Как прелестно услышать подобное от своей подруги в середине первой ночи, проведенной с ней. Приятно было узнать, что я произвел на Уну такое впечатление, что она решила пощадить меня.

Но кровь буквально застыла в моих жилах при мысли о предательстве, которое она замышляла.

Мне стало ясно, что она все время знала, кто я на самом деле. Она, должно быть, детально продумала свой коварный замысел в первый же вечер на пароходе и на следующее утро послала инструкции Закри-бею до нашего отплытия.

Посещение гробницы Эхнатона послужило прекрасным предлогом увести меня прочь от нашей группы; палатку, вероятно, доставили по железной дороге, поскольку Уна слишком привередлива, чтобы спать в арабской лачуге, а местный шейх исполнял, скорее всего, ее же приказы, когда лгал относительно археологов.

Безмятежная, с ангельской улыбкой на устах, она вернулась прежде, чем я успел налить шампанского. Подойдя ко мне, она обвила руками мою шею, притянула голову к своей и очень скоро я начал теряться в догадках: не ослышался ли я? Невозможно было поверить, что столь юное создание могло замыслить такое черное дело. Однако же в этом не было никаких сомнений.

Утомившись от любовных игр и допив шампанское, мы вновь уснули, но ненадолго. Меня разбудили сердитые голоса. В тот же момент проснулась и Уна. Выскользнув из моих объятий, она выпрыгнула из постели, натянула платье и торопливо сказала:

— Это, должно быть, шейх и люди из деревни. Они, наверное, напились после нашего ухода. Что бы ни происходило, не выходи отсюда, любовь моя. Когда эти люди напьются, с ними трудно поладить, они ненавидят англичан.

Однако я все же вылез из постели, зажег лампу, проверил пистолет и стал одеваться.

Штора, разделяющая палатку, была задернута, но посетители находились уже в прихожей — Уна ругалась с ними; внезапно я с ужасом понял, что их предводитель вовсе не шейх. Высокий, напоминающий женский, голос мог принадлежать только Закри-бею.

Уна старалась изо всех сил. Она грозила всем смертью и проклятиями, если они немедленно не уберутся, но Закри был настойчив.

— Я не позволю твоим фантазиям путать наши планы! — вопил он, и я начал лихорадочно натягивать одежду

— Этот человек опасен для нас! Если хочешь, можешь взять в любовники хоть всех мужчин Египта, но Дэя надо устранить. Сейчас же отойди в сторону! Или я заставлю тебя сделать это.

Я не стал слушать далее, поднырнул под край палатки и вылез наружу. Луна давно уже села, звезды побледнели, но света было достаточно, чтобы убийцы заметили меня. Я изо всех сил бросился бежать вдоль высокого берега реки, молясь, чтобы никого не оказалось снаружи палатки. Я пробежал не более пятидесяти ярдов, как до меня донесся крик Уны:

— Джулиан! Джулиан! Спасайся, или эти люди убьют тебя!

Затем послышались выстрелы. Я остановился как вкопанный, но только на мгновение. Каким бы беспринципным ни был Закри-бей, он не рискнет убить женщину вроде Уны сгоряча. Особенно, когда достаточно просто приказать оттащить ее в сторону. Скорее, это она успела выхватить маленький пистолет, который я заметил среди ее вещей, и сама выстрелила в них.

Через сотню ярдов я остановился и осмотрелся. Пальмовая рощица была плохим укрытием, а за ней тянулась голая пустыня. Взглянув на небо, я увидел, что оно посветлело, — до рассвета оставалось недолго. Прежде чем взойдет солнце, я преодолею от силы пару миль. За мной отправят погоню и застрелят задолго до того, как я доберусь до линии холмов на горизонте.

Но тут я заметил у берега реки темные контуры катера. В нем, должно быть, и прибыл Закри-бей со своими головорезами Без долгих размышлений я бросился по крутому откосу к реке и побежал вдоль берега к катеру.

На корме я увидел человека у руля, в тот же самый миг и он заметил меня и выхватил нож. Речь шла о моей жизни, и я трижды в упор выстрелил в него. Вскрикнув от боли, он рухнул на дно катера, и в следующий момент я уже карабкался через планшир. Мне повезло: они оставили всего одного человека стеречь катер. Внезапно со стороны палатки раздались крики. Это Закри и его люди, услышав выстрелы, торопились сюда.

Собрав все силы, я перевалил раненого через борт, и он с гулким всплеском рухнул на мелководье. Я оттолкнулся от берега, завел мотор и развернул катер носом к фарватеру. Пуля щелкнула по деревянной кабине, другая — разнесла вдребезги ветровое стекло, обсыпав меня осколками. Я распластался на дне катера, бросив руль, а люди Закри принялись решетить пулями его борта. Но расстояние между нами быстро увеличивалось, и выстрелы скоро прекратились.

Я не имел понятия, как далеко от Дейр Моваса находятся соседние станции железной дороги. До них могло быть и пять миль, и все двадцать. Если я не успею на поезд, то застряну здесь еще на пару дней, но если окажусь там вовремя, у меня будет больше шансов уехать без помех.

Если идти на юг, то поезд будет догонять меня, и у меня окажется около получаса в запасе, но Закри, не найдя меня в Дейр Мовасе, почти наверняка поедет на юг, в Асьют, откуда сможет быстро вернуться в Каир. Они наверняка заметят, как я буду садиться в поезд на следующей станции, и произойдет то же, как если бы я садился на поезд в Дейр Мовасе.

Шансы успеть на поезд сильно уменьшаются, если я стану двигаться на север, ему навстречу, но, по крайней мере, я смогу сесть незамеченным.

Я решил рискнуть и отправился по тропинке через хлопковые поля на северо-запад. Вставало солнце, а красота восходов в Египте соперничает с красотой закатов. Но мне было некогда любоваться великолепным зрелищем; я, не останавливаясь, шагал вперед и через полчаса вышел к железной дороге.

В следующие два часа идти становилось труднее с каждой минутой. Солнце начинало припекать, и сказывалась усталость предыдущей ночи. Однако около девяти часов я заметил на горизонте купол небольшой мечети, а затем строения железнодорожной станции. Местечко называлось Масара. В маленьком магазинчике я взял себе на завтрак кофе, яйца и фрукты и затем почти два часа терпеливо ждал местного поезда. Когда он наконец прибыл, я купил билет до Асьюта, и, как только поезд отошел от станции, тут же заперся в туалете.

К счастью, дорога заняла не более двух часов, но, когда поезд остановился в Асьюте, я обнаружил, что не зря терпел дискомфорт — Закри и его люди действительно ехали в поезде, и прежде чем покинуть свое убежище, я терпеливо ждал, пока они не растворились в толпе на перроне.

Я решил в тот же день отправиться в Луксор, но сначала надо было забрать с парохода багаж. Я помнил, что на четвертый день путешествия по Нилу пароход ранним утром отплывает из Бени-Мухаммеда и прибывает в Асьют к девяти часам.

Все пассажиры были на берегу, поэтому я избежал любопытных взглядов и ненужных расспросов, но мне хотелось сказать пару «приятных слов» капитану. Однако стюард сообщил, что перед тем, как покинуть корабль, Уна сказала капитану, чтобы нас в эту ночь не ждали, поскольку местный шейх пригласил нас в гости, и мы вернемся на корабль только в Асьюте. Мне ничего не оставалось, как взять свои вещи и поспешить на вокзал, к трехчасовому экспрессу, следующему в Луксор из Каира.

Я не увидел Закри-бея в поезде — видимо, он вернулся в Каир — но теперь я не опасался его В поезде ехало много европейцев, и я знал, что он не осмелится предпринять что-либо в их присутствии В восемь пятьдесят мы прибыли в Луксор, и я прямо с вокзала поехал в отель «Зимний Дворец».

Предыдущие сутки вымотали меня, и, пообедав, я сразу же лег в постель. Подоткнув под края матраца сетку от москитов и съежившись между прохладными чистыми простынями, я размышлял, смогу ли я когда-нибудь добраться до О’Кива и Закри. Но, по крайней мере, приятно было чувствовать, что опасность миновала, и через три минуты я погрузился в тяжелый сон без сновидений

Я проснулся в кромешной темноте, понятия не имея, что меня разбудило. Но с ужасающей определенностью знал, что кто-то находится в комнате и крадется к моей постели.

Несколько мгновений я лежал, не шевелясь, и вглядывался в темноту. Я ничего не видел, но всем своим существом явственно ощущал чье-то зловещее присутствие. Кто-то стоял совсем близко от меня, и стоило протянуть руку, как я коснулся бы своего посетителя через натянутую сетку от москитов. Казалось, я даже мог уловить его затаенное дыхание, хотя сердце мое колотилось так сильно, что кровь стучала в ушах, и я мог только благодарить Бога, что вовремя проснулся, и хотя бы оставалась возможность откатиться в сторону, когда будет нанесен удар невидимым ножом.

Оказавшись в отеле, я вновь почувствовал себя в полнейшей безопасности, и не только не положил под подушку пистолет, но даже забыл запереть дверь.

Я попытался успокоить сердцебиение и явственно различил рядом с собой тихое дыхание.

Кто-то коснулся простыни чуть выше моего левого локтя, что-то прошуршало вдоль руки вверх, и мне на плечо мягко легла чья-то ладонь. Мгновение — и фигура наклонилась надо мной, обдав щеку теплым дыханием. У меня мелькнула мысль, что гость слишком близко, чтобы нанести хороший удар, и, рывком приподнявшись на постели, я выбросил вперед правую руку и схватил склонившегося надо мной человека за шею, изо всех сил потянув его вниз, на себя

Голова больно ударилась о мое плечо, раздался приглушенный крик, а затем голос Уны:

— Джулиан! Не надо! Это я! Мне больно!

С огромным облегчением я ослабил хватку и уселся на кровати.

— Мне жаль, что я испугала тебя, — тихо сказала она. — Здесь ужасно холодно. Подвинься, дорогой, чтобы я могла забраться к тебе в постель.

Памятуя о том, как мы расстались прошлой ночью, я не верил своим ушам. Но она, не дожидаясь ответа, приподняла одеяло и угнездилась рядом, просунув руку мне под шею.

— Как, черт побери, ты оказалась здесь? — только и смог спросить я.

— Я приехала сюда тем же каирским экспрессом что и ты. Но на вокзале ты так торопился, что даже не заметил меня.

— Но тебя не было на станции в Дейр Мовасе, — возразил я, — и, кроме того, я потопил катер Закри. Как тебе удалось добраться в Асьют и успеть на поезд?

Я почувствовал, как она пожала плечами.

— Я телеграфировала из Дейр Моваса и попросила остановить экспресс. Я села на него где-то в половине второго.

— Ну и ну! Тебе не занимать нахальства! — пробормотал я.

— Его и не требовалось. В конце концов, это моя страна, и здесь я — принцесса. Но ты, я вижу, не особенно рад видеть меня

— Если бы я знал, что вы прибудете, ваше высочество, я приготовил бы шампанское со льдом, — с сарказмом сказал я и добавил, — и крепкую веревку, чтобы утром задушить вас.

— Это было бы нелюбезно с твоей стороны и очень глупо.

— Нелюбезно? — откликнулся я. — Да какое право ты имела бы жаловаться, если бы я на самом деле решил свернуть тебе шею? Ты прекрасно знаешь, какую судьбу мне готовили. Все было заранее подстроено с таким расчетом, чтобы наверняка избавиться от меня. Неужели ты станешь отрицать это?

— Нет, дорогой, нет. Но я все это задумала прежде, чем как следует узнала тебя.

— Какая разница? — сердито спросил я. — Все равно факт остается фактом: ты замышляла убийство человека и заставила его заниматься с тобой любовью, зная, что твои друзья готовятся убить его.

Уна вздохнула и еще крепче прижалась ко мне.

— Я скверная женщина, дорогой, — сказала она голосом раскаивающегося ребенка, — я очень скверная женщина. В этом нет сомнений. Но я ничего не могу с собой поделать.

На это трудно было что-либо возразить, поэтому она потерлась своей щекой о мою и нежно продолжала:

— Все это правда — каждое слово. Я действительно собиралась убить тебя. Ты доставил много неприятностей моим друзьям, и мы решили, что лучше всего убрать тебя с дороги. Но, видишь ли, я влюбилась в тебя, и с этим я тоже ничего не могу поделать.

— Очень хорошо, — сказал я, — в последнюю минуту ты передумала, но это ничуть не отменяет того, что сначала ты хотела убить меня.

— Но, Джулиан, это несправедливо! — возразила она. — Ты рассуждаешь абсолютно неразумно. В Александрии ты выдаешь себя за нашего человека и похищаешь у меня табличку, что досталась нам с таким трудом. В Каире ты крадешь наркотики, из-за тебя ликвидируют заведение бедного Гамаля, а его самого теперь надолго упрячут в тюрьму. В Исмаилии, благодаря тебе же, сгорел «Дом ангелов», мы потеряли восемь женщин, стоивших кучу денег, масса людей арестована, и все наше дело разгромлено. Неужели после всего этого ты рассчитываешь, что никто не станет желать твоей смерти?

Конечно, она была в чем-то права. Если бы я не вмешивался в их дела, они не стали бы вмешиваться в мои, а теперь у них были весьма веские основания убрать меня с дороги.

— Ты больше не сердишься на меня, нет? — умоляюще спросила она и, внезапно нагнувшись, поцеловала меня в губы.

— Честно говоря, не знаю, — признался я, отклонив голову. — У меня не было опыта общения с молодыми женщинами, сначала хладнокровно готовящимися убить меня, а на другой день признающимися в любви.

Она рассмеялась.

— Тогда, радость моя, ты ничего не знаешь о настоящей любви. Твой опыт, вероятно, ограничивается чопорными англичанками. Я же совсем другая. Когда я считала тебя врагом, я могла пойти на все, чтобы убить тебя. Но теперь, когда люблю, я принадлежу тебе душой и телом.

— Как тебе удалось определить, кто я? — спросил я. — Неужели ты сразу же узнала во мне человека, который в наряде краснокожего индейца приходил к тебе в Александрии?

Она покачала головой, и концы ее темных кудрей заплясали вокруг шеи:

— Нет, я не узнала тебя. Но ты оказался не слишком-то сообразительным, дорогой. Ты не представился мне в Саккаре, и, встретившись со столь привлекательным молодым человеком, я, естественно, поинтересовалась, кто он. Оказалось, что его зовут Джулиан Дэй, а поскольку человек с таким именем в последние дни был главной темой разговоров моих друзей в Александрии, этого было для меня достаточно. Конечно, взглянув затем в его глаза, я узнала в нем незнакомца, выдававшего себя за Лемминга.

Теперь настал мой черед смеяться. Как же я мог совершить такую вопиющую оплошность и зарегистрироваться на корабле под своим именем? Находясь на борту, я все время тешил себя иллюзией, что Уна не подозревает, кто я такой, хотя с таким же успехом мог бы повесить на своей груди бирку, подробно рассказывающую обо мне.

— Ну, ладно, — сказал я, — что мы сейчас будем делать?

— К сожалению, здесь нет шампанского, — прошептала она, — но, по крайней мере, можно выключить свет.

Я взял ее маленькое сердцевидное лицо в свои ладони и посмотрел прямо в ее изумительные глаза.

— Уна, — сказал я, — готова ли ты доказать свое расположение ко мне и рассказать все, что тщ знаешь об О’Киве, Закри-бее и об их организации?

— Да, — просто ответила она. — Завтра утром я отвечу на любые твои вопросы. А теперь нельзя ли погасить этот жуткий свет?

Но утром все сложилось несколько иначе.

Она ушла к себе, когда за окном уже забрезжил рассвет, и до ланча не выходила из своего номера.

Едва я приступил к ланчу, как в ресторан царственной походкой вошла Уна. Перед ней низко склонился официант, но она, не удостоив его вниманием, подошла прямо ко мне.

Я с улыбкой подставил ей стул, но в глубине сознания шевельнулась мысль: не дурачу ли я себя?

Не подозревая о моих дурных предчувствиях, Уна оживленно болтала, и мне показалось, что ее интерес к египтологии вполне искренен. Она была раздосадована, что, прервав поездку по Нилу, не посетила Абидос — древний центр культа Осириса — и Дендеру, где находится храм времен правления Птолемеев. Теперь она намеревалась наверстать упущенное в Луксоре и, даже не посоветовавшись со мной, заказала нам на вечер машину для поездки в Карнак.

— Превосходно, — сказал я, — но, знаешь, нам надо серьезно поговорить, и чем скорее, тем лучше.

— Конечно, дорогой, — согласилась она, будто и не подозревая, о чем пойдет речь, — но мы можем поговорить, пока будем бродить около храма.

Я был вынужден согласиться.

Туристы приезжают в Луксор, чтобы взглянуть на развалины стовратных Фив — величайшего города древнего мира. Он моложе Мемфиса, но приобрел свою значимость раньше него, в эпоху Среднего царства, в 2100 году до нашей эры, когда фараоны XII династии избрали его своей столицей.

В период правления «пастушьих» царей город на несколько сот лет пришел в упадок, но вновь возродился — в почти немыслимом великолепии — во времена Новой империи, когда фараоны XVIII династии управляли отсюда огромной территорией, простирающейся от Абиссинии до Персидского залива. В отличие от полностью исчезнувшего с лица земли Мемфиса, в Фивах сохранились бесчисленные храмы, красноречиво свидетельствующие о величии их строителей.

Сам город, в котором жителей было больше, чем в современном Париже, Берлине или Риме, стоял на восточном берегу реки, где теперь находится Луксор и храмы Карнака. На западном берегу на много миль тянется некрополь, представляющий еще больший интерес. Именно там находятся знаменитые Долина Царей, Долина Цариц и Долина Знати.

В двадцати минутах езды от Луксора расположен Карнак, где воздвигнут величайший храм всех времен. Его площадь настолько велика, что внутри уместился бы римский собор Святого Петра и весь Ватикан. Он представляет собой не один, а множество храмов, которые строили или реконструировали бесчисленные фараоны, начиная с XI династии и кончая династией Птолемеев, так что строительство растянулось на срок более длительный, чем период от рождения Христа до наших дней.

В самом центре стоит храм Амона-Ра со своими ста пятьюдесятью шестью огромными колоннами, возвышающимися, подобно каменному лесу, в его главном зале. Колонны так велики, что на площади основания каждой могут свободно разместиться двенадцать человек. В древности вся поверхность храма была ярко расписана, огромные флаги развевались на высоте в сотню футов над его пилонами, массивные двери были из меди и бронзы, а священные изображения — из чистого золота с драгоценными камнями. Сейчас от этого великолепия не осталось и следа, но храм все еще поражает своим величием.

Чтобы целиком осмотреть Карнак требуется несколько дней, но мы с Уной провели там не более часа, побывав лишь в запомнившихся нам от прошлых посещений местах. После чего уселись на огромном каменном скарабее около священного озера и начали беседовать.

Уна оказалась более откровенной, чем я предполагал. Она мало знала об О’Киве и никогда не слышала о Большой Семерке, зато многое рассказала мне о Закри. Она сообщила все, что ей было известно о торговле наркотиками, назвала адреса складов, где их хранили, и пути их доставки сюда. Того, что она сказала, было вполне достаточно, чтобы упрятать Закри за решетку, но моя радость была преждевременной.

— Как жаль, дорогой, что тыне воспользуешься всем этим, — неожиданно сказала она.

— Что?! — воскликнул я. — Почему бы нет?

Она удивленно взглянула на меня.

— Но, Джулиан, ведь им известно, что я бросила их и стала твоей любовницей. Если ты сообщишь в полицию то, о чем я рассказала, и она примет меры, Закри сразу догадается, кто их предал, и меня наверняка убьют.

— Мы можем попросить полицию защитить тебя, — пробормотал я.

Она презрительно пожала плечами.

— Единственной защитой будут десять лет тюрьмы. Я сама сильно замешана в их деятельности, и первым делом полиция арестует меня. Нет, Джулиан. Ты ничего не сможешь сделать, если не хочешь увидеть меня мертвой или за решеткой.

С горьким разочарованием я был вынужден признать ее правоту. Даже став свидетелем обвинения, она сможет рассчитывать лишь на смягчение приговора. И хотя я горячо желал, чтобы она порвала со своим преступным прошлым, я не мог своими действиями ставить под угрозу ее жизнь или свободу. Однако в глубине сознания шевелилась мысль, что она с самого начала знала, как повернуть дело так, чтобы я не смог воспользоваться ее информацией.

— Что же мне тогда остается, как ты думаешь? — довольно мрачно спросил я.

— Ну-у, все очень просто, — улыбнулась она, — если Закри твой враг, нам надо позаботиться, чтобы его убили.

— Мне надо подумать об этом, — сказал я, поспешно вставая. — А сейчас давай пойдем к тому маленькому храму, где находится изумительная статуя львиноголовой богини Сехмет.

Она несколько цинично улыбнулась, соглашаясь, и в этот вечер больше не упоминала о Закри.

За обедом Уна была само очарование, и опасения, терзавшие меня днем, вновь отодвинулись на задний план.

Я знал, что Гарри, Кларисса и Сильвия этой ночью выезжают из Каира и их прибытие в Луксор означает для меня бесчисленные осложнения, но сейчас я отказывался размышлять об этом.

Меня нисколько не заботило, что они подумают или скажут — я полностью отдался удовольствиям этой ночи с Уной.

И эта временная, безумная погруженность в нее заставила меня забыть что каирский экспресс прибывает в Луксор в семь утра. Элементарная предусмотрительность должна была подсказать мне, что швейцар наверняка сообщит им о моем появлении, и они поспешат узнать что заставило меня так рано объявиться в Луксоре поскольку нильский пароход должен был приплыть только вечером.

С характерной для нее небрежностью Уна забыла на ночь запереть дверь моей комнаты, и мы еще дремали рядом, когда внезапно раздался резкий стук, повернулась ручка двери и на пороге появился улыбающийся Гарри.

— Привет, Джулиан, старина! — воскликнул он. — Подумать только, ты оказался здесь раньше нас!

В следующий момент он заметил в постели Уну и со словами «О Боже’» захлопнул дверь.

— Кто это был? — поспешно спросила Уна, садясь на кровати.

— Гарри Бельвиль, — ответил я. — Если помнишь, вчера я говорил что мои друзья сегодня утром приезжают в Луксор.

— Да конечно — согласилась она. — Ты думаешь, я понравлюсь им?

— Я в этом уверен, — ответил я и с тоской подумал о проблемах с которыми мне предстоит столкнуться.

Я вспомнил строчку из Киплинга: «Я не устоял перед соблазном и настало время платить», словно написанную о ситуации, в которую я попал. Но сначала надо было объясниться с Уной.

— Жаль, что он так вломился. Но это могло случиться гораздо раньше. Тебе стоило уйти от меня пару часов назад.

Она пожала плечами.

— Не имеет значения, дорогой. Наши номера на одном этаже и мне нетрудно пробраться к себе незамеченной.

Когда я сошел вниз, в ресторан, Бельвили и Сильвия заканчивали завтрак. Меня встретили очень дружелюбно, я сел за столик и рассказал о своем знакомстве с Уной на нильском пароходике и последовавших за этим приключениях в Тель-эль-Амарне. Я попытался объяснить, как изменилось отношение Уны ко мне, как она пробовала спасти меня и как я старался получить от нее информацию о наших противниках.

Когда я закончил, воцарилось неловкое молчание. Наконец Гарри сказал:

— Амин встретил нас на вокзале и сообщил что шесть автомобилей и почти все снаряжение для экспедиции уже прибыли из Каира и сейчас находятся на привокзальном складе. Мы собираемся проверить их состояние. Вы пойдете с нами?

— Не имеет смысла всем нам идти туда, — вмешалась Кларисса. — Вы с Сильвией вполне справитесь с этим. Джулиан останется здесь и покажет мне знаменитый сад, о котором мы столько слышали.

Фасадом отель «Зимний Дворец» повернут в сторону Нила, откуда открывается великолепный вид на далекие Ливийские холмы, а позади отеля разбит один из самых красивых садов Египта занимающий много акров.

Как только Гарри и Сильвия ушли, Кларисса взяла меня под руку.

— Ну, Джулиан, сейчас с нами нет Сильвии, и я хочу знать, что происходит на самом деле.

— Вы, наверное, уже догадались, — уклончиво ответил я.

— Вы влюбились в прекрасную Уну, не так ли?

— Видите ли, — нерешительно начал я. — Это трудно объяснить. Я не собираюсь жениться на ней и абсолютно убежден что наша тяга друг к другу недолговечна. Временами однако, я нахожу ее просто неотразимой.

— Я могу это понять, — тактично согласилась Кларисса. — Когда я впервые встретила ее на маскараде в Александрии, она показалась мне красивейшим созданием, которое мне когда-либо доводилось видеть. Но уверены ли вы что ее отношение к вам действительно изменилось? Это как-то не вяжется с ее характером.

— Честно говоря, не знаю — признался я. — Иногда я верю, что она любит меня до самопожертвования; но бывают моменты, когда я не сомневаюсь что при первой же возможности она обманет меня.

— Вероятно, вы правы и в том, и в другом, — задумчиво произнесла Кларисса. — Удалось ли выудить что-нибудь из нее?

— Ничего, чем можно было бы воспользоваться, не подвергая ее опасности.

— Я так и думала. Вы подцепили древнюю заразу, Джулиан, и, пока она у вас в крови, улучшения не наступит. Развлекайтесь сколько душе угодно, но ради Бога, не будьте чересчур доверчивы.

— Кларисса вы великий человек, — улыбнулся я. — Вы умудрились все поставить на свои места. Но скажите теперь, как нам быть дальше? Рискнете ли вы познакомиться с Уной?

— Конечно, представьте нас друг другу. Но будет лучше, если вы, Джулиан, останетесь за своим столиком и в следующие несколько дней не станете беспокоиться о наших делах. Она наверняка ревнива и требовательна, и, кроме того, чем реже вы будете встречаться с нами, тем меньше она сможет узнать о наших намерениях.

За ланчем Уна была в отличном настроении. Пароход, на котором мы плыли по Нилу, прибывал этим вечером, и сегодня же должен был приехать из Каира ее водитель с машиной. Поэтому она была полна идей относительно всевозможных поездок.

После ланча я представил Уну своим друзьям, и мы выпили кофе с ликером в баре. Все началось лучше, чем я ожидал Гарри, возможно, не отличался большой сообразительностью, но его дружелюбие и расположение ко всем без исключения подействовали очень благотворно. Вскоре Уна непринужденно смеялась и шутила с Бельвилями, и только Сильвия оставалась несколько в стороне, но, узнав, что Уна интересуется египтологией, тут же вылезла из своей скорлупы, и ближайшие полчаса оказались приятными для всех.

Но в конце нашей встречи Сильвия сказала мне:

— Джулиан, мне бы хотелось пройтись с вами по городу. Мне будет нужен ваш совет.

Ее слова звучали так, словно она приглашала меня на прогулку, но я сразу догадался, что речь шла о людях, подобранных Амином для экспедиции, и она хотела, чтобы я познакомился с ними, прежде чем принять окончательное решение.

Мы с Уной ни о чем не договаривались на сегодня, и я немедленно согласился. Но тут я взглянул на Уну, и то, что я прочитал в ее лице, явилось для меня откровением. Она смотрела на Сильвию так, будто с радостью убила бы ее. В следующий момент она взяла свою сумочку и не говоря ни слова, покинула нас.

Возникло неловкое молчание. Затем Кларисса сказала, что собирается пойти отдохнуть, и они с Гарри ушли вслед за Уной, а мы с Сильвией отправились по своим делам.

Около отеля нас встретил Амин, и по дороге к пристани они с Сильвией рассказали мне о подготовке экспедиции. В головной машине отправятся наши слуги и проводники, во второй, которую мы с Гарри будем вести попеременно, поедут Кларисса, Сильвия и Амин. Нас будут сопровождать четыре грузовика с запасами воды и снаряжением, и для каждого потребуется водитель и помощник, который будет выполнять еще и обязанности разнорабочего.

Всего в экспедиции должно было участвовать восемнадцать человек; Амин представил нам повара по имени Абдулла, и двух слуг — Омара и Мусу, причем предполагалось, что последний поведет автомобиль с проводниками. Их мы собирались найти в оазисе Харга, лежащем на пути, а с четырьмя водителями и четырьмя рабочими Амин договорился здесь, в Луксоре.

Мне не часто приходилось нанимать для работы арабов, но я переговорил с каждым, и их ответы удовлетворили меня, но самое главное — я всецело доверял Амину, и мы зачислили всех.

Вернувшись в отель, я обнаружил у себя в комнате Уну, ждавшую моего возвращения и тут же устроившую мне жуткую сцену ревности.

Как я осмелился, спросила она, удрать при первой же возможности и променять ее, Уну, на эту бесстыжую желтоволосую бледнолицую мадемуазель Шэйн?

Я пытался убедить ее, что нас с Сильвией не связывает ничего, выходящего за пределы обычной дружбы. Но она продолжала бушевать, не давая мне вставить ни слова и заявляя, что если я предпочту ей эту хладнокровную, плоскогрудую верзилу, она не вынесет подобного унижения и скорее убьет Сильвию и себя, чем уступит меня ей.

И тогда я поступил единственно возможным образом: закатил ей пощечину.

На мгновение глаза Уны расширились, словно она собиралась упасть в обморок, а затем разразилась безудержными рыданиями. Я обнял ее и принялся целовать. В силу странностей женского ума пощечина не только привела ее в чувство, но, казалось, убедила в силе моей любви к ней.

За обедом она вновь выглядела веселой и счастливой и предложила завтра отправиться на экскурсию через реку.

Наутро прихватив с собой корзину с продуктами, мы сели в моторную лодку и пересекли Нил. На другой стороне нас ждал шофер Уны, переправившийся на пароме вместе с машиной — прекрасным, серебристого цвета «роллс-ройсом», и мы поехали к скалистой гряде, тянущейся вдоль границы пустыни, где расположены многочисленные гробницы и храмы.

Наиболее интересный из них — чудесный храм Дейр-эль-Бахри, вырубленный прямо в скале тремя огромными террасами. Он был построен Хатшепсут, величайшей из цариц Египта, своего рода королевой Елизаветой древности. Она жила во времена XVIII династии и вышла замуж за Тутмоса II, оказавшегося безвольным правителем и вскоре отдавшим в ее руки всю реальную власть. В дальнейшем ей удалось свергнуть с престола своего слабохарактерного супруга и объявить себя божественно-избранной наследницей его умершего отца — Тутмоса I. Однако влиятельные жрецы провозгласили ее сводного брата — или быть может, пасынка — Тутмосом III, и эта решительная дама вышла за него замуж тем самым избавившись от возможного соперничества.

Тутмос III был в весьма юном возрасте и совсем не хотел находиться под каблуком своей властной и немолодой жены. Поэтому он покинул ее и присоединился к находящемуся в изгнании Тутмосу II. Но затем Тутмос II умер, а Тутмос III счел за лучшее вернуться в Египет и отказаться от борьбы. Некоторое время они правили вместе, хотя даже в возрасте сорока лет Тутмос III оставался на заднем плане, а его супруга безмятежно царствовала, сосредоточив в своих руках неограниченную власть.

Самое удивительное, что Тутмос III впоследствии оказался величайшим фараоном в истории Египта. Когда ему было сорок с небольшим, произошло восстание в Сирии, находившейся тогда под властью Египта, и царица позволила ему возглавить армию, посланную для усмирения мятежников. Кампания прошла успешно, и, пока он воевал в Сирии, Хатшепсут умерла. Освободившись, наконец, от помочей своей состарившейся жены — мачехи — сводной сестры, он стал верховным правителем и царствовал еще семнадцать лет, сражался в пятнадцати войнах и раздвинул границы Египетской империи от третьего порога Нила до берегов Евфрата.

Ненависть этого великого завоевателя к своей супруге, в течение двадцати лет державшей его в бездействии, была столь велика, что после ее смерти он искалечил большинство построенных ею памятников.

Но все его усилия стереть память о великой царице оказались тщетны — о ней постоянно напоминают возведенные ею храмы, и самый прекрасный из них — в Дейр-эль-Бахри.

Мы с Уной все утро бродили по храму и его окрестностям, а затем поехали в гостиницу Кука, расположенную всего в четверти мили от храма, съели захваченный из отеля ланч и с удовольствием выпили превосходного кофе.

Потом решили вечером отправиться в Долину Знати, в определенном смысле даже более интересную, чем Долина Царей. Гробницы там гораздо меньше царских, зато темы рисунков значительно разнообразнее. Они не ограничиваются традиционными изображениями умершего фараона в окружении богов, а показывают многочисленные бытовые и семейные сценки из жизни египтян: как они жили здесь, на земле, и как надеялись жить на небе после смерти.

Многие рисунки выглядят столь ярко и свежо, словно выполнены не три тысячи лет назад, а лишь вчера, и египтяне представлены на них так живо, что покров времени приподнимается, и они предстают перед нами добрыми, культурными людьми, во многих отношениях похожими на нас. Вот, например, знатный египтянин, удящий рыбу с лодки, его жена распаковывает корзинку с провизией, а маленькая дочка обвила руками ногу отца, опасаясь, как бы он не упал за борт; вот надсмотрщик на поле, вставший на колени и вытаскивающий занозу из голой ступни девушки-рабыни; вот слепой арфист, игравший для семьи египтянина и теперь наслаждающийся кушаньем.

Одна гробница, — Сенуфера, смотрителя царских садов, — производит особое впечатление. Ее потолок не отшлифован, а оставлен шероховатым и разрисован зелеными листьями с фиолетовыми гроздьями винограда, и при мерцающем свете свечей создается фантастическая иллюзия пребывания в обширном винограднике, плоды которого созрели для сбора. И в каждой гробнице, на дальней стене погребальной камеры изображены муж и жена, и их руки нежно обвивают талии друг друга.

Целый день под палящим солнцем мы карабкались по склонам крутых холмов, в которых вырублены гробницы, спускались по узким и пыльным проходам в кромешную тьму погребальных камер и к пяти часам вечера почувствовали, что совершенно выбились из сил и пора возвращаться в отель.

За обедом к нам подошел Гарри и предложил всем вместе собраться в баре. Мы с Уной, естественно, согласились, и через некоторое время вся компания как ни в чем не бывало попивала кофе и смеялась. Я танцевал по очереди со всеми тремя девушками. Сильвия была в отличном настроении, хотя ее веселье мне показалось несколько натянутым. Она постоянно подначивала меня насчет моего успеха у Уны, и мы много смеялись, скользя по полу площадки для танцев.

Именно это, я думаю, больше всего не понравилось Уне. К том у же танцевала она из рук вон плохо, а Сильвия, несмотря на свой рост, — божественно. И, когда оркестр вновь заиграл любимую мелодию Сильвии, она вновь предложила мне потанцевать.

Уна поспешно поднялась и угрюмо заявила, что устала и собирается спать. Элементарная вежливость не позволяла мне отказать Сильвии, и я пожелал Уне спокойной ночи и повел, Сильвию в сторону оркестра.

После этого инцидента настроение Сильвии резко изменилось, и она раз досад ованно заявила мне:

— Идиотка! Что, по ее мнению, я намерена сделать? Съесть вас? Она сама наверняка привыкла отбивать мужчин и считает, что это свойственно всем.

— Ну-ну! — рассмеялся я. — Подождите немного. Хотя она по-европейски образованна, но часто мыслит совершенно примитивно, и, не будь вы столь хороши собой, она, я думаю, не ревновала бы.

— Благодарю за комплимент, но я не более привлекательна, чем три или четыре другие девушки, что находятся в этом зале. Если ваша маленькая египтяночка хочет встречаться с приличными людьми, ей следует научиться соответствующим образом вести себя.

— Со временем она научится, — пожал я плечами, — но, думаю, куда больше ее задело то, что она скверно танцует, тогда как ваше умение выше всяких похвал.

Сильвия немного оттаяла.

— Сейчас мне лучше отойти на задний план, чтобы вас не встречали сценами ревности всякий раз, когда вы пробираетесь к ней в спальню.

— Почему вы так считаете? — спросил я.

— Дорогой мой, разве это не очевидно? Что еще в ней могло привлечь вас? Послушайте-ка, я думаю, что вам очень повезло с Уной, поскольку она как будто рождена для одного-единственного занятия, и я не побоюсь утверждать, что только им она и живет. Но ее тупость и беспардонная ревность раздражают меня, ведь из-за них я лишаюсь прекрасного партнера для танцев. Арчи Лемминг тоже неплохо танцевал, но вы превзошли его.

— Лемминг? — удивленно повторил я.

— Да. Он участвовал в экспедиции отца прошлой зимой, и мы танцевали почти каждый вечер.

До этого момента я и не подозревал, что Сильвия и Лемминг хорошо знакомы друг с другом, и я спросил ее, слышала ли она что-нибудь о нем после его возвращения в Египет.

Она покачала головой.

— Нет. Бедняга, наверное, сошел с ума, спутавшись с человеком типа О’Кива. Во всяком случае, вы, я надеюсь, займете его место на танцевальной площадке.

Уна и на этот раз устроила мне сцену ревности, и я не нашел лучшего способа успокоить ее, как терпеливо ждать окончания ее словоизлияний. Затем я помолчал еще минут пять, чтобы она немного остыла и прочел ей краткую, но убедительную лекцию на тему различия между танцами и любовью, как это понимается в западном мире, и поклялся, что ничуть не люблю Сильвию.

Она приняла мои заверения и вскоре вновь мило ворковала, но меня не покидало чувство, что «не все в порядке в Датском королевстве» — этим вечером, когда Уна уже ушла, мы решили отпраздновать Рождество в Луксоре и еще через пару дней отправиться на поиски сокровищ Камбиза. Как на это отреагирует Уна, я не осмеливался даже себе представить.

Максимально оттягивая разговор с Уной, я мог бы даже избежать сцены, сообщив новость в самый последний момент и оставив ее плачущей на террасе отеля.

Но так поступать было бы некрасиво, и, к тому же, мне надо собрать вещи, а это она наверняка заметила бы. Поэтому я решил дать ей возможность высказать все, что она обо мне думала. Уна была буквально ошарашена, и мне пришлось дважды повторить свои слова, прежде чем их смысл дошел до нее. Но потом ее ярость не знала границ.

Она прекрасно понимала, почему Бельвили и я прибыли в Луксор, но по каким-то причинам предполагала, что наши приготовления к экспедиции окажутся более длительными, и она успеет отговорить меня от участия в ней. Видя, как рушатся ее надежды, она кипела от возмущения, что я ничего не говорил ей раньше.

Наконец ее силы иссякли, и она, плача, свернулась клубочком у меня в объятиях, всхлипывая так, словно ее сердце готово разорваться от горя. И только к трем часа ночи она осознала, что я непреклонен в намерении покинуть Луксор с Бельвилями, и начала проявлять первые признаки смирения.

Внезапно она напомнила мне, что мы собирались еще раз посетить Долину Царей, и кротко спросила, не хочу ли я лишить ее и этой поездки.

Экспедиция отправлялась из Луксора вечером и предстоял очень напряженный день, но у меня просто не хватило духу отказать Уне.

В десять утра мы встретились на террасе. Уна выглядела очень подавленной, и рядом с ней находился странного вида драгоман. Это немного удивило меня, потому что прежде мы никогда не пользовались услугами гидов.

— Это Сайд, — сказала она. — Его рекомендовал швейцар отеля, когда узнал, что мы собираемся посетить сегодня малоизвестные гробницы, которые ни ты, ни я еще не видели.

Я сразу же согласился, и мы втроем пошли на пристань.

Переправившись на другой берег, мы сели в машину Уны и проехали несколько миль через хлопковые и пшеничные поля, а затем, оставив слева храм Дейр-эль-Бахри, свернули на каменистую дорогу, ведущую глубоким ущельем к Долине Царей.

Мне уже неоднократно доводилось проезжать здесь, но это безжизненное ущелье всегда производило на меня неотразимое впечатление. Дорога вилась между отвесными утесами из песчаника, дно усеивали огромные валуны, и вокруг не было ни одного растения или живого существа. Это действительно была Долина Смерти, говорили, что даже змеи и стервятники не живут среди выжженных солнцем скал. И появлялось странное чувство, будто находишься на краю света, за миллионы миль от обитаемого мира, и что за мерцающей дымкой, поднимающейся от нагретого солнцем камня, могут лежать только ворота Гадеса. Ничто не нарушает тишину ущелья, и ощущение времени совершенно теряется. Кажется, что вот-вот из-за поворота появится величественная процессия бритоголовых жрецов в белых одеяниях и роскошно одетых военачальников, с торжественными песнопениями сопровождающих фараона империи, существовавшей задолго до Греции, Карфагена или Рима, к месту его последнего упокоения.

Ущелье заканчивается огромной впадиной, окруженной со всех сторон желто-красными скалами, и в нее ведет лишь узкий проход. Скалы поднимаются здесь крутыми уступами, и именно под ними вырублены в камне многочисленные гробницы царей.

Всего здесь насчитывается около шестидесяти захоронений, и почти все они были разграблены в период анархии, последовавшей за крушением империи.

Только две из заново обнаруженных гробниц избежали разорения, их мумии и сокровища сохранились нетронутыми и найдены в том же виде, в каком были оставлены жрецами после погребения.

Одна из них — гробница Тутанхамона, открытие которой составило целую эпоху в истории археологии. Она избежала участи других захоронений лишь потому, что была на удивление мала и находилась между двумя большими гробницами, где, казалось, никак нельзя было ее разместить.

Огромное количество сокровищ, оказавшихся в ней, дает весьма отдаленное представление о том, что хранилось в других гробницах, зачастую более чем в двадцать раз превосходивших по размерам гробницу Тутанхамона. Другое нетронутое захоронение — гробница Иуа и Тиуа, деда и бабки фараона-еретика Эхнатона — тоже сравнительно невелико по размерам, но его сокровища составляют второе по значению собрание египетских древностей.

По конструкции захоронения разделяются на три типа, по которым можно определить, к какому периоду они принадлежат. Фараоны XVIII династии, первыми устроившие здесь гробницы, почти отвесно вырубали в скале глубокие шурфы, причем каждый последующий располагался ниже предыдущего, они соединялись друг с другом горизонтальными коридорами, а саркофаг размещался иногда в нескольких сотнях футов от поверхности. Цари XIX династии сделали наклон шурфов менее крутым, чтобы по ним можно было ходить без труда, а правители XX династии ограничились лишь слегка уходящим вниз коридором, ведущим прямо в погребальную камеру, находившуюся почти на одном уровне со входом в гробницу.

Все они отличаются размерами, соответствующими продолжительности царствования фараона. Как только фараон восходил на трон, он приступал к работе над местом своего погребения. В скале вырубался коридор и комната размером футов в двадцать. Если правление фараона было коротким, как в случае Тутанхамона, эта комната становилась его погребальной камерой. Если царствование продолжалось, то добавлялись камеры по бокам, прорубался новый коридор и еще одна комната, которая, в свою очередь, становилась местом погребения, если фараон умирал. Но если фараон правил достаточно долгий срок, его гробница представляла собой целую цепь коридоров и комнат, все дальше проникающих в глубь скалы по мере того, как текли годы его жизни.

Ни одна из гробниц не закончена, и все они завершаются частично вырубленными камерами или начатыми коридорами. Когда фараон умирал, работы по углублению гробницы прекращались, каменотесы шлифовали до блеска неровные поверхности коридоров и камер, жрецы красной краской наносили очертания священных символов, художники черной краской доводили их линии до совершенства, затем скульпторы высекали изображения, и, наконец, их ярко раскрашивали.

Все изваяния и настенные росписи — религиозного характера и представляют собой тексты и иллюстрации к ним, взятые из «Книги Литаний Ра», «Книги Ворот», «Книги Того, Кто Правит Преисподней», «Книги Открывания Рта» и «Книги Мертвых», которые составляли священную литературу древних египтян. По их верованиям, когда фараон пробуждался от смертного сна, он видел перед собой записанные иероглифами на стенах камеры и саркофаге все магические тексты и символы, которые могли потребоваться, чтобы успешно ответить на вопросы чудовищ, преграждающих путь в Долине Теней, прежде чем он доберется до лодки Ра и отплывет в египетский рай.

Ранее мы с Уной осмотрели большую часть самых значительных захоронений, но ни она, ни я не видели замечательную гробницу Меренптаха и военачальника, занявшего престол после смерти Тутанхамона, — фараона Хоремхеба. Более часа мы провели в этих холодных, душных помещениях, прежде чем вновь оказались под ярким солнцем.

— Что бы ты еще хотела осмотреть? — спросил я ее. — После того, как мы посетили наиболее интересные гробницы, можно выбрать любую из оставшихся.

— Как насчет гробницы Тутмоса III? — предложила она.

Сайд, не особенно проявивший себя как гид, но казавшийся вполне приличным малым, покачал головой.

— Я бы не рекомендовал ее, госпожа. В прошлом году там случился обвал, и спуск в нее небезопасен.

— Она заперта сейчас? — спросила она.

— Нет, — после небольшой паузы ответил он, — но там бывают только археологи. Для вас она навряд ли представит интерес.

Тутмос III был как раз тем фараоном, который, освободившись от помочей царицы Хатшепсут, державших его почти тридцать лет, стал затем величайшим из завоевателей за всю долгую историю страны. Идея посетить могилу египетского Наполеона внезапно показалась мне привлекательной.

Но Сайд колебался.

— Это далеко отсюда, и к тому же я не знаю, есть ли там лестница, без которой нам не спуститься ко входу в гробницу. Да и сам саркофаг находится очень глубоко.

— Я не против, дорогой, — сказала Уна.

— Тогда пошли, — решил я.

Сайд пожал плечами.

— Хорошо. С позволения госпожи, я спрошу ключи у сторожей, но нам предстоит долгий путь, и госпожа устанет.

Арабы, вообще говоря, весьма ленивы, и у меня сложилось впечатление, что Сайд выдвигал возражения лишь потому, что не хотел идти туда по солнцепеку. Все эти разговоры об опасности — сущий вздор, иначе власти закрыли бы гробницу для посещений. Однако, что-то бормоча себе под нос, он пошел искать сторожей.

Через несколько минут он вернулся с одним из них, сказавшим, что пребывание в самой гробнице не опасно, так как обвал случился у входа, но спуск к нему достаточно труден. В этом сезоне даже профессиональные археологи ни разу не осматривали ее, и она закрыта с прошлого года.

Сам факт, что мало кто из приезжавших в Египет отваживался посещать могилу великого завоевателя, еще более воодушевил нас, и Уна сказала, что мы всегда сможем вернуться, если спуск окажется слишком опасным. После этого сторож снял один из больших ключей с железной цепочки и вручил Сайду.

Мы направились вверх по тропинке. Подъем был очень крут, и через десять минут, идя гуськом вдоль обрыва, мы оказались на высоте не менее сотни футов от дна долины.

Обрыв справа от нас постепенно сближался с тем, по которому мы шли, но прошло не менее получаса, прежде чем мы добрались до конца расщелины, круто уходившей вниз и ограниченной с трех сторон отвесными скалами, где и находился вход в гробницу. Но спуститься туда можно было лишь с помощью связанных друг с другом лестниц, предусмотрительно прикрепленных к скале.

— Вы бывали здесь раньше? — обратился я к Сайду.

— Всего однажды, господин, — запнувшись, ответил он, — когда мне это потребовалось для получения свидетельства гида. Здесь не то место, которое я хотел бы посетить еще раз.

Я только рассмеялся и обещал хорошие чаевые за хлопоты.

— Как ты относишься к этому спуску? — спросил я Уну. — Не боишься головокружения? Или, может быть, нам лучше вернуться?

Она покачала головой, улыбнулась и положила свою маленькую мягкую ладонь на мою руку.

Спуск, однако, оказался не столь тяжел, и вскоре, немного запыхавшиеся, мы стояли у последней ступеньки лестницы. Однако вход в гробницу находился еще в двадцати футах ниже, и путь туда загромождали груды скальных обломков.

— Здесь я пойду первым, — сказал Сайд, — а госпожа последует за мной, положив руку на мое плечо.

Так мы добрались до запертой железной решетки, петли которой были прикреплены прямо к скале. Сайд вставил в не смазывавшийся, очевидно, с прошлой зимы замок ключ и с трудом повернул его. Затем достал из кармана свечи, зажег их и подал нам.

Гробница была построена во времена XVIII династии и являлась одной из самых глубоких, почти перпендикулярно уходя в скалу. Первый шурф был настолько крут, что нам с трудом удавалось сохранять равновесие, спускаясь в затхлую черноту.

Мы пересекли довольно большую камеру, затем преодолели еще один крутой шурф, заканчивавшийся коротким горизонтальным коридором, а дальше перед нами внезапно возникла черная пустота, разверзшаяся у ног Сайда. Он остановился, зажег полоску магния, и в зловещем мертвенном свете взорам открылась широкая пропасть и деревянный мостик, перекинутый через нее Сайд указал вниз, в темноту.

— Это для грабителей. Фараоны были очень предусмотрительны. В середине туннелей они устраивали такие ловушки, и, похоронив фараона, жрецы, уходя, забирали с собой мостик. Грабители не знали этого. Они приходили, падали и ломали себе шеи. Когда эту гробницу открыли, здесь нашли шесть скелетов грабителей, разбившихся или умерших от жажды, не сумев выбраться отсюда.

Я видел подобные западни в местах других захоронений и нетерпеливо попросил его двигаться дальше.

Он бросил догорающую полоску в казавшуюся бездонной пропасть, и она на мгновение осветила почти перпендикулярные стены этой огромной ловушки. У дальнего конца мостика коридор неожиданно поворачивал под прямым углом, а через десять ярдов поворачивал еще раз, уже перед самым входом в погребальную камеру.

Сайд зажег еще одну полоску магния, и, оглядевшись вокруг, я сразу понял, что гробница стоила того, чтобы ее посетить. Я думаю, многие побывали бы здесь, не будь доступ к ней столь затруднен, а гиды столь ленивы. Своими надписями и рисунками, выполненными на темном фоне, она во многом напоминала гробницу Аменофиса II, но формой отличалась от всех прочих, представляя собой удлиненный овал.

— Место погребения фараона Тутмоса Третьего, — заученно и напыщенно объявил Сайд. — Очень великий фараон. Заставил все соседние страны поклоняться Египту. Правил очень долго — пятьдесят четыре года. Эта могила — одна из глубочайших в долине. Сейчас мы находимся в трехстах футах под землей. Мумия, как и все остальное, давно украдена, но саркофаг остался.

При этих словах он рукой ударил по саркофагу, ответившему гулким, пустым звуком.

Саркофаг был не очень велик в сравнении с сооружениями весом не менее ста тонн, которые мне приходилось видеть в местах других погребений. Около него я заметил осколки разбившейся гипсовой вазы и подумал, что очень мало людей посещали это место прежде, иначе осколки давно были бы растащены туристами на сувениры.

Уна осталась стоять у входа в камеру и, когда я склонился над осколками вазы, спросила:

— Ну, Джулиан, как тебе тут нравится?

— Здесь куда интереснее, чем я предполагал, — ответил я, поворачиваясь к ней. — Я очень рад, что мы попали сюда.

— Мне бы очень хотелось осмотреть еще несколько захоронений вместе с тобой, — медленно проговорила она.

— Мне тоже, — сказал я, — но, боюсь, ничего не получится.

— Значит, ты все же решил уехать?

— Ты же знаешь. Я не могу подвести остальных.

— Неужели ты на самом деле не можешь уговорить их взять меня с собой?

— Прошу тебя! — воскликнул я. — Давай не будем возвращаться к этому и портить наши последние часы вместе. Представь себе, мы впятером целыми неделями не будем видеть никого, кроме друг друга. Начнутся ужасные ссоры. Вы с Сильвией…

— Сильвия! — завизжала она. — Вот ради кого ты хочешь бросить меня! — В следующую секунду она выкрикнула что-то по-арабски и, прежде чем я сообразил, что мне грозит, стоявший позади Сайд сильно ударил меня по голове спрятанной под халатом дубинкой.

Я рухнул вперед, на пол, и, должно быть, на секунду потерял сознание. Ослепляющая боль, казалось, расколола череп надвое; когда же я снова обрел способность видеть, погребальная камера уже погрузилась в темноту, и я мог различить только очертания входа, подсвеченные с другой стороны. Уна и Сайд исчезли, и я слышал лишь звуки шагов, быстро удалявшихся по коридору. Вне себя от страха, что меня хотят оставить здесь, я попытался подняться, но вновь упал. Собрав все силы, я заставил себя сначала опереться на колени, потом встал и. пошатываясь, побрел к входу в камеру, а затем, на ощупь — вдоль коридора. Мои ноги словно налились свинцом, голова безжизненно качалась от плеча к плечу, и, немного не дойдя до глубокой ловушки, я опять рухнул на пол.

Свет здесь был ярче, но то, что я увидел, привело меня в еще больший ужас. На другом краю пропасти стояли Уна и Сайд и затаскивали на свою сторону дощатый мостик.

— Уна! — прохрипел я. — Уна!

Она высоко подняла свечу, и свет отразился в ее огромных голубых глазах. Но во взгляде не было ни капли жалости.

— Ты думал, тебе удастся повеселиться в пустыне с этой кудрявой англичанкой, не так ли? — резко выкрикнула она. — Какой же ты дурак! Ты, верно, вообразил, что я позволю променять меня на нее? Она любит тебя. Я знаю это. Но теперь она зачахнет от тоски, думая, что ты отверг ее и решил остаться со мной.

Я не успел даже взмолиться о пощаде, как Уна повернулась и пошла прочь. Силы покидали меня, отсвет свечей становился все тусклее, а эхо гулких шагов затухало в отдалении.

И прежде чем погрузиться в черноту, я с ужасающей уверенностью почувствовал, что мне не спастись и я неминуемо умру здесь, в темноте.

Начав приходить в себя, в первые несколько секунд я никак не мог понять, где нахожусь и что со мной случилось. Но когда сознание вернулось полностью, в моем отупевшем мозгу понеслись мысли, заставившие меня помертветь от ужаса.

Я лежал лицом вниз, на том же месте, где упал, и моя рука свешивалась через край пропасти, вырубленной почти тридцать четыре столетия назад, чтобы служить западней для грабителей могил. Я поспешно убрал руку, отполз от пропасти и сел около стены. Голову сильно ломило, и тупая боль возрастала и убывала с регулярностью сердечных ударов. Очень осторожно я ощупал затылок и, почувствовав влагу на кончиках пальцев, сообразил, что рана кровоточит. Однако у меня достаточно густая шевелюра, и удар, на несколько секунд лишивший меня сознания, навряд ли пробил череп.

Решив, что прежде всего надо справиться с паникой, я вытер со лба пот и трясущимися пальцами нащупал сигареты. Я щелкнул зажигалкой, и пламя отбросило на стены жуткие тени, а совсем рядом, справа, разверзлась черная бездна.

Мгновение я размышлял, не попробовать ли перепрыгнуть ее, но тут же отогнал эту мысль как нереальную.

Еще секундой позже я сообразил, что, если окажусь на другой стороне и даже доберусь до железной решетки входа, то открыть ее без ключа окажется, скорее всего, непосильной задачей. Вход расположен на дне расщелины, в ста футах ниже тропинки по гребню отрога, служившей, видимо, только чтобы добраться сюда. Я мог бы кричать, пока мой голос не сорвется, но шанс, что меня кто-нибудь услышит, был лишь один из тысячи.

Оставалось надеяться на возможных посетителей, и я начал размышлять, насколько это вероятно. Сторож сказал, что гробницу Тутмоса III не открывали с прошлой зимы, и, следовательно, визиты сюда наносились весьма редко. Да и осколки гипсовых и глиняных изделий вокруг саркофага свидетельствовали, что случайные посетители вообще не появлялись здесь.

Всякий уважающий себя египтолог должен когда-нибудь осмотреть захоронение этого известного фараона, но, помимо уникальной овальной камеры для погребения, тут не было иных достопримечательностей, ради которых стоило бы вернуться сюда еще раз. Большинство археологических экспедиций, ведущих раскопки в окрестностях Луксора, уже давно работали и наверняка успели побывать в гробнице, ставшей теперь моей тюрьмой. Следовательно, можно было рассчитывать только на какого-нибудь новичка, решившего спуститься сюда, или же на араба, которому потребуется получить удостоверение гида. Но я прикинул, что смогу продержаться без воды не более двух — трех дней и, если за это время никто не придет на помощь, мне никогда более не увидеть дневного света.

Как ни странно, но от подобных рассуждений панические настроения покинули меня, и. по крайней мере, сейчас я был готов умереть. Я никогда не боялся смерти, — она могла быть либо полной чернотой и уничтожением, либо переходом, как учат все религии, в более приятное состояние.

Однако, не боясь самой смерти, я всегда сильно страшился умирания.

Теперь, когда я стал думать о смерти не как об абстракции, а как об ожидаемом ближайшем будущем, я содрогнулся от ужаса, поскольку умирание от жажды, выпадавшее, по-видимому, на мою долю, должно быть очень мучительным.

Можно было броситься в пропасть, но нет гарантии, что падение мгновенно убьет меня и я не останусь лежать внизу в мучительной агонии, истекая кровью и не имея возможности пошевелиться.

Я достал зажигалку, но ее крохотное пламя лишь на несколько футов рассеяло окружающий мрак. Затем, болезненно прихрамывая, я поплелся по коридору в большой овальный склеп.

Там я внимательно осмотрел все помещение. Пламя зажигалки могло осветить лишь малую часть камеры, и я обошел ее кругом. Как я и предполагал, она была совершенно пуста, в ней не было ничего, кроме каменного гроба, где некогда находилось тело фараона, и разбившихся кусочков погребальной утвари.

Я обнаружил только одну полезную вещь, но, найдя ее, испытал больше радости, чем если бы нашел сундук с драгоценностями. Это была свеча, выпавшая у меня из руки в тот момент, когда Сайд нанес удар.

Она нисколько не помогала спастись, но сам факт ее обнаружения явился для меня ответом небес на мои молитвы. Бензин в зажигалке мог кончиться в любой момент, тогда как свеча, оказавшаяся в длину не менее пяти дюймов, будет гореть несколько часов.

Расчистив от пыли место на полу, я взял два довольно крупных глиняных обломка, а между ними поставил свечу. Затем зажег ее, погасил зажигалку и сел рядом, прислонившись к каменному гробу, и, насколько мне позволяла раскалывающаяся от боли голова, постарался спокойно обдумать положение.

Было совершенно ясно, что Уна действовала по заранее намеченному плану. Исчерпав свои силы в сцене, устроенной прошлой ночью, она, вероятно, лежала рядом не смыкая глаз и придумывала, как лучше всего убить меня. В шесть утра она ушла к себе якобы вздремнуть пару часов, но вместо этого оделась и сразу же отправилась на поиски нужного человека. Сайда она наверняка встречала раньше — скорее всего, он был ее гидом прошлой зимой в Луксоре — и знала что это беспринципный негодяй, готовый за вознаграждение совершить любое злодейство. Она заранее подговорила его с неохотой отреагировать на предложение посетить гробницу Тутмоса III и этим усыпить возможные подозрения, будто меня намеренно заманивают туда. Это был верный шаг — она знала, что нежелание ленивого гида показать любопытный объект только возбудит мой интерес.

Я размышлял, мог ли сторож, давший Сайду ключ, быть причастен ко всему этому, и решил, что, вероятнее всего, он ни о чем не догадывался. Все сторожа гробниц фараонов жили здесь, у реки, и Уна просто не успела бы утром съездить сюда и вернуться в отель. На мгновение эта мысль оживила мои надежды. Сайду придется вернуть ключ, и сторож наверняка заметит, что к гробнице пошли мужчина и женщина, а вернулась лишь одна женщина. Он может поинтересоваться, что случилось с мужчиной, и, если объяснение не удовлетворит его, захочет лично проверить гробницу.

Эта надежда быстро рассеялась. Я представил, что сделал бы на месте Уны. Помимо дороги, по которой мы ехали, есть еще крутая тропинка, вьющаяся по отрогу к вершинам холмов.

Путешественник, выбравший ее, через сорок пять минут напряженного подъема оказывается на плоской вершине скалы, выше храма Дейр-эль-Бахри, откуда открывается великолепный вид на окрестности.

Поднимаясь к гробнице Тутмоса III, мы прошли первые полмили именно по этой самой тропинке, ведущей на вершину холма, и лишь затем свернули с нее. Будь я на месте Уны, я остался бы сидеть там, где тропинки расходятся, велел бы Сайду отдать ключи сторожу и сообщить ему, что госпожа и господин отправились к гостинице Кука. Затем Сайд мог послать шофера с машиной в объезд, а сам возвратиться, и подняться с Уной вверх по тропинке, а сторож бы оставался в уверенности, что мы ушли втроем.

Шофер — человек Уны и будет говорить только то, что она велит. Но что она станет делать, вернувшись в Луксор без меня?

Если я не появлюсь в Луксоре вечером, перед отправлением экспедиции, это обеспокоит моих друзей, и они задержат отъезд. К утру они поднимут тревогу и поставят на ноги полицию. За Уной будет послана погоня, сторожей допросят и узнают насчет ключа от гробницы Тутмоса III. В результате в ближайшие сутки я буду спасен, а Уне будет предъявлено обвинение в покушении на убийство.

Правда, я очень сомневался, что Уна окажется настолько глупа, чтобы поступить подобным образом. Скорее всего, она попробует заставить их поверить в то, что в последний момент я бросил их и решил остаться с ней.

Трудно представить, что они проглотят такое заявление, если оно не будет подкреплено запиской, написанной моей рукой, подделать которую ей вряд ли удастся.

Но надо ли ей вообще возвращаться в отель? У нее была машина, и, как только она переправится через реку, можно сразу же поехать либо на север, в Асьют, либо на юг, в Асуан. Оттуда послать несколько телеграмм: одну — от моего имени Бельвилям, с выражением сожаления, что пришлось покинуть их, и намеком на причину, по которой я это сделал, другую — своей горничной и еще две, подписанные ею и мной, — управляющему отеля, сообщающие, что ее горничная заберет из отеля наши вещи.

Во всем этом лишь одна деталь могла доставить Уне хлопоты — мое тело. Могли пройти дни, недели или месяцы, но рано или поздно кто-нибудь захочет спуститься в гробницу. И первое, что бросится в глаза — убранный деревянный мостик через пропасть, а когда его поставят на место, второе — мои останки в погребальной камере. И станет очевидным, что я умер не от несчастного случая или сердечного приступа, а брошен здесь намеренно, как в ловушке.

Неожиданно во мраке моего беспросветного уныния блеснул луч света — Уна не осмелится оставить мое тело в гробнице, если не хочет быть обвиненной в убийстве. Ей придется вернуться и забрать его.

Чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась уверенность, что именно так она и поступит. Она могла снять слепок с ключа, изготовить его копию и ночью тайно проникнуть сюда вместе с Саидом. Они поставят на место мостик, вынесут тело наверх, спрячут его в какой-нибудь расщелине и завалят камнями так, чтобы его не обнаружили хотя бы несколько лет, а, может быть, и столетий.

Итак, когда же они должны вернуться?

Этот вопрос заставил заволноваться мой и без того возбужденный ум. Чем дольше тело будет находиться в гробнице, тем больше шансов, что его обнаружат, а как только это произойдет, им не избежать обвинения в убийстве. Мне казалось, что они не рискнут появиться здесь позже, чем через несколько дней. Им необходимо очень точно рассчитать момент возвращения — меня можно оставить здесь ровно на такой срок, чтобы не сомневаться в моей смерти, но ни на день дольше.

Но станут ли они ждать окончания этого срока, если каждый час удлиняет тень виселицы, грозившей им? Скорее всего, они появятся значительно раньше, когда сочтут, что мои силы достаточно подорваны, и я не смогу оказать сопротивления. Они просто вытащат меня и прикончат наверху в одном из оврагов.

От этой мысли пульс у меня забился быстрее. Если я прав, тогда еще есть возможность остаться в живых до их возвращения и попытаться улизнуть. Но как сберечь силы для схватки с ними?

Нельзя надеяться, что меня оставят здесь меньше, чем на пару дней, а без воды к концу этого срока я либо превращусь в бредящего лунатика, либо настолько ослабею, что не смогу ни ползти, ни связно мыслить. Следовательно, надо сейчас же, пока мой ум остр и подвижен, придумать, как перехитрить их.

В гробнице достаточно тепло, и, похоже, температура здесь веками оставалась постоянной, несмотря на то, что наверху скалы раскалялись от летнего солнца или остывали под холодным зимним ветром. Зная это, я разделся, собираясь осуществить задуманное.

Закончив приготовления к встрече Уны и Сайда, я взглянул на часы: они показывали четверть третьего. У меня было ощущение, что я нахожусь здесь уже очень долго, и наверху настала глубокая ночь. Мы спустились сюда днем, в начале первого, и с тех пор, следовательно, должно было пройти более четырнадцати часов. Внезапно мой взгляд упал на горевшую свечу. Ее длина составляла теперь около трех дюймов, но за четырнадцать часов она бы сгорела целиком. Значит, сейчас только третий час дня, а не ночи, и я пробыл здесь всего лишь около двух часов!

Зная, что свеча потребуется позднее, я поспешно задул ее, и все вокруг погрузилось в абсолютную черноту.

Сидя в накопившейся веками пыли, несколько смягчавшей жесткость каменного пола, я размышлял, как вынести предстоящие двое или более суток пыток. В гробнице стояла такая тишина, что казалось, ее можно потрогать. До сих пор это не особенно беспокоило меня: сначала боль в голове позволяла ни о чем не думать, потом, когда она слегка стихла, я принялся размышлять об ужасах моего положения, а последний час постоянно двигался, и звуки моих движений наполняли камеру, эхом отражаясь от стен. Но сейчас я понял, что царившая здесь жуткая тишь может сыграть злую шутку с моими нервами. Я не припомню, чтобы кто-то смог прожить более трех — четырех дней без какой-либо жидкости.

Добравшись до этого момента в своих рассуждениях, я от ужаса огласил склеп таким воплем, что весь он, казалось, завибрировал. Дрожа, я вскочил на ноги, на лбу у меня выступили капли пота, и волосы на затылке как будто зашевелились.

Я ничего не надумывал, я был абсолютно уверен — из непроницаемой темноты появилось нечто и слегка коснулось моих губ.

Трясущимися пальцами я достал зажигалку и опять зажег свечу. Погребальная камера была по-прежнему пуста. Со свечой в руке я на цыпочках обошел ее кругом и даже заглянул в коридор, дойдя до края пропасти. Но там тоже ничего не было, и, сколько бы я ни вслушивался, ни один звук не нарушал полнейшей тишины.

Я вновь вытер пот со лба. Мне пришло в голову, что здесь присутствует какая-то сверхъестественная сущность — оскверненная могила фараона казалась самым подходящим местом для обитания духа или привидения. Я вспомнил жуткие рассказы о судьбе некоторых археологов и то, что суеверные люди приписывали это мести духов умерших, чьи могилы были потревожены.

Однако мертвенная тишина, царившая здесь, казалась вполне естественной, и не было ни малейшего намека на зловещий холод, почти всегда сопровождающий появление сил зла. Весьма странно, но мягкое тепло склепа создавало атмосферу почти дружественную или, точнее, беспристрастную. От этой пустой комнаты было ощущение пустой раковины, давным-давно покинутой некогда обитавшим в ней духом. И, несмотря на весь ужас, я испытывал глубокую уверенность, что тут нет никакой враждебной мне сущности.

Тем не менее, чтобы окончательно убедиться в этом, я совершил поступок, со стороны могущий показаться глупым, но я к нему в тот момент отнесся совершенно искренне. Я опустил свечу на пол и встал, протянув руки перед собой, ладонями вверх выше уровня головы. Это была поза, принимаемая древними, когда они молились. Я совершенно серьезно, как к живому существу, обратился к Тутмосу III с уверениями, что посетил его могилу в знак полного почтения к нему, и, будучи заперт в ней против воли, просил прощения за вторжение и помощи в предстоящем испытании.

Закончив эти действия, я взглянул на свечу и, видя, что она уменьшилась еще на четверть дюйма, буквально заставил себя погасить ее.

Я отлично знал содержимое своих карманов и не потрудился обшарить их раньше, но теперь настало время составить полный список вещей, которыми я располагал.

В карманах брюк я нащупал ключи, несколько серебряных египетских монет, перочинный нож и зажигалку. В пиджаке находилась наполовину пустая коробка с фруктовым драже — единственные сладости, которые удалось купить в Луксоре. Их я рассматривал как главное сокровище и собирался сосать по одной каждые несколько часов, чтобы, страдая от жажды, уменьшить сухость во рту. Еще я нашел старые счета из отеля, пачку египетских банкнот, чековую книжку и портсигар с девятью сигаретами. В поясе у меня хранилась приличная сумма денег в английских купюрах. Но в кармашке для часов я неожиданно обнаружил маленькую, плоскую упаковку аспирина, на две трети заполненную таблетками, о котором давно успел забыть. Невозможно передать, как я обрадовался такой находке. Я знал, что таблетки помогут мне крепко спать и тем самым максимально сберечь силы. Мне даже показалось, что дух Тутмоса III заступился за меня перед Великими, и они ответили на мою молитву.

В надежде, что пора ложиться спать, я взглянул на часы со светящимися стрелками и циферблатом, купленные специально для предстоящей экспедиции, но, к моему изумлению, они показывали только три часа. Я был готов заплакать от отчаяния, — настолько медленно тянулись минуты в темноте и безмолвии гробницы. Однако в ближайшие двое суток смена дня и ночи не будет иметь абсолютно никакого значения. Там, где я сидел, запертый за железной решеткой на глубине почти в четверть мили от поверхности, не было ни восходов, ни закатов, поэтому я не видел причин, чтобы не лечь спать немедленно и отрешиться от своих страхов и страданий.

Но в этот момент сверхъестественная сущность опять появилась здесь. Она была легкой, как пушинка, но с той же уверенностью, как если бы это оказался камень весом в тонну, я знал, что она коснулась моих волос.

Я не закричал, но резко дернул головой и ударился затылком о каменный гроб, о который опирался спиной. Утихшая было боль возобновилась с новой силой, голова опять была готова буквально расколоться. От страха перед этой невидимой сущностью, дважды проявившей себя в темноте, я снова зажег свечу.

Взяв ее в руки, я вновь вдоль и поперек тщательно обыскал камеру, но и на сей раз ничего не обнаружил и собирался было уже прекратить поиски, как вдруг до моих ушей долетел слабый писк. Взглянув вверх, я увидел маленькую летучую мышь, цеплявшуюся за низкий потолок и бывшую причиной моего испуга. Облегчение при виде ее было так велико, что я не смог удержаться от бессмысленного смеха.

Если бы не сильное перевозбуждение, я наверняка вспомнил бы о летучих мышах раньше. Как они могут существовать без воды и без пищи в этих огромных подземных пещерах, всегда оставалось загадкой для меня. В таких захоронениях никогда не встречаются ни мухи, ни пауки, ни подобные им создания, и, возможно, мыши питаются какими-то крохотными насекомыми, почти невидимыми для человеческого глаза. Мне часто приходилось наблюдать летучих мышей, висящих на потолках погребальных камер и коридоров, которые я посещал раньше. Эти маленькие коричневые создания совсем не то, что кровососущие вампиры, поэтому я мог спать спокойно, не опасаясь нападения во время сна.

Вновь задув свечу, я, как мог, устроился на полу поудобнее и достал упаковку аспирина. В ней было четырнадцать таблеток, и я решил, что восемь штук окажутся безвредной дозой и помогут мне крепко уснуть. Я проглотил их одну за одной. Летучая мышь еще дважды касалась моего лица, но я просто отмахнулся от нее и через час — хотя на самом деле прошло, наверное, не более пятнадцати минут — погрузился в глубокий сон.

Когда я проснулся, мои часы показывали четверть седьмого, и я спросил себя, сколько же я проспал: три часа или пятнадцать? Принимая в расчет количество съеденного аспирина, я бы/, склонен думать, что пятнадцать, и количество поворотов головки часов, потребовавшееся, чтобы завести их, говорило в пользу этого.

Боль в голове прекратилась, и я чувствовал себя весьма бодрым. Хотя прошли почти сутки, как я ничего не ел, голод не особо ощущался. Однако пить хотелось сильно. Я постарался отогнать от себя мысль об этом, и принялся размышлять, чем заняться в предстоящее время.

Будь здесь освещение, можно было бы придумать не менее десятка занятий, чтобы забыть о своих тревогах и потребностях. Два или три часа ушли бы на детальное изучение настенных рисунков этой большой овальной камеры, попытки разгадать значение многочисленных символических изображений фараона, путешествующего в преисподней, и его суда перед лицом богов.

Я намеревался сделать только одно — написать на обратной стороне счетов, оказавшихся у меня в кармане, как Уна и Сайд бросили меня здесь умирать. В этом случае оставалась слабая надежда на возмездие, даже если смерть настигнет меня прежде их возвращения, а мое тело будет обнаружено в горной расщелине лишь через много лет. Но я решил отложить это до вечера.

Тишина вновь стала действовать мне на нервы, и я принялся распевать песни, так что если кто-нибудь заглянул бы в тот момент в гробницу египетского Наполеона, то был бы невообразимо удивлен, услышав доносящиеся снизу распевы мелодий типа «Решительная Флугги» или «Мадемуазель из Арментьера». Я не помню, сколько песен я пропел, прежде чем у меня сел голос, но прошло несколько часов, и стрелки показывали десять, когда я вынужден был прекратить это занятие.

К полудню, когда начались муки жажды, я положил в рот горошинку драже и сосал ее, перегоняя языком из одного угла рта в другой. Это принесло некоторое облегчение, и я решил попробовать еще поспать, следуя теории: кто спит, тот обедает.

Жесткий пол отнюдь не способствовал засыпанию, но я положил руку под голову и после бесконечных ерзаний и переворачиваний в конце концов уснул.

Я не знал, в какое время проснулся, ибо старался продремать как можно дольше, но потом жажда взяла свое, и я решил ненадолго успокоить ее, съев еще одно драже. До сих пор все шло лучше, чем я предполагал, и мне уже удалось продержаться до пяти часов пополудни.

Каким-то образом я сумел протянуть следующие два часа и в семь, с почти церемониальной торжественностью, зажег свечу, чтобы написать на обратной стороне счетов обвинения против Уны. Это заняло около получаса: несмотря на желание покрыть мелким почерком каждый дюйм бумаги, я мог позволить себе лишь вкратце описать случившееся со мной, — свечу надо было экономить.

В половине десятого я опять уселся около гроба, выкурил сигарету и съел парочку драже. К моей досаде, спать совершенно не хотелось, ходьба только обострила чувство голода, и теперь мне никак не удавалось избавиться от навязчивых видений запеченных уток, устриц, спаржи и жареной капусты с мясом.

Затем мне пришло на ум сосчитать всех своих знакомых, но, добравшись до семидесяти, я безнадежно смешался, начав путать, кого уже посчитал, а кого еще нет. Тогда я приступил к новой игре, состоящей в том, чтобы выбирать для них, невзирая на цену, запоздалые рождественские подарки.

Это привело меня к размышлениям, доживу ли я до Нового года, и, взвесив все «за» и «против», я нашел свои шансы ничтожными. В конце концов мысль о том, что Уна и Сайд поторопятся вернуться за моим телом, была всего лишь предположением.

Я пытался уверять себя, что они наверняка придут, и придут скоро, но это давалось с большим трудом.

Я вновь с опаской взглянул на часы, страшась еле тянущихся минут. К моей вящей радости, перевалило уже за полночь, и была надежда, что удастся заснуть. Целую вечность, как мне казалось, я размышлял, принять ли сразу все шесть оставшихся таблеток или же оставить несколько штук на следующую ночь. У меня было мрачное предчувствие, что к тому времени мое состояние станет настолько ужасным, что две или три таблетки будут слишком слабой дозой, чтобы принести облегчение. Поэтому я проглотил их все, устроился поудобнее на полу и почти немедленно уснул.

Я проспал всю ночь до половины девятого — из-за ослабленного состояния и пустого желудка аспирин, возможно, подействовал более сильно. Но пробудиться для нового дня в непроглядной тьме этой молчаливой могилы оказалось одним из самых ужасных испытаний, когда-либо выпадавших на мою долю.

Три горошинки драже отчасти улучшили мое состояние, и я начал планировать день. Сначала часок походить, затем, если получится, немного попеть, потом пересказать все стихи, которые я смогу вспомнить, и попытаться решать в уме все арифметические задачи, приходящие в голову. Если повезет, такой программы хватит, чтобы продержаться до полудня, но я чувствовал, что вряд ли дотяну и до десяти часов. Я застонал от жалости к себе и готов был опять заплакать.

Чтобы отвлечься от таких мыслей, я принялся торопливо расхаживать по камере, но, не сделав и двух десятков поворотов, был вынужден остановиться. Муки голода давали о себе знать, и при всяком движении желудок пронзала резкая боль. Я лег на спину, расстегнул одежду и массировал живот до тех пор, пока у меня не заломило запястья. Боль слегка унялась, и я смог сделать две тысячи шагов, убив таким образом часть дня.

С пением вообще ничего не вышло, так как горло пересохло настолько, что мне не удавалось издать ни одной чистой ноты. В сравнении со вчерашним концертом мои усилия казались такими жалкими, что в конце концов я ограничился нашептыванием слов себе под нос и повторением рефрена в уме. Перебрав все песни, которые помнил, я перешел к решению арифметических задач, но единственное, что пришло на ум, было: «если селедка и полселедки стоят три полупенни…» — и ответ я знал заранее. К одиннадцати часам я начал что-то лепетать, но вскоре, совершенно неожиданно, уснул.

Проснулся я в половине четвертого. Я находился в гробнице уже более двух суток, точнее — пятьдесят один час с половиной.

Я судорожно делал сосательные движения ртом, и, положив в него горошинку драже, с большим усилием перевернул ее языком.

Вечер, казалось, никогда не наступит. Я изо всех сил старался не смотреть на часы слишком часто, но в интервале от половины четвертого до шести мне никак не удавалось делать это реже, чем раз в восемь минут. Я принимался ходить взад и вперед, прикладывался спать, а то просто сидел, уставившись в окружавшую меня черноту, и глотал, глотал, глотал истощающуюся слюну, пытаясь облегчить напряжение в постепенно сжимающемся горле. Большую часть этого времени я, вероятно, пребывал в своего рода прострации, терзаемый болями в желудке и неутолимой жаждой.

В начале вечера я заставил себя еще раз обдумать свое положение, результатом чего явился жуткий приступ отчаяния. Теперь я был уверен, что Уна никогда не вернется.

За истериками следовали периоды прояснения, но тогда ум затуманивала боль в желудке. Все попытки успокоить боль с помощью массажа были безуспешны, и час за часом я лежал в полубессознательном состоянии, стеная и бессвязно бормоча потрескавшимися и распухшими губами.

Я не имел представления, как долго все это длилось, но где-то чуть позже десяти часов пришел в себя и, как мог, постарался взять себя в руки. Я чувствовал, что иначе наверняка сойду с ума. Я даже подумал было достать перочинный нож, вскрыть вены и позволить вытекавшей крови принести мне последнее облегчение. Но была уже ночь, а я твердо верил, что если они вообще когда-нибудь придут, то непременно ночью. Нечеловеческим усилием я отогнал соблазн самоубийства и решил попробовать продержаться еще десять часов, если хватит сил.

Разум мой опять ослабел, и стали возникать странные видения: передо мной лежал связанный О’Кив, и я изо всех сил бил его по голове; Уна стала Клеопатрой и восседала на троне Египта, а я был Цезарем и ее любовником; я вновь оказался в Англии, во времена, когда еще не стал изгоем, и устраивал для своих друзей вечеринку у «Квалино»; я опять находился на дипломатической службе, мне еще не было сорока, но я уже поднялся до поста британского посла в Берлине и своими блестящими действиями предотвратил новую мировую войну…

Видения угасли, и я уснул. Меня разбудил пронзительный крик.

Одна-единственная ниточка надежды, что я наконец услышу этот крик, удерживала меня от падения в бездну безумия на протяжении всех шестидесяти казавшихся бесконечными часов моего заточения в гробнице.

И теперь он прозвучал, как зов трубы. Я моментально вскочил на ноги и уперся плечом в огромный кусок гранита, часть расколовшейся крышки гроба, которую мне удалось подвинуть на самый край Она наклонилась и с грохотом, от которого, казалось, содрогнулся склеп, упала на пол.

В следующую секунду из коридора донесся еще один крик, но в отличие от предыдущего, низкого и гортанного, этот был высок и пронзителен. За ним последовали еще крики и топот ног, характерный для бегущих в панике.

Я чувствовал легкость в голове, в ушах стоял звон, а толстый, распухший язык приклеился к небу пересохшего рта. На секунду я потерял ориентацию, промахнулся мимо свечи и принялся лихорадочно шарить руками в темноте. Но необходимо было действовать спокойно. На чаше весов находились жизнь и смерть.

Я нашел свечу, зажег ее и вышел в коридор. То, что я соорудил там двумя днями раньше, когда мог еще мыслить логически, находилось у стены.

Взглянув на свое произведение, я не удивился, что оно вселило такой ужас в Уну и Сайда Установив один на другом обломки каменной крышки гроба, я соорудил некое подобие столба, прислоненного к стене коридора. Натянув на него свою рубашку и кальсоны, увенчал все это белой панамой. Весьма условно, с помощью пыли и слюны, размалевав ее широкую тулью, я попытался придать ей подобие человеческого лица.

Повернув из коридора, Сайд и Уна должны были неожиданно увидеть прямо перед собой это чучело, преградившее им путь. В неверном свете свечи они, похоже, приняли его за мой призрак. Грохот упавшей крышки гроба должен был завершить впечатление: мой рассерженный дух здесь и готов отомстить убийцам.

Думаю, подобное подействовало бы не только на суеверных египтян, но даже на зачерствелых европейских преступников.

В отдалении еще слышался стук камешков, скатывающихся по крутым ступенькам из-под бегущих ног.

Я не сомневался, что они не остановились, чтобы убрать мостик, но все же испытал огромное облегчение, обнаружив его на месте. Теперь все зависело от того, как быстро они придут в себя и запрут ли железную решетку. Пытаясь подстегнуть их, я попробовал кричать, но из растрескавшихся губ вырывался только хриплый шепот Лишившись голоса, я все же старался произвести как можно больше шума, громко топая по каменному полу и ударяя рукой по стенам.

Наконец чуть потянуло свежестью, и я понял, что приближаюсь к входу. Решетка была открыта, и вскоре я уже стоял на дне глубокой ямы и глядел вверх на острые скалы и мерцавшие в вышине звезды.

Я отдал бы все на свете, чтобы лечь на камни и вдыхать свежий ночной воздух, столь ароматный после затхлой и душной атмосферы гробницы. Однако опасность еще не миновала. Если они вернутся и найдут меня здесь, то просто перережут мне глотку, поскольку в теперешнем состоянии я не смог бы оказать серьезного сопротивления.

Трудно вспомнить, как мне удалось взобраться по лестнице. Много раз я мог сорваться и сломать шею, но в конце концов все-таки очутился наверху. В свете звезд я различил каменистую тропинку, идущую по оврагу и дальше, вдоль обрыва. Я пошел по ней, постоянно спотыкаясь, падая, ползя на четвереньках и вновь вставая. И каждое усилие отнимало остатки сил.

Последние метры я буквально катился по тропинке на дно долины. Пройдя затем до гробницы Тутанхамона, я вскарабкался на другой склон, что едва не доконало меня, и оказался около сторожки. В полном изнеможении, опустившись на крыльце на колени и не в состоянии издать ни звука, я колотил кулаками в деревянную дверь, пока не разбудил сторожей.

Мне повезло, что они были арабами, — европейцы могли дать мне вдоволь напиться и этим наверняка убили бы меня. Но арабы просто омыли мне лицо и губы, зная, как обращаться с человеком, найденным в пустыне и умирающим от жажды. Один из них положил в чашку горстку свежих фиников, добавил немного воды, размял их в жидкую кашицу и заставил меня проглотить ее крохотными порциями. Когда я справился с этим, мне позволили выпить несколько капель эвианской воды, взятой из запасов археологов. Только после этого боль в желудке слегка утихла, и я мгновенно заснул.

Когда я проснулся, за окном ярко светило солнце. Я лежал на низкой кровати, обнаженный и завернутый в одеяла. Я смутно помнил, как ночью сторожа сняли с меня одежду и обтерли измученное тело смоченной в воде губкой. Я пошевелился, и сидевший на полу араб встал и дал мне воды. Затем он вышел и вскоре вернулся с пожилым англичанином.

Первым делом посетитель спросил, кто я и как оказался в таком состоянии, но я смог лишь прохрипеть свое имя. В любом случае, мне нужно было время, чтобы обдумать, что же рассказывать.

— Хорошо, старина, — дружелюбно сказал он. — Не надо сейчас говорить.

И, взяв из рук араба чашку с чем-то, напоминающим творог со сливками, принялся кормить меня.

— Вы почувствуете себя лучше, когда проглотите это, — продолжал он, — это лябди забади, свернувшееся козье молоко, пища, легкая для желудка и содержащая огромное количество витаминов. Самые мудрые из арабов едят его каждый вечер в месяц Рамадан, когда постятся от восхода до заката солнца, в то время как простые феллахи половину ночи занимаются обжорством.

Он дал мне еще воды и оставил спать.

Проснулся я только поздно вечером. Арабов в комнате не было, и я мог спокойно состряпать небылицу, удовлетворившую бы их любопытство. Я знал, что, если скажу правду, Уне будет предъявлено обвинение в покушении на убийство, но, несмотря на все выпавшие на мою долю страдания, я не был готов к этому.

И когда английский археолог вновь посетил меня, я сказал ему, что тремя днями раньше вместе с Уной посетил долину и в последнюю минуту решил отказаться от участия в экспедиции, отправлявшейся в тот же день. Мне не захотелось самому разговаривать со своими товарищами, и я попросил Уну сделать это. Мы расстались на тропе, ведущей через холмы в Дейр-эль-Бахри, и условились, что я вернусь в Луксор, когда участники экспедиции уже уедут. Сидя на вершине скалы, я заскучал и отправился исследовать заинтересовавший меня овраг, находившийся в нескольких милях. Но прежде чем я успел вернуться на тропинку к Дейр-эль-Бахри, меня застигла ночь, я сбился с пути, проблуждал свыше двух с половиной суток без пищи и воды и лишь на третью ночь, при последнем издыхании, вернулся в Долину Царей.

Такая история покрывала все непредвиденные случайности, и археолог с готовностью проглотил ее. Затем он спросил, собираюсь ли я вечером возвращаться в Луксор, и, после утвердительного ответа, пошел договариваться о моей отправке.

Одеваясь, я размышлял, заметил ли он, что под жилетом на мне нет никакого нижнего белья. Относительно арабов, раздевавших меня, можно было не беспокоиться для них вообще не имело значения количество предметов одежды. Рано или поздно рубашка, кальсоны и шляпа, оставшиеся в гробнице, конечно же, будут обнаружены, и это заставит их задуматься. Но к тому моменту я уже буду в пустыне с Бельвилями, за сотни миль от Луксора.

Швейцар «Зимнего Дворца» при моем появлении впал буквально в шок сторожа, как могли, почистили мою одежду, но все равно она была невообразимо грязна и разорвана во многих местах после моих кувырканий в погребальной камере и бесчисленных падений на пути в долину. А когда я взглянул на себя в зеркало, то увидел человека, постаревшего на десять лет с огромными темными кругами под глазами, ввалившимися щеками и запавшими висками. Неудивительно, что швейцар был так изумлен.

Я спросил о своей комнате, но мне ответили, что в отеле создалось впечатление, будто я уехал четыре ночи назад, — и это подтвердило мои предположения относительно тактики Уны. Управляющий получил телеграмму — якобы за моей подписью, с просьбой собрать мой багаж и передать его горничной Уны, чтобы она взяла его в Каир вместе с багажом своей госпожи. Я не отрицал и не подтверждал отправления телеграммы, но просил как можно скорее устроить меня, и, видя, в каком я состоянии, меня проводили в номер, не вдаваясь в выяснение подробностей.

Я проспал почти весь день и к вечеру чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы осилить хороший обед, после чего опять завалился спать.

К следующему утру прошло уже около двух с половиной суток с момента моего спасения, — почти столько же, сколько я провел в гробнице. Большую часть времени я спал, и мои силы понемногу восстанавливались, круги под глазами исчезли, и, сбрив пятидневную щетину, я увидел, что выгляжу почти нормально. Единственный костюм был отнесен в починку, почищен и отутюжен, и в нем вполне можно было выйти за покупками. Швейцар уже достал мне рубашку, галстук и нижнее белье, поскольку благодаря «заботам» горничной Уны, я лишился всего своего гардероба.

Сильвия и Бельвили, как и было условлено, уехали пять ночей назад, и прежде, чем они успеют углубиться далеко в пустыню, можно попробовать догнать их на самолете. Деньги у меня были, и в аэропорту Луксора я нанял для поисков небольшой четырехместный самолет. Пилот, молодой араб, похоже, знал свое дело. Мы взяли курс на юго-запад вдоль берега реки, затем повернули на запад, и, оставив позади Ливийские холмы, оказались над пустыней. Еще через час с небольшим под крылом потянулись плодородные земли Великого оазиса Харга, с запада и востока ограниченные морем желтых песков.

Он тянется почти на двести миль с севера на юг и в одном месте достигает сорока миль в ширину. Там много деревень и два довольно больших города Берис, в центре, и на севере — Аль-Харга, даже соединенный с долиной Нила железной дорогой, используемой для перевозки фиников — главного средства существования жителей оазиса.

Мы приземлились около Аль-Харги, хотя я мало надеялся найти там Бельвилей. В Сахаре путешествуют медленно, и поиск проводников мог обернуться многочисленными задержками, но я думал, что моим друзьям хватит шести дней для всех необходимых приготовлений.

Выяснилось, что экспедиция покинула Аль-Харгу три дня тому назад и отправилась по караванной тропе в сторону оазиса Дахла, не столь крупного, как Великий оазис, но не уступающего площадью графству Дорсет в Англии.

Через час мы вновь были в воздухе и к полудню приземлились в самом центре оазиса, у города Мут. Мы вновь навели справки, и нам сообщили, что Бельвили отбыли только вчера. Пролетев затем до северной границы оазиса, мы сели около маленького поселения Каср Дахла, но оказалось, что экспедиция покинула его сегодня рано утром.

Зная, что Бельвили не могли намного обогнать нас, я убедил пилота отправиться на поиски, и мы полетели над безжизненными ничейными просторами Африки. Я надеялся, что мы без труда заметим караван с воздуха, но в середине дня они наверняка остановились переждать жару, а на столь неровной местности не так-то просто различить неподвижный объект.

Более часа мы кружили над пустыней, снижаясь над каждым вади — безводным руслом высохшей реки — в надежде наткнуться на их стоянку. Наконец в узком ущелье мы заметили в тени скал автомашины и натянутые тенты.

Самолет приземлился на ровном участке песка, примерно в двух милях от них, и спешивший пилот помог мне выгрузить багаж. Нас заметили — в бинокль я увидел, как Гарри и Амин заторопились к нам. Я распрощался с пилотом и пошел навстречу бежавшим друзьям. Как только они приблизились на расстояние, позволявшее в странно одетом человеке узнать меня, они разразились криками радости и удивления и возбужденно замахали руками. Амин вернулся на стоянку за носильщиками, а я, оставшись с Гарри, сказал ему, что Уна заманила меня в ловушку, из которой я чудом выбрался, но подробности пообещал сообщить позже.

Кларисса была неподдельно рада мне, а Сильвия язвительно заметила, что я выгляжу так, словно несколько дней провел в обществе вампира.

Грузовики и легковые автомобили с огромными баллонами на колесах оказались куда более подходящими для путешествия в пустыне, чем гусеничные тракторы.

Однако мы продвигались очень медленно, так как о движении прямо по компасу не могло быть и речи. Чтобы преодолеть каждую милю, приходилось высылать вперед людей для разведки. Иногда путь преграждали гряды низких холмов, и караван отправлялся в длинные объезды. Бывало, какая-нибудь машина застревала в зыбучих песках, и приходилось раскатывать перед ней сорокафутовые полосы брезента, поверх которых укладывались для сцепления доски. Машину привязывали тросом к одному из грузовиков, который и выдергивал ее из песка. Если колеса увязали слишком глубоко, их приходилось откапывать лопатами.

Существует особая техника передвижения по пустыне, и мы специально подобрали водителей, знакомых с ней. Суть ее — в следовании вдоль русел вади, при необходимости меняя их, но стараясь придерживаться заданного направления. Однако и на дне вади ровные участки желтого песка крайне обманчивы. Их следует избегать всеми способами, и водителю приходится двигаться вдоль по склону. Автомобиль идет с большим креном, постоянно рискуя опрокинуться. Плюс беспрерывные толчки и удары, поскольку в пустыне нет и намека на дороги. Более неудобный и утомительный вид передвижения трудно себе представить.

Перед заходом солнца мы встали на стоянку.

После ужина я поведал своим друзьям о печальных событиях, помешавших мне отправиться вместе с ними из Луксора, и в завершение сказал, что очень рад вновь оказаться в их обществе. Как я и предполагал, Уна послала телеграмму за моей подписью с сообщением, что в последнюю минуту я решил отказаться от участия в экспедиции и возвращаюсь в Каир.

Сильвия выглядела очень пристыженной и сказала, что с удовольствием превратила бы Уну в медную статую, вонзив в нее три тысячи шестьсот канцелярских кнопок, — по одной за каждую минуту, проведенную мною в гробнице.

С заходом солнца температура в пустыне падает необычайно быстро. Здесь нет никакой растительности, чтобы разжечь костер, — пищу приходилось готовить на керосиновых горелках, — и сейчас, несмотря на теплые пальто, мы ежились от холода, сидя в палатке, служившей кают-компанией. И как только я закончил рассказ о своих приключениях, все потянулись к спальным мешкам.

Я вслушивался в окружавшую тишину, так мало похожую на мертвую тишину гробницы, и чувствовал, насколько мы оторвались от мирской суеты. О’Кив и его марионетки были, казалось, бесконечно далеко от нас, где-то по другую сторону этих безжизненных пространств, неизменных с сотворения мира. Теперь мы не опасались, что он организует конкурирующую экспедицию, и я был уверен, что он не висит у нас на хвосте. Я поразмышлял о сокровищах, нахождение которых мне представлялось маловероятным, немного подумал о Сильвии и очень много — об Уне, а затем погрузился в сон.

Утром Амин разбудил нас в пять часов. Слуги Омар и Муса принесли фрукты и чай, и я распорядился сворачивать лагерь.

В нашей экспедиции не было пассажиров, и еще в Каире мы договорились о распределении обязанностей.

До женитьбы на Клариссе Гарри был продавцом автомобилей, и, хотя не добился в этом бизнесе заметного успеха, устройство машин изучил досконально. Он возглавил транспортную группу, и все водители подчинялись ему.

Кларисса вела учет запасов, определяла ежедневный рацион, отдавала распоряжения повару Абдулле и слугам, организовывала питание и вообще стремилась всячески облегчить путешествие.

Сильвия была штурманом экспедиции. Каждый полдень она определяла высоту солнца с помощью секстанта, вычисляла наши точные координаты и по компасу намечала направление движения на следующий день. Она говорила по-арабски гораздо лучше меня и постоянно советовалась с проводниками об оптимальном выборе курса.

Я оказался начальником лагеря. Мне приходилось выбирать места для дневных и ночных стоянок, следить за разгрузкой и погрузкой вещей и за действиями арабов, когда приходилось вытаскивать застрявшие машины.

Около шести часов мы двинулись в путь. В половине девятого, совершенно неожиданно, на возвышенности перед нами появились два всадника на верблюдах. Вскоре их было уже около полутора десятка, молчаливо стоявших и смотревших, как мы приближаемся, но не предпринимавших никаких действий, — ни дружелюбных, ни враждебных, хотя их неподвижные фигуры выглядели угрожающе.

Наши, шедшие немного впереди, проводники бегом вернулись к нам с возбужденными криками, и Амин перевел их местный диалект, который я плохо понимал. Всадники на верблюдах оказались туарегами. Все они были в масках и голубых бурнусах. В памяти всплыло, что именно так одеваются представители этого рассеянного кочевого племени, скитающегося от оазиса к оазису в глубине Северной Африки, нападая на плохо вооруженные караваны и убивая мирных торговцев.

В пустыне действует закон силы. Готовясь к экспедиции, мы помнили об этом и не рассчитывали на пощаду, если дело дойдет до схватки с бандой головорезов. Поэтому захватили с собой оружие и боеприпасы у каждого из четырнадцати арабов было по современной винтовке, а у нас с Гарри еще и пистолеты.

Говорили, что туареги — непревзойденные снайперы, они пользуются длинноствольными ружьями старинного образца, нося их на плече, так что ствол торчит выше головы на целый фут. Однако в случае столкновения нам не составило бы труда отогнать их магазинными винтовками.

Я выстроил машины полукругом, и мы с оружием в руках приготовились встретить атаку. Но ее не последовало. Самый высокий из туарегов тронул своего верблюда, развернулся и поскакал с холма вниз, и вскоре вся банда исчезла так же таинственно и молчаливо, как и появилась.

Мы с некоторыми предосторожностями двинулись в путь и, когда тремя часами позже расположились на отдых, выставили двух часовых. Мы едва начали разбивать лагерь, как один из часовых увидел двигавшийся в нашу сторону большой караван. В бинокли мы смогли разглядеть верблюдов, груженных огромными тюками, и белые бурнусы всадников, по всем признакам, караван принадлежал миролюбивым торговцам.

Через полчаса к нам подъехал возглавлявший караван, благородного вида пожилой человек и дружелюбно приветствовал нас: «Ас-салям алейкум!», на что мы в той же манере ответили: «Мархаба, мархаба!» Представившись шейхом Абу Харизом из оазиса Фарафра, он велел своим людям разбить лагерь рядом с нашим.

Среди мирных путешественников в пустыне существует обычай оказывать безграничное гостеприимство, и, когда встречаются два каравана, они всегда делятся друг с другом всем, что у них есть. Мы немедленно предложили гостю воспользоваться нашими запасами, а он тут же сделал подобный жест со своей стороны. Но, как оказалось, в обоих караванах ни в чем не ощущалось недостатка, поэтому церемония приветствия свелась к обмену подарками. Мы послали шейху много чая и сахара, зная, что последний особенно ценится в пустыне и считается одной из форм денег. В ответ нам прислали банановую ветвь с двенадцатью гроздьями бананов и очень вкусный шербет.

Когда караван приблизился, Сильвия вместе с Клариссой удалились в палатку, и, учитывая религиозный фанатизм жителей пустыни, к трапезе вышли, подобно египтянкам, в длинных барраканах из хлопка и с закутанными лицами. Этой одеждой Сильвия запаслась специально, и, как выяснилось, они с Клариссой ехали так через оазисы Дахла и Харга.

Шейх пригласил нас на чай, и, преодолев песок, разделяющий оба лагеря, мы сели рядом с ним и двумя его сыновьями.

Для арабов-бедуинов чаепитие заменяет кино, бега, танцы и почти все прочие развлечения. Этот торжественный ритуал начинается с того, что слуги берут большой чайник, наполовину наполняют его сахаром, еще на четверть — засыпают чайным листом и заливают доверху водой. Затем эту смесь кипятят, переливают в другой чайник, и добавив воды, опять кипятят и переливают обратно. И так до тех пор, пока чай не приобретет нужный вкус. Его пьют из маленьких чашечек, смакуя и шумно втягивая губами, чтобы показать удовольствие.

Во время чаепития хозяин и гости неторопливо и любезно беседуют на всевозможные темы, а когда распорядитель церемонии чувствует, что пора отправляться в путь, то добавляет в чайник немного мяты, и гости, выпивая последнюю чашечку ароматного напитка, воспринимают это как знак прощанья.

Шейх сообщил, что его караван направляется на юг, в маленький оазис Балла, находящийся в сотне миль от его дома, и, чтобы сократить путешествие, срезает путь через Великое песчаное море. Арабы довольно часто поступают так, но он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь пересекал эту огромную пустыню целиком.

Мы провели почти два часа у гостеприимного шейха, и, после многочисленных прощаний и пожеланий безопасного и удачного путешествия с обеих сторон, караваны расстались. Через полчаса верблюды шейха скрылись за грядой низких песчаных холмов, и мы остались одни.

На третий день пути от оазиса Дахла мы оказались в настоящих песках. Ранее песчаные участки перемежались скалистыми формированиями, возвышавшимися здесь и там. Теперь же только дюны вздымались волна за волной, и с возвышенности, случайно оказавшейся на пути, было видно, что их бесконечные гребни расстилались до самого горизонта. Но чаще поле зрения ограничивалось близлежащей дюной, пока мы пересекали очередную неглубокую ложбину.

Двигаться, как раньше, зигзагом, из одной ложбины в другую стало невозможно, валы дюн тянулись на многие мили, под углом к направлению нашего движения. В некотором смысле ехать было легче, так как поверхность дюн ровнее склонов вади, и мы могли ориентироваться по компасу, но зато приходилось взбираться на каждый гребень и спускаться с него. Более того, склоны очень часто оказывались чересчур круты для грузовиков, и приходилось разгружать один из них, чтобы использовать его как буксир, а затем вновь загружать.

День за днем мы бороздили нескончаемые пески, преодолевая дюну за дюной, чтобы вновь увидеть лишь вздымающиеся песчаные гребни. Иногда удавалось проехать за день двадцать миль, иногда — сорок, в зависимости от времени, затраченного на откапывание застрявших автомобилей, и песчаных бурь, налетавших с юга. Несколько раз на нас обрушивался джибли, как называют в Ливийской пустыне южный ветер, несущий огромные массы песка. Каждый раз приходилось останавливать караван и закрывать окна автомашин, но песок проникал в мельчайшие щели, золотистая пыль тонким слоем покрывала нашу одежду и все предметы внутри, вызывая кашель и причиняя массу других неудобств. Мы беспокоились, как бы не засорились двигатели, хотя, уезжая из Луксора, запаслись специальными защитными чехлами, пока не подводившими. Все бури оказывались непродолжительными, кроме одной, начавшейся с появления полудюжины «песчаных дьяволов» — огромных вращающихся столбов песка, с колоссальной скоростью несущихся над песчаными холмами и впадинами.

Увидев их, мы немедленно остановили караван, закрыли машины, а лица обернули тканью. Буря бушевала больше часа, и все это время видимость была хуже, чем в самом густом лондонском тумане. Песок несся с такой силой, что действовал подобно наждачной бумаге. Когда мы наконец смогли выйти из машин, оказалось, что с наветренных бортов начисто содрана краска.

На пятый день мы обнаружили первые следы погибшей армии Камбиза. Около десяти часов утра один из наших проводников указал в сторону большого пятна на склоне дюны. В первый раз за последние два дня мы видели какое-то образование, отличающееся от монотонно-желтого цвета песка, и решили осмотреть его.

К нашему великому восторгу, это оказались остатки одного из громадных складов, в котором интенданты Камбиза запасали кувшины с водой для своей армии, и участок длиною более мили был усеян глиняными обломками, частично засыпанными песком.

Мы провели более часа в надежде отыскать что-либо еще. Но нам не удалось обнаружить ничего, кроме бесконечных осколков. Однако эта стоянка безоговорочно подтверждала истинность записанного Геродотом рассказа, а сам факт, что последними и, возможно, единственными людьми, стоявшими до нас на этом самом месте, были те самые персидские воины, ночевавшие здесь много столетий назад, подействовал на всех нас возбуждающе.

Надо сказать, Сильвия заметно оттаяла после того, как я поведал о своих злоключениях. Она больше не позволяла себе саркастических острот в мой адрес, и оказалось, что уживаться с ней значительно проще, чем я думал. Она не отличалась особой эрудицией ни в чем, кроме египтологии, но я подозревал, что и это было результатом длительной совместной работы с отцом. Однако она была очень сильной физически, обожала разнообразные упражнения, и жизнь в пустыне, казалось, вполне устраивала ее, позволяя проявить все свои лучшие качества.

Незначительные происшествия, случавшиеся в экспедиции, никогда не выводили ее из равновесия, и меня всегда восхищало спокойствие, с которым она отдавала распоряжения, окруженная возбужденно тараторящими арабами. Она не была подвержена солнечным ударам, никогда не надевала шляпу, и ее золотистые волосы стали совсем светлыми.

Однако меня всегда удивляло, что Сильвия не проявляет ни малейшего интереса к приготовлению пищи. Однажды, когда мы вдвоем шли впереди каравана, она сказала, что терпеть не может готовить. На мое замечание, что это может оказаться серьезной помехой, если она собирется когда-нибудь выйти замуж, она ответила:

— Вы правы. Если я стану женой бедняка, из меня не получится ничего хорошего. Однако я ужасно хочу выйти замуж и обзавестись семьей. Я сыта по горло нищенским существованием, которое влачила последние годы, — постоянная нехватка денег, вечная экономия, чтобы выгадать гроши. Отец пытался соблюдать приличия и жил в дорогих отелях, но ему то и дело приходилось договариваться с управляющими об отсрочках и страдать от унижения, недоплачивая слугам. После смерти матери наша жизнь пошла наперекосяк, и я многое отдала бы, чтобы иметь свой дом и каждую зиму не устраивать здесь непозволительную показуху, а летом, в Англии, не жить в грязи дешевого пансиона.

Эта вспышка приоткрыла жизнь Сильвии с совершенно неожиданной стороны, о которой я не подозревал, хотя и знал, что ее отец не из богатых.

— Такая жизнь, должно быть, весьма утомительна, — участливо кивнул я. — Но здесь вы вращались в весьма состоятельных кругах, и вам наверняка встречалось немало подходящих женихов.

— Каждый сезон я торчала на раскопках с отцом, — вздохнула она, — а в таких местах можно встретить лишь молодых археологов — энтузиастов своего дела, но почти без денег. И, кроме того, только очень богатые люди могут позволить себе отдых в Каире или Луксоре, и это, в подавляющем большинстве, — люди среднего возраста или уже старики.

— Ну, не сгущайте краски, Сильвия! — возразил я. — Вы на редкость привлекательны и знаете об этом; кто-то наверняка увлекался вами.

— О, да. Но те, у кого были деньги, почему-то оказывались вдвое старше меня или уже женаты, а единственный интересовавший меня человек не имел ни цента. Он был археологом, одним из самых многообещающих, когда-либо работавших с отцом, но все его расходы оплачивало университетское археологическое общество. Я уже собиралась все бросить и выйти за него замуж, но отец сказал, что в таком случае выгонит его. Мне не хватило духу с самого начала семейной жизни существовать на подачки.

— Думаю, вы правы, — сказал я. — Через несколько недель любовь в шалаше не доставит особой радости, к тому же, всегда остается вероятность появления детей, что еще больше может все осложнить.

Ее лицо зарделось, и она повернулась ко мне.

— О-о, но я обожаю детей. Именно поэтому я так стремлюсь замуж. Я хочу завести не менее четырех и не страшусь работать в детской до мозолей. Я уверена, что стала бы хорошей женой, поскольку по натуре преданна и научилась быть экономной. Но, если я не смогу позволить себе завести слуг, то, думаю, возня на кухне сведет меня с ума через несколько месяцев.

— Но разве вы не можете устроиться на работу, чтобы быть в состоянии платить слугам? — спросил я.

— Я много раз думала об этом, но, к сожалению, почти все, что я умею делать, не приносит денег. Моя единственная специальность — египтология, а здесь полно студентов из университетов, жен и дочерей археологов, способных и желающих бесплатно выполнять канцелярскую работу, которой я занимаюсь. Я не сильна в современных языках и медленно учусь всему новому, поэтому навряд ли смогу получить место секретарши. Я могу стать продавцом или манекенщицей, но на этом много не заработаешь, и потом, если я буду целый день отсутствовать, кто будет заниматься детьми? Нет, Джулиан, моя единственная надежда — эта экспедиция. Если она окажется успешной, я смогу обеспечить себя и выйти замуж за кого пожелаю. Если нет, это будет мой последний сезон в Египте, я вернусь домой и стану поденщицей, зарабатывающей пару фунтов в неделю и проживающей в дешевом пригороде Лондона.

— Что случилось с вашим другом?

— Не знаю, — с горечью ответила она. — Он поссорился с отцом, главным образом, из-за меня, и уехал домой, надеясь раздобыть денег. Но он очень непрактичен и, как я слышала, угодил в скверную историю. На академическом образовании не просто разбогатеть, и я почти потеряла надежду, что он когда-либо вновь появится в моей жизни.

После этой беседы наши отношения с Сильвией стали более дружескими.

На одиннадцатый день после отъезда из Дахлы мы, наконец, достигли цели. Я почему-то втайне надеялся на какой-нибудь ориентир, отмечающий ее, совсем, как ребенок, думающий, что на Северном полюсе торчит покрытый льдом флагшток.

Трудно сказать, что я ожидал увидеть — какие-нибудь развалины или небольшой оазис, но был весьма разочарован, когда через полтора часа пути от места нашей дневной стоянки Сильвия велела остановиться и крикнула:

— Приехали!

Караван только взобрался на высокий гребень, и вокруг, насколько хватало глаз, простирались монотонные бесконечные дюны, на преодоление которых ушло, казалось, полжизни.

Я направил машины в ближайшую ложбину, где лагерь был бы защищен от ветра, и вернулся на гребень. Сильвия уточняла, где мы находимся, измеряя высоту солнца и делая поправку по времени.

— Мы почти рядом, — закончив, сказала она. — Насколько я могу судить, нужная точка отстоит отсюда на три четверти мили к югу вдоль этого гребня.

Вместе с Гарри и Клариссой мы отправились туда пешком, надеясь, что даже беглый обзор позволит обнаружить случайно завалившееся древко копья или какие-то другие следы многих тысяч погибших людей. Но дюны были здесь столь же ровными и гладкими, как и везде.

Еще в Каире Сильвия рассказала мне о законах, которым подчиняются пески Ливийской пустыни, и я был не особенно оптимистично настроен относительно успеха экспедиции.

Дюны выглядят достаточно статично, хотя на самом деле они медленно, но постоянно движутся. Ветер преобладающего направления сдувает через гребень песок с наветренной стороны на подветренную, так что вся дюна постоянно перемещается. Поскольку это происходит с каждой дюной, то все песчаное море движется в одном направлении. Через несколько веков дюна, на которой мы стояли, могла удалиться на многие мили к северо-западу от места, где находилась сейчас. Поэтому месторасположение дна ложбины тоже меняется и, таким образом, каждая точка пустыни является поочередно то обнажившимся дном ложбины, то погребается под миллионами тонн песка.

Последние стоянки заблудившейся армии наверняка были устроены на дне ложбин, чтобы укрыться от холодного ночного ветра. Через несколько месяцев или лет все следы ее гибели были уничтожены ближайшими подвижными дюнами, но дюны продолжали двигаться, и со временем останки снова оказывались на дне новой ложбины.

Трудно сказать, с какой периодичностью это случалось. Вполне возможно, в год юбилея королевы Виктории на том гребне, где мы сейчас стояли, было дно ложбины, тянущейся на многие мили, усыпанное обломками металла, которые подобрал бы всякий, оказавшийся рядом.

Не было сомнений, что останки воинов армии Камбиза находились здесь, но успех или неудача экспедиции зависели от чистой случайности — от того, на какой глубине они окажутся захороненными в этом году. Утешало лишь то, что армия в пятьдесят тысяч человек располагалась на значительной территории. Более того, многие из воинов наверняка разбрелись в разные стороны в последних, отчаянных попытках вырваться из западни. Поэтому, если останки одних погребены сейчас очень глубоко, останки других могут оказаться на дне соседних ложбин.

В тот день мы успели осмотреть ложбину, в которой разбили лагерь, но ничего не обнаружили. Как сказала Сильвия, даже небольшая ошибка египетского астронома, определявшего положение звезд, на вычисления которого мы полагались, чтобы найти нужное нам место, могла увести нас в сторону на несколько миль. И ближайшей задачей было разведать на машинах окружающую территорию.

На следующий день мы выбрали для начала юго-восточный сектор, через который двигались сюда. По нашим предположениям, именно в этом направлении отступала персидская армия. Гарри предложил ускорить разведку, послав два автомобиля в разные стороны, но я считал это слишком опасным. Даже в коротких вылазках в пустыню в окрестностях долины Нила, по специальному правительственному закону, должно участвовать не менее двух автомобилей. До принятия его правительство несло большие издержки, вынужденное посылать самолеты на поиски одиночных групп, чьи автомобили сломались, а сами туристы заблудились в пустыне. У нас не было самолета, и, случись что-либо с автомобилем, это стоило бы жизни его экипажу. Мне удалось убедить моих спутников посылать оба автомобиля вместе.

Без грузовиков мы могли двигаться быстрее, преодолевая до семидесяти миль в день, но, хотя мы рыскали по окрестностям почти с восхода до заката, в последующие пять дней все поиски были безрезультатны, а к концу этого срока появились и первые сомнения в успехе экспедиции.

Весь запас воды составлял шестьсот галлонов и был поровну распределен между двумя грузовиками. Вода была отфильтрована и залита в емкости перед самым отправлением в пустыню, из последних колодцев оазиса Дахла.

Исходя из рациона в один галлон воды в день на человека, воды должно было хватить для группы в восемнадцать человек на тридцать три дня. Мы добрались сюда за одиннадцать дней, и я рассчитывал, что потребуется не менее двенадцати дней, чтобы вернуться, — плюс один день на возможные случайности. Стало быть, продолжительность поисков ограничивалась десятью днями, пять из которых уже прошли.

Мы самым строгим образом следили за использованием воды и, думается, смогли бы сберечь немалое ее количество, если бы не приходилось доливать воду в радиаторы перегревавшихся моторов, что свело на нет все усилия по экономии; и через шестнадцать дней после отъезда из Дахлы запасы воды уменьшились почти наполовину.

Бензина же у нас было достаточно. За время путешествия мы израсходовали меньше половины всего запаса, а, поскольку последние пять дней грузовики бездействовали, оставшегося горючего с лихвой хватило бы для разведочных поездок и возвращения обратно.

Главной проблемой была вода. Даже если мы обнаружим под занавес следы погибшей армии, у нас просто не останется времени на раскопки.

Мне казалось, что через пять, максимум шесть дней придется сворачивать лагерь, как бы ни печально это было для Сильвии. Неудача нашего предприятия для нее была бы гораздо большим ударом, чем для Бельвилей или меня. Между нами существовала договоренность, что после покрытия издержек Клариссы львиная доля всех найденных сокровищ должна принадлежать Сильвии.

Я легко мог понять ее чувства, помня о тоскливом существовании, которое ей приходилось вести из-за нехватки денег, и о ценностях, что находились где-то рядом с нами. Даже ничтожной доли этого богатства хватило бы, чтобы возместить все расходы на экспедицию и на всю жизнь обеспечить Сильвию.

Я прекрасно осознавал это. Иначе никогда не поддался бы уговорам Сильвии и Бельвилей разделиться и в оставшиеся дни отправляться разными маршрутами, чтобы охватить как можно большую территорию.

Во время поездок главной заботой было не застрять, но, проведя в пустыне более двух недель, мы научились хорошо определять опасные и безопасные участки песка, слегка отличающиеся друг от друга по цвету. Мы считали, что, в худшем случае, если машина глубоко увязнет, всегда можно вернуться в лагерь пешком, придерживаясь проложенной колесами колеи.

К сожалению, однако, оставались одна — две случайности, которых мы не предусмотрели.

Несчастье настигло нас на второй день раздельных поисков, когда мы с Сильвией съезжали по склону дюны под не особенно крутым углом. Неожиданно одно из колес сильно ударилось обо что-то, машина опрокинулась, дважды перевернулась и приземлилась на крышу на дне ложбины.

Стальной кузов автомобиля защитил нас, и кабина не сплющилась, но я сильно ушибся головой, а Сильвия подвернула ногу. С большим трудом мы выбрались из машины. Автомобиль лежал колесами вверх, глубоко зарывшись в мягкий песок, и перевернуть его своими силами не было никакой возможности. Мы почти исчерпали время, отпущенное на поездку, и всего несколько минут назад говорили о том, что пора возвращаться, — мы находились в тридцати милях от лагеря и в двенадцати — от места встречи с Гарри и Клариссой. Пройти двенадцать миль по песчаным дюнам было не так просто, но мы успели бы до захода солнца, если бы не нога Сильвии.

Правда, я не особенно волновался, зная, что, не встретив нас в назначенное время, Гарри и Кларисса отправятся на поиски и без особого труда найдут нас, двигаясь вдоль колеи, оставленной нашей автомашиной. Гарри должно хватить трех часов, чтобы доехать до нас; обратная дорога займет больше времени — в темноте придется двигаться очень медленно, чтобы в свете фар не потерять колею, но к раннему утру мы должны оказаться в лагере.

Сильвия, однако, храбрилась и уверяла, что сможет идти. Я пытался разубедить ее, но потом уступил, понимая, что чем ближе мы окажемся к месту назначенной встречи, тем скорее Гарри сможет подобрать нас.

Мы отправились в путь, и Сильвия отважно заковыляла, обхватив рукой меня за плечи, но боль, видимо, была очень сильной, и нам приходилось отдыхать все чаще и чаще. Так или иначе, нам удалось преодолеть лишь пару миль, когда она разразилась рыданиями, умоляя простить ее за то, что она не может больше сделать ни шагу.

Прошел еще час, и Сильвия неожиданно забеспокоилась. Воздух стал горячее, поднимался ветер. Приближалась песчаная буря.

Мы замотали лица одеждой, крепко обнялись и легли на песок; через несколько секунд небо на юге почернело и вокруг засвистели песчаные вихри.

Слава Богу, джибли оказался не очень сильным. Но когда мы вновь смогли взглянуть на расстилавшуюся вокруг пустыню, следы колес нашего автомобиля — единственное, что связывало нас с Гарри и с жизнью, — были начисто стерты.

Буря наверняка захватила и Бельвилей, и им самим потребуются многие часы, чтобы найти экспедиционную стоянку. А когда они отправятся искать нас, это будет равносильно поискам иголки в стоге сена.

Мы с Сильвией посмотрели друг на друга. Ни я, ни она не произнесли ни слова, но каждый знал, что только чудом мы можем избежать участи, постигшей армию Камбиза двадцать четыре столетия назад.

Я с мрачным юмором подумал, что мне, всего полмесяца назад изведавшему все муки приближающейся смерти от жажды, предстоит вновь такое же испытание.

И на этот раз я твердо решил: мы будем держаться до последней минуты, пока будет надежда, что Бельвили найдут нас, но затем я застрелю Сильвию и себя.

Я инстинктивно потянулся к поясу, где обычно носил пистолет, и тут вспомнил, что в последние дни перестал брать его с собой. Сильвия заметила мое движение и правильно истолковала его.

— Вы оставили его в палатке, — сказала она. — Я видела его там перед отъездом. Но даже если бы пистолет у вас был, я не позволила бы застрелить меня. Мне не хочется умирать таким способом. Где жизнь, там всегда надежда, и у меня есть свои резоны предпочитать самую мучительную смерть самоубийству.

— Какие же? — с любопытством спросил я.

— Я не верю, что кто-либо страдает больше, чем может вынести, — медленно проговорила она. — И хотя следует сознательно избегать страданий, однако приходится принимать их, когда они выпадают на нашу долю. Это как проверка духовной силы, и тем, кто успешно проходит ее, воздается.

— Вы говорите о будущей жизни?

— Да. Всякий, кто достаточно изучал древние религии, приходит к выводу, что у древних были куда более логичные верования относительно загробной жизни, чем у современных людей. Было бы ужасно несправедливо судить людей на основании мизерного отрезка времени в шестьдесят с небольшим лет, а затем награждать их венком и арфой или навечно проклинать.

— Так вы верите, что у нас много жизней?

— Я в этом не сомневаюсь.

Я был немного знаком с буддизмом и, студентом, сам увлекался им. Меня не удивили воззрения Сильвии — мне приходилось сталкиваться с подобными следствиями упрощенного взгляда на христианство, позволявшим человеку в течение одной жизни достичь того, что обещалось буддизмом лишь за многие миллионы рождений, но его строгие концепции Добра и Зла не позволяли человеку впадать в характерный для буддизма этический релятивизм. Однако эта беседа так увлекла нас, что на несколько часов мы начисто забыли о своем отчаянном положении.

Солнце, словно огненный шар, медленно опустилось за горизонт, небо расцвело великолепными красками, которые постепенно угасли, и вокруг сгустилась тьма.

У нас имелось по фляге с водой, а у меня в кармане нашлась плитка шоколада. Мы разделили ее между собой, запили несколькими глотками воды и этим завершили ужин.

Есть странное очарование в ночной пустыне. Ее абсолютное спокойствие вызывает ощущение полного умиротворения, и в кристально чистом воздухе мириады звезд небесного свода сверкают так ярко, что человек, знакомый лишь с ночным небом пыльных городов, не может даже себе представить.

Длительные рассуждения о загробной жизни — или жизнях, как продолжала считать Сильвия, — подействовали удивительно. Мы не могли спастись своими силами, и теперь только от воли небес зависело, умереть нам здесь или остаться в живых.

Правда, уже давал о себе знать холод, что разливается в воздухе после захода солнца и к рассвету становится очень сильным. Чтобы меньше мерзнуть, я вырыл мелкую траншею и, закончив, сказал Сильвии:

— Ложитесь сюда и засыпьте нижнюю часть тела песком. Он немного защитит вас от холода, а я вырою рядом еще одну, для себя.

— Вместе нам будет куда теплее, — тихо заметила она.

Я расширил траншею, мы легли рядом и я обнял ее за шею, чтобы она могла положить голову мне на грудь и устроиться поудобнее.

Мы молча лежали, согревая друг друга, и совершенно не чувствовали холода. Сна не было ни в одном глазу, и я изучал очертания созвездий. Я уже думал, что Сильвия уснула, когда она неожиданно чуть повернула голову и проговорила:

— Знаешь, Джулиан, в ту ночь около пирамид, когда мы впервые встретились, я подумала, что мы станем любовниками.

— И я тоже, — подтвердил я, — однако, вернувшись в «Семирамиду», ты выбрала странный способ выразить свои чувства.

Она тихо рассмеялась.

— Но, согласись, та прогулка через хлопковые поля исчерпала бы терпение любой девушки. А мне к тому же стоила одного из немногих выходных платьев, и я основательно сидела на мели, чтобы купить ему замену.

— Бедняжка. Если бы я только знал о такой трагедии, я приволок бы тебе целую дюжину.

— Какой ты счастливчик, Джулиан, у тебя столько денег! — вздохнула она.

— К сожалению, никакие деньги не помогут мне стать тем, кем я был раньше.

— Ты все еще человек-загадка?

— Ты не устала? — спросил я.

— Ничуть. Сейчас только половина девятого, и я не усну еще несколько часов.

— Тогда я могу рассказать о своем темном прошлом.

— Хорошо бы. — Она устроилась поудобнее рядом со мной. — Я не менее любопытна, чем всякая другая женщина, и ты не представляешь, сколько размышляла, что же за тайну ты так тщательно скрываешь от всех.

Я поведал ей о своей краткой карьере дипломата и о ее трагическом завершении. Но она сочла, что я делаю из мухи слона и веду себя, как идиот, скрываясь под вымышленным именем. Она сказала, что мне просто не повезло, и никто из знавших подробности случившегося, не обвинил бы меня.

— Ты была бы грандиозной женой, Сильвия, — неожиданно сказал я.

— Это предложение? — рассмеялась она.

— Нет, дорогая. Боюсь, что нет. Несмотря на все сказанное тобой, я не такой мерзавец, чтобы просить приличную девушку разделить полуподпольное существование, выпавшее на мою долю. А потом, ты ведь любишь не меня, а своего археолога.

— Я любила его душой и телом. Мы прожили вместе три месяца, но я абсолютно убеждена, что, когда наша страсть угаснет, мы все равно будем очень счастливы вдвоем. Это настоящая любовь, и, если бы мы могли пожениться, я была бы всегда верна ему. Однако есть другой тип любви — обычное физическое влечение. Такое состояние недолговечно, но пока оно не прошло, с нами случаются удивительные вещи.

— Можешь не говорить мне об этом, — улыбнулся я, — я не так давно испытал подобное по отношению к Уне.

— Так ты никогда не женился бы на ней?

— Упаси Боже! Она очаровательная подруга, но, будь у нее и другой характер, нам хватило бы пары месяцев, чтобы наскучить друг другу.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. В такие моменты за себя трудно отвечать.

Сильвия подняла голову и взглянула мне в лицо. И когда она заговорила, глаза ее сияли в свете звезд.

— Я бы не стала твоей женой, Джулиан, даже если бы мы выкарабкались отсюда и ты попросил бы меня об этом. На всем свете есть только один человек, за которого я вышла бы замуж. Но я не вижу, что мешает тебе поцеловать меня перед сном.

Утром мы проснулись с восходом солнца, зажегшего небо на востоке. Ни один звук не нарушал тишины пустыни, ни одна тень не мелькнула среди безлюдных дюн. Мы сделали по глотку воды из фляжек, но у нас не было ни крошки еды, и я знал, что мы должны попытаться вернуться к автомобилю, ориентируясь по солнцу.

Нога у Сильвии распухла и ныла, но острой боли при ходьбе она не испытывала, и нам некуда было торопиться. К счастью, у меня в памяти осталось, что, возвращаясь назад по колее, мы преодолели четыре гребня, и когда спускались по откосу четвертой по счету дюны, я был уверен, что мы добрались до той самой ложбины, где случилась авария. Однако, к нашему разочарованию, автомобиля там не было.

Мы решили, что слишком сильно отклонились вправо, и пошли по ложбине в противоположную сторону. Вдруг Сильвия заметила чуть впереди темное пятно на песке, похожее на небольшой коричневый булыжник. Нагнувшись, чтобы получше разглядеть находку, я дотронулся до нее, и она распалась под рукой.

Осмотрев ее более внимательно, мы выяснили, что это толстый кусок кожи, после многих сотен лет столь хрупкий, что рассыпался в пыль от одного прикосновения. От него осталось лишь железное кольцо и железная распорка в центре. И тогда мы поняли, что за странную шутку сыграла с нами судьба. Отрезанные от лагеря, почти безнадежно потерявшиеся в песчаном море и готовые встретить крадущуюся по пятам смерть, мы наконец-то обнаружили первые следы погибшей армии Камбиза. Распавшийся предмет был когда-то грубым кожаным шлемом персидского пехотинца.

— Удивительно, как кожа могла так долго сохраняться, — сказала Сильвия. — Возможно, только вчерашняя буря смела песок со шлема. Давай посмотрим вокруг, нет ли чего-нибудь еще.

— Не стоит тратить силы, — возразил я. — Сначала надо разыскать автомобиль. Если нас самих когда-нибудь найдут, мы всегда сможем вернуться сюда.

Но, пока мы шли по ложбине, нам встретилось немало подобных реликвий, разбросанных на пути. В основном это были такие же куски хрупкой кожи от шлемов, поясов и щитов или их грубо обработанные железные части, а также наконечники и рукоятки копий. Однако мы нашли один дротик и довольно красивую пряжку от пояса — медную, с чеканкой.

Прошло более полутора часов с момента первой находки, когда, к великому облегчению, мы заметили перевернутый автомобиль. Еще через двадцать минут мы подошли к нему и первым делом проверили свои припасы. В нашем распоряжении оказались две бутылки эвианской воды в кварту каждая — без такого резерва автомобили никогда не выезжали из лагеря, — бутылка оранжада, а также запас консервов на два дня. Вдобавок здесь находились наши пальто, чтобы согреться ночью, и всякие полезные мелочи. Сильвия сообразила, что, когда иссякнет вода в бутылках, можно пить воду из радиатора, которой, даже с учетом испарения, никак не могло быть меньше половины галлона. По нашим оценкам, воды должно хватить на четыре — пять дней, и это несколько увеличивало шансы на спасение, поскольку Гарри будет ежедневно искать нас с утра до вечера.

Однако я был весьма далек от оптимизма. Отсюда до лагеря было не менее тридцати миль. Если принять его за центр круга, от которого мы уехали на юго-восток, Гарри ограничит поиски сектором, опиравшимся на дугу длиной в четверть этой окружности, то есть около ста восьмидесяти миль. Обзор при движении — около полумили в обе стороны, а мы забрались так далеко, что более одной поездки за день он сделать не сможет. Давая ему пять дней на поиски, я прикинул, что вероятность обнаружить нас не более чем один к девяти.

После скромного завтрака из консервов я решил выяснить, на что же наткнулось колесо нашей машины. У меня были некоторые предположения на этот счет, и, оставив Сильвию в тени автомобиля, я полез вверх по склону.

Я обнаружил выпирающий из песка большой кожаный сундук, для прочности перехваченный железными полосами. Колесо автомобиля раздробило его крышку, но, заглянув внутрь, я понял, почему перевернулся автомобиль: сундук был до краев наполнен древней обеденной утварью, что и делало его таким массивным.

Взяв оттуда тарелку и внимательно осмотрев ее, я сразу понял, что она представляет ценность только как предмет древности, и металл, из которого она была изготовлена, скорее всего, олово, но с каким-то красноватым оттенком.

Набрав кучу посуды, я заспешил к Сильвии. Случись такая находка сутки назад, она привела бы нас в необычайный восторг. Но даже сейчас, когда безвыходное положение омрачало радость первой, действительно ценной находки, мы не могли удержаться от восхищения.

Мы взяли лопаты и отправились на склон. Едва начав копать вокруг сундука, мы обнаружили на глубине всего в несколько дюймов немалое количество всевозможных предметов. Большинство из них сгнило, но нам удалось собрать небольшую коллекцию из наконечников копий, дротиков и мечей, а после двух часов работы моя лопата наткнулась на странное приспособление, напоминающее остатки портшеза.

Сильвия предположила, что это были крытые носилки важного военачальника, либо раненого, либо слишком старого, чтобы ездить верхом. Мы удалили верх носилок и принялись руками выгребать песок изнутри.

Когда мы достаточно очистили портшез от песка, нашему взору предстало мрачное зрелище — в нем все еще находились останки мертвеца.

Он, очевидно, здесь и умер. Возможно, он был слишком слаб, чтобы выбраться наружу, а может быть, решил отнестись к смерти философски и хотя бы укрыться в портшезе от палящего солнца. Его тело, в отличие от тел его спутников, было защищено остовом носилок, постепенно сквозь щели внутрь просеялся песок и защитил от распада тело, со временем мумифицировавшееся.

Как только мы добрались до уровня плеч, голова мумии отвалилась, и, подняв ее, я удивился, что она почти ничего не весит. Мы продолжали копать в надежде наткнуться на что-либо ценное. На его груди висело прекрасное украшение из необработанных рубинов в золоте, еще ниже мы обнаружили кривую саблю с полудрагоценными камнями на рукоятке, а у ног — статуэтку Осириса, по-видимому, выпавшую из рук, когда он умирал. Она была высотой в десять дюймов, из чистого золота, а на месте глаз были вставлены крошечные сапфиры. Статуэтка, очевидно, была частью награбленной добычи, взятой персами с собой из древних Фив. Сильвия заявила, что такая вещь сама по себе ценится гораздо выше, чем золото, из которого она сделана, и может стоить от двух до трех тысяч фунтов.

Помимо этих, действительно важных находок мы обнаружили еще пряжку от пояса, серебряные и золотые пуговицы от туники и несколько тончайших золотых полосок, по словам Сильвии, использовавшихся вместо денег. Похоже, обеденный сервиз также был частью его багажа, и мы надеялись обнаружить поблизости и другие его вещи.

Полуденное солнце стояло почти над головами, и мы решили сделать перерыв. Забрав главные находки, мы вернулись к автомобилю, слегка перекусили и договорились вечером возобновить раскопки. Поскольку автомобиль был перевернут, я разместил подушки сидений на крыше и сверху накрыл нашими пальто. Затем мы забрались внутрь и, обнявшись, мгновенно уснули.

Проснулись мы одновременно от рева двигателя. На секунду я было предположил, что это Гарри съезжает в своем автомобиле по склону дюны прямо на нас. Однако звук доносился с неба и мог быть только ревом самолета.

Выкарабкавшись из автомобиля, я сразу увидел низко кружащий над нами самолет. Сильвия тоже выползла наружу, и мы принялись отчаянно размахивать руками и кричать во всю силу легких.

Люди в самолете заметили нас, и машина пошла на снижение. Она медленно развернулась против ветра и мягко приземлилась на дне ложбины, в сотне ярдов от места, где мы стояли.

От возбуждения Сильвия позабыла про боль в ноге, схватила меня за руку, и мы побежали к самолету. Это была небольшая четырехместная машина, но для нас она означала жизнь.

Мы были в двадцати ярдах от него, когда дверь самолета открылась и оттуда выпрыгнул араб, одетый в европейский костюм. В его руках была винтовка, которую он проворно вскинул к плечу. И не успел я вскрикнуть от изумления, как в двери самолета появилась фигура второго человека, которого я сразу же узнал. Это был Син О’Кив.

Затем из самолета выпрыгнул толстый, лоснящийся, улыбающийся Закри-бей. Человек с винтовкой продолжал держать нас на прицеле они, вероятно, считали, что мы вооружены, и решили не рисковать.

Мы с Сильвией остановились всего в пятнадцати шагах от них. Восторженные восклицания замерли у нас на губах, а безумная радость, охватившая нас при виде приземляющегося самолета, погасла, как пламя свечи, когда мы узнали прилетевших людей.

Онемев, мы, как громом пораженные, стояли с открытыми ртами и тупо смотрели на О’Кива. Он был одет совершенно неподходяще для поездки в пустыню. Мягкая фетровая шляпа скрывала седые волосы, однобортное серое твидовое пальто, более уместное для Лондона, свободно болталось на его костлявой фигуре.

Легкая усмешка мелькнула на его тонких губах, когда он обратился к Сильвии:

— Добрый вечер, мисс Шэйн Возможно, вы помните, как несколько недель тому назад вы гостили в Исмаилии, где я имел честь недолго развлекать вас. К сожалению, мне пришлось поспешно отбыть, и я не успел попрощаться с вами.

Сильвия сурово посмотрела на него, но ничего не ответила. Закри захихикал на жутко фальшивой ноте. Так мог смеяться евнух или школьник, но отнюдь не мужчина.

— А вот и мистер Джулиан Дэй, — взглянув на меня, продолжил О’Кив, — который так интересовался моими вещами, пока мы плыли на «Гемпшире». Теперь я вижу, что мы встречались еще раз и даже обменялись выстрелами, хотя тогда я не узнал вас без бороды. Было лишь ощущение, что ваше лицо смутно знакомо мне.

Он на мгновение запнулся и неожиданно сделал шаг вперед.

— О, Боже! Я узнал вас. Вы — Дю Кроу Фернхерст!

Я кивнул.

— Именно. После того, как из-за ваших грязных махинаций меня вышвырнули с дипломатической службы, я взял имя Дэй, чтобы облегчить себе жизнь, встречаясь с приличными людьми.

К нему вернулось его обычное спокойствие.

— Это многое объясняет. Я всегда был уверен, что вы не связаны ни с полицией, ни с «Интелледженс сервис»; и меня озадачивало, почему молодой человек по имени Джулиан Дэй суется не в свои дела и с таким, совершенно необъяснимым ожесточением преследует меня.

— Да, — согласился я. — Закрытием притона Гамаля в Каире и разгромом борделя в Исмаилии вы обязаны мне. Оба этих дела доставили мне колоссальное удовольствие.

Он вновь улыбнулся.

— Мой дорогой мальчик, не следует воображать, что подобные булавочные уколы могут причинить мне сколь-нибудь серьезные неприятности. Гамаль просто поплатился за свою тупость, а потеря нескольких девиц вообще не имеет значения. Как ваш старинный приятель, я весьма опечален, что обстоятельства могут помешать вам и дальше наслаждаться ролью «чистильщика». Вы привлекли мое внимание к слабым звеньям в нашей организации, это очень важная услуга, и я не останусь в долгу. Но как ваши успехи в поисках сокровищ Камбиза?

Скрывать наши раскопки было невозможно, поэтому я пожал плечами и взглянул в сторону выкопанного портшеза и сундука с тарелками, находившихся выше по склону.

— Вы сами можете убедиться. Мы нашли несколько безделушек, но ничего особенно ценного.

— Я вижу, вы потерпели аварию, — указал он на перевернутый автомобиль, — и, если не ошибаюсь, застряли здесь.

Секунду я колебался, раздумывая, не лучше ли сказать правду, рассчитывая на его сострадание. Но, как я знал, это чувство ему незнакомо.

— О, вовсе нет, — с легкостью, которой постарался придать естественность, рассмеялся я. — Бельвили и все остальные копают в соседней ложбине. Этим утром наш автомобиль перевернулся, но так как мы не вернулись после ланча в лагерь, они, естественно, разыскивают нас и могут появиться в любую минуту.

— Вам бы сильно повезло, будь это правдой. Но я прилетел сюда на самолете. Если бы ваши друзья находились поблизости, мы бы наверняка заметили их. Сегодня вы не брились, мой юный друг, и мисс Шэйн выглядит далеко не безупречно. Этот автомобиль перевернулся вчера, и прошлую ночь вы провели в пустыне. Вы потерялись и умерли бы от жажды, не найди я вас.

— Так вы возьмете нас с собой? — неожиданно спросила Сильвия.

Он пожал костлявыми плечами.

— Боюсь, что это будет весьма затруднительно. Видите ли, в нашем самолете всего четыре места, и все они, в том числе и место пилота, заняты.

— Но четырехместный самолет в состоянии взять на борт шестерых, — торопливо возразила Сильвия. — Вы же не можете оставить нас здесь умирать.

— Могу, — спокойно сказал он, — хотя пока не собираюсь этого делать. Сейчас, я думаю, мы взглянем на сокровища.

О’Кив с большим энтузиазмом начал осматривать наши находки, и я вновь поразился, сколь многогранной была эта странная личность. Через несколько мгновений он казался совершенно иным человеком, проявляя всю свою эрудицию и шарм, обманувшие стольких людей, он оживленно беседовал с Сильвией о египтологии, и она, казалось, забыла, что разговаривает с убийцей своего отца и недавним своим похитителем, а не просто с милым, хорошо образованным джентльменом средних лет.

Затем он повернулся ко мне, и его глаза сверкнули из-под пенсне.

— А теперь вы, возможно, позволите мне взглянуть на кольца и прочие безделушки, которые были на этой несчастной мумии, когда вы откопали ее.

Все ценные находки мы отнесли к автомобилю и сложили в одну кучу, совершенно открыто. Возражать было бесполезно — скажи я, что на останках человека в портшезе не нашлось ничего стоящего, он никогда не поверил бы.

О’Кив с огромным любопытством осмотрел золотого Осириса и драгоценности. Затем протянул их Дауду и заметил.

— Думаю, лучше отнести их в самолет.

Около сокровищ лежал секстант Сильвии, Закри подобрал и его.

— Он нам потребуется, чтобы определить точные координаты этого места, — прошепелявил он и обратился к Дауду. — Возьми его и вели пилоту сделать это сейчас же.

Когда головорез пошел к самолету с нашими находками и секстантом, я хрипло сказал:

— Я бы не возражал, если бы вы захватили с собой и мисс Шэйн.

О’Кив покачал головой.

— Вы не совсем правильно меня поняли. Вы, молодые люди, с самого начала вели себя на удивление глупо и упрямо. Если бы вы оставили меня в покое, когда я завладел одной половиной таблички, и дали возможность без помех получить другую половину, я сам организовал бы экспедицию и вы не оказались бы в таком затруднительном положении. У меня не осталось иного выбора, кроме как позволить вам отправиться в экспедицию, раз уж вы так решили. Я даже подумал, что, дав вам неделю на поиски, избавлюсь от хлопот самому искать и откапывать сокровища. Вы привели меня к месту, где погибла армия Камбиза, и подарили несколько интересных сувениров, которые я захвачу с собой. Теперь я вернусь, когда захочу, раскопаю всю долину и выгребу ее сокровища. Сейчас мне осталось только отблагодарить вас за все ваши действия и спасти от ужасной смерти, э-э-э… застрелив вас.

— Черт побери! — дрожа от ярости, взревел я. — Оставьте при себе выражения благодарности и не тратьте патроны. Мы застряли здесь и через неделю будем мертвы и без стрельбы.

Закри причмокнул и проговорил тонким фальцетом:

— Ваши друзья недалеко и могут обнаружить вас. Неужели вы думаете, что мы станем рисковать и оставим вас в живых? О нет, ни за что! Вам слишком многое известно. Принцесса Уна сказала нам, что была чересчур откровенна с вами.

О’Кив кивнул.

— Я вижу, вы совершенно пришли в себя после пребывания в гробнице. Когда Уна обо всем рассказала, я догадался, какую шутку вы сыграли с ней, и на другой день сам спустился взглянуть на фигуру, которую она приняла за ваш призрак. Это была великолепная идея, немало позабавившая меня. Бедная принцесса сейчас расходует значительные суммы на мессы за упокоение вашей души, надеясь с их помощью сократить на несколько тысяч лет время вашего пребывания в чистилище.

— Послушайте, — сказал я, — я не воспользовался ничем из того, что Уна сообщила мне.

— Но вы сможете сделать это, если представится случай, и к тому же, честно говоря, вы утомили меня. Я больше не вижу привлекательности, присущей вам в молодые годы.

Я страстно желал вцепиться этому мерзавцу в глотку, но прекрасно понимал, что меня изрешетят прежде, чем я смогу убить его голыми руками. Сдерживая себя, я глухо произнес:

— Хорошо. Делайте со мной, что хотите. Но при чем тут мисс Шэйн? Ради Бога, неужели вы не можете совершить хоть один милосердный поступок в своей жизни и взять ее с собой?

— И этим дать ей возможность сделать заявление в полиции, что вас застрелили в пустыне? Нет уж, благодарю, мой юный друг. Вы оба дошли до точки. Дауд! — бросил он вернувшемуся арабу. — Кончай их! Сначала женщину.

Хитро улыбаясь, Закри поспешил вмешаться:

— Займись им, Дауд, а ее оставь мне.

Закри был патологически ненормален, и Уна рассказывала мне, что он, вдобавок, люто ненавидел женщин. Нотка садистской радости в его голосе выдавала, какое извращенное наслаждение доставит ему убийство Сильвии.

Я приготовился броситься на О’Кива. Раз они собирались застрелить нас, не было смысла ждать, как овца на бойне. Но отвратительная страсть Закри к убийству вселила в меня такую ненависть, что в последнюю секунду я рванулся к нему и закричал:

— Беги, Сильвия!

Этот рывок спас меня от пули Дауда, но моя жизнь чуть было не оборвалась по иной причине. В тот момент, когда я прыгнул в сторону Закри, где-то рядом раздался одиночный винтовочный выстрел, пуля пробила мне полу куртки и ударилась в колесо перевернутого автомобиля.

С неожиданно злобным восторгом я увидел выражение смертельного ужаса в черных глазах Закри и в следующую секунду ударил его кулаком в лицо, раздробив нос.

Он упал на песок, а я, ожидая пули Дауда или О’Кива, мгновенно повернулся, но О’Кив уже со всех ног бежал к самолету, только развевались фалды его серого пальто.

Пистолет Дауда был направлен в мою сторону, но сам он оглянулся на О’Кива, и теперь колебался, не сделать ли ему то же самое.

Это и погубило его. Две, три, четыре винтовки выстрелили. Резко вскрикнув, Дауд зашатался, поднял руки и упал, и изо рта его потекла струйка крови.

Теперь стреляли не менее полудюжины винтовок, но я даже не взглянул в сторону О’Кива. Закри вновь был на ногах, и, полуослепший от крови из перебитого носа, сжимал в руке пистолет.

Я бросился на него прежде, чем он успел его поднять. Я схватил его тонкое запястье и вывернул с такой силой, что услышал звук ломаемой кости. Пистолет выпал из его онемевших пальцев. Другой рукой я ударил его в грудь, в область сердца, и мы оба упали на песок.

Я не ощущал ни малейшей жалости к нему.

Стрельба продолжалась, и, взглянув в сторону самолета, я увидел, что О’Кив забирается в него, и пилот завел двигатель. Пуля ударила в хвост самолета, уже начинавшего разбег, и через несколько мгновений он был в воздухе, быстро набирая высоту.

Арабы из нашей экспедиции с криками появились на гребне ближайшей дюны. Они в сердцах продолжали палить в самолет, упустив О’Кива, представляющего отличную мишень, пока он бежал сотню ярдов по открытой местности.

У Сильвии хватило здравого смысла распластаться на песке, когда началась стрельба, но, увидев наших спасителей, она вскочила и, хромая, побежала вверх по склону навстречу появившемуся на гребне Гарри. К нам подбежала Кларисса, так опасно размахивая пистолетом, что он выстрелил, когда она обняла меня руками за шею, но, кроме моих едва не лопнувших барабанных перепонок, от выстрела никто не пострадал, и пуля вошла в песок, тем временем Сильвия целовала Гарри так, словно он был ее давно потерянным возлюбленным.

Когда возбуждение слегка улеглось, мы узнали, что спасением своим обязаны, как ни странно, самолету О’Кива. Не встретив нас вчера в назначенное время, Гарри и Кларисса попытались было найти нас, но сами заблудились в темноте и чудом вернулись в лагерь в час ночи. Задолго до восхода солнца Гарри разгрузил оставшиеся машины экспедиции, чтобы они могли двигаться налегке, расположил их в ряд, заняв место в центре, и, едва забрезжил рассвет, отправился на поиски. Автомобили двигались в одном направлении на расстоянии полумили друг от друга, и, таким образом, в поле зрения оказывалась территория шириною в три мили.

За полчаса до появления О’Кива крайняя правая машина проехала всего в двух милях от нас и, по словам Гарри, он вовсе не был уверен, что в оставшиеся дни оказался бы ближе к нам, поскольку ему надо было осмотреть огромную территорию. Однако они обратили внимание на самолет и видели, как, сделав несколько кругов, он пошел на посадку справа от них.

Гарри знал, что в этой пустыне с воздуха можно различить не так уж много интересных объектов, и предположил, что этим объектом были мы. Поэтому он немедленно развернул автомобили и поторопился в сторону, где приземлился самолет.

Не заинтересуйся О’Кив останками перса, мы были бы мертвы прежде, чем Гарри добрался бы до нас. И, когда его автомобиль первым оказался на гребне дюны, он сразу же узнал Закри и понял, какая опасность нам угрожала. Именно выстрел Гарри чуть было не задел меня, но зато обратил в бегство О’Кива и спас нам жизнь.

К сожалению, О’Кив украл все наиболее ценные находки, но Гарри, Кларисса и арабы буквально ликовали, когда выяснилось, что нам наконец-то удалось наткнуться на следы персидских сокровищ.

Мы решили заночевать прямо здесь, поскольку возвращаться в лагерь было уже поздно.

Вечером мы держали совет.

После долгих размышлений мы решили продлить наше пребывание здесь до четырех дней и оставить десять дней на обратный путь, уменьшив ежедневный рацион воды на одну треть.

На следующее утро Гарри и часть людей уехали на грузовиках в старый лагерь за нашими вещами, а Сильвия, Кларисса, Амин, я и еще шесть человек остались на раскопках. Сильвия взялась окончательно очистить портшез от песка и обнаружила под сиденьем что-то вроде шкафчика, а в нем — шкатулку с накладками из слоновой кости и другие вещи. Когда она взяла шкатулку в руки, днище неожиданно выпало, и к ее ногам пролился целый поток браслетов, колец, ожерелий и прочих украшений. Большинство из них содержали крупные необработанные драгоценные камни, а некоторые были довольно изящной работы. Всего в шкатулке оказалось пятьдесят шесть предметов, и их стоимость, по нашей оценке, была никак не ниже двадцати пяти тысяч фунтов.

Кроме этого, под сиденьем оказалось немало тонких золотых полосок, заменявших деньги, две великолепные чаши из чистого золота и бесчисленное множество разноцветных бусинок, нашиваемых на ткань при изготовлении орнамента.

Мы считали, что можем доверять арабам, участвовавшим в экспедиции, но, чтобы не соблазнять их видом сокровищ, Сильвия, Кларисса и я распределили их между собой, и по моей просьбе девушки зашили драгоценности в белье.

Однако меня чрезвычайно беспокоило заявление О’Кива, что он позволит нам найти место, где погибла персидская армия, а затем сам примется за дело.

Я поделился своими опасениями с Гарри.

— Через три дня мы уедем отсюда, — оптимистично ответил он, — навряд ли он успеет приготовиться за это время.

— Пусть так, — сказал я, — но нам следует принять меры предосторожности. Во-первых, мы выставим часового на самом гребне, чтобы не пропустить приближения самолета. Во-вторых, следует вырыть глубокий окоп, где можно было бы укрыться, если нас атакуют.

На другой день мы нашли только хорошо сохранившийся комплект доспехов и очень красивый шлем, принадлежавший какому-нибудь офицеру, жившему, любившему и сражавшемуся в далеком туманном прошлом.

На следующее утро нам повезло больше — мы наткнулись на остатки колесницы и около нее обнаружили еще три шлема, два бронзовых щита, несколько маленьких статуэток божков, золотое кольцо, браслет с полудрагоценными камнями и четыре золотые полоски, весом около десяти унций каждая.

Мы весьма неохотно сделали перерыв и торопливо заканчивали ланч, собираясь поскорее вернуться на такое многообещающее место, когда внезапно раздался крик. Из нашего лагеря мы ничего не могли видеть, кроме фигуры часового, прыгающего на гребне и указывающего на запад, но знали, что тревога может означать только одно: нас атаковал О’Кив, и в следующую секунду заметили самолет.

Самолет был намного больше прилетавшего три дня тому назад, — двухмоторный монстр, способный взять на борт двадцать человек. Он летел на высоте всего в две тысячи футов, и, когда мы рванулись вверх по склону, он, опустив нос, стал пикировать прямо на нас, по долине пронеслась пулеметная очередь, и с недобрым предчувствием я оттащил Сильвию в сторону от линии маленьких песчаных фонтанчиков, взбитых пулями всего в десяти футах от нас.

Мы добрались до окопа целыми и невредимыми одновременно с нашим часовым — носильщиком по имени Каит, сбежавшим вниз по склону, но остальные еще оставались далеко позади. Самолет пролетел прямо над нашими головами, и его огромная тень на секунду скрыла солнце. Траектория огня прошла чуть левее окопа, но задела лагерь, — мы слышали, как пули градом застучали о палатки и автомобили. Двое арабов упали, и один закричал от боли, корчась на песке.

Первая атака закончилась, и самолет скрылся из виду за противоположным гребнем. Но по звуку мотора мы догадались, что он вновь набирает высоту.

Укрывшиеся под грузовиками арабы теперь вылезали из-под них. Крича на пределе голоса, я приказал им немедленно бежать к нам, пока это безопасно.

Если бы они немедленно послушались, как Амин и Муса, то успели бы благополучно добраться до окопа. Но они были страшно перепуганы, и нам с Гарри пришлось кричать до хрипоты почти две минуты, прежде чем они пошевелились и побежали вверх по склону. К этому времени самолет успел сделать широкий полукруг, и я со страхом наблюдал, как, вместо того, чтобы завершить облет и вновь атаковать со стороны гребня, он развернулся и на очень низкой высоте приближался к лагерю с юга, над ложбиной. Несчастные арабы были застигнуты на полпути к нам. В следующие несколько секунд мы стали свидетелями страшной бойни, и их тела — неподвижные или корчившиеся в агонии — остались лежать на песке.

Я видел, что некоторые из лежавших арабов только ранены, и решил, что надо попытаться оттащить их сюда. Гарри начал было взбираться на бруствер окопа, но я стащил его вниз.

— Один из нас должен остаться с женщинами, — сказал я, — я сделаю, что смогу.

Со всех ног я рванулся вниз по склону, но, добежав до мертвых и умирающих арабов, не знал, кому из них первому оказывать помощь. Двое были уже мертвы, и еще троих, как мне показалось, ничто не спасло бы. Остальные были ранены в ноги, я схватил ближайшего из них за руку и помог подняться. У него была раздроблена пулей лодыжка, и с криком боли он упал вновь. В этот момент Сильвия предупреждающе крикнула. Самолет успел развернуться и опять снижался над ложбиной. Едва я упал ничком рядом с раненым, как тут же заработали пулеметы. Рядом лежал Абдулла, наш повар, убитый прямым попаданием в сердце. Я торопливо взвалил его на себя, пытаясь укрыться. Вокруг жужжали и пели пули, и крики, казалось, достигали небес.

Когда я выбрался из-под тела Абдуллы, то увидел, что убиты еще трое арабов, включая беднягу, которому я пытался помочь. Один араб, обезумев от страха и завывая, брел к лагерю, пошатываясь и волоча за собой раненую ногу, из которой хлестала кровь. Еще двое корчились на песке, зажимая раны на животах.

Я уцелел чудом, прикрывшись телом Абдуллы, в которое попали еще две пули, но делать здесь больше было нечего.

Когда я спрыгивал в окоп, самолет начинал четвертую атаку, на этот раз выбрав своей целью нас:

— Ложись! — завопил Гарри, когда первые выстрелы взбили песок неподалеку.

И мы скрючились на самом дне окопа, а пули стучали по пустым ящикам и канистрам из-под воды.

Вновь и вновь пулеметы вспахивали окоп, и всякий раз мы ничем не могли ответить на их огонь, успевая лишь несколько раз выстрелить вслед самолету, пока он не скрывался за гребнями дюн. Седьмая атака стоила жизни нашему носильщику Каиту — пуля попала ему в голову, а во время девятой атаки Гарри был ранен в левое плечо. Он теперь не мог держать в руках винтовку, но продолжал стрелять в самолет из пистолета, хотя навряд ли мог попасть на таком расстоянии.

Мы заставили женщин лечь ничком на дно окопа и этим уберегли их от пуль, а сами продолжали отчаянно обороняться. Но мы чувствовали, что обречены. В Луксоре, Харге и Дахле мы сказали, что отправились в пустыню просто на разведку, и никто не знал, в какой ее точке мы находимся. Если мы не вернемся, все сочтут, что мы заблудились и умерли от жажды, как это уже случалось со многими экспедициями. О’Кив мог спокойно уничтожить нас. Нам неоткуда было ждать помощи, и даже наши останки вряд ли когда-нибудь обнаружат.

Во время двенадцатой атаки Амин был ранен в шею. Он быстро терял кровь, и было ясно, что его рана смертельна. Через пять минут он умер у меня на руках. Бедный Амин! Он был отличным малым, спокойным, доброжелательным, храбрым За многие недели, проведенные вместе, я начал относиться к нему, как к настоящему другу, и именно я втянул его в эту проклятую экспедицию. Судьба, постигшая остальных арабов, погибших сегодня, глубоко опечалила и ужаснула меня, но в этом не было ничего личного. Смерть Амина — потрясла до глубины души.

У нас теперь осталось только две винтовки — моя и Мусы. Наш водитель Хамид, уцелевший после первой атаки, все время пролежал, скорчившись, на дне окопа.

Самолет атаковал нас еще дважды, и вдруг шум мотора смолк. Я было подумал, что одна из наших пуль достигла цели, но в следующее мгновение услышал гул, доносившийся теперь из-за гребня дюны, на склоне которой находился окоп.

Вновь наступила тишина, показавшаяся неестественной после полутарочасового рева моторов, и я понял, что самолет приземлился в соседней ложбине. Вероятно, О’Кив, чтобы побыстрее разделаться с нами, решил атаковать с земли. Стояла невыносимая жара, и мы сделали по глотку воды из фляжек.

Через десять минут люди О’Кива появились на гребне дюны и начали поливать нас сверху из пулеметов и винтовок. Теперь нам предстояла последняя схватка, когда они пойдут на штурм.

Однако атака задерживалась, и огонь с гребня постепенно стихал. Теперь сверху раздавались только одиночные винтовочные выстрелы и каждые две — три минуты — короткая пулеметная очередь. Мы просидели уже не менее получаса на дне окопа, задыхаясь от жары, когда Кларисса внезапно сказала, что пахнет гарью. И, принюхавшись, я уловил в воздухе запах дыма. Я осторожно высунул голову из-за бруствера, быстро оглядел долину внизу и сразу же понял, почему О’Кив ограничился тем, что заставил нас пригнуть головы под непрерывным огнем с гребня дюны, а не атаковал. Он был занят грабежом и уничтожением нашего лагеря.

Все самые ценные находки были у нас при себе, и в лагере ничего не осталось, кроме двух золотых чаш и коллекции оружия. И, как мне показалось, в бессмысленной ярости он облил остатками бензина и поджег грузовики, палатки и все наши запасы, теперь полыхавшие одним огромным костром.

В тот момент, когда я поднял голову над краем траншеи, мне в лицо ударил порыв горячего воздуха, который я принял за сильный жар от гибнущего лагеря. Вновь пригнувшись в окопе, я услышал восклицание Сильвии:

— Посмотрите на небо!

Подняв голову, я увидел, что небо приняло странный красноватый оттенок, но приписал это тоже подсветке пожара.

— Это наш лагерь, — сказал я. — О’Кив добрался до бензина, и все наши запасы горят, как порох.

— Это джибли! Это джибли! — с ужасом закричала Сильвия, но ее голос почти потонул в страшном вое несущегося ветра.

Завывание все усиливалось, в нем появилась высокая стонущая нота, и в следующую секунду буря с яростью обрушилась на нас.

Я понял, почему прекратилась стрельба, — люди на гребне значительно раньше заметили приближение джибли. Теперь все окутывали тучи песка, видимость упала до нескольких футов, и, хотя нам больше не грозили пули, была опасность задохнуться, если не удастся отыскать какое-то укрытие.

Повинуясь инстинкту, мы начали карабкаться через бруствер. Жаркий ветер с силой рвал одежду, несколько секунд мы стояли на краю окопа, пошатываясь и отчаянно пытаясь защитить от песка глаза. На меня наткнулась Сильвия, я схватил ее за руку и закричал изо всех сил:

— Бежим через гребень! Через гребень, к их самолету!

И все мы — шесть человек, уцелевшие от нашей экспедиции, — вслепую побрели вверх по откосу, цепляясь друг за друга, чтобы порывы ветра не опрокинули нас.

Наконец, добравшись до гребня, мы начали спускаться вниз, по другому склону дюны, не имея представления, где может находиться самолет, и не различая даже очертаний ложбины. Однако я был уверен, что внезапно налетевшая буря застала людей О’Кива в нашем лагере. Если нам удастся раньше них добраться до самолета, силы могут оказаться не столь уж неравными.

Но сможем ли мы вообще добраться до него? Мы могли только идти вниз по склону в надежде, что случайно наткнемся на него. Но, спустившись на дно ложбины, в отчаянии остановились, не зная, куда идти вправо или влево. Нас спас случай. Еще одна торопящаяся фигура появилась из песчаного тумана и, приняв нас по ошибке за людей О’Кива, испуганным голосом окликнула нас:

— Сюда, дурачье! Сюда!

Мы немедленно двинулись за ней, и почти сразу же впереди, в красноватой мгле, замаячили очертания огромного корпуса самолета. Позвавший нас человек буквально столкнулся с другим, опиравшимся на ручной пулемет, загораживая дорогу к невысокой лестнице у двери самолета.

Отпустив руку Сильвии, я вытащил пистолет и бросился к ним. Человек с пулеметом не видел меня, так как защищал от песка глаза, и в чудовищном завывании ветра даже не услышал, что я приближаюсь. Я схватил пулемет левой рукой и резким движением вырвал его, а правой, с пистолетом, изо всех сил ударил охранника в лицо. Его товарища, также не ожидавшего нападения, Муса сбил ударом приклада.

Дверь самолета внезапно распахнулась, и оттуда, стреляя из пистолета, появился третий, вероятно, заметивший нашу атаку. Одна пуля попала Хамиду в голову, и он без звука осел у моих ног, другая ранила Клариссу в бедро, но в тот же момент выстрелила Сильвия. Нападавший схватился за живот, согнулся вдвое и рухнул вниз, сбив с ног Гарри.

Муса первым взобрался по лестнице, я следовал за ним по пятам.

— Летчик! — крикнул я. — Ради Бога, не застрели его!

— Есть, командир! — выдохнул Муса и с винтовкой наготове рванулся между рядами сидений к двери в кабину.

Мне было показалось, что салон пуст, но с одного из кресел вдруг вскочила маленькая фигурка, и я моментально узнал Уну.

Мгновение она стояла, глядя на меня в тусклом неверном свете огромными, широко раскрытыми глазами. Затем в ужасе отпрянула, закричав так, словно ее охватило безумие. Не оставалось сомнений, что она приняла меня за призрак, вернувшийся на землю, чтобы забрать ее с собой.

Я протянул руку, чтобы прикосновение убедило ее в моей реальности, но она отскочила в сторону, и не успел я остановить ее, как она выпрыгнула в открытую дверь. Я бросился за ней, но на лестнице песок ослепил меня, и я увидел только мелькнувшую фигурку, растворяющуюся в красноватом мраке. Она бежала с такой прытью, будто сам дьявол гнался за нею по пятам.

— Скорее, Джулиан, — раздался снизу голос Сильвии, и я увидел, что она пыталась поднять по лестнице раненую Клариссу.

От Гарри с его одной рукой было мало проку. Через секунду я втащил обеих девушек в самолет, за ними ввалился Гарри и здоровой рукой захлопнул за собой дверь.

Протерев слезящиеся глаза, я посмотрел в окно, туда, где только что растаяла в песчаном вихре Уна. Я не испытывал никакой жалости ни к О’Киву, ни к его наемникам, но не мог оставить ее на смерть в этом крутящемся песке. Сколько бы пороков у нее ни было и сколько бы преступлений она ни совершила, я не сомневался, что она любила меня.

Я рванул рукоятку двери, но Сильвия схватила меня за плечи.

— Нет, Джулиан! Нет! — кричала она. — Это безумие. Ты никогда не найдешь ее и только погибнешь сам.

Пол под моими ногами завибрировал, вероятно, Муса велел пилоту взлетать.

— Дай мне пройти! — взревел я и отшвырнул Сильвию в сторону, но в этот момент самолет пришел в движение.

Он дважды подпрыгнул, разбегаясь по дну долины, и затем так сильно накренился, что все стоявшие повалились с ног. Очень скоро мы очутились в ярком голубом небе, оставив далеко внизу клубившиеся тучи песка, но несколько минут нас швыряло в разные стороны, пока самолет проваливался в бесконечные воздушные ямы.

Когда, наконец, болтанка немного стихла и можно было выглянуть в окно, я с горечью убедился, что сверху очертания пустыни стали неразличимы и до окончания бури нам не приземлиться.

Пол самолета был на три дюйма покрыт слоем песка, в салоне висел желтоватый туман, так что из одного конца салона было трудно различить, что творится в другом, но через пять минут воздух внутри немного очистился.

Кларисса, растянувшись во всю длину на полу, стонала от боли, Гарри и Сильвия хлопотали около нее. Убедившись, что пуля пробила мышцу ноги, но, к счастью, не задела кость, я оставил Гарри и Сильвию обрабатывать рану, а сам поспешил в кабину летчика.

Муса сидел на корточках позади кресла пилота с винтовкой наготове. Летчик оказался европейцем, хотя его загар свидетельствовал, что он долгое время прожил на юге. Его молодое, дерзкое лицо словно говорило: «Пошли все к черту». Однако он весьма тревожно посмотрел на меня, когда я спросил:

— Сколько у вас горючего?

— Хватит на пять часов, — хрипло ответил он, — мы заправились под крышку перед вылетом.

— Сколько самолет делает в час?

— Крейсерская скорость — сто шестьдесят. Мы стартовали из Дахлы, и я могу вернуться туда за пару часов.

— Как насчет Луксора?

— Туда почти пятьсот, и нам хватит трех часов с четвертью. Итак, куда летим? У меня подруга в Луксоре.

Его легкомыслие было, несомненно, следствием нервного напряжения.

— Кому принадлежит самолет? — спросил я.

— Этой свинье О’Киву, — пробормотал он.

— Вы его человек?

— Нет. Его пилот заболел, и мне предложили за тысячу фунтов выполнить его работу.

— Вы знали, что они намеревались делать здесь?

Он пожал плечами.

— Догадывался. Никто не получает тысячу фунтов просто за несколько часов полета. Но если вы намерены обвинять меня, я буду все отрицать. И вы не сможете заставить меня лететь обратно, если я не захочу. Я, пожалуй, предпочту переломать всем вам шеи, чем отправлюсь, словно овца, под топор.

— Вряд ли вы окажетесь таким дураком, чтобы по своей воле разбить самолет, — спокойно сказал я. — Но у нас двое раненых, и я хочу как можно скорее доставить их в госпиталь. Вы лично не стреляли в нас и, если без лишних разговоров полетите, куда вам скажут, я сделаю все от меня зависящее, чтобы полиция не обвинила вас в соучастии в этом гнусном деле.

— Это очень мило с вашей стороны, — ухмыльнулся он. — Ну так куда лететь: в Луксор или в Дахлу?

— Мы кружим здесь, пока буря не стихнет. Если кто-то из наших раненых уцелел, мы сможем подобрать их.

Я оставил Мусу сторожить его и вернулся к остальным. Клариссе стало немного легче, и ее усадили в одно из низких удобных кресел. Сильвия перевязывала плечо Гарри, а я прошел в хвостовое отделение самолета в надежде, что там окажется что-нибудь, чтобы утолить жажду.

В хвосте я обнаружил маленькую кухоньку и целый ряд бутылок в открытом шкафу, но, шагнув через порог, чуть не упал, споткнувшись о тело лежащего на полу человека со связанными руками. К моему изумлению, им оказался Лемминг.

— Привет! — воскликнул я. — Какого черта вы делаете здесь?

— О Боже! — выдохнул он. — Вот это была стрельба. И самолет теперь ваш! Мисс Шэйн с вами? А другие? Вы все уцелели?

— Только мы вчетвером да один из арабов. Ваши друзья убили тринадцать человек, — мрачно сказал я ему.

— Я пытался остановить их, — простонал он. — Я пробовал вмешаться, когда они открыли огонь. Но их было слишком много. Они связали меня и бросили сюда.

— Понятно. В последний момент вас, оказывается, мучили угрызения совести, — саркастически произнес я. — После нашей с вами незабываемой встречи я почему-то все время считал, что вы не такой отъявленный мерзавец, как О’Кив.

— Никакой я не мерзавец! — рассерженно заявил он. — Я присоединился к О’Киву с единственной целью — выяснить его намерения, а затем вывести на чистую воду.

— Похоже, в этом вы не очень-то преуспели.

Он вздохнул и с трудом сел.

— Этот подлец оказался слишком умен для меня. Я случайно узнал, что он приехал из Египта по каким-то делам, и предложил ему свои услуги в качестве египтолога. Он согласился взять меня, но когда я услышал об убийстве сэра Уолтера, то сразу понял, откуда дует ветер. Я решил остаться с О’Кивом и постараться собрать улики против него. Я хотел отнести в полицию тот кусок таблички, а когда вы мне помешали, попытался скрыться с одной из ее фотографий, но меня схватили и заперли в грязном подвале в Каире. Два дня назад ко мне пришел О’Кив, показал ваши находки и спросил мое о них мнение. Затем предложил выбор: смерть от удавки или участие в раскопках в качестве советника. Естественно, мне хотелось спасти свою шею, и я согласился.

Его рассказ звучал достаточно правдиво. Вынув нож, я нагнулся и разрезал связывавшие его веревки, а он продолжал:

— Я не был уверен, что вы все еще здесь. Я не знал, что они собираются сражаться с вами, но молился, чтобы мне представилась возможность помочь вам, если дело дойдет до этого. Вы действительно все целы?

— Бельвили ранены, но мисс Шэйн, один из наших слуг и я не пострадали.

— Слава Богу! — пробормотал он.

— Пожалуй, во всем этом, — заметил я, — только один момент плохо согласуется с вашей героической историей. Что вы скажете о трех тысячах фунтов, которые вы шантажом выманили у Бельвилей перед их отъездом из Англии?

— Ах, это! — воскликнул он, нетвердо поднимаясь на ноги и стряхивая густую пыль со своей одежды. — Да, я виноват в этом. Сэр Уолтер был старый жмот, и, конечно, глава экспедиции. Однако табличку-то нашел я. Мы поссорились, но я не собирался из-за этого терять причитающуюся мне часть добычи. Правда, по моим предположениям, нам вряд ли пришлось бы что-то делить, поэтому я и решил получить свою долю наличными, пока была возможность.

— Ну, ладно, — сказал я, — об этом вы сами расскажете Бельвилям, а теперь помогите мне забрать кое-что отсюда.

Он достал поднос и стаканы из буфета и пошел вслед за мной в салон. Увидев нас, Сильвия, делавшая перевязку Гарри, воскликнула:

— Милый! Как чудесно!

Я дружелюбно ухмыльнулся, думая, что это адресуется мне и долгожданным напиткам. Но Лемминг оттолкнул меня в сторону и, поставив поднос прямо на колени Гарри, обнял ее.

— Откуда ты взялся? — лепетала она. — Мне сказали, что ты в Александрии. И что ты делаешь здесь? — запнулась она, когда до нее дошло, что Лемминг мог все время находиться в самолете, как один из соратников О’Кива.

Через несколько минут они все между собой выяснили, хотя ни словом не обмолвились о трех тысячах фунтов Клариссы. Однако, когда я вспомнил рассказы Сильвии о молодом археологе, у меня не осталось на этот счет никаких сомнений. Бельвили не были друзьями Лемминга, и с его точки зрения являлись всего лишь капиталистами, финансирующими экспедицию сэра Уолтера. Раз старик не позволял Сильвии выйти за него замуж, он без долгих размышлений решил прибегнуть к шантажу, чтобы обеспечить совместную жизнь с Сильвией.

Несомненно, деньги хранились дома, в банке. Но мы возвращались с сокровищами стоимостью свыше двадцати пяти тысяч фунтов, чего с избытком хватит, чтобы возместить расходы, понесенные Клариссой, и позволить Сильвии получать в будущем небольшой доход, достаточный для осуществления ее мечты о замужестве и детях.

Я наполнил стаканы для Мусы и летчика и прошел к ним в кабину. Пилот спросил, долго ли еще кружить над местом, откуда мы взлетели. Я взглянул вниз и увидел, что буря продолжала бушевать с прежней силой. Отсюда, с высоты четырех тысяч футов, невозможно было различить ни малейших деталей рельефа, и только желто-розовая клубящаяся пелена расстилалась насколько хватало глаз.

— Оставьте бензина, чтобы долететь до Луксора, — сказал я, — но мне бы хотелось переждать бурю здесь, если это возможно.

Я понимал, как мала вероятность, что Уна или кто-то из наших раненых еще живы, но не собирался улетать, не убедившись в этом. С тяжелым сердцем я вернулся в салон. Мы могли только ждать.

Прошло не менее часа, прежде чем ко мне подошел Муса и сообщил, что пилот хочет меня видеть. Я немедленно прошел в кабину, и летчик молча указал вниз. Видимость внизу стала лучше, песчаная буря сместилась к северо-западу, словно огромная гряда густых желтых облаков. С такой высоты гребни дюн выглядели, словно складки морского дна у берега, и невозможно было сказать, в какой из долин находился наш лагерь. Однако пилот заверил меня, что мы недалеко и наверняка заметим его, когда снизимся. Мы опустились до тысячи футов и продолжали кружить над барханами, но все они были похожи друг на друга.

Мы снизились еще и за полчаса облетели около полутора десятков ложбин, в одной из которых наверняка находилась наша прежняя стоянка, но, похоже, буря оказалась столь сильной, что подняла в воздух миллионы тонн песка, дюны вновь немного сдвинулись в своем медленном, но неуклонном шествии на северо-запад и уничтожили все следы наших раскопок, сгоревший лагерь и лежавших там мертвых.

Без секстанта нам не удалось определить точное месторасположение раскопок, погрешности в измерениях египетского астронома увели нас к северо-востоку, на тридцать миль в сторону, и теперь потребуется не менее десятка экспедиций, чтобы месяцами шарить по этим бесконечным долинам в поисках нашего сгоревшего лагеря.

В конце концов, мы с Сильвией совершенно случайно обнаружили сокровища Камбиза, буквально наехав на них. Мы успели найти только крошечную часть неизмеримого богатства, награбленного персами в Египте и потерянного здесь, а все остальное так и лежит нетронутым под песками, ожидая того, кто окажется достаточно смелым и настойчивым, чтобы придти и разыскать их.

— Скоро мы сможем лететь только в Дахлу! — сказал пилот. — Бензина осталось лишь на три с половиной часа. А у меня подруга в Луксоре.

У меня самого тоже когда-то была подруга в Луксоре. Вспомнив о ее красоте, я вновь ощутил волнение, хотя она сейчас находилась от меня так же далеко, как египетские принцессы, похороненные две тысячи лет назад в Долине Цариц. И, пытаясь скрыть пустоту и дрожь голоса за наигранной легкостью, я сказал ему:

— Ну, ладно. Гони, приятель, мы едем домой.

В 1977 году археологи обнаружили останки армии Камбиза (прим. ред.).