До недавнего времени свадебные обряды финнов были сравнительно слабо изучены. В литературе можно было найти преимущественно описания свадебного ритуала той или иной местности и небольшие очерки семейной обрядности в исторических и этногеографических работах, посвященных различным провинциям Финляндии, такие, как разделы об обрядах и семейном быте финляндских карел, написанные И. Манниненом в «Книге Карьяла» или У. Харва в «Истории Варсинайс-Суоми». Последний опубликовал еще и статью «К истории финских свадебных обрядов», где рассматриваются, хотя и в очень сжатой форме, отличия в свадьбе финнов в западных и восточных частях страны.^{1} Широко задуманная работа Й. Луккаринена «Финские свадебные обряды. Материалы к истории брака у финских народов» осталась незавершенной: опубликован был только первый том, посвященный добрачному общению молодежи.^{2}

За последние 15–20 лет изучение проблемы сильно продвинулось. Вышли в свет фундаментальные монографии М.-Л. Хейкинмяки «Подарки невесты у финнов и эстонцев» и «Свадебные обряды финнов. Крестьянские традиции заключения брака». Брачная обрядность и формы общения молодежи рассмотрены М. Сармела в работе о финско-карельском сельском обществе. Он опубликовал также две статьи о типологии форм финской свадьбы с точки зрения ее социального характера.^{3} Вышло также немало статей об отдельных элементах свадебной обрядности, внешнем оформлении ритуала, терминологии и т. д.

В основе этих исследований лежат в первую очередь богатейшие архивные материалы, прежде всего Национального музея и Финского литературного общества. Значительная часть этих материалов собрана еще в дореволюционный период, как, например, ответы на вопросник о браке и свадьбе, составленный У. Т. Сирелиусом в 1912 г. Большая часть материалов собрана в 1920–1930 гг.,^{4} эта работа ведется и в наши дни.^{5} Наряду с этнографическими материалами использованы различные исторические источники, которые позволяют составить общее представление о средневековой свадьбе.

Автором настоящего очерка, в котором рассматривается свадебная обрядность финнов в конце XIX — начале XX в., использованы как архивные материалы, так и обширная финская литература о свадьбе.^{6}

Свадебная обрядность представляет собой одну из интереснейших областей семейного быта финнов. Ее характер в определенной мере зависел от форм семьи и всего семейного уклада жизни.

В конце XIX — начале XX в. в финской деревне господствовала семья, состоящая из супружеской пары с детьми. При этом нередко в том же крестьянском дворе — в другой половине дома или в отдельной постройке — жили старики родители, передавшие хозяйство сыну и получавшие на прожитье определенный пенсион продовольствием или деньгами. Бывали случаи, когда старики не отделялись, и тогда жившая одним хозяйством семья состояла из трех поколений. В некоторых сельских местностях, в частности в волостях Кюми, Миккели, даже в XX в. около 10 % крестьянских семей имели в своем составе представителя третьего, старшего поколения.^{7}

В некоторых местностях страны довольно долго сохранялись так называемые большие семьи (suurperhe). По большей части это были неразделенные братские семьи, состоявшие из нескольких супружеских пар с детьми; реже встречались такие, где во главе стояла еще чета стариков родителей. Такие семьи встречались в трех районах Финляндии. Во-первых, на юго-востоке страны, в карельских местностях, где большесемейные коллективы в отдельных случаях просуществовали до второй мировой войны. Считается, что здесь этому способствовали длительная сохранность подсечной системы земледелия, требовавшей большого числа рабочих рук, многоотраслевой характер крестьянского хозяйства и особенности форм наследования крестьянского двора.

Вторым районом, где отмечается долгое сохранение неразделенных братских семей, были окрестности Куусамо — территории, которая относительно поздно была освоена финнами. Вероятно, именно колонизационные процессы, также связанные с подсечным земледелием, определили существование здесь в рассматриваемый период большесемейных коллективов.

Третий район — это Центральная и Северная Похьянмаа, т. е. две западные провинции страны. Известно, что начиная с XVII в. там наблюдался рост числа неразделенных семей, причем по данным XVIII в. их доля была весьма большой: в некоторых волостях они составляли до трети и даже более всех крестьянских семей. Возрождение и сохранение большесемейных коллективов исследователи связывают с развитием в Похьянмаа крестьянского товарного смолокурения, которое требовало значительного числа рабочих рук. В XIX в. большие семьи здесь начинают вновь распадаться и исчезать.^{8}

Большая семья определяла то обстоятельство, что при вступлении в брак молодая входила в дом мужа не хозяйкой, а лишь женой хозяйского сына. В такой семье невестка имела зависимое положение, она была подчинена свекрови, должна была учитывать наличие других невесток и золовок.

Семейный быт западной и восточной части Финляндии имел различия, связанные в определенной мере с разными нормами наследования. Так, в провинции Карьяла право на недвижимое имущество имели лишь те братья, которые постоянно жили в отцовском доме, а уходившие на заработки теряли это право. Нередко это удерживало взрослых сыновей в отцовском доме и способствовало сохранению большой семьи. При этой системе в число наследников иногда попадали жившие в доме люди, не связанные с хозяевами кровным родством, — приемные дети, зятья-примаки или дальние родственники.

На западе и в центральной части Финляндии все сыновья имели право на равную долю наследства. Но сам крестьянский двор, как правило, передавался старшему сыну, который или выплачивал младшим причитающуюся им часть деньгами или выделял небольшой участок — торп (torppa).^{9} Единонаследие привело здесь еще в феодальный период к росту прослойки бобылей-торпарей и безземельных крестьян-батраков.

Семья имела патриархальный характер. Все основные вопросы, как хозяйственные, так и семейные, решались хозяином двора. Роль женщин была второстепенной. Только жена дворохозяина имела несколько большие права, и символом ее власти была связка ключей на поясе. Вообще положение замужней женщины в семье в значительной мере определялось социальным статусом ее родни, состоятельностью родителей, размерами ее приданого. При жизни свекрови положение невестки всегда было зависимым, и на ней лежали самые тяжелые работы. Так, женщины из Похьянмаа вспоминают, что «невесток гоняли как батрачек, летом и зимой они были в хлеву… Стирка тоже работа невестки. Зимой стояли босиком на льду, когда полоскали, плакали от боли… Старики пили кофе, когда хотели, а невестки — только по воскресеньям».^{10}

По всей стране распространены поговорки: «Зятя хвалят редко, невестку — никогда» или «Рабу хвалят редко, невестку — никогда».

В целом на западе страны женщина была более независима, чем на востоке. В западной части Финляндии по обычному праву, закрепленному законом 1370 г., женщине полагалась определенная доля наследства, хотя она и составляла лишь третью часть доли мужчины. Эту долю девушка получала при выходе замуж в качестве приданого.

На востоке, в Карьяла, девушки получали в приданое только личные вещи, кое-какой инвентарь для женских работ — прядения, ткачества, уборки зерновых и т. п., утварь, а также обычно корову и несколько овец. Лишь в 1879 г. был издан общий для всей Финляндии закон о равном с мужчинами праве женщин на наследство.

Один из вопросов, рассматриваемых при изучении форм заключения брака, — это где и как было принято искать брачного партнера. Он включает как чисто территориальные рамки подыскания пары, так и социальный круг и возможность свободного избрания спутника жизни. Территория выбора невесты была довольно узкой: от четверти до половины всех браков заключались в пределах своей деревни, и подавляющая их часть — в пределах своего прихода.^{11} Взгляды крестьян на то, следует ли брать невесту из собственной деревни или искать «в дальнем краю», отразились во множестве поговорок и пословиц, которые гласят, что хорошая девушка всегда найдет мужа и своих местах или что лучше взять в жены пусть не самую хорошую, но знакомую. Аналогично говорилось и о парнях: «Хороший женится по соседству, плохой — за горами».^{12}

Разумеется, частота браков внутри одной деревни или одного прихода зависела от их размеров, численности населения и других обстоятельств. Хотя почти все финны были лютеранами, но наряду с этим в стране было немало сект, которые держались замкнуто, предпочитая заключать браки в своем кругу.

Довольно жесткими были социальные барьеры. Особенно это ощущалось на экономически более развитом западе, где крестьяне-дворохозяева обычно не вступали в брак с лицами другого социального слоя. Правда, торпари стремились найти невесту среди хозяйских дочерей. Однако торпарь нередко сам был младшим сыном дворохозяина, и в этом случае по положению в обществе и своему социальному сознанию он стоял ближе к хозяину, чем к батраку.

Батрацкая прослойка также была эндогамна, тем более что батрак мог найти невесту не только в той же деревне, но и в том дворе, где работал.

У дворохозяев брак вне своего круга считался предосудительным и ослушник мог быть лишен наследства. Даже в конце прошлого века такой «неравный» брак обычно приводил к разрыву с родней.^{13}

Насколько выбор спутника жизни зависел от желания молодых людей и в какой мере определялся волей родителей, однозначно ответить трудно. В прошлом у финнов старший мужчина в семье, обычно отец, имел права найтайа, т. е. «выдающего замуж» и «женящего» (naitaja). В случае смерти отца роль найтайа переходила к старшему сыну, дяде или другому старшему мужчине в кругу родственников. По закону о браке 1734 г. парни не зависели более от такого опекуна, но девушки и до середины XIX в. не могли выйти замуж без разрешения найтайа. Позже молодые люди обоего пола получили право свободно вступать в брак по достижении совершеннолетия, т. е. 21 года.

При сватовстве у девушки (как и во время венчания) обязательно спрашивали о ее согласии на брак, но это отнюдь не означало для нее свободы выбора. Парни были несколько свободнее, хотя им приходилось опасаться экономических санкций. Имеется немало сообщений о браках против воли молодых или заключенных по сватовству, без предварительного знакомства.^{14}

Брачный возраст в известной мере определялся законодательством. В средневековье девушки могли вступать в брак не моложе 13, а парни — 14 лет; позже брачный возраст повысился для мужчин до 18 лет, для женщин до 15 лет, а с 1911 г. стал для обоих полов 17 лет.^{15} В XIX в. крестьянские парни и девушки по традиционным нормам считались взрослыми и имели право вступать в брак после конфирмации, т. е. в 16–18 лет. Не прошедшие конфирмацию не имели права венчаться.

Хотя в рассказах информаторов нередко можно найти высказывания, что девушка в 20 лет считалась уже «не очень молодой невестой», тем не менее фактически брачный возраст был довольно высоким. К сожалению, обычно в церковных записях возраст венчавшихся не фиксировался. Однако по отдельным приходам есть необходимый материал, который свидетельствует, что в середине XVII в. средний возраст венчавшихся был 22,3 года, в середине XIX в. — 24,3 года. Средний возраст вступавших в брак наемных работников был еще выше — соответственно 24,8 и 26,1 года.^{16}

В народе считали «брачным десятилетием» возраст от 20 до 30 лет. Основным признаком достижения брачного возраста, по мнению крестьян, было овладение определенными трудовыми навыками. Девушка должна была уметь сшить мужскую рубашку, остричь овцу, не поранив ей кожи на шее, сжать за день определенное количество снопов и т. д. Взрослым считался парень, который мог с земли вскочить на лошадь, смастерить дровни и т. п.

Считалось, что дочерей следует выдавать замуж по старшинству: если младшая дочь выходила замуж первой, это было позором для старшей сестры. В таком случае говорили, что младшая натянула ей «на уши свиную шкуру», называли старшую «рази» (rasi), что обозначает не выгоревший участок на подсеке.^{17}

При выборе невесты немалое значение имела состоятельность ее родителей. Известны случаи, когда мать и отец при выборе пары своим детям руководствовались такими соображениями, как соседство земельных наделов, которые можно было объединить в результате брака сына или дочери. Другим важным условием были здоровье и трудолюбие невесты и жениха. Внешние данные были делом второстепенным.

В XIX в. общение молодежи ограничивалось многими обстоятельствами. Прежде всего был ощутим недостаток свободного времени. Действовали и достаточно строгие нормы поведения.

Лишь в воскресные и праздничные периоды (рождество, пятидесятница и др.) юношам и девушкам предоставлялась возможность для встреч и знакомств. Они могли видеться и во время совместных работ. Так, во многих местностях долго сохранялись общедеревенские покосы на отдаленных землях, куда выезжали на косовицу всей деревней. Нередко устраивались толоки при уборке хлебов, трепании льна и др. Во время толок молодежь старалась показать свою силу, ловкость, трудолюбие. Характерно, что и родители напоминали об этом своим детям.^{18} Некоторые толоки, в частности жатвенные, часто заканчивались танцами. Еще в середине XV в. знаменитый туркуский епископ Олаус Магнус писал, что «праздник серпа», т. е. «дожинки», был тем временем, когда, глядя на работу девушек, подбирали в дом невестку.^{19}

Молодежь встречалась и на различных церковных праздниках. Престольные праздники собирали всех прихожан, причем люди из отдаленных частей прихода съезжались к церкви заранее. Посещение церкви было праздником, женщины надевали свою лучшую одежду. Около церкви происходила настоящая ярмарка невест: до и после службы девушки прогуливались, а молодые люди присматривались к ним. Родители тоже приглядывали подходящую пару своим детям.^{20}

В некоторых местностях восточной части Финляндии в прошлом существовал обычай, по которому девушки приходили в праздничный день к церкви с лукошком лесных ягод и угощали ими приглянувшегося парня. Если тот принимал угощение, это означало, что он хочет продолжить знакомство. Так девушка могла в какой-то мере проявить собственную инициативу в завязывании знакомства.^{21}

Сохранились воспоминания еще об одном древнем обычае. Девушка, желавшая выйти замуж и не имевшая жениха, шла в праздник к церкви с пустыми ножнами от финки на поясе. Ее сопровождала какая-нибудь старшая женщина, которая объявляла народу: «Девушка пришла с ножнами… Если нравится девушка, клади нож в ножны».^{22} Парень, который был не прочь к ней посвататься, вкладывал нож в ее ножны, а сопровождавшая женщина вынимала нож и прятала. Таким образом могли попытать счастья и несколько парней. Через несколько дней парень шел в дом к девушке узнать, принято ли его предложение. Если его нож был воткнут снаружи во входную дверь, это означало отказ; если же нож оказывался внутри избы, в задней стене — можно было начинать сватовство.

Кроме церковных праздников существовали и различные развлечения и обряды, в которых молодежь принимала активное участие. На рождество, масленицу, вознесение, иванов день жгли костры, водили игры, танцевали, пели. По весне парни устраивали на площадке для танцев (hyppypaikka, tanssipaikka) качели. В теплые месяцы «здесь танцевали, пели, боролись. Кто сочинил за зиму новую песню, пел ее здесь. Песни складывали обо всем, за работой, каждый сам, из головы».^{23} Иногда на зиму снимали какую-нибудь избу для танцев. На танцы, устраиваемые по поводу оглашения или рукобития, а также на свадьбы собиралась вся деревенская молодежь: участвовать в танцах могли и незваные гости. Про девушку, не находящую себе жениха, говорили: «Ну, эта уж совсем никудышная, если и на (чужой) свадьбе не нашла себе парня».^{24}

Несмотря на то что в конце XIX в. традиционные формы деревенского быта быстро исчезали, некоторые из них дожили до 1920-х годов. Так, церковные праздники потеряли свое прежнее значение, а встречи и «немое гуляние» молодежи около церкви сохранялись. Местом встречи оставались общие танцы на свадьбах, ярмарки, где парень мог пригласить девушку прокатиться на карусели, зайти в балаган, угостить ее лимонадом — словом, завязать или поддержать знакомство.

До конца XIX в. в некоторых местностях Финляндии еще сохранилась старая традиция посещения парнями девушек по ночам. Этот обычай своими корнями уходил в далекое прошлое и был довольно широко распространен в Европе — в Германии, Австрии, Швейцарии, Скандинавских странах, в Эстонии и др. На его происхождении нет необходимости останавливаться, существующие гипотезы достаточно хорошо освещены в литературе.^{25} Считается, что в Финляндию этот обычай проник из Скандинавии. У финнов он известен под множеством местных названий: «ночной бег», «ночное хождение», «хождение в клеть», «попытка», «стремление» (yöjuoksu, yöjalassa käynti, luuhalla käynti, pyrkiminen) и т. д. В XIX в. «ночное хождение» было известно в Финляндии в двух формах — коллективное и одиночное.

Оно начиналось весной, когда девушки переходили спать в клети. В одних местах это происходило на 1 мая (вальпургиев день), в других — на пасху. Право на «ночное хождение» имели только взрослые парни, прошедшие конфирмацию, и девушек посещать они могли лишь конфирмованных. При коллективном «хождении» парни с наступлением темноты шли компанией из одного двора в другой. Подойдя к клети, они просили впустить их. Девушки спали обычно по двое или по трое в одной клети. Одна батрачка вспоминала: «У меня был лутти (клеть), а у хозяйских дочерей — верхняя камора. В одной клети (нас) было три служанки». При коллективном хождении получить разрешение войти в клеть было нетрудно. Парни входили в помещение, кто-то усаживался, кто-то оставался стоять в дверях, вели беседу, шутили, а их предводитель выступал как бы сватом — просил за того из парней, кто хотел остаться. Затем все, кроме «сосватанного», шли дальше. Поведение молодого человека, остававшегося на ночь с девушкой, было строго регламентировано: ему разрешалось снять куртку, сесть на край кровати, лечь рядом с девушкой. Но интимной близости не допускалось. Если парень пытался перейти рамки дозволенного, он рисковал быть исключенным из числа «ходящих». «Если что… уходили на другую кровать… если парень приставал, девушка уходила с кровати… За всю жизнь лишь одного такого видела», — вспоминала в 1930-е годы одна женщина.^{26} Юноша при каждом очередном ночном выходе мог оставаться у разных девушек, пока не находил себе пару.

Нередкими были случаи соперничества из-за девушек. Особенно рискованно было ходить в чужую деревню: местные парни могли избить чужака.

Коллективные формы ночного хождения дольше всего сохранялись в Похьянмаа. В остальной Финляндии парни ходили поодиночке, что явно было уже пережиточной формой обычая. К концу XIX в. одиночное хождение довольно устойчиво сохранялось только у финнов Карельского перешейка. На юго-западе страны оно почти исчезло и осуждалось обществом. При хождении в одиночку парень не без труда получал разрешение войти в клеть, которая была заперта. Обычно он долго стучал в дверь или заднюю стену клети и просил впустить его. Существовали даже определенные традиционные формы таких просьб, например: «Вставайте, девушки, когда парни пришли к вам в гости, откидывайте крючок, отмыкайте замок. Пустите нас в свое общество».^{27}

Парень старался, чтобы родители девушки не услышали его, так как отношение к ночным визитам было неодобрительным, и если молодого человека замечали, то прогоняли.

В Похьянмаа устойчивы были и традиции деревенского контроля за поведением молодежи. Если юноша начинал посещать одну и ту же девушку, он и женился на ней. Родители всегда знали о том, кто ходит к их дочери, хотя формально визиты и происходили тайно. Поэтому если они сразу не вмешивались в дело, то это означало их молчаливое согласие. Ночное хождение обычно продолжалось в таком случае год-два, затем парень шел просить руки девушки, сватовство обычного типа здесь отсутствовало.

Большинство свидетельств подтверждает, что и при постоянном «посетителе» девушка не допускала с ним интимной близости. Деревенские сплетницы следили за тем, когда после вступления в брак рождался ребенок, и слишком быстрое его появление считалось позором для молодки.^{28} Иногда, правда, случалось, что молодая пара все же нарушала эти нормы в надежде, что легче будет получить согласие родителей на брак.

Исследователи отмечают, что там, где ночное хождение в традиционной форме исчезло, более часто рождались внебрачные дети в результате посещений, не контролируемых обществом. В основном это относится к юго-западным районам страны, где социальное расслоение крестьянства привело к появлению большого слоя батраков.

В XIX столетии сватовство, представлявшее собой, как правило, сложный ритуал, было обычным. В подыскании невесты или жениха немалую роль играли полупрофессиональные или профессиональные свахи, однако их функции оканчивались после того, как договаривались о приезде сватов. Сват (kosjamies, puhemies) был важной фигурой в предсвадебных обрядах до конца XIX в., а кое-где и в начале XX столетия. В роли свата выступал кто-нибудь из ближайших родственников парня — дядя, крестный, хотя можно было обратиться и просто к уважаемому соседу. Обычно сват был один, но в провинции Хямэ было принято посылать двух сватов, в Уусимаа, если сваты ехали по предварительной договоренности, их могло быть и больше. На юго-востоке страны сватом мог быть и отец парня. У батрака, жившего вдали от родных, сватом был хозяин двора, где он работал. От приглашения в сваты отказываться было не принято.

Сватовство распадалось на два этапа: сватовство, или «запрос» (kosinta, kosimine, naiman meno, kysyjäiset, sulhasena käydä), и обручение (kihlaus). Последнее соответствовало русскому сговору, или рукобитию. Нередко свататься ехали без предварительной договоренности, но все же чаще заранее испрашивали на это разрешение.

В первый приезд, при сватовстве, сваты должны были изложить свое предложение и оставить залог-кихлат (kihlat). Разумеется, в каждом случае ход предсвадебных обрядов мог иметь те или иные особенности. Это зависело от степени знакомства самих молодых людей и их родителей, немало было и местных различий.

Так, в некоторых местностях (Саво, Куусамо) сват мог проводить весь первый этап сватовства один. Лишь после того, как девушка принимала от него кихлат в знак согласия, он приезжал с женихом. У финнов Карельского перешейка соблюдались старые традиции многоступенчатого сватовства и было много особенностей в деталях обряда. Сначала сват или кто-нибудь из домашних жениха отправлялся испрашивать разрешения на приход сватов, затем приезжали жених со сватом. Они «оплачивали», или «отмечали» (rahominen, merkkiminen), девушку, оставляя денежный залог, — это было равноценно сватовству. Затем происходило знакомство обоих «родов». Родственники встречались обычно в церкви и после службы собирались в мирской избе, где невесте вручали кольцо и пили харьякайсет (harjakaiset) в знак согласия обеих сторон. Только затем следовало обручение.

Сваты старались проводить выезд торжественно, но незаметно, в сумерки, чтобы не видели соседи. Тайна соблюдалась отчасти во избежание огласки в случае отказа, а также чтобы «не сглазить» удачу. Сват и жених надевали праздничную одежду, ехали в парадной повозке, на лучшей лошади. Свату полагалось брать с собой дорогую трубку и кисет. На счастье брали разные обереги, например угли из домашнего очага. Если по дороге первой встречалась женщина, лучше было сразу вернуться домой.

По прибытии в дом сваты вели себя сообразно местным обычаям. В некоторых районах было принято чуть ли не с порога прямо переходить к делу. Но обычно гостей приглашали сесть, и они, не раздеваясь, садились за стол, вели разговор о погоде, других отвлеченных вещах, курили и лишь потом начинали переговоры. Суть дела излагали обычно прямо: «Раньше мы к вам просто ходили в гости, а сейчас пришли сватами» или же так: «Пойдет ли ваша дочь за сына такого-то». На Карельском перешейке, правда, еще соблюдался обычай иносказаний о пропавшей телке или ушедшей от охотника дичи и т. п.

По поведению хозяев сват угадывал, как относятся к их предложению. Это выражалось по-разному. Даже если прием был любезный и хозяева угощали их кофе, кормили их лошадей, это еще ничего не значило: посещение сватов всегда было честью и поднимало цену девушке. Если во время переговоров ее не приглашали в комнату, это означало окончательный отказ. При благоприятном ходе событий гостям предлагали раздеться (иногда после того, как они уже пили кофе в шубах) или приглашали в чистую половину. В этом случае сват выкладывал и залог — кольцо, деньги или иной подарок, — согласно местным обычаям и состоятельности жениха. Сватовство могло завершиться окончательным решением о браке. Это происходило тогда, когда обе стороны были хорошо знакомы, вопрос был предварительно обсужден родителями между собой и т. п.

При обычном ходе сватовства окончательное решение принималось на втором этапе, а на первом же получали лишь предварительное согласие, если, конечно, не было отказа. Так, если девушка не брала залога, оставляя его на столе, это был окончательный отказ. Если же брала, то это значило, что предложение будет обдумано. Беря залог, девушка соблюдала «меры предосторожности»: избегала брать подарок в руки, старалась смахнуть его со стола в передник или корзину для шерсти. Сваты же стремились достигнуть противного — был известен даже обычай опускать платок с залогом за ворот одежды девушки, чтобы он коснулся ее тела: предполагалось, что после этого она «присохнет» к парню.^{29}

Следует отметить, что девушка в ходе сватовства проявляла некоторое участие — отвечала, согласна ли принять предложение, брала залог, но у парня была совершенно пассивная роль — ему не полагалось ничего ни говорить, ни делать.

Родители девушки, если жених им решительно не подходил, прибегали к какой-нибудь вежливой отговорке: невеста молода и т. д. Но никогда не было речи о том, что жених им не нравится, это было бы оскорблением. Тем не менее в случае неудачи сваты обижались и в отместку старались «отвадить» от этого дома других женихов: выходя, они могли плюнуть в очаг, закрыть дверь левой ногой. Хозяева же стремились немедленно оберечься от «порчи»: они засыпали след уехавших горячей золой, заметали его печным веником и т. д.

Оставленный сватами залог считался их односторонним обязательством. Ответного залога они часто не получали, а если девушка и давала какую-нибудь вещь, чаще всего платок, то это было лишь символом того, что у нее хранится залог-кихлат. В течение определенного срока (одна — три недели) залог можно было вернуть жениху. Решающим моментом было традиционное посещение невестой дома жениха — после этого следовало или вернуть залог, или проводить сговор.

Вне зависимости от этого девушка, не сообщая своим родителям, могла через несколько дней после сватовства отослать залог (с какой-нибудь деревенской старухой) жениху. Это означало, с одной стороны, что у девушки есть и другие претенденты, а с другой — позволяло и жениху отказаться от его предложения (ведь иногда парень видел девушку при сватовстве впервые). По некоторым данным, если девушка действительно хотела отказать жениху, то к его залогу она добавляла какую-нибудь вещь — платок, варежки и т. п.^{30} Обычно жених, получив обратно кихлат, тут же вез его вновь невесте, подтверждая свое предложение.

Посещение невестой дома жениха проходило по-разному в зависимости от обстоятельств и местных традиций. Весьма разнообразны и наименования этого визита в разных частях страны. Наиболее распространенными были «смотрины дома (или двора)» (kodinkatsonta, talonkatsojaiset) или «места для прялки» (rukin siijan katsominen); кроме того, известны названия «неделя (проверки) годности», «невестина неделя», «штанная неделя» (kelpausviikko, morsiusviikko, housuviikko) и др.

Если семья жениха была мало известна, «смотрины» его дома были настоящими: девушка отправлялась туда с отцом, который смотрел скот, поля и т. д., чаще же ее сопровождал кто-нибудь из старших женщин — замужняя сестра, тетка и т. п. Визит мог быть коротким, но обычно девушка оставалась в доме жениха на неделю, выполняя при этом какую-либо чистую работу: ткала, шила, вязала. В некоторых местностях она должна была сшить жениху верхние и нижние штаны, а также чинить белье, штопать носки, что и отразилось в некоторых приведенных выше названиях визита невесты.

В Похьянмаа девушка нередко отправлялась в дом жениха на «неделю пригодности», т. е. во время жатвы, и должна была показать, как умеет работать. Одна женщина из Похьянмаа рассказывала, что в свое время в доме жениха всю неделю работала на мятье конопли, вставая в 3 часа утра.^{31}

В Варсинайс-Суоми и Уусимаа посещение невестой дома жениха происходило только после церковного оглашения, т. е. перед самой свадьбой, и имело иную цель. Приезжая на «гощение» (morsiankesti), невеста привозила родственникам жениха подарки; раздача их на свадьбе, как это было принято ранее, здесь исчезла.^{32}

Итак, если после визита в дом жениха девушка (или, точнее, ее родители) решала принять предложение, сваты приезжали уже для проведения обручения. Обручение имело юридическую силу и после него в случае нарушения договора о браке пострадавшая сторона могла обращаться в суд. Значимость обручения в народе была столь велика, что в прошлом молодая пара после обручения нередко начинала супружескую жизнь, не дожидаясь ни венчания, ни свадьбы, на что часто жаловались пасторы. После обручения парень уже назывался женихом (sulhanen, ylkä, yrkä), а девушка невестой (morsian). Девушку продолжали так называть и после выхода замуж вплоть до рождения ею первого ребенка.

Формы обручения были очень разнообразны. Не останавливаясь на всех локальных вариантах, отметим, что основные различия наблюдались между западной и восточной частями страны, хотя к концу прошлого века их граница настолько передвинулась, что ареал восточнофинской обрядности занимал лишь узкую юго-восточную часть финляндской Карьяла.

Характерной чертой восточнофинского обряда обручения было участие в нем родни невесты. Родственники не только присутствовали, но и одаривались сватами, что подчеркивало их роль в заключаемом соглашении.

Невеста обычно получала из рук жениха подарки, которые, как и залог, назывались «кихлат», и давала ему в ответ какую-нибудь вещь собственного изготовления (варежки, носки), после чего они обменивались рукопожатием. Отцу и матери невесты сваты вручали «головные деньги» (pääraha), которые рассматривались в народе как возмещение родителям расходов на воспитание девушки. Даже бедняки старались иметь в качестве «головных денег» серебряную монету. Нередко это была сумма, равная стоимости коровы. Правда, отец, получивший «головные деньги», как правило, отдавал их потом дочери, и они возвращались в хозяйство ее мужа. Деньгами одаривались и родственники девушки, часто у сватов была для этого припасена целая груда медных монет. Деньги бросали также на пол — «кошке» (их подбирали дети) и за печь — «домовому».

Сваты, в свою очередь, обыкновенно получали подарки в виде разных текстильных изделий, изготовленных невестой.

В западной части Финляндии родня обычно не присутствовала на обручении. В Варсинайс-Суоми считалось, что на этой церемонии вообще не должно быть никого, кроме родителей невесты. В Хямэ, напротив, это событие отмечалось очень празднично, устраивались угощение, танцы, но гостями были преимущественно соседи, а не родня.

В прошлом церковь пыталась «включиться» в обряд обручения и требовала обязательного присутствия на нем пастора. Он читал молитву, передавал невесте подарок жениха и разнимал их руки после рукопожатия. С того времени, как оглашение брака в церкви и венчание прочно вошли в быт, заключение брака оказалось уже под достаточным контролем церкви и присутствие пастора на обручении отпало. В ритуале, однако, сохранились чтение молитв, пение псалмов, чем руководил обычно сват.

Подарки-кихлат, которые получала невеста в ходе сватовства, передавались ей чаще всего в два приема: одна часть при сватовстве, другая при обручении. Хотя в обоих случаях подарки назывались «кихлат» (буквально: «залоги»), значение их было различным. Кихлат, взятые при сватовстве, можно было вернуть, после обручения это уже был подарок, обязывающий вступить в брак.

При обручении в разные времена дарили различные вещи, не говоря о том, что их ценность и количество зависели от состоятельности жениха. «Бедные имели только шелковый платок, у богатых были припасены серебряные рубли».^{33} В кихлат обычно входили какая-то сумма денег (богатые люди специально копили серебряные и даже золотые монеты), украшения (фибулы, броши, серьги), упоминаются серебряные и мельхиоровые ложки, а также некоторые предметы одежды. Практически обязательным были один или два (большой и маленький) головных шелковых платка, нередко дарили ткань на платье, башмаки. Богатые крестьяне дарили также золотые цепочки, медальоны, позже часы. К концу XIX в. в состав кихлат вошло и кольцо, у богатых — золотое, но чаще серебряное. Бедняки не имели возможности купить кольца и даже для венчания одалживали их у знакомых.^{34} Когда невеста шла в церковь, она надевала украшения и платки, полученные при обручении.

Наряду с кихлат жених дарил невесте в предсвадебный период и другие подарки, преимущественно вещи, сделанные им своими руками: украшенные резьбой или росписью лопасти для прялки, шпулечницы, стулья, грабли и т. д.

Следует сказать, что Финляндия не знала характерного для некоторых народов, в том числе для шведов, обмена подарками между женихом и невестой. Там, где в Финляндии обычай делать подарки жениху невестой получил распространение, он был явно заимствован от местного шведского населения. Известно, что на северо-западе невеста дарила жениху плетеные вожжи с кистями, красивую санную полость, и по выезду было видно, что едет жених. Кроме того, она готовила ему в подарок нижние штаны, рубаху и носки, которые жених надевал, когда шел в церковь на оглашение.^{35}

Со временем старинные традиции отмирали, распространялись новые обычаи. К числу их относятся и совместные поездки жениха и невесты для покупки подарков-кихлат, причем уже после оглашения брака в церкви. Жених и невеста отправлялись в ближайший город: он покупал подарки для нее, а она — недостающие вещи для приданого, приобретались также припасы для свадебного пира. Иногда им приходилось сначала продать привезенные из дому товары и уже потом на вырученные деньги покупать необходимое. Как рассказывала одна женщина, у них с женихом было три бочки дегтя, которые они свезли в Коккола, продали там по 15 марок и купили два платка — из эластика и муслина, а также серьги и серебряное кольцо.^{36}

К началу XX в. предсвадебные обряды стали исчезать, молодежь постепенно получала все большую независимость в выборе брачного партнера. При этом уходил в прошлое и сам обряд сватовства, часто молодые люди уже не просили у родителей разрешения на вступление в брак, а прямо объявляли им о помолвке. Правда, девушки обычно держали мать в курсе дела, но парни молчали до последнего момента.

Народные предсвадебные обряды заканчивались описанным выше обручением, за ним следовало оглашение брака в церкви (kuulutus). С просьбой об оглашении к пастору обращался жених вместе с отцом или сватом. За оглашение следовало уплатить церкви установленную денежную пошлину, и по традиции невеста приносила пастору подарки: рубаху, носки, яйца, масло и т. п. Три воскресенья подряд пастор после службы объявлял с кафедры о предстоящем браке.

Особо следует сказать о том, что сравнительно новый в предсвадебных церемониях праздник оглашения во второй половине XIX в. стал заменять у неимущих слоев населения свадьбу. В западных и северных районах, прежде всего в Похьянмаа, батраки и вообще бедняки только этим праздником — «найтайсет» и отмечали вступление в брак, а в церкви венчались затем без всяких торжеств. Так, из Южной Похьянмаа есть определенные сообщения о том, что «свадьба с венчальной короной» была лишь у богатых, у бедноты — только «найтайсет».^{37} Беднота не имела средств для проведения дорогостоящей традиционной свадьбы. К тому же батраки часто были оторваны от своей родни, что, с одной стороны, делало их в определенной мере независимыми, а с другой — лишало смысла многие моменты традиционной свадьбы. Например, такая церемония, как переезд невесты в дом жениха, была невозможна для наемного работника, поскольку он жил в чужом дворе. И когда в XIX в. на западе страны свадьба стала демонстрацией высокого социального статуса вступавших в брак, декларацией появления нового дворохозяина, — это, конечно, касалось лишь богатых крестьян.

Беднота стала отмечать как праздник именно оглашение и считать этот момент ритуала общественным признанием брачного союза не случайно: в крестьянской среде бытовало убеждение, что оглашение, как и традиционное обручение, дает молодой паре право на начало супружеской жизни, поскольку о браке было заявлено публично. Есть сведения, что в прошлом после оглашения жених привозил невесту на неделю к себе в дом, и с этого времени им стелили общую постель. Также и когда после оглашения жених приезжал в гости к невесте, считалось само собой разумеющимся, что он проводит с ней и ночь, ему даже не предлагали отдельной постели.

Перед оглашением пастор обычно проверял знание молодыми людьми катехизиса и умение читать — у лютеран это рассматривалось как обязательное условие для вступления в брак. В XIX в. далеко не все финские крестьяне были вполне грамотны. Часто их знания ограничивались тем, что они успевали за две-три недели получить в конфирмационной школе. Считалось, что жених и невеста должны посетить одно из оглашений (только в провинции Карьяла это не было обязательным). Согласно существовавшей примете, у того, кто не пошел на оглашение, родятся глухие дети. В церкви жених и невеста сидели порознь. После оглашения они обычно ехали в дом невесты, а в некоторых местностях — к жениху.

По случаю оглашения устраивался небольшой праздник; он был характерен для западной части Финляндии и известен под множеством местных названий. Наряду с основным — кулиайсет (kuuliaiset) — бытовали также термины кихлайяйсет и найтайяйсет, т. е. этот праздник назывался так же, как праздник при обручении. В прошлом было распространено представление, что, огласив имена вступающих в брак, пастор «сбрасывал их с крыши церкви» (или с церковной кафедры). Вследствие этого молодые будто бы начинали хромать и танцевали на празднике с клюкой. Отсюда праздник получил название «костыльного», «праздника хромания», «танца с клюкой» (raatulit, kraatulit) и т. п. Праздник этот был относительно новым, возникшим под влиянием шведского населения страны. Участвовала в нем преимущественно молодежь, угощение было обычно скромным — кофе, булочки, напитки. Устраивались и танцы, причем приглашали музыканта, а если позволяли средства, то и нескольких. Иногда молодая пара получала при этом какие-нибудь подарки: шерсть, лен, посуду, деньги и т. п. Свадьба справлялась обыкновенно через несколько месяцев после оглашения, но иногда через неделю после третьего оглашения.

Период между помолвкой (или оглашением) и свадьбой невеста использовала для завершения подготовки приданого и подарков родне жениха. В это же время она по традиции должна была провести «сбор приданого», обходя деревню с сообщением о свадьбе и получая в ответ различные подарки. Сбор приданого, или «помощи» невестой имел множество локальных названий: «хождение за подарками», «езда за приданым», «сбор приданого» (annoksilla käynti, kapionajo, kapionkeruu). На юго-востоке он назывался «хождение волками», «битье волчьей шкуры» (susiminen, sudennahan pieksäminen). Эти термины, видимо, связаны с одним из традиционных иносказательных названий жениха — «волк».

Сведения о «собирании приданого» у финнов имеются начиная с позднего средневековья, такое «хождение за подарками» известно также в Швеции, Эстонии, Ингрии. Считается, что в Финляндии этот обычай был результатом шведского влияния. По своему характеру он, несомненно, древний и восходит к традициям коллективной взаимопомощи. Этот обычай прочно вошел в финскую предсвадебную обрядность. Несмотря на неоднократные попытки запретить его административным путем, он начал исчезать только тогда, когда социально-экономическое развитие деревни изменило его значение в глазах сельского общества.

На сбор помощи невеста выходила со спутницей, которая называлась каасо (kaaso), йохтоо (johtoo от johtaa — «вести»), на юго-востоке — саува (sauva). Каасо — «спутница» — это термин, относящийся к старшей замужней женщине, которая во время свадебной церемонии находилась около невесты, руководя ею, а отчасти всем ритуалом. Сопровождать невесту при сборе помощи могла и другая женщина, не только та, которая потом являлась каасо на свадьбе. Термин «саува» — «дорожный посох», — видимо, символически определял роль спутницы. Каасо могли быть в зависимости от традиции или обстоятельств разные лица: тетка, старшая сестра, у православных — крестная, иногда просто пользовавшаяся уважением соседка. В прошлом роль каасо была почетной и труд ее — безвозмездным. Позднее для сбора помощи нередко приглашали какую-нибудь бедную женщину, выделяя ей часть полученных подарков или определенную денежную сумму, что свидетельствует, безусловно, об отмирании обычая.

Как велика была округа, в которой невеста собирала подарки, установить трудно, видимо, здесь не было единообразия. Обычно она обходила свой приход, иногда имела при этом свидетельство от пастора, что церковное оглашение состоялось. В некоторых местностях посещали лишь те деревни, где жили родственники жениха. Известно, что некоторые невесты ходили только к родным и знакомым, хотя, по старым обычаям, следовало обходить все дворы, иначе можно было обидеть хозяев.^{38}

Невеста и ее спутница надевали парадную одежду: невеста — выходное черное платье с шелковой шалью — подарком жениха — и украшениями, если они были в составе кихлат. Иногда она несла на руке несколько сложенных шалей и платков, как знак своего положения. Кроме того, она брала с собой нарядную наволочку или простыню, куда складывала подарки.

Входя в дом, невеста со спутницей могли обнаружить, что он пуст и хозяева спрятались от сборщиц. Обычно это было шуткой, но если хозяева прятались всерьез, гостьи могли и отомстить, например бросить башмак в котел с кашей, запихнуть курицу в маслобойку под мутовку и т. п.

Когда хозяева появлялись, каасо произносила традиционную фразу: «Мы за помощью невесте» или нечто в этом роде, называла себя и представляла невесту. Сопровождающей следовало быть находчивой и бойкой: разговор с хозяйкой вести весело, в шутливом тоне. Невеста же все это время сидела «как немая». Обычно посетительниц угощали, чаще всего подавали кофе. Им давали необработанные лен и шерсть, а также полотенца, варежки, носки, мыло, деньги. Невеста складывала подарки, присматривая, чтобы хозяева не сунули среди них в шутку поильный рожок для младенца, вырезанную из картофелины фигурку ребенка, обглоданную кость или старую туфлю.

Обыкновенно невеста со спутницей ходили пешком, но иногда жених утром привозил их на лошади в ту деревню, где они должны были собирать помощь, а вечером увозил обратно.

Отношение к сбору помощи в крестьянской среде было двойственным: известно о жалобах крестьян на обременительность таких сборов, с чем, вероятно, и были связаны запреты этого обычая, издаваемые властями и церковью. Возможно, случались и злоупотребления (именно поэтому невеста и запасалась пасторским свидетельством). Вместе с тем есть данные, что и после административных запретов крестьяне продолжали проводить сбор помощи и поддерживали эту традицию. Исчезать она начала прежде всего на западе и юго-западе страны, где дочери богатых крестьян стали считать ее унизительной, признаком бедности. В описываемый период девушки из богатых семей или вообще не ходили по дворам, или посещали только близких родственников. Некоторые девушки отправлялись за «помощью» тайно от жениха, если тот не одобрял этот обычай. Несомненно, что для бедных невест «помощь» была большим подспорьем. Дольше всего обычай сохранялся на юго-востоке страны, отдельные сведения о сборе помощи там относятся к 1920-м годам.^{39}

Обычай «хождения» постепенно утрачивал былой характер взаимопомощи, напоминая скорее меновую торговлю. Одна невеста из Похьянмаа рассказывала, что она отправилась в Хямэ, чтобы собрать там себе льна. Девушка несла с собой мелкий лавочный товар: напильники, иголки, краски и т. п. Взамен она получила необработанный лен, обработала его и соткала вещи для приданого и подарки жениху. Упоминается, что иногда невеста со спутницей несли с собой кофейник и кофе и, приходя в дом, варили хозяевам угощение. Известно, что невесты даже продавали собранные лен и шерсть в городе и покупали себе необходимое в магазине.^{40} Все это свидетельствует об отмирании обычая «хождения за помощью».

Подаренные лен и шерсть невеста должна была обработать и использовать для приданого и свадебных подарков родне жениха. Правда, приданое девушка готовила заранее с того момента, как научалась рукоделию, постоянно пополняя свой сундук и вешая в клети свои изделия — варежки, носки, тканые вещи. Сохранились описания того, как девушки выходили пасти скот, беря с собой веретено или спицы. Особенно это было характерно для юго-восточных районов, где первая раздача подарков невестой проводилась сразу после оглашения. Нередко время от оглашения до венчания определялось сроком, который был необходим для окончательной подготовки приданого.

В Южном Похьянмаа в прошлом невеста после обряда венчания даже оставалась на всю зиму в отчем доме (отсюда названия — «невестина зима», «невестин год» — morsiustalvi, morsiusvuosi), чтобы приготовить достойные подарки всей родне жениха. В восточной части Финляндии, в провинциях Карьяла и Саво в XIX в. после оглашения проводили еще один обряд — лиито (liito — союз, соединение). За некоторое время до предполагаемого дня свадьбы отец жениха шел в дом невесты, чтобы окончательно решить вопросы о сроке свадьбы, числе гостей, количестве подарков и т. д. Во время этого визита он дарил невесте, а иногда и ее матери башмаки. Жениху полагалось сшить эту обувь собственноручно, хотя с течением времени ее сменила покупная.

О дарении невесте башмаков непосредственно перед свадьбой или при обручении имеются данные из разных концов страны. Обычай этот известен у многих народов западноевропейских стран, а также русских, литовцев и др. Исследователями неоднократно выражалось мнение, что в прошлом подаренная обувь служила символом подчиненного положения человека, получившего дар, или его принятия в другой род или семью.^{41}

В предсвадебный период невеста занимала в родительском доме особое положение — это было «время невесты» (morsianaika). Она освобождалась от повседневной работы. Так и сказала одна девушка: «Я ничего не делаю, я — невеста». Однако на самом деле она поднималась раньше всех и ложилась позже всех — готовила приданое. Известны специальные помочи, на юго-востоке даже регулярные посиделки, на которых подружки невесты помогали готовить ей приданое и подарки. Они обрабатывали лен, чесали шерсть, вязали носки и варежки, вышивали головные уборы, рубахи и т. д., вязали или плели кружева. Такие помочи часто заканчивались танцами, а, уходя домой, подружки брали с собой какую-нибудь работу (довязывать варежки, прясть шерсть и т. п.). В богатых семьях приглашали портных-ремесленников, которые шили в основном верхнюю одежду невесте и — если в число ее подарков включалась одежда для жениха, — то и эти вещи.

Народный свадебный ритуал с его многочисленными обрядами был очень изменчив. Состав обрядов и их символика, свадебные чины и их роль менялись с течением времени. Многочисленны были местные особенности, да и каждая конкретная свадьба имела своеобразие. Поэтому свадебную обрядность весьма сложно систематизировать для выделения типов свадьбы и их ареалов.

M.-Л. Хейкинмяки предложила классификацию финской свадьбы, подразделяя ее формы по следующим признакам: 1. проведение свадьбы в одном или двух домах; 2. место проведения (дом жениха или дом невесты) основных свадебных церемоний: венчания, первой брачной ночи, одевания невесты в костюм замужней женщины; 3. наличие раздельных (жениха и невесты) или общих гостей.^{42} Согласно этим принципам, выделяется прежде всего восточнофинский тип свадьбы, распространенный в Саво и Карьяла. Восточнофинская свадьба сохранила много архаических черт, в том числе ритуальное проведение ее в двух домах — жениха и невесты, это так называемая двусторонняя свадьба (аналогичная эстонской «двухконечной»).^{43} В доме невесты праздновались «уходы» (läksijäiset), а в доме жениха собственно свадьба — хяят (häät).

Характерно, что в восточнофинской свадьбе даже в конце XIX в. церковное венчание не заняло определенного места в кругу традиционных народных обрядов. Оно могло проводиться как до свадьбы, так и после нее. В конце XIX — начале XX в., когда еще справлялись «двусторонние» свадьбы, венчались обычно утром в день свадьбы. Невеста и жених, каждый из своего дома, отправлялись в церковь, а после венчания разъезжались по домам.

После полудня у них собирались гости. Обе семьи приглашали своих гостей каждая в свой дом, и большая часть их там все время и оставалась. Званые гости шли на свадьбу не с пустыми руками, они несли припасы для общего стола: хлеб, масло, мясо и т. п. Эта помощь оказывалась весьма существенной, так как свадьбы даже в бедных домах были многолюдны, поскольку следовало приглашать всю родню. На столе все время свадьбы должна была быть какая-нибудь еда, ибо это, по повериям, предопределяло достаток в новой семье.

Прибывших гостей угощали, иногда для них топили баню и ожидали приезда жениха. Жених тем временем принимал и угощал своих гостей, а к концу дня часть их вместе с женихом ехала за невестой. Более ранние материалы (конца XVIII — начала XIX в.) свидетельствуют, что у жениха было всего один-два сопровождающих, но с течением времени их число увеличилось, и в описываемое время с женихом ехало пять-семь мужчин, иногда и женщина-каасо (с его стороны). Дружина жениха называлась «сопровождающими», «приводящими» (juohtoväki), а каждые член — «сватом». Перед выездом проводились различные магические действия. Например, старший сват клал одну пушинку жениху под пятку, другую — под подрез саней, чтобы лошадь хорошо бежала и т. п. Соблюдалась традиция присесть перед выездом, затем поднимались и с пением псалмов шли к саням.^{44}

По прибытии к дому невесты дружина просила принять их на ночлег, так как они «потеряли дорогу», или «ищут ушедшую дичь», «заблудшую скотину» и т. п. Хозяева же дома подозревали, что прибывшие — разбойники или контрабандисты и требовали «паспортов». На расспросы, откуда они прибыли, сваты отвечали что-нибудь вроде того, что «мы из Пасхального прихода, из Вознесенского двора, что по ту сторону Рождества».^{45} В качестве «паспорта» сваты передавали хозяину двора бутылку водки, но иногда у них бывал и шуточный «паспорт» с перечислением всех участников.

В одних случаях прибывших сразу вели в дом, в других сначала в клеть, где поили кофе, а потом уже следовало приглашение в дом. Во время угощения в доме происходил сбор денег в пользу невесты. Иногда прибывших перед трапезой угощали пивом, иногда на стол ставили миску с кашей (rahapuuro — «денежная каша»), за угощение гости давали деньги: клали их на стол или в специально поставленный там пустой ковш, покрытый полотенцем.

К концу трапезы подавали традиционное «разлучное» блюдо — кашу, щи или гороховую похлебку. Перед отъездом собранная в дорогу невеста сидела за столом рядом с женихом, но не на пристенной скамье, а с противоположной стороны стола, на приставной скамье. Вставая, она должна была сломать свою ложку и бросить ее за порог, а скамью опрокинуть ногой, «чтобы не тосковать по отчему дому». Иногда невеста брала с собой горсть пепла из очага или горсть земли со двора, чтобы ей было лучше жить на новом месте.

При отъезде невесте полагалось плакать и причитать. Если она не начинала делать этого своевременно, ей напоминали старшие женщины: «Не плачешь здесь, будешь плакать там». Женщины пели при этом «отъездные песни»: в одних корили жениха, его род и дом, рисовали тяготы замужней жизни, в других поучали невесту, как следует почитать старших в новом доме и т. д.

На востоке Финляндии дольше, чем на западе, в повседневном быту носили народную одежду, и праздничный комплекс женского костюма невеста надевала на свадьбу. При этом сохранялся обычай на время поездки надевать невесте полотенчатый головной убор — хунту (huntu) особым способом: один конец его закрывал лицо. В некоторых местностях поверх хунту повязывали особое «головное полотенце» (pääpyyhe), которое одним углом закрывало лицо невесты. Таким образом, невеста ехала на венчание и в дом жениха с закрытым лицом, чтобы избежать воздействия злых сил. Головное полотенце было свадебным убором, но кое-где молодая надевала его при выходе из дому вплоть до первого визита к своим родителям, по другим сведениям — некоторое время носила его на руке, идя в церковь, как символ своего нового семейного положения.

Вместе с невестой в дом жениха ехали некоторые из ее гостей, обычно их было вдвое больше, чем в приезжавшей дружине жениха. Этих гостей невеста должна была заранее пригласить сопровождать ее, иначе они — в случае приглашения в последний момент — могли отказаться от поездки, что было бы бесчестьем для невесты. В состав поезжан никогда не входили родители невесты. Они оставались дома с остальными гостями.

В момент отъезда в доме поднимался страшный шум, считалось, что это обеспечит мирную совместную жизнь молодых. На отъезжавшую пару приходили взглянуть и незваные гости. Уезжали, как правило, поздно ночью или даже под утро, не исключено, что также во избежание опасностей, угрожавших со стороны «злых сил». Вообще о благополучии поезда должен был заботиться старший брат, предпринимавший различные магические действия для защиты от сглаза и других форм недоброжелательства.

По пути следования молодую пару встречали местные жители: они разжигали костры, стреляли из ружей. Поезд двигался быстро, считалось, что лошадей нужно гнать во весь опор. Однако остановки для угощения встречавших — им давали обычно пиво или вино и булки — были обязательны. При въезде повозки с новобрачными во двор жениха к ней бросалась ожидавшая прибытия невесты молодежь: тот, кто первым успевал схватиться за дугу, снимал ее и бросал через крышу, другой выпрягал лошадей, за что оба получали от невесты подарок — тканые пояса или подвязки.

Иногда и в доме жениха повторялась вся церемония принятия «заблудившихся путников»; сват шел в дом просить ночлега, предъявляя «паспорт» — бутылку вина и т. д.

Невесту вводили в дом, соблюдая различные предосторожности: дорогу от повозки до дверей устилали шубами и овчинами или несли невесту на руках. Известно, что в прошлом невеста кланялась земле и ее духу-хранителю, произнося традиционные формулы обращения к ним, хотя в описываемый период этот обычай уже исчез. В доме она должна была прежде всего коснуться печи, бросить за нее монету, положить в топку несколько поленьев.

Как только невеста садилась за приготовленный для свадебного пира стол, на колени ей сажали маленького мальчика и желали ей при этом «девять сыновей и одну дочь».

По старой обрядности первая брачная ночь в восточной части Финляндии проводилась в доме жениха. Если по каким-либо причинам отъезд из дома невесты был отнесен на утро, то в ее доме молодые спали порознь, причем с невестой спала женщина-каасо.

Особо устойчиво традиции первой брачной ночи сохранялись в юго-восточных районах Финляндии. Для молодых готовили постель в клети, даже если это было зимой, и только в самые сильные морозы — в бане. Молодые шли туда в сопровождении свата и каасо, которые раздевали их и уходили, запирая дверь снаружи. Утром их шумно будили и приносили воду для умывания. Затем следовало облачение молодой в одежду замужней женщины. Это касалось на деле только головного убора, так как платье для свадьбы у девушки было обычно одно, в котором она была все время, исключая те моменты, когда надевала будничную одежду, чтобы помочь по хозяйству.

На востоке страны довольно долго у замужних женщин сохранялся полотенчатый убор — хунту. Его постепенно вытеснил западнофинский полужесткий чепец-лакки, или мюссю. Соответственно головному убору обряд надевания его назывался хуннутамине, лаккитамине, мюссюйяйсет. Известен также термин «каасотамине», так как убор на молодую надевала женщина-каасо.

Обряд надевания головного убора замужней женщины в прошлом веке особенно устойчиво держался в Южной Карьяла и Саво, а также на юго востоке Хямэ и востоке Уусимаа.

У замужней женщины волосы скручивались пучком на затылке или обертывались вокруг головы, и ни одного волоска не должно было быть видно из-под головного убора. Впоследствии молодая уходила причесываться в баню или клеть, чтобы никто не видел ее с непокрытой головой. Известно, что даже в 1930-е годы замужние женщины не садились за стол, не кормили грудью ребенка и не входили в церковь с непокрытой головой.^{46}

Одним из важных ритуалов в конце свадебной церемонии была раздача невестой подарков. Символика этого обряда не представляет загадки: молодая делала подношения новой родне, чтобы быть благожелательно принятой в новый род. Характерен состав раздаваемых ею подарков: собственноручно изготовленные текстильные изделия, причем ближайшие родственники получали рубахи. По старинным представлениям, рубаха, соприкасаясь с телом, должна была породить у принявшего подарок симпатию к дарителю. Исследователи считают, что у некоторых народов, в том числе финнов, именно рубаху одевали на человека в знак принятия его и в семью или род.^{47} Собственноручное изготовление подарков невестой имело в прошлом несомненно определенное магическое значение, хотя в XIX в. это уже просто демонстрировало ее умение работать. Постепенно эта традиция также стала исчезать, и невесты, готовя подарки, пользовались и покупными материалами, например фабричной пряжей, а ткали и шили сами. В начале XX в. дарили на свадьбах даже не рубахи, а просто отрезы покупной ткани на рубаху, кофту, готовые платки и т. д.

В прошлом невеста должна была иметь нередко более сотни вещей, предназначенных для раздачи на свадьбе. Подарки (antimet, myynit, lahjat, kapiot)^{48} составляли значительную часть приданого. Некоторые из них были предназначены духам — хранителям дома. Обходя новое место жительства, молодая оставляла тканые пояса или другие небольшие вещи в хлеву, вешала на угол печи, на дверь клети и т. п. Основная часть даров раздавалась ближайшим родственникам жениха. Кроме того, небольшие подарки предназначались тем людям, которые выпрягали коней из повозки, сажали невесте на колени мальчика, приносили молодым воду для умывания после первой брачной ночи и т. п. Подарки обязательно получали сват, каасо, люди, которые помогали на свадьбе, в первую очередь повариха.

В тех случаях, когда молодая входила в большую семью, число подарков было огромным, при этом свадьба с подарками дольше всего сохранялась именно в тех местностях страны, где больше удерживались неразделенные семьи — на юго-востоке и в Похьянмаа.

Одна женщина из Пюхяярви вспоминала, что вышла замуж в семью, где ближайшей родни было 32 человека. К свадьбе ей нужно было приготовить 38 рубах и 60 тканых поясов и тесьмы. Другая невеста (из Аньяла) приготовила для раздачи 26 рубах, перевязанных тканой тесьмой. Существовали нормы и традиции, определявшие, кто из родственников и свадебных чинов должен был получить подарки и какие именно. Так, свекор получал рубаху, пояс, носки, варежки, платок, свекровь — платье (или юбку с кофтой), рубаху, чулки, варежки, платок и постельное белье, золовки — по две пары чулок и тканые подвязки, девери — носки и пояса. Сват также получал рубаху, пояс, носки, варежки, т. е. примерно то же самое, что и свекор. Каасо полагалось подарить носки, варежки, головной и носовой платки, остальным родственникам и стряпухам — подарки поменьше. Иногда и все гости получали небольшие подарки (варежки, носовые платки и т. п.).^{49}

Упоминания об одаривании невестой родни мужа в ходе свадьбы встречаются еще в средневековых источниках, причем, судя по ним, раздача проводилась в прошлом без особых церемоний. Одаривание же молодой пары гостями происходило особо и было последним этапом свадьбы. В описываемое время эти два обряда соединились в один ритуал.

Обычно молодые сидели за столом, перед ними стояло решето или деревянная миска для сбора подарков; рядом с молодой складывали ее дары.

Подарки раздавал один из ее родственников-мужчин, чаще всего брат. Он стоял около молодой, иногда даже на скамье, чтобы его лучше было видно. Каждый подарок он поднимал в воздух на рукояти кнута, громко называя имя одариваемого. Получивший подарок клал в решето деньги или обещал что-нибудь подарить: овцу, курицу, какое-то количество зерна. Активное участие в обряде принимал и сват, всячески вызывавший гостей на проявление щедрости.

Об окончании свадебного торжества хозяина дома объявляли, подавая на стол определенное «разгонное» блюдо. Обычно это было то же самое кушанье, которое подавалось в доме невесты перед ее отъездом в дом жениха: каша или гороховая похлебка, щи. Сразу после этого гости разъезжались, считалось неудобным ни уехать раньше, ни задержаться.

Как видно из изложенного выше, восточнофинская свадьба очень хорошо сохранила характерное для двусторонних свадеб трехчастное деление: 1) обрядность, символизирующую отделение невесты от своего рода и проводившуюся в ее доме (сепарация); 2) обрядность, проводившуюся в доме жениха, связанную с приемом невесты в род (агрегация); 3) этап переезда из дома в дом (лиминация), во время которого соблюдалось множество магических действий.

В этой свадьбе сохранился обычай раздельного приглашения гостей обоими сторонами, и они составляли два разных коллектива, из которых только небольшие группы — дружина жениха и сопровождающие невесты — посещали дом другой стороны. Характерно отсутствие родителей невесты на свадьбе-хяят в доме жениха.

В восточнофинской свадьбе еще держалась традиция раздачи подарков родне жениха, что должно было обеспечить ей доброжелательное принятие в род мужа. Сохранялась достаточно четкая последовательность ритуала с проведением в доме жениха первой брачной ночи и последующего обряда надевания молодой головного убора замужней женщины.

Характерно, что основными гостями на свадьбе были родственники с обеих сторон. Напомним также, что и при сватовстве в некоторых местностях юго-востока Финляндии родственники также играли важную роль, давая на определенном этапе свое согласие на брак («харьякайсет»). Главными свадебными чинами на восточнофинской свадьбе были представители старшего поколения: старший сват и женщина-каасо.

Западнофинская свадьба имела существенные различия от восточнофинской, причем по своей символике некоторые обряды не укладываются в те классификационные признаки, которые упоминались выше. Кроме того, в западной части Финляндии в свадебном ритуале имелись и довольно значительные местные отличия. Так, в западных прибрежных провинциях — Южной и Центральной Похьянмаа свадьба праздновалась только в одном доме. В юго-западной части (провинции Варсинайс-Суоми, Сатакунта и Хямэ), а также на северо-западе (Северная Похьянмаа) свадьба как правило, праздновалась в доме невесты и в доме жениха. По архивным данным середины прошлого века, в этих провинциях лишь 20–25 % свадеб справлялись в одном доме, в то время как в Южной и Центральной Похьянмаа «однодомные» свадьбы составляли примерно 70 % случаев.^{50}

Тип свадебного ритуала в известной мере определял его продолжительность, что наиболее четко выражалось на востоке страны. Полный ритуал восточнофинской свадьбы (с соблюдением деления его по традиционным дням) занимал три дня. Лишь в 10–20 % случаев (в разных частях восточной области) свадьба длилась дольше. На юго-западе страны свадьбы, справлявшиеся в обоих домах, в 60 % случаев длились более трех дней. Это было связано не столько со сложностью ритуала, сколько с тем, что зажиточные крестьяне стремились продемонстрировать таким образом свое благосостояние. В более бедных центральных и северных частях Финляндии свадьбы, длившиеся более трех дней, составляли лишь 20 %.^{51} Западнофинские свадьбы, проводившиеся в двух домах, в основном начинались во вторник и заканчивались в конце недели, а при праздновании в одном доме продолжались с четверга по субботу.

В прошлом, как свидетельствуют источники, финские крестьяне проводили свадьбы в рождественское время. В XIX в. это уже не было общим правилом: богатые крестьяне чаще справляли свадьбу летом, между вознесением и Ивановым днем, а бедные — зимой, на рождество, чаще всего в день св. Стефана (26 декабря), как и было принято ранее. Это имеет простое объяснение: бедные могли устраивать свадьбу лишь после уборки урожая и осеннего забоя скота, когда появились материальные возможности для проведения торжества: рождественский период предоставлял и свободное время. Люди богатые не зависели от этих обстоятельств, а летнее время позволяло пригласить больше гостей, так как часть празднества проводилась во дворе. К тому же летом между окончанием сева и началом сенокоса был некоторый перерыв в работах. По статистическим данным в период между 1866 и 1910 г. 15 % свадеб происходили в декабре, летние свадьбы составляли 18,7 %, кроме того, 13,3 % проводились в ноябре. Ноябрьские свадьбы — это преимущественно батрацкие, так как после Михайлова дня наемные работники имели обычно две свободных недели.^{52}

Одной из характерных черт западнофинской свадьбы было то, что церковное венчание здесь включилось в ритуал народной свадьбы, и именно с него начиналось торжество. Несмотря на то что церковное освящение брака стало обязательным в Финляндии только с 1734 г., на западе страны оно соединилось с народным ритуалом довольно быстро. При этом характерным было венчание на дому. Этот обычай был воспринят из Швеции сначала привилегированными слоями населения и горожанами, а затем и зажиточным крестьянством. Самое большое помещение служило «венчальным залом»: стены и потолок затягивали простынями и холстами, на них укрепляли гирлянды из зелени, бумажные цветы, вешали (собирая их у соседей) множество зеркал, рамок с библейскими изречениями, олеографий и т. п. На полу устраивали «венчальную скамеечку», на которой жених и невеста стояли на коленях во время обряда. Ее делали обычно из подушек, покрытых домотканым ковром. Иногда перед скамеечкой сооружали нечто вроде аналоя, над ней на потолке укрепляли венок из цветов или так называемую сень, или небо невесты (teltä, morsiantaivas)^{53} — шелковую шаль или простыню с бахромой.

Если свадьба приходилась на теплое время года, часть празднества протекала под открытым небом, во дворе. Украшению его уделялось особое внимание. Перед въездом во двор устраивались ворота из молодых елочек (hääkarahka — свадебные елочки), увитых гирляндами и красными лентами; во дворе ставили «свадебный шест» (hääsalko) — врывали в землю ель с обрубленными ветвями, также увитую гирляндой зелени, а на вершине, где оставляли сучья, укрепляли венок и цветы. Иногда во дворе ставили беседку из зелени, в которой гостей угощали кофе.

Западнофинскую свадьбу часто называли «свадьбой с короной» (kruunuhäät), так как одним из внешних отличительных признаков ее была своеобразная корона (kruunu) на голове невесты.

Корона, символизировавшая непорочность невесты, была заимствована из церковного реквизита и первоначально оставалась привилегией высших сословий. В XVI в. она распространилась и в деревне и устойчиво сохранялась в крестьянском быту до конца XIX столетия, в то время как у высших слоев общества исчезла уже в XVIII в. У крестьян свадьба с короной служила определенным символом зажиточности. В 1870 — 1880-е годы корона под городским влиянием стала уступать место миртовому венку и фате. Хотя одиночные свадьбы с короной упоминаются и в 1930-е годы, но уже не у богатых крестьян.

В крестьянском быту корона приобрела весьма отличную от церковного венца форму. Ее металлическую основу обтягивали тканью, затем укрепляли украшения в виде бахромы, бус, блесток, маленьких зеркалец, бубенчиков, цветов, вырезанных из фольги звезд и т. п. Все это сооружение весило иногда до полпуда. Корону прочно прикрепляли к волосам невесты, и она не снимала ее весь первый день свадьбы, а иногда и два дня, даже спала в ней. В короне приходилось и танцевать, так что девушки порой теряли сознание от усталости. Потом у них болела кожа головы, прядями выпадали волосы, но тем не менее от короны, этого, с одной стороны, символа невинности и, с другой — богатства долго не отказывались.

Одежда невесты на западе страны также была особой. Под венцом ей полагалось быть в черном платье городского покроя («по шведской моде»), который менялся с течением времени, однако при этом неизменными оставались некоторые аксессуары: большой белый воротник-нагрудник, украшенный блестками, мишурой, цветами, большие белые манжеты или нарукавники и длинный пояс, спускавшийся до подола.

Обычно невеста брала такое платье напрокат вместе с короной и всеми украшениями. Повсеместно существовали специальные «одевальщицы», имевшие весь этот реквизит. Как правило, это были вдовы пасторов, бургомистров, обедневшие дворянки и др. За небольшую плату они приезжали на свадьбу и одевали невесту, подгоняя платье по фигуре, укрепляя корону и т. д.^{54}

Богатые невесты на второй день свадьбы снимали черное платье и надевали цветное, а на третий — снимали корону и меняли цветное платье на белое. В конце прошлого века наряду с выходом из употребления короны черное платье постепенно было вытеснено белым подвенечным.^{55}

Обряд венчания мог проводиться как в доме невесты, так и жениха, причем в разных провинциях существовали свои традиции: в большей части Западной Финляндии (на юго-западе и в Северной Похьянмаа) обычно в доме невесты, в Центральной Похьянмаа — в доме жениха. Только в Южной Похьянмаа венчались, как правило, в церкви.

Несмотря на то что в части провинций Западной Финляндии свадьба праздновалась, как уже упомянуто, в двух домах, она носила принципиально отличный характер от «двусторонней» восточнофинской свадьбы. Для западнофинской свадьбы характерной чертой было проведение всех основных элементов ритуала в одном доме, обычно там, где происходило венчание.

Характерной чертой празднования был и общий состав гостей начиная с момента венчания. Правда, прибывали они порознь. Там, где венчание происходило в доме невесты, гости с ее стороны приходили непосредственно к ней в дом, а гости жениха первоначально собирались у него. Приглашенные невесты иногда съезжались и накануне. Они несли с собой припасы для стола: хлеб, масло, сыр, мясо и т. п. В летнее время гостей встречали у ворот. Здесь же стояли музыканты, игравшие марши, а хозяин дома или специальный человек — кенккяри (kenkkäri — виночерпий) угощал приходящих водкой с ломтем хлеба. Женщинам предлагали водку, подслащенную сиропом. Постепенно вошло в моду подавать также кофе с булочками, но мужчины по-прежнему получали чарку водки и ломоть хлеба.

Такое же угощение получали гости и в доме жениха. Правда, если последующий путь до дома невесты был долгим, а жених состоятельным, подавали и полный обед. Затем жених вместе со всеми гостями на повозках отправлялся в путь. Обычно с ними ехали музыканты-скрипачи, иногда кларнетист. Особенно торжественным считалось, если несколько человек ехало впереди поезда верхом на лошадях. Остатком старых традиций можно считать то, что гостями со стороны жениха были преимущественно мужчины и что его родители оставались у себя дома.

Поезд жениха встречали по пути жители окрестных деревень, они часто устраивали заграждавшие путь ворота. Поезд жениха останавливался, и встречавших угощали вином, хлебом, сыром; детям, выбегавшим к дороге, бросали хлеб и сыр прямо на ходу.

В Варсинайс-Суоми, где дольше, чем в других частях Западной Финляндии, сохранялись народные традиции, прием прибывших в дом невесты, как и на востоке страны, сопровождался особыми церемониями. Два-три верховых подъезжали к дому первыми и просили пустить их на ночлег; их подозревали в том, что они разбойники, они предъявляли «паспорта» и т. д. Но в остальной части Западной Финляндии прием жениха и его гостей в конце прошлого века происходил без каких-либо церемоний.

Свадебный обряд, проводившийся в доме невесты, назывался свадьбой (хяят) и состоял из трех основных частей: церковного венчания, парадной трапезы и танцев.

Когда все были в сборе, жених вместе с пастором шел к дверям венчального зала, а невесту туда выводил ее отец (или тот, кто выступал в роли найтайя). В зал жених и невеста входили парой (невеста слева). Дружки (sulhaspojat) и подружки (morsiustytöt), которых было четыре-восемь пар, становились позади них каждые со своей стороны или полукругом. Музыканты исполняли свадебный марш. Затем начиналась процедура венчания. В некоторых (южных) частях страны, как уже отмечалось, над головой венчающихся был укреплен венок, или «сень» — «небо невесты». В северных районах полог — большой шелковый красный или белый платок — держали во время обряда над головами жениха и невесты дружки и подружки. После окончания обряда полог следовало быстро убрать. В Похьянмаа «небо невесты» сохранялось до начала XX в. Обычай держать полог над головами венчающихся восходит к старым церковным традициям, хотя именно церковь от него отказалась достаточно давно. Там, где «небо невесты» не было принято, дружки и подружки иногда стояли со свечами.^{56}

Венчание, занявшее прочное место в свадебной обрядности, стали рассматривать как первый момент вступления в брак молодой пары, поэтому при проведении его соблюдалось множество примет и обереговых действий. Так, например, опасались идти под венец, будучи нездоровыми, можно было на всю жизнь «повенчаться с болезнью». В качестве оберега в одежду прятали серебряную монету, держали под мышкой кусочек мыла, хлеба, шерсти и т. п. Кроме того, во время венчания жениху и невесте следовало стоять так близко друг к другу, чтобы между ними не было просвета и чтобы ноги находились на одной половице. Иначе считалось, что «черт просунет между ними ногу», а это предвещало ссоры в семье.

После венчания молодые должны были рука об руку переступить три порога в доме — это «скрепляло их жизнь». Кроме того, молодые действовали соответственно разным приметам, чтобы обеспечить себе главенство в семье. Так, невеста наступала жениху на ногу или, когда опускалась на колени, становилась на полу его одежды и т. п.^{57}

После венчания молодых поздравляли: все присутствующие по очереди пожимали им руку. В прошлом первыми подходили мужчины, потом женщины, или первыми были дружки и подружки, затем родственники и, наконец, остальные гости. В других случаях отмечено, что первой поздравляла новобрачных вообще молодежь — одновременно прощаясь с ними, как с перешедшими в разряд семейных людей. Считалось опасным прямо желать молодым счастья, чтобы не «сглазить», говорили: «Долгих лет, да короткого времени», «многих детей, чтобы вышли из них нищие», и т. п. Иногда при поздравлении подавали вино и фруктовый сок. С течением времени даже стали ходить чокаться с молодыми, но в целом у крестьян этот обычай не привился.

Следующим этапом свадьбы был праздничный обед. Там, где хватало помещений, столы готовили в свободных комнатах заранее или быстро накрывали их в том же «венчальном» зале, летом часто ставили столы во дворе. Бывали случаи, когда гостей кормили не всех сразу, а партиями. В конце прошлого века под влиянием города устраивали иногда угощение «а ля фуршет», но у крестьян эта форма признания не получила.

Порядок мест во время еды в Западной Финляндии был известен в двух основных формах: если столы стояли углом, то молодые сидели на углу если же их ставили П-образно, то место молодых было за поперечным столом в центре. Рядом с женихом сидел пастор, далее сват и кантор, рядом с невестой — каасо или жена пастора. Остальные гости рассаживались в зависимости от степени родства и достоинства, женщины со стороны невесты, мужчины — со стороны жениха. Хозяева дома часто вообще не садились за стол, заботясь об угощении гостей. Но на большие свадьбы обычно приглашали одну или несколько женщин, называвшихся пассари (passari), которые следили за наличием еды на столах, а виночерпий-кенккяри заботился о напитках и наблюдал за тем, чтобы на обеде не было пьяных.

Ели много и долго, обед длился два-четыре, а то и более часов. Сначала ставили холодные блюда — соленую рыбу, жареное мясо (обычно баранину), хлеб, масло. Затем следовали мясная похлебка или уха, жареное мясо — свинина и говядина. В конце подавали кашу, ячневую или из толокна, в некоторых местностях домашний сыр. Сладких блюд или не было вообще, или пекли блинчики. Во время еды с определенными промежутками пускали по кругу бутылку с водкой и серебряную чарку — перед началом еды, перед горячими блюдами, после еды и т. д.

После окончания трапезы гости благодарили хозяина за обед, по очереди подходя к нему пожать руку. Если свобода продолжалась несколько дней, горячая еда в середине каждого дня была обязательной. Обычно через некоторое время после трапезы подавали кофе, брагу и булочки.^{58} Кроме того, положено было иметь еду на столе в ходе всего празднества. Нередко устраивали даже специальный «ночной стол», с которого можно было взять еду в любое время.

Через некоторое время после трапезы начинались танцы. Хотя на востоке Финляндии на свадьбах также танцевали, но там в танцах принимала участие только молодежь, их устраивали тогда, когда хотели, просто для удовольствия. На западе в танцах принимали участие все, и это был особый ритуал. Первым музыканты исполняли полонез, и гости парами обходили зал, а в теплое время и двор. В первой паре шли молодые, затем дружки с подружками, за ними остальные. Далее следовал «первый танец молодой». Молодая должна была потанцевать со всеми гостями по очереди, начиная с самых уважаемых: первым партнером был пастор или сват, иногда ее отец. В некоторых местностях при «первом танце молодой» ее партнеров после танца угощали вином, а они клали на поднос деньги. Жених в это время танцевал с каасо или с женой свата, затем с остальными. После первого танца молодой общее участие в танцах прекращалось, танцевали только желающие, и кто с кем хотел. Танцы продолжались несколько часов. Музыканты исполняли «попурри»: играли подряд польку, кадриль, вальс, танцевали также англез, галоп и мазурку. У шведских крестьян Финляндии первым танцем был менуэт, что распространилось и в соседних с ними финских деревнях.

Обычай «первого танца», широко известный в Западной Европе с XVI в., в Финляндии в крестьянской среде получил распространение только на западе страны. Время этого заимствования определить трудно, но в середине прошлого века он был вполне укоренившейся традицией.

Кое-где в Западной Финляндии наряду с «танцем молодой», символизировавшим ее переход в разряд замужних женщин,^{59} распространились также хороводные танцы, имевшие то же значение. Образовывались два или три круга: девичий, круг парней, а иногда и круг старших семейных людей. В девичьем кругу невеста «оттанцовывала корону». Во время танца она, стоя в центре круга с завязанными глазами, трижды снимала корону и надевала ее на голову одной из девушек — предполагалось, что та следующей выйдет замуж.

После танца замужние женщины уводили невесту в свой круг танцующих или просто в свою компанию. Там женщины надевали на нее головной убор замужней женщины и провозглашали «молодой хозяйкой». Жених после танца в кругу парней переходил также к женатым мужчинам, и его объявляли «молодым хозяином».

«Оттанцевывание короны» и надевание головного убора замужней женщины должны были по традиции происходить после первой брачной ночи. Однако в западнофинской свадьбе «постельный обряд» практически утратил свое символическое значение. Иногда молодые в ходе празднества просто удалялись на некоторое время в задние комнаты, а затем молодая появлялась уже в чепце замужней женщины. «Оттанцевывание короны» могло и не совпадать с надеванием мюссю. Нередко, уже сняв корону в своем доме, молодая вновь надевала ее перед отъездом в дом жениха и так отправлялась в путь.

После того как основные ритуалы заканчивались, посмотреть на свадьбу приходили незваные гости. Права их определялись местной традицией. Так, в Хямэ они могли только посмотреть на молодых издали, не входя в дом далее передней, где их иногда угощали кофе, вином, булочками. Кое-где молодые выходили к таким гостям во двор принять поздравления. В некоторых местах незваные гости приходили посмотреть на первый танец невесты и их угощали водкой и пивом, а потом они принимали участие в общих танцах. Иногда эти гости даже делали подарки молодым.

Свадебный обряд на западе страны обычно не включал ритуальной раздачи невестой подарков родне мужа: в одних местностях подарки передавались до свадьбы, в других уже после нее. Это было связано с тем, что вся свадебная обрядность проводилась в доме невесты, и момент принятия ее в «род» мужа вообще исчез из свадебного цикла. Одаривание молодой гостями, напротив, сохранилось, хотя и проводилось в разных провинциях на разных этапах. Так, в Сатакунта оно происходило после того, как молодая появлялась среди гостей в женском головном уборе мюссю. Вместе с каасо она обходила присутствовавших, угощая их вином и сыром. Каасо несла тарелку, куда гости клали «деньги покрытия головы» (pääpeittäjäraha). В Похьянмаа подарки делали в конце обеда, пуская по кругу «миску невесты» (morsianvati). Гости клали на нее деньги, дарили вещи (женщины часто дарили посуду; свои подарки они до этого прятали под столом), иные клали бумажки с надписью «овца», «корову кладу я» и подписью.^{60} Невесты получали таким образом 100–150 марок (в те времена лошадь стоила примерно 100 марок). Богатые невесты получали в подарок также лошадей, участки покоса, разумеется, от своих близких.^{61}

Свадьба-хяят в доме невесты завершалась обычно переездом в дом жениха. При отъезде молодая плакала, присутствующие пели подходящие к ситуации псалмы.

Поезд молодых, как и повсюду, встречали жители окрестных деревень; они жгли костры из соломы, стреляли в воздух из ружей, преграждали дорогу. В некоторых провинциях, в частности в Хямэ, устраивали «ворота почета» из связанных вершинами березок. Встречающих угощали водкой, хлебом, сыром.

Обряды в доме жениха могли быть разными по характеру. Там, где в доме невесты проходила свадьба-хяят, т. е. в Варсинайс-Суоми, Сатакунта и Северной Похьямаа, вся свадебная обрядность была уже проведена до переезда. В доме молодого ограничивались скромным праздником, получившим название «приходы» (tuliaiset). Здесь устраивали только небольшое угощение и танцы. Потчевать присутствовавших начинала молодая, причем обычно все угощение — водку, кофе, хлеб, сыр — она привозила из отчего дома. Если жених был родом из дальней местности, на свадьбе с его стороны было, как правило, не так много гостей, да и односельчане в роли незваных гостей не могли посмотреть на празднество. В этом случае по приезде молодых в дом мужа все обряды свадьбы повторялись заново, т. е. праздничная трапеза, торжественный полонез, танец молодой и т. д. Разумеется, это было доступно только богатым крестьянам.

Таким образом, хотя на западе Финляндии свадьба и праздновалась в двух домах, по своему содержанию ее обрядность принципиально отличалась от восточнофинской двуконечной свадьбы. Исконная «трехраздельность» была практически утрачена: символические обряды, связанные с выходом девушки из отчего дома, так же, как и прием ее в «род» жениха, исчезли. Практически утратили свое значение и «постельный обряд», надевание молодой головного убора замужней женщины. После свадебного пира она могла просто появиться в женском головном уборе, а затем иногда и вновь одеть свадебную корону.

Празднование свадьбы во втором доме (обыкновенно доме молодого) было или небольшим праздником в честь прибытия новобрачных, или полным повторением народных обрядов. И то и другое свидетельствовало о том, что старая символика народной обрядности уже утратила свою роль и была забыта.

В Южной и Центральной Похьянмаа свадьба праздновалась, как правило, в одном доме. В Южной Похьянмаа венчание проводилось обычно в церкви, куда отправлялась торжественная процессия (или поезд) при участии всех гостей, собравшихся предварительно в доме невесты. После возвращения из церкви в доме молодой проводились все обряды народного ритуала. Переезд в дом мужа происходил без всяких торжеств. В Центральной Похьянмаа и венчание, и все народные обряды проходили в доме жениха. Если невеста была родом из другой деревни, то она приезжала со своими гостями заранее и останавливалась — по предварительной договоренности — в одном из соседних домов. Затем в подвенечном наряде она со своей свитой торжественно шла к дому жениха. Такое же торжественное шествие организовывалось, если девушка жила в той же деревне.^{62}

Как правило, если свадьба происходила в доме невесты, она сразу же переселялась в дом мужа. Исключение в этом отношении представляли Северная Похьянмаа и Кайнуу, где невеста оставалась на некоторое время в отчем доме для приготовления подарков родне мужа. Этот период мог длиться от месяца до полугода. Он назывался «зима молодки» или «год молодки» (morsiustalvi, morsiusvuosi). В Кайнуу в богатых семьях молодая иногда переезжала в дом мужа лишь перед родами, но в бедных дворах, где не было наемных батраков и где каждая пара рук была на счету, молодая переезжала сразу.

Довольно старые одиночные сведения о том, что после окончания свадьбы-хяят в доме невесты молодой уезжал один и забирал жену только через несколько недель, есть и из других мест Западной Финляндии.

Послесвадебные обычаи в Финляндии были довольно ограниченны и сводились лишь к ряду посещений молодой отчего дома.

На востоке страны они сохраняли более традиционную форму. Считалось, что родители девушки, не принимавшие участия во второй половине свадьбы-хяят, должны были поехать и посмотреть, как она принята в доме мужа. Обычно они ехали навестить дочь через неделю после свадьбы. При этом, уезжая обратно, они увозили с собой и дочь. Еще через неделю муж отправлялся за своей женой, причем ему следовало привезти подарки теще и тестю.

Довольно долго существовал обычай гощения молодой в первый год брака у родителей. Эта побывка называлась «пребывание» (oljamine), а в некоторых местностях «сторожение мышей» (hiirenpäästäminen), возникновение этого названия неясно. В отчем доме молодая занималась по большей части рукоделием. Возвращаясь к мужу, она везла с собой остатки приданого, а в Саво и Южной Хямэ вообще все приданое перевозили после побывки. Кроме того, первые годы после свадьбы молодая вместе с мужем обычно ездила к своим родителям на несколько дней на Рождество.

Подводя итоги, вернемся к проблеме классификации форм финской свадебной обрядности, ее локальным различиям, их возникновению и значимости. Как было указано выше, принципы классификации, предложенные M.-Л. Хейкинмяки и подразделяющие свадебный обряд по месту его проведения (как в целом, так и важнейших ритуалов), т. е. в доме жениха или доме невесты, наличию двух раздельных или одного общего коллектива гостей, месту проведения венчания и т. д., позволяют провести основную границу между западной и восточной частями страны. Различия, существовавшие в отдельных подобластях западной части Финляндии, могут рассматриваться как варианты одного и того же типа свадьбы, в то время как восточнофинский и западнофинский обряд относятся к разным типам. Принятые для классификации признаки позволяют выделить восточнофинскую архаическую свадьбу-союз двух родов и западнофинскую свадьбу, в которой символика декларирует возникновение новой семьи.

Разделение Финляндии на две этнографические области наблюдается и по другим элементам народной культуры, как материальной, так и духовной. Рассмотрению этнографических подобластей страны и факторам, определявшим их возникновение, посвящена обширная этнографическая литература.^{63} Достаточно внимания уделено в этом плане и свадебной обрядности. Как показывают исследования, различия типологического характера в финской свадьбе сложились относительно поздно, и в прошлом свадебный ритуал финнов был в своей основе однотипным, что разумеется, не исключает и старых локальных отличий, известных недостаточно полно.

Развитие свадебной обрядности в дальнейшем шло быстрее в западных частях страны, что обусловлено рядом факторов. Весьма существенным среди них было внешнее воздействие на традиционную культуру западных влияний, проникавших сюда из Швеции или через Швецию из Западной Европы.

Эти влияния на западе Финляндии были сильны не только благодаря географическому положению, хотя близость шведских берегов и в результате этого регулярные морские контакты, несомненно, имели большое значение. К этому следует добавить и тот факт, что еще в средневековье на западном и юго-западном побережье Финляндии возникли постоянные шведские поселения, способствующие контактам со Швецией и служившие источником шведских этнокультурных влияний на окрестное финское население.

Наряду с этим отнюдь не меньшую роль сыграло то обстоятельство, что после завоевания Финляндии шведами на западе страны гораздо активнее, чем в восточных частях, шло насаждение шведской государственности — системы управления, налогообложения, права. Интенсивнее происходило здесь и внедрение христианства с главными опорными пунктами западной церкви в городах Турку и Оулу. При этом на западе страны находился не только столичный город Турку, но там сосредоточивались — вплоть до XIX в. — практически все города и городки Финляндии. На западе страны получило большее распространение и поместное владение, а с течением времени стали возникать и первые промышленные предприятия. В этой части Финляндии концентрировались чиновничество, духовенство, купечество. Все это способствовало влиянию городской, шведской по своей форме, культуры на крестьянский быт.

Уже в XVII–XVIII вв. в свадебной обрядности на западе Финляндии появляются некоторые заимствования, идущие из шведской культуры. В определенной мере они были связаны с воздействием церкви на народные традиции, причем это проявилось не только во внедрении в свадебный обряд церковного венчания, но и в появлении таких аксессуаров, как «небо невесты», «корона невесты», хотя с течением времени они и утратили свой первоначально церковный характер и приобрели этнокультурные черты.

Результатом шведского влияния были многие черты внешнего оформления западнофинской свадьбы — убранство «венчального зала», «свадебный шест» во дворе усадьбы и т. д. Городские влияния отражались здесь в форме свадебного костюма новобрачных и гостей, в появлении городских блюд и покупных изделий на свадебном столе и т. д.

Разумеется, внешнее оформление ритуала имеет второстепенное значение, решающую роль в формировании типологических особенностей обряда сыграли те заимствования, которые меняли его символику. Смена эта была результатом длительного развития и накопления определенной суммы таких элементов. При этом многие новшества постепенно распространялись с запада на восток страны. Так, например, обряд провозглашения молодых хозяином и хозяйкой в конце XIX в. в отдельных случаях отмечается уже и в саво-карельских районах страны, в то время как другие сохраняли весьма узкий ареал, как, например, «небо невесты».

В целом восточнофинская свадьба сохранила как свою архаическую символику, так и эгалитарный характер и оставалась однотипной у зажиточных и у бедных крестьян, хотя и справлялась, разумеется, соответственно достатку.

Рис. 1. Свадебная пара (Западная Финляндия)

Рис. 2. Предсвадебное гадание саамок (Финляндия)

Рис. 3. Жених и невеста из Сконе (Швеция)

Рис. 4. Подружка невесты из Бергена (Норвегия)

В отличие от нее западнофинская свадьба не только приобрела со временем иную символику, но и иной социальный характер. Она была призвана декларировать высокий социальный статус брачной пары, была заявкой на высокое положение в обществе вновь образованной семьи.

Восприятию и укреплению такого характера свадьбы в конечном итоге содействовало более высокое социально-экономическое развитие запада страны.^{64} Товарно-денежные отношения в западнофинской деревне развивались быстрее, чем на востоке, что привело здесь к более раннему расслоению крестьянства и выделению зажиточной верхушки сельского общества. Именно этому слою крестьян были свойственны иные нормы общественных воззрений и поведения, которые способствовали восприятию новых по своей значимости обрядов, в то время как крестьянская беднота была зачастую вынуждена вообще отказаться от проведения свадебных торжеств.

Уже в конце XIX в. саамы жили простыми семьями. Разделы семей были обычным явлением. Сыновья после женитьбы отделялись от отца и заводили свое хозяйство. Только если у родителей был один сын, он оставался вместе с ними до их смерти. В прошлом главой саамской семьи всегда являлся мужчина, при этом положение женщины в семье было довольно свободным. После свадьбы, когда девушка становилась женщиной, хозяйкой, хранительницей домашнего очага, она, как правило, не попадала в униженное, бесправное положение, а ее влияние на детей иногда даже было большим, чем власть и влияние отца. Хотя на женщину как на существо «нечистое», по старым представлениям саамов, и налагался ряд запретов и ограничений (она не могла находиться в передней части традиционного жилища «коты», где располагалось «чистое место», не участвовала в общей трапезе, когда в доме были гости, а только подавала угощение, не должна была близко подходить к местам святилищ, не могла прикасаться к шаманскому бубну и т. д.), все-таки ее положение нельзя назвать бесправным.

Особенности образа жизни и быта саамов в условиях суровой северной природы и промыслового хозяйства были таковы, что семья большую часть времени проводила на своих промысловых участках, вне общения с другими семьями и членами территориального объединения — sameby. Специфика этих условий определяла положение каждого из супругов в семье, их взаимоотношения, распределение обязанностей. Жена являлась единственной помощницей мужа, поэтому не только выполняла необходимую работу по дому, занималась воспитанием детей, но и участвовала в промыслах (рыбной ловле, иногда даже оленеводстве), т. е. в добывании основных средств существования.

Как отмечал знаток саамского быта Н. Н. Харузин, работу в семье нельзя строго разделять на женскую и мужскую, а можно лишь говорить о работах, преимущественно исполняемых женщинами (приготовление пищи, шитье и починка одежды, прядение шерсти и вязание, изготовление рыболовных сетей, лов мелкой рыбы в озерах и т. д.), и работах, которые выполняют главным образом мужчины, — уход за оленями, заготовка и продажа дров, ямская повинность, лов крупной рыбы, постройка карбасов и т. д. В действительности в семье не всегда строго придерживались подобного разделения работ. Нередко можно было встретить лопарку, которая едет в лес за дровами, собирает оленей, или лопаря, занимающегося приготовлением пищи, починкой одежды.^{65} Таким образом, хотя у саамов и было распространено представление, что жена является собственностью мужа, практически их положение в семье можно было бы назвать равным.

Сведения о свадьбе саамов различных местностей Финской и Скандинавской Лапландии сохранились у писателей XVII–XIX вв. Наиболее подробное из известных нам ранних описаний свадебного обряда саамов мы находим у И. Шеффера в его книге «Лаппония»,^{66} где приводятся также сведения о различных моментах свадебного ритуала саамов, содержащихся у других авторов XVI–XVII вв. (Олафа Магнуса, Самуила Реена, Иоанна Торнеуса и др.). Учитывая уникальность материалов этой монографии, а также тот факт, что она до сих пор не переведена на русский язык, мы считаем необходимым привести здесь более или менее подробные описания свадебного обряда саамов, сделанные И. Шеффером.

У авторов XIX–XX вв. материалов о свадьбе финских и скандинавских саамов немного. Специальный раздел, посвященный этому вопросу, имеется в монографии Н. Н. Харузина «Русские лопари», отдельные сведения приводит Д. Н. Бухаров, есть материалы у Г. Дюбена и у некоторых других.^{67} В 1981 г. в опубликованном в Финляндии сборнике «Северная свадьба» напечатано исследование современного шведского автора Р. Чельстрема, использовавшего как материалы исследователей XVI–XVIII вв., а также XIX и начала XX в. Большую ценность представляют личные наблюдения Р. Чельстрема, которые он имел возможность получить во время полевой работы среди саамов в 60—70-е годы нашего столетия.^{68} По существу, это первое обобщающее исследование по свадьбе финских и скандинавских саамов.

В конце XIX — начале XX в. вопрос о браке детей решали родители, хотя в то же время это делалось обычно с согласия самих молодых людей.

В отдаленную эпоху, когда у саамов еще сохранялись воспоминания о родовом делении, браки в пределах одного рода были запрещены. Позже, когда родовые коллективы, состоявшие из людей, связанных кровным родством, уступили место территориально-соседским объединениям, последние, будучи также немногочисленными, продолжали сохранять экзогамию, свойственную родовому строю. Чтобы избежать родственных браков, невесту выбирали, как правило, не в своем селении, а в соседнем, а то и довольно удаленном от селения жениха. И. Шеффер, например, говоря о том, что жених в период между сватовством и свадьбой часто навещал девушку, замечает, что при этом он проделывал далекий путь. Характеризуя браки скандинавских саамов в конце XIX в., Н. Н. Харузин подчеркивает, что среди кровных родственников они были возможны не ближе, чем в четвертом колене. Браки в третьем колене считались несчастными.^{69}

В XVII–XIX вв., как отмечают все авторы, саамы почти не вступали в национально-смешанные браки с финнами, шведами и норвежцами, что объяснялось, по-видимому, спецификой занятий саамов, прежде всего оленеводства, и особенностями их полукочевого образа жизни. Также почти не встречались браки между саамами, жившими в Финляндии, Швеции и Норвегии, и саамами, проживавшими в России. В этом случае имели значение различия в вероисповедании: саамы Кольского полуострова были православные, а саамы Финляндии (за исключением особой группы саамов-сколтов), Швеции и Норвегии — лютеране.

В XX в., особенно в последние десятилетия, с изменением социально-экономических условий, с развитием промышленности в местах расселения финских и скандинавских саамов, с распространением туризма усилились контакты саамов с соседними народами. Развитию этих связей способствует также и то, что в настоящее время идет интенсивный процесс отхода саамов от их традиционных занятий, в частности от оленеводства, переход в другие сферы деятельности, переселение в города. Национально смешанных браков сегодня стало гораздо больше. К сожалению, статистика по этому вопросу в Скандинавских странах и Финляндии отсутствует. Но, как можно судить по высказываниям скандинавских исследователей, занимающихся положением саамов в настоящее время, а также по личным наблюдениям автора данного очерка, браки саамов с финнами, шведами и норвежцами практически стали нормой.

При выборе невесты, как отмечает И. Шеффер, большое значение имел достаток ее родителей и самой девушки, т. е. обращалось внимание на то, чтобы олени, которые находились в собственности невесты, имели бы многочисленный и удачный приплод. Дело в том, что по саамскому обычаю ребенку при рождении дарили несколько оленей, приплод от которых в дальнейшем считался его собственностью. Поэтому девушка, у которой было так называемое «оленное счастье», могла иметь довольно большое количество оленей и сравнительно легко находила себе жениха. Красота и прочие достоинства невесты имели меньшее значение. «Нет ничего удивительного в том, — пишет И. Шеффер, — что люди, живущие в таком суровом климате, среди скудной природы, больше заботятся о пропитании, источником которого главным образом являются олени, чем о всем остальном. Владение большим стадом кажется им вернейшей гарантией избежать в дальнейшей жизни ужасов бедности и сопряженных с ней страданий, холода и голода».^{70}

Наиболее распространенным брачным возрастом для саамских юношей и девушек был возраст от 25 лет и старше. Выбор невесты обычно происходил во время ярмарок, куда съезжалось много саамов. Свадьба саамов в XVII в. состояла из трех этапов, вокруг которых группировались обряды: сватовство и предсвадебные обряды, собственно свадьба, включавшая венчание, и послесвадебные обряды. При этом решающее значение имело сватовство, после которого жених и невеста часто фактически становились мужем и женой.

Присмотрев невесту на ярмарке, жених вместе с отцом, сватом (это был кто-нибудь из близких родственников, но им мог быть и не родственник) и несколькими близкими родственниками ехал к родителям девушки свататься. Все приехавшие, за исключением жениха, входили в коту (традиционное жилище саамов из жердей с покрытием из березовой коры, оленьих шкур или дерна), где жила невеста. Жених оставался снаружи и ждал, пока его не пригласят. Невеста в момент сватовства могла находиться здесь же, в жилище, но чаще уходила подальше от коты, чтобы ее не могли видеть. Начиналось сватовство тем, что сват и отец жениха угощали всех присутствовавших водкой, после чего сват, обращаясь к будущему тестю, просил его отдать дочь замуж. При этом он величал его самыми лестными и почтительными именами. Водку, которую пили во время сватовства, называли буквально «вино счастливого прихода» (pouristwiin) или «вино жениха» (soubowiin).^{71}

В случае согласия будущего тестя на свадьбу, родители невесты приглашали в коту жениха. Войдя в жилище, молодой человек должен был сначала поздороваться с родителями девушки, которые разрешали ему поговорить с ней. Получив разрешение, жених выходил из коты, доставал из своих саней-ахкио (маленькие однополозные саночки, использовавшиеся для езды на оленях) и надевал на себя праздничную суконную одежду, а затем шел к невесте и приветствовал ее поцелуем. Это приветствие, по словам И. Шеффера, заключается в поцелуе, при котором лопари не только прижимают губы к губам, но еще и носы к носам. Без этого поцелуй считается у них ненастоящим. «Поцеловавшись с невестой, жених делает ей подарки, преподносит изысканнейшие, по их мнению, лакомства — олений язык, бобровое мясо».^{72} Кроме того, парень дарил своей суженой кольцо, платок и т. д. и спрашивал, согласна ли она выйти за него замуж. Если невеста была согласна, она брала подарки, и считалось, что соглашение о браке состоялось. Нередко вскоре после этого молодые люди фактически вступали в супружеские отношения. В случае отказа невеста обычно бросала подарки жениху обратно. Но чаще всего и после отказа невесты молодой человек продолжал дарить ей новые подарки и добивался согласия. Как можно судить на основании сообщений многих авторов, у саамов не было обычая выдавать девушку замуж против ее воли.

Если родители невесты и сама она сразу давали согласие на брак, то на другой день вскоре после сватовства молодые отправлялись для оглашения в церковь. Брак можно было заключить после оглашения через три недели или через несколько месяцев, а то и в течение года.^{73} Бывало, что окончательное заключение брака затягивалось на достаточно длительное время (иногда до 3 лет). Это, по-видимому, объяснялось тем, что жених до свадьбы должен был приготовить довольно дорогие подарки родителям невесты, ее братьям, сестрам и прочим родственникам, на что требовалось время. Эти подарки (рута), имевшие значение выкупа за невесту, традиционно делались только вещами, среди которых немалое место должны были занимать предметы из серебра. В зависимости от степени родственной близости к невесте определялись размер и стоимость подарка, выражавшиеся в определенном количестве долей («реск»). Самая меньшая доля составляла 6 унций серебра (1 унция=17,5 г), но были подарки, равные 20, 40 и даже 60 унциям.^{74} Тестю жених должен был подарить серебряный кубок (stycke), медный, латунный или чугунный котел и оленьи шкуры для постели. Подарки теще состояли, как правило, из серебряного пояса, праздничного платья из сукна (volpi) и ожерелья из серебряных кружков и шариков, известного под названием «кракка» (krake). Братья, сестры и остальные родственники получали от жениха в подарок серебряные ложки, украшения, серебряные шарики и т. п. Однако уже с XVIII в. выкуп платили не только вещами, но и деньгами. Предметы из серебра среди других подарков стали занимать более скромное место.

Итак, описанные выше обычаи выкупа и одаривания у финских и скандинавских саамов в XVII–XVIII вв. заключали в себе смысл покупки невесты, хотя, как отмечает Н. Н. Харузин, они не были уже явно выражены. Так, плата за невесту и подарки, которые делал жених родителям и родственникам невесты, возвращались ему равным по стоимости приданым и равноценными «отдарками».^{75} В XIX в. обычай выкупа постепенно исчезает и практически сменяется простым одариванием невесты. Подарки ее родителям стали делать очень редко. Иногда жених представлял руту в виде еды и напитков.

Пока жених готовил все эти подарки, общая стоимость которых устанавливалась родителями невесты до свадьбы, как уже говорилось, проходило иногда немало времени. Большая часть браков заключалась в конце зимы (во время «весенней зимы»), во всяком случае у живущих на севере горных лопарей. В этот период года семьи находились сравнительно недалеко друг от друга, а передвижение по зимнему пути было нетрудным. В южных областях расселения саамов свадьбы чаще всего устраивались летом. За время от сватовства до свадьбы жених часто навещал свою избранницу и по дороге, пока ехал к ней на оленьей упряжке, пел песни, которые получили название любовных или свадебных. Они не имели ни заранее придуманного текста, ни музыки. Это были песни-импровизации, или, как их называют, «йойки». Молодой саам пел о том, что ему предстоит долгий путь по болотам и равнинам, через которые быстрый олень понесет его навстречу любимой девушке. В свадебных песнях жених воспевал красоту своей суженой, различные ее достоинства.

Первые записи этих песен были сделаны саамом Олафом Сирма в XVII в. в районе Кеми, Финская Лапландия. Они были опубликованы И. Шеффером в монографии «Лаппония», а затем Н. Н. Харузиным в книге «Русские лопари». Эти песни отличаются необыкновенной поэтичностью и лиризмом. Современный шведский исследователь саамов Р. Чельстрем считает, что, хотя эти песни и не ставят обычно рядом с образцами письменной поэзии, они, несомненно, оставили свой след в мировой литературе.^{76}

В каждый такой приезд в дом невесты жених привозил в подарок водку и, что особенно ценилось саамами, табак. В случае, если родители невесты, уже давшие согласие на брак, на этом этапе отказывали жениху, он мог обратиться в суд и потребовать возвращения ему всех расходов, связанных со сватовством. Не возмещалась только стоимость выпитой водки. Однако такие случаи были редко. Впрочем, если за время, прошедшее между сватовством и свадьбой, жених умирал, то подарки возвращали его родителям, а если их не было в живых, то его ближайшим родственникам. Саамские девушки верили, что если не вернуть подарки, мертвый может вернуться, может заставить злых духов подействовать на девушку так, чтобы она лишилась рассудка, и т. д. В случае нарушения женихом своего обещания жениться подарки можно было не возвращать.

Когда согласие на брак было получено и рута женихом приготовлена, назначали день свадьбы. Накануне этого дня в коте, где жила невеста, собирались все родственники жениха и невесты и жених раздавал свои подарки. Характерно, что родственники и другие гости, пришедшие в назначенный день в дом невесты, приносили с собой продукты, из которых готовились потом блюда для свадебного стола. Анализируя этот обычай, Н. Н. Харузин полагает, что его можно считать отголоском того времени, когда «вся родня жениха помогала члену своего рода в отдаче выкупа за невесту — обычай, перешедший потом в обычай принесения съестных припасов на свадебный пир, вероятно, сначала лишь родственниками жениха, затем уже родственниками и знакомыми обеих брачующихся сторон».^{77}

По литературным данным известно, что уже в XVII в. церковное венчание у саамов, после которого устраивался свадебный пир, стало обязательным при вступлении в брак, хотя оно еще не играло решающей роли. Да и происходило оно, по-видимому, не всегда в церкви, которая иногда находилась далеко от поселения, где игралась свадьба. Необходимо было лишь присутствие священника, который проводил обряд венчания. Гораздо важнее при заключении брака было согласие родителей и самой невесты. В признании факта существования брака основную роль играли уплата выкупа и свадебный пир. К XIX в. под влиянием христианства венчание становится обязательным элементом свадьбы саамов.

В более раннее время, как описывает упсальский архиепископ Олаф Магнус (XVI в.), саамская свадьба происходила несколько иначе. Венчание еще не стало тогда необходимой составной частью свадебного ритуала. Сами родители в присутствии друзей и кровных родственников скрепляли брак детей огненным обрядом, ударяя над их головой кремнем об огниво и высекая огонь. Сущность этого обряда объясняют так: «подобно тому, как от удара железом по кремню возникает огонь, так пусть от соединения жениха и невесты возникает у них потомство».^{78} Возможно, это символическое действие должно было означать, что брачующиеся основывают свой собственный очаг, символом которого являлись кремень и железо.

Интересно описание одежды жениха и невесты. Ссылаясь на свидетельство Олафа Магнуса, И. Шеффер указывает, что шуба невесты украшалась мехом горностая и соболя, а жених был одет в шубу из рыси. Однако тут же Шеффер выражает сомнение в правильности подобных утверждений. В XVII в., продолжает он, саамы носили одежду только из оленьих шкур, а по праздникам — из сукна. По словам шведского пастора XVII столетия Иоанна Торнеуса, «лопари так любят цветные шерстяные ткани, что накупают их, настолько позволяет им достаток, и шьют из них свое парадное платье».^{79} Большое место в свадебной одежде занимали серебряные украшения. Молодые подпоясывались серебряными поясами. Невеста надевала, кроме того, большой серебряный нагрудник — воротник, который закрывал не только грудь, но и часть спины. Волосы, связанные до этого на голове лентой, она распускала, а ленту дарила девушке-родственнице. На голову невеста надевала одну или две серебряные перевязи, напоминавшие венцы. Позже она стала надевать на голову металлическую корону.^{80}

Одетые по всем правилам жених и невеста в сопровождении родственников и знакомых направлялись в церковь. Впереди свадебного поезда шли мужчины, за ними — женщины. Возглавлял процессию саам, которого называли «предводитель» (automwatze), далее шли жених и все остальные гости. Невесту вели под руки или ее отец и брат или другие ближайшие родственники, она же при этом должна была упираться и делать вид что ее отдают замуж насильно. И. Торнеус замечает, что лицо девушки всегда выражает тоску и печаль оттого, что ее отрывают от отца с матерью и отдают под власть мужа. «Она идет, повесив голову, как жертва на заклание. Когда в церкви священник спрашивает ее, согласна ли она выйти замуж за того человека, с которым она венчается, она стоит как немая и молчит, пока родные не уговорят ее дать ответ. Но даже и тогда она произносит его таким тихим и робким голосом, что священник один слышит ее. Соблюдение всего этого считается у лопарей признаком чистоты и невинности невесты, несмотря на то, что в действительности она, может быть, очень любит своего жениха и рада выйти за него замуж».^{81} Некоторые авторы пишут, что иногда невесту надо было силой волочить к алтарю, она сопротивлялась и била при этом ногами, как олень.^{82} А у саамов-сколтов невесту даже привязывали к саням-ахкио, чтобы она не убежала, когда надо было ехать в церковь. Таким же образом невеста должна была вести себя и на оглашении.

После венчания начинался свадебный пир. В некоторых местностях он предшествовал венчанию.^{83}

Подготовка свадебного стола начиналась задолго. Следовало наловить рыбы, достать мяса, приготовить сыр (олений или козий) и различными способами оленье мясо, испечь хлеб. На свадьбе обычно в изобилии была хорошая еда. Расходы, как правило, оплачивали родители жениха и невесты; кроме того, как указывалось выше, все гости приносили съестное с собой.

По обычаю свадебный пир устраивался в коте родителей невесты, однако в конце XIX — начале XX в. его нередко организовывали неподалеку от церкви — иногда для этого снимали за плату какое-нибудь помещение, например у торговца. Чаще всего свадьбы проводили под открытым небом.^{84} Отчасти это было связано с тем, что внутреннее пространство коты было довольно ограниченным, и все гости, которых бывало обычно много, не могли в ней разместиться. Не поместившиеся в тесном жилище парни и девушки забирались на крышу и через дымовое отверстие опускали вниз удочки с крючками, на которые им подцепляли куски мяса и другое угощение.^{85}

Традиция устройства свадебного пира под открытым небом сохраняется до сих пор, особенно, когда свадьбы празднуются летом. Например, в Северном Емтланде в качестве свадебного стола расстилали оленью шкуру мехом наружу, на которую ставили угощение. Гостям несаамской национальности клали нож и вилку. У саамов эти предметы всегда были с собой. Жидкую еду ели из общей большой деревянной миски или из маленьких мисочек. Рыбу клали прямо на хлеб.

Кроме молока и кофе, в числе напитков на свадебном столе была водка. Однако сильно захмелевших гостей бывало не слишком много, ими являлись в основном старые люди. По сообщению И. Шеффера, в прошлом свадебный пир заканчивался выпивкой только у более зажиточных лопарей или если среди гостей находился человек, у которого была запасена водка для продажи.^{86} Считалось большим позором, если оказывался пьяным молодой. В случае опьянения невесты происходил скандал. Бывало, что молодой человек едет свататься, будучи навеселе. В этом случае он должен был клятвенно заверить, что на свадьбе пить не будет. У некоторых групп саамов, например у лестадианцев, приверженцев религиозной секты, получившей свое название от ее основателя пастора Лестадиуса, вообще не разрешалось подавать водку на свадьбе.^{87}

Свадебное пиршество продолжалось обычно довольно долго и, когда гости уставали, они ложились на том самом месте, где только что сидели. Р. Чельстрем приводит рассказ одного из информаторов. На свадьбе, которую праздновали зимой, всем в коте не хватило места для спанья. Тогда некоторые из гостей забрались в сугробы, завернувшись в оленьи шкуры (такой способ организации ночлега был обычным для саама, если он оказывался где-нибудь вдали от жилья и нуждался в отдыхе). Но ночью пошел снег, который к утру совсем покрыл спящих. Когда утром невеста должна была предложить гостям кофе, она вынуждена была вместе с подругой ездить вокруг на лыжах и, тыкая палкой, искать пропавших гостей.^{88}

Свадебное застолье завершалось сбором подарков. Расстилали оленью шкуру, на нее ставили большую деревянную миску или кофейный поднос, в которые гости должны были класть свои подарки: деньги или кусок оленьей шкуры с вырезанным на ней родовым знаком. Это означало, что дарят оленя. Дарили также разные хозяйственные вещи и серебро. Р. Чельстрем сообщает, что в Финской Лапландии, в округе Энонтекио, ему рассказывали о таком обычае. После еды кто-нибудь расстилал на столе шелковый платок и, обращаясь к гостям, кричал: «Вы, которые ели за этим столом, идите и проявите теперь свою милость!». И гости выходили поочередно и выкладывали на платок подарки или говорили, сколько обещают дать.

Был распространен еще и другой способ сбора подарков — денег. Так, в 1920 г. в области Аммарна Шведской Лапландии описан случай, когда невеста на свадьбе собирала дары во время танца. Она танцевала с гостями по очереди всю ночь, в одной руке у нее была бутылка с водкой, в другой — серебряная чарка. После каждого танца девушка предлагала танцующему с ней гостю выпить, а он клал ей потом в чарку монетку.^{89}

По старой традиции XVII–XVIII вв. после свадьбы молодые поселялись в доме родителей невесты, где молодой муж должен был отработать тестю в течение целого года. После этого отец давал дочери приданое (оленей, которыми она владела, с их приплодом, все необходимое для строительства коты, домашнюю утварь, оленьи шкуры для постелей, серебро, медный или чугунный котел и т. п.). После вручения приданого все родственники, получившие подарки от жениха, теперь делали ему «отдарки», в том числе оленей, разные вещи. Р. Чельстрем по этому поводу пишет, что приданое за невестой давали в таком размере, какова была выплачена рута, а «отдарки», получаемые женихом, были равноценны сделанным им родственникам подаркам.^{90}

В XIX–XX вв. саамы уже не придерживались обычая, согласно которому молодой муж должен год отработать в доме у тестя. После венчания и свадьбы молодые живут в доме тестя еще несколько дней, а потом переселяются в собственное жилище. Однако, как замечают исследователи, у саамов иногда и сейчас сохраняется традиция поселения молодых в доме родителей невесты. Некоторые саамы утверждают, что выбор места поселения в большей мере зависел от невесты, чем от жениха. Но чаще все-таки, особенно в настоящее время, и, во всяком случае, у шведских саамов, молодые поселяются в доме родителей мужа или строят собственный дом.

Авторы настоящего очерка не ставили своей задачей всесторонне и полно осветить проблематику, связанную с формами заключения брака и свадебными обычаями у шведов. Ими предпринята лишь попытка рассмотреть, с одной стороны, общие тенденции развития свадебной обрядности этого народа, а с другой — выявить ее особенности, присущие населению различных областей Швеции, разным социальным группам, а также специфику городской и сельской свадеб. К сожалению, не на все эти вопросы удалось найти ответы.

Этнографы Швеции и других Скандинавских стран традиционно уделяли мало внимания изучению шведской свадебной обрядности. Поэтому научная литература, имевшаяся в распоряжении авторов, не позволила им полно реконструировать шведские свадебные обычаи XIX — начала XX в. Основным полем исследований ученых была материальная культура крестьянства. В шведской этнографической литературе практически отсутствуют обобщающие фундаментальные работы по традиционной свадьбе.

Нет работ, в которых бы прослеживалась динамика свадебной обрядности, изменения, происходившие на протяжении веков в свадебных обрядах и обычаях; отсутствуют также сравнительные работы, повествующие о различиях в свадьбе жителей разных шведских провинций.

При написании настоящего очерка использованы данные этнографии, социологии, статистики.

Одним из основных источников послужила работа К. Роба и В. Викмана о семейных праздниках народов Скандинавии, вышедшая в серии «Северная культура» под общей редакцией С. Эриксона.^{91} Это 30-томное издание 1930 — 1940-х годов представляет собой описания различных сторон жизни скандинавских крестьян. В ряде работ, содержащих описания сельского быта шведского крестьянства (Т. Норлинд «Жизнь шведского крестьянства», Г. Берг, З. Свенссон «Шведская крестьянская культура»),^{92} имеются сведения о повседневной жизни народа, обычаях и обрядах календарного и семейного циклов. Книги шведских авторов С. Николовиуса, Ф. Энестрёма, П. Сёдербека, Г. Йенссона и И. Киндблома посвящены крестьянскому быту отдельных областей Швеции.^{93} В них, в частности, повествуется о некоторых обычаях тех или иных областей, связанных с крещением, свадьбой и похоронами. Интересный материал для изучения брачных обычаев дает сборник шведских суеверий и заклинаний, собранных Л. Раафом.^{94}

Несколько работ, посвященных проблемам брака и брачных церемоний у народов мира (в том числе и шведов), принадлежит перу американских авторов, которые являются лидерами в научных исследованиях семьи и семейных отношений. Это работы М. Бекер «Свадебные обычаи и фольклор», В. Тегга о свадебных церемониях всех народов, монография о браках и разводах у народов мира в прошлом, в которой содержится материал о праве на наследство, положении вдов и т. д.^{95}

В послевоенное время в связи с бурным процессом индустриализации и урбанизации общества, с изменением в структуре семейных отношений, обычаях и обрядах шведская наука начала проявлять интерес к исследованиям семьи. В этом плане представляет интерес книга социолога А. Кельвестена о социальной структуре Швеции, в которой содержатся данные как о современной семье, так и о шведской семье XIX в. Важные данные содержатся и в докладе для ООН о положении женщины в Швеции в прошлом и настоящем.^{96}

Отрывочные сведения об обычаях, обрядах, суевериях содержатся в записках, книгах путешественников, в том числе русских, фольклористов, любителей старины. Особое место занимает работа Е. Н. Водовозовой «Жизнь европейских народов».^{97} Книга содержит интересные, красочные описания стран, в том числе и скандинавских. Один из ее разделов посвящен шведской свадьбе. В советской этнографической науке шведские свадебные обычаи специально не исследовались.

В сельской местности брак (äktenskap) являлся прежде всего экономической необходимостью. Крестьянин, имевший дом, землю и хозяйство, должен был жениться, чтобы обеспечить себе помощь в ведении домашнего хозяйства. Если у крестьянина умирала жена, он старался как можно скорее вступить в новый брак.

Неженатый человек был в шведской крестьянской среде объектом жалости и насмешек. Это нашло свое отражение не только в фольклоре и народном искусстве, но также в том факте, что в сельской общине социальный статус такого человека был невысоким.^{98}

Хотя деторождение является одной из основных функций семьи, в Швеции традиционно осуществлялись ограничения рождаемости. Во второй половине XVIII в. уровень рождаемости был высоким, но в 80-е годы следующего столетия он начал постепенно снижаться и ко времени мирового экономического кризиса 1929–1933 гг. упал ниже 15 человек на тысячу, став одним из самых низких в мире.^{99} Стране угрожало абсолютное сокращение населения, в связи с чем государство предприняло программу довольно широкой помощи гражданам, и прежде всего семьям с детьми, в том числе многодетным, которые в этих условиях страдали от безработицы в первую очередь. Экстренные меры несколько подняли уровень рождаемости, но затем он снова упал и продолжает оставаться низким до сих пор. Со второй половины XIX в. в Швеции уже практиковался контроль за рождаемостью, сначала в образованных слоях общества, а затем и в более широких слоях населения.

В семьях зажиточных крестьян супруги часто сознательно ограничивали рождаемость с тем, чтобы их потомство могло удержаться в пределах своей социальной группы, а не пополняло бы ряды безземельных. Перед малоимущими крестьянами постоянно стояли вопросы не только о будущности детей, но и о том, как их прокормить и где их разместить. Среди неимущих наблюдалась высокая детская смертность. Они подчас радовались, когда дети умирали маленькими, так как впереди их ждала тяжелая жизнь. По этой причине некоторые супружеские пары из среды безземельных крестьян предпочитали вовсе не иметь детей.

Соотношение состоящих и не состоящих в браке в Швеции за последние два столетия неуклонно изменялось в пользу неженатых.

В наше время для страны характерен более низкий, чем во многих других западноевропейских государствах, процент лиц, состоящих в браке и более высокий процент никогда не вступавших в брак.

Высокий возраст при вступлении в первый брак являлся в Швеции традиционным. Хотя в XIX в. закон устанавливал минимальный брачный возраст — 15 лет, а с конца века — 17 лет, реальный возраст вступления в брак был гораздо выше.^{100}

В настоящий период по существующему в стране законодательству в брак могут вступать лица мужского пола начиная с 21 года и женского начиная с 18 лет.^{101} Несколько изменился и реальный возраст вступления в брак (в сторону его снижения). Тем не менее по сравнению со многими западноевропейскими странами он по-прежнему высок.^{102}

Для социальной картины перенаселенной аграрной страны (с 1830 по 1890 г. население Швеции увеличилось на 65 %) была характерна сложная семья, состоящая из нескольких поколений и обеспечивающая себя всем необходимым. В таких условиях женских труд играл важную роль, поскольку женщины были производителями продуктов, одежды и других предметов первой необходимости. Законодательство 30-х годов XVIII в. (закон от 1734 г.) официально ставило как замужнюю, так и незамужнюю женщину, в полную зависимость от мужчины.^{103}

Каждой женщине следовало иметь опекуна, которым до замужества в большинстве случаев являлся ее отец, а после замужества — муж. Женщина имела право заключать брачный контракт с будущим супругом. Однако этот контракт должен был быть одобрен ее опекуном. Окончательно система опекунства мужчины над женщиной была ликвидирована лишь в 1921 г.^{104} Единственной категорией женщин, которые могли распоряжаться собственностью, были вдовы.

Таким образом, главой семьи, собственником всей недвижимости и земли считался отец. В прошлом в Швеции существовала форма наследования, по которой после смерти отца имущество переходило к старшему сыну, а остальные сыновья получали свою долю скотом и деньгами, а иногда только небольшую денежную компенсацию. На дочерей право наследования имущества не распространялось, их обеспечивали лишь приданым. В наше время все дети имеют одинаковое право на наследство.

Часто во избежание конфликтов разделы наследства происходили при жизни родителей сразу же после женитьбы старшего сына с согласия отца. Отец и сын заключали письменный контракт, в котором первый оговаривал все до мельчайших подробностей — права на долю имущества, оставленную за собой, обязанности сына по отношению к родителям, младшим братьям и сестрам. После заключения такого контракта родители, как правило, поселялись в отдельном строении и получали материальное обеспечение от старшего сына, который считался хозяином. В зависимое положение попадали младшие братья и сестры, которые вынуждены были искать заработок на стороне или оставаться в хозяйстве брата на положении работников.^{105} Если же наследницей и главой семьи становилась избранная отцом дочь, то она наследовала лишь половину того, что получали мужчины. Только в 1845 г. женщинам было предоставлено равное право на наследство. Взаимоотношения мужа и жены, их роль в хозяйстве и в семье также в значительной мере определялись их отношением к собственности на землю и недвижимое имущество.

Положение невестки в семье мужа зависело от того, кто стоял во главе хозяйства: если свекор, то она, как и ее муж, должна была во всем исполнять волю родителей мужа. Если в наследование имущества вступал муж, положение женщины в семье менялось: она становилась хозяйкой, а родители мужа попадали в зависимое положение, которое все более усугублялось с наступлением старости. В случае смерти мужа бездетная невестка теряла свои права и вновь попадала в зависимость от его родственников, которые нередко даже выгоняли ее из усадьбы. Единственной собственностью ее считалось только приданое. Если у вдовы оставались дети, то она продолжала жить в доме и считалась хозяйкой до их совершеннолетия.

Родственники покойного мужа относились очень неодобрительно к тому, что вдова выходила замуж за постороннего семье человека, и поэтому спешили женить на ней кого-либо из ближайших родственников, чаще — другого сына. Если женщина все же выходила замуж за чужого человека и у нее рождались от него дети, то эта новая семья имела право пользоваться землей и имуществом умершего первого мужа только временно — до достижения совершеннолетия старшим сыном от первого брака.^{106} Далее все зависело от его воли. Известны случаи, когда матери, отчиму и их детям приходилось покидать усадьбу, где вступал в свои права новый молодой хозяин; или же им выделялся маленький клочок земли на сенокосе, где они ставили себе домик. Дети от второго брака не пользовались никакими правами на имущество их сводного брата.

Положение зятя, который поселился в доме тестя, где дочь должна была наследовать усадьбу, могло быть еще хуже, чем положение невестки. Зять не имел никаких прав на землю и вынужден был постоянно терпеть упреки от родителей жены за то, что он принят в хозяйство. Единственным способом изменить зависимое бесправное положение в семье для зятя был выкуп у тестя земли и недвижимого имущества, которое тот предполагал передать впоследствии в наследство дочери. В этом случае, что бывало, впрочем, крайне редко, зять превращался в собственника усадьбы, главу семьи, уважаемого владельцами других усадеб.

В начале XX в. стала отчетливо проявляться тенденция поселять молодую семью в отдельном доме.

Выбор невесты (brud) и жениха (brudgum) в основном обусловливался имущественным положением сторон. Заключение брака между молодым человеком и девушкой означало прежде всего соединение двух различных «родов». Поэтому вступление в брак обсуждалось сначала родителями жениха и невесты, а затем родственниками. Родители нередко договаривались о будущем браке детей, когда те находились еще в младенческом возрасте или были несовершеннолетними. В XIX в. согласия молодых спрашивали в последнюю очередь. Если случалось, что сын богатого крестьянина женился на дочери безземельного, то об этом говорили все в округе. Так, Т. Норлинд в своей работе «Жизнь крестьян в Швеции»^{107} рассказывает историю любви юноши из обеспеченной семьи арендаторов и девушки из бедной иолубатрацкой семьи. Родители юноши категорически возражали против этого неравного брака. Но любовь оказалась сильнее, и юноша вопреки воле родителей женился и ушел из дома. Состарившиеся родители просили сына вернуться в отчий дом, но невестку так и не признали.

В этой же книге описана другая печальная история, когда молодые, любящие друг друга люди не смогли соединиться в браке, так как по требованию родителей юноша должен был жениться на вдове своего брата; в противном случае — он лишился бы права на наследство.^{108}

Среди беднейших слоев крестьянства был высок процент несемейных.

Что касается возможностей выбора брачного партнера, то они ограничивались рамками определенной территории. Например, в районе Эркельюнга, провинция Сконе, с 1722 по 1921 г., т. е. почти за 200 лет, 86 % браков было заключено между молодыми людьми из одной и той же деревни, а вне данного церковного прихода только 14 %.^{109} В течение XVIII в. в районе Эркельюнга лишь однажды был заключен брак между молодыми людьми из разных церковных приходов, что было весьма необычным для тех мест.^{110} Это свидетельствует о существовании локальной эндогамии.

Добрачные знакомства молодежи часто происходили на годовых праздниках. В летнее время после работы по субботам или по воскресеньям устраивались танцы (считалось нескромным, если молодые люди разговаривали между собой в будни). После танцев молодой человек мог проводить девушку домой, объясниться ей в любви. В XIX — начале XX в. во многих областях Швеции (Упланд, Даларна, Вестманланд и др.) существовал обычай, когда парень, проводив любимую девушку, оставался у нее на ночь. Такие ночные встречи считались самым обычным явлением. Молодой мужчина должен был брать на себя всю ответственность за судьбу девушки.

Добрачные супружеские отношения и как следствие их большое число внебрачных детей были издавна широко распространены в Швеции. Еще в XIX в. она занимала одно из первых мест в мире по проценту детей, рожденных вне брака. Сельские общины и родители терпимо относились к добрачным супружеским связям молодежи, в частности к внебрачным, а точнее к добрачным детям; позднее их родители вступали в брак и этим легализировали положение детей. Очень часто в деревнях крестьянские девушки не выходили замуж до тех пор, пока они не рожали или не беременели. Это считалось прочным доказательством того, что в предстоящем браке будут дети.^{111}

Шведские крестьяне с давних пор всячески противились разделу своих участков земли и поэтому охотно одобряли неоформленные союзы своих сыновей с молодыми крестьянками. Оформление браком уже имевшихся связей и ожидавшихся детей было более распространено в сельской местности. Сельские девушки были уверены в том, что такой брачный союз рано или поздно будет заключен. В городах развивалась противоположная тенденция, и оформление браком происходило очень редко. В современной Швеции, так же как и в других Скандинавских странах, внебрачные связи — явление не менее распространенное и повсеместно признанное.

В Швеции существовал добрачный обычай, называемый «ночь сватовства» (nattfrierna) или «кровать товарищества» (sängkamratskap). По субботам и воскресеньям ночью юноши приходили к девушкам в летнюю жилую комнату (обычно клеть или амбар на втором этаже), где они оставались на ночь.^{112} Такое «ночное сватовство» в старину было известно у всех социальных групп и сохранялось вплоть до конца XIX в. в крестьянской среде, особенно в северных областях Швеции. В местностях, где «ночи сватовства» были менее распространены или рано исчезли, молодой человек иначе выражал любовь и расположение к девушке. Чаще всего он делал много полезных и необходимых в хозяйстве подарков: формы для тортов, ложки и другие деревянные предметы домашнего обихода, которые были изящно вырезаны руками шведских крестьян. Эти подарки передавались через доверенного человека, чаще всего через пожилую женщину — сваху. Если девушка принимала подарки, то юноша мог надеяться на взаимность, а если она посылала их обратно, это означало отказ.

Если парень не нравился девушке, она вытаптывала тропинку под своим окном, чтобы ввести молодого человека в заблуждение и показать, что ее нет дома. В таком случае парень, стуча в окно, безрезультатно ходил вокруг дома девушки. Если парень нравился девушке, он посещал ее по субботам и воскресеньям, иногда даже в течение нескольких лет. И родители, как правило, не возражали, считая поспешное заключение брака неприличным.

В раннее средневековье вступление в брак зачастую сопровождалось похищением невест. Скандинавские воины считали унизительным быть галантными и покорными, а также ухаживать за девушками. Они предпочитали дождаться, пока их избранница соберется замуж за другого мужчину, и во время свадебного пира похитить ее. Затем в окружении самых сильных друзей, вооруженных копьями с прикрепленными к ним горящими факелами (масса таких копий до сих пор хранится в древней церкви Хюсабю на острове Готланд), новоявленный жених с девушкой отправлялся в свой дом, где в ту же ночь устраивался пир.^{113}

Подготовка к свадьбе (bröllop) включала в себя целый комплекс многочисленных обычаев и обрядов.

В предсвадебный цикл входили обычаи и обряды, связанные со сватовством, помолвкой, обручением, оглашением в церкви, подготовкой к проведению свадьбы, приглашением на свадьбу, прощанием жениха и невесты со своими друзьями.

Важными фигурами в проведении сватовства (frieri, friarfärd) были сват (förespråkare) и сваха (förespråkerska). Последняя, как указывалось выше, часто была посредницей в знакомстве молодых людей, передавала девушке подарки от юноши. Иногда сваха, в роли которой часто выступала пожилая женщина, приходила в усадьбу, где жила заинтересовавшая парня девушка, вела разговоры на разные темы, а потом переходила к делу, расспрашивала о девушке и узнавала, где ее можно увидеть. Нередко этим местом являлась церковь. Именно там во время воскресной службы молодой человек мог наблюдать за будущей невестой. Если девушка нравилась юноше, происходило сватовство. В роли свата мог выступать и мужчина, чаще всего близкий родственник жениха, который полностью брал сватовство в свои руки. Он обращался сначала к девушке, затем к ее родителям. Если последние были согласны, сват искал подходящего случая, чтобы молодые люди оказались вместе. Родители, в свою очередь, также встречались, знакомились, затем матери приходили в гости друг к другу.

Отсутствие ответного посещения означало отказ. Разговор о детях заводили не раньше третьей встречи.

В церемонию сватовства входили и смотрины, когда юноша посещал дом девушки и знакомился с ее родней. В ответ родители девушки посещали дом юноши. Во время этих взаимных визитов обе стороны договаривались о подарках, об обмене дарами и о приданом. Тогда же выяснялся вопрос о размерах земельных участков и других угодий, а также назначалась дата обручения, или помолвки (förlovning).

В конце XIX — начале XX в. обручение происходило в доме невесты в присутствии приглашенных близких родных и друзей. Жених вместе со сватом приезжал в дом невесты в окружении родни. В северных областях Швеции он являлся обычно с отцом, а на юге — в сопровождении 10–12 родственников. Нередко приглашали и священника. По принятому в стране обычаю, в доме невесты все должно было выглядеть буднично, каждый занимался своим делом. Родственники девушки делали вид, что они ничего не знают. Речь держал посредник, который от имени жениха и его родни просил согласия на сватовство. Договорившись, звали жениха и невесту. Последняя по обычаю долго не выходила из своей комнаты. После этого переходили к самому обручению.

Священник или посредник произносил речь, сначала обращаясь к невесте и ее родителям, а затем к жениху и его родителям, выяснял, нет ли каких-нибудь возражений против намечающегося брака. Молодой человек в присутствии свидетелей платил установленный выкуп (brudköpssumman) отцу невесты или ее опекуну. Это проходило как торжественный акт, который назывался обручением, скрепленным рукопожатием (handfästning). Молодые обменивались кольцами и брали друг друга за руки, что символизировало вечную верность. После этого родственники обрученных друг за другом возлагали свои руки поверх рук жениха и невесты. А священник в это время стоял с поднятой рукой над обрученными и благословлял их. Затем все присутствующие подходили и поздравляли молодых.

Жених преподносил невесте подарки, среди которых обязательно был псалтырь с золотым тиснением на переплете в виде сердца и несколькими изречениями из Библии, подобранными к данному случаю, а также украшения и некоторые предметы домашнего обихода. Так, в области Веренд (Южная Швеция) жених дарил невесте псалтырь, серебряные цепочку, пояс, ложку, ручка которой была украшена короной, обувь на высоких каблуках и многое другое.^{114} Очень часто в числе подарков были шкатулка с ценностями для украшения одежды, материал на платье, а в Северной Швеции невесте чаще всего дарили лен.

Невеста со своими родственниками наносила ответный визит жениху и одаривала его и родню. Молодой человек, как правило, получал от суженой вышитую рубаху, шерстяные носки, уздечку для коня.

После взаимных посещений и обмена подарками в один из вечеров у невесты устраивали пир, который рассматривался как предварительная свадьба. Здесь так же, как и при обручении, присутствовал священник, который читал псалмы за столом. Гости пили за счастье обрученных, за их верность друг другу, благословляли их. Молодежь танцевала. Зачастую жених приходил на этот пир позже других гостей в сопровождении музыканта.

После ухода приглашенных жених оставался у невесты на ночь. В более отдаленное время гости провожали молодых к супружескому ложу и оставались веселиться до утра. Теперь жених мог свободно приходить ночевать к невесте каждое воскресенье в течение всего периода, который отделял обручение от свадьбы. Он продолжался до одного-полутора лет (иногда, в виде исключения — меньше). Со временем этот период удлинился и нередко составлял несколько лет. В наши дни он также высок по сравнению с другими странами. Помолвка должна была завершиться свадьбой, но она могла быть и расторгнута по обоюдному согласию. Совместного постоянного места жительства обрученные, как правило, не имели.

Венчание происходило в церкви или в доме родителей невесты, а иногда и в доме священника.

Подготовка к свадьбе начиналась за несколько месяцев до ее проведения. Народное поверье гласило, что, «когда готовится свадьба, мужчина не должен никому угрожать ни оружием, ни палкой, так как тогда может подняться шум среди будущих гостей».^{115}

На свадьбу приглашались все родственники вплоть до третьего колена. Даже у бедных крестьян в дни свадьбы собиралось очень много людей. Учитывая значительное число гостей и тот факт, что праздник длился несколько дней (почти целую неделю), хозяевам приходилось изрядно потрудиться, чтобы приготовить большой запас продуктов и напитков. Выручал хозяев распространенный в XIX в. обычай, называемый «угощение» (förning от шведского слова föra — принести). Он заключался в том, что главы приглашенных семейств посылали хозяевам различные продукты, среди которых обязательно присутствовали сыр, хлебы. «В старину было принято, чтобы гости приносили еду с собой на свадьбу, а искусный повар готовил ее».^{116}

В XIX в. существовал также обычай хождения жениха с товарищами, а невесты с подругами по деревне перед свадьбой для сбора продуктов или вещей для будущего хозяйства. Жених чаще всего просил семена для посева, а невеста — лен, коноплю, шерсть, ткань, посуду и продукты. Обычай «хождения за помощью» сохранился в менее состоятельных деревнях дольше, чем в зажиточных.

В XVIII–XIX вв. в сельскохозяйственных районах Швеции свадьбы праздновали осенью и зимой после уборки урожая и убоя скота, главным образом в период между рождеством и Новым годом. Со временем свадьбы устраивали и в другие месяцы, очень часто в дни общенародных праздников.

«Оглашение имен вступавших в брак в церкви, которое со времен средневековья всегда предшествовало свадебной церемонии, проходило в XIX в. в новолуние. Это считалось гарантией того, что в семье обязательно будут дети».^{117} С годами от этого обычая отказались.

Надев платье, сшитое из подаренной женихом ткани, и украсив себя украшениями, преподнесенными им же, невеста должна была показаться в церкви за 8 дней до свадьбы или в ближайший праздник.

Число венчаний в церкви в воскресные дни уменьшилось ввиду проведения этого обряда на дому. В 70-е годы XIX в. свадьбы в Южной Швеции принято было устраивать по пятницам, в начале XX в. — по субботам, а в 60-е годы того же столетия — по воскресеньям.^{118} Крестьяне следили за тем, чтобы день свадьбы не совпал с постом. Принятые для свадеб дни были различными в тех или иных областях. В богатых крестьянских семьях праздник обычно продолжался три дня, в менее состоятельных свадебное торжество ограничивалось одним днем.

За несколько дней до свадьбы дом родителей невесты украшали цветами и гирляндами из еловых веток. Перед ним сооружалась триумфальная арка, также украшенная цветами и зеленью, еловыми гирляндами. По обеим сторонам дома ставили так называемые невестины елочки — молодые деревца, которые почти все были очищены от ветвей и коры так, чтобы они представляли нечто вроде короны. Вечером накануне свадьбы жена священника или другая женщина из духовного сословия приходила в дом невесты взглянуть на свадебный наряд и одобрить его. В тот же вечер, ложась спать, невеста, если она хотела быстро зачать сына, укладывала на ночь в кровать маленького мальчика. Если же невеста не хотела этого, она должна была проследить, чтобы никто не уложил ребенка в ее постель.^{119}

Утром в день свадьбы женщина, которая одобрила свадебный наряд невесты, одевала ее. Священник принимал участие в переодевании жениха. Большую роль на свадьбе играли подруги невесты и друзья жениха.

В день свадьбы священник, сват и друзья жениха приезжали в его дом. Лошадь жениха украшали цветами. Нарядно одетый молодожен с букетиком цветов в петлице кафтана (было также принято пришивать к одежде веточку сильно пахнущих растений, например чабрец)^{120} выходил из дома и все мужчины верхом отправлялись в дом невесты. Впереди ехал сват в сопровождении музыкантов, за ними жених с друзьями, вооруженными ружьями. Их шляпы были украшены длинными лентами, на шее у каждого были повязаны платки, концы которых развевались по ветру. Позади ехала повозка, нагруженная провизией. На пути «свадебного поезда» (bröllopståg) были поставлены триумфальные арки, красиво украшенные цветами, гирляндами и лентами. Проезжая через них, друзья жениха кричали «ура», стреляли из ружей, угощали встречавшихся по дороге людей.

Прибыв к дому невесты, они также въезжали во двор через украшенную арку. Друзья жениха обращались к хозяину с просьбой оказать гостеприимство одному воину, остановившемуся неподалеку со своей свитой. Хозяин приглашал молодых людей в дом и подавал каждому вина. После этого жених и его друзья с веселыми криками под музыку объезжали вокруг «невестиных елочек», стреляя в воздух.

Невеста встречала жениха и его друзей в праздничном, пышном наряде. До середины XIX в. он состоял из синей юбки, красного корсажа, кофты с широкими полотняными рукавами, красного фартука, пояса, вышитого золотом или отделанного золотым кружевом, красных чулок. На шее невесты было несколько ниток жемчуга. Во второй половине XIX в. во многих провинциях подвенечным нарядом невесты стало черное шелковое платье, иногда украшенное цветными лентами, искусственными цветами и серебром.

Белое свадебное платье появилось в Швеции только в начале XX в. Так, например, в области Эркельюига (Сконе) впервые белое подвенечное платье было надето в 1906 г., и лишь через 10 лет оно стало там общепринятым.^{121} Обязательным для всех областей страны был головной убор невесты: венок из мирты (Южная Швеция) или корона из цветной бумаги, украшенная блестками, которая надевалась поверх венка из полевых роз или зелени мирты. Со временем общепринятой стала серебряная корона, принадлежавшая церкви и выдаваемая невесте (как богатой, так и бедной). Она не расставалась с ней не только во время венчания, но и в течение всего свадебного дня. Это было нелегко для девушки, так как корона была весьма тяжелой.^{122} Она была важным атрибутом традиционного женского свадебного костюма и осталась таковым почти до наших дней.

Из дома невесты свадебный поезд отправлялся в церковь. Невеста ехала верхом в окружении музыкантов и друзей жениха. В Южной Швеции, когда свадебный поезд отбывал в церковь, священник, жених и свита верхом делали три круга по двору, а невеста должна была плакать.

По дороге к церкви свадебный поезд сопровождали музыканты, всадники кричали и стреляли в воздух. Под звон церковных колоколов и звуки музыки священник с женихом, а затем невеста с женой священника и друзья входили в церковь. Друзья держали над молодыми балдахин из шалей. Брачующиеся приближались к алтарю и преклоняли колени. В Швеции существовало поверие, что если правая нога невесты находится впереди ноги жениха, когда они стоят у алтаря, то она будет задавать тон в будущих семейных отношениях.^{123} По окончании церемонии священник благословлял новобрачных, и все выходили из церкви почти в том же порядке, как вошли: музыканты шли впереди, наигрывая веселый мотив, за ними молодые и, наконец, все остальные.

В области Веренд (Южная Швеция) было принято, чтобы невеста, выйдя из церкви, раздавала еду беднякам из принесенного заранее узелка.

Если венчание совершалось в доме невесты, то комнату, в которой оно происходило, завешивали белым холстом, а над тем местом, где должны были стоять молодые, сооружали балдахин из шалей. В ту минуту, когда жених и невеста занимали это место и перед ними вставал священник, раскрывалась дверь и девушки под звуки музыки вносили в комнату свадебную подушку, украшенную цветами и лентами, клали ее на пол перед молодыми, и те преклоняли колени на нее.^{124}

Среди шведских крестьян существовало поверье, что новобрачные обладают способностью повышать плодовитость скота, поэтому по приезде из церкви домой молодая чета заходила в хлев, что должно было обеспечить хороший приплод телят. Молодая жена в полном свадебном наряде садилась доить корову. Это по народному поверью означало, что ее семья никогда не будет испытывать недостатка в молоке.^{125}

Затем начинался свадебный пир. За столом рассаживались с тщательным соблюдением рангов и в зависимости от степени родства с женихом и невестой. Считалось неприличным самому сесть за свадебный стол, и гости ждали, пока хозяева подведут их к тому месту, которое было предназначено для каждого из них. В большинстве случаев молодые сидели за общим столом, а в некоторых — за отдельным. Священник и самые богатые гости занимали наиболее почетные места.

Обед состоял из холодных закусок, жаркого, рисового пудинга, пирогов, кренделей, фруктового пюре и напитков. На свадьбу готовили особую кашу из белой муки на молоке с добавлением сахара, корицы, миндаля. Горячую кашу выливали в деревянную резную форму, а после того, как она остывала, — на большое оловянное блюдо и выносили гостям.

Прислуживали за столом дружки жениха. Во время пира гости поздравляли молодых, читали стихи, пели свадебные песни, давали им наставления. Вот одно из них: «Все браки начинаются как ясное утро, но вскоре многие из них тают как снежный ком. Все это происходит потому, что молодые пренебрегли советом быть всегда приятными друг другу. Однако необходимо помнить, что нельзя расточать всю любовь сегодня, надо думать и о завтрашнем дне. Сохраните „запас топлива“ и для „холодной зимы“, которая бывает в семейной жизни. Не обманывайте друг друга ни в малом, ни в большом. Никогда не ленитесь и не живите праздной жизнью. Не бегайте из дома. Прислушивайтесь к своему сердцу. Собственное сердце имеет достоинство золота. Жена для мужа — семейная вера. Ее рукам он должен доверить дом и семью, доверить ключ от своего сердца и ключ от обеденной комнаты. Честь мужа и честь дома находятся под охраной жены, благополучие дома — в ее руках. Думай об этом, о жена! Молодой мужчина, вступающий в брак, будь верным мужем и хорошим отцом семейства. Поступай так, чтобы твоя жена уважала и любила тебя. Читай усердно Божье слово, которое проведет тебя через шторм и штиль и благополучно приведет тебя в гавань».^{126}

После обеда молодежь веселилась и танцевала как старинные, так и современные танцы. Веселое оживление вызывала игра в «похищение невесты». Мужчины похищали невесту к досаде подружек, которые должны были строго ее охранять. Им предстояло выкупать невесту. Среди этого веселья невеста, следуя народному поверью, пыталась обмануть своего молодого мужа, заставив его поднять оброненный ею нарочно носовой платок. Если ей это удавалось, то считалось, что она одержит полный «триумф», и муж будет «гнуть спину перед ней всю свою жизнь».^{127}

Этот момент, так же как и другие свадебные поверья, рассматривался в народе не как чары, оказывающие существенный эффект на распределение ролей в домашнем хозяйства, а как своего рода психологические моменты, влияющие на формирование взаимоотношений мужа и жены в дальнейшем.

Пока молодежь веселилась и танцевала, пожилые люди обсуждали свои дела; мужчины курили трубки, вспоминая молодость.

В средние века во время свадебного пира последним тостом был тост во славу оружия. После этого тоста мужчины поднимались с мест и получали из рук хозяина свое оружие, которое они ему отдавали, приходя в дом на свадьбу.

Во многих областях Швеции существовал обычай «вытанцовывать корону с головы новобрачной». Подруги невесты завязывали молодой жене глаза, и она начинала танцевать в центре хоровода, образованного ими. Через некоторое время она снимала корону с головы и наудачу надевала ее на голову одной из подруг. Считалось, что та из подруг, которая оказывалась с короной на голове, должна была раньше остальных выйти замуж. В свою очередь, ей тоже завязывали глаза, и она, танцуя, надевала корону на следующую девушку. После этого девушки приподнимали новобрачную, и она провозглашала тост за счастье своих подружек и желала им обязательно выйти замуж.

Затем девушки снова вставали в хоровод вокруг новобрачной, а замужние женщины тем временем образовывали свой хоровод и старались проникнуть к девушкам и вытащить из их круга новобрачную. Девушки всячески пытались препятствовать этому и не выпустить новобрачную из своего хоровода. И все же через некоторое время замужним женщинам удавалось отнять молодую. В этой своего рода борьбе замужних и незамужних побеждали замужние, которые снимали с невесты корону, украшения с шеи, развязывали фартук и включали девушку в свой хоровод. Затем они уводили молодую в другую комнату, куда за ними следовали все гости с зажженными свечами.

В это же время новобрачный прощался со своими холостыми товарищами, которые также окружали его. Женатые мужчины насильно отнимали новобрачного, причем между обеими сторонами происходила энергичная борьба, которая оставляла о себе память на лицах участников.

В некоторых областях Швеции вечером после свадебного пира местные жители собирались у дома, чтобы поздравить новобрачных, которые появлялись на крыльце или в одном из окон. А на следующий день утром устраивался свадебный завтрак, на котором угощали тех, кто не был на свадьбе.

В наше время свадьбу празднуют чаще всего сначала в доме родителей жениха, затем у родителей невесты, а потом молодые перевозят свои вещи на повозках в предоставленный им дом в сопровождении музыки, песен и танцев. Эта поездка обычно называется «длинный танец» — ленгдансен (längdansen). По дороге необходимо преодолеть ряд препятствий под общее веселье. Свадьба завершается пиром в доме молодых супругов.

Хотя среди шведов в настоящее время истинно верующих мало, все они, будь то жители городские или сельские, венчаются в церкви, выполняя таким образом свой долг. По сравнению с другими западноевропейскими странами в стране традиционно высок процент церковных браков (свыше 90 %).^{128}

Сегодня свадьба празднуется гораздо скромнее. Обычно на это торжество отводится один день. Сократилось число свадебных обычаев и обрядов. Одни исчезли, другие упростились. Молодежь обычно довольствуется в основном скромными свадьбами (или просто молодежными вечеринками) в кругу самых близких родных и друзей. Особенно характерно это явление для городской среды.

Традиция выделения молодой семьи в отдельное хозяйство сохраняется до сих пор. Экономическая функция семьи по сравнению с прошлым резко сократилась, на смену сложной семье пришла простая. Представители других поколений — дедушка, бабушка и др. — в семьях практически отсутствуют. Большинство шведских семей состоит из родителей и несовершеннолетних детей.

Норвежцы, как и другие европейские народы, всегда относились к вступлению в брак и рождению детей как к основной цели жизни человека. В норвежской крестьянской среде холостой мужчина был объектом жалости и насмешек.^{129} Это нашло отражение во многих произведениях фольклора и народного искусства. Часто был невысок также и социальный статус неженатого человека в сельской общине.

Изучению брака и формам его заключения норвежские ученые традиционно уделяли недостаточно внимания; основными объектами их исследований являлись сельская община и материальная культура крестьянства. В связи с этим в норвежской этнографической литературе почти отсутствуют фундаментальные работы по браку и свадебным обрядам и обычаям у норвежцев. Имеющиеся в нашем распоряжении источники и литература не в полной мере освещают весь сложный комплекс проблем и вопросов, связанных с данной темой. Поэтому, к сожалению, многие интересные моменты, которые связаны с браком и формами его заключения у норвежцев, остались за рамками данной работы.

Норвежские крестьяне смотрели на брак с практической точки зрения, и прежде всего как на хозяйственную необходимость. По существовавшему в XVIII–XIX вв. в Норвегии праву наследования все хозяйство передавалось от отца старшему сыну, а если в семье были только дочери, то старшей из них.

Сын вступал в наследство сразу же после свадьбы, иногда передача двора и хозяйства происходила во время свадебной церемонии. Общинники-мужчины подбрасывали наследника вверх с криком: «Мы поднимаем тебя до уровня хозяина двора!»^{130} При передаче собственности отец и сын заключали контракт, в котором подробнейшим образом оговаривались права и обязанности сторон, в частности вопросы о жилье для родителей, их доле в продуктах питания, положении остальных братьев и сестер, переходивших на попечение старшего брата вплоть до достижения ими совершеннолетия. Заключение подобных контрактов было характерно для всех Скандинавских стран.

Норвежский социолог Э. Сундт указывает, что многие молодые мужчины и женщины отдавали предпочтение браку с вдовами и вдовцами, считая их людьми, умудренными семейным и хозяйственным опытом.^{131} Так же как и в других Скандинавских странах, в Норвегии повторный брак был более распространен среди крестьян, чем среди горожан, что связывалось с существовавшими формами наследования земли и хозяйства.

В средние века норвежских девушек выдавали замуж довольно рано. В литературе описаны случаи, когда в 18 лет женщина была замужем во второй раз и имела ребенка от первого брака. Со временем средний брачный возраст для женщин в сельских местностях возрос до 19–20 лет, а в конце XIX — начале XX в. — до 25 лет. Высокий возраст вступающих в брак характерен для Норвегии вплоть до настоящего времени, что, очевидно, отчасти объясняет и низкую рождаемость.

В XIX в. в Норвегии были широко распространены добрачные связи. В крестьянской среде они не осуждались ни родителями, ни общиной. Очень часто молодые люди жили вместе в течение нескольких лет и имели одного или более детей до вступления в брак.^{132} Дети рассматривались как доказательство правильного выбора жены и хозяйки. Общее число внебрачных, точнее добрачных, детей в Норвегии в XIX в. было велико. Это отмечают многие исследователи. По данным социолога Э. Сундта, добрачных детей было больше в среде рабочего класса, чем в среде крестьянства.^{133}

Таким образом, по мнению норвежских исследователей, в стране существовали как бы две категории добрачных связей: первая — в городах, главным образом среди молодежи, вторая — в сельской местности, где эти связи имели долгую традицию.^{134}

Многие авторы отмечают в своих работах, что норвежцы всегда уважали и ценили в женщине прежде всего силу и самостоятельность. Женщинам приходилось упорно добиваться равноправного положения с мужчинами. Одним из достижений стало совместное обучение молодежи обоего пола в школах, средних учебных заведениях и университетах. В конце XIX в. лишь в отдаленных от столицы районах сохранились некоторые патриархальные обычаи, когда дочери не имели права садиться вместе со всеми за обеденный стол, а хозяйка дома располагалась на краю его.^{135} Но в основном норвежским девушкам, в том числе и крестьянкам, разрешалось наравне со своими братьями ходить в гости, свободно проводить время в кругу своих товарищей, путешествовать по стране. Многие исследователи указывают на такое пристрастие норвежской молодежи, как путешествия по родной стране.^{136} Получив то или иное образование, девушки продолжали жить с родителями, однако вели совершенно самостоятельный образ жизни, по своему усмотрению устраивались на работу и приобщались к какому-нибудь ремеслу.

Интересную характеристику норвежским женщинам дает в своей работе русская исследовательница Е. Н. Водовозова: «Нигде среди женщин не попадается так много энтузиасток, как в этой северной стране, есть не мало таких, которые всю жизнь отдают науке, искусству, обучению других, и раз они видят в этом осуществление своих идеалов, никакие лишения и бедствия не могут заставить их изменить свой образ жизни. Многие из них стремятся в настоящее время уничтожить в себе всякую тень женского кокетства, они объясняют это тем, что наряжаться для того, чтобы нравиться мужчинам, недостойно порядочным женщинам, и это может себе позволить только „гаремная затворница“. Норвежские женщины производят чрезвычайно приятное впечатление: они отличаются необыкновенною искренностью, безыскусственностью, независимостью и смелостью своих суждений».^{137}

По словам многих авторов конца XIX в., нравы в Норвегии были довольно свободные. Молодые люди могли открыто встречаться и проводить вместе время, путешествовать вдвоем, посещать друг друга. Свобода предоставлялась девушкам также и в выборе брачного партнера. Такое поведение молодежи никогда не подвергалось осуждению старших.^{138} Вместе с тем в средние века у женщин, запятнавших свою честь, остригали волосы, а девушка безукоризненного поведения носила длинные распущенные волосы.

Будучи деловыми по натуре, норвежцы в вопросах супружества, по мнению некоторых авторов, иногда допускали легкомыслие, вступив в брак без всяких средств к существованию, получив лишь на время выгодную работу. Подобные явления были особенно распространены в городах. Родители не заботились о приданом для своих дочерей, полагаясь на самостоятельность юноши и девушки.

В Норвегии, как и в других Скандинавских странах, было распространено так называемое «постельное товарищество» (sengkameratskap), когда в период ухаживания за девушкой юноша оставался у нее на ночь. Это явление не осуждалось ее родителями и считалось обычным делом.

В средневековье было принято обручать детей в малолетнем возрасте Расторгнуть помолвку, заключенную отцами, было невозможно. Но когда детям исполнялось 14 лет, а считалось, что в этом возрасте мальчики и девочки становятся взрослыми и разумными, они могли объявить приходскому пастору о том, что желают нарушить заключенную ранее брачную сделку. При этом они должны были дать клятву, что девушка осталась чиста и непорочна. В случае, если юноша и девушка не могли поклясться в этом, брачный сговор оставался в силе. Считалось, что молодые люди делом подтвердили свое согласие с уговором родителей. И если один из них, став старше, в нарушение брачного сговора сочетался браком с кем-либо другим (вынужденно или добровольно), это рассматривалось как блуд.^{139}

В старину в Норвегии довольно часто родители не устраивали торжественной помолвки детей. Отцу девушки было достаточно в сговоре с отцом юноши просто пообещать свою дочь, сказав, что он обещает ее такому-то парню, но не обручает их. При этом он добавлял, что будет считать себя свободным от данного обещания, если юноша, уехав учиться, не вернется в срок, или если нрав и характер его изменятся в худшую сторону.

Иногда помолвка происходила крайне упрощенно: молодым людям достаточно было подать друг другу руки в присутствии свидетелей, и с этого момента они считались обрученными.

Основной формой заключения брака в XIX — начале XX в. у норвежцев была свадьба, которая представляла собой целый комплекс обычаев и обрядов, связанных между собой. Собственно свадьбе (bryllup) предшествовало сватовство (frieri) и помолвка, или обручение (forlovelse).

В конце XIX — начале XX столетия одним из немаловажных условий сватовства у норвежцев считалось знакомство парня с девушкой, их обоюдное согласие вступить в брак. При этом молодые люди обменивались подарками, которые рассматривались как своего рода залог согласия сторон заключить брачный союз. Юноша зачастую дарил своей возлюбленной деревянные предметы домашнего обихода, красиво орнаментированные или вырезанные. Если подарки принимались обеими сторонами, то молодые люди начинали готовиться к собственно сватовству. Ведущая роль в нем принадлежала юноше, который, заручившись согласием девушки, обращался к своим родителям с просьбой посватать его и разрешить ему жениться. При этом молодому человеку необходимо было получить благословение на брак не только родителей, от которых он зависел экономически и юридически, но и других близких родственников. На расширенном семейном совете обсуждалась кандидатура избранницы, причем принимались в расчет как личные качества, так и экономическое положение ее родителей. В большинстве случаев крестьяне женили сыновей в своей деревне. Иногда, чтобы добиться согласия близких, юноше приходилось проявлять настойчивость и убеждать в правильности своего выбора. Случаи, когда родственники не принимали предложенную им кандидатуру невесты, были крайне редки.

Получение юношей благословения и согласия семьи и родни означало, что он, его семья и «род» берут на себя заботы и расходы по организации сватовства и свадьбы. В Норвегии в течение многих веков были сильны традиции помощи между общинниками при важных семейных событиях — свадьбе, рождении детей, смерти члена семьи.^{140} Особенно ярко они проявлялись в XIX — начале XX в., а позднее сохранились лишь в глухих горных районах Вестланна.^{141}

Собственно сватовство начиналось с того, что сын просил отца поехать посватать его. Мать в церемонии не участвовала. Вместе с отцом отправлялись и ближайшие родственники, 10 и более человек. Среди них были дядья жениха по отцовской линии (реже — по материнской), старшие братья жениха, уже женатые, иногда замужняя сестра, жена дяди или жена брата, а также кто-нибудь из богатых и авторитетных знакомых.^{142} Сватов могло быть и меньше. С числом их связывалось представление о знатности и зажиточности жениха: чем больше было сватов, тем богаче и родовитее жених.^{143} Обычно жених также принимал участие в сватовстве.

В назначенный день приглашенные сваты собирались в доме жениха. Отведав угощения и помолившись, они отправлялись в путь, взяв с собой подарки и деньги. Сватовство обставлялось торжественно и красиво. Сам жених (frier — сватающийся) должен был быть нарядно одет. Лошади и повозка, в которых ехали сваты, украшались колокольчиками, отпугивавшими, по народному поверью, злых духов. Зимой лошадей запрягали в сани; в некоторых районах сваты добирались до дома невесты на украшенных лодках, а если невеста жила неподалеку от жениха, то пешком. Звон колокольчиков, а также выстрелы из ружей оповещали всю деревню о предстоящем событии.

Известно, что в XIX в. переговоры обычно вели сваты, а жених при этом держался скромно и молчал. Как правило, отец жениха начинал разговор с прославления знатности своего рода и его состояния. После этого в разговор вступали сваты, представляя родителей жениха с самой лучшей стороны, а также расхваливая их дом, хозяйство, земельные угодья, скот, их сноровку в работе. Рассказывая обо всем этом, они старались убедить родителей невесты дать согласие на брак. Затем сваты переходили к восхвалению личных качеств самого жениха: его внешности, характера, хозяйственности и деловитости.

С начала XX в. в некоторых областях Норвегии жених принимал более активное участие в переговорах с родителями невесты, выступая официальным представителем своей семьи.

После окончания разговора звали девушку, которая все это время где-нибудь пряталась, и спрашивали о ее решении. Сватовство предусматривало и угощение. И так как вся деревня, оповещенная звоном колокольчиков, знала о том, что происходит в доме девушки, молодежь спешила туда: в доме и во дворе начинались веселье, игры и танцы.

Во время сватовства обе стороны оговаривали важные вопросы, касающиеся невестиного приданого (heimafylgia), а также суммы денег, которую должна была выплатить сторона жениха. Практически она соответствовала стоимости невестиного приданого.^{144}

В заключение стороны договаривались об обручении (forlovelse), которое окончательно подтверждало согласие сторон на брак. Иногда обручение даже заменяло церковное венчание и свадьбу; в XIX в. оно проводилось пастором в домашней обстановке в присутствии главы рода и многих свидетелей. После исполнения обряда устраивали пир (festaröl). Вслед за обручением нередко начиналась супружеская жизнь, однако бывали случаи, когда договор о браке нарушался. В связи с этим родственники обеих сторон были заинтересованы в получении более твердых гарантий.^{145} Это мог быть официальный обмен подарками (festarfe) между сторонами жениха и невесты. В качестве подарка-гарантии часто фигурировали деньги, иногда скот, которые давали родственники жениха, а родня невесты дарила какие-нибудь предметы домашнего обихода собственного производства. Подарки, преподнесенные женихом или его родственниками невесте, считались ее личной собственностью и в случае разлада оставались у девушки.

При обручении родители невесты (forlovede — обрученная) одаривали родственников жениха, а также сватов подарками.^{146} Как правило, это были полотенца, рубахи, платки, пояса, обязательно носки и варежки. В некоторых местностях жениху (forlovede — обрученный) дарили какое-нибудь домашнее животное, например кошку или собаку. После этого назначался день свадьбы. Период от обручения до свадьбы, если таковую устраивали, был небольшим, но очень хлопотным.

Самым подходящим временем для свадеб считались осень и зима, часто их назначали на рождество, праздник середины зимы, дни св. Мартина и св. Анны.^{147}

Подготовка к свадьбе сводилась к приготовлению подарков, наряда и приданого для невесты, уборке помещений, приготовлению пирогов и прочей снеди. Большую роль в подготовке играла община. Все взрослые общинники помогали в организации свадебного торжества. Они приносили, в частности, припасы для свадебного пира. Каждый считал своим долгом помощь хозяину, у которого устраивалась свадьба, так как одному хозяйству было трудно обеспечить угощением всех гостей, которых собиралось зачастую по 200–300 человек.^{148}

В ряде областей Норвегии с давних времен существовал обычай, по которому невеста (brud — на свадьбе) на своей свадьбе раздавала дружкам жениха, своим подругам, всем близким родственникам, музыканту красиво орнаментированные вязаные шерстяные носки и рукавицы. Приготовить эти подарки ей помогали ее незамужние и замужние подруги.

Свадебное торжество продолжалось от двух-трех дней до недели, в зависимости от состоятельности хозяев. Каждый день имел свое название и свое особое содержание.^{149}

В центральных областях Норвегии свадебное торжество обычно продолжалось пять дней. В первый день собирались на вечеринку по отдельности: жених с друзьями в своем доме, а невеста — с подругами — у себя. На другой день все гости веселились в доме жениха. В третий день праздник продолжался у жениха, здесь же проходил и сбор подарков с гостей. Четвертый день проводили сравнительно спокойно, молодые отдыхали, гости начинали готовиться к отъезду. В последний, пятый, день оставшиеся гости угощались перед дорогой и разъезжались по домам.^{150}

В южных областях страны свадьба чаще всего ограничивалась тремя днями, а начиналась в четверг или пятницу. В первый день устраивалось самое главное, общее, пиршество, на второй день продолжалось веселье и сбор подарков, а на третий гости разъезжались.^{151}

В назначенный для свадьбы день к невесте приходила ее замужняя сестра и помогала ей одеться. Это происходило в самой большой комнате перед зеркалом, куда вносился старый сундук, в котором лежали семейные украшения для невесты: ремешок для короны, кружевной воротник, брошь, кольца. Открывала этот сундук бабушка, у которой хранился ключ от него. За несколько дней до свадьбы бабушка и младшая сестра чистили и полировали семейные драгоценности до такой степени, что они начинали сверкать. Довольно массивные украшения были сделаны из серебра. По ходу дела бабушка рассказывала своей внучке-невесте о том, кто из членов семьи надевал их раньше.^{152}

На голову невесты одевали корону. Девушка чувствовала себя в день свадьбы чрезвычайно неудобно под ее тяжестью, а ведь корону приходилось носить весь день. Массивная, она была сделана из чистого серебра, вызолочена и сплошь украшена разными деталями: медалями, бабочками, пчелками и разными привесками. Длинные волосы невесты подбирали сеткой. (Замужние женщины прикалывали к ее волосам белый платок, концы которого прикрепляли к талии.) Талию обхватывал пояс из массивного серебра с большой пряжкой впереди. Поверх передника из пестрой материи висели три ленты. Руки невесты иногда прятали в муфту, которая была сделана из шерсти домашнего прядения.^{153}

В отличие от многих народов, избегавших наряжать невесту в зеленое платье и давать в приданое зеленую одежду, у норвежцев этот цвет не ассоциировался со злым духом и, следовательно, не считался несчастливым.^{154}

Нарядно одетый жених ждал у себя дома свою свиту. В нее входили его женатые братья, дядья с женами, музыкант и друзья. Перед отъездом в церковь их угощали. И свадебным поездом и свадебным пиром руководил один и тот же человек. Норвежцы называют его брудесвен (brudesvenn), что буквально означает «невестин парень».^{155} В окружении свиты жених приезжал за своей суженой. Свадебный поезд (brudetog) был очень красочным: на лошадях нарядная упряжь, дуга обвязана лентами, бумажными цветами. Поездка сопровождалась ружейными выстрелами, веселыми криками. Первым в свите ехал музыкант, за ним жених со своим ближайшим другом, далее остальные гости. С собой обычно везли подарки и гостинцы для невесты, ее родни и подружек.

Иногда свадебный поезд жениха встречал по дороге поезд невесты, в который входили ее замужние сестры, тетки с мужьями, незамужние подружки. В этом случае они все вместе отправлялись в церковь. В XIX в. жених и невеста иногда приезжали в церковь в сопровождении родственников и друзей по отдельности.

После венчания в церкви молодые в окружении свиты приезжали в дом, где им предстояло жить; чаще всего это был дом жениха.^{156} Их встречали родственники и гости. Для встречи новобрачных (brudepar) было принято расстилать на крыльце и в сенях новый холст или сукно. По этой дорожке молодые входили в дом. Новобрачных по обычаю осыпали ячменем или рожью. Часто это делала мать жениха. Пока они поднимались по лестнице, она бросала в них зерно и произносила слова с пожеланием счастья.

Обрядовое осыпание новобрачных зерном, как и у многих народов, носило характер магического действия, стимулирующего плодородие и вообще богатство и счастье в браке. Обычно невеста ловила зерно. Считалось, что чем больше она их поймает, тем больше будет в доме счастья. Невеста сразу же преподносила подарок матери жениха.

В некоторых областях после прибытия новобрачных устраивали игру в «выкуп» невесты или жениха и невесты (brudgom — во время свадьбы). Выкуп за невесту представлял иногда кусок гранита или мха, привезенный из отдаленных мест.^{157} В литературе описан случай, когда на одной из свадеб жених с невестой были запряжены в упряжь, и родне следовало их выкупить. Родня жениха выкупала невесту, а родня невесты — жениха.^{158}

Так же, как и в Швеции, новобрачные в Норвегии по приезде в дом заходили в хлев, что, по народному поверью, должно было обеспечить высокий удой молока. Затем присутствующие входили в дом, рассаживались в соответствии с принятым порядком: жених со своими родственниками и друзьями садился слева от невесты, а невестина родня и подруги — справа от нее.

За почетным столом сидели пастор и наиболее уважаемые гости, за другими — гости в зависимости от их родственных отношений с семьями новобрачных и от социального статуса. Отдельный стол накрывали для подростков. Около двери стоял так называемый низший стол, за которым сидели наиболее простые и бедные гости.

На праздничном столе было много разнообразных пирогов, печенья, миндальный свадебный торт, состоявший из колец, украшенных и скрепленных глазурью. На стол подавали также блюда из вареного и копченого мяса, колбасы, рыбные закуски. Из напитков — водку, пиво собственного изготовления, различные ягодные напитки. В средние века в сельской местности на свадьбах пили хмельной напиток из меда (met).

Важным лицом на свадьбе являлся тамада. Он следил за ходом пиршества: провозглашал тосты, пел, развлекал гостей.^{159} Другим ответственным лицом считался виночерпий, на больших свадьбах их было даже несколько. В обязанности виночерпия входило приготовление хорошего пива, раздача его, а также вина и водки во время пира. Он внимательно следил за тем, чтобы у гостей были наполнены бокалы и кружки. Еще один человек следил за тем, чтобы у гостей не пустовали тарелки.

Говоря о свадебном пире, следует обратить внимание на значение так называемой невестиной каши (fløtegrøt, brudegröt), сваренной из пшеничных зерен на сливках. С древнейших времен она была обязательным угощением на норвежских свадьбах. Кульминационным моментом на свадебном пиру было угощение этой кашей. Она подавалась на стол после того, как невеста снимала свой пышный наряд и переодевалась в костюм замужней женщины, а на голову вместо короны надевала платок. Она присоединялась к гостям, съедала ложку каши, как бы подтверждая этим свое новое положение.

С кашей было связано много шуток и забав. В то время, когда котел с кашей передавали вдоль стола, а часто и под столом, он мог исчезнуть и оказаться даже где-нибудь в соседнем доме. В таком случае надо было найти кашу «за выкуп».

В некоторых местностях Норвегии на свадьбе большое значение придавалось сыру, в особенности так называемому сыру невесты (brudeosten). Его подавали в самом конце пира. Невеста обходила всех гостей за столом и отрезала каждому по кусочку. По тому, как он был отрезан, присутствующие судили об умении, ловкости, хозяйских способностях будущей жены.

Свадьба обязательно сопровождалась музыкой. Молодежь много танцевала как в самом доме, так и на дворе. Устраивались и всевозможные игры. Одной из них была игра-шутка, смысл которой заключался в том, что стул или обувь невесты переносили в другое место, как бы показывая этим, что невеста украдена.

Торжественным моментом на свадьбе было вручение новобрачным подарков; оно могло происходить в начале пира и в самом конце. В доме, где праздновалась свадьба, устанавливали особый стол и на него ставили большое деревянное блюдо, украшенное резьбой. Родственники молодых первыми подходили к этому столу и, высказав соответствующее пожелание, оставляли на блюде деньги. За ними следовали все гости. Дарили также зерно, шерсть, овчины, холст. Каждый из гостей, преподнесший подарок, получал чарку водки или вина; для этих гостей исполнялись песни и пляски.

По окончании пира гости расходились. Вслед за ними отправлялись по домам и родственники невесты. Гости, приехавшие издалека, начинали собираться в обратный путь еще до окончания свадебного застолья. На дорогу их снабжали продуктами, а также «невестиной кашей» для передачи родственникам, которые не смогли приехать на свадьбу.

Рис. 5. Жених и невеста (Фарерские острова)

Рис. 6. Жених и невеста (Англия)

Рассмотрев некоторые элементы свадебной обрядности норвежцев, можно отметить, что их обряды и обычаи, связанные со вступлением в брак, на протяжении веков видоизменялись как в целом, так и в региональных вариантах. С годами различные элементы свадебной обрядности упрощались, им начинали придавать не столь большое значение, как прежде, а некоторые совсем забывались. На характере свадьбы отражалось и экономическое положений семей, и своеобразие культурного развития той или иной области, нравственные и моральные устои общества и общинные традиции. Произошло перераспределение ролей при решении вопроса о заключении брака: влияние родителей в выборе брачного партнера с годами резко уменьшилось, а самостоятельность молодежи, наоборот, возросла, исчез целый ряд обрядов, считавшихся ранее обязательными.

Современная свадьба обходится без традиционной пышности, она гораздо скромнее обставлена, значительно менее многолюдна. Свадебные празднества проводятся в основном в кругу самых близких людей и длятся несколько часов. Подготовка не занимает так много времени, как раньше. Сама свадьба, особенно в городах, похожа на вечеринку, зачастую родители новобрачных после венчания в церкви устраивают обед, на котором присутствуют новобрачные, их родители и несколько друзей.

До 1983 г., когда в Дании вышло в свет первое обобщающее исследование датской крестьянской свадьбы в XIX в., тема брака датчан была почти не разработана в датской историографии. А источники в виде ответов на анкеты или воспоминаний очевидцев, составив внушительный архив «Собрания датских народных преданий» (Dansk Folkemindesamling), доступны автору лишь в части тех незначительных, одиночных публикаций, которые увидели свет в последние 40-летие. Несмотря на то что «Общество народных преданий Дании» (Foreningen Danmarks Folkeminder) издало с 1908 г. из упомянутого архива большой фактический материал о духовной, материальной культуре датчан, а также граммофонные пластинки и кассеты записей рассказов престарелых свидетелей о традициях прошлого, крестьянской свадьбе до сих пор были посвящены лишь некоторые разделы в книгах.^{160}

В 14-томном труде Т. Троельс-Лунда (1840–1921) «Повседневная жизнь на Севере Европы в XVI столетии» (1879–1901) два тома целиком посвящены различным сюжетам добрачных отношений и помолвке, подготовке к свадьбе и самой свадьбе.^{161}

Однако этот материал относится к XVI в. и может быть использован нами лишь отчасти — в поисках истоков традиций и исторического фона. Кроме того, датские критики предупреждают, что, хотя Т. Троельс-Лунд «обращает на себя внимание редкой способностью вживания в прошлое, все же он крайне субъективен».^{162}

Фундаментальная публикация X. Ф. Фейльберга «Датская крестьянская жизнь, такая, какой она осталась в памяти человека, особенно в Западной Ютландии»,^{163} опирается на собранные учениками автора свидетельства знатоков старых обычаев, в частности добрачных отношений и свадьбы. Эта публикация дает самый большой фактический материал по браку и формам его заключения у датчан в XIX в. Определенный интерес представляет публикация записи одной из конкретных свадеб в 1860-е годы в Западной Ютландии.^{164}

Столь же географически локален и опубликованный источник — ответы на вопросы уроженки острова Маннё Йоханне Ниельсен (род. в 1890 г.) о помолвке и свадьбе с конца XIX и до середины XX в. в единственном на острове поселке. Ответы опирались не только на личные впечатления свидетельницы, но и на сведения, полученные ею прежде у своих матери и бабушки, и охватывают, таким образом, отрезок времени более 100 лет.^{165}

В книге «Жизнь села», написанной известнейшим из современных датских этнографов Хельге Расмуссеном (род. в 1915 г.), в трех разделах дается беглый обзор добрачных отношений и свадьбы датчан с XVI до начала XX в.^{166}

Двухтомная коллективная монография «Повседневная жизнь в Дании в XIX и XX столетиях»^{167} также содержит краткие обзоры добрачных отношений и свадебной традиции в двух временных интервалах — в 1790–1870 и в 1870–1950 гг. Именно в этой книге уже самой структурой издания отчетливо показана линия перелома между периодом относительно устойчивого бытования традиций — до 1870-х годов, т. е. до начала бурного развития капитализма в стране, и последующим периодом ломки традиций — капиталистической урбанизацией семейного быта. Как раз во второй половине XIX в. в Дании произошли коренные изменения положения датской женщины в общественной жизни страны. С 1845 г. дочери предоставлены равные с сыновьями права наследования. В 1857 г. незамужние женщины обрели статус совершеннолетия в гражданской юрисдикции с 25-летнего возраста. В 1875 г. женщина получила право учиться в университете, а через пять лет право располагать самостоятельными деньгами. В 1899 г. замужние женщины добились имущественной власти.^{168}

Несколько лет назад Обществом народных преданий Дании был издан труд Анники Каивола-Брегенхёй «Крестьянская свадьба», который держит краткое изложение свидетельств из официального рукописного фонда Датских народных преданий — 32-х крестьянских свадеб примерно с 1800 г. до конца 1890-х годов. Сокращенные изложения свадеб охватывают практически все крупные регионы Дании: Ютландию — 11 свадеб, Зеландию — 6, Фюн — 6, южнодатские острова — 8 и Борнхольм — 1. На основании этих свидетельств и другого, архивного и опубликованного материала автор дает широкое научное обобщение по бракосочетанию в Дании в XIX в. Как отмечает автор, финка по рождению и образованию, ныне датский этнограф, ни одно из хранящихся в архивах описаний бракосочетаний не синхронно времени записи, а повествует о том, что происходило «прежде», «в более старое время», «в прежние дни». Но все же «центр тяжести лежит на второй половине 1800-х годов», причем всюду речь идет о праздничных традициях не всех социальных групп, а о больших свадьбах зажиточных крестьян, ибо «свадьба не была таким делом, чтобы каждый мог справить ее».^{169}

Изредка описания бракосочетания содержатся в художественной литературе. Самое детальное из них (от объяснения в любви, помолвки, до свадьбы и последующей семейной жизни вплоть до смерти супруга) приводится в романе датского классика-бытописателя Хенриха Понтоппидана «Обетованная земля». В соответствии с пожеланием героя романа там «ни в чем не были нарушены старинные местные обычаи»^{170} крестьянской свадьбы, которая состоялась, очевидно, в последней трети XIX в. Совсем слабо представлено описание бракосочетания горожан.

Обычаи бракосочетания в Дании от сватовства и обеда согласия до завершения третьего дня свадьбы содержат много деталей, значение которых в XIX в. уже не были ясными их исполнителям. Тем не менее они соблюдались по традиции до 1870-х годов и позже. Лишь благодаря довольно глубокому экскурсу в прошлое автора данного очерка эти обычаи отчасти станут понятны читателю.

В эпоху викингов (конец VIII — середина XI в.) основным социальным слоем датчан были свободные общинники-бунны, а основной производственной и общественной единицей общества сложная семья. В XIII в. этот социальный слой продолжал расти в условиях становления феодальных отношений в стране: датские короли разрешили этим семьям присваивать себе под распашку новые земли лишь при единственной повинности — выполнении на время войн обязанности поселенного войска.

В XIV–XVI вв. все не бывшие дотоле пахотными земли стали собственностью короля, а распахивавшие их бунны — коронными крестьянами. Отныне крестьяне облагались налогом в пользу короля, а затем с закрепощением этих землепользователей и передачей с угодьями во владение дворянству — феодалов. И у свободных буннов (до начала XV в. им принадлежало до 15 % всей пашни Дании), и у крепостных до XIX в. устойчиво существовала сельская община как социальный институт, представлявший и защищавший ее права.

Брак в дофеодальной и феодальной Дании был актом договора между семьями (сложными и простыми), а мужчины — отец или братья невесты решали, за кого она должна выйти замуж.^{171}

До принятия христианства в Дании (около 960 г.) договаривались сначала о выкупе невесты у ее семьи. Полностью законной признавалась та жена, за которую отцу или опекуну невесты была выплачена определенная сумма, согласно древнесеверогерманскому выражению «mundi keypt», т. е. «выкупающая из юридической силы отца». Тогда же договаривались о приданом невесты.

Выкуп невесты не должен был создавать впечатления продажи невольницы. Свободная (не рабыня) скандинавская женщина действительно обладала свободой, она могла отказаться от брака, по своему усмотрению развестись, а все доставшееся ей при бракосочетании — и выкуп невесты, и приданое невесты — оставалось только ей, было гарантией ее материального благополучия. Следовательно, торги за выкуп невесты и ее приданое были формой заботы семьи девушки о ее обеспеченном будущем и укреплением социальных прав будущих детей.^{172}

Помолвка (fæstemål, forlovelse) в эпоху викингов была решающим актом вступления в брак и может рассматриваться как свадьба с последующим переходом к супружеским отношениям. В присутствии семей брачующихся отец невесты в своем доме соединял руки молодых, и отныне они именовались «помолвленный мужчина» (fæstemand) и «помолвленная девственница» (fæstemø). Эти два слова ныне в словарях переводят с датского не иначе как устаревшие простонародные выражения «жених» и «невеста», а принятой литературной нормой считают «brudgom» и «brud», имеющие еще большую древность, чем названные выше.

После рукобития жених и невеста в присутствии свидетелей (forlovere) обменивались «подарками любви» (kærestegaver, fæstegaver). Невеста получала преимущественно вещи, которые изготовил жених (катальная доска для белья, льнотеребилка, часто украшенная изображением сердца). Взамен она вручала жениху собственное рукоделие. У более богатых могли быть также драгоценные украшения не собственного производства и изделия из благородных металлов. Затем в присутствии свидетелей — всех гостей из обеих семей — устраивали обед согласия (jagildet). Потом жениха вели к постели невесты, опять же в сопровождении всех гостей — взрослых членов обеих семей, которые должны были быть свидетелями того, что все сделано, как требовалось, где оставляли брачующихся на брачную ночь.^{173}

Вникая в этимологию древнесеверогерманской терминологии бракосочетания, мы, следуя путем старейшего датского этнографа Кая К. Ульдалла (род. в 1890 г.), пришли, кажется, к исконным значениям понятий «невеста», «жених», «выкуп невесты», «свадебное шествие», «свадьба». Указывая, что общескандинавское «brud», переводимое ныне однозначно как «невеста», встречается в древнесеверогерманском «bruðr» (обозначение для «девственницы в тот день, когда она вступает в супружество с женихом»), Ульдалл подсказывает соответствие отглагольной форме из инфинитива «at stå brud», «стать недевственной», или «at blive gift», «стать замужней».^{174} Отсюда исходная этимология от древнесеверогерманских «bruðr», т. е. «девушка, предназначенная стать женщиной», «bruðgumi» — «мужчина, нарушающий девственность, вступающий в супружество», «brudkøb» — «выкуп за девушку», «brudetærd» — «шествие от обеда согласия к ложу невесты, церемония перехода из группы девушек в группу женщин», «bryllup» из стародатского «brudeløb» и древнесеверогерманского «bruðhlaup», что означает «акт, в котором мужчина делает одну из девушек своей женой».^{175} Соответственна этимология слов «дружки жениха» (brudesvendene) — «друзья предназначенной в жены», а «подружки невесты» (brudepiger) — «девушки, предназначенные в жены».

Обычно семья жила в большом доме. Сначала, в эпоху викингов, были дома типа халле — с открытым длинным очагом под дымоходом вдоль всего жилья и ложами супругов на полу. Новый тип длинного дома — гангхюс — принципиально отличался своими внутренними перегородками, разделяющими ложа супругов. Ложи в обоих типах домов именовали «skammel» (от skam — «срам, стыд»). Брачная постель невесты называлась «срамное ложе предназначенной стать женщиной» (brudeskammel). Лишь позже, когда после XII в. католическая церковь взяла под свой контроль бракосочетание, во введенном ею ритуале венчания «brudeskammel» обрел иную функцию и соответственно ей этимологию — «валик из подушек или скамеечка без спинки, на которых новобрачные преклоняют колени перед священником».^{176}

Само действо сопровождения молодых в постель объясняют верой в охрану их всем родом от злой силы. А бытовала эта традиция сопровождения всеми взрослыми свидетелями в постель невесты до XVIII в.^{177} Поутру, после брачной ночи, брачующиеся утрачивали свои наименования «жених» (brudgom) и «невеста» (brud) и впервые приобретали названия муж (mand) и жена (kone). Но теперь уже за полученный в первую брачную ночь «подарок» молодожен должен был вручить супруге утренний подарок (morgingjöf), который в дальнейшем становился ее собственностью.^{178}

В средневековье и в новое время в связи с закрепощением значительной части датского крестьянства и относительным обнищанием большинства народа, вследствие чего супруга все более рассматривалась как рабочая сила в хозяйстве, а также в связи с новой церковной трактовкой начала супружества — от венчания в церкви, а не от традиционной издревле помолвки^{179} — представление о ценности девственности невесты все более искажалось тем обстоятельством, что простолюдины по-прежнему вступали в супружество в день помолвки. Однако на церковное венчание невесте неприлично было идти как «падшей невесте», поэтому, скрывая состоявшееся супружество (если не выдавала беременность и даже роды до венчания), невеста имитировала свою непорочность, шествуя в церковь с непокрытой головой.

Мы потому специально подчеркнули толкование нами корня «brud» во всех сочетаниях в увязке с этим «нарушением девственности», что именно девственность помимо экономических расчетов семей при породнении была важным условием бракосочетания для будущих супругов в дохристианское время. Лишь в силу утраты понимания первичной этимологии с позднего средневековья название «brud» употребляется также и в отношении идущей замуж вдовы или невесты, утратившей непорочность.^{180}

Когда христианская церковь с 1100—1200-х годов добилась влияния во всех сферах быта Дании, заключение брака также приобретало некоторые новые черты: бракосочетание через таинство причастия по так называемому каноническому праву, запрет на расторжение законно заключенного брака, ограничения в выборе брачного партнера по родственному признаку (запрет до четвертого колена родства не только прямого, но и через жену; например, вдовец не мог жениться на женщине, родственной его умершей супруге в четвертом колене). В нарушение общинной традиции, каноническое право не требовало согласия рода женщины.^{181}

И все же в соответствии с Ютским законом короля Валдемара II (1241 г.) подтверждался как законный известный из обычного права также и внецерковный брак.^{182} Одной из знаменитейших пар, которая состояла в супружестве таким образом, были даже в XVI в. великий астроном Тихо Браге (1546–1601) и Кристина Барбара.

После евангелическо-лютеранской реформации 1536 г. вплоть до 1582 г. свадьба была признана лютеранской церковью как чисто мирское действо, как добровольное посвящение и подтверждение супружества.^{183} А так как на практике продолжалась католическая традиция, то церковный собор 1563 г. в Триденте вменил престам присутствие на торжествах бракосочетания. Поэтому католические и даже предшествовавшие, языческие, традиции сохранялись еще долго. Например, дохристианское рукобитие на помолвке наблюдалось как при католичестве, так и после Реформации. Но поскольку в церковной книге по-прежнему не производилась регистрация браков, королевским указом Фредерика II от 1582 г. о брачных делах предписывалось иметь свидетелей брака как на введенных этим же указом трех церковных оглашениях предстоящего венчания, с помолвкой на третьем, так и на самом венчании, причем в воскресенье, как одном из мероприятий в звене массовых богослужений.^{184}

Для наследников возникала опасность, если отсутствовали свидетели венчания их родителей. Это хорошо показал в своих записках, относящихся примерно к 1541 г., первый после Реформации зеландский епископ Педер Палладиус: если при венчании не в церкви, а дома всего пара свидетелей, и она умрет до смерти самих этих супругов, то детей все окружающие могли считать незаконнорожденными (horebørn), и такие дети имели никаких прав наследования. Поэтому церковное венчание, по мнению Палладиуса, ведет к добру благодаря множеству свидетелей, в том числе детей прихожан, которым суждено жить дольше брачующихся сейчас.^{185}

Для поднятия авторитета евангелическо-лютеранского венчания Датский закон 1683 г. предусмотрел среди других усилений обрядности венчание только внутри самой церкви, а не перед вратами в нее, как это имело место в течение 500 лет и сохранилось до сих пор у той небольшой части датчан, которые исповедуют католичество. В соответствии с указом 1685 г. помолвка не могла расторгаться без согласия обоих помолвленных и без освобождения от ее уз специальным королевским разрешением.^{186}

И все же даже после пятисотлетия католицизма и затем четверти тысячелетия с начала Реформации церковь не могла изжить среди датчан, особенно среди крестьянства, традиции начинать супружескую жизнь сразу после помолвки. В королевском указе от 19 февраля 1783 г. запрещалось собираться для застолья в связи с помолвкой. Указ строго предписывал: «Помолвленные не должны переселяться друг к другу и жить под одной крышей до того, как сыграют свадьбу; те, которые действуют наоборот, штрафуются за преждевременность супружеского ложа».^{187}

Еще в конце XVIII в. помолвка по традиции означала фактическое начало супружества. Обилие штрафов за «преждевременное супружеское ложе» и возникавшее массовое недовольство побудили королевскую власть частично отступить: по указу от 25 ноября 1791 г. штраф не взимался, если ребенок рождался не прежде, чем церковь оформляла брак венчанием.^{188}

Согласно датским народным представлениям — и до католицизма, и при нем (он охотно допускал безбрачие — мужское монашество, невест Христа), а также при лютеранстве, — для человека было несчастьем, если он не вступал в брак. Верили, что холостяки превратятся в болотных куликов, а девы — в пигалиц, и все встретятся где-то на вересковой пустоши, причем пигалицы будут кричать: «Что хочешь ты на двоих?», а болотные кулики отвечать: «Получить веревку на двоих, получить веревку двоих, хо-хо-хо!».^{189} По оценке датских этнографов, у незамужних «не было никакого выбора, кроме как быть прислугой у родственника до конца своих дней или стать „девушкой швеей“ или „девушкой ткачихой“».^{190}

Общинные традиции были сильны в датской деревне XIX в. Группы семей (в те времена преобладали сложные семьи) образовывали определенную общность, которая на датских островах называлась «община взаимопомощи» (bydelag), а на полуострове Ютландия — «соседская община» (grandelag). Датский фольклорист Бенгт Хольбек отмечал, что сельские общины существовали даже в 1960-х годах. В частности, он сообщает, что в окрестностях мыса Блованс-хут, что на юго-западе полуострова Ютландия, еще и сегодня сельские общины — Северная и Южная соседские общины — (Nørre-og Sønder-Grandelag) живут полнокровно.^{191} Одной из важнейших черт общественной жизни того времени являлись общность в труде и на праздниках; ни одна семья не оставалась в одиночестве ни в радости, ни в печали.^{192}

Этнограф X. Расмуссен пишет о сельской общине XIX в., что она покоилась на устойчивой системе, в которой каждому отдельному взрослому члену предусматривалось свое место в определенном подразделении. Женатые крестьяне собирались на общинной сходке. Как правило, членами ее были владельцы дворов, хуторов. В некоторых местах хюсманны (сельская беднота) имели свои объединения, но не их решения, а решения общинной сходки владельцев дворов были главными в общине. Среди объединений называют молодежные объединения всей неженатой молодежи в сельской общине, отдельно для парней и для девушек. Никто не мог находиться вне объединения, и никто не желал делать этого, ибо то, что делалось общиной во всех ее подразделениях, было освящено традицией, было законным в глазах местного общества. В функции молодежного объединения общины входило стремление дать парням и девушкам возможность встречаться без щепетильного контроля со стороны родителей или домочадцев. Взамен молодежное объединение само блюло в своих рядах «общественную юстицию» и следило за приличным, честным, порядочным поведением молодежи (конечно, в пределах понимания, освященного традицией).^{193}

Задающими тон в молодежных делах были сами парни во главе с избранным ими председателем. Избирали его во время масляничной пирушки, где все по данному знаку хватали лидера и поднимали к потолку, на который он указывал. Это бывало в комнате для игр, которую в складчину снимали парни. Пожалуй, важнейшим действом объединения парней было получение каждым из них девушки на год. Парней называли «уличный кабан» (gadebasse), девушек — «уличный ягненок» (gadelam). Распределенные среди «уличных кабанов» «уличные ягнята» становились партнершами для игр, танцев, что вело к их сближению и даже к помолвке. Эта традиция, по одним данным, была распространена преимущественно в Восточной Ютландии, а там, где отсутствовал институт «уличных ягнят», своих партнеров выбирали при каждой комнате игр; по другим, не менее авторитетным, фиксируется обычай всеобщего распределения «уличного ягненка».^{194}

«Уличному ягненку» следовало заботиться об украшении не только своего партнера на праздниках, но и его коня, если молодежь собиралась на игры, имевшие название «лето в селе», или должны были на масленице выбивать «кота из бочки». Именно молодежное объединение организовывало праздники среди молодых на масленицу, пасху, троицу, летнее солнцестояние и на рождество, когда до Нового года арендовалось (поочередно каждый год у нового хозяина дома) несколько комнат «для игр» и «рождественских праздников». Там собирались парни, затем разукрашенные и веселые они с танцами, песнями и шутками обходили все дома сельской общины. В каждом доме они получали съестное и деньги для пирушки. «Уличные ягнята» накрывали на стол, а парни закупали выпивку и заказывали музыку. Девичье объединение лишь раз в год организовывало на собственные деньги в складчину праздник, где они сами были хозяйками и приглашали парней на обед, а также на игры и танцы.

Как и в средневековье, в XIX в. на праздниках в сельской местности время обычно проходило для женатых мужчин в игре в карты, для замужних женщин — в разговорах, с рукоделием в руках (сучение нитки, шитье), для детей и молодежи — в играх. Лишь позднее, со второй половины XIX столетия, для женихавшихся главным занятием на праздниках стали танцы (а в те же игры продолжали играть дети). В первой же половине XIX в., как и многие столетия до этого, играм отводилась огромная роль в общении, в них видели корень плодородия людей и хозяйств. Возможно, к числу древнейших игр, в которых главная роль принадлежала молодежи, относятся «лето в селе» — на «летний день» 14 апреля, когда украшенные девушками парни верхом на украшенных конях объезжают двор за двором или хутор за хутором сельской общины с пением старинной песни (висы), в котором символом заклинания плодородия людей и хозяйства был стих:

В рыбацких поселках, где все мужчины были рыбаками, а женщины занимались трудоемким и малопродуктивным сельским хозяйством, возможности для молодежных объединений были ограничены. И все же на праздники парни устраивали в арендуемом ими доме танцы с участием девушек. А в будние вечера парни, прихватив шерстяной чулок и спицы с клубком шерсти (мужчины в Дании занимались вязанием на спицах), отправлялись в гости в те дома, где были девушки, которые занимались во время таких посиделок прядением или шитьем.

На безлесных островах, таком, как Маннё с его единственным поселком, родители не вмешивались в выбор их детьми супруга. Сговориться же об интимной встрече оказывалось трудным, ибо общество было маленьким, а дразнить уединявшихся считалось хорошим занятием. Поэтому оставалось лишь подсунуть письмо девушке во время общей прогулки или в тесноте в маленьком помещении для танцев.^{196}

Таким образом, молодые люди становились ближе знакомыми друг с другом. Если возникала симпатия, то начинали присматриваться и к эротическим соответствиям, вспоминая народные приметы. Считалось например, что если кто-то жаден в еде к соли, то он или она сексуально чувственны. То же, если девушка поджимает пальцы ступней, когда приближается мужчина.

Если молодой человек решался на женитьбу, то он преподносил своей избраннице подарки. Этот обычай был принят в земледельческих районах. Чаще всего подарки парень изготовлял своими руками, например гладильную доску, где мотивы резьбы по дереву служили намеком на надежды парня — ласкающие друг друга клювиками голуби, сердце, Адам и Ева, или же собственной вязки рукавицы и чулки. Если подарок принят, а тем более дан отдарок (штука рукодельной ткани, платок, даже просто пряжа, из которой затем парень будет вязать на спицах новые изделия), то путь для дальнейшего сближения и самого сватовства открыт. Однако на более бедных, рыболовецких островах не было принято дарить подарки до помолвки.^{197}

В датской научной литературе имеются почти исключающие друг друга суждения о бытовании в Дании обычая парней «спать на веру» у девушек. X. Расмуссен не соглашается с широко известным описанием этого обычая у народов Северной Европы финским этнографом К. Р. В. Викманом. Он утверждает: «Кроме острова Эрё (к северу от Кильской бухты. — Г. А.) обычай, кажется, все-таки неизвестен в Дании».^{198}

Георг Хансен пишет совершенно противоположное: девушка не представляла ценности для получения в жены, если она прежде не знала мужчин, и что само собой разумеется, парень должен был попробовать, на что она годится в эротическом отношении, прежде чем определит для себя, жениться на ней или нет. Поэтому не было ничего необычного в том, что некоторые родители приглашали мужскую молодежь посетить их дом в надежде на то, что во время ночевки завяжется более близкое знакомство с их дочерью. Тем не менее Хансен далее замечает, что было значительное число людей, считавших девственность наибольшей ценностью, которую имеет девушка, и называет эту большую группу — вышестоящие общественные классы. О городской же бедноте и большинстве крестьянства он говорит, что они даже не думали о каком-либо неприличии в этой связи. Парни спали в том же помещении, в котором спали отец и мать невесты или даже в одной постели с родителями девушки. Очевидно, речь идет об освященном обычаем явлении датской крестьянской жизни, а следовательно, является нормой обычного права и нормой морали. В качестве примера Г. Хансен выбирает преимущественно малообеспеченных крестьян (следовательно — большинство населения страны!).

Иной была мораль в городах, где сильное влияние оказывала урбанизация, и Копенгаген занимал первое место по числу внебрачных детей к числу незамужних женщин. Торговые города Ольборг (на севере Ютландии) и Хельсингёр (на северо-востоке острова Зеландия) напоминали Копенгаген. Зато сухопутный Вардё (на юго-западе Ютландии) и портовый городишко Калуннборг (на западе Зеландии) отличались чистотой нравов, сказывались их захолустность и сохранение там патриархальности.

Зеландское крестьянство имело малый процент внебрачных детей, а сельское население второго по величине острова Дании — Фюн — и скудного для земледелия, рыболовецкого севера полуострова Ютландии с его центром Ольборг, имели дурную славу. Здесь, особенно среди сельской бедноты, немало детей рождалось вне брака. О севере Ютландии говорят, что там это — «от распространенности религиозных сект». По свидетельству лютеранского священника в Северной Ютландии, старые родители желали, чтобы их дочери родили детей вне брака: им было бы на что жить, так как они получали пенсию за взятых к себе детей. Те же соображения там повторяла мать четырех внебрачных детей. И еще одно свидетельство оттуда же. «Пусть только не умирает, я не знаю тогда, на что буду жить», — писала одна незамужняя мать о своем больном ребенке. Но и в тех случаях, когда в Северной Ютландии семьи были с обоими родителями, женатые мужчины, не смущаясь, рассказывали, например, что двое старших их детей были приваженными, приманными, прежде чем сами эти мужчины женились на их матерях.

Население следующих по величине после Зеландии и Фюна островах Лолланн и Фальстер чего-либо подобного не могло позволить себе, хотя манера говорить там была грубой, и развратные истории, а также всякий грязный вздор выслушивались сладострастно как молодыми, так и пожилыми людьми обоих полов. В одном из приходов Восточной Ютландии много пар жили без венчания, хотя окружающие считали их законными супругами, а в соседнем приходе не знали внебрачных детей и редко случалось, чтобы невеста шла на венчание беременной. Если в сельской Дании священник вел проповедь перед крестьянами о неподобающих деяниях их дочерей, которые находились в интимных связях с парнями, он, как правило, терял доверие прихожан. Ибо в селе так всегда делали. Если не возникало беременности от таких связей, все было в порядке, и если так поступали молодые, то можно было разрешить им жениться. Так же делали их родители. А что было хорошо для родителей, то могло быть хорошо и для их детей. Так сформулировал психологию датского крестьянского общества XIX в., исходя из освященного их обычаем быта, этнограф Георг Хансен.

И еще один любопытный бытовой штрих — крестьянские девушки считали дочерей священников, а также светских дам ханжами. По мнению селянок, те не рожали внебрачных детей и не оказывались на скамеечке невесты (в церкви при венчании) беременными, не потому что не состояли в связи с мужчинами, а потому, что знали медикаменты, помогающие избавиться от плода.^{199}

Однако ни в XIX, ни в начале XX в. помолвка все-таки не стала гарантией брака, хотя общество осуждало жениха (невесту), без веских причин расторгавших ее.

Обручальные кольца в XIX столетии вручали лишь на церковном венчании или позже — на самой свадьбе. Кольца тогда были только гладкие, а не перстни, как в XX в.^{200}

Так как хутор у родителей был единственный, а детей много, то пока не устраивался один сын, остальные братья не могли жениться. Из-за этого редко приходилось говорить о женитьбе по любви. Экономические причины были решающими, усадьба стоила немало риксдалеров, а если замешан расчет, то почти не говорили о несчастливом браке и еще реже думали о разводе: работали к общей выгоде, и у хуторян не было времени для глубокоидущих рассуждений!^{201}

В датской литературе отсутствуют сведения о возрасте вступления в брак в XIX — начале XX в. Находкой является свидетельство с острова Маннё: «И хотя большинство помолвок заключалось очень рано, зачастую в 18-летнем возрасте, они затягивались, 4–5 лет были обычным явлением, 7 — не таким уж необычным, а 8–9 лет также могли иметь место».^{202}

Еще труднее было бедноте. Иной батрак доживал до 40 лет, прежде чем женился, и невеста нередко была в годах. И наоборот, редко засиживались вдова или вдовец. Уже в течение года они подбирали себе супруга, ибо хозяйство, если оно было, требовало рабочих рук.

Помолвка и свадьба в датской сельской общине XIX в. не была делом только будущих супругов и их семей. Обычно кто-либо из общины выступал в роли посредника между двумя семьями для определения размеров приданого и экономики будущей семьи. Зачастую именно родители подбирали партнера для брака, хотя это не всегда удавалось. В Хольбеке (север острова Зеландия) говорили об отказе дочери «выйти за этого пьяницу», о требовании «найти какого-нибудь парня на другом краю Зеландии», а в конце концов «вышла она замуж за третьего».^{203}

Герой романа X. Понтоппидана «Обетованная земля» капеллан Эмануэль в 1869 г. сам объясняется с избранницей и считает это помолвкой. Он уведомляет ее запиской с подчеркнутым обращением «Девственница» (Jomfru) о предстоящем его приходе для разговора с родителями, а затем лично беседует с ними. Помолвка закрепляется обедом в доме родителей девушки (рисовая каша и яичница с копченой свининой, которые являются для крестьянского стола праздничными блюдами).^{204}

Когда наступало время для официального сватовства, родители жениха посылали свата (bejlemand) или посредника (talsmand). Был обычай объясняться иносказательно. Например, отца девушки спрашивали, нет ли у него поросят для продажи. «Так точно, — отвечал отец, — мы можем выйти и посмотреть». «А сколько они стоят?» «Наименьшая цена марок 10, и это еще дешево». «Да, — отвечал сват, — ты можешь получить 12 или даже 14 марок, если желаешь».

Когда согласие отца на выдачу замуж дочери было получено, договаривались о подарке жениха — утреннем подарке (morgengave) — и размере приданого.^{205}

Стол согласия (jagildet), или стол помолвки (trolovelsesgildet), или «пиво для скрепления» в Южной Ютландии (fæsteøl), устраивали непосредственно после переговоров посредника, либо тотчас после церковного оглашения брака, обычно после третьего. Застолье согласия происходило в доме невесты, и там собирались семьи брачующихся, их родственники и друзья. Во многих местностях страны кульминацией было заявление брачующихся (в присутствии всех) о том, что они хотят стать супругами. Молодые соединяли свои руки, родители клали на них свои и желали детям счастья в совместной жизни. Помолвка с рукобитием фактически и в XIX в. легализовала сожительство и обычно сопровождалась поселением брачующихся вместе. При этом в приветствии жениха могли прозвучать и такие слова: «А теперь наступил черед пить тосты до тех пор, пока мой отец и хозяин, а также моя мать станут настолько пьяными, что не смогут ни слышать, ни видеть!.. Тогда я без промедления пойду с невестой в постель».^{206} А из руководства для престов, изданного в 1867 г., видно, что совместное проживание брачующихся после помолвки, с одной стороны, по-прежнему не признавалось законным, а с другой — не подвергалось штрафным церковным санкциям.^{207}

Церковь, как и раньше, считала началом брака церковное венчание. В том приходе, где находился дом невесты, с церковной кафедры перед венчанием полагалось три воскресенья подряд огласить о предстоящем законном бракосочетании. Церковные оповещения заказывались двум свидетелям (forlovere), чаще всего отцами жениха и невесты, которые ручались при этом, что нет никаких помех со стороны закона для вступления в брак.^{208}

Свадьба назначалась на благоприятное время, обычно на осень, когда не было работ в поле, и урожай был собран. Подготовить свадьбу было задачей не только семей брачующихся, но и всех заинтересованных людей из сельской общины. Сразу после третьего оглашения договаривались с поварихой (kogekone), распорядителем (skaffer) и зазывалой (bedemand, bydemand), если свадьба была весьма значительной и обязанности распорядителя на ней не совмещались в одном лице с обязанностями зазывалы.

Как и об остальных праздниках в сельской общине, о свадьбе становилось известно гостям через зазывалу. В датской свадебной традиции зазывала известен уже в XVI в., когда власти пытались ограничить затраты на свадьбу и число гостей на них. Зазывала обязывался вести список гостей, которые должны быть приглашены им. Услуги его оплачивались, а положение считалось весьма почетным, хотя не всегда было легко оказаться связующим звеном между семьями брачующихся и властями.^{209} В XIX в. роль зазывалы могли исполнять мужчины — неженатые братья невесты, батрак у ее родителей, в некоторых местах даже два батрака, а также лицо, наделенное какими-либо функциями в общине, или женщины, чаще всего пожилые.

В ряде мест (в Южной Ютландии даже во второй половине XX в.) такой зазывала, празднично одетый, в высокой шляпе и с тростью в руках ходил из двора во двор, приглашая на свадьбу по заученному, подчеркнуто вежливому, иногда шутливому тексту. Приглашенные угощали зазывалу вином и одаривали деньгами, хотя ему предписывалось «не отведывать ни мокрого, ни сухого, не садиться и не отвлекаться на посторонние приветствия, вести себя степенно, не дать себя прервать». Ибо если он задержится в пути, то станет посмешищем, так как бытовал повсеместно обычай угощать зазывалу стаканом хмельного напитка, обычно водки и к концу обхода зазывала оказывался настолько пьян, что заканчивал свои обязанности в следующие дни. Но иногда он наживал доход в виде денежных подношений.

В приглашении сообщалось, куда прийти, куда затем последовать с процессией, когда и что гость отведает и что он должен с собой принести для свадьбы из съестного или из столового сервиза. Ведь на свадьбу приглашали только своих: взрослых родственников, а также те семьи сельской общины, с которыми родители брачующихся имели традиции обоюдных встреч в застольях. Свадьба всегда предполагала складчину. Не случайно, один из вариантов народной этимологии датской сельской общины «bydelag» означает «объединение по просьбе». Обычно гостей приглашали за восемь дней до торжества, чтобы те успели не только приготовить праздничную одежду (иногда ее брали напрокат), но и еду, напитки, столовый сервиз и деньги для пожертвований.^{210}

На свадьбе большая роль отводилась распорядителю и поварихе. Распорядитель, призванный на свадьбе следить за выдачей вовремя еды и напитков, рассаживанием гостей, ведением всего графика свадебного застолья, перед свадьбой обеспечивал закупку и сбор приносимых от приглашенных семей съестных припасов (foring, forn, sendelse, по смыслу все это означает «вклад») и напитков, нанимал музыкантов. Опытную повариху, бывало, привозили в карете на рессорах, а перед приездом подбирали для нее особенно хорошую постель.

Она следила за тем, сколько заготавливается мяса, как много припасено пшеницы для помола на муку, как идут закупки съестного для свадебного застолья. Заблаговременно являлись девушки из семей приглашенных и ходили из дома в дом для того, чтобы взять взаймы все необходимое для сервировки стола, помогали расставить столы и стулья, украсить жилые помещения и гумно, которое будет использовано как место наиболее массового застолья. Подруги невесты (ее дружки) украшали церковь букетами полевых цветов и зелеными комнатными цветами.^{211}

Важнейшим моментом свадебного цикла является сам день свадьбы с венчанием и большим застольем, которое продолжалось еще два дня спустя. Первым днем свадьбы была пятница,^{212} а местом ее проведения — дом невесты. Но свадьбу могли назначить и на любой другой день, кроме понедельника, из-за суеверного представления, что это несчастный день для свадьбы.

Празднование свадьбы часто начиналось ритуалом проводов жениха из отчего дома. Подробного описания этого ритуала никто не дал. Проводы происходили утром и, по мнению Анники Каивола-Брегенхёй, могут рассматриваться как прощальное действо, ибо после свадьбы жених обосновывался в своем, отдельном, доме. Даже если он уже находился в фактическом супружестве с невестой и жил с нею в их общем доме, то должен был в день свадьбы выйти из отчего дома. Перед этим в доме собирались прибывшие на запряженных повозках родственники и друзья, которые затем все вместе завтракали и отправлялись на тех же повозках в сопровождении шести-восьми всадников к невесте.

Разноречивые данные о месте встречи жениха с невестой даже в тексте одного и того же автора («на пути к церкви», «возле церкви», «в доме невесты»)^{213} свидетельствуют о том, что существовали местные традиции.

В то время как гости прибывают к дому невесты, — обязательно в повозках или верхом, даже если они живут рядом, — сама невеста сидит, укрытая от посторонних взглядов, в своей каморке, и никто из гостей не должен видеть ее, пока все не усядутся в экипажи, чтобы следовать к 12 часам в церковь.

До XIX в. в такой каморке жена дьячка одевала невесту. В XIX столетии эту помощь невесте оказывали ее подруги, сестры жениха или портниха. Если одежда жениха никогда ничем не была примечательна — обычная куртка из грубой шерсти поверх белой рубахи и брюки в обтяжку, то наряду невесты уделялось особое внимание. Как и до XIX в., она шла к венцу в черном платье или, у менее состоятельных, в такого же цвета жакете и юбке. Начиная с первой половины XIX столетия поверх юбки надевали белый передник из узорчатой ткани или набивной марли. После 1830-х годов венчались в любой праздничной одежде, хотя даже в 1870-е годы иногда надевали черное шерстяное платье с узкой полоской белых кружев вокруг шеи и у кистей рук.^{214} Есть свидетельство и о двух платьях невесты: черное шерстяное платье для первого дня свадьбы и пестрое (разноцветное) шерстяное платье для воскресного торжества.^{215} После первой мировой войны распространилось и бытует доныне белое подвенечное платье.

Платья богатых невест в XIX в., как и прежде, в XVII–XVIII вв., имели украшения: нагрудный галун с золотыми плетеными кружевами и серебряным кольцом на красной ткани или с пестрыми бусами. От ленты, завязанной вокруг талии узлом спереди, свисали вниз два ее конца. С XVIII в. поясом мог служить широкий галун с золотой или серебряной бахромой и двумя серебряными кнопками спереди или серебряной лентой с серебряной же пряжкой спереди.^{216}

Наиболее отличительной частью костюма невесты был головной убор. До XVIII в. девственнице заплетали волосы в косы, укладывали их вокруг головы, надевали поверх волос венец — тряпочный валик, декорированный тесьмой, черными стеклянными бусами, мишурой и лентами. Однако в Южной Ютландии еще тогда бытовала серебряная корона невесты. Обычно приходы имели одну корону для невесты, которая хранилась в церкви у священника прихода. Корону могли давать напрокат. Бывало так, что жена священника вызывалась украшать невесту.^{217} Традиционный венец невесты исчез около 1800 г., его постепенно вытеснили белая фата, а с ней зачастую и миртовый венок.^{218} В романе «Счастливчик Пер» показано, что невесту наряжали подружки, они же одевали ей на голову фату и миртовый венок; там это событие привязано к 1870-м годам. К тому же времени в романе «Обетованная земля» относят также и чепец, расшитый блестками и золотом. Он принадлежал еще прабабушке невесты, которая получила его после перехода в группу замужних.^{219}

Пока не соберутся все, музыканты у въезда во двор встречали музыкой каждую повозку и каждую группу приходящих, а распорядитель у дверей дома предлагал стопку водки или пирожное. Столы были уставлены хлебом из просеянной муки, печеньем, маслом, мисками с мясом, горчицей, красной свеклой, пивом и водкой.^{220}

На месте встречи жениха с невестой всадники, сопровождавшие жениха, должны были прогалопировать к невесте и обратно, неся весть о приближении жениха, причем три раза — это предвещало добро.

На пути к церкви все ехали в повозках: первыми — музыканты, затем невеста с отцом и подружками, а вслед за ними жених, его отец и дружки. Замыкали процессию ближайшие родственники, друзья и остальные гости. Два свидетеля (forlovere) и две замужних женщины, которые должны были стоять в церкви сзади невесты и жениха (ståbagkonerne), следовали в повозке перед брачующимися, если те ехали в одной повозке. Зачастую свадебный кортеж состоял из 20–30 повозок.

Считалось, что молодую пару ждет несчастье, если повозки почему-либо остановились или если встретилась похоронная процессия (верили, что один из супругов умрет в том же году). Предзнаменованием смерти было также карканье стаи ворон над кортежем, или если кто-то опередил повозку жениха или невесты.^{221}

Кавалькада неженатых мужчин-всадников переходила в галоп со старта и со щелканьем бичей и возгласами достигала церкви, затем возвращалась на исходное место. Чем больше было таких прогонов, тем лучше, но по меньшей мере это следовало сделать три раза. То же самое всадники осуществляли на обратном пути. Однако у церкви они останавливались так, чтобы, ожидая на конях, оказаться против повозки невесты.^{222}

Если после начала движения кортежа к церкви раздавалась веселая болтовня возбужденных обильным завтраком гостей, то с первыми звуками колокольного звона все утихали. Звонарь звонил во всю мочь до самого приезда процессии к церкви — ему платили по таксе.^{223} Музыканты также старались: одни — на кларнете, другие — на роге, третьи — на флейте. Тут не требовалось особенного умения, главное — создать праздничное настроение. По народным верованиям, шумы защищали жениха и особенно невесту от злой силы, а также способствовали тому, чтобы у супругов рождались дети. По пути в церковь попутчики и соседи окрестных хуторов стреляли в воздух из ружей, прикрепляли к повозке, в которой ехала невеста, различные предметы, усиливавшие грохот. Он должен был отпугнуть злую силу.^{224}

Полагалось приближаться к церкви медленно: ступать нога в ногу — прямо как при траурном шествии. Бракосочетание вступало в самую ответственную, по мысли церковников, стадию — венчание, поэтому полагалось быть всем степенными.^{225}

Важнейшей функцией как свадебного шествия, так и самого венчания, по мнению церкви, было показать всем прихожанам, что брак данной пары — реальность, а присутствующие — не только зрители, но одновременно и свидетели того, что жених и невеста — законные супруги. И как раз на эти два действа (свадебное шествие и венчание) собиралось множество людей: гости и неприглашенные соседи. Внимание было приковано прежде всего к невесте и ее головному убору — объекту особого любопытства.^{226}

В XIX в. венчание в глазах лютеранской церкви и властей получило большее значение, чем при католицизме, когда оно было необязательным, добровольным, или чем в первые века евангелическо-лютеранской церкви. Однако описания венчаний в XIX в. редки и удивительно кратки в сравнении с описаниями массовых действ — свадебной кавалькады и свадебного застолья. Так, в сводной и самой крупной публикации о 28 крестьянских свадьбах XIX в. только в трех описан ритуал венчания в церкви.^{227}

Дружки невесты и жениха под звуки органа первыми входили в церковь. Там на скамьях и возле органа уже было много любопытных, желавших видеть новобрачную. Невеста садилась на первую скамью с левой стороны от алтаря, а дружки сзади нее; жених располагался на первой скамье с правой стороны от алтаря, дружки позади него. Остальные женщины сидели слева за дружками невесты, мужчины — справа, сзади дружек жениха.

Завершая венчание, прест приглашал жениха и невесту подать друг другу руки. Затем он клал поверх свою руку и говорил: «Что Бог соединил, ничто не должно разъединить!»,^{228} повторяя этим церковным «рукобитием» древний народный ритуал.

После венчания гостям полагалось жертвовать деньги священнику и дьячку. Эта традиция, возникшая при католицизме, после Реформации, начиная с XVI в., свелась к минимуму, который должна была внести невеста. В XIX в. размер ее пожертвования стал добровольным. Отмечают, что на большой свадьбе и при зажиточных гостях после венчания оказывалась значительная груда серебряных далеров — на алтаре для преста и на столе для дьячка. Лишь по закону 1919 г. о государственной заработной плате отменялись пожертвования прихожан церковнослужителям за церковные требы.^{229}

Когда жених и невеста выходили из церкви, их поздравляли, целуя, все присутствовавшие. Обратно брачующиеся ехали в одной повозке и быстрее, чем по дороге в церковь. Еще оживленнее вели себя всадники, из всех дворов раздавались выстрелы-салюты, лошади вставали на дыбы, а женщины кричали от страха и удовольствия.^{230} Чтобы иметь детей и не остаться вдовой, невеста теперь бросала деньги или пшеничный хлеб ребятишкам, которые стояли среди зрителей.^{231}

Вместе с тем даже при наличии церковного венчания в XIX в. датчане считали, что свадьба состоялась, если состоялся свадебный обед. Бытовало выражение: «Они женились, но свадьбы не было».^{232}

Когда кортеж возвращался в дом, где устраивался свадебный пир (обычно дом невесты), то первыми оказывались там всадники. Было принято тотчас угощать их стопкой вина и печеньем. Музыканты выстраивались во дворе или перед воротами и встречали каждого музыкой или приветствовали гостей, помахивая шляпой.^{233} В некоторых случаях именно перед застольем, а не после него, вечером, гости вручали новобрачным подарки. В действительности важнейшим подарком для молодых была сама свадьба, созданная усилиями всех гостей, в первую очередь семейств жениха и невесты. Но «для дальнейшего, на жизнь» полагалось добавить. Гости дарили деньги, а ближайшие родственники — лошадь, корову, овцу, рукоделие. При этом обычно они вместе с женихом и невестой пили «глоток невесты».^{234}

А затем начиналось самое щепетильное во всем цикле бракосочетания — распределение гостей за свадебным столом. Более половины всех описаний свадеб в книге X. Ф. Фёйльберга посвящено как раз рассаживанию гостей на свадьбе, ведь свадьбы были зачастую очень многолюдными. Например, на свадьбе на острове Фюн в 1855 г. было 244 гостя;^{235} в небогатом рыбацком обществе на острове Маннё во второй половине XIX в. большие свадьбы собирали более 100 гостей.^{236} А рассадить гостей следовало точно в соответствии с табелем о рангах, чтобы не допустить ошибки во внутренней иерархии общины. Если гостей было несколько сот, распорядитель размещал их или в несколько смен, отставляя на вторую — третью менее значимых гостей, или за многими столами, необязательно в одном помещении, главных — в жилой комнате дома свадьбы, остальных — за столами, расставленными под крышей тока.

В центре за столом сидели жених и невеста с их родителями, а также прест с дьячком и их жены. Другие места рядом отводились родственникам и наиболее состоятельным и авторитетным членам общины. Но практически не находилось ни одной свадьбы, чтобы все присутствовавшие были довольны местами, на которые их посадили, такие гости лишались радости на свадьбе и могли быть сердитыми много времени спустя.^{237} Рассаживание иногда длилось долго: считалось признаком хорошего тона, если гости отказывались от предложенного места, предлагая его другим.

Соответствовало также хорошему тону, по крайней мере на крупнейшем острове Зеландия, усаживать за свадебный стол или угощать вне двора странствующих бедняков, забредших как раз в это время на свадьбу. В целом по стране отмечается, что летом обычным делом было угощать нищих за пределами двора. Кроме того, существовала традиция носить еду соседям, которые не попали в число приглашенных, старым и больным, а также в дом бедняка.^{238}

Когда всех, наконец, рассаживали, начинался свадебный обед, которому предшествовала по указанию распорядителя короткая застольная молитва. По его же указанию кушания вносились в определенной очередности и вовремя наливалось для гостей вино.^{239} Застольные традиции, как и сами блюда, варьировали в зависимости от местности, изменялись они и со временем. В начале XIX в. ножи все мужчины всегда имели при себе, ложки приносили из дому, а вилки знали лишь немногие. Едва опорожнялось одно блюдо, как гости стучали ложками по столу, под всеобщий смех заставляя распорядителя пошевеливаться.

Главными блюдами в XIX в. были рисовая каша (ее во многих местах заменил мясной суп), вяленая треска с горчицей, сыр, жаркое. Во второй половине XIX столетия после супа с мясом и хреном к нему — самой обычной свадебной еды — ели разные виды жаркого: из телятины, баранины, ягнятины, жареных кур, а также пили пиво, вино, водку, в завершение трапезы подавали кофе с печеньем.

По датским меркам XIX в. стол считался хорошим, если он был обильным, и веселое пиршество длилось три-четыре часа.^{240}

Иногда свадьба невзирая на участие в расходах на нее обеих семей и денежных подарков молодым вела к разорению. Не случайно предпринимались специальные меры к пресечению разорительных свадеб. Так, в 1580 г. для столицы страны Копенгагена королевским предписанием устанавливалась квота на число гостей, которые мог приглашать купец или чиновник. В документе объяснялась причина этой квоты: то, что мог делать богатый, пытался устроить бедный, и много раз бывало так, что после большого свадебного застолья хозяин вынужден был продать свое хозяйство.^{241}

В соответствии с королевским предписанием 1783 г. на крестьянские свадьбы не следовало приглашать более 32 персон обоего пола, а на свадебном обеде должно подаваться не более четырех видов кушаний, запрещались вино и кофе. Под угрозой штрафа продолжительность свадьбы ограничивалась до одного дня, упрощалась одежда гостей до обычной праздничной, невесте запрещалось надевать драгоценности. Это предписание престы обязывались дважды в год зачитывать с церковной кафедры. По королевскому указу 1799 г. упразднялась помолвка и указывалось, что король и церковь единственно законным началом брака признают церковное венчание с последующей свадьбой. Правда, какое-то время по частной договоренности с покладистыми престами бытовало еще венчание в доме жениха и невесты.^{242} В том же указе выражалось пожелание короля, чтобы люди добровольно избегали пышности, излишеств при праздновании свадеб. Однако это пожелание чаще всего оставалось без внимания.

На упомянутой выше свадьбе на острове Фюн в 1855 г. 244 гостя съели и выпили: 10 гусей, 5 поросят, свинью, 20 курей, 11 ягнят, 2,5 коровы, 15 уток, 7 бочек пшеницы, 7 бочек пива, 200 бутылок вина, 0,5 бочки водки, 20 кувшинов настойки, 10 кувшинов рома, 30 двадцаток яиц, 2 четверти масла, 2 лиспунда (датская мера веса, равная 8 кг) кофе и 4 лиспунда сахара. Практически почти всегда угощение превосходило потребности.^{243}

Свадебное застолье заканчивалось напоминанием распорядителя о предварительной оплате поварихе и музыкантам. Делалось это в шуточной форме. Пока тарелка для сборов в пользу поварихи шла по кругу, один из распорядителей, например, связывал на виду у всех несколько палочек, говоря, что это половник, но повариха не может зачерпнуть им суп для гостей потому, что у нее нет целого половника. Тем самым он намекал: нужны деньги для его покупки. А вторая тарелка шла по кругу в сопровождении другого распорядителя, который, к примеру, тер напильником по палке, жалуясь при этом, что у музыкантов нет другой скрипки, или сам носил тарелку с обрывком скрипичной струны, говоря, что нет средств для покупки новой. Так же в иносказательной шуточной форме собирали деньги для распорядителей, если они не были родителями жениха и невесты.

Свадебный обед длился обычно 15–19 часов. После застолья и пожертвований в тарелки гости прогуливались в поле или заезжали на время домой, а музыканты и обслуживавшие свадьбу обедали. Для большинства наступал отдых до утра в своих домах, лишь молодежь да ближайшие родственники оставались. Неженатые танцевали в освобожденных под танцы помещениях, где до этого было свадебное застолье, а пожилые преимущественно играли в карты и обсуждали происходящее. В промежутках подавали им пиво и хлеб с маслом и водкой, в полночь — горячую еду.^{244}

В XIX в. на датской свадьбе танцы всегда начинались специальным танцем невесты (в XX в. его вытеснил вальс). Танцы открывал распорядитель, особенно если им оказывался отец невесты. Он через всю комнату шел к невесте и просил ее встать, пританцовывал несколько кругов вокруг нее, затем оба в танце выходили перед музыкантами, поднимали руки, как бы приветствуя, продолжая танцевать, делали по несколько па в стороны, задерживались возле дружек невесты, которые подавали партнеру невесты стопку водки, а когда он пил ее, то вел невесту на место. Затем танец повторялся с женихом другим распорядителем (может быть, отцом жениха), дедушками брачующихся, если они были там, с братьями жениха и невесты.

Во время этого танца невесты, иногда только, когда танцевали жених с невестой, возле дома стреляли из ружей. Те, кто не присутствовал на свадьбе, заслыша выстрелы, говорили: «Вот теперь они танцуют танец невесты!». Окна в доме для танцев не занавешивали, чтобы дети и лица, не участвовавшие в танцах, могли видеть происходящее в доме. Затем танцевали дружки невесты с распорядителями, одну свечу выносили наружу и одаривали стоявших возле дома детей печеньем. Потом танцы возобновлялись по традиционному ритуалу — сначала танцевали ближайшие родственники, позже — все остальные, но по возрасту — от старейших к молодым. Около полуночи наступал перерыв — гости отдыхали или шли (ехали) домой доить коров, а прислуживавшие на свадьбе сменяли свечи и надевали более удобную для танца одежду. После выпивки и пения танцы возобновлялись. На этот раз были массовые народные танцы гостей и обслуживавших свадьбу — долгий (langdans) или цепочкой (kædedans).

Самым важным танцем с участием жениха и невесты был завершающий, когда они оба «вытанцовывались» из общественной группы холостых в общественную группу семейных. Сначала в медленном темпе (чтобы подчеркнуть степенность) вытанцовывалась невеста из группы незамужних к замужним, затем жених — от неженатых в группу женатых. Каждая из этих общественных групп стремилась взять в плен жениха и невесту, при этом нередко у кого-нибудь из гостей оказалась разорванной одежда, а у подвыпивших противоборство доходило и до драки. В Восточной Ютландии в прошлом веке о свадьбе говорили: «Плоха пирушка, где не было драки». Оттуда же известна свадьба, где многие дравшиеся друг с другом лежали поверх плененного жениха, распластанного их телами на полу. Впрочем, этот переход брачующихся в другую общественную группу мог проводиться на второй или даже на третий день свадьбы. «Завоевание» женатыми неженатых, которое зачастую сопровождалось кровавой дракой, в XX в. почти исчезло.^{245}

Когда невеста оказывалась в кругу замужних женщин, с нее снимали девичье украшение на голове и одевали темный чепец (в зависимости от локальных обычаев это делал ее отец, жених, кто-либо из женщин и т. п.) — символ замужних женщин.^{246} Девушки разрывали фату невесты, что должно было якобы принести им счастье, скорое замужество. В отличие от традиции предыдущих столетий называть невесту женой лишь после брачной ночи А. Каивола-Брегенхёй утверждает, что в XIX в. после того, как невеста лишалась своего украшения невесты, она считалась настоящей женой и с этого момента было обыкновение более не называть ее невестой. В литературе встречается упоминание о том, что и жениху надевали мужскую шляпу (А. Каивола-Брегенхёй), однако в других материалах (например, X. Расмуссен) этому нет подтверждения.^{247}

Теперь молодая жена начинала танец цепочкой только с замужними женщинами, а молодому мужу следовало найти ее, что было нелегко, ибо все лица закрыты платками, а цвет одежды в общем одинаков.^{248}

После окончания танцев дружки и родственники сопровождали молодых к брачной постели, что должно было защитить новобрачных, особенно молодую жену, от злой силы. Это поверье дольше всего бытовало в Южной Ютландии.^{249} В XVIII в. повсеместно в Дании верили, что злую силу отпугивают также свеча (ее несла невеста) и факел (его нес жених).

Иногда, как это описано в романе «Обетованная земля», в 1870 г. с танцев все родственники и гости провожали брачующихся в полночь к брачной постели в их отдельный хутор, перед которым заранее была сооружена триумфальная арка, а путь к хутору освещался факелами и разноцветными фонариками на столбах.^{250}

После проводов брачующихся в брачную постель праздник продолжался до утра: молодые гости танцевали, пожилые играли в карты и беседовали. После полуночи ели, пили пунш. Случались драки опьяневших и уставших мужчин, и это тоже считалось нормой. Утром гости шли домой отдохнуть, иногда после общей утренней еды. В нашем распоряжении нет сведений об утреннем подарке молодой жене, кроме отмеченного выше упоминания о том, что договаривались о нем при помолвке.

Еще в конце XIX в. большая сельская свадьба продолжалась обычно три дня.^{251} Но у зажиточных людей она могла длиться и целую неделю. В первый день в празднестве принимали участие супружеские пары, на второй — холостяки, а на третий снова приходили гости первого дня.^{252} Это не увязывается с описанным выше ритуалом свадьбы, в частности с переходом жениха и невесты из групп холостых в семейную группу и борьбой этих групп за них самих. Можно предположить, что когда речь идет о чередовании категорий гостей по дням, имеется в виду участие этих групп в застольях, а не в развлечениях (танцы, игры и карты и т. п.)

На второй день гости собирались к обеду. Стол был праздничным, может быть скромнее, чем в первый день, но традиционные рисовая каша и вяленая треска — обязательны. При входе и при выходе гостей музыканты уже не играли, как это принято в первый день. Танцевали под музыку все время, кроме перерыва на застолье, перед которым гости обязательно проходили возле сидящих за столом молодоженов, пили с ними каждый в отдельности за их здоровье и закусывали печеньем, не забыв при этом положить на блюдо пожертвования деньгами.

На третий день свадьбы имели обыкновение принимать ближайших родственников и ближайших друзей, и все они сопровождали молодых в церковь.^{253} Еще католическая традиция предписывала приходить в церковь для повторного освящения брачного договора как раз после свадьбы (тогда приходили на второй день) — для обеда заранее завезенными продуктами возле церкви (католики — в церкви).^{254} В XIX в. этот приход в церковь (первый — на венчание), по поверьям, должен был принести счастье новобрачным,^{255} к тому же заручить их новым свидетельством множества людей, оказавшихся на воскресной службе церкви по другим причинам — для крещения новорожденных или поминовения усопших.^{256}

Из церкви молодожены возвращались с родственниками и друзьями опять в тот дом, где было свадебное застолье, обедали и танцевали. А когда гости расходились по домам, то все обслуживавшие свадьбу должны были разнести хозяевам столовый сервиз и все, что было взято напрокат у соседей. Помещения полагалось начисто вымыть. Финальная трапеза молодоженов проходила именно в этом узком кругу обслуживавших свадьбу — как предварительная плата за помощь. Окончательная плата обслуживавшим состояла в испеченном из просеянной муки хлебе, а поварихе и распорядителям давали еще и деньги, жаркое и пиво в бочонках, если распорядители не были отцами новобрачных. По сообщениям из западной части острова Фюн, повариха, отправляясь домой, получала там столько припасов, что могла накормить всех своих близких.^{257}

О послесвадебных обычаях в датской литературе не содержится никаких сведений.

Свадьба бедноты в литературе практически не отражена. Исключение составляет воспоминание датчанина Ларса Андерсена о том, как в его школьные годы в последней четверти XIX в. он случайно оказался в свите жениха и невесты, шедших венчаться в церковь. В этой свите были лишь мать невесты и он сам, а на длившемся короткое время застолье праздничная еда состояла из рисовой каши и вяленой трески.^{258}

Столь же скудна информация о бракосочетании горожан. Отмечается, что большие вечеринки в складчину неизвестны в городах и что на них собирается узкий круг людей. Лишь случайность (уцелевшее письмо, написанное подруге невестой Й. Йоргенсен неделю спустя после ее свадьбы в 1839 г.) сделала возможным узнать о том, как проходило бракосочетание в датском городе в XIX в. Благодаря предварительному обету молчания близких родственников люди узнали о свадьбе лишь в день ее проведения. На свадьбе было 13 человек. Венчание происходило в церкви в субботу в 16 часов, после этого застолье происходило в ресторане при тире до полуночи. Затем все разошлись, а в воскресенье родные и близкие принесли подарки в номер гостиницы, где ночевали молодожены. Обедали новобрачные одни — в ресторане же. В понедельник утром прибыли с приветствиями близкие родственники, их угощали шоколадом, печеньем и вином.

Все же имеется свидетельство, что как на селе, так и в городе в вопросах брака молодых голос родителей был решающим, тем более что молодые в городе имели еще меньшую возможность для получения жилья для своей семьи. Точно так же есть сведения о том, что датчане острова Борнхольм свадьбы не праздновали с такой большой пышностью, как в остальной Дании.^{259} Причину этого видят в хуторском типе поселений здесь и более низкой степени активности общин.

Брак в Дании XIX — начала XX в. считался делом не только двух молодых людей или их семей. Он был социальным явлением всей общины. Если речь шла о том, что молодые могли довольствоваться так называемой домашней свадьбой, бывшей исключением в XIX в.^{260} и все более типичной в XX в., это означало, что общинный порядок нарушился.^{261}

Тема брака и его заключения у фарерцев в научной литературе не разработана. В единственной по Фарерским островам этнографической монографии «Фарерская народная культура» Иоана Паули Йоенсена — в одной из ее глав на 10 страницах,^{262} а также в его научной статье^{263} проблема показана через пространное цитирование в хронологическом порядке отрывков из 10 письменных свидетельств XVII — первой четверти XX в. Сами эти свидетельства, изданные в одних случаях при жизни написавших их очевидцев, в других значительно позже, вплоть до наших дней, принадлежат знатокам быта фарерцев, преимущественно священникам. Источники не всегда равноценно освещают разные аспекты темы. Например, в одних отсутствует описание ухаживания, в других — сватовства, в третьих — свадебного кортежа на пути в церковь и, наоборот, в иных опущено несколько этапов бракосочетания, зато описано подробно свадебное застолье или действа после этого застолья.

Лишь в двух источниках встречается высказывание о том, ради чего фарерцы вступают в брак — ради того, чтобы иметь детей. «Может она детей мне рожать!..» — мечтает Якуп из Мёна,^{264} и «богатство фарерца в его многих детях».^{265}

Не менее серьезный недостаток этих источников — нехватка социального аспекта при характеристике фарерской семьи. Отчасти он восполняется работами автора настоящего очерка.^{266} Так как фарерская терминология строго не разработана, нам придется далее столкнуться с разнобоем в наименованиях, которые встречаются по ходу описания свадебного цикла.

С самого начала заселения Фарерских островов в IX в. предками нынешних фарерцев — норманнами из Западной Норвегии — для существования простой семьи здесь не было возможностей. Жили сложными семьями численностью в среднем не менее 15 человек.^{267} Они селились отдельным хутором (darður), ставшим впоследствии, к позднему средневековью, поселением братских общин. Всего на 17 населенных островах возникло 80 первичных хуторов и еще 20 выселков (в средневековье на бывших приусадебных пастбищах).^{268}

Лошади и крупный рогатый скот, привезенные переселенцами, остались частной собственностью сложной патриархальной семьи. Пастбища же и отары полудиких овец, принадлежавших здесь до появления норманнов кельтским христианским отшельникам, оказались в совместном пользовании соседской общины. Общину составляли жившие поблизости друг от друга хуторяне или же все население островка. Для первоначального освоения требовались исключительно коллективные трудовые усилия. Трудности с расчисткой, вскапыванием земли, посевом и уборкой урожая вручную, досушивание зерна ячменя, выпас общей отары овец, привоз с былой родины как строительного леса, так и хлебного зерна постоянно цементировали связи соседской общины. Лишь полученный результат трудов — зерно, солому, сено, а также баранину и овечьи шкуры — соседская община делила между входившими в нее семьями пропорционально доле их участия в совместной работе. Пахотные земли, которые первоначально были лишь в пользовании отдельных семей, через определенное число поколений переходили в их собственность — оуаль (oðal). До 1380 г. действовало норвежское обычное право, когда старший сын, единолично наследуя собственность, становился оуальсмэавуром (oðalsmaður), т. е. главой семейной общины, а братья и сестры — безземельными и шли в батраки.

С 1380 г. вошло в силу датское право, когда оуаль наследовали все дети одновременно, причем дочери получали половину доли брата. Датское право приводило к дроблению оуаля из поколения в поколение. К тому же католическая церковь, введя в практику наследование оуаля «на смертном одре верующего», к моменту церковной Реформации (на Фарерских островах в 1538 г.) присвоила половину оуаля. После Реформации церковные владения стали собственностью датского короля и земли начали сдавать в узуфрукт (пожизненное право пользования землей и получения урожая при сохранении целостности участка и без права его передачи по наследству).

После смерти арендатора тот же участок мог получить в пожизненное землепользование только мужчина. Как правило, наследником всегда становился старший сын умершего. Остальные дети из семей королевских крестьян (kongsbóndi) могли остаться жить в семье наследника-брата лишь при условии безбрачия.^{269} С тех пор и доныне на королевских землях архипелага существуют богатые королевские крестьяне, пашни которых составляют половину всех угодий островов. А вторая половина находится в наследственном владении многочисленных малоземельных оуальсмэавуров.

Можно предположить, что когда в упомянутых свидетельствах XVII — первой четверти XX в. говорится о пышных свадьбах продолжительностью два-три дня, то имеются в виду бракосочетания жениха-наследника и невесты из семей королевских крестьян или священников, которые в отличие от католических имели право жениться и, как правило, имели много детей.^{270}

Все свадьбы, описываемые в названных выше источниках, богатые.^{271} Лишь путешественник И. X. Свабо мимоходом заметил и об очень скромных, однодневных свадьбах в поселке Тоурсхавн.^{272} Выбор брачного партнера обычно совершался в пределах одной социальной группы.^{273} Свадьбы богатых людей привлекали больше внимания наблюдателей. О брачном возрасте, запретах брака, местах знакомств в фарерских источниках нет сведений.

В средневековье хутора разрослись до размеров сел, некоторые из них в последнее 100-летие превратились в рыболовецкие поселки, а в последние 50 лет 10 из них — в города. (На Фарерских островах городом считается поселение, в котором живет более тысячи человек).

Источники XVII — начала XIX в. указывают, что должно было пройти определенное время, иногда длительное, прежде, чем претендент (frierer, Frieren, en Frier, friggjarin)^{274} получит согласие самой избранницы на брак. Лишь после этого он отправляется к ее родителям, высоко неся над головой (как символ дела, с которым он идет) специально вырезанную им палку длиной 3,5 локтя, заостренную на конце (fjælstaf, Fjældstav). В XIX в. ее называли «посох претендента» (Frierstav, friggjarastavin).^{275}

В единственном источнике описана одежда сватавшегося претендента: двурогий колпак, белая шерстяная рубаха, синяя куртка, белый шейный платок, черные суконные штаны со штанинами немного ниже колен, толстые светлые шерстяные чулки с тесьмой, завязанной ниже колен, привозимые из Дании башмаки.^{276}

Придя во двор, претендент просил у отца избранницы позволения войти в дом и разрешить прислать сватов. Очевидно, прежде, чем дать согласие, родители избранницы оценивали социальное положение претендента на руку их дочери. По данным конца XVII — начала XVIII в., если сватавшийся получал согласие, он в доме мог обнимать и целовать девушку, лежать одним боком на краю кровати — рядом с нею.^{277} Это называлось полусупружеством.

Ни один из источников XIX в. уже не сообщал о таком полусупружестве, да и сами переговоры с отцом девушки теперь вел «пользующийся авторитетом доверенный» (reputeerlig Fortrolige),^{278} как будет указано ниже, глава зажиточной семьи. Лишь в случае удачи этих переговоров претендент с посохом через восемь дней шел договариваться о дате свадьбы.^{279} В середине XIX в. говорится о том, что «два почтенных женатых» и юноша со своим посохом отправлялись свататься. В случае согласия родителей в комнату приглашали девушку. Получив и ее согласие на брак, садились за стол; сваты и претендент не должны покинуть дом, не отведав обеда.

После этого девушка считалась помолвленной (forlovede), и молодые люди получали названия «невеста» (brúður) и «жених» (brúðgomur). Назначалось время свадьбы, обычно в той же половине года, когда произошла помолвка. Но наиболее удобным считалась осень — время массового забоя скота. Иногда требовалось длительное время для подготовки свадьбы, чтобы получить из Дании заказанные через королевскую торговую монополию водку, вино, зерно и другие необходимые припасы.^{280} При помолвке определялось, в каком доме проводить свадьбу — у родителей жениха или невесты или попеременно в обоих домах.^{281}

Случалось, что сватавшемуся отказывали, но никогда прямо не говорили об истинных причинах отказа — социальном или личностном несоответствии претендента. Это всегда делалось под каким-либо предлогом, например не устраивала манера одеваться^{282} или излишняя настойчивость в домогательстве размера приданого.^{283} Обычно отказ не был позором для сватавшегося.

Редкими были случаи, когда девушка, очевидно с помощью подруг, зажигала пук сырого сена или соломы, чтобы дымом уведомить всех о провале претендовавшего на ее руку.^{284}

В церкви оглашение о состоявшейся помолвке производилось священником трижды, причем между вторым и третьим оглашениями назывался день свадьбы. На свадьбу приглашали каждого персонально специально назначаемые зазывалы (Bedemanden, bjøэara, bjóðari, biðimaður).^{285}

В своем селении и в других хуторах соседской общины зазывала приглашал в первую очередь родственников жениха и невесты, во вторую — друзей и знакомых жениха, невесты, читая стандартный, заранее написанный для таких случаев текст, а приглашаемые угощали его стаканом водки. Отмечают, что пока зазывалы обходили всех намеченных, сильно напивались.^{286}

Важнейшими свадебными чинами для ведения всего свадебного цикла были распорядитель свадьбы (kiøgemesteren, køgemesteren)^{287} и кухарка (kogekone, kokkagildi).^{288} Эти два чина являлись главнейшими и по расходам на них со стороны родителей брачующихся. Активными участниками свадебного торжества были два дружка жениха (Brudemænd) и две дружки невесты (Brudekoner).^{289} Дружки помогали брачующимся облачиться в свадебный наряд, сопровождали их по пути в церковь на венчание и обратно, и в этой части обязанностей соответствуют трактовке В. И. Далем русского понятия «шафер».^{290} Однако в фарерских источниках нет указаний на то, чтобы дружки, стоя при венчании сзади четы, держали над нею венцы. Имеются лишь свидетельства, что дружки невесты «во время венчания стоят сзади четы» и что «во время венчания две дружки невесты стоят впереди всех в колонне девушек, каждая на своей стороне колонны по две»,^{291} т. е. вообще-то может даже непосредственно не за спинами брачующихся. Фарерские дружки отличаются и своим статусом — это люди семейные, не холостые: дружки жениха избирались из самых степенных мужчин, обе дружки невесты — замужние.^{292}

До обеда, пока гости жениха собирались в доме его родителей, а гости невесты в доме ее родителей, зазывала или «один из кравчих» (en af Mundskænkene)^{293} угощал их, кто что пожелает, а дружки одевали жениха и невесту каждого в своем доме в отдельной комнате. Обязательным элементом свадебного костюма жениха была алая лента, повязанная вокруг шеи.^{294}

На невесту подружки надевали платье-стаккюр (Stakkur), зауженное в талии голубого, синего или красного цвета с длинными рукавами и с манжетами из черного бархата. На плечи набрасывали белый тонкий платок, отороченный по краям широкой полосой кружев. Поверх платья на груди закреплялась большая серебряная булавка, с которой одним концом соединена квадратная четырехдюймовой ширины тонкая серебряная пластинка с серебряными подвесками. Вокруг талии — пояс из красного бархата с серебряной пряжкой спереди, а на ногах — туфли. Важнейшее же в убранстве невесты — прическа и головной убор. Волосы заплетали в две косы, которые укладывали вокруг головы. Если невеста была девственницей, то поверх кос был еще валик высотой 3–4 см или венок (венец), украшенные шелковыми лентами разных цветов. Сзади к этому головному убору прикреплялись четыре широких ленты, две из которых свисали по спине, а две перебрасывались на грудь. Недевственной невесте или вдове должны были покрыть голову лишь красным бархатным или матерчатым чепцом.^{295}

Когда раздавался церковный звон, к церкви направлялся жених, он шел впереди дружек и других мужчин. Едва мужчины входили в церковь, как звонарь ударами в колокол подавал сигнал невесте. И из дома, где будет свадебное застолье, выступали колонной по двое 12–15 пар «невестиных дружек» (Brudepiger, Stojla, Stojlar, Stojlur). Возглавляли колонну девушки, менее близкие невесте (Pajkustojlur, Pegestoiler, «указательные девушки»), а замыкали ее самые близкие подруги. Невесту сопровождали по обе стороны два телохранителя-холостяка (Ungkarle, Lajäsvajnur, Lojasvojnar),^{296} затем шли обе ее подружки и далее — другие женщины. Недевственнице или выходящей вновь замуж вдове полагалось сопровождение лишь одного мужчины и одной женщины.^{297}

В церкви мужчины располагались на сидениях справа от входа, женщины слева, а «невестины девушки» стояли в проходе в порядке, обратном тому, каким они шли туда.^{298} Невеста и жених утрачивали эти свои звания лишь после брачной ночи, называясь с тех пор «жена» (kona) и «муж» (maður). После венчания и поднесения каждым гостем пожертвований в пользу церковнослужителей, «невестины девушки» во главе с «указательными» направлялись из церкви в обратный путь. За ними шли невеста и жених, телохранители невесты, дружки (в парах — мужчина и женщина), затем — все гости.

Во второй половине XIX в. не только гости, но и брачующиеся «одевались почти всегда» в привозные из Дании костюмы, а свадебный кортеж возглавляли жених с невестой, за ними — обе пары дружек, вслед за последними — попарно все гости.^{299}

Но тогда же на Фарерских островах впервые стало набирать силу национально-освободительное движение, сначала как борьба за традиционную культуру и культурную автономию в составе Дании. Движение способствовало восстановлению традиционной одежды, традиций, в том числе раздельных кортежей на пути к церкви и участия «невестиных девушек». В период между мировыми войнами на архипелаге появилось и гражданское бракосочетание с упрощенными ритуалами.^{300}

Возвращение после венчания происходило ближе к вечеру. Повенчанные получали поздравительные поцелуи каждого гостя в доме, где устраивалось свадебное застолье, а встречавшие буфетчики (Skjænkerne) предлагали каждому гостю стакан водки.^{301}

Свадьба считалась обычной, т. е. достаточно богатой, если длилась не менее двух дней при числе гостей от 60 до 80, но бывали свадьбы, которые праздновали до четырех дней с участием сотни гостей и, возможно, крупнейшая свадьба была зафиксирована в 1916 г. На ней присутствовали 250 гостей и она продолжалась до 5 дней.^{302}

За свадебным столом свиты кортежей рассаживались в том самом порядке, в каком они следовали в церковь. При очень большой численности гостей на свадебную трапезу усаживались группами поочередно. Первой в очереди была самая главная группа: невеста и жених, их родственники, священник и те, которые были в свите невесты. Этой группе выставляли более богатый сервиз и более изысканные блюда, чем для следующих групп.^{303}

Большой изысканностью свадебный стол фарерцев, по нашим меркам, не отличался. Это относится и к обеду. Там были мясной (бараний или говяжий) суп, жаркое из баранины или говядины, на десерт — рисовый суп, черносливовый пирог, пончики; буфетчик (Skjænkeren) следил за своевременной подачей гостям водки. Традиционным блюдом являлась невестина каша из тонко помолотой гречневой крупы, сваренная на молоке и сдобренная сиропом. По источникам XIX и XX вв., ее подавали в первый же обед, но, судя по сведениям XVIII в.,^{304} невестина каша — одно из блюд второго дня.^{305}

Вечером, ближе к полуночи комнату освобождали для танцев. Источники XVII — начала XVIII в. свидетельствуют о том, что танцам обязательно предшествовало следующее: жених и невеста поочередно произносили в присутствии всех перед священником формулу благодарения богу за создание семьи, а за спинами каждого из брачующихся стояли все их родственники. С последней четверти XVIII в. перед танцами пели псалмы, невеста танцевала со священником под общее пение «невестиной баллады».^{306}

Этот вечер завершался фарерским танцем цепочкой с пением баллад. Благодаря тому, что круг взявшихся за руки может быть и двойным, и тройным, даже в небольшом помещении могло вместиться очень много одновременно танцующих. Распорядитель этой части свадьбы следил, чтобы во время танцев веселящихся угощали водкой, затем трижды ударяли по балке, что служило сигналом для невесты отправляться в постель. После третьего сигнала невеста в сопровождении пожилых женщин, танцуя, направлялась к постели.^{307} Новые три сигнала этот же распорядитель давал жениху, и тот, танцуя, вместе с мужчинами и священником приближался к постели, где его уже ждала полураздетая невеста. После пения нескольких псалмов и чтения вечерней молитвы гости покидали брачующихся и продолжали танцевать и пировать посменно до утра.^{308} Утром гости несли подарки — деньги новобрачным, которые, по данным начала XIX в., еще лежали в постели,^{309} но, по сведениям второй половины XIX в., сидели одетые. Подаренные деньги клали в подол невесте, а жених из имеющихся тут же запасов наливал гостям стакан вина или водки.^{310}

Весь второй день проводился в чередовании трапез с танцами. По завершении вечернего обеда начиналась юмористическая часть свадебных торжеств. Остроумнейший из гостей, видимо, завсегдатай свадеб, вносил на подносе запеченную заднюю часть коровьей туши с торчащим вверх хвостом, на котором был повязан бант, а вокруг этого окорока — мишура. В изощренной декламации с будто бы скучным перечнем заслуг коровы, ведущий намеками задевал присутствующих, побуждая отвечать стихами же. И вокруг этого стоящего на столе окорока разворачивалось всеобщее юмористическое и даже сатирическое многоборство, в котором доставалось всем — в том числе священнику и администрации островов. Экспромты сменялись пением баллад и танцами, едой с выпивкой.^{311}

Если свадьба, как было принято, начиналась в пятницу, то на воскресенье оставался праздник благодарности — распорядителю свадьбы и обеспечивающим приготовление пищи и уборку во главе с кухаркой, которая со свадьбы уходила с большими подношениями от новобрачных и их родителей, обычно это было съестное.

Брак (marriage) — одна из важнейших форм человеческих взаимоотношений, прошедшая очень сложный и долгий путь развития. Как и всякое общественное явление, становление института брака происходило под влиянием господствовавших у англичан в то или иное время социально-экономических отношений, и естественно, что брак приобретал ту форму, которая более отвечала их требованиям.

При исследовании поставленной проблемы были использованы многообразные по характеру материалы — от статистических и правовых данных в их динамическом развитии до весьма разнородных сведений из традиционного бытоописания и фольклористики. Особую группу материалов составили мемуарные и литературные источники, по которым можно восстановить картину семейной жизни англичан XVI–XIX вв. К сожалению, автору данного очерка пришлось столкнуться с отсутствием специализированной тематической научной литературы. Работа Л. Стоуна «Семья, секс и брак в Англии 1500–1800 гг.», хотя и посвящена частично формам заключения брака у англичан, но построена в основном на анализе правовых вопросов и доведена автором настоящего очерка лишь до конца XVIII столетия.

Английская буржуазная революция середины XVII в. расчистила путь для быстрого развития производительных сил Великобритании. Революция утвердила буржуазную поземельную собственность, ускорила образование общеанглийского рынка. Ограбление английского крестьянства, приток богатств из колоний, прибыли, полученные от торговли, привели к накоплению капиталов, которые в значительной мере вкладывались в промышленность, что способствовало ускорению капиталистического развития Великобритании. В английской деревне продолжался так называемый аграрный переворот, который характеризовался массовой насильственной экспроприацией крестьянства, сосредоточением земли в руках аристократии и джентри, появлением большого числа капиталистических фермеров.

В результате аграрного переворота крестьянство в Великобритании во второй половине XVIII в. исчезло как класс. Обезземеление крестьянства привело к резкому сокращению численности сельского населения в этой стране.

С 60-х годов XVIII в. в Великобритании начался промышленный переворот, который вступил в завершающую стадию в 30—40-е годы XIX в. Великобритания все больше превращалась в индустриальную «мастерскую мира». В 50—60-е годы XIX столетия происходит расцвет промышленного капитализма. К началу XX в. Великобритания была одной из самых развитых в экономическом отношении держав мира.

Естественно, что с исчезновением крестьянства как класса, с разрушением общинных устоев, с развитием капиталистических отношений и, как следствие этого, проникновением новой идеологии во все сферы жизни английского общества, в том числе в область религиозных верований, разрушались и традиционные старинные свадебные обряды и обычаи. В духовной сфере огромное влияние на развитие формы заключения брака (to contract a marriage) у англичан оказал господствующий у них на протяжении веков протестантизм. Будучи одним из важнейших государственных институтов, англиканская церковь уже с XVI в. прочно захватила в свои руки решение вопросов, связанных с этой областью жизни англичан. Однако гражданские законоведы продолжали, как и прежде, признавать две формы заключения брачного контракта (marriage contract) без церковного оформления брака: per verba de futuro и per verba de praesenti.

Контракт per verba de futuro означал устное обещание жениться в будущем и мог быть расторгнут при обоюдном согласии партнеров. Если же партнеры вступали в супружеские отношения, то считалось, что брак должен быть обязательно рано или поздно заключен. Однако для лиц католического вероисповедания контракт per verba de futuro был действителен только в первой своей части.^{312} Из этой формы впоследствии развились как помолвка (engagement, enment, betrothal), так и «отложенный брак» (delayed marriage), функционировавшие на равных в Англии на протяжении XIX в. «Отложенный брак» заключался до помолвки. По существу это был ранний этап той же помолвки. При контракте per verba de praesenti пара при свидетелях обменивалась фразами: «Я беру тебя в жены» и «Я беру тебя в мужья» (I do take thee to my wife. I do take thee to my husband).

Первоначально, до XVIII в., и католическая, и англиканская церкви рассматривали этот контракт как окончательное обязательство, которое уже нельзя было нарушить ни при каких обстоятельствах, и признавали эту форму заключения брачного союза такой же действенной, как и обряд венчания в церкви (marriage ceremony, wedding). В XVIII в. церковь постановила, что венчание в церкви признается незаконным, если будет доказано, что одним из партнеров до этого был заключен устный контракт per verba de praesenti с другим лицом.

Таким образом, она решительно выступила против двоеженства (бигамии), которое из-за многообразия форм заключения брачного союза стало сущим бичом в Англии XVIII в.^{313} В это же время церковь признала также незаконным венчание в церкви, если при контракте per verba de futuro до свадьбы партнеры вступали в супружеские отношения. Церковь пыталась искоренить даже воспоминание об обычае «пробного брака», который к XVI в. трансформировался в одно из выражений контракта per verba de futuro.^{314}

Несмотря на эту борьбу против остатков старины, в XVIII–XIX вв. вхождение в брачное состояние заключало много форм: письменную, закрепленную юридически; контракт между родителями, оговаривавший финансовые условия и касавшийся приданого (wedding needs); устные обещания партнеров, произнесенные в присутствии свидетелей; церковное венчание, при котором публично удостоверялось обоюдное согласие вступавших в брак и союз получал формальное благословение; сексуальное осуществление брачных отношений.^{315} Все эти формы существовали и как последовательные ступени, и обособленно одна от другой. Такая сложная, неупорядоченная картина различных форм заключения брачных союзов создавала возможность обойти дорогостоящее венчание в церкви. До 1754 г. лишь немного более половины населения заключала браки строго соответственно правилам и каноническим законам, и из них же половина совершала это, уже фактически вступив в супружеские отношения.

В немалой степени созданию подобной ситуации способствовала сама церковь. В XVIII в. священники, служившие в дистриктах, свободных от высшего церковного надзора, нередко за гонорар совершали обряд бракосочетания (не задавая никаких вопросов, часто ночью и в местах, отдаленных от проживания самих вступавших в брак), несмотря на постановление церковных канонов от 1604 г. Эти каноны оговаривали, что венчание в церкви должно происходить между 8 часов утра и 12 часов дня по месту жительства одного из партнеров и после троекратного на протяжении трех недель оглашения в церкви. Каноны запрещали заключать брак лицам в возрасте ниже 21 года без согласия родителей или опекунов.^{316}

Однако даже лондонские церкви, как, например, церковь св. Джеймса на Панкрасе, специализировались на таких «быстрых» браках. Наиболее же известным местом в Лондоне, куда стекались желавшие заключить быстрые и дешевые браки, являлась Флит-стрит, где уже в первой половине XVIII в. были развешаны доски с рекламными объявлениями «Браки заключаются здесь». Зазывалы приглашали прохожих: «Сэр, не изволите ли зайти и жениться?» Флит-стрит с практикуемой уже тогда системой брачных лицензий (marriage licence) дала начало знаменитому в брачном деле XIX в. учреждению Докторс Коммонс. Так назывался ряд зданий, принадлежавших начиная с XVIII в. корпорации юристов, которые вели семейные, наследственные и другие дела клиентов в церковном суде. В зданиях Докторс Коммонс находилась также канцелярия генерального викария (заместителя лондонского епископа), выдававшего лицензию-свидетельство об освобождении вступавших в брак от оглашения в церкви. Эта система, действовавшая до 1857 г. (в тот год произошло упразднение Докторс Коммонс), характеризовалась всеми чертами Флит-стрит и гражданских законодательных органов.^{317}

Естественно, не приходится говорить о твердом определении брака, если церковные каноны толковали одно, а церковные суды совершали другое. С 1754 г. в Англии действовало положение, по которому только венчание в церкви устанавливало полную законность брачного союза при записи в приходской метрической книге с подписями обоих партнеров; все браки, заключенные в других местах, признавались недействительными; браки лиц в возрасте до 21 года, заключенные без согласия опекунов или родителей, также считались незаконными; сам контроль над соблюдением постановления был передан от церковных судов к светским.^{318}

Таким образом, публичная регистрация брака становилась теперь основной частью церемонии, что несколько затрудняло двоеженство. Отныне те, кто желал заключить тайный и быстрый брак, предпринимали длительное и дорогостоящее бегство в Шотландию, главным образом в Гретна Грин.^{319}

Для тех, кто не мог по причине скудости средств совершить это путешествие, оставалось довольствоваться либо внебрачными отношениями, либо тайным заключением брачного союза. И хотя к первой трети XIX в. количество заключаемых на такой основе союзов из-за преследования властей сильно сократилось, внебрачное сожительство настолько возросло, что в 1863 г., несмотря на ожесточенное противодействие духовенства, был допущен гражданский брак и опять введены лицензии. В Лондоне их можно было приобрести за небольшой гонорар в особом ведомстве, которое подтверждало от имени архиепископа Кентерберийского при принесении присяги в том, что жених (в обобщенном значении fiancé, до помолвки — bridegroom, помолвленный — betrothed) не женат уже на какой-либо другой женщине или что жених и невеста (fiancée, до помолвки — bride, помолвленная — betrothed) не являются единокровными родственниками, а также что один из партнеров проживал до получения лицензии на протяжении 15 дней в том приходе, где состоится венчание.

Лицензия считалась действительной в течение трех месяцев: вне Лондона она могла быть получена в любом кафедральном соборе у епископа или в окружной регистратуре по месту жительства жениха. Венчание совершалось лишь в той церкви, которая была указана в лицензии.

За приобретение особой лицензии платили 25 фунтов и получали ее только в особом ведомстве. Венчание в этом случае могло совершаться в любое время и где угодно, без указания места жительства жениха и невесты. До венчания следовало в течение трех воскресений подряд провести в церкви оглашение имен вступавших в брак. Оно происходило одновременно в приходах жениха и невесты. Договориться об оглашении необходимо было за 15 дней до его начала. Священник той церкви, где предполагалось венчание, предварительно извещенный об этом письменно, записывал имена и адреса жениха и невесты и время их проживания в своих приходах. Если один из партнеров был моложе 21 года, т. е. являлся несовершеннолетним, он должен был иметь письменное согласие родителей, иначе брак аннулировался. Если венчание совершалось в приходской церкви невесты, следовало представить удостоверение о троекратном оглашении о предстоящем браке в приходской церкви жениха.^{320}

В 1604 г. был установлен возраст для вступления в брак не ниже 21 года для жениха и невесты. Это постановление церкви шло вразрез с каноническим правом западной церкви, по которому возраст вступавших в брак англичан-протестантов для мужчин был 14 лет, для женщин — 12 лет. Браки, заключенные лицами моложе 21 года, признавались «несовершенными» (imperfect) и недействительными на протяжении последующих 7 лет.^{321} Из подобных браков развилась форма «условленного брака» (arranged marriage). Однако установление возраста вступления в брак независимо от вышеприведенных постановлений в каждом конкретном случае определялось рядом обстоятельств социально-экономического характера.

Майорат, т. е. наследование по старшинству, с одной стороны, и порядок вступления в брак детей по старшинству — с другой (он укоренился в Англии с незапамятных времен и был направлен на сохранение хозяйства), оставляли за рамками брачных уз младших сыновей и дочерей. Младшие сыновья в подобной ситуации лишь откладывали свою женитьбу на неопределенно долгий срок для накопления необходимых при вступлении в брак материальных средств; в отношении же дочерей перед семьями стояла моральная обязанность непременно выдать их замуж. И если, несмотря на растущее оскудение в среде зажиточных слоев, в конце XVI в. менее 5 % дочерей не было выдано замуж, то уже в XVII в. незамужних дочерей, достигших 50 лет, насчитывалось 15 %, а в XVIII в. — 25 %. В XIX в. этот процент стал еще выше. Так, например, в городе Личфилд к концу XVII столетия около 10 % всех женщин старше 30 лет были еще незамужними; в середине XIX в. их насчитывалось уже 30 %. Наряду с ростом числа незамужних женщин, на протяжении ряда веков происходил и рост числа мужчин, либо очень поздно вступающих в брак, либо вообще остававшихся одинокими. Тенденция повышения процента незамужних женщин и неженатых мужчин и установления возрастного ценза вступления в брак с XVI по XIX в. в Англии были взаимосвязаны. В конце XVI в. средний возраст вступления дочерей в брак — около 20 лет; на исходе XVII в. и до начала XIX в. он вырос до 22–23 лет у зажиточных слоев, у людей, менее зажиточных, т. е. у рабочих и у сельского населения, повысился с 24 лет в XVI в. до 27 лет к середине XIX в. Всего лишь годом ниже был возрастной ценз для дочерей йоменов, земледельцев и владельцев лавок, т. е. представителей мелкой буржуазии.^{322}

Средний возраст вступавших в брак наследников сквайров был около 21 года в начале XVI в., 22 года — в конце XVI в. и 24–26 лет — в XVII и начале XVIII в. В конце XVIII и до середины XIX в. он колебался в пределах от 27 до 29 лет, оставаясь таким вплоть до конца XIX столетия. Для младших сыновей возрастной ценз уже в XVIII в. поднялся до 35 лет и в среднем, хотя есть примеры и более позднего вступления в брак, оставался почти на том же уровне вплоть до конца XIX в.

У лиц, находившихся на более низкой, чем среднезажиточное население, социальной ступени, можно выделить свою модель вступления в брак. Начиная с XV в. возрастной ценз указанной категории лиц рос непрерывно, дойдя в XIX в. в среднем для мужчин — от 26 до 30 лет и для женщин — от 24 до 27 лет. Такой поздний возраст вступления в брак объяснялся в первую очередь социально-экономическими причинами. Так же, как и младшим сыновьям более или менее зажиточных родителей, лицам из мало или необеспеченной группы населения следовало накопить достаточно средств в целях приобретения обстановки и жилья для будущей семьи, включая, естественно, и необходимый доход от какого-нибудь занятия, чтобы содержать семью.

В Англии издавна было принято, что новобрачные сразу после свадьбы (wedding) поселялись отдельно от родителей; это требовало дополнительных средств для приобретения жилища для новой семьи. Поздний возраст вступления в брак был связан также с отсутствием в Англии в рассматриваемый период сложных семей, а следовательно, и обычая сонаследования или выделения наследнику какой-либо доли в имуществе при жизни владельца. Для лиц, занятых в сельском хозяйстве, особенно характерен высокий брачный возраст. Как и фермеры, на вступление в брак в более позднем возрасте обрекались и лица, обучавшиеся с раннего возраста какому-либо ремеслу или работавшие слугами в богатых домах.

С начала XVII до начала XIX в. действовал акт о детях бедных родителей, в соответствии с которым их принудительно отдавали в обучение, длившееся от 10 до 24 лет. Тем самым возможность вступить в брак для них отсрочивалась. В то же время рабочие и крестьяне, занятые в рассеянной ткацкой мануфактуре, заключали ранние браки в целях использования дарового труда жены и детей и получения приданого (dowry, trousseau — платье, белье, мебель со стороны невесты).^{323}

Закреплению традиции дифференциации брачного возраста у разных социальных слоев способствовали различные мероприятия властей. Так, например, местные власти всячески препятствовали сооружению новых домов на невозделанной земле в так называемых закрытых сельских приходах и рассматривали поселившихся лиц как незаконно вселившихся. Кроме того, городские власти не предоставляли новым жильцам право пользования привилегиями гражданства данного города.

Одним из факторов, резко повысившим средний брачный возраст женщин до 30 лет и мужчин до 38 лет у бедного населения, являлись последствия голода 1848 г. Непосредственной причиной отсрочки брака было также постановление муниципального совета Лондона от 1556 г. (оно просуществовало вплоть до середины XIX в.), которое повлияло на выработку закона о совершеннолетии, действующего и поныне. Муниципальный совет, обеспокоенный ростом бедности и усмотревший одну из причин этого роста в «сверхбыстрых браках и сверхскоро основанных домашних хозяйствах молодоженов», устанавливал, что никто, будучи полноправным гражданином, не может вступить в Лондоне в брак раньше 24 лет. Еще одним из факторов, способствовавших установлению традиции позднего вступления в брак, было весьма распространенное мнение о вредных для здоровья последствиях ранних браков.^{324}

Выше уже указывалось, что с XVII в. в Англии наблюдалась устойчивая тенденция роста числа неженатых мужчин и незамужних женщин. В результате предприимчивые дельцы живо занялись новым делом: появилась профессия брачного маклера, составлявшего каталоги желавших выйти замуж женщин, а также публиковавшего объявления для стремившихся вступить в брак. Таким образом, в роли свах (matehmaker) в английском обществе начиная с XVIII и до начала XX в. выступали профессиональные маклеры; переговоры с ними вели сами родители или опекуны.^{325}

В начале XIX столетия возник другой фактор, обостривший ситуацию, — девочек рождалось и выживало больше, нежели мальчиков. К 1851 г. женщин в стране было на 65 300 человек больше, чем мужчин, и периодическая печать 1800—1870-х годов пестрела заголовками типа: «Что мы будем делать с нашими старыми девами?». С конца XVIII в. начинается «погоня» за мужчинами. В XVIII–XIX столетиях в Лондоне, Брайтоне, Бате, Челтенгеме и других городах функционировали самые настоящие национальные «брачные» ярмарки, где устраивались ассамблеи, балы, собрания и т. п., что способствовало сближению и знакомству молодых людей и облегчало, при посредстве маклеров, переговоры их родителей или опекунов.^{326}

Затруднения на брачном рынке, возникшие в Англии, начиная с XVII в. вызывались еще и постоянным наплывом значительного числа лиц, желавших вступить в брак во второй, третий и даже четвертый раз. Это явление было не только результатом усиления коммерческой основы брака, но и очень коротким сроком продолжительности каждого супружества. Объясняется эта нестабильность как поздним вступлением в брак, так и высокой смертностью среди взрослого населения. В начале XIX в. в Англии среди взрослых в возрасте 25–40 лет ежегодно погибал 1 %. Следовательно, среди населения, состоящего в браке, в среднем 2 % брачных пар ежегодно распадались вследствие смерти одного из супругов и свыше 30 % — в первые 15 лет брачной жизни.

В Англии средняя продолжительность брака как в неимущих слоях, так и среди элиты колебалась в XVII–XIX вв. от 17 до 20 лет. Таким образом, семья XVIII–XIX вв. была очень нестабильна, и около 50 % всех супругов (spouses) проживали вместе только год или два после того, как их дети покидали дом. Четверть всех браков были повторными. Многие из них часто заключались отцами маленьких детей, чьи жены умерли при родах и которые срочно нуждались в няньке, кухарке, прачке, экономке и сексуальной партнерше. Кроме того, многие женщины главным образом из бедных слоев населения, потерявшие своих мужей (husband), часто не могли найти нового партнера.

В какой-то мере обнищание основной массы населения приводило к «разгрузке» брачного рынка, и этот процесс, хотя и в очень медленном темпе, продолжался вплоть до конца XIX в. Это было общество с большим количеством сирот или детей, имевших только одного родителя. По крайней мере треть детей в возрасте до 14 лет на протяжении XVII–XIX вв. не имела одного из родителей. Семьи из одного или двух вдовых людей с отданными на сторону детьми, а также семьи, включавшие племянников и племянниц, были нередки. В таких семьях всего лишь около 5 % населения старше 60 лет доживало свой век в доме детей.^{327}

Исходя из вышеизложенного, можно заключить, что ряд аспектов семейной жизни у англичан XVI–XIX вв. — заключение поздних браков и их ранний распад, а также многочисленные повторные браки способствовали нарушению выработанной веками брачной традиции и обрядности у населения. Глубокое расхождение в возрасте вступавших в брак (от 10 лет при старшинстве мужчин в XVII–XVIII вв., до 4,5 лет в среднем в XIX в.)^{328} также не способствовало сохранению брачных традиций.

Заключение поздних браков в значительной степени зависело от эндогамии, проявляемой в социально-экономической, профессионально-бытовой и локальной сферах. Большинство браков заключалось между выходцами из семей со схожими экономическими ресурсами. Так, например, в XVII в. 90 % заключенных в Ланкашире браков джентри были только внутри этого круга. Лишь небольшая группа джентри, состоявшая из младших сыновей обедневших семей, понизила в результате женитьбы свой статус. В Кенте с XVII до середины XIX в. более двух третей джентри и земледельцев женились на девушках своего круга. У ремесленников и мастеров профессиональная эндогамия менее проявлялась, однако свыше пятой части торговцев мануфактурой, портных, мясников, сапожников и матросов женились на дочерях лиц той же профессии.^{329} Подобная эндогамия повышала и без того высокий контроль родителей как над выбором занятий своих детей, так и над выбором брачных партнеров.

Локальные границы заключения брака традиционно были узки. В XVII в. 60 % сквайров из Ланкашира и 50 % из Дорсета выбирали невест в пределах своих графств. В графстве Гертфордшир, близком к Лондону и испытывавшем его влияние, обычай локальной брачной эндогамии постепенно исчезал. В XVI в. этот обычай был использован 30 % вступавших в брак, а в XIX в. — только 20 %. В более изолированном от влияния крупных городов Нортгемптоншире на протяжении этих веков также происходило снижение процента вступавших в брак в пределах этой области с 40 до 15. В целом число вступавших в брак внутри одного региона, включавшего Нортгемптоншир и соседние графства, снизилось с 70 % в XVI в. до 40 % в XIX в. Подобное снижение с 90 до 50 % характерно и для далекого Нортумберленда.

У мелкого приходского джентри и тех, кто сам себя называл просто «джентльмен» и «мистер», степень локальной эндогамии была значительно выше средней. Из мужчин этого круга в Ланкашире почти 80 % женились в XIX в. на девушках из того же графства, образуя, таким образом, замкнутую группу со сложной сетью переплетенных родственных и профессиональных связей. В среде сельскохозяйственных рабочих, фермеров, земледельцев и сельских ремесленников около двух третей всех женихов избирали в XIX в. невест из своих же приходов, остальные — в пределах 10 миль; очень незначительное число мужчин — в пределах 20 миль.^{330} Естественно, такой высокий процент локальной эндогамии не имел отношения к лицам, покинувшим по тем или иным причинам родные места; последние вплоть до конца XIX в. были стеснены рамками социально-экономической и профессионально-бытовой эндогамии.

Еще одним фактором, стоявшим на пути свободного заключения брака, являлся вопрос о вероисповедании брачующихся. Жесткие границы были проведены между католиками и протестантами. Католикам следовало сочетаться браком с католиками, протестантам — с протестантами. Как правило, лица с различным вероисповеданием редко заключали браки; в этих случаях даже в XIX в. от них отворачивались их родные, друзья и знакомые. Заключение смешанных браков между католиками и протестантами происходило без особой торжественности; в этом случае церемония в церкви отсутствовала.^{331} Протестантам, которых в Англии было большинство, естественно, легче было подобрать себе партнера соответственно предъявляемым в Англии к брачному контракту требованиям, которые господствовали в обществе в XIX в.

Учитывая главенствующее положение в стране англиканской церкви, представлявшей государственную религию, католики имели меньше возможностей найти партнера. Стесненные своей конфессиональной принадлежностью, а также действовавшими в их среде, как и у прочего населения Англии, правилами социально-экономической и профессионально-бытовой эндогамии, католики нередко прибегали к заключению национально-смешанных браков. И чем ниже по своему социальному положению стоял католик, тем легче ему было найти себе партнера среди лиц своей национальности, поскольку они не только представляли собой большинство среди тех же католиков, но и были в меньшей степени, чем аристократия или крупная и средняя буржуазия, стеснены рамками социально-экономической эндогамии. Правда, и в этих кругах продолжали действовать законы профессионально-бытовой эндогамии, а локальная эндогамия выступала даже на первое место. Так же, как и у католиков, при заключении браков в среде различных отделившихся от протестантизма сектантских групп преобладала жесткая конфессиональная и локальная эндогамия.^{332}

В английском обществе XIX в. существовало сильно развитое предубеждение против выхода девушек замуж за лиц не своей национальности; для английской девушки выйти замуж за иностранца означало признать свою полную несостоятельность.^{333} Национально-смешанные браки встречались в основном в среде католиков, выходцев из аристократических и крупных или среднебуржуазных кругов. В целом английское общество XIX в. состояло из семей с однородным национальным составом, на изменение которого не могли повлиять спорадические случаи заключения национально-смешанных браков.

При заключении брачных союзов общество делилось на социальные, разделенные в свою очередь по экономическому доходу, группы и профессионально-бытовые группы, из которых люди могли переходить при повышении или понижении своего статуса. Подобное перемещение при заключении брака, особенно в более низкую по своему рангу группу, часто являлось вынужденной мерой, связанной, например, с потерей прежнего экономического положения; если же это следовало по иным причинам, то подобный поступок осуждался и преследовался всей группой.^{334}

Исходя из сложившейся ситуации, каждая общественная группа выдвигала определенные мотивы при заключении брака, на формирование которых повлияли идеологические и философско-религиозные разработки этики поведения в этой области человеческих взаимоотношений. Сама идея семейной и брачной жизни пережила в Англии значительную трансформацию. В ее изменениях, как в зеркале, отразилось развитие всей брачной системы у англичан. Впервые отход от двух обоснований брачной жизни — пресечения прелюбодеяния и порождения законных детей — открыто объявил архиепископ Гранмер. В своем требнике от 1549 г. он прибавил еще один мотив — «совместного общества, помощи и удобства, которые один из беспомощных людей может получить от другого, и оба эти лица неотделимы друг от друга в процветании и бедах».^{335} У пуритан «товарищеский брак» (companiate marriage) рассматривался как священный контракт с обоюдными обязательствами вступавших в него.

«Святое супружество» (holy matrimony) было постоянной темой английских протестантских проповедников, направленной ко всем слоям общества; любовь может быть сохранена лишь при строгой умеренности в проявлении чувств. При господстве в стране коммерческого духа любовь в конечном итоге сводилась к подлинно финансовой сделке, при которой жених и невеста «продавались» и «покупались» без их собственного согласия. Пытаясь решить дилемму противоположных результатов, вытекающих из проповеди послушания родителям и нежной привязанности в браке, пуритане выдвинули тезис о том, что эта привязанность, если ее не было у вступающих в брак по воле родителей, может развиться после заключения брачного союза, причем развить ее должны были сами супруги.

Однако уже в начале XVIII в. в Англии стал заметен интерес к романтике, что отразилось в увлечении новеллами, основной темой которых была романтическая любовь. И хотя ряд ведущих писателей справедливо подметили всю нелепость (если исходить из существовавшей тогда действительности) описанных в новеллах страстей и доморощенные авторы сами иногда признавали всю несостоятельность пропагандируемого сюжета,^{336} население жадно впитывало подобные «новинки».

Таким образом, к началу XIX в. налицо был конфликт между поэтами, драматургами и авторами новелл, с одной стороны, и теологами и моралистами — с другой. Кроме того, возникали противоречия между поколениями в оценке жизненных условий.

На протяжении XVII–XIX вв. у имевших достаточный доход слоев населения выкристаллизовываются в основном два мотива, или отношения к браку, находившиеся в резкой конкуренции друг с другом: коммерческая основа брака и любовь или привязанность вступавших в брачный союз.^{337} У группы населения, стоявшей по своим доходам на социальной лестнице ниже средней буржуазии, где экономическое давление родителей на детей было ввиду невысоких доходов более слабым, уже с конца XVII в. наблюдалось падение патриархального авторитета. Кроме того, в этих слоях общества дети довольно рано покидали дом и устремлялись на заработки. Родители при создавшейся ситуации оказались неспособными полностью контролировать брак.

У фермеров, где крестьянский сын ожидал земельное наследство, или у сыновей ремесленников, надеявшихся получить в свою собственность инструменты, или у сыновей лавочников — в ожидании лавки и т. п. — дети старались следовать родительским советам и указаниям, даже если они не совпадали с их собственными желаниями. Прочие же уже с XVIII в. избирали партнеров сами. В дневнике йоркширского йомена Джеймса Фрэуэлла приведено много случаев вступления в брак детей по своему усмотрению, не только без согласия родителей, но даже без оповещения последних.^{338}

Вступив в брак в среднем возрасте и зарабатывая на жизнь самостоятельно, дети чувствовали себя не только полностью экономически независимыми, но и практически чужими людьми, не связанными никакими обязательствами или надеждами (включая получение наследства) с семьей, в которой они были рождены и из которой вышли. Поздние браки, в свою очередь, резко тормозили демографический рост, поскольку исключали на 10–25 лет из производства населения зрелых в половом отношении женщин и создавали поколенный разрыв; в Англии вплоть до конца XIX в. редко можно было встретить в одном доме две поколенные пары, жившие вместе.

Нередко самостоятельности в выборе брачного партнера способствовало получение наследства от побочных родственников, которое сразу давало экономическую независимость не только от родителей, но и от тех или иных житейских обстоятельств. Так, например, в 30-е годы XIX в. некий Уильям Коул был шокирован женитьбой своего крестника на мисс Плюмтри, получившей наследство от своей тетки. Девушка не только не поставила в известность своих родителей, но и, что было самым ужасным, «сама сделала предложение».^{339} В этом и других случаях, описание которых приводится уже с начала XVIII в., в том числе и в художественной литературе,^{340} характерен один и тот же сюжет: дети, ставшие экономически самостоятельными, не прислушивались к советам и указаниям родителей. Более того, к середине XIX в. традиционная роль мужчины и женщины в процессе заключения брачного союза начала меняться. С одной стороны, женщины предлагали сами себя и свои средства будущему партнеру в брачной жизни, с другой — мужчины стремились путем брачного союза поправить свое материальное положение.^{341}

Отношение к добрачному сожительству у англичан на протяжении всего XIX в. было отрицательным. С течением времени к нему стали относиться все более снисходительно, так как в средних и бедных слоях общества оценка этого факта уже зависела не столько от мнения родителей, родных и знакомых, сколько от самих вступающих в брак. Сложнее обстояло дело с нарушением ранее заключенного брачного контракта, вследствие чего обиженная сторона могла вчинить иск в суде к разорвавшему контракт, требуя от него денежного возмещения. Нередко, не разрывая брачного контракта, в случае несовершеннолетия одного из партнеров или недостатка финансовых средств, заключение брака откладывали на неопределенное время; инициатива в таких случаях, как правило, исходила от родителей.^{342}

Брачные планы в тех слоях общества, которые имели крупную или среднюю собственность, играли огромную роль и строились в основном родителями.^{343} В случаях неисполнения детьми своего долга, особенно когда были замешаны крупные финансовые расчеты, в ход пускались самые крайние меры. Детям, если они жили отдельно от родителей, посылались письма с угрозами лишения наследства, и нередко эти угрозы осуществлялись; в своем же доме их могли подвергнуть подлинному заточению; применяли даже телесные наказания; и если они все же проявляли неповиновение и вступали в брак по своей воле, то требовали от пасторов признания незаконным проведения брачной церемонии.^{344} Те же, кто избирал своих брачных партнеров, исходя из духа «сыновьего» послушания, обращались за указаниями не только к родителям, но даже к своим непосредственным начальникам по службе.^{345}

Зачастую дети, воспитывавшиеся в домах своих родственников при живом овдовевшем отце, что было нередко в XVII–XIX вв., становились перед трудноразрешимой задачей: слушать отца или мать, от которых они жили отдельно, но ожидали наследства, или слушать тех родственников, в доме которых они выросли. В таких случаях мотивом принятия того или иного решения опять-таки являлись финансовые расчеты: у кого больше наследуемого имущества, какие прибыли принесет брачный партнер и т. п. О любви или о привязанности, естественно, в данных обстоятельствах не могло быть и речи. Лишь один довод против будущего брачного партнера мог выдвигаться со стороны детей — иное вероисповедание.^{346}

В фермерских зажиточных кругах в период с XVI в. до 80-х годов XIX в. существовал строгий контроль родителей или опекунов над выбором детьми брачного партнера. Наиболее ясно он прослеживается, например, по таким прижизненным завещаниям: «Моей дочери Мэрджери я даю 60 овец при браке с Эдвардом, сыном Рейнольда Шэфту из Токерингтона».^{347} Подобные завещания составлялись и у более или менее зажиточного слоя ремесленников, т. е. в кругах мелкой буржуазии.^{348} В неимущих слоях общества свобода выбора брачного партнера на протяжении всех веков вплоть до начала XX в. была неограниченная, поскольку над детьми не довлела экономическая власть родителей; они рано покидали дом и таким образом были лишены родительского надзора. Но это не означает, что при создании брачных союзов у них не было никаких препятствий. Им следовало приобрести какую-либо профессию и накопить достаточно средств для поддержания будущей семьи. Эмоции, здесь, как и в кругах зажиточных англичан, играли очень маленькую роль, уступая место коммерческим расчетам.^{349}

Свобода выбора брачного партнера, постепенно развившаяся на протяжении XVIII–XIX вв., в большей мере относилась к мужчинам, нежели к женщинам. Дочерей воспитывали в строго англиканской традиции, и послушание было первейшим дочерним долгом. Даже если невеста откровенно ненавидела жениха, ей настойчиво внушали, что ее долг «подчиняться» (submit, obey) — слово, которое и поныне звучит из уст женщины в Великобритании при венчании в церкви. При полном исполнении воли родителей или опекунов в деле заключения брачного союза возникали так называемые типичные стандартные браки, построенные на коммерческой основе.^{350}

Однако уже в XIX в. встречались браки и социально-смешанного характера. Обедневшие джентри охотно роднились со средней и мелкой буржуазией, а представители последней не без финансовой выгоды удовлетворяли свое тщеславие, беря в жены девушек из более аристократического слоя общества. «Нестандартные» браки чаще всего случались при полной обеспеченности одного из партнеров.^{351}

В браке коммерческого типа семейная жизнь нередко не складывалась. Особенно недовольны были жены, которые утверждали, что в коммерческом браке многие мужья предпочитают супругам компанию собак и лошадей, другие спят со служанками и оставляют жен без внимания. Крайние случаи недовольства жен поведением своих мужей приводили к побегу женщин и заключению повторных браков, не дожидаясь смерти мужа.^{352} В семьях лиц с ограниченными средствами мужчина становился подлинным деспотом; женщина же, начав свою сознательную жизнь в качестве даровой рабочей силы в доме своих родителей, продолжала ее в услужении за пропитание в чужом доме и кончала на службе своему мужу.^{353}

Однако в глухих местах Англии, особенно в сельских коллективах, где еще в какой-то мере сохранились воспоминания о традиционном отношении к браку, в XVIII–XIX вв. люди решительно вмешивались и отвергали мотивы вступления в брак, навеянные духом предпринимательства и наживы.

В этих местах браки негармоничных по возрасту партнеров, сексуальные извращения, господство в доме женщины или избиения мужьями жен подлежали общественному осуждению и постыдному наказанию, носившему название «шари-вари» (charivaris) или «скиммингтонс» (skimmingtons). Наиболее полно этот обычай сохранился в Британии там, где слабо чувствовалось разлагающее влияние капиталистических отношений на общинные устои, как, например, в Уэльсе и Корнуолле. В Англии же данный обычай встречался в XIX в. очень редко и превращался в физическую расправу или какофонию перед домом жертвы.^{354}

Развитие капиталистических отношений, поздний возраст вступления в брак, коммерческо-маклерская сторона предбрачных отношений — эти и другие причины привели к тому, что в XIX в. традиционный свадебный обряд почти полностью исчез и сохранился лишь в отдельных местностях Англии, да и то фрагментарно. В основном такие обряды наблюдались у лиц, вступавших в брак в относительно молодом возрасте и наследовавших родительское имущество. Но помолвка соблюдалась во всех слоях английского общества, хотя период между помолвкой (engagement, enment), на которой происходит обручение (betrothal) молодых, и свадьбой в силу указанных выше причин длился очень долго, нередко до 7–8 лет.

Жениху следовало накопить средства на отдельное, обставленное мебелью жилище, а также положить в банк необходимую сумму на имя жены (так называемая вдовья часть наследства — marriage settlement), если он получал за невестой приданое (dowry, trousseau). Во время помолвки ставился и вопрос о свадебных подарках (wedding presents), даже составлялся список, кто что должен дарить.^{355}

В более чистом виде и почти повсеместно сохранялись не свадебные обряды, а предбрачные поверья и обычаи у молодежи, проживавшей достаточно долго в одном коллективе и на одном месте. Наиболее ярко данные обычаи проявлялись в различного рода гаданиях и поверьях, приуроченных к определенным дням. В канун дня св. Агнессы (20–21 января), являющейся патронессой молодых девушек, в Дербишире, Йоркшире, Дюргейме, Норфолке, Нортумберленде, Линкольншире и в других английских графствах девушки гадали на «полное молчание», родниковую воду, чулки и подвязки, сложенные крест-накрест, на ботинки, поставленные носками к постели («идя и приходя» — going and coming), на булавки и ветви различных растений, на песни под яблоней и сеяние злаков в полночь и т. п.^{356}

Особо следует выделить гадание на «немой пирог». Воздерживаясь от еды и разговоров, девушки ночью, в канун дня св. Агнессы, делали так называемый «немой пирог» (dumb-cake) из муки, соли и воды в равных пропорциях. После выпечки каждая девушка брала половину пирога и, идя спиной вперед к постели, поедала пирог, надеясь во сне увидеть своего будущего мужа. Нередко «немой пирог» заменяли вареным яйцом с солью вместо желтка.^{357}

Подвязки посылались в подарок и в канун дня св. Валентина (13–14 февраля), покровителя всех влюбленных. В этот день девушка, повстречав первого мужчину, верила, что он станет ее супругом. Уже в XV–XVI вв. в Англии полагали, что в указанный день люди, как и птицы, выбирают себе брачных партнеров. Начиная с XIX в. в Норфолке, Герфордшире, Линкольншире, Нортумберленде и Йоркшире парни посылали девушкам так называемые Валентины, т. е. подарки в виде изящных безделушек, к которым часто прикладывали такого рода стихи:

В Дербишире и Ланкашире сельские парни и девушки, собравшись вместе, устраивали жеребьевку, по которой на год назначались «мнимые супруги», после чего день заканчивался угощением и танцами. Эти пары должны были в течение года ухаживать друг за другом, ходить только вместе.^{359} Кроме того, существовали и другие обычаи, связанные с кануном этого дня: рассеивали коноплю в полночь на приходском кладбище или по пути с него домой, произнося при этом соответствующие строки, в надежде увидеть, как сзади будущий муж будет скирдовать скошенную траву (Дербишир и Девоншир). Манипуляции, схожие с предыдущими и тоже на кладбище, проделывали с лавровым листом, поедая со скорлупой вареное яйцо с солью; расставляли ботинки на ночь в форме буквы Т и т. п.^{360}

Гадания с травой на суженого предпринимались и в канун дня св. Давида (1 марта). Накануне дня св. Марка (24 апреля) следовал третий цикл гаданий: с чашками и водой, а также с сорочкой (Норфолк); заглядывание в полночь в окна церкви, держа в руках пучок травы, сорванной на церковном дворе (Линкольншир); поджидание суженого или суженой в полночь на гумне, гадания со свечой (Дербишир); гадания с зеркалом и свечой; пробежка в полночь 9 раз с кольцом в руке вокруг стога с восклицаниями: «Здесь ножны, но где нож?»; гадание с оловянными горшочками, идя спиной вперед; гадание под названием «ужин наблюдения» (supper-watching); хождение к роднику спиной вперед и др.^{361}

В отдельный разряд следует отнести гадания с «немым пирогом» в канун дня св. Марка; с подвязками и ботинками «идущими и приходящими»; с шалфеем листовым (Линкольншир); с сеянием конопли (Норфолк и Суффолк). Такие мотивы гаданий, как подвязки и яйцо, являются чертой предсвадебного и свадебного обрядов. Их происхождение теряется в далеком прошлом. Голубой цвет, являющийся традиционно излюбленным цветом надежды у англичан, и голубые с зеленым ленты как мотив свадебного украшения органически вошли в традиционную свадьбу. Хождение спиной вперед, кольцо во время бега вокруг стога, манипуляции с растениями «ведьм», сев как символ плодородия и сбор урожая «призраком»-супругом сочетают в себе и отголоски языческих верований, и символику церковного венчания. Яблоня и листочки вечнозеленых растений как символы «древа жизни» непосредственно отражали веру в плодовитость, а «немой пирог» как еще незрелый плод (добрачное состояние) созревает в подлинно вкусное блюдо, являющееся неотъемлемой частью свадебного пиршества. «Мнимые супруги» — это отзвуки старинного обычая пробного брака.^{362}

Практиковались гадания на суженого (promised husband) или суженую (promised wife) и в канун мая (30 апреля), хотя и не в таком количестве и разнообразии, как в канун дней св. Агнессы, св. Валентина, св. Марка: на пучках боярышника, на улитках, на полную Луну. В канун солнцестояния гадали на яблочную кожуру, на угольках, на обувь в виде Т, на заячью капусту, а также на сеяние конопли и на горящие вязанки ясеневых прутьев. Примечательным в этом цикле гаданий является гадание на угольках, отражающее древнее народное поверье в огни св. Бельтана, в честь которого костры горели по всей Англии еще в XIX в. На пятое воскресенье великого поста гадали на горошинах и на бобах.^{363}

Все перечисленные виды гадания отражали пережитки дохристианских верований англичан; одновременно часть из них являлась и своеобразным типом ухаживания. Так, необычной формой ухаживания был старинный обычай, называемый «связанные в узел», наблюдавшийся еще в XIX в. у валлийцев и у англичан, проживавших на границе с Уэльсом. Одетых юношу и девушку связывали веревкой с закрепленным узлом и укладывали в постель. Если один из них не желал связать свою жизнь с другим, он развязывал ночью этот узел. Если узел к утру оказывался неразвязанным, то молодых людей признавали потенциальными женихом и невестой. В XIX в. матери, как правило, надевали на девушку при таком испытании так называемый чулок для ухаживания (courting-stocking), крепко стягивающий вместе ноги девушки. Вплоть до конца XIX в. в маленьких деревушках эти «чулки» передавались по наследству от матери к дочери.^{364} В этом интересном типе ухаживания, как и в выборе «мнимых супругов» в канун дня св. Валентина, нашел отражение существовавший когда-то в Англии и в Уэльсе обычай пробного брака, причем «чулки для ухаживания» появились, очевидно, значительно позже, чем сам обычай, с запрещением церковью в начале XVII в. добрачных половых отношений после заключения брачного контракта.

Выбор дня и месяца свадьбы (marriage, nuptial, wedding) не был безразличен для англичан в XIX в. Его придерживались даже те, кто не устраивал свадьбу как таковую, а просто регистрировал брак в гражданских учреждениях или венчался в церкви со скромным последующим угощением. Май, как правило, считался неудачным месяцем для заключения браков и свадеб. В XIX столетии в Чешире, Дербишире, Девоншире, Герефордшире, Ланкашире, Линкольншире, Норфолке, Нортумберленде, Стаффордшире, Суффолке и Йоркшире в ходу были поговорки: «Браки в мае несчастливы» и «вступать в брак в мае — навсегда раскаяться». Заключение брака в великий пост также предвещало неудачу. Наиболее благоприятным для этого дела временем считалась неделя после троицына дня. Из всех дней недели самым удачным днем для заключения свадьбы называли среду.^{365}

Перед самым днем свадьбы либо на особом столбе развешивались объявления, либо они рассылались отдельным лицам. В XIX в. столбы встречались уже редко, что указывает на сужение круга гостей, и следовательно, на постепенное сведение старинного обряда, в котором некогда участвовало все село, к простому угощению. В редких случаях невеста с женихом проезжали через село на телеге, влекомой быками, у которых рога были увиты лентами, и приглашали всех на свадьбу. Друзья и доброжелатели во время их проезда складывали в телегу свои дары, как правило, необходимые для домашнего хозяйства. На севере Англии дары доставляли во время свадьбы; приглашенные ехали верхом с тяжелыми седельными вьюками, набитыми мукой, битой домашней птицей, яйцами, беконом и маслом. Дополнительно молодой паре подносились на тарелке деньги, собранные приглашенными, в сумме около 200 фунтов. Иногда предметы обстановки и домашнего хозяйства приносили в качестве дара до свадьбы.^{366}

Традиции правили всем свадебным днем (wedding-day). По пути следования свадебного поезда (marriage/nuptial procession) разбрасывали цветы, главным образом болотный ирис, розмарин, ноготки. Нередко путь усеивали тростником, ракитником, а также пшеницей.^{367} В свадебный поезд помимо жениха и невесты входили их родители, подружки невесты (best maids, bridesmaids) — обычно ее сестры, близкие родственницы и подруги, — а также сестры жениха, и его дружки (best men, bridesmen), родственники и друзья невесты и жениха. Подружки невесты, обычно человек шесть, были одеты в платья, фасон и цвет которых выбирала сама невеста, а ее матери следовало оплатить их стоимость. Среди этих подружек всегда имелась главная (best maid), которая несла букет невесты и в ходе церемонии венчания располагалась позади нее. Дружка (best man) жениха (брат, родственник или его друг) морально поддерживал его до свадьбы, платил гонорар священнику и чаевые церковнослужителям, а также вручал кольца жениху в церкви. Он должен был ухаживать за подружками невесты во время угощения и отвечать за произносимые тосты.

Шаферы (best men, bridesmen), как правило, стояли внутри церкви и спрашивали каждого из гостей: «Невеста или жених?» Друзей невесты они помещали налево от придела, друзей жениха — направо. Подобную процедуру они проделывали и во время рассаживания гостей за столом. Шаферы раздавали гостям в церкви бланки с текстом проповедей, если они не были заранее разложены на церковных скамьях. Отца невесты, если он не присутствовал на церемонии, мог заменить ее брат, близкий родственник или даже друг семьи. Почетная роль посаженного отца (sponsor at a wedding) доставалась отцу жениха; он подводил невесту к алтарю, отвечал на некоторые вопросы священника во время венчания, управлял всей свадьбой.

Все эти лица собирались утром у дома будущих новобрачных, и главная подружка невесты украшала входную дверь белыми цветами и веточками мирта из букета невесты. Если этим занималась сама невеста, то считалось, что ее семейная жизнь будет неудачной. В церковь нередко отправлялись в сопровождении музыкантов, наигрывавших на скрипках и дудках, с пением. Исполнялись многоголосые свадебные песни, наименование которых сохранилось еще со времен поселения на Британских островах англосаксов, — «brydsang». Вперемежку с песнями, в которых неоднократно упоминалась подвязка из туалета невесты, представители мужского пола, сопровождавшие свадебный поезд к церкви, усердно стреляли из ружей, что, по народным верованиям, отпугивало злую силу, и она не могла навредить новобрачным; по ходу продвижения свадебного поезда устраивали состязания в скачках на лошадях.

Иногда свадебный поезд трижды огибал по часовой стрелке — на счастье — церковь. Считалось очень неудачным, если во время венчания начинался бой часов. Поэтому предпочитали немного подождать перед входом, пока они пробьют. По прибытии к церкви и перед входом в нее прежде соблюдалось много старинных обычаев: жених и невеста перепрыгивали через скамью, поставленную поперек входа в церковь, что символизировало удачное преодоление ими всех преград в их будущей семейной жизни. При этом невеста как будто невзначай теряла с ноги подвязку, которую немедленно подхватывали молодые мужчины и с триумфом шли вокруг церкви. В Сомерсете на пути свадебного поезда протягивали веревку, украшенную цветами, или запирали перед ним церковные ворота. В этих случаях жених должен был выкупить путь деньгами. В Беркшире верили, что тот из молодых, кто первым поставит ногу на крутую церковную ступень, будет в дальнейшем властвовать в доме.^{368}

Венчание (wedding, marriage ceremony) должно было состояться в течение трех месяцев после оглашения в церкви, украшенной белыми цветами и синим орнаментом в середине восточного окна. Группа лиц со стороны невесты располагалась на левом крыле, со стороны жениха — на правом; подруги и друзья — на обоих флангах. После церемонии венчания новобрачные (the young couple) торжественно спускались со ступеней алтаря и в сопровождении родителей, ближайших родственников, шаферов, подружек невесты шли в ризницу подписывать свидетельство (marriage lines — церковн.; certificate of marriage — гражд.).^{369} Все перечисленные выше элементы венчания перешли из XIX столетия в XX в нетронутом виде, несмотря на то что одновременно существовала и неполная церемония, вызванная теми или иными обстоятельствами, что, например, описано в романе Чарльза Диккенса «Большие надежды». На венчании Уэммика с мисс Скиффинс присутствовали лишь отец жениха, исполнявший роль посаженного отца, друг Уэммика в качестве шафера, а также маленькая хлипкая привратница в детском чепчике, притворявшаяся закадычной подругой мисс Скиффинс.^{370}

Венчание происходило обычно между 8 часами утра и 12 часами дня. Гражданский же брак заключается от 8 часов утра до 18 часов вечера в отделе записи актов гражданского состояния в здании регистрации в присутствии уполномоченного лица. Уведомление об этом давалось одному из партнеров, если жених и невеста проживали в течение семи дней в одном округе. В случае, если они проживали в различных округах, уведомление предназначалось тому из партнеров, кто сделал заявление. Регистрация брака в этом случае происходила в регистратуре подавшего заявление и должна была состояться в течение 21 дня после того, как получено уведомление. Данная церемония характеризовалась скучным и торопливым обрядом, и многие девушки мечтали о «белой свадьбе», т. е. о венчании в церкви.^{371}

В противоположность протестантам обряд церковного венчания у католиков был первым и необходимым условием заключения брака. В целом же обряд венчания в церкви у протестантов мало чем отличался от того же обряда у католиков.

В некоторых местностях, например в Девоне, молодые, направляясь после венчания к своему дому, получали от какой-либо старухи в дар корзину с орехами («изобилие орехов — изобилие колыбелей»). В сельских свадьбах Шропшира до конца 40-х годов XIX в. на церковные ворота подвешивались собранные по всему селу серебряные ложки, высокие пивные кружки с крышками (тэнкеды), часы, украшения, перезвон всех этих вещей предвещал паре обилие детей. На свадьбах в Ноттингемшире молодых осыпали пшеницей, весело крича: «Хлеб для жизни и пудинг навсегда!». Символом счастья являлись также ботинки. На одной из свадеб, состоявшейся в 1860 г. в Лестершире, брат невесты по пути следования домой из церкви швырнул на дорогу из свадебного экипажа огромный старый башмак, и подружки невесты, не жалея своих красивых платьев, ринулись за ним на пыльную дорогу. Та, кто первой схватила башмак, первой и выйдет замуж. Такой ботинок обычно висел в доме на белой атласной ленте.

Свадьбы севера Англии были отмечены более буйным весельем с неистовыми состязаниями молодых парней из-за приносящей счастье подвязки невесты. Иногда подвязки заменялись длинными белыми лентами, ради которых устраивались состязания после венчания. Этот обычай в Северной Англии дожил до 40-х годов XIX в. Мужчины после венчания садились на коней и бешено скакали к дому новобрачных; там около дверей победитель на коленях ожидал свой приз. Новобрачная, подняв подол платья и обнажив ногу, протягивала ее победителю, желая ему и его возлюбленной при этом счастья в будущем. Нередко состязались из-за чашки с бульоном, приправленным овощами, иногда — из-за поцелуя новобрачной. Все эти игры сопровождались стрельбой из ружей.^{372}

В свадебном застолье (bridal) главная роль отводилась пирогу (bride’s cake; wedding cake; bridecake). В Суссексе, например, в пирог помещали жареную курицу, наполненную сваренными вкрутую яйцами. Свадьба никогда не кончалась без пирога, и это было обычным по всей Англии. Такой пирог невесте следовало разрезать самой. Иногда, впрочем, после пирога напивались позита — горячего напитка из молока, вина и пряностей. Его подавали в огромном котле, на дно которого клали обручальное кольцо; достигший его первым из присутствовавших холостых мужчин по поверию женится первым. После окончания застолья, которое могло продолжаться еще несколько дней, но не больше недели и на средства самих приглашенных, новобрачная первая переступала порог своего нового дома.

В Девоне порог поливали кипятком и новобрачная на счастье смачивала в нем свои туфли. При входе в дом с фасада она попадала в комнату, где находился камин — символ ее роли в доме как хранительницы очага и хозяйки. Если новобрачная спотыкалась, то это рассматривалось как зловещая примета, и поэтому во многих местах Англии ее проносили над порогом. Затем подружки сопровождали ее в спальню и укладывали в постель. Их обязанностью было следить за тем, чтобы в постели не оказались иглы, булавки и острые предметы. Они могли принести новобрачным несчастье.^{373}

На этом, собственно, и кончался весь свадебный цикл; на молодоженах (newly-married couple) лежала только моральная обязанность — одарить впоследствии тех, кто в будущем сам будет вступать в брак и кто принес им на свадьбу подарки. Буквально на следующий день после свадьбы они начинали жить отдельной семьей, не зависящей ни от кого и не обязанной никому ни в чем.

Описанная выше свадьба уже почти полностью исчезла в Англии к середине XIX в. Лица из среднезажиточного слоя, так же как и самые бедные (а они составляли большинство населения), предпочитали обходиться без такого дорогостоящего обряда. В лучшем случае они венчались в церкви в присутствии очень тесного круга лиц, а застолье — чаще всего это был завтрак, — устраивали где-нибудь в приличной кухмистерской или кафе.^{374}

Помимо оплаты самого обряда венчания жених должен был оплатить цветы в церкви, угощение, кольца, лицензию, гонорары священнику, органисту и хору, чаевые священнослужителям, листы, на которых печатался текст службы, включая гимны и псалмы, букеты для матерей — своей и невесты, а также букеты для невесты и ее подружек, бутоньерки шаферов (wedding-favours), мелкие подарки подружкам невесты. Кроме того, он должен дать во время помолвки своей невесте кольцо на память с полудрагоценным камнем (engagement ring), стоимость которого колебалась в пределах пяти фунтов. Оно надевалось на безымянный палец левой руки, и после свадьбы его носили вместе с обручальным кольцом (wedding-ring).^{375}

На всем протяжении XIX в. наиболее обычным для невест являлся белый цвет подвенечного платья (wedding-dress). С 1840 г. по 1880-е годы носили платья с высоким воротником. Материал подбирали преимущественно плотный — тяжелый шелк, бархат, атлас. На него нашивали белые кружева. Женщины, вступавшие в брак повторно и вдовы, вновь выходившие замуж, одевались в платья, соответствующие той моде, которая господствовала в данное время, или очень часто надевали голубое платье, что соблюдалось и в начале XX в.

Мужчины с 20-х годов XIX в. для церемонии надевали сюртуки с длинными фалдами и короткой талией, голубого цвета, узкие из трико панталоны, не доходящие немного до щиколотки, черные чулки и лакированные башмаки; с 30-х годов длинные черные штаны со штрипками и фраки из черного сатина с белыми жилетами. В 50-е годы мужчины вместо фрака надевают пиджак.^{376}

Разведенные венчались в особых церквах; они не имели право носить и обручальные кольца.^{377} Лица из малообеспеченных слоев населения также из экономии предпочитали регистрировать брак и даже венчаться в церкви в своей лучшей повседневной одежде. Но во всех слоях общества было общепринято по случаю помолвки или заключения брачного союза надевать (как женщины, так и мужчины) белые перчатки.^{378}

Следует отметить, что в Англии наблюдалась традиция, когда новобрачные в зависимости от средств совершали свадебное путешествие. Одни ехали за границу, другие — на несколько дней в соседнее село или город.^{379}

Подводя итог, можно констатировать, что у англичан в XIX в. функционировало одновременно несколько видов заключения браков, которые нередко при слиянии друг с другом создавали переходные типы. Все эти виды заключения брака вели свое происхождение от послереформационной эпохи. Под влиянием развития капиталистических отношений даже самые древние из них приобрели коммерческий характер и с укреплением его не только не отмерли, но и продолжили свое существование в XX в. Активную роль в сохранении и развитии описанных выше видов заключения брака сыграла политика церкви и государственных органов, начиная с XVI и кончая XIX в. Старинный свадебный обряд под ударами наступавших на него развивавшихся капиталистических отношений, вызвавших к жизни дух наживы и стяжательства, глубоко проникший даже в сферу интимных человеческих отношений, уже почти исчез в Англии XIX в. И все же новые ростки эмоциональных отношений, возникших уже на иной основе, продолжали развиваться у англичан и в XIX столетии.

На развитие брака и свадебных обрядов кельтского населения Уэльса и Корнуолла большое влияние оказали его тесные контакты во всех сферах общественной жизни с обитателями более развитых в промышленном отношении районов Англии. Промышленная революция, аграрный переворот и как следствие этого быстрое развитие капитализма в Британии воздействовали так же разрушительно на традиционные брачные и свадебные обряды в Уэльсе и Корнуолле, как и в самой Англии. Уже в конце XVIII — начале XIX в. в Корнуолле среди кельтского населения распространяются промышленные основы сельского хозяйства и рыболовства. Крестьянство как класс исчезает, а вместе с ним исчезают и старинные, опиравшиеся на общинное устройство, обычаи и обряды. В Уэльсе в это время развивается угледобывающая промышленность.

К середине XIX в. в Уэльсе сформировались два сельскохозяйственных региона — северный, малонаселенный, со слабо развитой промышленностью и южный промышленный, со вторым по величине угольным бассейном Британии. Вплоть до начала XX в. основной контингент работавших на юге шахтеров составляли валлийцы, работу на шахтах они совмещали с обработкой небольшого земельного надела. Сельскохозяйственные занятия к началу XIX столетия имели уже незначительный удельный вес и были сосредоточены главным образом на юге и в центре. Ведущей отраслью сельского хозяйства валлийцев было и остается до сих пор животноводство. Все это способствовало тому, что уже к началу XIX в. около 70 % населения Уэльса и Корнуолла проживало в поселениях городского типа.

В сельских местностях административными, торговыми и культурными центрами, обслуживавшими окрестных фермеров, являлись хутора и небольшие кучевые деревни.

Несмотря на все перечисленные выше факторы, которые отнюдь не вели к сохранению традиционных обрядов и обычаев, в Корнуолле и особенно в Уэльсе в XIX в. еще наблюдались довольно устойчивые пережиточные формы брачной и свадебной обрядности.^{380}

Научная литература, посвященная рассматриваемой проблеме, была практически недоступна автору данного очерка. В трудах, содержащих сведения о традиционной жизни Уэльса и Корнуолла, брачная и свадебная обрядность представлена весьма отрывочно и без какой-либо систематизации. По доступному, в основном фольклорному, материалу предпринята попытка дать целостную картину брака и форм его заключения в указанных регионах Британии в XIX — начале XX в.

В отличие от англичан у кельтского населения даже в середине XIX в. были еще очень сильны воспоминания о господствовавшей у него некогда клановой системе. В средневековом Уэльсе одной из самых распространенных форм брака являлось заключение брачного контракта между двумя клановыми (родовыми) группами. В древних валлийских законах такая форма брачного контракта называлась «дар рода». Соответственно партнеры подбирались по равному социальному статусу, и все приготовления сводились к обсуждению приданого (gwaddol)[4] и свадебных затрат. Были известны и похищения избранных девушек, в таком случае все процедуры совершались post factum. Но такая форма брака рассматривалась окружающим населением как худший вариант.^{381} Пережитки клановой системы наложили свой отпечаток на сохранение более крепких, чем у англичан, родственных уз. Родственники помогали друг другу в праздники или по случаю каких-либо важных семейных событий.

У кельтского населения по клановой традиции еще в XIX и в начале XX в. наследство, включая землю, делилось поровну между сыновьями и дочерьми владельца. И если один из сыновей наследовал дом и ферму отца, он обязан был выплатить остальным братьям и сестрам их доли в наследстве деньгами.

Используя помощь родственников и имея хоть какие-то средства к жизни, кельтская молодежь Уэльса и Корнуолла могла заключать браки сразу же по достижении совершеннолетия. В этих районах Британии средний возрастной ценз для вступления в брак для молодежи обоего пола в XIX в. составлял 25 лет. Одновременно практически отсутствовала проблема холостяков и старых дев. Кроме того, женщина могла сама выбрать мужа, поскольку она имела свою долю наследства.

Поддержанию клановых традиций способствовала и широко развитая система религиозных сект среди населения Уэльса и Корнуолла. Так, например, к концу XIX в. при господствующем положении англиканской церкви свыше 80 % населения Уэльса состояло в сектах нонконформистов, главным образом методистов. Церковная община, используя наличие тесных родственных уз, прочно удерживала членов сект в своем кругу и способствовала тем самым укреплению рамок локальной эндогамии. Однако среди валлийцев наблюдались браки и между представителями различных сект. В этом случае жена переходила в секту мужа; если же после свадьбы муж поселялся в семье жены, он становился членом ее секты.^{382}

Вместе с тем локальная эндогамия иногда способствовала тому, что браки в небольших местечках нередко заключались между кровными родственниками.^{383} Это было вызвано традиционным запретом брать замуж девушек из другой местности. Молодые люди, узнав об ухаживании за девушкой парня со стороны, ловили его, сажали в тачку и с гоготом возили по всей деревне. В конце концов они либо отвозили его за милю от села, либо опрокидывали в навозную кучу, либо помещали в загон для скота на всеобщее осмеяние. Эта процедура носила наименование «езда верхом в одноколесной карете».^{384}

Локальная эндогамия брака могла сочетаться с профессиональной. Так, например, Св. Ивэс (Корнуолл) был практически разделен на два района — Стэннек и Даун-Элонг, между населением которых часто происходили подлинные битвы с использованием камней и деревянных кольев. В Стэннеке проживали в основном шахтеры, в Даун-Элонг — рыбаки. И те и другие предпочитали заключать брачные союзы в своем профессиональном окружении. Над тем, кто пытался взять в жены девушку из другого круга, учинялась расправа. Обычно этого человека вечером подстерегала компания молодых парней, которая старалась всячески напугать чужака, прибегая к различным мистификациям. Однако до физической расправы или убийства дело доходило редко.^{385}

Ухаживали в сельских местностях Уэльса и Корнуолла тайно. Открыто выражать свои чувства молодые люди могли в период праздников или участвуя в играх и забавах. Своеобразной брачной ярмаркой было 16 июля (день благодарения), когда молодежь обоего пола после праздничной службы в приходских церквах участвовала в веселом гулянии, приводившем зачастую к счастливым свадьбам. В первое же воскресенье ноября (день всех святых) настежь открывались двери домов, и молодежь устремлялась на улицы; вечером следующего дня юноши щедро угощали своих возлюбленных. Кроме того, как и по всей Британии, они имели возможность поднести своим избранницам дары и в день св. Валентина. 8 мая (день Флоры) в Уэльсе молодежь бродила по улицам и распевала даггерели, т. е. песенки собственного сочинения. Вот такую, например:

После припева следовали поцелуи. В тот же день исполнялись баллады, содержание которых было непосредственно направлено на желаемый объект. Одна из таких баллад «Когда мы поженимся?» была известна по всему Уэльсу и Корнуоллу и распевалась не только в мае, но и в дни свадеб:

Это было многоголосое хоровое пение девушек и парней, сопровождаемое игрой на многострунной арфе, смычковом инструменте или волынке. Своеобразным ухаживанием можно считать одну из старинных забав, которую молодежь разыгрывала в середине лета. Держась за руки, парни и девушки образовывали кольцо вокруг пылающей бочки с дегтем или смолой, укрепленной наверху шеста. Юноша с косынкой в руках бегал вдоль круга, декламируя:

При последних словах парень сзади набрасывал косынку на девушку, которой он благоволил. Если его избранница была застигнута врасплох, он имел право быстро поцеловать ее три-четыре раза. В этом случае девушка должна была повторить те же самые действия, что проделывал молодой человек. Если же девушка, набросив косынку на парня, обегала круг быстрее него, юноша терял поцелуй. Если же он опережал ее и раньше вставал на свое место, ему в качестве награды полагался поцелуй. Кроме того, в период сбора урожая у юношей Уэльса и Корнуолла было в обычае целовать пойманных избранниц на копне сена.^{387} В Уэльсе к дому понравившейся девушки парни прикрепляли букеты цветов, перевязанные лентами; если же девушка обманула своего возлюбленного, к дому прибивали лошадиный череп или соломенное чучело.^{388} Необычным видом ухаживания, очевидно, отражавшим существование когда-то в Уэльсе и Англии пробного брака, был старинный обычай под названием «связанные в узел». Он практиковался также у англичан, проживавших на границе с Уэльсом.^{389}

Среди кельтского населения Уэльса и Корнуолла, особенно среди девушек, как и по всей Британии, были распространены гадания на своих суженых в дни св. Агнессы, св. Марка, св. Валентина и т. п. Эти гадания характеризовались теми же чертами, что и у англичан.^{390} Однако существовал еще один цикл гаданий, отличный от английского, с более ярко выраженными архаическими чертами. В мае в утренние часы девушки гадали на соломе. Из двух жгутов делался крест размером около 12 см в диаметре. Жгуты закрепляли в месте скрещивания булавкой и опускали в воду. Когда крест начинал тонуть, девушки считали пузырьки, якобы показывавшие, через сколько лет они выйдут замуж.

Более модернизированным было гадание на мелкие тяжелые предметы, бросаемые в родник; в нем участвовали также и парни. Нередко пара возлюбленных бросала в родник два предмета одновременно. Если они ложились на дно рядом, это предвещало свадьбу. Около родников еще в начале XX в. нередко можно было увидеть какую-нибудь старую женщину, консультировавшую посетительницу о приемах гадания и о напускании любовных чар. Она никогда не принимала плату деньгами; обычно слушатели оставляли маленькие подарки там, где она могла найти их.

В мае по кукованию кукушки пытались определить число лет, которое должно пройти, прежде чем девушка выйдет замуж. Мужчины при полете над головой летучей мыши быстро произносили:

В приведенных выше рассказах отражены не только поверья в духов родников и растений, обычаи празднования нового года, начинавшегося в старину в мае, когда избирались «король» и «королева» плодородия, но и воспоминания о разделении кланов по признаку половых тотемов. Цикл гаданий с пирогом у валлийцев и корнуольцев отсутствовал, однако существовало множество суеверий, связанных с темой свадебного пирога. Кроме того, считалось, что если двое возлюбленных одновременно станут крестной и крестным одного ребенка — это означает скорую свадьбу; если же они были крестными у разных младенцев, то «раньше у купели — никогда у алтаря».^{392}

Когда юноша и девушка решили, что им пора жениться, инициативу брал на себя молодой человек. Он сообщал отцу о принятом решении и называл имя избранницы. Это действие носило особое наименование — «сообщение», или «извещение» (retyddia, notyddia). Если отец одобрял выбор сына, он вместе с супругой, ближайшими родственниками или друзьями наносил визит родителям невесты, во время которого обсуждались состав и размер приданого, порядок проведения свадьбы и другие вопросы. Если же родители невесты не поддерживали разговора о приданом, это было знаком отказа. Таким образом, хотя молодым формально предоставлялось право свободного выбора брачного партнера, последнее, решающее, слово все же оставалось за родителями. По сути дела, они контролировали, исходя нередко из материальных соображений, заключение брачного союза. Приданое (gwaddol) состояло обычно из вещей, пригодных для хозяйства. Так, например, в Западном Уэльсе отец невесты выделял предметы домашнего обихода, обстановки, орудия для ведения сельского хозяйства, коров, поросят, домашнюю птицу. Отец жениха давал сыну участок земли, сено, лошадей, овец и пшеницу.^{393}

Заключение помолвки (retyddia, notyddia) было таким, как и у англичан. Однако в отличие от последних, у кельтского населения Уэльса и Корнуолла, она растягивалась лишь на период подготовки и сбора приданого.

Свадьбы праздновались круглый год, кроме мая, и во все дни, за исключением дней великого поста и воскресений, считавшихся несчастливыми.^{394}

Обряд церковного венчания, состав свадебного поезда и обязанности посаженного отца, дружек жениха и подружек невесты, а также самого жениха были такими же, как и у англичан. Вместе с тем в валлийских и корнуэльских свадьбах выделялся еще один яркий персонаж, так называемый приглашающий — биддер (англ. — bidder, валл. — у Gwahoddur). Это был уважаемый в округе человек, одаренный красноречием, хорошо знавший генеалогию местных жителей и подробности их личной жизни. В старину обязанности биддера выполнял вождь клана.

Надев мужскую кельтскую шапочку (bonnet) и держа в руках жезл, украшенный гирляндами, или белую палку, обвитую разноцветными лентами, биддер обходил все дома, приглашая людей на свадьбу. При входе в дом он трижды бил об пол жезлом или палкой, изящно кланялся и в стихотворной или прозаической форме сообщал друзьям и родственникам, что будущие молодожены ждут их на торжества. При этом биддер просил благожелательно одарить жениха и невесту. Дары обычно состояли из предметов обстановки и необходимых в хозяйстве вещей, а также денежной суммы. У обитателей сельских округов существовал старинный обычай, уходивший своими корнями в клановое прошлое. Это совместная оплата всех расходов, связанных с различными свадебными обычаями, предшествовавшими собственно свадьбе, и с празднованием самой свадьбы, или материальное содействие при сборе приданого и на «хозяйство» новобрачным (talu’r pwyth, talu’r ddyled).

Таким образом, если одни как бы брали в долг, то другие, напротив, давали в долг, рассчитывая на его возврат, когда придет черед их свадьбы или свадьбы их детей. Эти взаимные материальные обязательства улаживал биддер.

Впоследствии, с конца XIX в., круг приглашаемых стал сокращаться. В это же время входят в обычай, как и у англичан, письменные приглашения на свадьбу (у neithior). Вместе с тем уже с конца XIX столетия начала слабеть роль биддера, хотя в отдельных местах Уэльса и Корнуолла вплоть до второй мировой войны институт биддеров функционировал в полной мере. Так, например, уроженцы села Понтгерри на юге Кардиганшира содержали на общественные средства собственного биддера, широко известного комическим характером и умением слагать экспромтом стихи.^{395}

Утром в день свадьбы жених в сопровождении дружек и музыканта, игравшего на волынке, верхом на лошадях отправлялся к дому невесты. Друзья и родные невесты сооружали на пути к ее дому всяческие преграды, такие, к примеру, как устланные поперек дороги связки соломы или шест с укрепленной наверху свободно вращавшейся перекладиной, на одном конце которой был подвешен мешок с песком. Ударяя по свободному концу, они старались мешком задеть всадников и даже сбить их с лошади на землю к радости зрителей, наблюдавших за этой веселой игрой. Миновав препятствия, жених и его дружки торопились к дому невесты и, если дверь была заперта, они распевали под музыку шуточные напевы, соревнуясь в этом с сидевшими в доме. Если они перепевали свиту невесты, дверь отпиралась и кто-нибудь из дружек после шуточной борьбы выносил невесту из дома. В Уэльсе невесту иногда маскировали под старуху, и жених должен был опознать ее среди других пожилых женщин.

Спустя некоторое время после отъезда свадебного поезда на венчание, окружение невесты вдруг «обнаруживало» ее похищение и начиналось преследование беглецов. Когда их настигали, происходила шуточная потасовка, в итоге которой жених с дружками всегда одерживал верх и вместе со всем свадебным поездом отправлялся наконец в церковь.^{396}

Иногда жених со своей свитой требовал невесту, которая сидела на лошади за спиной своего ближайшего родственника; в таком случае также инсценировалась драка, и теперь уже жених с дружками преследовал «похитителя». Бывало, что в таких действиях участвовали две или три сотни парней; они скакали изо всех сил, преграждали друг другу дорогу и сталкивались на большую потеху для наблюдавших эту сцену. Когда всадники и лошади утомлялись, жених в конце концов настигал невесту, и все с триумфом отправлялись в церковь. Иногда новобрачных преследовали друзья невесты уже по пути из церкви. Юноши, участвовавшие в погоне как со стороны жениха, так и со стороны невесты, именовались «разведчики» (у gwŷr shigowts). Этот обычай исчез уже в середине XIX в. Но традиционная стрельба из ружей, разбрасывание зерен злаков, подвешивание старых башмаков, жестянок и подков к экипажам, в которых располагался свадебный поезд, были распространены в Уэльсе и Корнуолле, как и по всей Британии, вплоть до начала XX в.

Весьма популярным являлся обычай устраивать преграды в виде веревки, протянутой поперек дороги на пути свадебного поезда, и требовать от жениха выкуп. С этой же целью связывали веревкой церковные двери или ворота ее ограды.^{397} Более обеспеченное население придерживалось моды, шедшей от англичан, — жених надевал строгий темный костюм, невеста — белое платье с фатой. Менее зажиточные люди предпочитали венчаться в самой лучшей повседневной одежде. Национальные костюмы отошли в прошлое.

После венчания свадебный поезд направлялся к дому невесты и оставался там для празднования весь остаток дня. В дом приходили соседи и родственники, приносили дары и участвовали в свадебном угощении, важнейшую часть которого составлял свадебный пирог. Считалось крайне несчастливой приметой, если свадебный пирог вдруг ломался пополам после его выпечки или же на нем обнаруживались дыры или разломы. После пиршества происходили веселые состязания, народные игры, а затем до поздней ночи пели и танцевали. Среди кельтского населения Британии сохранилось много преданий о похищении невесты эльфами, которых на свадьбе имитировали юноши в соломенных масках и костюмах, появлявшиеся неожиданно незваными во время танцев. Их предводитель имел право танцевать с новобрачной.^{398}

С середины XIX в. этот обычай начинает исчезать. После гражданской регистрации предпочитают скромно отпраздновать это событие где-нибудь в кухмистерской.^{399} Среди бедноты Уэльса и крайнего юго-запада Корнуолла вплоть до 70-х годов XIX в. было распространено избегание дорогостоящего церковного венчания. Крепкое пожатие друг другу руки считалось достаточным для заключения брачного союза, и без благословения священника. С введением гражданской регистрации браков во второй половине XIX столетия оно кануло в прошлое.^{400}

В первую ночь было принято внезапно навещать новобрачных. Среди ночи двери спальной распахивались, и туда с шумом вваливалась толпа друзей и родственников. Новобрачных стаскивали с постели и ударяли чулками, наполненными песком. Затем в постель бросали куст дрока и компания удалялась. Иногда новобрачных или стегали веревками из овечьей пряжи, или бросали им в постель чулки, набитые камешками, полагая, что это предвещает удачу в рождении первенца.^{401}

Если окружающие находили, что у невесты и у жениха имеется большое расхождение в возрасте или кто-либо из них пользуется дурной славой, то в первую брачную ночь часто устраивали «шаллал» (shallal), т. е. какофонию, используя для этого все, что было под руками и могло издавать шум: оловянные котлы, кастрюли, чайники, подносы, мозговые кости, свистки, рожки и т. д. Нередко в телегу, влекомую ослами, сажали молодоженов и провозили их по улицам в сопровождении вереницы ряженых парней и подростков, декламировавших под эту «адскую» музыку стихи фривольного содержания. Устраивали также ночные факельные шествия. На высоком шесте до ближайшего леса несли изображения новобрачных, и там под пляску вокруг костра их сжигали. Этот обычай наблюдался в XIX в. в некоторых районах Корнуолла и Уэльса, а также в графстве Девон. На границах с Девонширом он был известен под наименованием «ложная охота» (mockhunt).^{402}

На следующий после первой брачной ночи день молодые отправлялись либо в свое новое жилище, либо в дом жениха. В первые недели их часто навещали и приносили дары посетители. В сельской местности, если у новобрачных была ферма с участком земли, им как «начинающим жизнь» (dechrau byw) каждый из соседей на протяжении дня помогал в приведении хозяйства в порядок.^{403} Свадебное путешествие или ограничивалось одним днем где-нибудь на побережье или полностью отсутствовало.

В описанной свадебной церемонии характерно демонстрирование мнимой враждебности двух кланов — жениха и невесты, а также борьба против злой силы, отгоняемой при помощи различных магических действий; особенно большое значение придавали шумам, в частности выстрелам.^{404} Следует отметить, что традиционная свадьба с красочной обрядностью и символикой под влиянием развивающихся капиталистических отношений и вследствие этого исчезновения крестьянства как класса с середины XIX в. уже наблюдалась редко. Дольше всего, хотя и спорадически, свадебный обряд бытовал в Северном Уэльсе, куда менее всего проникли капиталистические отношения. В остальных местах кельтского юго-запада Британии сохранялись лишь отдельные, поддержанные воспоминаниями о клановой традиции, черты этого обряда.

Брак как одно из социальных явлений исторически тесно связан с образом жизни общества: с экономической, культурной, конфессиональной и демографической ситуацией. Рассматривая формы заключения брака у шотландцев, следует прежде всего обратиться к сложной исторической судьбе этого народа, населяющего север Великобритании и прилегающие острова.

На протяжении веков в формировании шотландской этнической общности, основу которой составляли кельтские племена, участвовали различные по происхождению этносы. Значительное влияние на язык и культуру шотландцев оказали англосаксонские переселенцы. Шотландский язык, включающий элементы англосаксонского (один из северогерманских диалектов) и кельтского (гэльского) языков, относится к германской группе индоевропейской языковой семьи; с XIV по XVIII в. он являлся государственным языком Шотландии.

Кельтский язык вместе с остатками традиционной культуры кельтов сохранился у гэлов — родственной по происхождению шотландцам этнической группы, населяющей северо-запад Шотландии, горный Хайленд. Север Шотландии испытал значительное влияние норвежской культуры. Замкнутость мелких изолированных общин Хайленда, сохранение патриархально-родового строя, долго сосуществовавшего с феодальными порядками, языковое и культурное своеобразие гэлов обусловили — на протяжении веков — их культурную обособленность от шотландцев Лоуленда, равнинной части Южной Шотландии, уже в XVI в. развитой в промышленном отношении. С середины XVI в. в католической Шотландии начинает распространяться протестантизм в виде пресвитерианства. В 1560 г. шотландский парламент принял закон о признании пресвитерианства государственной религией Шотландии. Новая церковь активно воздействовала на жизнь народа: гонениям пуританского духовенства подверглись обычаи и обряды шотландцев.

XVIII век ознаменовался значительными изменениями в жизни шотландского общества. Начало этому процессу положила англо-шотландская уния 1707 г., объединившая две страны в одно государство. Парламент страны был распущен, но сохранялась национальная церковь Шотландии, система образования (приходские школы находились под контролем пресвитерианской церкви), суд и некоторые законы. За вождями кланов Хайленда было оставлено право иметь свой двор и вооруженные отряды. Недовольство народа унией с Англией послужило причиной ряда восстаний — 1708 г., 1715 г., 1719 г. и др., которые были подавлены английскими войсками. После разгрома крупного восстания 1745 г., в котором участвовали кланы Хайленда, парламентским актом от 1747 г. клановая система была разрушена, многие вожди кланов казнены, а сами кланы выселены с их родовых земель; гэлам запретили носить традиционное платье, играть на волынке; началось гонение на кельтский (гэльский) язык.

Большие изменения, связанные с промышленным переворотом в Великобритании, произошли в XVIII–XIX вв. в экономике Шотландии. Достигли высокого уровня развития традиционные отрасли промышленности: угольная, текстильная, металлургическая, кораблестроительная.

Быстро индустриализировалась Южная Шотландия, Лоуленд. Расширялась внутренняя торговля. В сельской местности мелких фермеров сгоняли с их участков, превращая поля в пастбища для овец. Шел процесс «огораживания», или «очистки», как он назывался в Шотландии. Шерсть необходима была текстильной промышленности, и в результате «очисток» в 1771–1806 гг. около 30 тыс. фермеров Хайленда остались без земли.

Массовые миграции охватили в XVIII–XIX вв. все население Шотландии. Только из Хайленда во второй половине XVIII в. в Америку эмигрировали 40 тыс. гэлов, еще большее их число направилось в промышленные центры Шотландии. Население индустриального Лоуленда возросло со 147 тыс. человек в 1801 г. до 1 млн 330 тыс. в 1901 г. Массовой стала эмиграция шотландцев в Новый Свет, Южную Африку, Австралию, Океанию. Между 1825 и 1838 гг. Шотландию покинули 2 млн 332 тыс. шотландцев. Ускоренное развитие капитализма в Шотландии сопровождалось вытеснением мелких крестьян-арендаторов из сельскохозяйственного производства, разорением городских ремесленников и, следовательно, численным ростом свободной рабочей силы.

Рост численности рабочего класса, активизация внутренних миграционных процессов, широкое распространение английского языка — черты, отличающие жизнь шотландского общества XIX в. Эти факторы повлияли на механизм межпоколенной передачи элементов традиционной культуры, в частности на семейно-бытовую сферу. Наметилась диспропорция в демографической ситуации среди молодежи. Так, среди молодых людей в возрасте 25–29 лет в Хайленде в середине XIX в. на 100 женщин приходилось лишь 76 мужчин, а на севере Шотландии и еще меньше. В то же время в индустриальном Лоуленде мужская часть населения количественно преобладала над женской. Районы текстильных мануфактур стали центрами сосредоточения женского населения, а в центрах тяжелой промышленности, кораблестроения доминировали мужчины.^{405}

Хотя о бракосочетаниях, проводившихся в шотландском селении Гретна Грин, в силу их своеобразия широко было известно в Европе, о чем свидетельствует и русская пресса XIX в.,^{406} в целом брак и свадебные обычаи у шотландцев XIX в. освещены в этнографической литературе слабо. Особую ценность представляет капитальный трехтомный труд по истории брака Э. Вестермарка, в котором использован и шотландский материал. Фрагментарность освещения темы этнографами, сложность социально-культурных процессов в шотландском обществе XIX в. предопределяют трудность рассмотрения вопроса в этнографическом аспекте, мозаичность исследования, необходимость обращения к описаниям более раннего периода, к работам по истории пресвитерианской церкви Шотландии (К. Бойд), к воспоминаниям очевидцев.^{407} Это обусловливает неравномерность освещения отдельных сюжетов.

Представления о благополучии жизни у шотландцев исторически связывались с домашним очагом, семьей и хорошим урожаем. Христианская святая Бригита унаследовала имя древней богини огня и плодородия в кельтской мифологии и приняла на себя ее функции: покровительствовать бракам, помогать женщинам при родах, заботиться об очаге.^{408}

В шотландском обществе XIX в. преобладали простые семьи. Создавая семью, молодые чаще всего отделялись от родителей. Нередки были многодетные семьи. Традиция заключать браки по старшинству в шотландской семье подкреплялась «наказанием» для нарушивших ее. Так, на свадьбе у младшей сестры, старшая, не вышедшая до тех пор замуж, обязательно должна была надеть зеленые подвязки, которые ей давала невеста. Молодой человек, снявший зеленую подвязку у старшей сестры невесты, согласно обычаю, становился ее мужем. В горном Файфе зеленые подвязки тайно прикалывали к одежде старших холостых братьев или сестер невесты; позже, когда обнаруживалось это, подвязки завязывали на левой руке и «провинившиеся» носили их остальную часть вечера. В многодетных семьях браки следовали один за другим, чему способствовал и юридически узаконенный низкий возрастной ценз для вступающих в (14 лет для мужчин и 12 лет для женщин).^{409} Конечно, конкретная демографическая ситуация, экономическое положение населения, другие факторы корректировали возраст вступавших в брак. Согласно статистике, высоким процентом брачности отличались жители промышленного Лоуленда в возрасте 20–24 лет, здесь он в 1871 г. составлял 18 % среди мужчин и 33,3 % среди женщин. В Хайленде в тот же период эти показатели были соответственно равны 4,7 % среди мужчин и 13,5 среди женщин.^{410}

Вступление в брак, создание собственной семьи избавляло шотландскую женщину от незавидной участи старой девы, коротавшей свой век в семье старшего брата, если его жена не возражала предоставить ей кров. О том, что браку придавалось серьезное значение, свидетельствуют многочисленные гадания девушек о замужестве. Чаще всего о предстоящем браке гадали по кольцу. В Абердиншире и на северо-востоке Шотландии в сочельник на стол ставили кубок специального рождественского напитка соуенс (sowans). Готовили его из заквашенного и подвергшегося брожению ячменного зерна с добавлением меда и сливок. Разливали в небольшие деревянные чаши, на дно которых клали монеты, пуговицы, кольца. Кольцо предвещало брак, пуговица — холостую жизнь, монета — богатство.

Много гаданий было приурочено к наступлению Нового года. По кельтскому календарю его приход связывался с возвращением скота на зимовку в стойла 1 ноября (Новый год по кельтскому календарю до 1600 г.) В Хайленде верили, что если девушка, стоя перед зеркалом, разрежет яблоко на девять частей и съест восемь из них, а девятый кусочек бросит через левое плечо, она увидит в зеркале своего суженого. На Шетландских островах в ночь, предшествующую дню Хэллоуен (1 ноября), желавшая узнать о своем будущем муже, шла одна к задней стене амбара, влезала на верх печи для сушки и оттуда сбрасывала клубок шерсти. Держа в руке один его конец, она спрашивала: «Кто держит конец моей нити?» При этом девушка надеялась услышать голос будущего мужа, отвечавшего из темноты. В Хайленде существовало поверье, согласно которому девица, раньше всех набравшая воды в первый день нового года из ручья или реки, удачно выйдет замуж в наступившем году.

На Шетландских островах утром 2 февраля в «день свечей» (Candlemass day, соответствует празднику сретения по церковному календарю) девушки внимательно следили за первой, попавшей в поле зрения, вороной: где она сядет. Верили, что если это будет дом мужчины, то предстоит скорое замужество. Впрочем, доверять только гаданиям тоже не советовали, и на Шетландских островах считали, что лежебока не скоро выйдет замуж.^{411}

Выбор брачного партнера определялся как личными качествами вступавших в брак, так и их социальным положением. Роберт Бёрнс в стихотворении «Два парня» рассказывает о судьбе соседей Сэнди и Джоки:

В Шотландии по традиции, уходящей своими истоками в средневековье, формально не требовалось согласие родителей на брак их совершеннолетних детей, но зато родители могли косвенно влиять на выбор брачного партнера, определяя те или иные размеры приданого и наследства, причем значение данного фактора воздействия возрастало пропорционально состоятельности семьи. Иллюстрацией может служить помещенное в октябре 1758 г. в эдинбургской газете объявление родителей некой Джин, осмелившейся вступить в брак, не испросив их родительского согласия. За это она была отлучена от семьи на 12 месяцев.

«А впредь, — говорилось в объявлении, — из опасения, что другие члены нашей семьи осмелятся вступить в брак без нашего согласия, мы, относясь к делу особенно серьезно, предупреждаем их от такой попытки. В случае же, если они сделают предложение о браке кому-либо без нашего совета и согласия, то будут изгнаны из семьи на 12 месяцев; если же они пойдут дальше и заключат такой брак, то будут изгнаны из семьи на семь лет…» Очевидно, это был тот случай, когда победила взаимная любовь. Впрочем, считалось плохим знаком, если романтическая история начинается с чересчур большого жара. «…Холодна любовь, если вначале овладеет пыл», — говорили в народе.^{412}

Как и в других странах Европы, традиция разрешала шотландской молодежи выразить свое чувство любви в день св. Валентина (14 февраля). В этот день в два ящичка складывались записки с именами юношей и девушек селения. Юноши вытаскивали бумажки из одного ящика, а девушки — из другого. Таким образом, каждый имел в течение года двух «Валентинов». Однако парень отдавал предпочтение той девушке, записку с именем которой вытянул он сам. Согласно народным верованиям, 14 февраля птицы-самцы выбирают себе подругу, и к этому дню было приурочено немало гаданий о браке. Так, девушки выходили ночью на церковный двор «сеять коноплю», которую должен подобрать будущий муж, или же, ложась спать, булавками прикалывали листья лавра к углам подушки и в центре ее, чтобы приснился жених.

Счастлива была пара, к которой жребий был добр. Нередко «судьбе» можно было и помочь. В некоторых районах Шотландии «Валентином» на весь год становилось лицо противоположного пола, которое первым встречали утром в этот день. Обычай требовал, чтобы свой союз на год «Валентины» скрепили дружеским поцелуем. И считалось особенно счастливым предзнаменованием, если одному из них случалось застать другого спящим и разбудить, выполняя этот приятный обряд (поцелуй в губы). В этом случае можно было невзначай встретиться влюбленным. Вальтер Скотт описывает такую ситуацию: «…едва начнет светать, стой под окном, что под крышей с восточного фасада нашего дома, и дай мне знать о своем приходе свистом… Я позабочусь, чтобы Кэтрин выглянула в окно, и тогда ты сделаешься ее полноправным Валентином до конца года. А уж если ты не сумеешь воспользоваться этим к своей выгоде, то я стану думать… (что ты глуп)».^{413} Таким образом, умелое использование традиций могло привести к желаемому результату, но здесь уже имели значение и ценностные ориентиры отдельной личности.

Предназначенное за девушкой приданое не всегда способно было обеспечить ее счастье. Одних оно лишало надежды:

У других способно было вызвать восторг:

Выбор брачного партнера во многом зависел от круга знакомств, который определялся образом жизни: спецификой работы, характером досуга.

Например, зимними вечерами на Шетландских островах девушки собирались вместе прясть пряжу. Поболтать к ним заходили молодые люди. Работа сменялась танцами. Часа в три-четыре утра компания расходилась, те, чьи дома были далеко, оставались ночевать здесь же. Ухаживание на Шетландских островах было тайным делом. Известно, что юной паре разрешалось провести ночь вместе, в девичьей постели, лежа полностью одетыми в объятиях друг друга (так называемый обычай «связь» — bundling).

С XVIII в. в высших слоях шотландского общества — среди аристократии, крупной буржуазии — участились случаи национально-смешанных браков с англичанами. Такие браки уже не всегда соединяли людей, принадлежащих к одной конфессии, хотя по традиции единоверие супругов считалось счастливым предзнаменованием.^{415}

В основе взаимоотношений между мужчиной и женщиной, собирающимися основать семью, лежит прежде всего личное согласие. Подобно любому контракту, такое соглашение у шотландцев издавна скреплялось клятвой, традиционно сопровождающейся рукопожатием (hand-fasting). Совершенное под камнем-мегалитом, оно закрепляло согласие на брак.

С формулой hand-fasting связано заключение шотландцами, пожалуй, наиболее древних, архаичных по своей форме — временных, испытательных форм браков. Заключаемые на осенних ярмарках, собиравшихся в праздник начала сбора урожая и первых плодов (Lammas day) 1 августа, они соединяли молодую пару на один год и один день. По истечении этого срока пара, не изъявившая желания продлить союз на всю жизнь, могла расстаться. Более ранняя разлука была равносильна нарушению клятвы.

Пресвитерианская церковь активно противилась такого рода союзам. К концу XVIII в. официально они считались искорененными. Так, в церковном отчете за 1794 г. говорилось, что заключение временных союзов на ярмарках совершенно изжито. Однако шотландцы продолжали следовать обычаю, нередко и состоятельные люди заключали на ярмарке временные браки, чтобы быть уверенными в прочности и счастье союза. В пограничных с Англией районах на подобных ярмарках столь часто заключали временные браки, что из окрестных монастырей сюда стали специально направлять монахов, чтобы они благословляли такие союзы.^{416}

Обычай «рукопожатия», «рукобития» сохранился в контексте помолвки и стал ее условием. Наряду с обменом половинками серебряной монеты рукопожатие над ручьем или камнем также было залогом верности. В разных частях Шотландии есть немало священных камней, сохранивших свои названия: камни помолвки, клятвы, камень невесты («swearing-stone», «betrothal-stone», «bridal-stone»). Клятвы над ними нередко произносили в ночь на св. Иоанна — 24 июня. Вероятно, отголоском этого обычая является и то, что еще в наши дни во многих местах Британских островов июнь считается наиболее подходящим месяцем для заключения брака.^{417}

Исследователи, занимавшиеся изучением вопроса о формах заключения брака в Шотландии, нередко сетовали на трудности, сопутствующие их работе. В разных частях страны по-разному представляли себе, что является законным браком. То, что считалось браком в одном месте, не считалось таковым в другом.

Законными в Шотландии признавались два рода браков: брак «регулярный», «обычный» (regular), когда молодые заключали после оглашения свой союз в церкви перед священником, и брак «иррегулярный» (irregular), основывавшийся на устном согласии супругов. Хотя «иррегулярный» брак имел силу в глазах закона, он часто расценивался как брак «тайный», и вступившие в такой брак согласно, например, постановлениям 1661 и 1698 гг. наказывались штрафом.^{418}

С течением времени изменялось представление о том, что считать «регулярным» браком. До 1711 г. это был лишь брак, совершенный по обряду священником шотландской пресвитерианской церкви, с обязательным публичным оглашением перед прихожанами в церкви (предпочтительно в полдень в воскресенье) имен вступающих в брак, чтобы выявить, нет ли каких-либо препятствий к их браку. Венчание священник проводил в церкви или в частном доме. Если жених с невестой были бедны, венчание проходило в доме пастора. С 1711 г. статус «регулярного» брака получили браки, освященные в англиканской церкви, а с 1834 г. и браки, совершенные священнослужителями римской католической церкви.^{419}

В отличие от «регулярного» брака, «иррегулярный», основываясь на соглашении, клятве между супругами, формально не обнародовался и не имел гласности, эквивалентной оглашению, — обязательному элементу церемонии заключения «регулярного» брака. Юридическая его сторона, сила, обычно обнаруживавшаяся при рассмотрении вопросов наследования имущества и выявлении степени родства, была более слабой по сравнению с «регулярным» браком. Возможно, именно с этим связано малое его распространение в среде наиболее состоятельного населения Шотландии.

Как правило, необходимость обеспечить юридические права лиц, состоявших в «иррегулярном» браке, а также их детей требовала официальной фиксации брака. Еще в 1562 г. церковная сессия в Абердине объявила, что лица, сожительствующие по нормам «рукопожатия», подлежат объединению «регулярным» браком.^{420}

Если при заключении «иррегулярного» брака ограничивались клятвой или обещанием вступить в брак, желательно в присутствии свидетелей, то доказать его наличие можно было лишь при жизни супругов, подвергшись преследованию по суду на основании актов 1661 и 1698 гг. (такие случаи, правда, неизвестны); объясняясь у судьи (что было дорого) или в течение трех месяцев по заключении брака обратиться к шерифу графства и уплатив 5 шилл. зарегистрировать брак у архивариуса. Для сравнения укажем, что оглашение в церкви стоило вступающим в брак от 5 до 30 шилл. Наиболее веским доказательством в пользу реальности «иррегулярного» брака было совместное проживание и ведение общего хозяйства молодыми, т. е. наличие семьи и взаимное признание друг друга мужем и женой. Такая форма называлась «обычай и честь» (habit and repute).^{421}

Постоянное сожительство с одним лицом в «иррегулярном» браке не рассматривалось в народе как аморальное деяние. В балладах Шотландии, отражавших воззрения народа, беременность невесты — явление довольное частое. Это считалось вполне естественным, и женщину не осуждали. По мнению исследователей, большая часть регистрируемых статистикой XIX в. рождений внебрачных детей была результатом заключения их родителями «иррегулярного» брака.^{422}

С рождением ребенка возникала необходимость его регистрировать, и если родители не состояли в «регулярном» браке, ребенок регистрировался как внебрачный. При вступлении родителей в официальный брак положение ребенка, родившегося перед этим, узаконивалось. Возможно, такая форма отношений в семье способствовала появлению среди исследователей представления о существовании у шотландцев массовой «внебрачной рождаемости» (illegitimacy subculture), так как «незаконнорожденные» дети не были редкостью.^{423}

В 1854 г. в Шотландии было создано бюро регистрации, положившее начало официальному оформлению «иррегулярных» браков. Парам, уплатившим налог, выдавалось брачное свидетельство.^{424}

По мнению статистиков XIX в., число «иррегулярных» браков в XVIII в. составляло в Шотландии треть от заключаемых и снизилось до минимума к середине XIX в. В 1860 г. один «иррегулярный» брак приходился на тысячу регистрируемых и считался позором. Изданный в 1939 г. «Брачный акт Шотландии» положил конец прежним формам брака — словесному заявлению пары.^{425}

Следует отметить, что, несмотря на весьма активные выступления с осуждением «иррегулярных» браков, особенно со стороны церкви, они просуществовали в Шотландии весьма долго. И по признанию деятелей церкви способствовали как предотвращению внебрачного сожительства, так и сокращению внебрачной рождаемости (в прямом смысле этого понятия). В Шотландии традиционно взаимному согласию сторон придавалось большое значение, что и способствовало эффективности такой формы заключения брака. При этом особо отмечалось, что в Англии в условиях «официальной системы» брачных законов было больше случаев двоеженства и двоемужия, чем в Шотландии.^{426}

В связи с тем что в Шотландии вплоть до середины XIX в. процедура бракосочетания имела свои особенности, сюда нередко приезжали заключать браки молодые люди из Англии. Особой популярностью пользовалось селение Гретна Грин, расположенное в устье реки Эск на англо-шотландской границе. Приток в это селение английских женихов и невест для заключения супружеских союзов был связан с тем, что в середине XVIII в. в английском брачном законодательстве произошли изменения. В 1753 г. парламентским актом лорда Гардвика было постановлено, что все население Англии кроме евреев, квакеров и членов королевской семьи, должно заключать брачный союз в приходской церкви по месту жительства одного из вступающих в брак после оглашения их имен. Акт также требовал родительского согласия для не достигших 21 года женихов и невест. Одним из следствий этого акта и стало то, что юные английские пары устремились в Шотландию.

Первое селение за пограничным мостом — Гретна Грин. Форейтор сразу же доставлял молодых людей к «священнику». Им мог быть кузнец, моряк или хозяин гостиницы. Вместе со своим помощником — свидетелем (нередко в этом качестве выступал сам форейтор) они приступали к церемонии. У будущих супругов спрашивали их имена и место жительства, добровольно ли они пришли сюда и не состоят ли в данный момент в другом браке. Получив соответствующие ответы, «священник» разрешал жениху одеть обручальное кольцо на безымянный палец левой руки невесты, затем соединял их руки, говоря: «Так как эти мужчина и женщина пришли вместе и получили кольца, я провозглашаю их мужем и женой перед Богом и этими свидетелями во имя отца и сына и святого духа. Аминь». Молодым выписывали брачное свидетельство, и они, заплатив участникам церемонии за труды, возвращались домой уже законными супругами. С 1811 по 1839 г. здесь было обвенчано около 8 тыс. человек, в том числе и представители высших слоев общества. Предпринимавшиеся же родственниками попытки расторгнуть такой союз обычно заканчивались неудачей.^{427}

В 1856 г. в Шотландии приобрел силу закона акт, лишавший правовой силы брак, если одна из сторон не проживает в Шотландии постоянно или хотя бы 21 день.^{428} Этот акт создал препятствие на пути юных англичан, направлявшихся в Гретна Грин.

Для регулярного брака (шотл. regular marriage, англ. marriage) у шотландцев характерна свадьба (шотл. waddin, англ. wedding), которой предшествовал обычай помолвки (англ. betrothal, engagement). Как свидетельствуют описания XVIII в., девушка в знак того, что она принимает предложение своего возлюбленного, отправлялась вместе с ним к ближайшему ручью. Там, омочив в потоке руки, они скрепляли их в рукопожатии над ручьем, что было символом обета постоянства. В XIX в. молодой человек, решивший сделать предложение своей возлюбленной, приглашал ее в деревенский трактир, проинформировав заранее хозяйку трактира о своих намерениях. Девушка, зная о цели приглашения, надевала свое лучшее платье и шла к месту свидания. Здесь за стаканом эля происходило признание в любви, вслед за этим следовал акт официальной помолвки: облизав палец на правой руке, юноша и девушка соединяли их вместе, принося этим клятву верности друг другу.^{429}

По традиции, представляясь семье возлюбленной, молодой человек на Шетландских островах, например, отправлялся в ее дом, надев лучший костюм и прихватив традиционный подарок — бутылку джина или бренди для отца девушки. Подозревая о цели визита, юношу приглашали к семейному очагу. После беседы за чаем на весьма далекие от сути дела темы, гость извлекал бутылку и просил принести бокалы. Оказываемый прием был ответом юноше на невысказанную просьбу. Впрочем, отказы случались крайне редко. Поощренный молодой человек мог быть уверен, что считается подходящим кандидатом на руку девушки. В таком случае в субботу — она называлась суббота Согласия (Contract Saturday) — невеста приглашала в свой дом жениха с родителями, друзей и соседей, чтобы за столом уладить «контракт». Уже на следующий день, в воскресенье, имена юной пары первый раз оглашались в церкви.

Следует, однако, отметить, что на Шетландских островах брак мог быть отложен на годы, пока молодой человек заработает в море достаточно денег, чтобы поставить свой дом. Несмотря на долгую разлуку, для девушки было немыслимо принимать ухаживания других юношей. Если же юноша погибал в море, девушка надевала траурное платье и продолжала носить его до конца своих дней, оставаясь верной жениху и не вступая в новый брак.^{430}

В соответствии с нормами «регулярного» брака, церковь требовала оглашения имен жениха и невесты. Оглашения проводились в приходах по месту жительства пары или одного из вступающих в брак в течение трех недель, по воскресеньям. Доски с именами выставлялись в приходской церкви.

Обычай требовал, чтобы прошло девять недель от первого оглашения до бракосочетания. Этот срок мог быть сокращен при внесении соответствующей платы, и процедура оглашений ограничивалась одним воскресеньем. Однако позволить себе это могли лишь весьма состоятельные граждане.

Установление 9-недельного срока считалось необходимым для возможно более широкого оповещения о предстоящем бракосочетании, а еще и для того, чтобы молодые лучше ознакомились с Малым катехизисом и были бы в состоянии повторить наизусть Десять заповедей и Отче наш. Это испытание приводило к тому, что браки иногда откладывались, как это случалось и в XVII в. Позднее церковь разрешила вступать в брак без подтверждения знаний Библии.^{431}

Подготовка к предстоящей свадьбе проходила повсюду согласно традициям и зависела от имущественного положения семей жениха (bridegroom) и невесты (bride). В среде аристократии и дворянства это был повод обновить гардероб всем членам семьи. Шили новые туалеты из шелка и вельвета. На Шетландских островах невеста с женихом в сопровождении друзей отправлялась в г. Леруик покупать необходимое приданое — платья и т. п. Многое в проведении свадьбы определялось материальным достатком, но повсеместно к ней тщательно готовились: особенно заботились о свадебном пире, для которого специально пекли хлеб, резали овец, запасали различную снедь. Гостей на свадьбу приглашали жених и шафер (best man). Они шли от дома к дому и звали в гости. В высшем свете Шотландии вместе с приглашением на свадьбу посылалась пара белых лайковых перчаток для каждого гостя.^{432}

Особое внимание уделялось выбору времени проведения свадеб. Традиционно у земледельцев наиболее подходящим месяцем для празднования свадебных торжеств считался июнь, а на Шетландских островах у рыбаков, чья жизнь тесно связана с морем, обычно это были зимние месяцы. На выбор времени для заключения брака активно влияла церковь. Она запрещала вступать в брак в определенные периоды года, например во время Великого поста, чтобы впоследствии «не раскаиваться». В ежегодно печатавшихся альманахах сообщалось время, когда можно и когда нельзя вступать в брак. Например, в 1642 г. запреты коснулись периодов: с 27 ноября по 13 января, с 6 февраля но 18 апреля и с 16 мая по 6 июня. В 1655 г. удачными для свадеб были дни: в январе — 2, 4, 11, 19 и 21, в феврале — 1, 3, 10, 19 и 21, в марте — 3, 5, 12, 20, 23 и т. д. Браки, заключенные в эти «благоприятные» дни, обещали мужьям «привязанность жен и крепкую любовь».^{433}

Особенно непопулярны среди шотландцев были майские свадьбы. Их старательно избегали. Вальтер Скотт в свое время спешно выехал из Лондона, торопясь на свадьбу своей дочери Софии, чтобы брак был заключен до начала зловещего месяца. По общему мнению следствием майских браков были смерть или безумие. Печальны воспоминания «счастливого» вдовца о таком браке, приведенные в стихотворении Р. Бёрнса:

Немало внимания уделялось и выбору подходящего дня недели для свадьбы. На северо-востоке Шотландии предпочтение отдавали вторнику и четвергу, реже субботе. На Оркнейских и Шетландских островах предпочитали вторник, но на Оркнейских островах браки допускались и в пятницу, как, впрочем, и в графстве Росс, вошедшем позднее в состав объединенного графства Росс-энд-Кромарти, на севере Шотландии, а также среди горцев графства Ланарк. Зато жители Лоуленда не склонны были вступать в брак в пятницу, день этот считался опасным из-за проделок дьявола. Особым в этой связи было внимание к фазам Луны. Предпочтение явно отдавалось новолунию, фазе увеличивающейся или полной Луны, что «гарантировало» удачу в браке на Шетландских и Оркнейских островах и в Шотландии. Брак же на исходе Луны, по мнению жителей Оркнейских островов, делает брачное ложе бесплодным, и ни одна пара не согласилась бы вступить в брак, пока Луна не начнет «увеличиваться».^{435}

Повсеместно благоприятной приметой считалась свадьба в солнечный ясный день, тогда как дождь сулил неудачу.

Накануне свадьбы в домах жениха и невесты собиралась молодежь на традиционную символическую церемонию «мытья ног». Когда приносили лохань с водой, молодежь не упускала случая погадать о собственном браке. Прежде чем начать обряд, в воду бросали обручальное кольцо. Собравшиеся устремлялись к лохани и, соперничая друг с другом, старались выловить его. Выигравшую девушку (в доме невесты), как и юношу (в доме жениха), в руках которых оказывалось кольцо, ожидало скорое вступление в брак.^{436}

Церемония «мытья ног» женихом и невестой была не единственной возможностью для холостой молодежи погадать о своем счастье и по возможности приобщиться, «почерпнуть счастья» от молодой четы. Немало значило для незамужней девушки получить за свадебным столом даже кусок сыра из рук невесты. Особым вниманием пользовалось все, что связано с юной четой, так как молодых, по мнению окружающих, окутывал буквально магический ореол счастья. Гости гадали о собственном браке и по кусочкам «пирога невесты» (положив их под подушку, они надеялись во сне увидеть своего суженого).

Молодежь стремилась к контакту с юной четой, к общению с ней, к обладанию хотя бы булавкой из платья новобрачных. Кроме того, гости обрывали ленту, называемую «благодать», или «благосклонность невесты», которой было расшито платье невесты. Так же поступали и с ее подвязкой. Эту белую с серебром ленточку друзья жениха снимали с ноги невесты и, разрезав на мелкие кусочки, распределяли среди гостей. Борьба шла и за перчатки жениха в церкви. Внимание к аксессуарам свадебного ритуала отличало не только гостей свадьбы, но и ее виновников. Особенно это касалось обручального кольца. Утрата кольца — символа связи супругов — означала смерть, распад союза и другие несчастья. На северо-востоке Шотландии считали, что женщина, потерявшая кольцо, потеряет и мужа.^{437}

Имеющееся в литературе описание свадьбы на Шетландских островах свидетельствует, что утро дня свадьбы начиналось с завтрака друзей жениха в его доме и подруг невесты в доме ее родителей. После окончания завтрака мужчины шли к дому невесты, где невдалеке от входной двери выстраивались в линию, возвещая о своем приходе ружейными выстрелами. После третьего выстрела дверь открывалась и выходила невеста с подругами. Девушки старались идти по кривой (по движению Солнца) — действие, всегда ведущее к хорошему будущему. Выстроившись в две параллельные шеренги, молодежь образовывала затем пары на время свадьбы. Направлявшийся в церковь свадебный поезд на Шетландских островах возглавляла пара с большим стажем супружеской жизни, обычно родственники невесты (honest folk), за ними следовали жених с подружкой невесты, девушкой 18 лет (best maid), невеста с шафером, холостым другом жениха (best man), гости; замыкали процессию шедшие парой младшая сестра невесты и младший брат жениха. Свадебный поезд сопровождали скрипачи.^{438}

Еще в XVIII в. в некоторых районах Шотландии и Ирландии прибывший поутру с друзьями требовать невесту жених встречал сопротивление со стороны ее родственников. Окружение жениха и невесты вступало даже в потасовку. Невесту увозил на коне ее ближайший родственник, и в погоню за похитителями бросался жених и его друзья.

В северо-восточных районах Шотландии бытовала примета, согласно которой невеста, направляющаяся с процессией в церковь, ни в коем случае не должна была оглядываться назад на родительский дом, ибо это влекло за собой бедствия самого дурного рода для ее будущей семейной жизни. Отвратить несчастья призван был и обычай развязывать на время церемонии венчания все узлы на одежде и обуви у жениха и невесты. Жених, стараясь защититься от злых сил, нередко стоял в расшнурованных башмаках с монетой под пяткой, а невеста в течение всего дня свадьбы ходила с непокрытой головой.^{439}

Согласно старому шотландскому обычаю, церемония у приходского священника завершалась «пасторским поцелуем». Сразу после завершения официальной службы он целовал невесту в губы, что, по народным повериям шотландцев, предвещало ей счастье. Иногда этот обычай, как и право танца с невестой, интерпретируется в литературе как пережиток древнего права служителя культа на сексуальную связь с ней.^{440}

После церемонии, которая выполнялась либо в церкви, либо в доме шотландского пастора, процессия вновь выстраивалась парами для возвращения домой (там, где позволяла возможность, это был новый отдельный дом, предназначенный для молодоженов). Как свидетельствует описание церемонии бракосочетания на Шетландских островах, возвращавшаяся процессия перестраивалась: возглавляли ее теперь новобрачные, за ними следовали шафер и подружка невесты, третьей парой шли супруги с большим стажем семейной жизни (honest folk). Сопровождавшие процессию вооруженные мужчины беспрестанно стреляли в воздух. В южных графствах Шотландии вошло в обычай устраивать соревнования. После церемонии у священника мужчины — родственники невесты ехали верхом или бежали к дому ее родителей. Первый, кто достигал дома, становился победителем и получал приз — чаще всего это была миска супа.^{441}

На Британских островах повсеместно бытовала традиция особых обрядов в момент прихода новобрачных в дом, значительное место среди которых занимали действия, связанные с преодолением порога. В начале XVIII в. в некоторых районах Шотландии, когда свадебный кортеж прибывал в дом новобрачных, муж на руках переносил свою жену через порог или первые ступени у двери. Верили, что это спасет ее от действий злой силы, которая может навлечь на супругу болезнь, порчу и прочее. Переступив порог дома, молодая приобщалась к новому дому, хозяйству, семье. В Северо-Восточной Шотландии первоначально ее подводили к очагу и давали в руки очажные щипцы, чтобы развести огонь, или щетку — почистить очаг. Затем подходили к кадке с мукой и девушка «вжимала» как можно глубже руку в муку, оставляя след.^{442}

Важное место в обычаях и обрядах встречи молодых после венчания у их дома отводилось действиям с зерном, мукой, хлебом — символами изобилия в семье и счастья будущих детей. Так, в графстве Абердин над ними разбрасывали ячмень. В Ирландии над головами новобрачных проносили сито, наполненное мукой крупного помола. На северо-востоке Шотландии в решете несли хлеб и сыр, затем куски их разбрасывали вокруг, а молодежь старательно ловила их. Следует отметить, что сыр на свадьбах, по народным верованиям, выступал в роли апотропея, могущего оградить от злой силы. Со временем решето с хлебом и сыром было заменено овсяной лепешкой, называемой «пирогом невесты» (bride’s cake). Ее разламывали над головой новобрачной, когда та переступала порог дома по возвращении из церкви, и кусочки разбирали гости. Особенно им была рада холостая молодежь. Кусочки этой лепешки — «благодать невесты» — гости тщательно хранили. Верили, что если положить такой кусочек под подушку, это гарантирует приятные сны и счастливую судьбу. В Северной Англии кусочки «пирога невесты» молодые люди несколько раз (иногда до 10 раз) пропускали через кольцо и потом клали под подушку, чтобы им приснились их возлюбленные или по крайней мере пророческие сны о любви и браке.^{443} Сопровождавшие свадебную процессию дети обычно получали монетки на покупку лакомств.^{444}

После всех этих действий гостей ожидал праздничный стол. Сидя за ним, не забывали и о «нечисти». Мощным, радикальным средством против злых духов на шотландской свадьбе считались соль и иголки. От дурного глаза жениха и невесту предохраняли специальные горшочки с солью, на дне которых был нарисован глаз. Немало имелось различных суеверий, предвещавших или счастливую жизнь, или несчастье в браке. Так, верили, что несчастье в браке может принести случайно разбитый стакан. Во время пира, когда пили за здоровье жениха и невесты, кто-то должен был бросить стакан через плечо и разбить его «на счастье».^{445}

Изобилие, пышность пира определялись прежде всего достатком семей жениха и невесты, но нередко в организации застолья принимали участие и гости. В Шотландии различали три рода свадебных пиров.

Это «свободная» свадьба (free wedding), на которую приглашались лишь некоторые друзья. Организацию застолья на ней брали на себя молодожены. Гости могли принести в дар лишь дичь или домашнюю птицу. Несколько ниже (по социальной градации) стояла свадьба-обед (dinner wedding). Устраивали ее также новобрачные, однако напитки и музыку оплачивали гости. И наконец, наиболее распространенной являлась свадьба «пенни» (penny wedding). Такое название свадьбы сохранилось, по-видимому, с того времени, когда со всех желающих прийти на свадьбу взымался шотландский пенни (равный шотландскому шиллингу XIX в.). В конце вечера невеста по традиции обходила всех участников торжества, приветствуя каждого поцелуем. Гость при этом клал в блюдо свой «пенни». Обеспечивая угощение, молодые широко открывали двери для гостей, и число их доходило нередко до двух сотен. Устроителям на такой свадьбе часто достаточно было заплатить лишь за наем помещения. Нередко гости накануне сами отправляли на свадьбу мясо, дичь, сыр, яйца, молоко; учитель и священник давали кухонную утварь, посуду.^{446}

На Шетландских островах гостями свадьбы были ряженые (guizers) — молодые люди в костюмах из соломы, украшенных цветными лентами. Исполнив танец, они обычно преподносили подарок невесте. Гости веселились долго, волынщик и скрипач играли до рассвета. Нередко компания, расходясь утром, возвращалась к вечеру, и так продолжалось не одну ночь.

Танцы на свадебном пиру начинались обычно с рила невесты (bride’s reel), быстрого шотландского танца, исполнявшегося невестой и женихом. Протанцевав первый тур с женихом, «пробежав с ним восьмерку», невеста второй тур танцевала с женатым мужчиной (married man), а третий — с шафером. Жених в это время танцевал с замужней женщиной (married woman) и подругой невесты (best maid). Первую ночь молодые проводили на соломе в амбаре или другой пристройке вне дома, куда они изгонялись гостями.^{447}

В селениях Южной Шотландии, у границы с Англией, практиковался обычай испытывать поутру чувства молодой жены (шотл. wife; wyfe; англ. wife) к мужу (husband). Парню на спину водружалась корзина для рыбы, проткнутая метлой с длинным шестом. Экипированный таким образом, он должен был бежать. И по той готовности, с которой молодая жена старалась освободить мужа от этой ноши, судили о ее отношении к нему. В Хайленде в обычае было проверять и молодого мужа. Вскоре после свадьбы молодая садилась прясть свою первую пряжу в новом доме, и если муж продавал эту пряжу или закладывал, то приобретал тем самым славу человека распутного.^{448}

Новобрачные, принадлежавшие к состоятельным слоям общества, отправлялись после свадьбы в путешествие, провожавшие их друзья и домашние бросали им вслед старые тапочки в знак «доброй удачи».^{449} Но не все счастливые пары получали в приданое золото и драгоценности или могли позволить себе свадебное путешествие. Чаще с окончанием свадебных торжеств для молодой семьи наступала жизнь, полная повседневных забот. Особенно трудны были первые шаги семейной жизни для тех, кто начинал с пары лопат, коровы в хлеву, да принесенной девушкой из родительского дома прялки и деревянного кресла. Приданое (wedding needs) бывало и побольше, но состав его традиционно определялся степенью полезности вещей. Обычно это белье, одежда, утюг, неизменная прялка, продукты, но решающим фактором здесь являлась состоятельность семьи.

Многим молодым супругам приходилось прибегать к помощи ближайших родственников и друзей, живших в той же общине. Этот обычай, особенно характерный для Хайленда, получил название «сбор зерен, кусочков» (thigging). Один давал овцу, другой — корову, третий — семена и т. п. Собранного таким образом нередко хватало, чтобы приступить к семейной жизни.^{450}

Пресвитерианская церковь Шотландии весьма жестко регламентировала свадебные торжества. Еще в 1645 г. Генеральная ассамблея осудила обычай свадьбы «пенни» и настояла на запрещении его как «рассадника скверны и опошления». Постановление предписывало не собираться на свадьбах более 20 человек (по другим данным более 40). Игра на музыкальных инструментах и танцы были запрещены. Суровому осуждению церковная сессия подвергла игру на дудках и скрипках на свадьбах. Лиц, виновных в «беспорядочных танцах», штрафовали и усаживали на «табурет раскаяния». Церковные трибуналы выявили, что причиной «беспорядочного» поведения на свадьбах являлось потребление спиртных напитков. В постановлении отмечалось, что свадебные торжества должны продолжаться не более одного дня. Запрещалось присутствие посторонних лиц из соседних приходов, за исключением тех случаев, когда после уплаты соответствующего взноса церковь разрешала их пригласить. Если свадебный пир устраивался в трактире, вносимая трактирщику сумма, по решению сессии, не должна была превышать шести шотландских шиллингов. Несмотря на такие строгости и в конце XVIII в. поступали сообщения, что отказ от употребления спиртных напитков в свадебную ночь «до сих пор не соблюдается в некоторых частях Шотландии».^{451}

Безусловно, строгие меры церкви не могли не сказаться на жизни народа и на его обычаях. Как свидетельствует один из собирателей фольклора, посетивший в 1899 г. Гебридские острова, на свой вопрос, почему нет музыки и песен на свадьбах, он услышал от старой женщины: «Пусть Бог сохранит нас от этого. Вы, видно, чужеземец на Левисе, иначе бы вы не спрашивали об этом. Уже давно мы оставили все эти глупости… Добрые люди и священники, приехавшие к нам, покончили с песнями и рассказами, музыкой и танцами. Они заставили народ сжечь и сломать свои волынки и скрипки».^{452}

Многочисленность и пестрота обрядов, связанных с заключением брака, разнообразие традиционных форм заключения брака, иллюстрируемые примерами из этнической культуры шотландцев XIX в., отражают сложную взаимозависимость такого социального явления, как брак с экономической, культурной, конфессиональной и демографической ситуацией в обществе.

В предлагаемом очерке сделана попытка обобщения довольно немногочисленного материала по семье и формам брака у ирландцев с целью проследить этапы исторического развития этих институтов.

В работе использована научная литература, появившаяся в Ирландии в конце 1930-х годов, т. е. вскоре после получения страной независимости. Именно поэтому публикации, в которых в той или иной степени освещены интересующие нас вопросы, не всегда были удачны, видимо, сказывалось отсутствие научной традиции этнографических исследований в стране.

К наиболее важным трудам по изучению семьи и брака в Ирландии могут быть отнесены монография К. Аренсберга об ирландском крестьянстве^{453} и исследование К. Аренсберга и С. Кимбэлла о семье и общине в Ирландии.^{454} Эти работы стали основополагающими для последующих изысканий в области этнографического изучения социальной организации.

Помимо указанных работ, заслуживают внимания труды К. Коннелла, посвященные ирландскому сельскому обществу^{455} до и после Великого голода 1845–1847 гг. Однако во всех этих публикациях доминирует экономико-социологический подход к изучению той или иной проблемы в ущерб этнографическим исследованиям. Поэтому из них подчас трудно почерпнуть необходимый этнографический материал.

Из других публикаций следует выделить работы Е. Эванса «Ирландский народный образ жизни»^{456} и А. Риса и Б. Риса о кельтском наследии — древних традициях в Ирландии и Уэльсе.^{457} Данные исследования по своему характеру типично этнографические. Но и они страдают одним недостатком — отсутствием сравнительного материала и неразработанностью типологизации. Хотелось бы также отметить, что в доступной автору литературе нет четких представлений о бытовавших среди различных групп ирландского крестьянства (фермеров, арендаторов, батраков) установок относительно выбора брачных партнеров. Поэтому описываемые в настоящем очерке обряды касаются главным образом фермерства.

Прежде чем приступить к изложению определенного комплекса брачных норм, а также брака и форм его заключения, бытовавших среди ирландцев в конце XIX в., остановимся кратко на экономической и социально-демографической ситуации, сложившейся в Ирландии к середине XIX столетия.

Еще в середине XVIII в. ирландцы вели в основном пастбищно-скотоводческое хозяйство. Однако к началу следующего столетия Ирландия стала в первую очередь земледельческой страной, главную массу сельскохозяйственного населения которой составляли работавшие на фермах батраки и крестьяне-арендаторы небольших участков, которые для покрытия арендной платы вынуждены были отрабатывать в хозяйствах землевладельцев или же зарабатывать деньги отхожими промыслами в Великобритании. В 1920-е годы развитие земледелия в Ирландии приостановилось и снова возросла роль скотоводства, в связи с чем по всей стране, как и в Великобритании, были проведены массовые огораживания земель. Сокращение земледелия, лишавшее крестьян обычного заработка, а следовательно, и возможности оплачивать аренду земли, вызвало массовую эмиграцию ирландского крестьянства.

Наиболее интенсивный выезд ирландцев из страны, пожалуй, самый крупный за всю историю Ирландии, пришелся на середину XIX в. Вызван он был неурожаями картофеля в 1845–1847 гг. и последовавшим за ними сильным голодом. Следует отметить, что картофель (в Ирландии его начали культивировать с конца XVI в.) уже во второй половине XVIII в. получил широчайшее распространение на всем острове и был основным продуктом питания населения. Как правило, ирландские крестьяне-бедняки, арендовавшие маленькие участки земли, не сеяли зерновых. Именно этим объясняются те исключительные последствия, которые имели место в результате недородов картофеля, даже если остальные культуры и давали нормальный урожай.

Тяжелый голод 1845–1847 гг. привел к значительным демографическим сдвигам, резко возросло число эмигрантов из Ирландии. За период с 1845 по 1850 г. эмигрировало почти 1,3 млн человек, а в период с 1851 по 1860 г. — свыше 1,1 млн.^{458} В результате эмиграции, сокращения рождаемости и ухудшения здоровья народа население Ирландии, возраставшее до середины XIX в., несмотря на всю тяжесть социальных условий, начало с этого времени численно падать. Ирландия стала по существу единственной страной Европы с постоянной, систематической убылью населения. Общую динамику этого процесса выражают следующие данные: в начале XIX в. в Ирландии проживало свыше 5,3 млн человек, к 1841 г. численность ее населения достигла 8,2 млн, а к 1866 г. она упала до 5,5 млн, т. е. почти до уровня 1801 г. (В дальнейшем численность населения продолжала сокращаться: в 1911 г. в Ирландии насчитывалось всего 4,4 млн жителей — почти вдвое меньше, чем в 1841 г.)

Голод 1845–1847 гг. и последовавший за ним очередной аграрный переворот сильно повлияли на семейный быт ирландцев. Начиная с середины XIX в. переписи показывают постепенное увеличение брачного возраста и рост числа невступавших в брак. Подобная традиция поздних браков сохранилась еще с периода голода, «ибо до него для массы населения раннее замужество или женитьба не только не угрожали какими-либо тяжелыми последствиями, но, наоборот, сулили только всякие выгоды».^{459}

В соответствии с переписью 1926 г. в Ирландии число одиноких людей всех возрастов было весьма ощутимым. Так, в первой половине XX в. неженатыми были 80 % всех мужчин в стране в возрасте от 25 до 30 лет, 62 % мужчин — от 30 до 35 лет, 50 % мужчин — от 35 до 40 лет и 26 % мужчин в возрасте от 55 до 65 лет.^{460} Значимость этих цифр выясняется при сравнении с подобной статистикой других стран. Например, в этот же период в Англии соответствующие цифры составляли 45, 25, 16 и 10 % мужчин. А в Дании, стране по своему социально-экономическому развитию во многом схожей с Ирландией, в указанных возрастных группах было соответственно всего 49, 25, 15 и 8 % холостых мужчин.

Незамужние женщины тоже были очень многочисленны, хотя и не настолько, как мужчины. В возрастных когортах 25–30, 30–35, 35–40 и 55–65 лет соответствующие цифры составляли 62, 42, 32 и 24 %. По Англии те же возрастные группы показывали только 41, 26, 20 и 15 %, а по Дании — 39, 25, 19 и 14 %.^{461} Эта тенденция оказалась весьма устойчивой. Так, по данным переписи населения, проведенной в Ирландии в 1971 г., доля мужчин и женщин, не состоявших в браке, хотя и несколько сократилась, однако все еще продолжала оставаться довольно высокой.

Для современной Ирландии характерны поздние браки — 41,4 % всех мужчин в возрасте от 25 до 34 лет все еще не имеют семьи, 26 % женщин этого же возраста тоже одиноки.^{462} Это явление вызвано чисто экономическими причинами — недостатком земли и изменениями в связи с этим в праве наследования. Мелкие фермеры не имеют возможности делить свои участки земли между всеми детьми, как это было прежде, ввиду трудностей с их разделом, возникших в результате неоднократных в прошлом земельных реформ.

Таким образом, для сегодняшней Ирландии типична ситуация, когда на хозяйство и, в частности, на землю может претендовать только один сын, который наследует ферму. Выбор наследника среди сыновей полностью зависит от отца. Наследник обычно не женится до тех пор, пока ферма не перейдет в его руки, т. е. фактически до смерти отца. Поэтому чем больший процент мелких ферм в том или ином графстве, тем старше там брачный возраст и тем больше холостяков. Остальные дети, не наследующие землю, вынуждены искать заработок на стороне. А так как возможности найти работу в стране ограниченны, многие из них эмигрируют. Массовая, не прекращающаяся эмиграция объясняет и другую характерную черту ирландской жизни — в стране велик процент старых и пожилых людей, так как эмигрирует в основном молодежь.

Следует отметить бытование в Ирландии небезынтересной традиции — всех неженатых мужчин независимо от возраста принято называть «мальчик» (boy), а незамужних женщин «девочка» (girl). Иногда такому «мальчику» уже под 50 лет, а он продолжает деньги на поездку в город или на мелкие расходы просить у отца. В редких случаях последний еще при жизни передает ферму сыну — только в таких условиях все бразды правления переходят к молодому хозяину.^{463} Как отмечают исследователи, «мальчик» достигает статуса взрослого человека после женитьбы и наследования хозяйства.^{464}

Более поздние браки и значительный процент холостых людей, как и уменьшение численности населения, наиболее характерны для жителей сельских местностей, а в этой среде их показатели наиболее высоки в тех районах, где преобладают мелкие хозяйства. Характерно в этом отношении положение на западе Ирландии, в провинции Коннаут, где пригодных для сельского хозяйства земель очень мало и дробление земельных участков проводилось неоднократно, поэтому их размеры самые минимальные в стране. В графствах Голуэй, Лейтрим, Мейо и Слайго доля холостых мужчин в возрасте от 25 до 30 лет составляла в первой половине XX в. 90 %, в графстве Роскоммон — 91 %. На юго-западе страны, в провинции Манстер, эти показатели были также высоки, например в графстве Клэр не состояло в браке 88 % мужчин в возрасте от 25 до 30 лет и 90 % женщин 20–25 лет.^{465}

В настоящее время средний возраст вступления в брак женщин сельских местностей Ирландии 28 лет, у мужчин этот же возраст равен 30 годам. До середины XIX в. среди крестьян предпочитали браки в раннем возрасте. Не случайно, закон разрешает браки начиная с 12-летнего возраста для женщин и с 14 лет для мужчин. Голод 1845–1847 гг. внес существенные изменения и в традицию брачного выбора: браки стали заключать в позднем возрасте.

Социально-экономическая ситуация в Ирландии, последствия голода, серьезные демографические сдвиги сказались не только на семейном быте ирландцев, но и на традиционной культуре ирландцев в целом, в результате чего многие ее аспекты либо полностью исчезли, либо значительно упростились. Один из ирландских этнографов, касаясь современных семейных обрядов, в частности свадебных, отмечал что «не менее важным эффектом периода „голодного кризиса“ была ломка моделей поведения, которые до того сохранялись почти неизменными с очень раннего периода. Старые верования оказались глубоко подорванными…».^{466}

В средневековой Ирландии так же, как и в Уэльсе, наиболее уважаемой формой брака был такой, который представлял собой договор между достигшими согласия родственными группами — брак «дарение родства», как он назывался в валлийских законах (англ. by gift of kin), а также брак между партнерами равного социального положения с надлежащей брачной платой.^{467} В более поздние времена бытовал уже только брак второго типа — договорный, между двумя семьями. Другими словами, «существовала практическая сделка между свадебным выкупом и приданым, и такой „хороший брак“ по материальным соображениям воспринимался более закономерным, нежели взаимопонимание между женихом и невестой».^{468}

В форме брака, называемой «фермерским браком», которая почти единообразна во всех сельских местностях Ирландии, отражаются все принципы социально-экономического положения ирландского крестьянина. Между родителями вступающих в брак заключается брачный контракт, регулирующий будущие имущественно-правовые отношения супругов. Такой брак, обязательно сопровождающийся комплексом обычаев сватовства, преобладает почти повсеместно с очень незначительными локальными отклонениями среди мелких фермеров. Эта форма брака представляется наиболее обычной и фактически до последнего времени единственно респектабельной формой заключения брака, при которой, естественно, решается и вопрос о землепользовании.

Особо принятым в Ирландии является вирилокальный брак. Однако с середины XIX в. в стране получил распространение и уксорилокальный брак, вызванный прежде всего экономическими факторами. О широте этого явления свидетельствует тот факт, что заключаемый брачный контракт фиксировал приданое (dowry), как мужчины, так и женщины, причем обычно приданое мужчины было больше, чем приданое женщины. Необходимость в такой диспропорции была вызвана, возможно, тем, что в ряде случаев жених не являлся владельцем земельного участка.

Следует отметить, что традиционно существовали и хозяйства, в которые мужчина вступал примаком. В этом находит свое отражение довольно стабильный для сельской Ирландии принцип локальности брака по отношению к наследуемому конкретному земельному участку. Вероятно также, что «большое приданое жениха считается, с одной стороны, необходимым для преодоления экономического неравноправия, а с другой стороны, для преодоления той аномалии, которая возникает, когда обычные роли сыновей и дочерей меняются местами».^{469} О распространении уксорилокального брака также свидетельствует и ирландский термин, обозначающий мужа, поселившегося в доме родителей жены, — cliamhan isteach, буквально «приходящий зять».

Несомненно, что в большинстве случаев, когда в результате брака решался вопрос о земельном участке и другом имуществе, личные качества жениха и невесты и их взаимные чувства играли, как правило, второстепенную роль. В Ирландии традиционно существенным фактором брака в селах была та репутация, которой пользовалась семья невесты среди окружающего населения (подобный подход нередко имеет место и сейчас). В понятие «репутация семьи» входили и отношение членов семьи к труду, и физическое здоровье, и наличие детей в семье и т. д. С середины прошлого века, как уже отмечалось, при выборе невесты руководствовались и экономическими соображениями — внешне малопривлекательная девушка могла стать «милой» благодаря приданому в виде коровы или крупной суммы денег, которую на западе Ирландии называли «сухими», или «чистыми деньгами».

Приданое в качестве крупной суммы денег является условием сельских браков даже тогда, когда молодожены не владеют земельным участком. Как правило, это происходит с иммигрантами, вернувшимися на родину с накопленным за границей состоянием, которое они в дальнейшем используют, войдя супругом или супругой в семью и хозяйство.

В тех случаях, когда отец передавал ферму сыну еще при жизни, такая передача обычно совершалась при заключении характерных для Ирландии, видимо со второй половины XIX в., так называемых браков по контракту. При этой форме брака отец обычно ко дню свадьбы сына отказывался от своих прав на земельный участок и хозяйство и получал за это оговоренную в контракте сумму денег из приданого невесты. С начала 1970-х годов случаи предварительной передачи хозяйства участились, поскольку по существующему в Ирландии законодательству владелец земельного участка не имеет права на получение пенсии по старости.

Говоря об основах брака, следует коснуться и такой темы, как запреты на вступление в брак. Католическая церковь выработала довольно четкие каноны, ограничивавшие круг лиц, которые могли вступать между собой в брак. Это касалось в первую очередь различий в вероисповедании, а также кровного родства. Однако в Ирландии далеко не всегда придерживались этих предписаний, особенно когда речь шла о родственных браках. Браки между близкими родственниками не являлись большой редкостью, особенно если стремились сохранить права на земельный участок.^{470} «Одеяло становится лучше, если его удвоить», — говорит по этому поводу ирландская пословица.

Рассматривая вопрос о запретах на вступление в брак, можно отметить, что до настоящего времени в Ирландии браки пожилых мужчин с молодыми девушками считаются противоестественными. Такие браки общественное мнение осуждало, но, очевидно, из-за имущественных соображений они все же встречались и не так уж редко. Об этом свидетельствует бытование в Ирландии обычая под названием «horning» — игра на горнах или рожках для выражения неодобрения непопулярных браков. Данный обычай бытует на востоке страны, в ряде графств провинции Лейтрим и заключается в том, что пары подобного рода встречаются шумными собраниями молодых людей под звуки рожков, горнов, свист и насмешки. Подобные традиции можно наблюдать и у многих других народов Европы.

Многие обычаи, соблюдавшиеся в Ирландии еще в XIX в., - это пережитки некогда существовавших у древних кельтов свободных отношений между полами. В частности, такие действия сопровождают проведение праздника Лугнаса (1 августа), имевшего много названий у древних кельтов, но наиболее распространенное среди них — Лугнаса, которое переводится либо как «сборище Луга», либо, по другим версиям, как «свадьба Луга». (Луг — один из богов кельтского пантеона, покровитель земледелия и многих ремесел. В древних кельтских источниках при перечислении всех квартальных праздников день Лугнаса толковался как «время начала жатвы», период, когда «земля страдает под тяжестью своих плодов».)

Например, в графстве Донегол (северная провинция Ольстер) лучшему танцору ярмарки в честь праздника Лугнаса выбирали и «дарили» невесту.^{471} Обычай, по которому юноша и девушка были возлюбленными во время проведения ярмарки 1 августа, бытовал также в Шотландии и на Оркнейских островах, где молодые парни и девушки образовывали пары на все дни, пока длилась ярмарка, и в течение этого времени именовались братьями и сестрами Лэммеса^{472} (название праздника 1 августа в Англии и Шотландии).

Ряд исследователей отмечают, что до XIX в. среди сельских жителей на севере Ирландии, а также в Уэльсе и на Западных Гербидских островах существовала практика временного, «пробного», брака (trial marriage, preliminary of marriage) продолжительностью в один год для проверки способностей партнеров к деторождению перед официальным супружеством. Некоторые пережитки этих древних обычаев сохранялись и в XIX в.; в частности, они зафиксированы в конце прошлого столетия в ирландских графствах Антрим, Лондондерри и Фермана, провинция Ольстер.^{473}

Как правило, такие временные браки заключались путем простого «соединения рук» (hand fasting) на ярмарочной площади в день праздника сбора урожая. Парни выстраивались в ряд на одной стороне площади, девушки — на другой. Их отцы и матери, собравшись посередине, договаривались о союзах между ними, и брак скреплялся пожатием рук парня и девушки. Если же молодые люди решили расторгнуть свой брак, они вновь приходили на эту же площадь, вставали спиной друг к другу (парень лицом на север, девушка — на юг) и расходились в противоположные стороны уже разведенными, могущими вступать в новые подобные союзы.^{474} Существуют отрывочные упоминания о такого же рода обычаях и в различных частях Шотландии. Так, в пограничной области между Шотландией и Англией еще в начале XIX в. на подобных ярмарках настолько часто заключались временные браки, что из окрестных монастырей сюда специально направляли монахов, которые давали церковное благословение таким союзам, чтобы эти союзы были уже постоянными.^{475}

Несмотря на то что в Ирландии чаще всего заключаются браки по расчету, те или иные приметы и магические приемы эротического характера все еще бытуют среди сельского населения. Вот некоторые образчики «приворотных чар», кстати широко распространенные с XVIII в.:

Большое значение придавалось периоду, когда должны были проходить сватовство и свадьба. Так, праздник «хэллоуин» (Hallowe’en, 31 октября — день старого кельтского нового года) был наиболее благоприятным моментом для брачных гаданий. Традиционным промежутком времени для сватовства и свадеб в Ирландии считался срок между рождеством и великим постом. Кстати, на Шетландских островах и в Северной Шотландии до последнего времени зима также являлась излюбленным периодом для браков. На масленицу лица, достигшие брачного возраста, но еще не вступившие в брак, бывали объектами всяческих насмешек. Согласно ирландской Книге законов праздник «бэлтан» (Beltaine 1 мая) — обычная пора для разводов.

Как уже упоминалось ранее, наиболее распространенная форма вступления в брак, особенно среди сельских жителей, — браки по сватовству. Однако часто случалось, что личные знакомства, переходящие во взаимную склонность и любовь, также завершались браком.

Знакомство юношей и девушек зачастую начиналось на больших церковных праздниках, на всевозможных ярмарках, где одновременно проводились сельские спортивные соревнования, устраивались общесельские гуляния и танцы. Нередко такие места использовались и для похищения невест, откуда молодые убегали вместе. Как отмечают исследователи ирландской традиционной жизни, насильственное умыкание невест существовало до середины XIX в. (В настоящее время если и прибегают к умыканию, то оно, как правило, добровольное со стороны невесты.)

Молодой человек приводил девушку в дом своего друга или родственника. Вскоре после того, как о побеге становилось известно, один из родственников девушки приходил за ней и приступал к переговорам относительно брака. Эти переговоры, как правило, завершались тем, что несчастному отцу девушки приходилось обещать больше, чем он мог себе позволить, чтобы сохранить репутацию дочери. После достижения договоренности назначался день свадьбы и будущей невесте разрешалось вернуться в родной дом, где брались за подготовку к свадьбе.

Традиционно свадьбе предшествовало сватовство (match-making), которое в наиболее отдаленных районах страны, как правило западных, до сих пор все еще считается необходимой процедурой, хотя в настоящее время в Ирландии брак заключается чаще без соблюдения всех или части обычаев и обрядов, входящих в предсвадебный цикл. Среди сватов выделялся профессиональный сват (match-maker) — обычно им бывал пожилой остроумный человек, хорошо знакомый с искусством сельской дипломатии. Он выступал в интересах крестьянина, сыну которого предстояло жениться, и вел переговоры с родителями девушки. Во время переговоров, нередко довольно продолжительных, договаривались о подарках, которые невеста (bride) должна была сделать родственникам жениха (bridegroom), о приданом, времени свадьбы (wedding) и т. д.

С начала XX в. венчание обычно совершалось в тот же день, когда невесту забирали в дом жениха. За ней приезжал свадебный поезд, который состоял из жениха и его родственников. Кстати, в Ирландии выезд свадебного поезда называли «тянуть невесту домой» (dragging home the bride). В назначенный для свадьбы день свита жениха, в которую входило примерно до двух десятков его родственников, направлялась к дому невесты. Одна часть из них во главе с женихом ехала на повозках, другая — верхом на лошадях. Те, кто ехал верхом, также подразделялись на две группы: в первой на каждой лошади сидели мужчина и женщина, во второй — всадники по одному на каждой лошади. Последним предстояло соревнование — «бег за бутылкой».

Свадебный поезд встречали всадники из свиты невесты, и между ними начиналось соревнование: кто первым доскачет до дома невесты. Перед тем как свадебный поезд подъезжал к дому невесты, ее родственники связывали ворота, устраивали веревочные барьеры и другие препятствия. Для их устранения требовалось выплачивать штраф. Когда же обе группы наконец оказывались у дома невесты, то ей и жениху подносили блюдо с овсяной кашей и солью, из которого каждый из них съедал, согласно обычаю, по три небольших порции, что, вероятно, делалось для предотвращения колдовства или от сглаза. После этого все садились на лошадей и образовывали одну большую кавалькаду. Повозкой правил жених, невеста сидела за спиной своего шафера (bridesman). Вся процессия двигалась в церковь, где и проходило венчание. По дороге в церковь также встречались всевозможные препятствия, преодоление которых требовало выкупа. Кроме того, всякая злая сила, угрожавшая успеху брака, отгонялась ружейными выстрелами.^{477}

После церемонии венчания все рассаживались по повозкам и на лошадей и направлялись к дому невесты. При этом невеста уже ехала за спиной шафера жениха (bridegroom's man). В то время на местных возвышенностях собирались люди, чтобы посмотреть состязание в «беге за бутылкой» (running for the bottle). Соревновались родственники жениха и невесты — какая из сторон первой достигнет дома невесты (эта традиция бытует до сих пор у кельтских народов Британских островов). Победитель получал бутылку виски и возвращался к основной процессии, состоявшей из участников свадьбы, где вручал ее жениху. Жених первым делал глоток и передавал бутылку невесте, которая, отпив, посылала ее гостям. Бутылка переходила от одного к другому по кругу, пока не опустошалась, после чего жених выбрасывал ее.

Эти состязания в беге за «счастливой бутылкой» могут быть ассоциированы с «бутылкой согласия» (agreement bottle), из которой распивались виски, как о том говорится в одном из описаний сватовства XVII в., когда родители и родственники молодых достигали договоренности об их браке.^{478} Затем свадебный поезд отправлялся дальше — к дому новобрачного. И до настоящего времени в некоторых районах графства Даун «бега за брагой» (running for the broth) является частью сельских свадеб. Чаша с брагой часто дается в награду тому, кто первым добирается до дома невесты.^{479}

Когда свадебный поезд прибывал к дому жениха, над головой новобрачного разламывали на кусочки так называемый невестин пирог (bride’s cake), выпеченный из овсяной или пшеничной муки. Эти кусочки разбрасывали, а парни и девушки старались немедленно схватить их. Верили, что если положить кусочек пирога на ночь под подушку, можно увидеть во сне своих суженых. После этого начиналось шумное и веселое торжество, на котором часто происходило специфичное соперничество двух семейных групп в поддержку чести жениха и невесты.

Одной из своеобразных традиционных черт ирландских сельских свадеб являются действа «соломенных мальчиков» (strawboys) — холостых молодых людей. Они обычно были одеты в белые рубахи и красные короткие куртки, поверх которых накинуты соломенные накидки, украшенные цветными лентами, на головах — колпаки из соломы. «Соломенные мальчики» приходили на свадьбу без приглашения, обязательно танцевали с невестой, принимали участие в общем веселье; хозяевам дома следовало хорошо их угощать. Этот свадебный обычай еще можно изредка увидеть в графстве Каван и в некоторых западных районах Ирландии.^{480}

До недавнего времени существовал также обычай, в соответствии с которым в первое воскресенье после свадьбы молодая чета обязательно участвовала в «смотринах невесты» (bride’s show). Молодожены шли на специальное поле, один край которого был ниже другого. Там они, взявшись за руки, бежали до камня в нижней части этого поля. Следом за ними бежали парами юноши и девушки, и каждый парень должен был поцеловать этот камень. После этого начинались различные игры и молодежная пирушка.

В настоящее время происходит постепенное упрощение, сокращение, слияние и трансформация, а в некоторых случаях и полное исчезновение многих старинных ирландских свадебных обрядов. Современный свадебный обряд в Ирландии зачастую сводится к тому, что родственники провожают невесту и жениха в церковь и перед выходом из церкви новобрачным преподносят блюдо овсяной каши и соль. После венчания устраивают свадебный пир в ближайшем трактире. Иногда трапеза продолжается в доме родителей жениха.

Брак и свадебная обрядность у народов зарубежной Европы стали в последние годы предметом изучения коллектива авторов Института этнографии АН СССР. Исследования, начатые в книге «Брак у народов Центральной и Юго-Восточной Европы»^{481} и продолженные в книге «Брак у народов Западной и Южной Европы»,^{482} завершаются в настоящем коллективном труде. Каждому крупному народу или народам одной страны (в пределах современных государственных границ) посвящена специальная глава, в которой дается анализ характерных черт заключения брака и сопровождавших его обрядов в XIX — начале XX в.

Сопоставление результатов исследований авторов отдельных глав^{483} позволяет подвести некоторые общие итоги изучения брака и свадебной обрядности у народов зарубежной Европы.

1. Конкретные формы брака отражают не столько этнические традиции, сколько степень продвинутости той или иной общественной или локальной группы этноса на шкале социально-экономического развития.

2. При всем разнообразии обычаев и обрядов свадебного цикла основные их элементы и композиция этого цикла у всех европейских народов однотипны. Здесь в определенных чертах проявляется историко-культурная общность европейских этносов. Эта общность отнюдь не замыкается зарубежной Европой; она простирается и далее на восток, в ареалы расселения летто-литовских, восточнославянских и финно-угорских народов, что уже не раз отмечалось в специальной литературе.^{484}

3. Свадьба имеет не только обрядовый смысл, но может быть воспринята как праздник — в его общественном значении.

Авторами настоящего очерка предпринята попытка выявить общие закономерности исторического развития и основные черты института брака у европейских народов.

В XIX — начале XX в. в Европе можно выделить две основных формы заключения брака: брак похищением (умыканием, уводом) и брак по сговору. Первая форма, когда-то бытовавшая (наряду с другими) во многих регионах мира, уходит своими корнями в глубокую древность. Практика увода невест получила отражение и в древнеримской легенде о похищении сабинянок.^{485} С веками брак умыканием претерпел существенные изменения, возникли разные его варианты.^{486} В XIX в. к подобной форме бракосочетания прибегали чаще всего по экономическим соображениям (чтобы избежать больших свадебных расходов), а также по этическим или социальным мотивам.

Не менее древней формой заключения брака является брак по сговору. Так как в изучаемый период эта форма преобладала у всех европейских народов, дальнейшее изложение будет касаться именно ее.

Заключение брака — акт, который в изучаемый период у европейских народов почти никогда не замыкался на личной судьбе двух людей. Этот акт касался по меньшей мере двух породнившихся семей, а чаще — двух более широких кругов родственников и всегда так или иначе был связан с социальными интересами.

Обращаясь к материалам XIX в., мы найдем у всех народов Европы большое число примеров общественного контроля над институтом бракосочетания, чем обеспечивалось демографическое воспроизводство и продолжение культурных традиций — опыта предыдущих поколений. Вся сложная процедура вступления в брак, начиная от поисков брачного партнера и кончая свадьбой, регулировалась правилами. В деревнях (а отчасти и в городах) вступление в брак и даже отдаленные подступы к этому событию протекали не только под негласным контролем родных и соседей, но подчинялись в определенной степени этическим нормам, принятым в данной местности.

В выборе брачного партнера у народов Европы наблюдается тенденция к соблюдению локальной и социальной эндогамии. Для сельского жителя все окружающие делились на «своих» и «чужих». Невестку или зятя предпочитали найти в своей деревне, округе, церковном приходе. Недавно мигрировавшие в города крестьяне искали невест среди землячек, проживавших в этом же городе, или же отправлялись с матримониальными целями в родные места.

Еще строже происходил выбор по социальному признаку: стремились породниться люди одной общественной группы и одной профессии. С развитием капитализма, когда предприимчивость, преуспевание в деловой сфере и следовавший за ними достаток стали критерием при оценке людей, усилилось стремление повысить путем вступления в брак свой социальный уровень или улучшить имущественное положение. Так, например, хотя браки в Польше в XIX в. и оставались предпочтительны в своем кругу, однако обедневшая шляхтенка могла выйти замуж в буржуазную или даже в богатую крестьянскую семью из экономических соображений, в то время как зажиточные простолюдины стремились породниться со шляхтой из престижных побуждений.

Возрастной ценз зависел от социальных условий (способ ведения хозяйства, порядок наследования имущества, закрепленная традициями детность семьи и т. п.) в большей степени, чем от этнических традиций.

Существенное влияние на выбор брачного партнера оказывало общественное мнение. Социальная среда не только контролировала поведение людей, осуществляла цензуру нравов, но и формировала нравственные устои, ценностные ориентации отдельной личности, представление об «идеальных» муже и жене. Социально-психологические стереотипы маскулинности и фемининности, созданные обыденным сознанием, были по большей части сопряжены с различием мужских и женских ролей в семье и общественно-производственной жизни.

Вступление в брак означало изменение социального статуса индивида: девушка уходила из семьи родителей и включалась в семью мужа; брачующиеся переходили из группы холостяков в группу семейных. Оба эти перехода совершались постепенно через серию ритуальных действий, причем их социорегулятивный смысл в ходе исторического развития постепенно стирался.

Полноправным членом сельского общества считался только женатый мужчина. Деление людей на две категории — холостых и семейных — четко проявлялось в период добрачного общения молодежи. Достигшие определенного возраста девушки и юноши объединялись в «молодежные союзы». В различных формах пережитки таких общественных объединений в XIX в. существовали практически у всех европейских народов: иногда ярко ритуализированных (особенно у болгар),^{487} порой — в организационно оформленных союзах (например, у испанцев и немцев), чаще весьма ослабленных, рудиментарных вариантах. Во многих странах молодой человек имел право принимать участие в общих развлечениях, посиделках, игрищах, ухаживать за девушками, лишь став членом подобного объединения.

Добрачное общение молодежи нередко предусматривало определенные игровые формы, напоминавшие помолвку. Так например, в Испании, Италии, Франции и Англии в день покровителя влюбленных св. Валентина было принято выбирать «пробных обрученных». Парень и девушка, которых соединил жребий, назывались отныне «Валентинами», и им следовало вести себя так, словно они действительно обручились. В некоторых регионах (Северная Германия, Швеция, Финляндия) было распространено так называемое «ночное сватовство», которое также являлось формой подыскания себе будущего брачного партнера.

Молодежь самым активным образом помогала вступавшим в брак сверстникам. Из холостых парней формировалась свита или дружина жениха. Его друзья участвовали в предсвадебных хлопотах, пировали на его «мальчишнике» — прощании с холостой жизнью, сопровождали жениха на всем пути прохождения свадебного поезда, обслуживали гостей на пиру и т. п.

В группе холостой молодежи выделялся один очень важный персонаж — это своего рода заместитель жениха. Среди многих его обозначений важно отметить, например, такие: «второй жених» в Испании, «побратим» у греков, «брат» и «деверь» у албанцев и румын, «старший дружба» в Польше. Этот персонаж участвовал в одевании невесты в день свадьбы, выводил ее из отчего дома перед отправлением в церковь, благодарил присутствовавших от имени жениха и т. п. У некоторых народов он как бы демонстрировал свое право на новобрачную, укладываясь на брачное ложе (у поляков жених должен был «выкупить» место на постели). Иногда таким «заместителем» жениха был его младший брат, но зачастую — близкий друг. С распространением церковного венчания этот чин превратился в так называемого свидетеля (примерно аналогичен шаферу на русской свадьбе нового времени).

Параллельно формировалась и свита невесты из ее незамужних подруг (у некоторых народов, например у болгар и англичан, сюда включались сестры жениха). Одна из них считалась главной. Девичья группа помогала невесте подготовить вещи для приданого, участвовала в обряде ее одевания и т. п.

На свадебном пиру девушки как бы передавали свою сверстницу в группу семейных односельчанок. Замужние женщины принимали новобрачную в свой круг, выполняя специальные обряды. На западнофинской свадьбе девушки исполняли хороводный танец, во время которого невеста отделялась от подруг и переходила к замужним женщинам. На шведском свадебном пиру устраивалась шуточная борьба между девичьим и женским хороводами, в конце которой новобрачная оказывалась среди женщин.

Почти повсеместно происходило торжественное надевание на голову молодой женского головного убора. Как правило, этот обряд выполнялся в узком женском кругу, куда девушки и мужчины не допускались.

Молодожены в течение первого года семейной жизни до рождения ребенка находились в некоем переходном состоянии. В ряде стран они продолжали участвовать в увеселениях молодежи, а во Франции руководили веселой жеребьевкой в день св. Валентина. Недаром у многих народов можно встретить одинаковые обозначения невесты и молодой. Так, у итальянцев это в обоих случаях «sposa», у норвежцев и датчан — «Brud», у англичан «bride», у румын «nevasta», у словаков «nevesta» и т. п. С появлением на свет первенца за молодыми супругами окончательно закреплялся общественный статус семейных людей со всеми вытекавшими отсюда правовыми и морально-этическими нормами.

Роль именно семейных людей в сельском обществе подчеркивалась и самими свадебными обычаями европейских народов. Гости, приглашенные на свадьбу, приходили семейными парами, занимали места за пиршественными столами, участвовали в свадебной процессии, преподносили новобрачным подарки и т. п.

В свадебных обрядах группа семейных была представлена несколькими чинами. Самым важным из них являлся женатый немолодой мужчина. Он заботился об обручальных кольцах вступавших в брак, часто нес значительную часть расходов по свадьбе и, случалось, завершал весь свадебный праздник, угощая участников торжества в своем доме. Если отыскивать ближайший аналог этому персонажу в русской свадьбе, то его, очевидно, можно сравнить с посаженым отцом. (Иногда наряду с последним действовала и посаженая мать, главной обязанностью которой было опекать невесту.) По-видимому, до установления церковного венчания именно этот человек соединял руки брачующихся, что и означало акт заключения брака. Такой обряд, документально засвидетельствованный еще в Древнем Риме, где он так и назывался «соединение рук» (dextrarum conjunctio),^{488} в дальнейшем бытовал у многих европейских народов как главный момент помолвки.

В тех областях Европы, где семейно-родовые связи были наиболее крепкими, перечисленные выше обязанности исполнял дядя невесты по матери. Именно он «отдавал» племянницу в другую родовую группу. Особая близость мужчины к детям своей сестры известна, например, у черногорцев и албанцев.^{489} Однако в некоторых районах той же Черногории, так же как в Динарской области Хорватии и в других местах подобную роль играл дядя по отцу.

В XIX в. главный свадебный чин чаще всего не был родственником, но, выполнив свою функцию в обряде бракосочетания, он становился как бы родственником. В этнографической литературе такое родство именуют по-разному: названным, искусственным, фиктивным и т. д. Этот человек часто являлся крестным отцом жениха (как у венгров, греков, румын, албанцев, болгар и др.), потом он становился восприемником первенца молодоженов. В дальнейшем эту роль часто выполняли его дети. Таким образом, названное родство связывало две семьи по мужской линии из поколения в поколение. Браки же между представителями этих семей исключались, как при кровном родстве. Со временем почетные функции посаженого отца стали поручать не только представителю близкой семьи, но и другому жителю села или города — часто человеку, занимавшему высокое общественное положение. В конце XIX в. эту роль нередко исполнял профессионал, получавший вознаграждение.

В отличие от народов Юго-Восточной и Центральной Европы на западе континента этот свадебный чин в XIX в. или не фигурировал совсем, или утратил многие из своих функций. Так, например, в Испании его обязанности на свадьбе выполняли иногда старшие родственники брачующихся — отец невесты и мать жениха или же старший брат жениха со своей женой. У итальянцев этот чин уже не должен был заботиться об обручальных кольцах. Он лишь дарил невесте перстень, а выбирали его нередко из числа друзей жениха.

Наименования главного свадебного чина у европейских народов разнообразны. Интересно отметить те из них, которые указывают на его важную роль в исполнении свадебного ритуала. Ряд славянских названий прямо говорит о том, что он был старшим свадебным чином. Так, одно из его обозначений у чехов «старосват» (жена его «сватосватка»), у поляков — «староста» (жена «старостина»), у сербов и западных болгар «стари сват».

Некоторые наименования этого персонажа восходят к позднелатинскому «compater» (cumpater), что буквально означает «соотец». В Италии это «compare» — посаженый отец на свадьбе, восприемник при крестинах и конфирмации, другими словами — партнер во многих видах названного родства. Таково же происхождение греческого «κουμπαρος», румынского «cumatrul», широко распространенного у славян — кум. Ряд терминов происходит от другого латинского корня. К ним относятся румынский (один из вариантов) «nunul mare», албанский «nun», греческий «νουνος» (νονος). Смысл подобных терминов кроется в древнеримском обычае закутывать невесту в момент свадьбы оранжево-красным покрывалом, называемым «flammeum». Цвет фламмеума был символом солнечного огня и домашнего очага. Латинское слово «nobere» означает «покрывать», «закутывать», а также «выходить замуж» (nupta — замужняя женщина, nuptiae — свадьба).

Ритуальное закутывание невесты покрывалом, сокрытие ее лица сохранялись у европейских народов в разной степени: например, на албанской и болгарской свадьбе этот обычай не угас еще в начале XX в. У большинства же народов покрывало заменила легкая вуаль — фата, не закрывающая, а лишь обрамляющая лицо. У итальянцев — прямых наследников культуры древних римлян — фата в течение многих веков была апельсинового цвета.

Параллельно с включением новобрачных в группу семейных происходил переход девушки из семьи ее родителей в семью будущего мужа, а в некоторых случаях из одного локального объединения в другое. Символическая борьба, вражда двух коллективов родственников, из которых один терял своего члена, а другой приобретал (их называют сторонами, или партиями жениха и невесты) насыщает свадебную обрядность. Именно при переходе (переезде) невесты из дома родителей в дом своей новой семьи эта символика проявлялась с особой силой.^{490} Одна партия стремилась войти в дом и завладеть невестой, разыгрывала ее насильственное похищение, другая препятствовала этому, требовала выкупа, прятала невесту или выставляла так называемых ложных невест, мешала перевозке приданого; девушка должна была сопротивляться выводу ее из дома, даже симулировать побег.^{491}

Отголосками когда-то осознаваемой односельчанами принадлежности жениха и невесты к разным локальным группам (если они были не из одного села) можно, видимо, считать некоторые обряды. Так, свадебному поезду, следовавшему из дома невесты к дому родителей жениха, устраивали «преграду», иногда чисто символическую (например, протягивали ленту, веревку или гирлянду) и требовали «выкуп». Этот обряд, распространенный у многих народов Европы, означал, по всей вероятности, момент перехода невесты из одной локальной группы в другую. Правда, в рассматриваемый период молодым преграждали путь и тогда, когда они были из одного населенного пункта. Возможно, в этом случае жених платил «выкуп» своим сверстникам, что символизировало его переход в группу семейных.

После совершения венчания поведение участников обряда резко менялось: проявление мнимой враждебности, борьбы сменялось выражением дружбы, сближения. Выйдя из церкви, и новобрачные, и их свиты двигались вместе.

Объединение двух групп подчеркивалось совместными трапезами.^{492} Первая из них происходила в доме родителей засватанной девушки после помолвки (сговора, обручения), когда окончательно решался вопрос о бракосочетании. Очень выразительно название такого пиршества у фарерцев: «стол согласия». Вторая обязательная совместная трапеза устраивалась после общественного санкционирования брака: обычно после церковного обряда венчания, а там, где ярче проявляются древние традиции, — после брачной ночи (постельного обряда).

В свадебном цикле почти всех европейских народов присутствовали обряды, символизировавшие соединение и самой брачной пары. Например, на свадебном пиру молодые ели из одной тарелки и пили из одного бокала. Недаром в античном Риме одна из древнейших и торжественнейших форм заключения брака носила название «confarreatio», указывавшее на то, что новобрачным по ритуалу полагалось съесть вместе пшеничную лепешку.^{493}

Другой формой установления союза двух семей и их родственных групп служил обмен дарами, происходивший в определенные моменты свадебного цикла (весьма различные в разных конкретных вариантах), а также на протяжении периода, порою длительного, между помолвкой и свадьбой в дни семейных и календарных праздников.^{494} Наиболее обильный обмен дарами совершался в день бракосочетания. Эти дары, т. е. подношения с последующим отдариванием, отличаются по самой их сути от выкупа невесты, вручаемого стороною жениха в виде денег или установленных традицией вещей, хотя порой этот выкуп внешне выглядел как простой подарок.

Итак, основные обряды брачного цикла выполнялись несколькими категориями участников, за которыми традиция строго закрепила те или иные обязанности. Однако многие ритуалы проходили при широком заинтересованном внимании и участии всех местных жителей: сельского коллектива, квартала, церковного прихода и т. п. Чем ближе подходил день свадьбы, тем шире распространялась весть о ней. Официальным уведомлением всего общества о предстоящем событии служило обручение и трехкратное церковное оглашение. Приглашенных на свадьбу было много: учитывались родственные отношения, соседские связи, общественное положение. За столами рассаживались в строго определенном порядке в соответствии с родственной близостью к брачующимся и социальным положением. Те, кто не получил официального приглашения, могли прийти потанцевать. Таким образом, круг участников свадьбы еще больше расширялся.

Соседские связи нашли яркое выражение в обычаях помощи при организации свадебных торжеств и будущей жизни молодоженов. Иногда еще в преддверии свадьбы делались необходимые подношения. Например, в Швеции жених с товарищами, а невеста с подругами обходили односельчан, собирая продукты или вещи для своего будущего хозяйства. Близкие по смыслу обычаи бытовали у поляков в Карпатах, у чехов, словаков, народов Югославии и болгар. Все собравшиеся одаривали молодых. Наконец, был еще один вид помощи: непосредственное участие в сложном деле организации свадебных торжеств и приготовлении угощения. Односельчане охотно оказывали поддержку новой семье еще и потому, что каждый из них мог, в свою очередь, рассчитывать на соседскую солидарность.

Если брак во всем многообразии его форм находится в определенной зависимости от общественных отношений, господствующих в данном обществе в тот или иной период, то свадебная обрядность таит в себе напластование буквально всех эпох развития традиционной культуры — от древнейших магических приемов и веры в сверхъестественное до стандартов эмоционального поведения новейшего времени.

В непосредственной реализации обычаев через ритуалы, символы, магические приемы, игры и прочее наблюдается большая вариабельность. Собственно этническая специфика обряда заключается прежде всего в его вербальном оформлении, в песенном, музыкальном, хореографическом сопровождении, обрядовой одежде, составе даров. В этот комплекс неразрывно включаются религиозные представления, которые идут от самих глубин первобытного миропонимания и переплетаются с церковными обрядами православия, католицизма, протестантизма и ислама. Церковные ритуалы венчания повсюду дополнялись элементами традиционной обрядности, ее приемами и символами: хлеб и иная ритуальная еда, свежая зелень и цветы, зерно, вода, курица и многие другие атрибуты магии плодородия в разных сочетаниях дополняли церковную службу, придавая бракосочетанию особый колорит.

Однако при исследовании свадебных обрядов у народов зарубежной Европы выявляется также и идентичность их важнейших элементов. Необходимо сразу же оговориться, что нет оснований, на наш взгляд, стремиться дать каждому элементу обрядности (действию, предмету и речевой формуле) какое-либо одно толкование. Дело в том, что обрядовые действа почти всегда неоднозначны. Объяснения самих участников обряда подчас противоречивы: в XIX в. смысл выполняемых действий и произносимых формул не всегда был понятен их исполнителям, зачастую они просто следовали примеру предыдущих поколений или наполняли старые обряды новым содержанием.

Очень значимы во всей свадебной обрядности были те приемы, поверья и приметы, которые связывают ее с магией плодородия. Ф. Энгельс указывал, что «определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно опять-таки бывает двоякого рода. С одной стороны — производство средств к жизни… с другой — производство самого человека, продолжение рода».^{495} Именно эту неразрывную связь мы наблюдаем во всем сложном свадебном обрядовом комплексе.

Древние земледельцы отождествляли землю с женщиной, дарующей новую жизнь.^{496} Естественно поэтому, что большая серия магических приемов была сосредоточена вокруг невесты. В различные моменты свадьбы ее осыпали зерном, которое у всех народов служило символом плодородия; при выполнении определенных ритуалов невесту сажали на квашню, ломали у нее над головой хлеб (лепешку), давали ей куски хлеба, чтобы она бросала их в окружающую толпу, сажали ей на руки младенца, производили и другие магические действия.

Сама невеста воспринималась как носительница особой силы, прикосновение к которой дарует благо: участники свадьбы старались дотронуться до нее, завладеть частью ее одеяния, венком, вуалью, чулочной подвязкой, туфлей. Из рук невесты старались получить также кусок пирога и другие угощения. Особенно усердствовали девушки; их присутствие на свадьбе, участие в свите невесты, обладание частичкой принадлежавших ей предметов сулили им скорое замужество.

Свадебные обряды изобиловали символами, таящими в себе представления о сакральном характере растительного мира.^{497} В различных сочетаниях фигурировали дерево, свежая зелень, цветы, яблоки.^{498} Чрезвычайно интересно сооружение «свадебного деревца» — ветви, украшенной цветами и плодами, которую несли в свадебной процессии, устанавливали на пиршественном столе (у славян его нередко втыкали в специально испеченные хлебы).

Непосредственное отношение к вегетативной магии имел головной убор невесты. В наиболее ранних описаниях свадьбы сообщается, что девушке водружали на голову венок из живых цветов или свежей зелени. В изучаемое время, как правило, убор состоял из искусственных цветов, дополненных всевозможными украшениями; он бывал столь сложен, что и не походил на венок. Таким образом, его первоначальная вегетативная суть не проявлялась явно.

Выполнялись и различные обряды с водой, которая также, по народным поверьям, приносила плодородие: совершали ритуальное омовение, выливали воду вслед свадебному поезду для удачи и т. д.^{499}

Свадебный цикл проходил на эротическом фоне. Эротика бывала или явная (в горных районах Словакии юноши и девушки, отпраздновав помолвку своей подружки, оставались в ее доме и укладывались парами на соломе), или завуалированная: постоянно звучали песни, шутки фривольного содержания.

Разумеется, люди просто веселились на свадьбе, как на любом празднике, но все же следует иметь в виду, что смех во многих случаях в семейных (как и календарных) обрядах имеет ритуальное значение. Смеху приписывалось свойство вызывать жизнь, плодородие, здоровье.^{500} Большое значение придавалось именно групповому веселью, участию многих людей в играх, танцах и шутках. Сходные мотивы присутствуют и в ряжении. Среди ряженых на свадьбе интересно отметить персонажи в одеяниях из соломы (например, в Шотландии и Ирландии), так как солома также считается одним из атрибутов культа плодородия.^{501} Широко распространенное на свадебных балах переодевание в костюмы противоположного пола (травестизм) некоторые исследователи связывают с мотивами эротизма.

На свадьбах ряженые обычно появлялись в конце главного пира. Своего апогея гиперболизм комических ситуаций, взаимное вышучивание, песенки, сценки непристойного содержания, пародирование свадебных обычаев достигали чаще всего утром после постельного обряда. По-видимому, некоторые зооморфные маски порождены культом плодородия, их поведение носит эротический характер, напоминая свободное общение полов во время карнавала.^{502}

Одно из важнейших мест во всем свадебном цикле занимала ритуальная еда. Объединительная функция трапезы была уже отмечена выше. Но, кроме этого символического значения, ритуальная еда имела и магическую направленность: полагали, что она приносит благополучие участникам трапезы. В среде европейского крестьянства обильная и вкусная еда, сопровождавшаяся безудержным весельем, воспринималась как выражение полноты жизни, как залог всяческого благополучия в будущем.^{503} Старались сытно поесть в день наступления Нового года, по другим большим праздникам.^{504} Естественно, что на свадебных пирах тоже ели много и усердно.

Очень важен набор свадебных блюд. Древнейшее блюдо из зерен или муки — каша. Оно непременно или присутствует на свадебных столах, или вошло в идиоматические выражения. О словацкой девушке, которая вышла замуж раньше своей старшей сестры, говорили, что она «заварила сестре кашу». В немецких деревнях сваты, ведя свой традиционно иносказательный разговор с родителями девушки, заводили речь о «горячей каше».^{505}

Лепешка или хлеб в различных формах и модификациях (каравай, калач, пирог и наконец торт), как и печенье малых форм, — один из главных атрибутов свадебной обрядности практически всех европейских народов.^{506} Естественно, что эта атрибутика могла возникнуть и получить особое значение по преимуществу у народов, для которых земледелие было древнейшим занятием.^{507}

Хлеб в свадебном ритуале — многофункциональный объект, имеющий знаковый смысл — прежде всего как символ благополучия. При сватовстве он нередко знаменовал объединение двух семей. В Польше руки нареченных связывали платком на хлебе. В Болгарии и Чехии деньги (выкуп за невесту) клали на каравай, в Албании — на хлебную лопату.

Хлеб фигурировал в различных вариантах практически на протяжении всего свадебного цикла. Калачи носили, приглашая на свадьбу (например, чехи и словаки), и в свадебной процессии (особенно это характерно для румын, где калачами украшали повозки). Порою во время венчания брачующиеся или держали ломоть хлеба за пазухой, или съедали специальную лепешку. Почти повсеместно новобрачных встречали на пороге дома хлебом (хлеб-соль или же хлеб с медом), иногда возлагали хлеб (лепешку) на голову новобрачной, иногда ломали его над головами молодых (разновидность этого обряда: в Шотландии над новобрачными держали сито с мукой). Войдя в свой новый дом, молодая жена должна была прикоснуться к очагу, к хлебу. Куски хлеба (пирога) в те или иные моменты обряда раздавали (зачастую это делала невеста) всем присутствовавшим.

Среди другой ритуальной пищи на свадебных пирах нередко подавался свиной окорок и прочие блюда из свинины. Это угощение имело определенный смысл, так как у многих европейских народов свинья считалась символом плодородия.^{508}

Таким же символом служил и петух, который фигурировал в ряде магических обрядов аграрного характера.^{509} Иногда на свадебном празднике устраивали «казнь» петуха, точно такую же, как в дни карнавала. В Испании, подшучивая над новобрачными, заставляли молодого кричать петухом, а молодую кудахтать. Во французских деревнях впереди свадебной процессии носили живую курицу, в Румынии ее заменили деревянным изображением. Различные угощения из куриного мяса, куриный бульон, а также яичница были обязательны на свадебных пирах и на утреннем завтраке молодоженов. Нередко в часы разгульного веселья, развертывавшегося после постельного обряда, устраивали «охоту на кур» и задавали «куриный пир».

В состав ритуальной пищи почти повсеместно входили сладости. Их, как правило, включали и в набор даров, которыми обменивались стороны в предсвадебный период; ими же обильно уставляли пиршественные столы. У многих европейских народов было принято сразу после венчания угощать новобрачных медом или в момент введения молодых в дом смазывать медом косяки входных дверей и т. д.

К символам, призванным благотворно влиять на будущее соединяющейся четы, следует отнести шкуры и шерсть.^{510} Примером применения в обрядовых действиях овечьей шкуры может служить усаживание польской новобрачной на кожух при надевании на нее женского чепца.^{511} Во многих странах фигурировала прялка с куделью; ее торжественно водружали на повозку с перевозимым приданым, на ней пряли или сама невеста, или одна из участвовавших в обряде женщин. Здесь, возможно, символика прялки как орудия женского труда сочетается с символикой шерсти как субстанции, наделенной магической силой.^{512}

Наряду с благотворно влияющими действами и символическими предметами в свадебных обрядах европейских народов применялись различные формы защиты от злой силы, порчи, сглаза и т. п.^{513} Сюда, вероятно, относятся обычаи прятать невесту, подменять ее ложными невестами,^{514} укрывать ее (а иногда и жениха) специальным покрывалом, закрывать лицо девушки и т. д. Защитное значение, очевидно, придавали шуму, звону. В словенских областях Югославии приглашавшие на свадьбу били в бубны, а на их костюмах позванивали многочисленные колокольчики; в Польше «старший дружба», отправляясь приглашать гостей, подвешивал на шею лошади несколько колокольчиков. Выстрелы, шум и крики, звон разбиваемой посуды, взрывы петард сопровождали свадебную процессию и перевоз приданого у всех европейских народов. Объяснение этому обычаю сами участники давали различное: например, англичане полагали, что звон серебряных предметов (ложек, кружек, и др.), подвешенных к церковным воротам, предвещает будущей паре многочисленное потомство.

Особое место в свадебной обрядности занимают танцы, игры. Интересны состязания в конных скачках (джигитовке) или беге, приуроченные в большинстве случаев ко времени прохождения свадебного поезда, иногда и к другим моментам праздника. Победитель из числа участников-мужчин всегда получал какой-либо приз, зачастую — из рук невесты. Что могли означать эти состязания? Возможно несколько вариантов объяснения. Не исключено, что здесь нашла отражение действительная борьба за невесту, которая происходила когда-то между холостыми мужчинами. В албанских эпических сказаниях, сложившихся в эпоху позднего средневековья, повествуется, что девушка доставалась тому, кто побеждал в скачках и джигитовке.^{515} Спустя много столетий на другом краю континента — в Англии XIX в. — существовали на этот счет правила, в которых усматривается определенный эротический смысл: невеста или обнажала перед победителем ногу, или вручала ему свою чулочную подвязку, или разрешала поцеловать себя. Во Франции невеста также дарила выигравшему состязание предметы своего туалета: перчатку, ленту и т. д.

В специальной литературе существует мнение, что всевозможные состязания у древних народов выполнялись в комплексе обычаев, направленных на достижение плодородия.^{516} Это предположение также уместно по отношению к свадебной обрядности.

Кроме своего прямого назначения — санкционировать совершение брака, свадьба имеет для общественной жизни и значение праздника. В изучаемое время в Европе свадьба в своем традиционном виде представляла собой праздничное событие со всеми его особенностями: противопоставлением его повседневности рабочих буден, повышенным эмоциональным фоном, обилием еды и питья, некоторой свободой поведения.

Как и любой другой праздник, свадьба с ее глубокой насыщенностью символикой имела связь с будущей жизнью ее участников. Молодежь через ряд символических действий и получение предметов из свадебного реквизита надеялась вскоре также сыграть свадьбу. Участники праздника, которых осыпали зерном, наделяли кусками обрядового хлеба, верили, что это принесет им благополучие. Сами новобрачные хранили ленты от свадебного платья, невестин венок, церковные свечи и другие предметы этого знаменательного дня. Эти вещи становились символами и оберегами на всю их дальнейшую супружескую жизнь.

Свадебное празднество во всем его многообразии входит в культуру каждого народа. По своей направленности на благополучие не только возникающей новой семейной пары, но и всего коллектива родственников свадьба сближается с календарными праздниками. Однако возможности рассматривать их в пространственно-географическом аспекте различны. Изучение европейских календарных обрядов из-за их относительно жесткой привязанности к производственной деятельности людей и, следовательно, к тому или иному географическому ареалу позволило наметить примерные контуры этнографических районов Европы.^{517}

Авторы настоящего очерка пытались выполнить подобную задачу также на материале брачных норм и свадебных обычаев. Однако их сравнение по тем или иным критериям показало, что они коррелируют с географической картой гораздо меньше, чем календарные обряды. Были взяты, например, такие обрядовые элементы, как прохождение свадебного поезда, место проведения главного пира и первой брачной ночи или постельного обряда.^{518} На основании этого критерия удалось выявить несколько вариантов свадьбы. В одном из них главный пир и постельный обряд совершались в доме родителей невесты, в другом — в доме родителей жениха. Были и промежуточные, как бы компромиссные, варианты. Все они соответствуют определенным стадиям эволюции свадебного обряда и могут быть рассмотрены в плане его исторической динамики. Вместе с тем в изучаемый период во всех европейских странах эти варианты свадебного обряда существовали одновременно; причем у конкретного народа бытовали все или несколько из них. К подобным результатам привело также сравнение брачных норм и свадебных обычаев народов Европы и по другим критериям. По всей вероятности, эти компоненты народной культуры в изучаемый период отражают не столько этническую и ареальную специфику, сколько стадию социально-экономического развития этноса в целом, а также той локальной или общественной группы, к которой принадлежат брачующиеся.

Le groupe d’auteurs de cette monographie évoque les normes et les rites nuptiaux, ayant existé an XIXe — début du XXe siècle chez les peuples de l’Europe septentrionale et du Nord — Ouest; chez les Finnois, Saames, Suédois, Norvégiens, Danois, les habitants de l’archipel Féroé, Anglais, Gallois, Cornouaillais, Ecossais et Irlandais. Pour faciliter une confrontation des matériaux présentés son exposé suit une conception unique.

Des formes de conclusion d’un mariage, les rites qui les accompagnent ainsi que le degré de conservation des traditions dépendent en premier lieu du niveau du développement des rapports socio-économiques liés au mode de vie familial. Par exemple, les jeunes ouvriers dans les villes et les zones industrielles du XIXe siècle commencaient trés tôt une vie indépendante et ne prenaient pas en considération la volonté des parents dans le choix du partenaire nuptial; les noces ont été presque privées de rites traditionnels. Dans les families paysannes, les coutumes demeuraient plus stables et les rites nuptiaux persistaient plus longtemps.

Dans les rites, un rôle primordial revenait à l’appartenance confessionnelle de la population. Elle laissait une empreinte particulière sur les rites et les normes morales et éthiques des protestants.

Le scénario de la noce demeurait commun pour tous les peuples malgré la variabilité des rites. Presque toujours la recherche en mariage et les fiançailles précédaient la noce. Une alliance nuptiale pouvait être conclue par les actes de 3 catégories: rites traditionnels, cérémonie religieuse et mariage civil qui se disposaient dans des combinaisons variées. Pourtant, les rites traditionnels avaient une portée primordiale pour les peuples.

Avec la suite d'actions commune à tous les peuples, les festivités de mariage chez chacun d’eux se distinguent par une diversité de tous les genres de l’art folklorique: danses, chansons, musique, arts décoratifs et appliqués. Les attributs des rites nuptiaux — repas traditionnels, vêtements, cadeaux, etc. — leur confèrent une spécificité ethnique. Le rituel, les objets — symboles, des formules verbales, dont l’origine remonte aux époques différentes, reflètent une formation graduelle du rite nuptial polyfonctionnel.

This collective monograph presents a description of marriage norms and wedding ceremonies of the 19th — early 20th century among the peoples of Northern and Northwestern Europe: i. e. among the Finns, Laps, Swedens, Norwegians, Danes, Faeroers islanders, Englishmen, Vallonians, Cornwellians, Scotch and Irishmen. To ensure comparability the presentation of the material is done according to a single principle.

The forms of marriage and accompanying customs and the survival rate of traditions depend, before all, on the level of development of socio-economic relations connected with which, in its turn, is the character of the tenor of family life. For instance, the youth among the workers of urban and industrial zones of the 19th century began their independent life quite early and were independent of their parents in the choice of their partners; weddings were almost devoid of any elements of traditional ritualism. In the peasant families customs and traditions were more stable and wedding ceremonies lived longer.

An important part was played in the ceremonies by the factor of religious belonging of the population, which left a special imprint on the customs and moral-ethic norms of the Protestants.

Being very varied the wedding scenario was generally the same for all the peoples. Almost invariably the wedding proper was preceeded by match-making and engagement events. Marital union could be fixed with the help of acts of the following three categories — traditional custom, church wedding or secular registration, which combined between themselves differently. Traditional customs were always of decisive importance in folk performances.

The sequence of wedding events being common among all the peoples, the wedding celebrations of each of them were extremely rich in all the kinds of folk arts — dancing, singing, musical, applied and decorative arts. The external attributes of wedding ceremonies (i. e. traditional food, costumes, composition of gifts, etc.) provide them with ethnic specificity. Ceremonial events, symbolic objects and verbal formulae, originate from different epochs and reflect the gradual process of formation of multifunctional wedding ritualism.

In der vorliegenden kollektiven Monographie werden die Ehenormen und die Hochzeitsbräuche beschrieben, die im XIX. und im Anfang des XX. Jahrhunderts bei den Völkern des Nord und Nordwesteuropas, nämlich bei Finnen, Saamen, Schweden, Norwegern, Dänen, Färöeren, Engländern, Walisern, Schotten, Irländern und bei den Bewohnern der Halbinsel Cornwall üblich waren. Zwecks einen Vergleich zu ermöglichen, wurde die Darstellung nach einem einheitlichen Entwurf durchgeführt.

Die Eheschliessungsformen, die Bräuche, welche sie begleiten, so wie die Beibehaltung der Traditionen hängen zuerst von der Entwicklungsstufe der sozialokönomischen Verhältnisse ab, mit denen seinerseits der Charakter des Familienswesens bezogen ist. So zum Beispiel, unter Arbeitern in den Städten und Industriezonen im XIX. Jahrhundert die junge Leuten wurden verhältnismässig früh selbständig in ihrer Lebensführung, infolgedessen die Wahl des Ehepartners wurde unabängig von Eltern getroffen; die Hochzeit war entbehrt der traditionellen Bräuche. In Bauernfamilien die Sitten und Bräuche waren beständiger und die Hochzeitsbräuche wurden länger beibehalten.

Auch die Konfessionalität spielte in den Bräuchengestaltung eine beträctliche Rolle. Ein besonderes Gepräge gab sie den Bräuchen und moralisch-ethischen Normen der Protestanten.

Bei einer krassen Mannigfaltigkeit von Varianten blieb das Szenarium der Hochzeit beinahe gemein für alle Völker. Fast überall ging der Hochzeit die Brautwerbung und die Verlobung vorher. Die Heirat konnte mittels Aktionen von drei Kategorien gestaltet werden, nämlich durch den überlieferten Brauch, die kirchliche Trauung und die Zivilregistrierung, die sich verschiedenartig miteinander vereinbarten. In der Volksdenkart aber waren die überlieferten Bräuche die entscheidenden.

Bei der einheitlichen für alle Völker Reihenfolge der Aktionen, zeigte doch das Hochzeitsfest jeden Volkes eine bunte Vielgestaltigkeit in verschiedenen Arten des Volkskunst wie Tanzen, Gesang, Musik, Kunstgewerbe. Die äusseren Merkmale der Hochzeitsbräuche (die traditionellen Speisen, Anzüge, Zusammensetzung der Geschenke u. s. w.) verleihen ihnen ethnische Eigentümlichkeit. Die ritualen Aktionen, die symbolischen Gegenstände und die Verbalformel, die in verschiedenen Zeitaltern entstanden waren, spiegeln das stufenartige Werden der polifunktionellen Hochzeitsbräuche ab.

Саамы

заставка

Ритуальные ложки со звериным орнаментом

Labba A. Anta. Ein Leben in Schwedisch-Lappland. Leipzig, 1969. (Илл. между с. 176 и с. 177)

концовка

Праздничные ножны

Ibid.

Шведы

заставка

Фрагмент внутреннего убранства церкви в Тингельстаде (бронза, литье)

Анри де Моран. История декоративно-прикладного искусства. М., 1982. С. 277. Рис. 471.

концовка

Вышивка крестом

Там же. С. 437. Рис. 667.

Норвежцы

заставка

Праздничная резная деревянная чаша

Redigert av Halvor Landsverk. Gilde og Gjestebod. Oslo, 1967. P. 136.

концовка

Свадебный барабан

Ibid. P. 154.

Датчане

заставка

Свадебная процессия

Kajvola-Bregenhøj A. Bondebryllup. København, 1963. P. 132.

концовка

Браслет с ритуальной символикой

Ibid. Р. 126.

Фарерцы

заставка

Поясная пряжка женского наряда

концовка

Серебряная брошь

Foroe isles Review. 1978. Vol. 3, № 1. P. 25.

Англичане

заставка

Керамические плитки для пола (Сомерсет)

Анри де Моран. Указ. соч. С. 294. Рис. 492.

концовка

Железная оковка церковной двери

Там же. С. 277. Рис. 470.

Валлийцы и корнуольцы

заставка

Фрагмент традиционного орнамента

Там же. С. 259. Рис. 436.

концовка

Фрагмент традиционного орнамента

Там же.

Шотландцы

заставка

Серебряное украшение

Wiener L. Handmade Jewelry. N. Y., 1960. P. 160.

концовка

Ожерелье из гагата

Анри де Моран. Указ. соч. С. 34. Рис. 62.

Ирландцы

заставка

Фрагмент традиционного орнамента

Там же. С. 261. Рис. 440.

концовка

Плитка для пола

Там же. С. 294. Рис. 493.

Некоторые итоги изучения брака и свадебной обрядности у народов зарубежной Европы

заставка

Кружка (Дания)

Wiener L. Op. cit. P. 131.

концовка

Облицовочная плитка для стены (Англия)

Анри де Моран. Указ. соч. С. 295. Рис. 496.

Резюме

заставка

Серебряное украшение (Дания)

Wiener L. Op. cit. P. 110.

концовка

Плитка для пола (Англия)

Анри де Моран. Указ. соч. С. 294. Рис. 491.

Цветные вклейки

1. Свадебная пара (Западная Финляндии) Kansanomaisia Pukuja ja Tekstiileja. Suomen Kansallismuse. Ilman V. K.

2. Предсвадебное гадание саамок (Финляндия) Kuultokuva. Kunstannus ja tuonti. Helsinki (открытка)

3. Жених и невеста из Сконе (Швеция) Racinet М. A. Le Costume historique. P., 1888. P. 18–19. Tab. 414.

4. Подружка невесты из Бергена (Норвегия) Racinet М. A. Op. cit. P. 22. Tab. 417.

5. Жених и невеста (Фарерские острова) Faroe Isles Review. 1978. Vol. 3, № 1 (обложка)

6. Жених и невеста (Англия) Cunnington P., Lucas С. Costume for Births, Marriages and Deaths. L., 1970.

Илл. на титульном листе.

Рисунки выполнены Е. В. Орловой