Часть событий, поводу которых мне поручено написать объяснение, стала известна лишь по слухам, что не дает мне возможности назвать имена и адреса пострадавших. В других случаях упоминание подлинных имен нежелательно по особым причинам. Надеюсь, это обстоятельство не вызовет больших затруднений для органов, ведущих расследование.

По-моему, самое первое происшествие случилось во дворе одного дома, где некий Карапуз оставил без присмотра свой игрушечный самосвал, когда его позвали обедать. Вернувшись, он застал машину не на прежнем месте, а в нескольких шагах от него. По словам Карапуза, самосвал подавал тихие гудки, жужжал, и его колесики вращались, буксуя в песке. Заинтересованный Карапуз подтолкнул машину, она съехала с песчаной кучи и покатилась по асфальтовой дорожке, быстро набирая скорость, позвякивая жестяными частями. Шла она явно своим ходом, несмотря на то, что по всем данным не была даже заводной. Когда самосвал скрылся за воротами, Карапуз понял, что игрушка потеряна, и с плачем кинулся домой, где его рассказу не поверили, хотя это была чистая правда.

Еще один свидетель видел сбежавший грузовичок. В тот день стояла нестерпимая жара, и на улицах почти не было прохожих. Тем более велико было удивление одного Велосипедиста, когда он увидел игрушечный самосвал, идущий по мостовой с соблюдением всех правил уличного движения. Велосипедист повернул и погнался за странной игрушкой с целью проследить ее маршрут. Тогда, словно стремясь уйти от погони, самосвал стал набирать недозволенную скорость. Но внезапно, как он рассказывает, из-за угла выскочил игрушечный танк, юркнул под переднее колесо, в результате чего Велосипедист получил нетрудовую травму, а велосипед находится в ремонте по настоящее время. Это было второе происшествие.

Третье случилось в усадьбе известного в нашем городе Пенсионера, с которым я лично не знаком и о котором слыхал, что у него имеется большая коллекция кукол различных стран и народов. В число этих кукол входили индийские раджи, индейские вожди, а также негритянский колдун, ковбои, гангстеры, ведьма и людоед, большое количество оловянных солдатиков и ванек-встанек. Помимо того, были куклы, изображающие животных, то есть крокодилов, львов, одна заводная кобра и т.п. Не могу судить о том, с какой целью была создала подобная коллекция, так как своих детей Пенсионер не имеет, а чужие дети в его усадьбу не допускаются из опасения, что они обворуют сад, за охраной которого Пенсионер тщательно следит. С целью охраны в саду установлено специальное чучело, забор поверху обнесен колючей проволокой, через которую якобы пропущен ток. В личном пользовании Пенсионера также находится охотничьей ружье с большим запасом патронов, заряженных крупной – солью и мелко нарезанной свиной щетиной.

Как мне стало известно, хозяин усадьбы, человек еще не старый, энергично занимающийся спортом, в это время дня любил загорать, лежа в саду на раскладушке. Отсюда он мог видеть все свои владения и в случае чего пугнуть мальчишек, если они снова полезут за малиной, как это имело место накануне. Правда, он починил проделанную ими прореху в колючей проволоке и даже натянул новый ряд ее из запасного мотка, так что можно было не беспокоиться. Поэтому Пенсионер выпил квасу и задремал на солнышке. Он проснулся от звуков незнакомого голоса, который повторял ему:

– Проснись! Эй, проснись!

Будучи спросонок, Пенсионер ответил:

– Приема нет, оставьте помещение.

Тогда голос сказал Пенсионеру:

– Я ухожу от тебя. Мне у тебя не нравится. Слышишь? Я ухожу.

В ответ на что Пенсионер заявил:

– На здоровье.

Голос замолк, и стали слышны незнакомые удаляющиеся шаги. При этом Пенсионер проснулся окончательно, сел на раскладушке и стал глядеть в спину уходящего незнакомца. На незнакомце был порванный выгоревший пиджак и дырявая соломенная шляпа. Пенсионер стал вспоминать, где он видел эти вещи, но вспомнил не сразу, а когда вспомнил, то не поверил, что от него уходит сделанное его собственными руками огородное пугало. Помимо того, исчезло охотничье ружье, которое было прислонено к стволу яблони, а садовая ограда находилась в разрушенном состоянии, то есть колючая проволока была смотана на колья и забор повален. Пенсионер издал жалобный крик и побежал в дом, чтобы позвонить в органы милиции, но тут обнаружилась пропажа всей ценной и редкой коллекции кукол. Пенсионер издал второй жалобный крик и упал в обморок, причем вместо органов милиции пришлось вызывать скорую помощь.

Больше в этот день выдающихся происшествий не было, а наутро мой товарищ, начальник нашей лаборатории, по имени Квант (фамилию которого я также не могу назвать по упомянутым особым соображениям, так как наш институт является в настоящее время секретным), сказал мне:

– Ты понимаешь что-нибудь в холодильниках? Мой испортился: за ночь пережарил все продукты.

Я в шутку ответил:

– Вот и хорошо. Готовить не надо.

На что Квант заявил:

– Там пиво было. Вскипело, все залило.

Я снова хотел пошутить, но вспомнил, что с моим приемником тоже случился непонятный факт: приемник был выключен, но тем не менее самостоятельно включился и закричал: «А физики – дураки!», после чего стал громко хихикать, затем снова выключился. Я долго думал, при каких условиях он мог самостоятельно включиться и выключиться, но процент вероятности подобного события оказался настолько низок, что его нельзя принимать в расчет, то есть подобного просто не может быть, в результате чего я решил, что мне это почудилось.

Ведя этот разговор, мы с Квантом шли с обеденного перерыва. Наш городок невелик, это даже скорее дачный поселок, и все органы милиции заключаются тут в одном Сержанте, фамилию которого я не знаю и к которому мы обращались перед тем по поводу розысков одного пропавшего самопрограммирующегося автономного кибернетического устройства. В данное время этот Сержант шел нам навстречу. Квант спросил у него по поводу упомянутого устройства:

– Как дела, Сержант? Напали на след?

На что Сержант ответил:

– Собака след не берет, – а потом сообщил: – не до вас пока. Две крупные кражи расследуем. Слыхали?

– Нет, – ответили мы.

Сержант сказал:

– У Пенсионера коллекцию взяли. И магазин очистили. «Детский мир». Игрушки унесли, а выручка почему-то цела. Голова кругом идет, – сделав неофициальный взмах рукой, он пошел дальше. Но потом обернулся и крикнул в нашу сторону: – Вы чего-нибудь в зверях понимаете?

– В каких? – спросили мы.

– Во всяких.

– Нет, наверное, – подумав, ответил начальник лаборатории Квант.

Сержант сказал:

– Я тоже не разбираюсь, а вот приходится. Сигнализируют, что на Пруду какая-то нечисть завелась. Я Санинспектору позвонил, да его, как всегда, на месте нету. Вы должны бы разбираться.

– Нет, – сказал Квант, – извините.

На что Сержант отреагировал невнятно сказанными словами типа «Тоже мне, ученые» и пошел дальше своей дорогой, а мы своей, по каковой причине не попали в число первооткрывателей новой, не известной зоологам фауны Пруда. Впрочем, как выяснилось, самым первым открыл ее не Сержант, а некий мальчишка, о чем будет рассказано ниже. А пока я должен рассказать о новом, не помню, каком по счету, происшествии, которое случилось уже непосредственно на территории нашего института.

Как только мы явились с перерыва, в лабораторию пришел Профессор-Доктор. В целях полной ясности я должен упомянуть, что Квант является сыном Профессора-Доктора, и это для нас всех несколько неудобно, так как Профессор-Доктор вынужден придираться к нам вдвойне. Возникший слух о натянутых отношениях между ними объясняется отчасти этим фактом, а также – впрочем, это мое личное предположение – тем, что Профессор-Доктор сам выдумал потомку его уникальное имя. Правда, это было давно, однако последствия сказываются до сих пор в виде ухмылок и приятельских кличек типа «Фотончик», «Нейтринуля» и т.п., заслышав которые, Квант буреет, как борщ.

Когда Профессор-Доктор вошел, мы ожидали от него усиленного нагоняя по поводу неудачных розысков уже упомянутого самопрограммирующегося кибернетического устройства по наименованию «Егор», представляющего собой значительную народнохозяйственную ценность и исчезнувшего по нашей вине. Однако нагоняй не состоялся, и Профессор-Доктор сказал:

– Неприятность, мальчики. У нас обворовали склад.

– Что взяли?

– Все. Подчистую.

– Зачем?

Этот вопрос может показаться праздным, так как широко известно, зачем воруют. Но на нашем складе не содержалось ровно ничего, что могло бы понадобиться типичному среднестатистическому вору ни в личное пользование, ни для продажи на сторону: это склад деталей для уникальных электронно-вычислительных устройств. Мы, конечно, сразу подумали о радиолюбителях и шпионах. Но радиолюбителю ни за что не догадаться, зачем нужны эти детали. Кстати, они настолько малы, что большую часть нельзя увидеть иначе, как под микроскопом. Шпиону же ни деталь сама по себе, ни целый склад их не помогут разобраться в принципах нашей работы. Поэтому можно было только удивиться и спросить: «Зачем?», на что Профессор-Доктор, в свою очередь, мог только пожать плечами. Он сказал:

– Я позвонил Сержанту, но его не нашли. Может, лучше в область позвонить? Очень необычная кража...

Мы вместе пошли к складу и убедились, что кража была и в самом деле не простая. Опечатанная дверь осталась нетронутой, секретный замок был цел, система сигнализации работала безукоризненно. Никто из посторонних на территории института не появлялся, за это ручались сотрудники, которые не уходили домой обедать. Потому что – и это самое поразительное – кража была совершена за время обеденного перерыва!

Мы тщательным образом осмотрели складское помещение, но не обнаружили никаких следов преступников. По поводу всего происшедшего был составлен акт, который прилагается к этой записке. После осмотра мы намеревались снова опечатать помещение, но начальник нашей лаборатории Квант попросил отложить это дело, так как он намеревался продолжить осмотр, что и производил некоторое время в одиночку, так как всем надоело вышеуказанное бесплодное занятие. Мы все, стоя во дворе, переговаривались. Когда Квант, наконец, вышел, я обратился к нему с вопросом:

– Ну как?

На что Квант промычал нечто неопределенное.

Мы снова стали звонить Сержанту, но телефон почему-то не работал, и Квант лично пошел в органы милиции. Однако встретиться там с Сержантом Кванту не удалось, так как произошло нижеследующее. Сидя в лаборатории, я услыхал, как за моей спиной отворилась дверь и на пол упало что-то тяжелое. Затем раздался незнакомый голос, который произнес:

– Отремонтируйте его. Он отключился.

Обернувшись, я заметил Сержанта, который лежал на полу в мокром виде. То есть, я не намекаю на нетрезвое состояние, в чем Сержант не замечен, а на состояние одежды, впитавшей в себя большое количество воды от сапог до погон. Личность, которая произнесла указанные выше слова незнакомым голосом, я заметить не успел, так как она, по-видимому, быстро вышла, причем голос этой личности был мужской. Я подошел к Сержанту и заметил, что он был без сознания. Тогда я стал решать вопрос, как привести его в себя. Обрызгать его водой явно не имело смысла, поскольку он и так был мокрый, но в сознание от этого не пришел. Я пришел к выводу вызвать скорую помощь, но телефон, как уже было указано, по неизвестной причине не работал, что поставило меня в затруднительное положение. Тут как раз вернулся Квант, который быстрее меня отреагировал на создавшуюся ситуацию, поскольку он имеет опыт, так как у него много нервной родни. Он быстро сбегал и достал нашатырного спирту, не знаю где, то ли у химиков, то ли у нашей уборщицы тети П., которая с помощью указанного химиката моет полы. Квант поднес этот спирт к носу работника органов милиции, после чего Сержант сразу пришел в себя.

Осушив служебный мундир посредством отжатия и вывешивания на веревке. Сержант временно надел халат нашего лаборанта Жорки, сел на табуретку и ознакомил нас со следующими данными.

Как уже было сказано, первооткрывателем не известной зоологам фауны Пруда явился некий Мальчишка, который утром прибежал на Пруд, чтобы выкупаться. Однако вместо купания он получил некоторую психологическую травму в виде испуга, а также несколько небольших телесных повреждений, относящихся к разряду не причинивших расстройства здоровья, что подтверждалось наличием покусов, а также синяков. Сержант несколько сомневался в правдивости рассказа, так как другие дети, в том числе личный племянник Сержанта, купались в Пруду после Мальчишки, однако не претерпели от этого никаких неприятных последствий. Почему подобное случилось только с этим Мальчишкой, оставалось пока загадкой и выяснилось гораздо позднее. Однако наличие покусов заставило Сержанта принять меры: направить Мальчишку на уколы против столбняка и бешенства, а самому отправиться на Пруд с целью расследования на месте.

По случаю жары и обеденного периода, на Пруду никого не было, только присутствовала одна особа женского пола, которая купалась. Когда Сержант приблизился, она заплыла на глубокое место и начала тонуть, то есть закричала: «Помогите!» – и ушла под воду. Наш храбрый, верный долгу Сержант кинулся в Пруд, как был: в мундире и даже с некоторыми служебными документами в кармане, я лично их видел подмоченными и подтверждаю, чтобы Сержант не имел неприятностей по административной линии. Когда он поплыл, особа вынырнула и стала плыть впереди него, причем было незаметно, чтобы она собиралась тонуть. Сержант повернул к берегу, но она снова закричала: «Помогите!», – и все вышеописанное повторилось в прежнем порядке и повторялось, пока Сержант не устал плавать. Сержант хорошо плавает, я это знаю, так как мы неоднократно купались в Пруду в одно время, но при этом надо учесть, что в данное время он был в сапогах и всей одежде. Тогда как в процессе плавания он заметил, что упомянутая особа не имела на себе даже купального костюма. Сержант справедливо расценил это как серьезное нарушение и, продолжая плыть, сказал официальным тоном:

– Гражданка, выйдите на берег, оденьтесь и предъявите документы, – и добавил неофициально: – не стесняйтесь, я отвернусь.

Однако особа продолжала плыть, Сержант – за ней, повторяя требование:

– Гражданка, немедленно прекратите!

Особа не обращала на справедливое требование Сержанта никакого внимания. Она то подпускала его близко, то снова быстро уплывала. Догоняя нарушительницу вокруг Пруда, Сержант имел возможность заметить, что и на берегу нигде никакой одежды не лежит, из чего следовало, что упомянутая разделась не здесь, а вышла из дому и проследовала через наш город в виде, нарушающем общественную мораль. Тогда Сержант извлек из нагрудного кармана милицейский свисток и, продолжая плыть, издал свист, на что нарушительница снова не отреагировала, как положено. Между тем Сержант почти совсем выбился из сил, тогда как особа плавала и плавала, будто ни в чем не бывало, и не слушала окликов Сержанта:

– Гражданка, выйдите и пройдемте!

Все же работник милиции стал догонять ее на глубоком месте и уже готов был схватить ее за длинные мокрые волосы. Но тут подозрительная особа внезапно обернулась к нему и стала громко смеяться. Сержант всех в городе знает, но ее лицо оказалось ему незнакомо, следовательно, она приехала сюда отдыхать на каникулы, так как была молодого возраста, притом большая модница, выкрасившая волосы в зеленый цвет. Сержант уже ухватился было за эти волосы, но особа продолжала смеяться. Тут из воды высунулся громадный рыбий хвост, ударил Сержанта снизу по рукам, и это было удивительно, потому что раньше в Пруду никогда не водилось даже мелкой рыбешки, и это отчасти подтверждало рассказ Мальчишки о неизвестной и разнообразной фауне, что Сержант раньше считал выдумкой. Тем не менее он от неожиданности и удивления выпустил из рук волосы, а от усталости пошел ко дну и ничего больше не помнит; кем был доставлен на пол нашей лаборатории, не знает. Таковы факты, правильность которых в своей записке по служебной линии подтверждает Сержант; копия прилагается.

Мы не смогли сделать из происшедшего никаких оргвыводов, так как тем временем рабочий день закончился. Больше в тот день ничего особенного не случилось, только во всем городе внезапно остановились все часы, наручные, настенные и иных видов, а также отказали бытовые приборы: утюги, холодильники, стиральные машины, а также телевизоры, радиоприемники, словом, все, до выключателей включительно. Причем надо отметить особенность: подача электротока с подстанции также повсеместно прекратилась, кроме нашей лаборатории, куда ток продолжал поступать бесперебойно, а работник подстанции Дежурный не мог понять, в чем дело. Но такими фактами уже никого нельзя было удивить, и поэтому я сразу приступаю к рассказу о происшествии, которое имело место ночью.

Как правило, я сплю не слишком крепко, но когда раздался сильный стук в мою дверь, я на него не сразу отреагировал, поскольку привык к электрозвонку, и подумал, что этот стук ко мне не относится. Однако, сопоставив факты, я понял, что электрозвонок должен в данное время не работать, встал и пошел открывать. Подойдя к двери, я задал вопрос:

– Кто там?

На что получил ответ:

– Это я, Квант, открой.

Я отворил дверь, но Квант входить не стал, а потребовал, чтобы я немедленно оделся и пошел с ним, причем он не стал объяснять, куда. Тем не менее я оделся, и мы направились на территорию института, прямиком к складу. Невзирая на печати, Квант отпер замок. Мы вошли в помещение, светя перед собой электрическим фонариком. Тут ничего не изменилось с дневного периода, и я недоумевал, зачем мы пришли, но Квант отдал мне фонарик, пошел в угол и снял одну за другой две половицы. При свете фонарика я увидел довольно большую дыру в земле под полом, которая напоминала нору крупного животного. Квант спросил, не хочу ли я полезть в нее первым, и я ответил отрицательно, так как вообще не видел в этом никакой необходимости. Тогда Квант взял у меня фонарик и полез сам, а я за ним из чувства товарищеской солидарности.

Из норы мы попали в просторный подземный ход, который, судя по виду стен и деревянных подпорок, был прорыт совсем недавно. Увидев это, я заколебался, идти ли дальше, тем более, что издали были слышны голоса и другие звуки, но Квант не стал со мной спорить, и я понял, что он все равно пойдет один. Испытывая естественное чувство досады, а также некоторый страх, я пошел вслед за ним. По мере того как мы продвигались вперед, голоса и звуки становились слышнее, наконец мы увидели яркий свет. Квант выключил фонарик. Мы стали красться вдоль стены и, незаметно выглянув, увидели нижеследующее.

Перед нами было просторное подземное помещение, освещенное тысячами светильников не знакомой нам конструкции. В их свете были представлены все оттенки спектра, что сильно напоминало новогоднюю елку. И это напоминало также ночное небо, поскольку светильники были укреплены на потолке и на взгляд казалось, что их не меньше, чем звезд, причем размеры их были точечными, а потолок очень высоким. Но и при отсутствии светильников в этом подземном помещении было бы не менее светло, так как повсюду пылали огни миниатюрных кузнечных горнов, расположенных в стенных нишах. По-видимому, в помещении превосходно налажена система вентиляции, поскольку даже запаха дыма не ощущалось, а дым поднимался в пределах видимости повсюду и клубами уходил к потолку, где лучи светильников окрашивали его в разнообразные цвета. Надо отметить, что это являлось чрезвычайно красивым зрелищем, но нам некогда было на него любоваться, так как нас, естественно, гораздо больше интересовали обитатели этого подземелья.

Это оказались лилипуты, но только не такие, которые выступают в цирке, а совсем маленькие, их уместилось бы по дюжине в каждой моей горсти. Тем не менее они были все в полностью одетом виде, только одежда не соответствовала требованиям современной моды: на них были полуботинки с блестящими пряжечками, чулки, штаны до колен, коротенькие пиджачки, застегнутые на все пуговички до самого горла, а на головах – красные колпаки вроде сачка. Куда ни погляди, во всех направлениях были их тысячи, и все они занимались большой производственной деятельностью, о которой скажу несколько ниже.

Только в одном месте в этом помещении я увидел знакомые мне предметы: это была гора дырявых ведер, ржавых кастрюль, сломанных чугунов, одна спинка от двуспальной кровати и множество другого металлолома. Опознать эти предметы было несколько затруднительно, потому что по ним сплошь ползали эти маленькие существа. Маленькими топориками они разрубали на кусочки жесть ведер, кувалдочками дробили чугуны, а кроватную спинку они усыпали, как муравьи веточку, положенную на муравейник: двуручными пилами они распиливали ее железные прутья на чурки. Над этим местом стояло облачко пылевидной ржавчины, что дополнительно затрудняло видимость, а уж какой стоял шум, легко себе представить. Тем более, что было много других источников шума. Позвякивали тележки подвесной дороги, доставляя металлолом после обработки к микроскопическим доменным печам, которые одна за другой выдавали огненные ручейки плавок. Литейщики заливали металл в формы, повсюду плыли над головами тускло светящиеся раскаленные болванки, на которые никто не обращал внимания, поскольку техника безопасности была тут на высоте. И пока мы там присутствовали, я не наблюдал ни одного случая производственного травматизма. Болванки поступали в распоряжение кузнецов, о которых я уже упоминал и которых тут было больше всего. В просторных стенных нишах сверкало не доступное подсчету количество маленьких молоточков, которыми эти существа подвергали обработке не известные нам изделия, и звон их перекрывал все остальные звуки.

Я подтолкнул Кванта, но он стоял неподвижно, тогда я один вошел в помещение, откашлялся и громко спросил:

– Эй, кто вы такие?

Должен отметить, что войти туда было все-таки несколько страшновато, так же как вступить в большой муравейник, где живут кусучие рыжие муравьи, но тем не менее, раз уж мы пришли, надо было наводить какой-то порядок. На мой вопрос последовал ответ:

– Мы гномы! Мы гномы!

Они кричали все сразу, но будто бы одним голосом, так что слышно было отчетливо и ошибиться было невозможно, они ответили именно так: «Мы гномы! Мы гномы!», что подтверждает присутствовавший при этом начальник нашей лаборатории Квант, хотя сейчас он отстранен от руководства, но это дело временное. Однако «гномы» – это из сказок братьев Гримм, и я не поддался на провокацию, а задал следующий вопрос:

– Что вы здесь делаете?

На что последовал такой ответ:

– Работаем! Работаем!

– Работаете? – повторил я суровым тоном. – А кто вам разрешил?

– Мамаша! – закричали они. – Мамаша!

Тут мы с Квантом переглянулись и вытерли со лбов холодный пот. Должен сказать, я уже и сам начал предполагать что-то подобное. Тут Квант отодвинул меня плечом и, войдя в помещение, спросил:

– А где сейчас Егор?

Гномики все сразу бросили работу, повернулись к Кванту, сорвали со своих голов красные колпачки, стали кланяться и кричать:

– Здравствуй, Конструктор!

– Где Егор? – повторил Квант свой вопрос, невзирая на бурю оваций.

Гномики надели колпачки и хором закричали:

– Знаем, да не скажем! Знаем, да не скажем! Егор не велел!

– А что он сейчас делает? – спросил Квант.

Тут в помещении поднялся такой хохот, что меня оторопь взяла. Гномики катались со смеху, утирая колпачками слезы. Все же они ответили:

– Егор с Девчонкой разговаривает!

Бояться их нам явно было нечего. Поэтому я громко заявил:

– Раз не хотите говорить, мы сами его поищем.

– Поищите! – отвечали они. – Ищите-свищите!

И мы с Квантом пошли вперед по этому подземелью, а гномики разбегались перед нами, беспрепятственно давая дорогу. Доменные печи дымили зря, и блестящие молоточки не стучали, пока мы шли, и кузнецы стояли в своих нишах с белозубыми усмешками на закопченных физиономиях. Мы проследовали до конца помещения, где было видно продолжение подземного хода. Квант снова включил фонарик, и позади опять завизжали пилы, застучали топорики, зазвенели молоточки и кувалдочки, возможно, причиняя значительный народнохозяйственный ущерб, так как неизвестно, откуда они брали средства и материалы, включая также металлолом.

На этот раз путь по подземному ходу был долог и привел нас прямиком к берегу Пруда, где открывался выход. Я не буду распространяться о том, какую картину мы тут застали, поскольку ее с тех пор мог неоднократно наблюдать каждый, о чем, несомненно, имеются соответствующие письменные показания очевидцев. Естественно, что берегов мы не узнали. Прежде это были пологие песчаные берега без всяких предметов, за исключением тех, которые оставляли отдыхающие, с чем боролись горкомхоз и местная газета. На этот раз мы увидели белеющие под луной восточные города с минаретами в одном, с индийскими храмами в другом и т.п., а также с дворцами, через которые нелегко перешагнуть. Домишки, слепленные из глины, можно было запросто поставить на ладонь. В небольшой бухточке белели паруса игрушечных кораблей.

– Смотри, Квант! – сказал я, указывая на середину Пруда. Оттуда к нам плыли крохотные острые лодчонки, темнокожие гребцы гнули длинные весла. На носу передней лодки выплясывал махонький, но страшный старикашка.

– Они заметили, – тихо ответил Квант.

Парусный флот в бухте зашевелился, корабли разворачивались и, не мешая друг другу, шли к открытой воде. Белые, как гуси, они выстроились в линию, бортами к нападающим, и вдруг раздался тихий грохот: бортовые пушки разом выпалили по сигналу. Вспышка опалила берега, сонная вода заколыхалась, в разбуженных городах загорелись огни, и толпы жителей закипели на площадях: на стенах, на башнях вспыхнули сигнальные костры. Насколько я мог заметить, горожане значительно крупнее гномиков, но тоже лилипуты. Я мог только развести руками, и вдруг на мою раскрытую ладонь опустилось странное существо с крыльями, прозрачными, будто у стрекозы, только значительно более крупных размеров. Я сшиб его щелчком, и тогда только сообразил, что и это тоже был человечек. Целый рой их, прозрачных, крылатых, вился и сверкал над нами в лунном свете. И кто-то поблизости засмеялся над моим испугом. Я глянул и увидел девушку, красивую девушку на мокром валуне. Ее длинный чешуйчатый хвост колыхал темную воду Пруда.

– Пойдем! – внезапно сказал Квант и схватил меня за руку.

И мы понеслись, распугивая стада слонов в джунглях. В одном месте я чуть не наступил на льва, который притаился в зарослях. Он был только чуть поменьше кошки. Но от этой бешеной гонки в темноте все-таки пострадала моя домашняя туфля: она распоролась о рог носорога. Сам носорог отлетел, как футбольный мяч. Мы мчались прямо к лаборатории. Квант и не подумал воспользоваться ключом, он сбросил башмаки и беззвучно влез в открытое окно, я последовал за ним, не снимая домашних туфель. Я понимал уже, в чем дело: здание лаборатории было видно с берега, и все окна в нем были ярко освещены в этот поздний час, тогда как прежде в них света не было.

Итак, мы поднялись по лестнице на этаж, занимаемый Мамашей, и увидели там следующую картину: лаборант Жорка спал на кушетке, невзирая на яркий свет; перед Мамашей на пюпитре лежала книжка «Тысяча и одна ночь», которую, конечно, извлекли из кармана Жоркиного халата, и Мамаша своим гулким голосом читала эту книжку. А на полу на корточках сидели некая Девчонка и уникальное автономное самопрограммирующееся кибернетическое устройство по наименованию «Егор», которое потерялось из нашей лаборатории некоторое время назад и которое Сержант безуспешно разыскивал. Оба – и Девчонка, и Егор – с восторженно вытаращенными глазами, разинув рты, слушали громкую читку указанной художественной литературы.

Наше внезапное появление всех испугало. Девчонка и Егор вскочили на ноги, но дверь уже была закрыта, а прыгать из окна не стоило, так как это все-таки второй этаж, что чувствительно даже для кибера, каковым является Егор. Мамаша прекратила чтение. Квант громко и сердито приказал:

– Мамаша, немедленно отключитесь!

И Мамаша стала отключать блок за блоком, но все же перед отключением последнего произнесла:

– Не обижайте его.

Затем она полностью прекратила работу.

– Девочка, иди домой, – сказал Квант, приоткрыв дверь. Егор тоже попытался выскользнуть следом за ней, но я был настороже и не допустил вышеуказанного. Квант приказал:

– Егор, сюда!

Он отпер дверцу специального бронированного сейфа для хранения секретных документов, где и было помещено с тех пор устройство по наименованию «Егор» и где оно временно хранится по сию пору.

Все остальное касательно создания Егора и происшедших отсюда последствий излагается в объяснительной записке Кванта, каковая прилагается, почему я этого касаться не буду. Мною было получено указание подробно изложить все, о чем я слышал и чему был очевидцем, а также сделать свои выводы и предложения.

Несомненно, городскому хозяйству и личной собственности граждан нанесен значительный ущерб путем похищения гномами и другими существами различных механизмов и деталей для своих нужд. Однако при этом нельзя не учесть, что в процессе проказ и даже хулиганских поступков Егора были стихийно решены некоторые из важнейших проблем кибернетики и биологии. Так, созданные при этом гномы и другие существа являются не просто высокосовершенными кибернетическими устройствами на атомно-молекулярном уровне, а _подлинно живыми существами_, организованными на белковой основе, как это имеет место в живой природе. Отсюда следует, что они, как минимум, _имеют право на жизнь_ и нелепо, как предлагают некоторые, заняться массовым их истреблением. Надо взглянуть на указанный вопрос с морально-этической стороны. С хозяйственно-экономической стороны не лучше ли пустырь, где поселились гномы, вокруг запущенного Пруда оставить в пользование этим гномам и нашим детям? Практика показала, что дети отлично ладят с ожившими героями своих сказок. Прежние опасения не оправдались, и я думаю, что мы можем иметь теперь самый лучший в мире детский парк. Претензии Пенсионера по поводу восстановления коллекции, а также магазина «Детский мир» по поводу пропавших кукол я рассматривать не могу, поскольку это теперь дело суда, а как решит суд, я не знаю, потому что все эти куклы теперь являются разумными живыми существами и вряд ли могут служить чьей-либо собственностью.

Предложение о демонтаже киберустройства «Егор» считаю полностью нецелесообразным. На мой взгляд, следует попросту принять меры для того, чтобы ввести инициативу Егора в нормальное русло.

Младший научный сотрудник (подпись).

– Опять беллетристика, – сердито сказал Квант, прочитав вышеизложенное. – Мог бы написать как следует: пятый раз берешься.

– И пятый раз возвращают, – уныло ответил я. – Не получается официальный стиль, хоть сдохни.

– Местами ничего, – утешил Квант.

Мы сидели в лаборатории, барабанили пальцами по столу и думали свою горькую думу.

Когда меня направили работать в лабораторию Кванта, я не думал, что попаду в слесарную мастерскую.

Она занимала почти весь полуподвал под Мамашей. Покрытые копотью окна и лампочки давали, по-моему, только инфракрасный свет, и можно было заблудиться в горах латуни и железа. Уши ныли от визга пил, дым паяльников выедал глаза, нагонял тоску запах кислот. Квант был в те дни молчалив до хамства: протянет через плечо чертежик, буркнет, не глядя: «К одиннадцати», – и ровно в одиннадцать пришлет на мой конец подвала лаборанта за готовой деталью.

Сам он работал без перерывов. Лаборант тоже почти жил в мастерской. Если выдавалась свободная минута, он ухитрялся даже читать тут, подняв книгу к самой лампочке, света которой не хватало и на то, чтобы озарить его конопатины. Книги всегда раздирали карманы его халата. Такая преданность науке внушала мне уважение, пока однажды, стоя рядом и прикуривая от зажигалки, не разглядел я заглавие: «Приключения Тома Сойера».

Подчиненные мне два слесаря в перерыв поднимались наружу, и сквозь синеву дыма я видел, как они, сидя на траве, едят хлеб и пьют молоко. Я тоже разворачивал свой бутерброд и шел к Мамаше.

Она меня уже узнавала. И здоровалась по-органному гулко: «Добрый день, мальчик! – говорила она. – Бутерброд с сыром? Сытно, питательно, вкусно. Поздравляю». – «Спасибо, Мамаша, – отвечал я. – Скрипим понемногу?» – «Вот именно, – говорила она, гулко вздыхая, – именно так. Ничего, перемелется будет различная продукция. Не сокрушайтесь, пожалуйста, так». – И мы продолжали болтать, как два старых приятеля. Это было одно удовольствие. Другого такого компаньона, как Мамаша, не скоро найдешь. Чего только она не знает, чего не умеет! Может даже стихи сочинить, если попросят, и уж будьте уверены, это не просто набор слов, не то, что обыкновенно. Я читал их. Честное слово, хорошие стихи, грустноватые, конечно, немножко нелепые, но это, по-моему, стихам не вредит.

И песни она поет. Для себя, когда думает. Иной раз и в нашем подвале сквозь бетонные перекрытия слышится «Во поле березонька стояла». Это у Мамаши любимая. Поет она всегда по-разному. То мурлычет задумчиво и гулко, то не без игривости; а как-то случилось, мои слесари уронили напильник и задрали носы к потолку: такая человеческая, такая смертная тоска просочилась сквозь бетон.

Слесари боятся Мамашу и никогда не говорят о ней. И мне после того случая стало не по себе. Но это прошло. И к тому же начались перемены.

Однажды, придя в понедельник, я увидел, что весь наш металлолом исчез, окна, стены и полы промыты до бесстыдной наготы и чистые лампочки сверкают зря: без них стало видно, что от прежнего уцелел только большой стол, на котором лежали готовые детали модели N_2. Над головой мощный многоголосый хор гремел под ликующую электронную музыку: «Люли-люли, стояла!» Бедная песенка звучала симфонической поэмой – что Золушка на балу.

Это пела Мамаша.

Мы с Квантом впервые поздоровались за руку, и он, указав кивком на стол, объяснил по-всегдашнему подробно и вразумительно:

– Сборка.

Мы стояли у стола, разглядывая то, что получилось. Не слишком-то это было красиво. Грубо обработанный металл корпуса отливал синевой в местах пайки и сварки; заусенцы, кое-как сточенные напильником, шершавились; нога N_1, как мне показалось, была миллиметров на пятнадцать короче ноги N_2. Зато хороши были руки фабричной работы. Они напоминали гибкий душевой шланг. Это были скорее щупальца, чем руки, но кончались пятипалыми каучуковыми кистями. Верхнюю коробку мы еще не закрыли.

– Жорка, схему! – сказал Квант.

– Одну минуту, милостивый государь, – изысканно произнес лаборант. Я проследил за его взглядом. Оказалось, этот тип, Жорка, потихоньку таращился в книжку, которую пристроил возле себя на стуле. Это определенно были «Три мушкетера». Его рука опустилась в карман халата, извлекла замусоленные листки, протянула их Кванту и снова вернулась в тот же карман, в то время как глаза продолжали рыскать по строчкам. Квант развернул схему.

– Кажется, все? – сказал он.

Мне почудилось в его голосе сомнение, по-моему, напрасное. Все операции мы выполнили в строгой последовательности, и на столе не осталось ни одного неиспользованного винтика.

– Надевай маску, – сказал я.

Чуть помедлив. Квант накрыл верхнюю коробку квадратным каучуковым пластом. В коробке щелкнуло, зашипело: сработала запальная батарейка, внутренний механизм пришел в движение. В центре каучукового квадрата возник бугор, он вытягивался вверх, принимая отчетливую коническую форму, потом рядом с ним всплыли два черных пузырька. И вдруг лаборант вскрикнул, выдернул руку из кармана, будто его цапнули там за палец.

– Остановитесь! – вопил он невразумительно. – Бросьте... то есть... надо переделывать!

С каучукового лица на нас уже смотрели живые любопытные глаза. Они остановились на Кванте, перебежали на меня.

– Переделать! – вопил Жорка, и глаза перекатились на Жорку! – Вот! Жорка показывал нам крохотный блочок, который он вытащил из кармана. – Не поставили! Ох!..

Квант схватился за голову. Лаборант в отчаянии вцепился руками в каучуковый квадрат. И вдруг мы услышали тоненький голос:

– Ой! Ты что, очумел? Больно же!

И каучуковые пальцы модели N_2 молниеносно прищемили нос Жорки. Жорка завопил громче, чем прежде. Но Квант этого будто не слышал.

– Переделывать? – повторил он.

– Ну да! – отозвался тоненький голосок. – Так я вам и дался, нашли дурака!

Лаборант отлетел в сторону. Модель подпрыгнула на столе, перевернулась, прыжок – и она на полу, прыжок – у окна, еще прыжок – зазвенело разбитое стекло.

– Эй, вы!

Заглядывая в наш подвал снаружи, модель корчила нам преуморительные рожи. Мы посмотрели на нее измученно и обалдело. Под сводами задребезжало что-то вроде сломанного колокольчика.

Так мы впервые услышали смех Егора.

Сбежав от нас, Егор выскочил на улицу и понесся вприпрыжку вдоль домов и длинных дачных заборов. На улице было пусто и тихо, а душа его просила приключений. И скучно было жить в одиночку, Егор пошевелил ушами, как локаторами, надеясь поймать звуки голосов.

Егор свернул в проулок, заросший лебедой и молочаем. Он уже не бежал, а шел. Он даже раздумывал, не вернуться ли к нам – ко мне и Кванту. Близко не подходить, конечно, и в руки не даваться, чтобы мы не вздумали его переделать. А так, сесть на бревнышки и поболтать – это можно.

Но тут он, наконец, услыхал голоса.

– Гляди, красная какая! – сказал шепотом кто-то поблизости.

– Ой, крупная!

– А вон-то! Гляди, гляди!

У забора, обтянутого поверху колючей проволокой, стояли Мальчишка и Девчонка. Егор неслышно приблизился. Его никто не заметил. Ребятишки были заняты: глазели в щели забора. Егор тоже заглянул. «Ничего особенного, просто много травы, – подумал он. – А они что увидели?»

– Эй, вы! – сказал Егор. – Чего уставились?

– Ой! – завизжала Девчонка и отскочила. Мальчишка тоже отпрыгнул в сторону.

– Да я вас не трону! – закричал Егор. – Я свой! – Он уселся в траву, охватив колени руками, и отвернулся, давая беглецам время одуматься. Уши донесли ему, что ребятишки сперва замедлили бег, потом остановились и теперь медленно приближаются.

– Что, струсили? – сказал Егор. – Здорово я вас! – и повернулся к ним лицом.

– Ты кто? Негр? – спросил Мальчишка, увидев его черное каучуковое лицо. И сразу закричал: – Да он железный!

– И голый! – возмущенно взвизгнула Девчонка.

– Железный! – изумленно повторил Мальчишка.

– Врете, – сказал Егор, поднимаясь на ноги. – Я живой. И умный.

Они, отступив, переглянулись.

– А что вы там увидели? – спросил Егор, ткнув пальцем в щель забора.

– Малина поспела! – скороговоркой сообщила Девчонка. – Посмотри, какая!

Егор посмотрел на ягоды. Ну и что? Но тут ему внезапно вспомнилось, что люди питаются как раз такими штуками, а не солнечными лучами.

– Вы хотите малины? – спросил он.

– Еще как!

– Взяли бы да и съели, – посоветовал Егор.

– Хозяина боимся.

– Это вон того, что ли? – спросил Егор, указав на какое-то существо в драном пиджаке и дырявой соломенной шляпе, стоящее посреди огорода. Они фыркнули.

– Это пугало! Не человек, понимаешь? Не живой!

– Кибер?

– Да просто пугало! Ну, как тебе объяснить? Две палки и пиджак.

– Понятно, – сказал Егор. – Сейчас будете есть малину.

Он подпрыгнул, ухватился за верх забора. Девчонка ойкнула. Мальчишка шикнул на нее:

– Молчи, что ему сделается? Железный!

Егор взялся за проволоку. Электрические искры, шурша, вонзились в нервные окончания. Через проволоку был пропущен ток. Мальчишка знал об этом, но не хотел предупредить. Ах ты! Ладно! Егор пошевелил пальцами онемевшей ладони. Потом, щелкнув металлическими ногтями, перестриг проволоку и спрыгнул вниз. Не ссориться же с новыми друзьями. Опять один останешься.

Первая ягода, которую он сорвал, сплющилась в его пальцах и уронила наземь каплю сока. Егор снова пустил в ход ногти. Отстриженные ягоды падали в подставленную ладонь, копились розовой горкой. Ребятишки за забором причмокивали, глядя в щели.

В сенях скрипнула дверь, и кто-то вышел на крыльцо. Егор услышал тонкий визг, покосился в ту сторону, увидел белое пятно рубахи, мелькнувшее в темных сенях. Мальчишка торопливо влез на забор, потребовал:

– Давай малину!

– Мало еще, – сказал Егор.

– Давай, давай!

Егор высыпал ягоды в его ладошку, Мальчишка спрыгнул, послышалось его хихиканье и топот убегающих босых ног. Егор подумал: «Что, не надо им больше малины? Почему убегают? Такая игра? Тогда нужно их догнать».

Он уже оседлал забор, когда дверь сеней взвизгнула коротко, оттуда прогремел гром, и горсть градин ударила Егора в бок с такой силой, что его швырнуло вниз, за забор.

Егор с трудом поднялся на четвереньки. Глаза работали несинхронно: он видел в конце переулка большую толпу Мальчишек и Девчонок, которые ели малину, прыгали и кричали:

Кибер-гибер, где ты был, где ты был, где ты был?

В огороде суп варил, суп варил, суп варил!

«Какой суп?» – подумал Егор. Тут регуляторы привели зрение в порядок, и он увидел, что никакой толпы не было. Это всего-навсего те двое ели его малину, и Мальчишка прыгал и дразнился. «Так вот вы какие!» – подумал Егор. Он поднялся на ноги. Мальчишка и Девчонка отбежали подальше. Ему ничего не стоило их поймать. Но Егор отвернулся и пошел в другую сторону. Тогда Девчонка сказала Мальчишке:

– Я с тобой не играю.

– Ну и иди к своему киберу! – ответил Мальчишка. И закричал ей в спину: – Жених и невеста поехали по тесто!

Это был тот самый Мальчишка, который несколько позднее открыл не известную зоологам фауну Пруда, в награду за что получил полтора десятка уколов в живот – прививку против бешенства.

А Девчонка догнала рассерженного Егора. Сперва они кое-как помирились, потом подружились, и когда она сказала, что хочет живую куклу и живую сказку, началось все вышеописанное. И теперь мы сидим и ломаем голову: как быть?

– Серьезность, трудолюбие, чувство ответственности – понимаешь? Всего этого у него нет, – говорил Квант, покусывая ногти. – Мало ли чего он может натворить... С другой стороны...

Я молчал. Я сейчас исполнял обязанности начальника лаборатории вместо Кванта только потому, что не нес ответственности за все происшедшее. Пришел в лабораторию недавно, был не в курсе... Я сочувствовал Кванту, но если бы мне сразу сказали, что хотят изготовить чувствующий автомат, я отказался бы. Я против таких вещей. Не могу сказать, почему. Мы часто жестоки, не зная этого, не задумываясь. Когда, не глядя под ноги, давим муравьев, когда едим мясо и не вспоминаем, что ради этого была зарезана корова. Привычка, словно экран, заслоняет от нашего нежного чувствительного сознания смертные муки животного. Но это не значит, что я, например, способен зарезать корову.

Но они оба – и Квант, и Профессор-Доктор – верят, что вышли на главный проспект кибернетики. Кибер должен мыслить и страдать, говорит Профессор-Доктор. Только так можно добиться самопрограммирования. И только такой робот может создавать конструкции более совершенные, чем он сам. У обычных машин при таких попытках получаются электронные дураки.

Это верно. И кое-что уже было сделано. Оказывается, пение Мамаши было вовсе не показателем рабочего ритма, как я думал. Мамаша вправду грустила или веселилась. И она скучала. Она сама потребовала подобное себе существо специально для компании! Тогда Квант сконструировал Егора, Мамаша одобрила проект, сделала кое-какие поправки и взяла на себя разработку отдельных узлов. Так вот и получился Егор. А мы загубили его по недосмотру.

Я заметил, что Мамаша перестала петь. Она теперь только вздыхает и задает вопросы о Егоре, которого мы перевели в темный чулан на нашем этаже. Бесполезные разговоры, Мамаша! Нет мудрого существа, которое бы составило тебе компанию. И не будет, если мы не найдем способ переделать Егора. Егор – он совсем не интеллектуал. В его мозг был заложен жесткий минимум информации. Остальное он должен был приобрести сам. А он не желает приобретать. Он хочет только проказить и развлекаться. И все из-за того несчастного, не поставленного на место блока. А что делать? Маска, панцирь, конечности – все проросло нежнейшими нервами. Ему будет слишком больно, если мы затеем операцию.

– А если под наркозом? – ляпнул вдруг я. Квант посмотрел на меня внимательнее.

– А я что, по-твоему, делаю? – медленно произнес он. До меня смысл этих слов дошел не сразу. Я смотрел, как Квант вертит в руках тот самый злополучный блочок, проверяя контакты; я слушал, как Егор возится и скулит в темном чулане. Возня и скулеж становились все тише, все жалобнее Да, четкий план, но, черт возьми, люди мы или нет! Ведь это же...

Егор питается светом. И не получает его второй день. И то, что происходит сейчас в чулане, называется – _голодная смерть_.

– Квант! – сказал я чужим голосом. – Квант!

Квант даже не взглянул в мою сторону. Вот скоро скулеж замрет, мы войдем в чулан к неподвижному бесчувственному Егору, снимем маску... Очень четкий план. Очень. Уж такой четкий...

Вдруг Квант рассмеялся.

– Послушай-ка, ведь она нарочно это сделала!

Разъятый на части блок содержал всего лишь коротенькую проволочку, ничего больше. Соединение напрямую. Нечего и мучить Егора. Проволочка эта ему не убавит и не прибавит.

– Зачем?! – спросил я обалдело, хотя уже сам понял, зачем Мамаша это сделала: она просто хотела _ребенка_.

Квант протянул мне листок бумаги.

– Пиши. Тебе все-таки лучше удается официальный стиль.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Коллектив нашей лаборатории просит не принимать решения о демонтаже автономного самопрограммирующегося кибернетического устройства по наименованию «Егор», а также просит отдать вышеупомянутого Егора нам на поруки с целью дальнейшего его перевоспитания в нашем здоровом коллективе.

– Во! – Квант показал большой палец. – Могуче! Жорка, выпусти его.

Лаборант Жорка со всех ног кинулся к двери чулана.

– А как поступает природа? – ответил Квант на мой вопросительный взгляд.

– Н-да-а... – сказал Квант.

– Да-да-а... – поддержал его я, и мы оба посмотрели на присмиревшего Егора. Скажите пожалуйста, какой тихоня. Сама невинность. Давно ли выпустили его из чулана, давно ли клялся, что будет вести себя хорошо. И опять... Да что ж это такое, в самом деле? Черт знает что! Безобразие, да и только! Мало того, что снова сбегал из дому: вздумал путешествовать. Тоже мне, Миклухо-Маклай! Ехал зайцем по железной дороге, перепугал пассажиров, до сих пор улаживаем неприятности. И того мало, что попал в шайку воришек. Те, конечно, обрадовались такому товарищу, стали учить своему ремеслу. Кое-как мы замяли и эту историю. Отучаем теперь от дурацких блатных словечек. Думаете, успокоился? Ждите!

На днях в город приехал цирк. Мы Егора не очень балуем, это верно. Даем денег на кино и на карусель, когда хорошо себя ведет. Ну и на всякое другое тоже, если попросит. Однако в последнее время он вел себя очень плохо, и в цирк мы его не пустили. Так что вы думаете? Вырыл подземный ход и не только сам прошел без билета, а провел еще кучу приятелей. Ладно, пролезли – сидели бы тихонько, авось сошло бы. Нет! Этому ценителю, видишь ли, фокусник пришелся не по нраву. Что вы думаете! Нахально вылез на арену, прогнал фокусника и устроил такой иллюзион – публика чуть не посходила с ума от восторга, и лаборант Жорка теперь только тем и занят, что сидит у телефона, отбояривается от цирковой администрации. Выпрашивают у нас Егора, будто это вещь какая-нибудь. Уже через Москву действуют, через какое-то главное управление давят на психику. Ничего не выйдет. Сам-то он не прочь, еще бы! Только что мы вытащили его снова из клетки со львами: он вздумал их дрессировать... Честное слово, с нас хватит. Набезобразил – получай все, что причитается. Наше терпение лопнуло. Точка!

Егор засопел, опустил голову.

– Простите, больше не буду, – сказал он жалобным голосом.

Квант нахмурился.

– Не выйдет, не проси, – сказал он сурово.

– Да, уж теперь помалкивай, – сурово сказал я. Профессор-Доктор только что устроил нам разнос и велел принять меры. И вот мы их принимали. Мы должны были наказать Егора. И мы решили его наказать.

– Стань в угол, – приказал ему Квант. – И стой. Вот...

Пускай теперь говорят, что мы его не воспитываем.

И вот мы работаем. Егор стоит в углу, в соседней комнате, я краем уха слышу, как там скрипнула оконная рама. В окно – шепоток:

– Егор, пойдем на рыбалку!

Чуть слышный ответ:

– Не пускают. – И сопение.

– А ты прощения попроси, подумаешь! – советуют из-за окошка.

Егор косится в нашу сторону, отвечает тихо и сердито:

– Да ну их, опять прицепятся...

– Ладно, лезь в окно без спросу!

Через несколько минут мы с Квантом подкрадываемся к берегу. Они сидят там рядышком – Егор, Мальчишка и еще несколько мальчишек. Егор снимает с удочки пескаря, Мальчишка хнычет:

– Да, конечно, уселся на мое место...

– Почему на твое? Ты его купил? – отвечает Егор и снова закидывает удочку.