— Ну и погода! Опять нельзя вести ребят на прогулку, — расстроилась заведующая детским садом Елена Андреевна. — Скоро лето кончается, а ребята и не согрелись.

Она долго стояла в своём кабинете, смотрела в окно; и задумала она вот что: „Начну-ка я хлопотать, чтобы построили нам дачу на юге, у самого моря, среди виноградников и садов“.

И хоть лил дождь, надела она пальто и пошла на завод советоваться с родителями ребят. У каждого из её ребят папа или мама или дедушка работал на этом большом заводе.

Все сказали, что Елена Андреевна задумала очень хорошее дело. Вот только бы в Москве выделили на дачу денег.

А мама толстой Иры заволновалась:

— Ой, что вы! Везти в такую даль сто ребятишек! Да где это видано? В Москве ни за что не разрешат.

Но Елена Андреевна всё-таки написала письмо в Москву и опустила его в почтовый ящик.

В детском саду она сказала об этом только воспитателям, а ребятам просила пока ничего не говорить.

Прошла неделя, прошла другая. Ответа на письмо не было.

Однажды утром Елена Андреевна смотрела, как Нина Павловна учит ребят вырезать из бумаги. Возьмёт голубую бумагу, сложит, вырежет голубя. Развернёт, а там — целая стая. Или вырежет она куклу, развернёт бумагу, а там — целый кукольный хоровод.

Рыженький Вадик, который лучше всех рисовал, первый научился вырезать, и так хорошо, что ребята с ним советовались:

— У меня так, Вадик?

— У меня готово?

Когда Вадику не нравилось, он сердито говорил:

— Не готово.

А когда нравилось, коротенькие брови Вадика удивлённо поднимались вверх, он очень радовался и говорил:

— Готово! Совсем готово!

Вадик уже вырезал голубя, потом страшного зелёного Змея Горыныча. Потом взял большой лист некрасивой серой бумаги, начал мять её и неровно обрывать края. Вадик очень старался, чтобы она стала ещё некрасивее. И когда она стала совсем мятой и не была на бумагу похожей, спросил Нину Павловну:

— Так?

Она взглянула на мятую бумагу, потом в окно на небо и сказала:

— Какой же ты молодец, Вадик! У тебя получилась настоящая серая туча.

А Наденька целый час вырезала солнце с длинными, тоненькими лучами.

Вдруг в окно засветило настоящее солнце и весёлый зайчик прыгнул к ней на стол. Она закрыла его рукой и сказала:

— Не выпущу.

В это время вбежала молоденькая няня — Машенька:

— Елена Андреевна, идите скорей! Вас Москва вызывает к телефону.

— Наверно, насчёт дачи! — закричали ребята.

— А вы откуда знаете? — удивилась Нина Павловна. — Ведь это пока секрет.

— И мама говорит: пока секрет, что Елена Андреевна хлопочет, чтоб построили дачу, где тёплое море, солнечный берег и растёт виноград, — сказал Вадик, — и что она в Москву написала. И я всем тихо-тихо, по-секрету сказал.

— Он совсем шопотом сказал! — подтвердили ребята.

Они толпились у приоткрытой двери. Им не терпелось узнать, что́ говорят Елене Андреевне из Москвы по телефону.

Наденька вытянула шею и замерла прислушиваясь. Ни звука не долетало из кабинета, где был телефон.

И вдруг она услышала удивлённое: „Вот как!“ Но не знала, что это: „Вот как плохо и нельзя на юг“ или „Вот как хорошо!“

Наконец хлопнула дверь кабинета.

— Идет! — закричали ребята. — Ой, сперва к малышам! Нет, к нам, к нам!

Вошла Елена Андреевна.

Наденька заметила, что глаза у неё повеселели, что седая прядка волос оттопырилась над ухом. Наверно, от телефонной трубки.

— Вот так дела! — сказала Елена Андреевна. — Понимаете, что получилось? Я просила построить дачу на юге для нас. А из Москвы мне сообщают: „Будем строить на юге, но не одну дачу для вас, а целый городок для дошкольников“.

— Ур-ра! Это мы дошкольники! — закричал Вова и стукнул себя кулаком в грудь.

— Будет целый городок! — кричали друг другу ребята, подпрыгивали, подтанцовывали, и тесно им было в комнате.

А Наденька радовалась больше всех. Но и от радости она вся сжалась и молчала.

Осенью Елену Андреевну вызвали в Москву, в министерство.

Когда она приехала, ей сказали: „Пройдите, пожалуйста, к Михаилу Сергеевичу в 33-ю комнату“.

В 33-й комнате уже собрались заведующие детскими садами из других городов и детские врачи.

Рядом с худощавым и хмурым на вид Михаилом Сергеевичем сидел широколицый, светлобровый, светловолосый молодой человек с чемоданом на коленях. Его звали Алексей Васильевич.

Он открыл чемодан, вынул крохотный домик с красивой террасой и поставил на стол. Потом ещё один домик, ещё и ещё — много картонных домиков. Вынул пёстрые клумбы из пластилина, желтые дорожки из бумаги, расставил фонари на тонких, как спички, столбиках.

И вот на столе уже был целый игрушечный городок.

Все долго его разглядывали.

Старенький доктор сказал:

— Кухню надо отодвинуть ещё дальше от детских дач.

Алексей Васильевич подумал и передвинул один домик на самый край стола.

Елена Андреевна посоветовала, чтобы дорожки обсадили вьющимися растениями и над дорожками устроили арки. Растения обовьются вокруг арок — и получатся зелёные коридоры. Тогда дети смогут гулять даже в самый солнцепёк.

— Хороший совет, — сказал Михаил Сергеевич.

— Замечательный! Непременно устроим зелёные коридоры, — обрадовался Алексей Васильевич. Он был архитектором. Сначала он нарисовал городок для ребят. Потом сделал из картона игрушечные домики и расставил их на столе так, как будут стоять настоящие дома, которые построят из камня, кирпича, железа и стекла.

Городок всем очень понравился. Все пожелали Алексею Васильевичу успеха в работе.

* * *

На следующее утро, когда еще только всходило солнце, он со своим крохотным городком в чемодане сел в самолёт.

Завертелся пропеллер, покачнулись огромные крылья, пробежал самолёт по земле и стал подниматься.

Алексей Васильевич смотрел в окно. Самолёт поднимался всё выше, а большие московские дома становились всё меньше, меньше.

И вот они стали такими же маленькими, игрушечными, как домики в чемодане Алексея Васильевича.

Широкая Москва-река промелькнула внизу, как полоска, нарисованная на бумаге. Машины, которые мчались по асфальтовым дорогам, сначала казались смешными букашками, а потом и совсем их не стало видно.

Только облака неслись навстречу. Иногда самолёт взмывал ещё выше и летел над ними.

А через несколько часов Алексей Васильевич увидел залитую солнцем землю, много садов и зелёных холмиков. Вдали заблестела море.

Холмики стали быстро-быстро расти, превратились в высокие горы, берег моря приблизился. И вот толчок! — и самолёт приземлился. Он опять бежал по земле. Но эта земля была, далеко от Москвы и ещё дальше от Ленинграда. Это был солнечный юг, берег тёплого моря.

Пусто было на берегу. Ничего, кроме собранных в кучу камней и сарая для инструментов, на нём еще не было.

Но вскоре на берег пришли строители.

Алексей Васильевич объяснял им, где что будет. Ветер трепал ему волосы, раздувал широкое пальто. Шум моря заглушал слова. Но он говорил громче и громче, чтобы все его услышали и все поняли. Ведь он уже ясно видел, какой здесь будет городок.

Потом к берегу стали причаливать пароходы, с брёвнами, с досками, с разными машинами, и строительство городка началось.

Утром Вадик вышел из дому и остановился. Как красиво на улице! Жёлтые, оранжевые и красные листья слетают с деревьев и кружатся в воздухе. Вот один упал на балкон нового дома, другой — на подножку проехавшего грузовика.

Вадик, побежал, начал ловить листья. Его мама едва за ним поспевала. Но ей было весело на него смотреть, и она его не останавливала.

В детский сад Вадик явился с целым букетом листьев, ярким, как костёр.

Еще пусто и тихо было в раздевальне. Только в шкапчике, на котором нарисован паровоз, висело пальто и рядом, на скамейке, сидел мальчик. Всё у этого мальчика было тонкое: лицо тонкое, нос тоненький, длинные тонкие пальцы и удивительно тоненький голос.

Мальчик ловко накрутил на палец какую-то проволочку. Снял её с пальца — получилась пружинка.

— Смотри, Шурик, красивые? — показал ему Вадик листья. Шурик протянул Вадику пружинку:

— Видишь, какая? Давай из неё прицеп к заводному грузовику делать.

Вадик замахал своим букетом:

— Жик, жик, правда, как огонь?

А Шурик своё:

— Давай мы к пружинке за колечки верёвки привяжем, к верёвкам игрушки прицепим, и грузовик их всех потянет!

— Не хочу с тобой! — топнул ногой Вадик и сунул в шкапчик листья. Обидно ему стало, что Шурик на них как следует и не посмотрел.

Тем временем пришла Ира и, как всегда, стала перекладывать из карманов пальто в карман фартучка свои запасы тряпочек и шнурков.

Пришло ещё много ребят. Уже было шумно. И вдруг стало ещё в сто раз шумнее. Это вбежал Вова.

По дороге от двери к своему шкапчику он успел подтолкнуть плечом Вадика, подбросить шапку вверх, выдернуть из кармана Иры шнурок и с особым удовольствием дёрнуть за длинную косу Таню.

Вадик подскочил к нему на одной ноге и тоже толкнул. Ира завизжала. А Таня взяла в руку свою косу и как хлестнёт Вову!

Вова заорал.

— Ага, больно? — сказала Таня. — И мне было больно, а я всё равно не заплакала.

И правда, никто не слышал, чтобы Таня плакала. Она была весёлая, крепкая, бегала быстрее мальчишек и сдачи им давала, если её задевали.

— Раздевайтесь скорей, не копайтесь, — торопила ребят няня Машенька. — Уже около восьми.

И только она сказала, — в окно раздевальни хлынул свет. Это напротив, в цехах завода, зажглись все лампы. Потом донеслись шум, гуд, жужжание…

— Слышите, — спросил Шурик, — сколько заработало станков?

Вадик посмотрел на ярко освещённый электричеством завод и увидел там свою маму. Увидел, как мама заложила в станок железную полосу, как на полосу опустилось что-то большое, стукнуло по ней и поднялось.

— Смотрите, как моя мама работает! — закричал Вадик. — Она красивые звёздочки на железе выдавливает, так быстро, как формочкой на песке.

— Ещё быстрей, — сказал Шурик. — Сверху эта форма, наверно, спускается. Она и выдавливает: бух-бух, раз-раз — и готово!

Ребята смотрели в окно и кричали:

— Бух-бух — ещё одна звёздочка готова!

— Р-раз-раз — ещё готова!

Только Наденька стояла молча. Но вот она зашептала:

— Тише. Елена Андреевна приехала. Вон она по улице идёт с чемоданом. Прямо с поезда.

И в тот же день Елена Андреевна им рассказала про Алексея Васильевича, про его городок на столе. И про то, что такой городок, но настоящий, большой, к весне на юге построят.

— Алексей Васильевич! — ласково повторил Шурик и вздохнул. — Жалко, что я сам городка на столе не видел. И я бы с ребятами такой построил.

— Вот погоди, — сказала Нина Павловна. — Мы приедем в настоящий городок, посмотрим, какой он, и построим такой игрушечный. А Елена Андреевна нам скажет, похож он на городок, который она видела на столе, или нет.

— Условились, — согласилась Елена Андреевна.

— Усло-вились! — запел от восторга Шурик.

— Я строить не буду. Шурику помогать не буду, — заявил Вадик. — Я приеду, посмотрю, какое море, и нарисую. Посмотрю, какие рыбы, и нарисую. И горы нарисую.

— А строить ты не хочешь? — переспросила Елена Андреевна. — Хорошо, — значит, дети будут строить городок без тебя. Условились?

— Не уславливайся так, — посоветовала Наденька.

Но Вадик упрямо сказал:

— Условились.

В Ленинграде наступила зима.

Пришел дед Мороз к ребятам на ёлку, а Наденька ему сказала:

— После тебя весна придёт, и мы поедем в солнечный городок.

Она сказала тихо. И старый дед не услышал.

Весь январь и февраль в Ленинграде простояли морозы.

В марте начались метели. Намело много снегу. Дворники счистят его с панелей, а он опять сыплет и сыплет. Но солнце засветило ярче.

Идут ребята по улице, — на солнечной стороне весна, капает с крыш. Перейдут на другую сторону — мороз.

Но и туда подобралась весна. В апреле стаял весь снег, просохли панели.

Вадик в сквере заметил, что из земли выглянула первая зелёная травка. Он присел на корточки и показал ребятам:

— Смотрите, какая маленькая, тоненькая…

Потом провёл пальцем вокруг неё черту:

— Вот ей забор. Пусть растёт и никого не боится!

Каждый день ребята спрашивали: „Скоро мы на юг поедем?“ — и каждый день играли в путешественников.

Раз Вадик нарисовал красивый городок у моря. Нина Павловна прикрепила его рисунок к стене, у самого пола.

И как раз тогда, когда к городку мчался грузовик с прицепом Шурика и тащил за собой кукол на тачках; когда из стульев был составлен поезд и пассажиры громко пели „Мы едем, едем, едем в далёкие края“, вошла Елена Андреевна и сказала:

— Ну, скоро мы и в самом деле поедем в далёкие края.

В руке у неё была телеграмма от Михаила Сергеевича. В телеграмме было написано: „Готовьтесь к путешествию“

С той минуты, как Вова узнал, что можно готовиться к путешествию, ему не сиделось, не стоялось, он всё куда-то спешил.

Когда собирались на прогулку, он в спешке надел правую калошу на левую ногу, левую — на правую и шапку задом наперёд.

Во время обеда он схватил свою вилку и вилку Вадика, сказал:

— Это сабли! Смотри, Вадька, чья победит… — и стал изо всех сил бить вилкой о вилку.

Конечно, его сабля победила, но она упала на пол.

За сражение такими саблями Нина Павловна посадила Вову за отдельный столик.

Наденька была дежурной. Она подняла вилку и хотела дать Вове. А Нина Павловна сказала, что вилками, которые валялись на полу, не едят, и послала Наденьку на кухню попросить чистую.

Наденька шла из кухни по коридору и несла чистую вилку перед собой, как свечку.

Дверь кабинета Елены Андреевны была приоткрыта. Проходя мимо, Наденька заметила, что там много людей, и услышала, что кто-то сказал:

— А как вы поступите с Наденькой из старшей группы? Уж очень часто она болеет. Трудно вам с нею будет, Елена Андреевна.

И ещё кто-то сказал:

— Да, не стоит её везти так далеко. Лучше устройте её в какой-нибудь санаторий под Ленинградом.

Наденька остановилась. Глаза у неё стали такими большими, как будто она слушала глазами. В горле что-то больно сжалось. Она шагнула в кабинет и сказала:

— Нет, со мной не трудно. Возьмите меня.

Но она сказала хрипло, невнятно. В кабинете было шумно. Никто её не услышал и никто не заметил.

А Наденька видела перед собой только широкую чёрную спину какого-то мужчины. Спина эта всех от неё закрывала.

Тогда Наденька отошла от двери, прижалась лицом к белой стенке, и ей показалось, что стенка тоже чёрная, как спина.

Но вот из кабинета послышался знакомый неторопливый голос Елены Андреевны. Она с ребятами всегда так говорила, чтобы они получше её поняли и, по привычке, со взрослыми тоже так говорила, будто и им всё объясняла.

— О Наденьке я еще подумаю, — сказала Елена Андреевна. — Да, трудно нам с нею будет. Знаю. Главная беда, что очень плохо она ест. И всё-таки, товарищи, я еще подумаю.

В кабинете стало тихо.

Наденька ждала… Вот сейчас Елена Андреевна подумает и скажет…

А Нина Павловна удивлялась:

— Что это наша дежурная вилку не несёт? Узнай, пожалуйста, Машенька.

Няня побежала на кухню и увидела, что дежурная с вилкой в руке стоит в коридоре, прижавшись к стенке.

— Что с тобой? — испугалась няня. — Идём скорее.

Она привела Наденьку в групповую и сказала:

— Посмотрите на неё, Нина Павловна, — белая, как полотно. Наверно, заболела.

— Со мной не трудно, я не заболела, — твёрдо ответила Наденька.

Нина Павловна внимательно на неё смотрела:

— А кто тебе сказал, что с тобой трудно?

Наденька не отвечала.

— Ну, садись за стол. Машенька, дай ей второе. Нет, положи один биточек. И одного она не съедает.

— Дайте два, — попросила Наденька. — Со мной не будет трудно.

Ей не хотелось есть. Ребята уже кончили обедать, а она ела медленно, долго, в глазах блестели слёзы. И всё-таки она съела два биточка.

Нина Павловна поглядывала на неё и думала: „Что же такое случилось? Что за чудеса!“

А Наденька никому ничего не сказала, потому что она была молчаливая девочка.

Сколько работы было у Елены Андреевны и её помощниц!

Сами подумайте: когда мама с дочкой или сыном собирается на дачу, много у неё хлопот? Когда детский сад выезжает на дачу, до которой надо ехать один или два часа, много бывает хлопот? А сколько же было забот и хлопот перед отъездом на юг, к далёкому тёплому морю!

У начальника дороги Елена Андреевна просила два отдельных вагона, у директора завода — автобусы и грузовики. С воспитателями и нянями распределяла по дням всю работу. На кухне советовала повару, что печь и жарить на дорогу.

Не шуточное дело — сколько надо нажарить котлет, наварить компота, напечь пирогов, чтобы три дня сытно и вкусно кормить в дороге сто ребят.

А сколько надо взять с собой чашек, ложек, тарелок!

А игрушки разве не нужны в такой дальней дороге?

А бельё и платья, одеяла и простыни?

Всё нужно в дальней дороге.

У ребят тоже было много дел. Особенно у старших.

Нина Павловна сказала, чтобы они подносили ей игрушки. Она их будет упаковывать.

Но тут-то и получилась настоящая кутерьма, потому что у Нины Павловны, к сожалению, было всего две руки. А к ней тянулось столько рук сразу, что надо в школе поучиться, чтоб сосчитать.

И так как каждому хотелось, чтобы игрушку, которую он держит, упаковали поскорей, он отталкивал товарищей и лез вперёд. Товарищи, не стесняясь, делали то же самое.

И если бы Нина Павловна не придумала, как быть, пришлось бы ей везти игрушки помятые, поломанные и еще мокрые от слёз.

Но, увидев такую картину, она сказала, чтобы все быстро посмотрели, где их руки и ноги.

Ребята сразу не догадались, зачем это нужно. Поэтому они быстро посмотрели на свои руки, на свои ноги и друг на друга.

Вадик увидел, что его рука с коробкой цветных карандашей упёрлась в подбородок Шурика, а локоть Шурика — ему в грудь; что его другая рука вцепилась в хлястик Вовиной куртки, а его ноги почему-то перепутались с Вовиными, и у них на двоих почему-то оказалось всего три ноги.

„Куда девалась ещё одна нога?“ — подумал Вадик и тут же её нашёл.

Это была Вовина нога. Он её высоко поднял, чтобы дать Вадику пинка.

И у других ребят руки и ноги оказались почти в таком же странном положении.

Ребята очень удивились. Кое-кто даже покраснел.

И как-то сами собой руки у всех опустились и ноги приземлились.

Нина Павловна распределила, кто какой ящик будет помогать упаковывать, навела порядок, и тогда она заметила, что Наденьки в комнате нет.

И ребята только сейчас это заметили. Никто из них не видел, когда и куда она ушла.

Каково было Наденьке смотреть на сборы в дальнюю дорогу! Ведь она еще не знала, возьмут её или нет. Может быть, не возьмут, и она не увидит юга, где тёплое море и солнце, наверно, такое большое, что полнеба занимает.

Наденька сидела, забившись в уголок, и смотрела, как Нина Павловна укладывает в ящик игрушки.

Вот большая кукла. У неё одно ухо отбито, а она поедет. Вот Петрушка. Он всегда смеётся, ему и так весело, а он поедет. Вот белый северный медведь. Ему, где холодно, тоже хорошо. И он поедет. А про неё Елена Андреевна сказала: „Я, товарищи, еще подумаю“.

Наденька больше не могла терпеть. Она встала и тихо вышла из комнаты.

Вот сейчас она придёт к Елене Андреевне в кабинет и спросит: „Вы подумали?“

Дверь кабинета была закрыта. Там разговаривали так тихо, как будто по секрету.

Наденька одной рукой взялась за дверную ручку, другой — приготовилась постучать… и не решалась.

Вдруг ручка под её ладонью повернулась. Кто-то нажал на неё с той стороны. Наденькина ладонь соскользнула, дверь приоткрылась. Видно еще никого не было, но стало слышно, как Елена Андреевна спросила:

— Неужели она и дома так тихо разговаривает и никогда не попрыгает, не запоёт, не повеселится?

Кто-то вздохнул, ответил:

— Никогда.

И Наденька узнала голос своего папы.

Она просунула голову в дверь, увидела, как Елена Андреевна дала папе листок из блокнота и сказала:

— Здесь я написала всё, что надо купить ей для юга. И не волнуйтесь, работайте спокойно. Постараемся привезти вам дочку весёлой и здоровой.

— Спасибо, — ответил папа.

— Потом, потом будете говорить спасибо, — замахала на него руками Елена Андреевна, повернула голову и увидела Наденьку.

— Ты ко мне? Нина Павловна за чем-нибудь послала?

— Не послала.

— Ты знала, что я вызвала папу и он придёт?

— Не знала.

— Зачем же ты пришла?

Наденька молчала. От радости у неё быстро-быстро стучало сердце и потерялись все слова.

Когда всё было собрано, упаковано и остался один день до отъезда, Елена Андреевна устроила собрание родителей. В тетрадке она заранее написала, кто из них в чём ей будет помогать.

Она прочитала всё, что было написано, и сказала:

— Надо, чтоб завтра шло у нас дело по порядку, без всякой суматохи. Если кто-нибудь не согласен делать то, что я прошу, говорите сейчас. В день отъезда будет некогда. В день отъезда уж позвольте мне быть командиром. Я буду приказывать, а вы выполняйте.

— Приказывайте, товарищ командир, — сказал папа Наденьки.

И все были согласны помогать Елене Андреевне в день отъезда.

И вот этот день наступил.

Большие белые облака плыли по небу. Иногда из-за них показывалось солнце. На деревьях еще только распускались листья. Они выглядывали из почек, как зелёные коготки. Было прохладно. Все ходили в пальто.

После завтрака детей повели на прогулку.

Вадик бегал по скверу, раскинув руки, и кричал:

— До свидания, сквер! До свидания, птицы! Сегодня мы уезжаем на поезде к тёплому морю!

За ним бегали ребята и слово в слово повторяли, а отставая от них, шла Наденька и говорила:

— Я тоже еду. Со мной не будет трудно.

Было воскресенье. На заводе не работали.

Пока ребята гуляли, в детский сад пришли родители, к подъезду подкатили два грузовика. Елена Андреевна давала команду, что откуда, носить, что класть вниз, что наверх.

И когда дети возвращались с прогулки, нагружённые грузовики уже ехали им навстречу. На тюках сидели няни, мама Вадика и папа Наденьки.

— Наш багаж! — закричали ребята.

А Вова побежал на мостовую и, если бы его не поймала и не оттащила назад Нина Павловна, он попал бы под легковую машину, которая обгоняла грузовики.

Нина Павловна очень испугалась. На лице у неё выступили красные пятна.

Вова опустил голову и смотрел на свои ботинки.

— Стыдно смотреть в глаза, да?

Вова молчал, а ребята закричали:

— Ему стыдно!

— Нет, такого мальчика нельзя везти к тёплому морю! — сказала огорчённая Нина Павловна.

— Можно! Такого можно везти! — закричал Вова. Он поднял голову, он смотрел в глаза Нине Павловне и очень боялся, что его не возьмут.

— Вова мне сегодня длинную железку дал, — сказал Шурик.

— Он всегда всё даёт, — послышался голос Наденьки.

— Скорей говори, что ты больше не будешь попадать под машину, — посоветовал Вадик.

Вова смотрел на Нину Павловну полными слёз глазами и молчал.

Ребята всполошились:

— Багаж повезли на поезд! Наверно, уже прицепили паровоз! Скорей говори, что не будешь!

Вова всхлипнул и пробормотал:

— Бше-нь-буду!

— Я ничего не поняла, — покачала головой Нина Павловна.

— Говори медленней, тогда будет быстрей, — шепнула Вове Таня.

И Вова повторил как можно медленнее:

— Больше не буду, простите скорей!

— Пожалуйста, — подсказали ребята.

— Пожалуйста! — всхлипнул Вова.

Нина Павловна взяла его за руку, и все пошли в детский сад.

Ребята успели пообедать и посидеть во дворе со своими родителями.

С вокзала вернулся Наденькин папа.

— Всё в порядке, — сказал он Елене Андреевне. — Багаж сдан. Вот квитанции.

— Спасибо. Теперь отдохните, посидите с Наденькой. Она вас ждёт.

Наденька, увидев своего папу, подошла и бочком прижалась к нему. Мамы у Наденьки нет.

[текст утрачен]

[текст утрачен]

…подпевать:

Раздался свисток. Паровоз выпустил струю пара, завертел красными колёсами — и поезд тронулся.

Провожавшие бежали рядом с вагонами:

— Счастливого пути! Пишите!

Оркестр играл всё громче и веселей.

Старичок проводник на площадке последнего вагона держал жёлтый флажок и подпевал.

Начальник вокзала приложил руку к козырьку фуражки:

— Счастливого пути!

Но вот все стали отставать от вагонов. Поезд пошёл быстрей.

Путешествие началось.

Удобно в новом вагоне.

Ребята погладили полки: просто удивительно, какие они гладкие, блестящие! А над полками сетки. Разделся — пожалуйста, складывай туда платье. Оделся — прихлопни сетку к стенке, чтоб не мешала. А коридор какой длинный! Через все отделения проходит. Станешь в один конец вагона — виден другой конец и дверь на площадку. А сколько лампочек под красивыми стеклянными колпаками, а круглых вентиляторов сколько в потолке!

Вот Нина Павловна покрутила вентилятор, он немножко отъехал от потолка и впустил свежий воздух в вагон.

Шурик долго стоял, подняв голову, и смотрел, как вентилятор устроен.

За окнами всё быстрее проплывали красные кирпичные склады, депо с широкими воротами и выпуклой крышей, в которых ремонтируют паровозы и вагоны. А вокруг еще были видны дома и заводы.

— Мы сколько едем, а еще виден Ленинград, — удивился Вадик. — Вот он какой большой!

— А сколько железных дорог! — крикнул Вова.

— С нашей стороны ещё больше, — сказала Таня. — На одной дороге в вагонах без стенок едут какие-то машины! И ещё на одной дороге едут.

Шурик бросился к окну:

— О-го, сколько везут из Ленинграда разных машин! Куда это, Нина Павловна?

— Мы три дня будем смотреть в окна и, наверно, узнаем, — сказала Нина Павловна. — А теперь мыться, ужинать и спать. Утром мы будем в Москве.

— Уже будем в Москве! — заорали ребята, да так, что пожилая проводница в берете заглянула в вагон и сказала:

— Будем в Москве; но зачем же так кричать? Москва крикунов не любит.

— Слышали? — спросила Нина Павловна. — Так вот, имейте это в виду. — И она повела ребят умываться.

Няни разостлали на столиках салфетки, расставили чашки с кефиром, тарелки с бутербродами; дети поужинали и легли спать.

По вагону прошла Елена Андреевна и остановилась возле Наденьки:

— Нравится тебе в поезде?

— Да.

— Удобно тебе лежать?

— Да.

— Ну, спокойной ночи. И вы ложитесь, Нина Павловна. Завтра в Москве у нас трудная пересадка.

Елена Андреевна ушла в вагон к малышам, Нина Павловна сняла белый халат, вынула заколки из тёмных волос и легла на верхнюю полку.

„Как мы в Москве через площадь на другой вокзал переберёмся? Там такое движение! Как мы на другой поезд пересядем? Родители не помогут, завод не поможет…“

Она лежала и думала. А в вагоне смолкли голоса. Ночная няня Маша ходила по коридору и гасила лампочки.

Все дети заснули. Нет, не все… Вот кто-то заворочался на нижней полке, позвал: „Мама!“ — и всхлипнул.

Нина Павловна соскочила, подбежала к нему:

— Что ты, Шурик, что, родной?

Она села с ним рядом, дотронулась до его лба рукой, потом губами. Нет, лоб не горячий.

— Я вам какой? — спросил Шурик. Ему очень хотелось, чтобы она ещё раз сказала „родной“, потому что так говорит мама.

— Спи, родной, — сказала Нина Павловна. — Видишь, мимо окон проплывают деревья и машут тебе ветками: „Спокойной ночи!“ Под деревьями засыпают цветы. Они закрывают свои чашечки, как дети — глаза. А машинист не спит. Он ведёт наш скорый поезд. Ты послушай, как мягко колёса выстукивают: „Засы-пай-те, де-ти, быстро…“

Шурик прислушался и начал говорить, как выстукивают колёса:

— Я хо-чу быть маши-нис-том.

— Ну и бу-дешь маши-нис-том, — сказала Нина Павловна.

Шурик улыбнулся и заснул.

А скорый поезд мчался мимо засыпавших полей, лесов, вдоль быстрого чистого ручья, который никогда не засыпает.

Поезд подходил к Москве.

Во всех вагонах вещи уже были сложены. Пассажиры в пальто и в шляпах стояли у окон и смотрели, как летят им навстречу склады угля, паровозы, депо; как летят им навстречу и всё ближе сходятся пара с парой блестящие рельсы железных дорог. Они сходятся сюда со всех концов нашей огромной страны.

У путешественников настроение было торжественное. Каждый держал в руке какую-нибудь игрушку. Нести куклу или мячик в сетке, заводную лягушку или мотоцикл — не тяжело и приятно. А помощь это большая. Если сложить сто игрушек, — пришлось бы ещё четыре больших ящика с поезда на поезд переносить.

— Почему машинист не останавливает поезд? — наперебой спрашивали дети. — Вот стоят паровозы. Вот едут и гудят паровозы. Вот какие большие депо! Вот щётками на длинных палках моют поезд! Уже давно началась станция; разве это не Москва?

— Москва.

— Ух, сколько видно домов!

— А какой мост над улицей! А по улице едут троллейбусы и трамваи…

— Ой, смотрите, строят дом выше неба! Ведь это Москва?

— Конечно, Москва! Ну, приготовьтесь, станьте друг за другом. Шурик, не расстёгивай пальто. Вадик, кому ты машешь своей бескозыркой? Надень её на голову.

— Москве машу!

— Маши рукой. Вова, не смей заводить мотоцикл, сейчас остановится поезд.

Но Вова завёл мотоцикл. И только он успел его завести, — поезд остановился. Вова крепко зажал мотоцикл в руке.

— Сначала воспитатели спокойно высадят детей, — сказала Елена Андреевна, — потом начнём выгружать…

Но она не успела договорить.

— Здравствуйте, путешественники! — крикнул кто-то с платформы.

— Михаил Сергеевич! — обрадовалась Елена Андреевна.

А Михаил Сергеевич уже помогал ребятам соскакивать с площадки.

— Ну, как вы ехали?

— Хорошо ехали! Только мы еще не приехали. Мы едем к тёплому морю. А в Москве у нас трудная пересадка, — отвечали ребята.

А в окна было видно, как Маша и Машенька снимали с полок тюки, ящики и чемоданы.

— Подождите, сейчас вам помогут, — кричал им Михаил Сергеевич.

— Подождите, вам помогут! — ещё громче повторяли ребята. — У нашего вагона стоят носильщики и две тележки, которые сами катятся!

— Сейчас ленинградские ребята покажут москвичам, как хорошо они умеют идти парами, — сказала Елена Андреевна.

Дети стройно, пара за парой, шли по шумному перрону.

Здесь не было их родителей, бабушек, дедушек; никто не брался за руки, не отгораживал их цепочками. И не надо было. Все им уступали дорогу.

Широкая площадь между вокзалами готовилась к их встрече.

Милиционер в белых перчатках поднял палочку — и на площади всё замерло. Остановились троллейбусы, остановились автобусы, остановились легковые машины и мотоциклы.

— Кого это сегодня так встречает Москва? — спрашивали друг у друга прохожие.

— Знаменитых учёных?

— Спортсменов?

— Артистов?

Но вот все увидели, как вышли на площадь дети.

Впереди чинно шли малыши с игрушками, сзади — старшая группа, в последней паре — Вова и Наденька.

Нина Павловна крепко держала Вову за руку. В другой руке он нёс мотоцикл.

— Вот какая Москва: широкая-широкая. И людей сколько, и места еще сколько, — оглядывалась по сторонам Наденька. — А куда мы идём?

— На Казанский вокзал. Видите, перед нами два вокзала. Казанский — направо. С него мы дальше поедем.

— Сколько вокзалов! — закричал Вова. — Раз — Ленинградский, два — Казанский, три не знаю какой! А машин-то! — десять, двадцать, сто. Это Москва. Урра! Я в Москве, ур-ра!

И вдруг рядом с Вовой что-то стукнулось о мостовую. Заведённый мотоцикл застрекотал и покатил по площади.

Вова хотел броситься за ним, но Нина Павловна не выпускала его руки и не останавливалась.

Со всех сторон послышался смех.

Милиционер стоял с поднятой палочкой. Троллейбусы стояли. Автобусы стояли. Автомобили и мотоциклы стояли. Только один маленький мотоциклист, на заводном мотоцикле с коляской, нарушал порядок и катил себе по площади обратно к Ленинградскому вокзалу.

Но навстречу маленькому мотоциклисту с тротуара уже бежал молодой человек в форме лётчика.

Он поймал мотоцикл, подошёл к Нине Павловне и приложил руку к козырьку:

— Позвольте вам вручить нарушителя порядка.

— Спасибо, — сказала Нина Павловна.

— Спасибо, — закричал Вова.

— Спасибо, — прошептала Наденька.

Лётчик посмотрел на Наденьку и пошёл рядом с нею.

— Куда вы едете? — спросил он её.

— В новый городок, — ответила Наденька. — Он солнечный. И море там тёплое.

— Прилетайте к нам туда на самолёте, — предложил лётчику Вова, не сводя с него горящих, сияющих глаз.

— Спасибо, постараюсь. Ну вот и Казанский вокзал. Счастливого вам пути!

Лётчик опять приложил руку к козырьку и подождал, пока ребята вошли в дверь вокзала.

Вова всё оборачивался и повторял:

— Прилетайте, а? Скорей, а?

Наденька ничего не говорила, но тоже шла бочком и смотрела назад.

На вокзале было два ресторана: большой и малый. В большом обедало много людей, а дверь малого ресторана была заперта. Михаил Сергеевич постучал в неё.

Дверь отворила женщина в белой куртке, и дети вошли в ресторан. Они вошли и остановились. И стало вдруг удивительно тихо. Все сто ребят молча разглядывали зал.

Потолок в нём, как купол. В огромной люстре столько лампочек — не сосчитать. А буфет похож на сказочный хрустальный дворец. И кругом цветы, на каждом столике.

Подавальщицы в белых передниках разглядывали ребят, и старшая из них сказала:

— Мойте руки и рассаживайтесь, дорогие пассажиры. Сейчас мы принесём обед. Нам его еще вчера для вас заказали.

Дети подошли к умывальникам, вымыли руки и уселись за столики. Малыши, конечно, так сразу не могли усесться. Им сначала приходилось залезать на стулья коленками. А одна маленькая черноглазая девочка и коленками не могла залезть. Она стала залезать на животе.

Ире было стыдно на неё смотреть. Она-то сидела, как большая, даже надулась от важности.

Таня тоже увидела, как залезает на стул девочка, и засмеялась: „Эх, малыши вы, малыши!“ — Но мигом вскочила и посадила её как следует. Потом прокатилась по паркету, как по льду, и снова была за своим столиком, рядом с Ирой.

Подавальщица Тане первой дала бульон с пирожками и сказала:

— Сразу видно, — ты уже совсем большая.

Ира от обиды покраснела. Она не знала, что большой тот, кто маленьким помогает, а кто за них стыдится или даже командует ими, — это еще не большой.

Михаил Сергеевич ходил возле столиков с Еленой Андреевной и о чём-то с ней разговаривал. Ребятам он показался очень строгим. Вадик даже подумал, что такими, наверно, бывают самые грозные командиры, которые на своих самолётах, кораблях и танках побеждают всех врагов.

Вадик ел кисель, думал и не заметил, как всунул весь подбородок в стакан. Пришлось Нине Павловне вести его к умывальнику.

— Вадик с бородой! — смеялись ребята.

А он стал на цыпочки и посмотрел в зеркало. Он себе очень понравился: волосы яркие, рыжие, глаза синие, а борода красная!

Но, к сожалению, Нина Павловна её уже смывала.

В это время вбежала раскрасневшаяся, довольная Машенька и громко сообщила:

— Все вещи уже перевезли сюда на перрон. Нам и таскать ничего не пришлось!

А Михаил Сергеевич сказал:

— Пора собираться. Начальник станции обещал подать поезд на полчаса раньше, чтоб вы спокойно погрузились.

Ребята доели кисель, сказали спасибо подавальщицам, стали в пары и вышли из ресторана.

И вот ребята опять в вагонах, у окон.

Михаил Сергеевич стоит на перроне, и Вадик смотрит на него во все свои синие глаза.

Он замечает очень странную вещь. У Михаила Сергеевича как будто два разных лица. Он заулыбался, и лицо у него сразу стало совсем другое, не строгое, а доброе, как у Вовки.

Захотелось Вадику подойти к Михаилу Сергеевичу. Да теперь поздно…

Уже свистит паровоз и трогается поезд.

Вадик машет бескозыркой и кричит:

— До свидания!

А рядом с ним Елена Андреевна тоже выглядывает из окна и машет рукой:

— До свидания, спасибо, Михаил Сергеевич! До свидания, спасибо, москвичи!

Из окна видно, как от Москвы лучами расходятся железные дороги.

— Почему вы говорили, что в Москве будет трудная пересадка? — вдруг упрекает Елену Андреевну Вадик.

— Потому что у нас много детей и много вещей. Но когда все помогают, — даже самое трудное становится лёгким.

Она отходит от окна и говорит ребятам:

— Ну, путешественники, поехали дальше. Снимайте пальто, и будем устраиваться. Нам ехать ещё два дня и три ночи.

Отошёл поезд от Москвы — и за окнами поплыли леса.

— Здесь растут ёлки, — сразу узнали дети старых знакомых.

— Вот в этом лесу зимой дед Мороз живёт и Снегурочка. А сейчас их нет. Они растаяли, — грустно говорит Вадик.

Он всё время что-нибудь придумывает. Придумает весёлое — и сам радуется, придумает грустное — и сам огорчается.

— Не растаяли! — кричит Вова.

— Не растаяли, — уверяет Наденька, — а то как же они опять к нам на ёлку придут?

— Конечно, не растаяли, — смеётся Нина Павловна. — Вот кончились морозы, стало пригревать солнце, пошёл дед Мороз в колхоз и попросил: „Дайте, пожалуйста, самую быструю лошадь. Поскачем мы со Снегурочкой зиму догонять“. Дали деду Морозу колхозники самую быструю белую лошадь. Сели на неё дед Мороз со Снегурочкой и поскакали туда, где холодно и снег не тает. Сейчас они там живут. А когда сюда вернётся зима, и они вернутся.

Поезд мчится, мчится дальше. Видна зелёная прогалинка, тихая речушка, и опять деревья.

— А здесь сосны, — показывает Вадик. — У них всегда желтовато-красноватые стволы. Я давно заметил.

— Я раз хотел залезть на самую высокую сосну, — рассказывает Вова. — Я бы смог. Только я приклеился. На соснах, ух, какая липкая смола!

— А как ты слез обратно? — торопятся узнать ребята.

— Я не слез. Меня папа снял.

— Потом тебе попало? — спрашивает догадливая Ира.

— Нет, сперва меня мама с папой мыли-мыли, мыли-мыли, а потом попало, — честно признаётся Вова.

Хорошо пахнут смолистые сосны. Ветерок доносит в вагон их запах. По обе стороны вдоль железной дороги раскинулся сосновый лес.

Вот дом в лесу. Вот ещё красивый дом с верандой. Интересно, — кто в нём живёт?

— Это дома отдыха москвичей, — говорит Нина Павловна. — И ты посмотри, Наденька. Что ты в сторонке уселась?

Пока Наденька подошла к окну, поезд умчался дальше.

Теперь уже мелькают высокие, раскидистые кусты.

Какие это кусты, никто из ребят не знает. А Нина Павловна знает:

— Это орешник. На таких кустах растут орехи.

— Большие, — кричит Вова, — грецкие!

— Нет, грецкие растут на юге, а здесь лесные орешки.

— Мы их ели, — вспоминает Таня, — они тоже вкусные!

В вагоне становится темнее. Это стеной подступает к железной дороге старый дремучий лес. В таком лесу всегда тенисто, сыровато, и у мшистых пней растут мухоморы.

— Тут баба Яга живёт, — шопотом говорит Вадик.

Знают ребята, что она только в сказках живёт, но Вадик так страшно шепчет, что ему нельзя не поверить. И ребята притихают, прижимаются друг к другу.

Тогда Вадик как засмеётся:

— Не бойтесь, она к нам в вагон не вскочит! Она хочет вскочить, да на ходу не может.

А поезд мчится, мчится дальше…

Мимо дремучего леса, мимо берёзовой рощи, такой прозрачной, что сквозь неё видно, как вдали блестит озеро, мимо светлозелёных дубрав.

Поезд идёт очень быстро, и кажется, что молодые дубки догоняют друг друга, как ребята, играя в пятнашки. На них светит вечернее солнце и меж деревьев на мягкой траве дрожат золотые солнечные дорожки.

И до самой темноты за окнами мелькают деревья, плывут леса.

Вадик просит Нину Павловну:

— Дайте, пожалуйста, альбом, зелёные карандаши для деревьев, синий — для неба и красный — для мухоморов. Я хочу лес нарисовать.

— Дайте, пожалуйста, „конструктор“, — просит Шурик, — я хочу дом отдыха москвичей построить.

Нина Павловна даёт Вадику альбом и карандаши, Шурику — „конструктор“, берёт полотенце и уходит мыть руки.

Вадик порисует-порисует и то к одному окну подбежит, то к другому — смотреть на деревья.

А Шурик разложил на полу строительный материал и сердится на Вадика:

— Ты мне всё перепутываешь, ты ногой кирпичи развалил!

— Мне надо смотреть, чтобы были правильные деревья. Убери всё с дороги. Рисовать главнее.

Обидно Шурику. Он кричит:

— Нет, строить главнее!

Возвращается Нина Павловна:

— Извини меня, Шурик, я возле твоих кирпичей пройду.

Она проходит очень осторожно и вешает полотенце на крючок.

— Видишь, ничего не развалилось! И ты так ходи, — просит Вадика Шурик.

— Если бы он был получше, — ходил бы осторожнее, — говорит Нина Павловна, — а если бы ты был получше, ты бы у него на дороге дом не строил.

Вадик нарисовал дремучий лес и начал рисовать мухоморы.

Шурик убрал всё с дороги и хотел было строить дом на полке. Но вдруг он заметил, что в дверях вагона повернулась ручка, а дверь не открылась и никто не вошёл. Ручка много раз поворачивалась вверх и вниз.

Шурик подбежал к двери и отворил.

Вошла Машенька со стопкой салфеток подмышкой, с полным подносом тарелок:

— Прямо мученье! Руки заняты, локтем никак дверь не открыть! Кричу вам, кричу, прошу, прошу — не допросишься!

— Нам не слышно, — говорит Шурик и внимательно смотрит на дверь. Что бы такое придумать, чтобы было слышно?

Осмотрел Шурик дверь, стенку, площадку и обрадовался:

— Я звонок сделаю! Только из чего его сделать?..

Он постоял, подумал. Потом попросил у Машеньки железное игрушечное ведёрко и повесил его на крючок возле двери.

— Что это у тебя будет? — заинтересовался Вова.

— Звонок будет. Только, чтоб он хорошо звонил, надо много железок, винтиков и длинную верёвочку. А у меня всего одна железка, — видишь, та, что ты дал. — И Шурик достал её из кармана.

— Сейчас всё принесу, — сказал Вова, забегал по вагону и стал собирать что у кого было.

Некоторые ребята по-хорошему отдавали. У некоторых Вова с боем отбирал. У Иры он с боем отобрал длинный тоненький шнурок.

Ребята плакали, Ира визжала.

А у Вовы глаза горели, и он с восторгом разложил перед Шуриком всё, что надо было для звонка.

Ребята с рёвом бросились отбирать своё имущество.

Вова защищал Шурика, как лев, и ревел тоже, как лев.

— Что такое? Что происходит? — стала разнимать ребят Нина Павловна.

Шурик ей рассказал, что происходит, и она предложила сделать так. Пусть ребята потерпят, пока у Шурика будет готов звонок. Если звонок им не понравится, — они получат обратно все свои железки и винтики.

— Ладно, — согласились ребята, — мы потерпим.

— А я… я не буду терпеть, — заплакала Ира. — Пусть отдает мой шнурок!

— У меня есть тоненькая, крепкая-прекрепкая верёвочка, — вспомнила Нина Павловна. — Пожалуйста, Ира, возьми свой шнурок.

У Иры сразу высохли слёзы, и она запихала его в карман.

Нина Павловна дала Шурику верёвочку. Он связал ею все свои винтики и железки, спустил их в ведёрко, а другой конец верёвочки протянул в дверную щель на площадку.

Все смотрели на Шурика. Интересно, что у него получится?

Ну, теперь идите в вагон, закройте дверь и слушайте. А мы с Машенькой будем звонить.

Шурик подёргал верёвочку — запрыгали в ведёрке винтики и железки, затарахтели на весь вагон!

Ребята открыли дверь и закричали:

— Нам было слышно!

— А как же я буду дёргать, когда у меня руки заняты? — спросила Машенька.

И тут нашёл Шурик выход, он попросил дощечку от ящика с продуктами.

Машенька дала Шурику дощечку, и он обвязал её посредине верёвочкой.

— Вот видите, как низко дощечка висит? Теперь можно звонить без рук. Стукните по ней ногой, а я пойду в вагон слушать.

Машенька прижала ногой дощечку к полу и отпустила.

Затарахтел звонок! Ребята побежали отворять Машеньке. А она довольна:

— Ой, спасибо, Шурик! Теперь мне будет куда легче!

Пожилая полная проводница в берете пришла посмотреть на звонок:

— Ого, какое приспособление! Быть тебе, Шурик, инженером.

— Он и будет инженером! — радовался Вова, — и строителем будет!

— И машинистом, — скромно добавил Шурик.

Вадик посмотрел на него, на звонок и тоже сказал: „Будет!“

Пришла Елена Андреевна, и ей показали звонок. Он так ей понравился, что она вышла на площадку и сама позвонила.

Но вот пришёл начальник поезда, высокий, строгий, в красивой форме. На фуражке и на кителе блестят значки железнодорожника: крест-накрест ключ и молоток.

— Это что у вас за доска на верёвке болтается? — рассердился начальник на проводницу. — Надо сейчас же убрать.

— Разрешите, пожалуйста, оставить, — попросила Нина Павловна и всё ему объяснила.

Начальник молча разглядывал ведёрко с железками и вдруг спросил:

— Кто это сделал?

Ребята боялись говорить.

— Я сделал, — послышался тоненький, смелый голос Шурика.

— Замечательный звонок! Никогда такого видеть не приходилось, — сказал начальник.

— Там и мой винтик есть!

— И моя железка!

— И моя! — стали хвастаться ребята, которые только что ревели и не хотели их давать.

Ира покраснела и достала свой шнурок:

— На, возьми, Шурик.

— Поздно, Ира, — отвела её руку Нина Павловна. — Зачем теперь твой шнурок? Носи его в кармане.

Ира ещё больше покраснела и отвернулась.

А начальник поезда что-то искал в кармане своего кителя. Потом он сказал:

— За хорошую работу вот тебе на память.

И ребята не успели оглянуться, как у Шурика на курточке уже блестел значок: крест-накрест ключ и молоток.

Но Шурик не загордился. Он только радовался, когда звонили в его звонок.

Вечер. За окнами поезда темно. Иногда издали замелькают огоньки и исчезнут за лесом. Иногда засветится окошко в будке железнодорожного сторожа. Иногда проплывёт цепочка огоньков маленькой станции. Но скорый поезд мчится мимо, мчится без остановок от большой станции до большой.

Кочегар подбрасывает уголь в паровозную топку. Жарче горит уголь — быстрее вертятся колёса паровоза, быстрее катятся по рельсам вагоны.

Из паровозной трубы вылетают искры. Они пронесутся блёстками мимо окон, догорят в воздухе и упадут на землю чёрными крупиночками сажи.

Из вагона в вагон переходит начальник поезда. Он смотрит, как разместились на ночь пассажиры, чисто ли, всё ли в порядке.

Входит начальник в вагон к малышам. Видит: на нижних полках белеют постели. Спят ребята. На верхних полках покачиваются пушистые мишки и куклы, чуть подскакивают мячи, а спрыгнуть с полки не могут. Они в сетках, и сетки зацеплены за крючки.

Заглядывает начальник в крайнее купе, отгороженное белыми занавесками. Там тоже порядок. Стоят закрытые кисеёй ящики с продуктами и подносы с посудой.

Переходит начальник в следующий вагон. А там переполох.

Забрался Вова на верхнюю полку, да так быстро, что никто удержать его не успел, и не слезает.

— Ты свалишься, разобьёшься! — волнуется Машенька и хочет его снять, а он брыкается и кричит:

— Буду спать на верхней полке! Не хочу на нижней!

Все дети лежат на своих местах, только одна нижняя полка пустует.

Начальник поезда строго спрашивает:

— Где пассажир, который должен спать на этом месте?

— Вот он, — показывает на Вову Машенька.

Вова испугался, притих. Он хочет слезть, но что такое? И так и этак поворачивается, а слезть не может.

— Ну что ты вертишься? Скорей слезай! — кричит Машенька.

А начальник поезда догадывается, в чём дело. В стене над полкой крючок и за него зацепился хлястик Вовиной курточки.

Отцепил начальник Вову, снял с полки и говорит:

— Мы озорных пассажиров не возим. Если будешь на верхние полки забираться, за крючки цепляться, — придётся тебя высадить. Я за такими пассажирами строго слежу.

Ушёл начальник.

Ночная няня Маша погасила лампочки.

Дети спокойно засыпают. А Вова вертится и каждую минуту смотрит на дверь: не идут ли высаживать его из вагона.

И Наденька еще не спит. Она лежит, свернувшись клубочком, и смотрит, как летят, летят за окном в темноте огненные искры, и радуется, когда их летит много.

Уже солнце просвечивает сквозь занавески на окнах, а по вагону еще ходит ночная няня. Устала она за ночь и побледнела.

Не досмотришь — еще сползёт кто-нибудь вместе с матрацем со скользкой полки.

Но вот встаёт Машенька, надевает белый халат, красиво повязывает марлевую косынку, раздвигает занавески на окнах и говорит:

— Иди отдыхать, Маша. Пора нашим пассажирам вставать.

Солнце быстро будит ребят.

Шурик щурится, оглядывается и долго не может понять, где он.

Наденька открывает глаза и передвигается на постели так, чтоб солнце светило прямо на неё.

Вадик, Вова, Ира, Таня только открыли глаза — и на коленки, в окна смотреть.

Поднимается шум. Начинается перекличка.

— У нас нет леса. У нас зелёный луг, такой большой — не видно, где кончается!

— У нас чёрная земля в ровную полоску. Тоже не видно, где кончается, за нею небо.

— Знаете, почему она в полоску? Потому что её колхозники так ровно вспахали.

— Ой, трактора! — спешит каждый сообщить громче всех и обязательно первым, как будто остальные их не видят. Получается такой хор, — хоть из вагона беги.

От земли к утреннему небу поднимается лёгкая дымка тумана и тает. По вспаханному полю идут тракторы.

— Нина Павловна, посмотрите скорей, — просит Шурик, — что к ним прицеплено? Это такие грабли?

— Да, они разрыхляют землю, чтобы легче было из неё пробиться зелёным росткам.

Быстро идут по полю тракторы. За ними тянутся свежие полосы разрыхлённой земли. Но ещё быстрее идёт скорый поезд.

Вот широкое поле разделила речка. На берегу видны новые дома. Через речку строят мост.

— Вы долго собираетесь стёпками-растрёпками у окон сидеть? Раз-два, одеваться! — говорит Нина Павловна.

Вова протягивает руку к сетке за своей курточкой и вдруг — хлоп на постель.

В вагон входит начальник поезда.

Вова так закрывается одеялом, чтоб одним глазом всё видеть.

Ира смотрит на Вову и говорит:

— Он думает, если один глаз виден, а всего остального не видно, так его не найти.

Начальник поезда тоже смотрит в Вовину сторону:

— Ну как, будем высаживать озорного пассажира?

— Нет, пока не будем, — отвечает Нина Павловна, — он постарается стать хорошим пассажиром.

Большой серый Вовин глаз видит, что дети подошли к начальнику поезда и совсем его не боятся. Шурик ближе всех подошёл и спрашивает:

— Мы леса уже проехали, луга проехали, пашни проехали, а дальше что будет?

— Скоро будет город Мичуринск. Знаете, кто там жил?

— Знаем, Мичурин там жил! — кричат ребята.

— Ой, — всполошилась Машенька, — надо успеть постели сложить, бидоны приготовить! В Мичуринске будем кипяток брать и завтракать.

Нина Павловна достаёт мешок с полотенцами, чемоданчик с гребёнками и лентами.

— Ира и Вова, вы сегодня дежурные. Ира будет раздавать всем полотенца. Вова будет следить, чтобы было чисто на столиках и на нижних полках в этом отделении и в соседнем.

Вова мигом оделся:

— Скорей дайте мне тряпку! — он очень любит всё мыть и вытирать.

— Пожалуйста, Вова, вот тебе тряпка. В Мичуринск мы должны приехать умытыми, причёсанными, и в вагоне должен быть полный порядок.

— Будет порядок, — обещает Вова. — Еще какой!

Все одеты, умыты, причёсаны.

Вова грозно размахивает сырой тряпкой:

— Слезайте, я эту полку вытирать буду.

— Не слезем, — отвечают ребята, — ты её только что вытирал, и Машенька вытирала. Не слезем!

Вова не успокаивается. Он на коленках залезает на полку, водит по ней пальцем, ползает за спиной у ребят, потом в восторге показывает им палец:

— Я опять пыль нашёл! Слезайте!

И правда, почернел у Вовы палец. Приходится слезать.

Вытер Вова полку, вытер столик, и уже слышно, как он командует в соседнем отделении: „Слезайте!“

И вдруг оттуда раздаётся плач. Что такое?.. Сидит Ира на полу. Красный бант развязан. И кукла валяется на полу. И все куклины платья раскиданы в разные стороны. Не хотела Ира с полки слезать. Вова как махнул тряпкой! — и всё полетело. А Иру Вова не толкал. Она сама с горя на пол села.

— Вова, дай мне тряпку и подними всё, что сбросил, — говорит Нина Павловна. — А ты, Ира, тоже хороша…

— Я ей пыль на пальце показал, а она не встала, — жалуется Вова, подбирая с полу куклины платья.

— Надо было её уговорить, а не сбрасывать её вещи, — сердится Нина Павловна.

— Надо было меня уговорить, — плачет Ира.

— Эй, дежурные! — раздаётся голос Тани. — Что мы видим! А кто ссорится, — ничего не видит!

Что за белые деревья вдали? Чем они обсыпаны, снегом? А откуда снег в конце мая?

Солнце ярко светит в окна, мешает смотреть. Дети приставляют козырьком ладони к глазам. Вадик кричит:

— Это цветы на деревьях!

Да, это цветут мичуринские сады. Сколько их! Они виднеются за домами, тянутся вдоль железной дороги. Вишенки подняли тонкие цветущие ветки к небу. У белых и розоватых от цветов яблонь ветки широко раскинулись и клонятся к земле.

У Наденьки немного кружится голова. Но это ничего, потому что перед глазами цветы, цветы, такие красивые, каких она никогда не видела.

А вот проплыл белый вокзал. И больше ничего не плывёт. Всё стоит. И сквер напротив вагона стоит. Значит, поезд остановился.

Вот мимо сквера уже бегут Маша и Машенька с большим бидоном. Посреди сквера человек. Наверное, из железа. Смотрит с подставки прямо на Наденьку.

— Это памятник Мичурину, — говорит Нина Павловна и опускает оконное стекло. — А у памятника, видите, пионеры сажают цветы.

Дети разглядывают Мичурина. Вот он, как живой: худощавый, в шляпе с полями.

А в вагон долетает запах посаженных им садов, такой чудесный, что Наденька вдохнула его глубоко-глубоко, даже глаза закрыла.

Вдруг зашумело, загрохотало, мимо окон пронёсся паровоз, за ним вагоны. Это встречный поезд.

Только он остановился, с площадок, перемахнув через все ступеньки, соскочили на платформу моряки в белых бескозырках.

— Ой, смотрите, два моряка несут наш большой бидон! А где же Маша и Машенька? — заволновалась Ира.

И напрасно. Вот они, идут сзади. Не дали им моряки нести тяжёлый бидон с кипятком. Сами принесли и на площадку вагона поставили.

— Куда вы едете? — закричал им Вова.

— В Ленинград, учиться. А вы куда?

— Мы из Ленинграда в новый городок. А вы уже по морям на пароходе плавали?

— Приходилось.

— А по тёплому морю плавали? Наш городок видели?

— Как же! Конечно, видели!

— Хороший, да?

— Какой там хороший! — засмеялся моряк, черноглазый, загорелый, зубы так и сверкают. — Стоит одна избушка на курьих ножках, другая — на петушиных, третья — на цыплячьих — вот и весь городок…

— Нет, — закричали ребята. Но всё-таки забеспокоились, захотелось им скорей приехать и посмотреть, какой же на самом деле их городок.

Только с Мичуринском было жаль расставаться. Приятно было сидеть за столиками и завтракать. В вагоне были открыты окна, было ясное небо и кругом цвели сады.

Но засвистел паровоз. Замахали бескозырками ребятам моряки; замахали руками юные мичуринцы, и видно было, что у них тёмные от земли ладони.

Проехали станцию, а за ней опять сады. Но здесь совсем крохотные деревца.

— Они еще малыши, да, Нина Павловна? — спросила Таня. — Когда вырастут, тогда будут взрослые?

— Но, может быть, не здесь они вырастут, — сказала Нина Павловна. — Может быть, осторожно выкопают эти деревца, и поедут они на поезде, полетят на самолёте в далёкие города и там будут расти.

— Да, да, будут! — горячо подтвердил Вадик. — Я знаю, Мичурин делал так, чтобы самые красивые вкусные яблоки росли на всей земле!

— Кто тебе сказал?

— Мама.

— Она хорошо сказала.

Нина Павловна смотрит на своих ребят, на крохотные деревца будущих садов. А поезд идёт всё быстрее, и ребятам уже хочется знать, что будет дальше…

Едут дальше наши путешественники.

Всё ярче светит солнце, всё теплее в вагоне. Раньше были видны чёрные поля, а здесь они уже зеленеют. В Ленинграде в сквере еще только пробивалась первая травка, за Москвой она была чуть больше, а здесь трава густая, высокая. Здесь уже по-летнему оделась земля.

Вдруг промелькнёт дубовый лесок — и опять кругом высокая трава.

Таня с Вадиком сидят у окна и спорят.

Таня говорит, что это лес с такими большими полянами.

А Вадик говорит, что когда поляны во столько раз больше леса, тогда это уже не называется лес.

— Нет, называется лес, — спорит Таня.

— Нет, теперь совсем не видно леса, одна трава. А когда одна трава, тогда, я знаю, — это степь!

— А вот опять лесок. Ага, это не степь!

Вадик не знает, что ответить. Он бежит в другое отделение к Нине Павловне и, даже не замечая, что́ она делает, спрашивает:

— Когда на земле трава, тогда это степь, да?

— Да, — раскрывая большой чемодан, отвечает Нина Павловна.

— А когда и лес и степь, тогда как называется?

— Так и называется: лесостепь.

Вадик бежит обратно и кричит:

— Таня, это называется лесостепь!

— Смотри, Наденька, — спешит сообщить Таня, — вот маленький лес, вот степь, а вместе: ле-со-степь!

— Гляди, Вова, как интересно, — говорит Наденька…

Но Вова срывается с места, бежит к большому чемодану. Он издали увидел, что Нина Павловна и Машенька достают оттуда и раздают ребятам летние платья, летние костюмы и носочки.

Таня, Вадик, даже Наденька торопятся за ним.

Вова заглядывает в чемодан: скоро ли до него очередь дойдёт?

— Пожалуйста, Вова, получай. А это твоё, Наденька. Какое у тебя красивое, пёстрое платье! И молодец же твой папа!

Приятно Наденьке, что Нина Павловна так говорит, но она почему-то смотрит на няню.

А няня Машенька будто ничего не слышит и с деловым видом разбирает вещи в чемодане. Только очень уж строго сдвинула брови.

Наденька показывает на неё и говорит:

— Вот кто с нами покупал. Папа сказал, что он не знает, где всё достать, что Елена Андреевна написала. Машенька нас повела по магазинам. Она папе говорила, что́ мне покупать, и папа покупал.

— Ну и что ж тут такого особенного? — строго спрашивает Машенька.

— Машенька всегда говорит „что особенного“, — пыхтит Таня, натягивая тугой беленький носок. — Она говорит, что мы плохие, и ей надоели. А мы не плохие и не надоели, да?

— Еще как надоели! Ну смотрите, что в вагоне делается!

Да, посмотришь — зарябит в глазах. Везде разбросаны вещи. Над головами ребят мелькают куртки, платья, рубашки. Всем хочется скорей переодеться по-летнему.

Ира так торопится надеть новое голубое платье, что забыла расстегнуть пуговку на старом и никак не может его снять. Не видно Иры. Только слышно, как она кряхтит. Ничего не поделаешь, — приходится опустить руки и начинать всё сначала.

А Вова ещё больше торопится переодеться. Он попадает двумя ногами в одну штанину и кричит:

— Мне тесно! Я вырос!

Но наконец все разобрались в рукавах, штанинах, пуговках, носочках. Одна Наденька осталась в чулках.

— Завтра и ты наденешь носки, — обещает ей Нина Павловна, — а шарфик можно сегодня снять.

Наденька размотала шарфик, повертела тонкой шейкой. Как хорошо без шарфика!

Ну вот и земля оделась по-летнему и ребята — по-летнему.

Скорый поезд проезжает большие города и маленькие посёлки, проносится по железным мостам через широкие реки.

А живут ребята в поезде, как в детском саду. После обеда поспали, поиграли заводными игрушками, пополдничали. И вот Нина Павловна раздаёт всем альбомы и цветные карандаши:

— Пусть каждый нарисует то, что ему больше всего понравилось во время путешествия. И пусть никто не рассказывает, что он нарисует. Так будет интереснее, — правда?

— Интереснее, — признают ребята.

— Я не буду говорить, какой я сад нарисую!

— И я не буду говорить, где милиционер остановил движение, а сам нарисую!

— И я не буду говорить, какие мы видели трактора, а сама нарисую!

— Тсс! — смеётся Нина Павловна.

— Говорят, не будут говорить, а сами говорят, — смеётся Таня. От смеха у неё морщится нос и забавно щурятся зелёные глаза.

За столиками тесновато. Кое-кому приходится положить альбом на полку и рисовать стоя. Это не беда. Настоящие художники тоже стоя рисуют.

Вадик облокотился на полку и задумался. Многое хочется рисовать. Что ж ему выбрать? Но вот он берёт голубой карандаш, говорит: „Больше никаких мне не надо“, — и принимается за дело. Интересно, что он одним голубым карандашом нарисует?

— А мне нужны все цвета, — заявляет Вова. Он так часто меняет карандаши, так быстро черкает ими по бумаге, что, пожалуй, рисунок скоро будет готов.

А Наденька сидит за столиком и смотрит в окно. Она хочет нарисовать то, что сейчас увидит. Вот уже начала и долго рисует. Но не будем подглядывать. Пока можно посмотреть остальные рисунки. Они уже готовы и стопочкой лежат на коленях у Нины Павловны.

Ой-ой-ой, и чего только на рисунках нет!

Вот площадь. На ней три вокзала и много высоких разноцветных домов. В небе красный самолёт с зелёным лётчиком. Посреди площади голубой милиционер. Он выше домов и поднял красную палочку. А машин столько, что не сосчитать. Все они разных цветов и несутся в разные стороны. И много детей идёт по площади. И маленький мотоцикл мчится во всю прыть.

Нина Павловна улыбается:

— Разве так было на площади, Вова?

— Не так! — кричат дети. — Машины стояли, самолёта не было!

— А я хотел, чтоб лётчик уже к нам в городок полетел, — объясняет Вова и, заглядывая в глаза Нине Павловне, спрашивает с тревогой: — Плохо я нарисовал?

— Совсем не плохо. Но ты сам спешишь и на рисунках у тебя всегда все спешат.

А вот рисунок Иры. Она нарисовала лесостепь.

У Шурика по полю идут тракторы.

Но больше всего нарисовано цветущих мичуринских садов. У всех цветы на деревьях голубоватые или желтоватые или розовые. Только Вадик придумал, как нарисовать, чтобы на белой бумаге получились белые цветы.

Он рисовал небо голубым карандашом и оставлял чистое место для веток с цветами. И у него получились красивые белые деревья на фоне голубого неба.

Пока все любовались его рисунком, и Наденька положила свой на колени Нине Павловне.

Как много на её рисунке домов, как тесно они прижались друг к другу!

— Какой же это город? — спрашивает Нина Павловна.

— Отгадайте, — говорит Наденька.

— Давайте поищем Кремль, — предлагает Вадик. — Найдём и сразу догадаемся, что Москва.

— Не найдёте Кремля. Это не Москва, — улыбается Наденька.

— И на Мичуринск не похож, — говорит Нина Павловна. — Какой же это город?

— Вот какой, — показывает Наденька в окно. — Мы к нему подъезжаем.

Хорошо виден из окон поезда красивый, нарядный город. Он всё ближе, ближе…

И уже слышен голос Иры:

— С нашей стороны вокзал!

И тоненький голос Шурика:

— А с нашей товарный поезд. Всё закрытые красные вагоны, а один зелёный с окнами — пассажирский. И за ним ещё прицеплены площадки с разными машинами! Смотрите, мы как раз напротив остановились!

Машенька заглядывает в окно и вдруг кричит:

— Наша звёздочка!

— Да, наша! — говорит Нина Павловна. — Видите, на каждой машине блестит звёздочка — это клеймо нашего завода.

— Где, где? — волнуется Вадик и от окна, откуда виден вокзал, перебегает к окну напротив, откуда видны машины. У него высоко поднимаются коротенькие брови, блестят глаза, и счастливый, счастливее всех на свете, он кричит:

— Моя, моя мама сделала звёздочки на машинах!

— А мой папа как строить машину придумал, — говорит Наденька и… что с ней такое творится? Она прижимается к окну, она зовёт: — Папа! Папа!

— Вот Наденькин папа со ступенек зелёного вагона соскочил, — показывает Нине Павловне Таня. — Вот он в синем костюме идёт, он нас не видит!

Нина Павловна быстро опускает оконное стекло.

— Папа, вот я! Па-па! — зовёт Наденька.

— Он в другую сторону идёт! Он не слышит! — волнуются ребята.

— Скорей беги за ним, Машенька, — просит Нина Павловна. Она и не заметила, что быстрая Машенька уже выскочила из вагона.

Мелькнул за окнами её белый халат, и вот здоровается она с высоким, очень обрадованным папой, и спешат они оба к ребятам. А Нина Павловна ведёт Наденьку навстречу.

Подхватил папа дочку со ступенек вагона, и сидит она у него на руках, как маленькая.

— Куда ты едешь, папа?

— Куда вы везёте наши машины со звёздочкой? — кричат ребята. Они уже тут как тут, полна площадка народу.

— Лучше заходите к нам в вагон, — приглашает Нина Павловна.

— Не могу, сейчас наш поезд отправляется.

— Наш раньше отправят, — уверяют ребята. — Наш скорый поезд, ваш — товарный.

— Наш товарный поезд идёт без задержек по зелёной улице.

— По какой зелёной улице?

— Разве поезда по улицам ходят? Они по железной дороге ходят.

— Верно. Но для нашего поезда на всех станциях открыты семафоры, везде горят зелёные сигналы: пожалуйста, проезжайте! Это и называют железнодорожники зелёной улицей.

— А почему вас раньше всех пропускают?

— Потому что мы везём машины на большую стройку.

Шурик протискивается к самым ступенькам и кричит:

— А что там строят?

— Каналы. Они спасут от засухи поля. И огромную электростанцию. Она зажжёт миллионы лампочек!

Папа торопливо целует Наденьку, ставит её на площадку. Быстро вырывает из блокнота листок, даёт Нине Павловне и просит:

— Пишите мне, пожалуйста, по этому адресу.

— Хорошо, — обещает Нина Павловна.

— Мы напишем, — обещает Наденька, но сама своих слов не слышит, потому что гудит паровоз и трогается товарный поезд.

Папа на ходу вскакивает на подножку и скрывается в зелёном вагоне.

Даже до свидания не сказал, рукой не помахал! И у Наденьки полные слёз глаза.

Но вот папа высунулся из окна и бросил на перрон большой конверт:

— Ловите! Это я вам в дороге сделал. До городка не раскрывать! До свидания! Поправляйся, Надь…

И поезд ушёл.

Машенька подняла конверт:

— Ой, какой лёгкий!

— Что там? Дайте потрогать! — набросились на неё ребята. Но она не дала.

А Вадик не просил потрогать. Он свесился с площадки и долго куда-то смотрел.

— Довольно, Вадик. Упадёшь, — сказала Нина Павловна. — Куда ты всё смотришь?

— Я уже посмотрел. Там открыт семафор и горят, горят зелёные огоньки, и поезд повёз машины с маминой звёздочкой по зелёной улице!

Елена Андреевна ехала с малышами. Вечером она перешла коридорчик, где стенки, как гармошка, и попала во второй вагон.

Она открыла дверь и смотрит, — что такое?

У каждого отделения ребята держат вырезанные из бумаги и раскрашенные зелёным карандашом кружочки. Ира и Таня стоят, подняв руки. Ага, понятно: они семафоры. И это уже не вагон, а зелёная улица.

Вадик и Вова — паровозы. Одному паровозу такой длинный поезд трудно везти. В поезде больше двадцати вагонов.

Шурик, конечно, машинист и находится между двумя паровозами, чтобы обоими можно было управлять.

„Паровозы“ гудят. „Вагоны“ крепко вцепились друг в друга и выстукивают ногами „тык-тэк-так, тык-тэк-так“, как колёса по рельсам.

Елена Андреевна смотрит и спрашивает:

— Интересно, — что этот поезд везёт?

— Машины, — отвечает „семафор“ с длинной косой.

— Откуда?

— Из Ленинграда.

— Куда?

— На стройку.

— Что ж там строится?

— Такая станция, чтоб зажглись миллионы лампочек! И каналы!

— Эй, семафор, — гудит рыженький паровоз с коротенькими бровями, — ты не там стоишь! Там уже другой город, а мы еще к Мичуринску подъезжаем!

Перебегает „семафор“ в Мичуринск. Там зелёные кружочки сигналят: „Путь свободен. Не останавливайся, поезд. Скорее дальше поезжай!“

Мчится „поезд“ без остановок по зелёной улице…

Но вот затарахтел звонок. Елена Андреевна отворяет дверь, и несёт Машенька навстречу поезду полный поднос чашек. Что тут делать?

— Стоп. Остановка! — говорит Елена Андреевна.

— Мы еще до станции не доехали, — гудят „паровозы“.

— Это тоже станция; разве не видите?

— А как станция называется?

— Ужин. А за нею большая станция — Спать!

Жалобно загудели и дали задний ход „паровозы“. Запыхтели и покатились назад „вагоны“. Начали всхлипывать „семафоры“. И не любят же они таких станций!

Перед сном ребята рассказали Елене Андреевне о том, как они увидели машины со звёздочкой, которые сделали в Ленинграде на их заводе, а повезли у-ух, как далеко — на стройку. Да еще по зелёной улице! Как Наденька увидела своего папу, как он бросил им конверт и сказал, чтоб до городка не раскрывали. А Машенька даже не дала его посмотреть и спрятала. Но они ведь не будут его раскрывать, они только потрогают и узнают, что там.

— Ничего они не узнают, Елена Андреевна, только перемнут. Я трогала, щупала, на свет смотрела, а не могу догадаться, что там. Даже Нина Павловна и та не может.

— А мы догадаемся, — закричали ребята. — Вы нам только дайте!

Наденьке очень хотелось хоть один раз дотронуться до папиного конверта. Она смотрела на Елену Андреевну и ждала: позволит она или не позволит.

— Мы сделаем вот как. Машенька даст в руки конверт одному из вас. Но условимся: остальные хватать не будут, — сказала Елена Андреевна. — Но кому же из вас дать?

Все закричали:

— Мне!!

Таня тоже закричала, потом передумала:

— Нет, Наденьке. Раз её папа делал, — она скорей всех догадается!

Так и сделали.

Машенька достала из чемодана конверт — когда она только успела его туда положить! — и дала Наденьке.

Ребята боялись, что их руки не вытерпят и всё-таки его цапнут, поэтому они спрятали их за спину.

Вова тоже спрятал. Но он умудрился как-то по-лягушечьи прыгнуть и приложиться подбородком к конверту.

— Я думала, что ты честный, Вова, — сказала Елена Андреевна.

— Я честный, — пробормотал Вова и сел.

Наденька стала разглядывать конверт. На нём марки и написан адрес. Наверно, папа хотел послать его по почте. Поводила по конверту пальцем с одной стороны, с другой, покачала его на ладони…

— Ну что там? Бумага? — спросил Шурик.

— Нет, там что-то скользкое.

— А оно гнётся? — опять спросил Шурик.

— Гнётся. И само обратно разгибается.

— Скорей догадывайся, что там! — требовали ребята.

Наденька не могла догадаться.

Тогда конверт взяла Елена Андреевна, тоже потрогала, покачала на руке, потом согнула, и он сам разогнулся.

— Что же там такое? И я не могу догадаться… Ну, потерпим. Приедем в городок, устроимся и раскроем.

Наденька вздохнула. Ой, ещё сколько ждать!

Чудаки ребята. Не хотели ложиться спать, а спят так крепко, что не слышат, как грохочет поезд по железным мостам, как на станциях бьёт колокол и перекликаются паровозы.

Уже кончилась ночь, светлеет небо и над широкой степью всходит солнце.

Чем выше оно поднимается, тем ярче и веселее становится земля и теплее дует ветерок в окно вагона.

В щели между занавесками уже протягиваются лучи. Они делят вагон солнечными перегородками.

Вадик открывает глаза и видит, что на краешке его полки сидит Нина Павловна, облокотилась на столик и пишет письмо.

На столике лежит целая кипа синих конвертов и бумаги.

Вадик догадался, кому Нина Павловна пишет столько писем, и спрашивает:

— А моей маме написали?

— Сейчас напишу. Хочешь, давай вместе. Ты мне будешь диктовать.

— Хочу! Скорей напишите:

„Мамочка, мы видели, — поезд повёз твои звёздочки на стройку!

Твои звёздочки выпуклые и блестят. Их везут быстрее всех по зелёной улице. А в Мичуринске, знаешь, какие красивые белые сады? Я их нарисовал и все леса нарисовал.

Я тебя люблю, твой Вадик“.

Нина Павловна так и написала.

Наденька тоже проснулась. Она повернула голову — лежат на подушке её красные носочки.

— Хочешь написать папе, Наденька?

Наденька хочет. Она уже умеет писать печатными буквами много слов.

Нина Павловна даёт ей бумагу и карандаш. Наденька становится на колени и принимается за письмо.

Сначала она говорит:

— Дорогой папа!

Но „дорогой“ очень трудное слово, и она пишет: „па-па“.

Говорит: „Сейчас я надену носочки“.

А пишет: „носок-чики“.

Говорит: „У нас вагон, полный солнца“. А пишет: „сон-це“. Говорит: „Я потрогала твой конверт. Целую. Надя“. А пишет: „На-дя“.

И письмо у неё получается такое:

„Па-па. Носок-чики. Сон-це. На-дя“.

Что ж, и так не скучное письмо, а Нина Павловна допишет, — тогда всё будет понятно. Вот она уже и дописывает.

А Наденька поднимает уголок занавески и говорит всему, что видит:

— Доброе утро!

Если бы только машинист знал, как хочется путешественникам скорей приехать к морю, как хочется, чтобы паровоз громко гудел и мчался мимо всех станций, чтобы больше нигде не останавливался поезд до самого нового городка!

А паровоз, как нарочно, замедляет ход, потому что виден большой город и большая станция.

А что за город, что за станция, Наденька сама прочитала на стене вокзала. Там печатными буквами написано:

Вот Елена Андреевна и Нина Павловна идут к вокзалу. Сколько у них писем! В один почтовый ящик они не поместятся. Что же тогда делать? Наверно, придётся искать другой.

— Наденька, смотри, — показывает Таня в окно напротив, — столовая на улице!

Да, прямо на платформе стоят столы и стулья. За столы садятся пассажиры и обедают.

А рядом киоск. Там в пузатых бутылках красная, зелёная, жёлтая вода. Наверно, сладкая, вкусная и шипит.

Вот бежит гражданин с огромной копчёной рыбиной…

— Цветы, покупайте цветы! — предлагают пассажирам девушки.

А как здесь жарко припекает солнце и как здесь шумно! Все говорят громче, чем в Ленинграде, смеются и то громче.

Дети смотрят на весёлую, шумную платформу, а Шурик — в то окно, откуда виден вокзал. Но и вокзал его не интересует. Он смотрит, как вдоль вагона, от колеса к колесу переходит железнодорожный мастер в кепке и в замасленной спецовке. В одной руке у него длинный ящик с инструментами, гайками, винтами. В другой — молоток.

Слышны гулкие удары по колёсам: „бум-бум“, „бум-бум!“

— Для чего вы по нашим колёсам молотком стучите? — спрашивает Шурик мастера.

Мастер поднимает голову и отвечает:

— Чтоб узнать, нет ли где трещинки.

— А как вы узнаёте?

— По звуку. Если крепкое колесо, — гулкий звук. Если колесо с трещинкой, — и звук с хрипотцой.

И опять раздаются гулкие удары: „бум-бум, бум-бум!“

Шурик с беспокойством прислушивается.

— Ну что, все у нас крепкие колёса?

— Все крепкие, — отвечает мастер.

— Вот хорошо! А то нам надо очень быстро ехать.

Но мастер не слышит Шурика. Он уже стучит по колёсам соседнего вагона.

Во время обеда Шурик ведёт себя очень странно. Он стучит ложкой по своей тарелке и чашке, по тарелкам и чашкам ребят. Он двадцать раз спрашивает у Машеньки:

— У нас есть чашки, чтобы они были с трещинкой?

Машеньке некогда:

— Дали тебе чашку, чем она плохая? С какой тебе трещинкой надо?

Но Шурик, наконец, находит трещинку на чашке у Вовы. Он стучит по ней ложкой, улыбается и говорит ребятам:

— Слышите, когда чашка с трещинкой, — и звук вот какой. Он называется „с хрипотцой“. А когда чашка вся целая, — и звук вот какой гулкий: „бум-бум!“ Так все мастера стучат и узнают крепкие колёса в поезде или нет.

— Дай теперь я, — просит Таня.

— И я! — просят все сразу.

Когда Нина Павловна подходит к столику, чашка лежит расколотая на две половины.

— Кто это сделал? Ты Вова?

— Не Вова! — кричат ребята.

— А кто же?

— Один — никто, — говорит Таня.

— Как один никто? Что ж, вы все вместе чашку разбили?

— Мы её не разбивали, мы только хотели узнать, какой бывает звук „с хрипотцой“.

Пока ребята рассказывали, как было дело, мастера успели проверить, в порядке ли вагоны. Потом два раза пробил колокол. В ответ ему засвистел паровоз, скорый поезд отошёл от станции Ростов и проехал по мосту через широкую-широкую реку.

Ребятам хотелось знать, как река называется.

— А как бьёт колокол? — спросила Нина Павловна.

— Дон!.. Дон!.. — Кто же не знает? Малыши и те знают.

— Вот и река называется Дон. Запомните?

Ещё бы! Такую большую реку с таким маленьким звонким названием да не запомнить!

Уже недолго осталось ехать. И, чтобы незаметнее прошло время, дети стали разглядывать книжки с картинками.

Шурик свою полистал, полистал и сказал:

— Я посмотрю, может быть, уже виден наш городок и тёплое море.

Он подошёл к окну.

Кругом была степь. То тут, то там зеленели поля. Городка он не увидел. Зато увидел посреди степи прекрасный белый мост.

„Зачем его тут построили? — удивился Шурик. — Реки под ним нет, даже ручья нет. Только выкопано много земли и получилась выемка, да еще какая длинная… через всю степь проходит!“

Наденька тоже отложила книжку и посмотрела в другое окно. Ничего прекрасного она не увидела. Наоборот, она увидела, как ветер поднял тучи пыли и закружил по степи, по полям…

В вагоне закрыли все окна. Но песок застучал по ним, заскрежетал. Он пробивался в щели, и у ребят на зубах противно захрустели песчинки. Все стали морщиться, жаловаться Нине Павловне.

А она прижалась к окну рядом с Шуриком и не оборачивалась.

Вдруг она закричала:

— Сюда! Ну скорей же смотрите!

И дети увидели, как посреди степи, по широкой сухой выемке побежала вода.

Она бежала издалека. Откуда — и не было видно. Бежала так быстро, так весело, что даже пенилась.

Вода подбежала под прекрасный белый мост и пустилась в путь дальше и дальше…

— Как же это? Только что не было, а теперь река? — удивлялись ребята.

— Разве так бывает, чтобы сперва мост был, потом река? — спрашивал Шурик. — Теперь сразу можно по мосту на ту сторону ходить, да, Нина Павловна?

Нина Павловна всё смотрела, как по пыльной, жаркой степи бежит вода. Потом повернулась к ребятам и взволнованно сказала:

— Знайте, что мы видели, как родился канал. Теперь всегда, может быть тысячу лет, здесь будет вода. И все это будут видеть. Но как её в первый раз пустили в канал, как она в первый раз побежала под мост, можно было увидеть только сейчас, вот в эту минуту. И повезло же нам!

В вагоне суета.

Няни выносят вещи на площадку. Шурик в последний раз звонит в свой звонок, потом хочет его спрятать в сетку под мячик, но передумывает. Пусть остаётся. В вагоне же всё время будут ездить люди, может быть даже строители мостов и каналов. Пусть они тоже звонят в звонок. Но если так, и Шурик может позвонить в последний раз… и ещё в последний… и ещё в самый-самый последний…

— Да мы из-за тебя оглохнем! Ты понимаешь, что делаешь? — кричит Машенька. — Вот ребята на что-то интересное смотрят. Иди к ним.

Шурик подходит к ребятам. На что они так смотрят? Даже рты раскрыли…

И он видит горы, высокие, как в сказках бывают. Те, что ближе, — зелёные. На них лес растёт. А за ними серые каменные макушки других. Они ещё выше.

Таня показывает на одну и удивляется:

— Почему на горе белый воротник?

— Это, знаете что, — всматривается Наденька, — это облако!

— Макушка горы облако проткнула! — кричит Вова.

Горы то отдаляются, то подступают к самой, железной дороге.

— А где же тут наш городок? — спрашивает Шурик.

— „За морями, за долами, за высокими горами“, — отвечает Наденька.

Она запрокинула голову, смотрит на небо над горой и радуется оттого, что оно ещё синее, чем она думала. И на солнце ей хочется посмотреть, да только поднимет к нему глаза, — они сами закрываются.

А Вадик никак не может расстаться со своими карандашами. Всё — и небо, и горы — такое красивое, что он до последней минуты рисует их на какой-то, попавшейся под руку, бумажке, потому что альбомы уже давно запакованы.

И вдруг… что это? Ничего ему не видно, и никому ничего не видно. Кругом темнота. Как будто в один миг наступила ночь и погас свет. И как машинисту не страшно мчаться на паровозе в такой темноте!?

Вадик даже не видит Нины Павловны, которая стоит рядом и говорит:

— Не пугайтесь. Это в горе́ пробит туннель, и мы в туннеле едем.

Но вот он кончился. После темноты яркий солнечный свет так и ударил в глаза.

Шурик моргает и удивляется:

— Как же это? Мы ехали, а над нами была вся гора?

— Ловко мы под ней проскочили, что она нас не раздавила! — кричит Вова. — А другой поезд может, ух, как раздавить!..

— Не раздавит, — смеётся Нина Павловна. — Уж об этом-то строители туннеля позаботились.

— А как они позаботились, что он такую гору выдерживает? — допытывается Шурик.

— Это ты узнаешь, когда подрастёшь.

„И почему для всего надо подрастать и подрастать?“ — с обидой думает Шурик. Он долго бы ещё думал, и, может быть, стало бы ему ещё обиднее…

Но громко загудел паровоз, и Таня закричала:

— Машинист даёт сигнал: „Подъезжаю! Открывайте семафор!“

— Подъ-ез-жаем, — запели ребята, — к городочку подъ-ез-жаем! — и стали друг за другом в полной готовности и полном порядке.

Вадик быстро сунул в карман карандаши.

Шурик заглянул в окно. Сейчас-то он увидит городок и море…

Нет, моря не видно. Виден всего один домик, маленький, невзрачный, почти что на курьих ножках. А за ним что-то пёстрое, похожее на теремок. Вот и всё.

Шурик, чуть не плача, говорит Наденьке:

— Ведь Алексей Васильевич хороший городок показывал, а вот какой построили, смотри!

— Ничего, мы как-нибудь поместимся, — утешает его Наденька.

— Ой, что ты! Как мы поместимся? Мы не поместимся, — глядя в окно, кричит Ира. — Ехали, ехали и не поместимся.

А вагоны катятся всё медленнее и медленнее.

Проводница достаёт из футляра жёлтый флажок и выходит на площадку. Там уже стоит начальник поезда.

— Приехали! — кричат ребята и рвутся к ступенькам.

— Нет. Видите, проплыл телеграфный столб, — значит, едем, — говорит начальник.

Но вот толчок, вот качнуло вагон.

— Остановка! Приехали!

— Да, приехали. Можно выходить.

Ночь. Ребята спят. Стёкла на террасе подняты. Ветер чуть шевелит простыни. Будто и он устал и тоже засыпает.

По террасе ходит ночная няня Маша и думает: как ей легко в эту ночь работать. Ну и спят же дети! Как легли — так и лежат. Никто не ворочается, не сползает, не раскрывается. Только Вадик попросил пить. Попил и не хочет ложиться, сидит. Ох, и упрямый!

Он сидит и смотрит, какое тут чёрное небо. И на всём небе звёзды, звёзды… Есть голубоватые, есть белые, есть жёлтые. И луна какая яркая! А на земле темно. Только макушки деревьев серебристые. Плохо, что у Нины Павловны нет таких серебристых карандашей.

Вадик смотрит на макушки деревьев и видит между ними длинную блестящую полосу. Она бежит куда-то далеко, далеко. Вадик думает, что это ему снится. Он быстро закрывает глаза, быстро ложится, чтобы досмотреть такой красивый сон, и засыпает.

А это смотрит в море луна, и от неё по тёмным волнам бежит лунная дорожка. Но ребята попали на ту сторону террасы, откуда видно море, уже сонными и моря еще не видели.

Маша ходит по террасе. Все спят на спине или на боку, а Наденька, как всегда, свернувшись калачиком.

Маша повернёт её на спину, но она, не просыпаясь, опять ложится по-своему, опять коленками почти что достаёт до подбородка.

„Что с ней будешь делать?“ — думает Маша и отходит от неё.

В это время с соседней дачи, где разместились малыши, приходит Елена Андреевна.

— Как нехорошо спит Наденька! — говорит она и укладывает её удобнее.

Но через минуту Наденька опять спит по-своему, опять калачиком. Елена Андреевна снова её поворачивает, обнимает её за плечи и долго так держит, очень долго.

Наденька начинает дышать глубоко, ровно. И, когда Елена Андреевна отпускает её, больше калачиком не сворачивается.

— Ну вот, и самой понравилось, — говорит Елена Андреевна Маше. — Так она у нас скорей поздоровеет. И, знаешь что, утром её не буди. Пусть спит до тех пор, пока сама не проснётся.

— И на зарядку не будить?

— И на зарядку.

— А к завтраку как же?

— Не проснётся, — даже к завтраку не буди.

Наденька проснулась, потянулась. Посмотрела на соседние дачи, на небо, на деревья. А что это за высокими деревьями? Тоже на небо похоже, только зеленее, и по нему бегут, поднимаются, опускаются прозрачные бугорки… Да это же волны, это тёплое море!

Наденька показывает на него:

— Смотрите!

Почему никто не отвечает?

Она оглядывается. Кровати пустые. Никого нет. Маша моет пол.

Наденька босиком бежит к ней:

— Где все? Почему все встали, а я не встала?

— Да вон они, на площадке зарядку делают. А тебе полезно подольше поспать.

— Нет, я хочу, как все! — и Наденька в белых трусиках, нечёсаная, босая, что есть духу бежит на спортивную площадку, становится с краю, за Ирой, и старательно делает упражнения, которые показывает Нина Павловна.

Раз! — руки вверх, два! — руки вниз.

Раз! — нагнулись, два! — разогнулись.

Раз! — прыжок, два! — прыжок, прыг-скок, прыг-скок!

Положим, это у других получается прыг-скок, а у неё ноги от земли едва отрываются.

Рядом с Ниной Павловной стоят Алексей Васильевич и какой-то старичок. Такого смешного старичка ребята никогда и не видели. Он в широком белом халате, в громадной белой шляпе, и поля у неё свешиваются вниз. Ну гриб и гриб! Глаза у него узкие, смешливые и бородка узкая, козлиная.

Когда кончили зарядку, он сказал:

— Гм, вот вы какие. Тэкс-тэкс-тэкс. Ну, давайте знакомиться. Звать меня прошу Тис Тисович. Можно, конечно, и Феоктист Феоктистович, да это длинно и скучно, правда?

— Правда, Тис Тисович лучше! А меня зовут Вова.

— А меня Ира!

— Меня Толя!

— Меня Коля!

— Меня Вадик!

— Меня Таня! — и все сообщили свои имена. Наденька подумала и тоже негромко сообщила:

— Меня зовут Надя, Наденька и ещё Надежда. Но На-деж-да тоже очень длинно.

— Есть надо больше, Надя-Надежда! — сказал Тис Тисович. — Съедать, что дают, и просить ещё, съедать и просить ещё! Понятно? — А пальцами он похлопал её по спине, по плечам, по шее, как будто поиграл на рояле. — Ну-с, вам пора купаться. Алексей Васильевич, дружочек, пошли!

— Пошли! — обрадовались ребята. Но почему Алексей Васильевич ведёт в другую сторону? Он ведёт к какому-то диковинному зелёному зданию с выпуклой крышей. Оно такой формы, что издали похоже на огромный огурец.

— Мы не туда идём, не там море! — закричал Вадик.

— А у нас и там море, — сказал Алексей Васильевич. — Там наше маленькое море. — И видно было, что оно ему самому очень нравится.

Все вошли за ним в большой зал.

Что такое? Посреди зала вода, вокруг неё золотистый песок, прямо, как настоящие берега…

Ребята, не долго думая, запрыгали по песку и забарахтались в нём. Ой, какой он тёплый!

— Видите, — сказал Алексей Васильевич. — В море сегодня ветрено и нельзя купаться, а здесь — пожалуйста. Сюда по широкой трубе всё время бежит морская вода, а по другой трубе она вытекает обратно в море. Наши инженеры устроили так, что она быстро нагревается электричеством. И песок нагревается. Когда хорошо греет солнце, здесь можно и загорать. Надо только сделать вот что…

Алексей Васильевич подошёл к стене. Она была из блестящих жёлтых плиток, и в ней две ручки: красная и синяя. Алексей Васильевич повернул красную — выпуклая крыша собралась двумя гармошками и раскрылась. Теперь над головой было небо.

Ребята смотрели на всё это, как на чудо.

— А кто это нам сделал? — спросил Шурик.

— Много заводов строило для ребят городок, — ответил Алексей Васильевич. — Крышу делали в Москве, жёлтые плитки привезли из Ростова, электрические приборы — из Ленинграда.

— И мы из Ленинграда! — закричали ребята.

— Ну-с, ленинградцы, раздевайтесь, кувыркайтесь в песке не стесняясь, — сказал Тис Тисович. — Вот так. Вот молодцы! А что это Надя-Надежда у нас так тихонечко лежит? А нуте-ка, засыпьте её песком так, чтобы я только лицо видел.

Ну и старались ребята! Все сыпали песок на Наденьку и каждую секунду спрашивали:

— Хорошо?

— Плохо! — кричал Тис Тисович. — Я еще колено вижу, палец на ноге вижу!

Наденька жмурилась, чтобы не попал в глаза песок, и всё-таки сквозь ресницы поглядывала на Тис Тисовича. И почему-то ей было весело, что он так кричит, и удивительно было хорошо в тёплом, сыпучем песочном домике.

— А теперь можно купаться, — разрешил Тис Тисович.

И что тут началось! Заплескалась вода, заходило ходуном маленькое море. Брызги полетели к самому синему небу.

Вова вопил от восторга, вытягивался и хлопался на воду животом. Он каждый раз набирал в рот воды, но тут же выплёвывал, потому что морская вода солёная и горьковатая. Таня подпрыгивала — и скорее на корточки, снова подпрыгивала — и снова на корточки, как будто танцевала вприсядку. Вадик держался руками за дно и что есть силы шлёпал ногами.

И Наденька зашевелилась. Рассыпался её песочный домик. Стала она одной ногой в воду. Ничего, вода не холодная, не горячая, — как раз. Стала другой ногой и пошла.

Вдруг Вова схватил её за руку и закричал:

— Пистолетик! Пистолетик плывёт!

Что-то чёрненькое быстро пронеслось в воде мимо Наденьки.

— Ловите его! — скомандовал Тис Тисович.

Наденька протянула руку, но не успела поймать.

Вова засуетился — тоже упустил.

Ира заахала, заохала, и пока поворачивалась, — он уже был в другом конце маленького моря.

Вадик засмотрелся, как быстро, красиво пистолетик плывёт, и тоже опоздал.

А Шурик и Таня подкрадывались к нему с двух сторон.

Таня сложила руки чашечкой, нацелилась и… поймала.

— Он выскальзывает! Ой!

Алексей Васильевич достал коробку от папирос:

— Скорей его сюда!

Все побежали на песок, окружили Алексея Васильевича. Он придерживал пальцем в коробке маленького, быстрого морского жителя, чёрного, плоского, в рисунках. Как будто их вырезал на его коже самый удивительный мастер. Головка у него была очень похожа на лошадиную, и назывался он: морской конёк.

Ребята принесли его в коробке на свою дачу и пустили в банку с водой.

— Вот так улов! — удивилась Елена Андреевна.

— Это мы в маленьком море! В большом мы еще не такого поймаем! — расхвастался Вова.

— Тис Тисович и туда пойдёт с нами? — спросила Елену Андреевну Наденька.

— Он очень занят, но мы его попросим. Когда в первый раз будем купаться в настоящем море, — он, наверно, придёт.

— Кто он?

— Он здесь самый главный. Он начальник нового городка.

Днём ребята помогали Нине Павловне распаковывать и раскладывать по шкапчикам вещи. А под вечер, когда собрались на прогулку, пришёл Алексей Васильевич и сказал, что тоже хочет с ними погулять.

Ребята зашумели, обрадовались и недаром.

С Алексеем Васильевичем они увидели то, чего раньше не заметили. Оказывается, рядом с их дачей был отгороженный кустами уголок строителя. Там были разные дощечки, кубики и черепичные плитки.

Шурик всё потрогал, всё осмотрел. Какой городок можно из них построить!

— А где городок, который вы на столе показывали, — спросил он Алексея Васильевича, — в Москве?

— Нет, здесь. В кабинете Тиса Тисовича.

— Покажите нам!

— Какие хитрые! — засмеялась Нина Павловна. — Нет, сначала мы сообразим сами, как построить городок. А когда построим, посмотрим тот городок и сравним. Так будет интереснее, — правда, Алексей Васильевич?

— Да, по-моему, интереснее самим соображать.

После Алексея Васильевича и ребята сказали:

— Интереснее самим соображать!

Но посмотреть им, конечно, хотелось.

Пошли дальше: мимо высокого куста, такого прозрачного, будто он сплетён из тоненьких зелёных паутинок. И название у него красивое: тамариск.

Зашли в уголок садовника, где были лейки, лопаты, грабли и большие тачки — возить овощи.

Подошли к пёстрому зонту, под которым может поместиться весь детский сад. На площадке, вокруг зонта, росли очень душистые деревья.

Вадик подбежал к одному. Нет, так только нижние ветки видны. Он отбежал подальше и увидел всё дерево до верхушки. Оно было куда выше соседней дачи, и развесистое, и на нём белые цветы.

— Это акация, — сказала Нина Павловна, наклонила ветку с цветами, сама понюхала и ребятам дала понюхать.

Ну и крепкий был запах! Вова даже чихнул.

А Вадик уже бежал к другому дереву. Оно было поменьше, но с такими широкими листьями, что, пожалуй, не поместятся в чемодан. А между листьями поднимались целые башни из розоватых цветков.

— И трудное же у этого дерева название! — сказал Алексей Васильевич. — Сам еле запомнил.

— А какое? — спросила Таня.

— Оно называется „ка“, оно называется „таль“, оно называется „па“. А как всё вместе?

Таня не знала, как всё вместе. А Наденька сказала:

— Ка-таль-па.

— И правильно! — весело подтвердил Алексей Васильевич.

Вадик ничего этого не слышал. Совсем близко, у песчаного холма, он увидел такие кусты, что от удивления закричал на весь городок:

— Серебряные! Цветы золотые!

Ребята бросились к Вадику:

— Где серебряные? Где золотые? Ой, вот!..

— Может быть, они звенят? — таинственно зашептал Вадик и дёрнул за листок.

Он не зазвенел, а оторвался.

Вова дёрнул за ветку. Никакого звона не услышал, только укололся.

Уж такие эти кусты диких маслин: листья серебристые, золотистые цветы, а между ними зачем-то колючки.

Холм, у которого росли кусты, был невысокий. Нине Павловне и Алексею Васильевичу было видно, что́ за ним, а от ребят он всё загораживал.

— Ну, теперь за мной! — скомандовал Алексей Васильевич и взбежал на холм.

Ребята за ним. И вдруг они остановились со всего разбега.

Перед ними было море. Бескрайнее, тёплое южное море.

У берега оно было яркое, зелёное; вдали — тёмное, синее. И там, где оно сливалось с небом, тянулся дымок парохода. Прозрачные волны накатывались и накатывались на залитый солнцем берег… А песок на берегу был такой чистый, как будто по нему никто никогда не ходил.

Ребята стояли не шевелясь и слушали, как шумят волны.

Одна катится к берегу и рокочет; другая её догоняет и сердится, ворчит; третья поднимется повыше, заискрится и весело плеснёт; а четвёртая зашипит и запенится белой пеной. Каждая шумит по-своему.

Оттого так долго молча стояли ребята, смотрели и слушали.

Вдруг Вадик сорвался с места и побежал к морю. За ним, подбрасывая ногами песок, помчались Вова и Таня. Они так разбежались, что уж непременно выкупались бы в платье, если бы Нина Павловна не перегнала их и не загородила им дорогу.

Вадик спрашивал Вову и Таню:

— Вы думали, что море такое большое, нигде, нигде конца не видно?

— Я не думала, — отвечала Таня. А Вова раскрыл рот и молчал.

— Я тоже не думал! — кричал Вадик. — А что волны такие зелёные, ты думала?

— Не думала. Ой, смотри, на одной волне белый гребешок!

Вадик вгляделся:

— Это не гребешок. Это чайки на волне качаются. Вот одна поднялась, полетела!

— А я ракушки нашла! — закричала Ира. — У меня скоро полный карман будет.

И другие ребята ракушки нашли, потому что много их было на берегу — тысячи тысяч или даже ещё больше.

Шурик не отходил от Алексея Васильевича. Алексей Васильевич сел на песок, и он сел рядом. К ним подошла Наденька, за нею и все дети.

Они сидели на тёплом песке, смотрели на море и разговаривали.

— Вы всё время будете с нами? — спросил Шурик Алексея Васильевича.

— Нет, — ответил Алексей Васильевич, — завтра утром уеду. Я много думал о том, как лучше построить для ребят городок, и хотел дождаться вас, чтобы узнать, понравился он вам или нет.

— Понравился! — закричали ребята. — Он лучше всех городов!

— А что вам больше всего понравилось?

— Зелёный коридор, и дачи, и маленькое море, — сказала Таня.

— И как там раздвигается крыша, — добавил Шурик.

— А мне вот это море! — сказал Вадик.

— А мне больше всего Колобок, — сказала Ира.

— А мне всё вместе, — сказала Наденька.

Шурик не отрываясь смотрел на широкое, загорелое лицо Алексея Васильевича с выгоревшими добела бровями:

— А почему вы сделали тут так хорошо и… уезжаете?

— Для того, чтобы везде было хорошо, — ещё много надо построить новых городков. Надо же постараться скорей их построить, — ответил Алексей Васильевич и повернул Шурика за плечи: — Смотри, к морю спускается солнце. Всё ближе, ближе…

— Какое оно стало красное! — удивился Вадик, — а волны стали тёмные. Одна волна уже до солнца достала!

Все подошли к самому берегу, все смотрели, как погружается в море солнце.

И Тис Тисович в это время смотрел на солнце. Он шёл по берегу и обдумывал, семена каких цветов ещё нужно достать для городка и какие овощи ещё нужно посадить.

Увидев ребят, он остановился и подошёл к ним поближе.

Он услышал, как, глубоко вздохнув, Вадик спросил Нину Павловну:

— Вам красиво?

— Красиво, — ответила Нина Павловна.

— И мне красиво, — сказал Вадик. А брови у него были удивлённо подняты и широко раскрытые синие глаза стали очень гордыми, упрямыми и блестели.

Тис Тисович задумался. И у него глаза стали больше, и разгладились вокруг них морщинки. Он посмотрел на городок, который поднимался вверх по песчаному склону, и вдруг громко сказал:

— Всем, кто строит города, — ур-ра!

Ребята обернулись, увидели его, обрадовались, подхватили „ура“, и понеслось оно над вечерним морем.

— И кто делает, чтоб было так хорошо, — сказала Наденька и смутилась.

— И кто делает, чтоб было красиво! — закричал Вадик.

— И Алексею Васильевичу, — добавил Шурик.

— И ребятам, которые вырастут хорошими, здоровыми, тоже „ура“! — крикнул Алексей Васильевич.

А рано утром, когда ребята еще спали, он уехал.

Всем было жалко, что Алексей Васильевич уехал. Особенно Шурику. Он весь день его вспоминал. И когда купались в маленьком море, и когда Машенька нажимала кнопку, чтобы поднялись стёкла на террасе, и вечером, когда легли спать.

Шурик лежал и смотрел в темноту, туда, где шумело море. Оно было совсем чёрным.

А может быть, по морю сейчас проплывёт пароход и загудит. А капитан будет стоять на капитанском мостике, и к нему туда поднимется Алексей Васильевич. Тогда капитан сразу даст команду своим матросам: „Бросайте якорь! Разве вы не видите, что здесь новый городок? К этому городку все корабли и пароходы должны причаливать!“

Но, вместо команды этого замечательного капитана, Шурик услышал, как Маша спросила:

— Очень удобно тебе, Шурик, лежать?

— Удобно, очень удобно, — отмахнулся от неё Шурик.

— Уж куда удобней! Ноги на кровати, живот в воздухе, голова на подоконнике. Скорей ложись, как следует!

— Сейчас, только немножко посмотрю…

Шурик увидел, что в тёмном море замелькал зелёный огонёк. А вот их уже два… три… четыре… Они приблизились друг к другу, и в этот момент кто-то в море сказал:

— Гирь-гирь!

— Что это „гирь-гирь“, Маша? Кто там так говорит?

— Гирь-гирь? — переспросила Маша, — никогда не слыхала. Это тебе приснилось.

— Не приснилось, нет! — уверял Шурик. — В море сказали: „гирь-гирь“! — Он обхватил руками колонну и встал на подоконник. Может быть, теперь он увидит, кто так странно в море говорит.

Но он видел только, как поблёскивают чёрные волны и как среди них мелькают огоньки.

А Вадик спал рядом и ничего не знал.

— Вадик, Вадик, смотри, — растормошил его Шурик. — Там в море, где зелёные огоньки, кто-то говорит „гирь-гирь“!

— Это… морской змей, — сквозь сон забормотал Вадик. — У него глаза зелёные… И горят. Он рыбам так говорит… Он хочет их съесть…

И Вадик опять заснул.

А к Шурику подошла Маша и так на него посмотрела, что ему тоже пришлось лечь как следует. И как только лёг, — он заснул.

Утром Шурик всем надоел. Всем рассказывал, какой он слышал голос с моря. У всех спрашивал, что такое „гирь-гирь“.

Ребята стали было дразнить Шурика „Гирь-гирем“, но его дразнить было неинтересно.

Вот подразни Вадика, — он разозлится, голову поднимет и целый день с дразнильщиками разговаривать не будет.

Подразни Таню, — она засмеётся, но всё-таки как следует отхлестает дразнильщика своей длинной косой.

Иру подразни, — заревёт.

Вову, — полезет в драку.

А Шурик что? Да он и не заметит. Будет себе делать, что делал, и думать, что думал.

А если не заметит, — тогда зачем же дразнить?

И Шурика не дразнили. Он всё думал, — что такое „гирь-гирь“? Кто так говорит в море?

Спрашивал у Нины Павловны, — не знает.

У Машеньки, — не знает.

Елена Андреевна и та не знала.

И долго, очень долго Шурик не мог ничего выяснить. Но он твёрдо знал, что ему не приснилось, что в море был слышен чей-то голос и были сказаны такие странные слова: „гирь-гирь“!

После завтрака Нина Павловна принесла конверт.

Его сразу узнали. Это был тот самый конверт, что бросил из окна папа Наденьки.

Нина Павловна подняла его к глазам и посмотрела на свет.

— Ну раскрывайте! Распечатывайте! — торопили ребята. — Покажите, что там!

— Сейчас раскроем.

Нина Павловна своей заколкой осторожно прорвала его от уголка до уголка. Вытряхнула из него что-то скользкое, серебристое, сложенное, как носовой платок, в несколько раз и крест-накрест перевязанное тонкой тесьмой.

Ребята не могли понять, что это такое.

Нина Павловна тоже не могла понять и стала развязывать тесьму.

Как только тесьма была снята, этот странный платок начал сам разворачиваться. В одну сторону отогнулось что-то широкое с вырезом посредине, а снизу кругловатое. Потом такое же — в другую сторону.

Нет, и теперь не понятно, что это.

— Но погодите, погодите, а что это отогнулось вверх?

— Это голова с клювом! — закричал Вадик. — А вниз разворачивается хвост… ну да, хвост!

На столе перед ребятами лежала невиданная птица. На её хвост была намотана тончайшая ниточка, и под неё засунута записка.

Нина Павловна прочитала её вслух. Там было написано:

„Смотайте нить на катушку и пустите птицу в небо“.

За этим дело не стало. Достали катушку, Шурик крепко привязал и намотал на неё нить. Потом все вышли на игральную площадку.

— Дайте я буду держать катушку, — попросил Вова.

— Мне тоже хочется, — сказала Наденька.

— Нет, я, — умолял Шурик, — я буду её ровно поворачивать, нитка будет ровненько разматываться!

— Нет, я хочу! — требовал Вадик.

— Я, лучше я! — просила Ира.

Нина Павловна дала катушку Наденьке:

— Только держи крепко и до конца не разматывай.

Наденька двумя руками держала катушку и осторожно её поворачивала. Нить медленно разматывалась… Когда размоталось уже порядочно, Нина Павловна подбросила вверх птицу. Птица взлетела и стала раздуваться воздухом. Оказывается, она была двойной.

— Летает! — закричали ребята, — как живая летает!

Прекрасная серебристая птица, покачивая широкими крыльями, поднималась над городком всё выше…

Нина Павловна и ребята не спускали с неё глаз.

Наденька подняла голову, затаила дыхание и смотрела на неё, смотрела не отрываясь.

А дувший с моря ветер помогал птице лететь. Он подгонял её: лети быстрей, быстрей… И это он сделал так, что нить вдруг сильно натянулась и катушка вырвалась из рук.

Ребята закричали:

— Ловите! Держите! — и со всех ног бросились догонять катушку. А она как будто их дразнила: то быстро катилась по земле, то останавливалась, то крутилась волчком… А когда Нина Павловна с Таней её почти догнали, — подпрыгнула, замелькала в воздухе и скрылась с глаз вместе с птицей.

Ребята смотрели на небо, смотрели во все стороны. Где птица? Куда она улетела?

Но солнце слепило глаза, птицы не было видно, и никто не знал, где она летает и куда прилетит.

* * *

Ребята горевали.

Шурик поминутно шмыгал тоненьким носом и тоненько стонал.

Вадик ходил, насупив коротенькие брови, сердитый-пресердитый.

Ира сто раз подходила к Наденьке, всхлипывала и говорила:

— Ты вот не удержала, из-за тебя пропала птица, а я бы удержала!

А Наденьке, конечно, было горше всех. Она сидела, сжавшись в комочек, смотрела на небо и думала:

„Наверно, Ира бы катушку удержала, и Таня бы удержала, а я не удержала“.

Вова подбежал к Наденьке и закричал сквозь слёзы:

— Лётчик бы пролетел на самолёте, — он бы поймал! Может быть, еще пролетит!

Таня подсела к Наденьке, упёрлась локтями себе в коленки и положила голову на руки:

— Не может быть, чтоб такая птица совсем пропала, — бодро сказала она, но тут же громко вздохнула и слизнула с губы слезинку. — Вот увидишь, сама не знаю как, а будет у нас опять птица. Будет — и всё!

— Правильно, Таня, — подтвердила Нина Павловна.

Но прошёл час, за ним ещё час; прошёл обед, прошёл полдник, а птицы не было видно.

На склоне высокой горы росли зелёные кусты. Их было очень много, и росли они ровными рядами. Это был виноградник.

Пожилая загорелая колхозница в пёстрой косынке проходила между рядами кустов и большими ножницами срезала лишние ветки, чтобы свободнее было винограду расти.

Нагнулась она над кустом, обрезала ветку, а когда выпрямилась, — даже испугалась: уж не кружится ли у неё голова? Что это перед глазами качается? Прямо, как маятник, качается… Батюшки! Да это же катушка! Самая обыкновенная катушка на нитке. И куда же эта нитка тянется?

Подняла женщина голову, вгляделась и давай звать:

— Ермола-ич! Галин-ка!

Старый усатый колхозник Ермолаич и его молодая ученица Галинка не слышали и не откликались. Они в это время сидели на скамье у входа на виноградник с Тисом Тисовичем. Он их просил привезти в городок рассаду и посадить овощи.

— Завтра и привезём, — пообещал Ермолаич, и Тис Тисович ушёл.

А женщина звала ещё громче:

— Ермо-ла-ич! Га-лин-ка! Да поглядите, красота какая!

Ермолаич с Галинкой посмотрели вверх и увидели прекрасную серебристую птицу.

— Ну, такой и не бачила! — всплеснула руками Галинка.

Ермолаич подошёл, намотал на катушку нить, взял птицу в руки и долго, с удовольствием её разглядывал. Уж очень хорошо она была сделана.

— Ой, где-нибудь эту птицу ищут, ой, где-нибудь горюют! И откуда бы она могла быть? — начала раздумывать Галинка. — А-а, знаю, с пионерского лагеря, вот откуда она залетела!

— Да нет, — сказал Ермолаич, — сегодня не с той стороны ветер дует.

— Ну, тогда не иначе, как с нового городка, — решила Галинка.

— Что ты, — покачала головой пожилая колхозница, — да смотри, отсюда весь городок, как на ладони виден. Не было там такой птицы. Уж я бы такую заметила.

— Ладно, — сказал Ермолаич, — пока найдётся хозяин, мы эту птицу спрячем.

Он аккуратно сложил серебристую птицу и вместе с катушкой спрятал её в карман своей широкой куртки.

Утром Ермолаич и Галинка привезли в городок на телеге полную корзину рассады.

Когда они проезжали мимо дачи малышей, самая маленькая черноглазая девочка показала ребятам:

— Посмотрите, телегу везёт лошадка. Вот как она загорела, она совсем шоколадная.

А Вова, увидев лошадь, помчался навстречу и стал просить Ермолаича:

— Можно, я на неё верхом сяду!

Ермолаич сказал лошади:

— Карий, тп-рру, — а Вове: — садись.

Вова раз-раз ногой на оглоблю, и вот он уже сидит верхом не на какой-нибудь, — на живой лошади.

А к ней уже бегут ребята и кричат, что они тоже хотят на неё сесть.

Лошадь смотрит на ребят большими карими глазами и легонько потряхивает гривой. Конечно, спина у неё длинная, да всё-таки столько народу никак на ней не поместится.

Но, как часто бывает, кто пострел, — тот и поспел. Взобрались на лошадь самые быстрые. Впереди, у гривы Вова, за ним Таня, за ней, у хвоста, подняв в руке карандаш вместо пики, как лихой наездник, восседал Вадик.

Остальные — в слёзы.

Тогда Ермолаич сказал:

— Залезайте на телегу.

Ребята залезли.

— А ты что стоишь? — спросил он у Наденьки.

— Да смелей, не бойся, — крикнула Галинка, подсадила Наденьку на телегу, а сама соскочила. Ей и Ермолаичу места там уже не было. Потом она взяла вожжи: — Но-о, поехали!

И телега покатила по песчаной дорожке к вскопанным грядкам.

Вове было хорошо и страшновато. Это вам не пустяки. С этой лошади, знаете, как падать? И он крепко вцепился ей в гриву.

Тане было весело и ничуть не страшно. Она за Вову даже не держалась.

А Вадику было замечательно. Он размахивал своей пикой и всего одной рукой, совсем некрепко, держался за Танину косу. Так они проехали шагов двадцать, а может быть, даже тридцать.

Рядом с ними шла Нина Павловна. Она их не поддерживала, нет, а так шла на всякий случай.

— Тп-рру! — остановила Галинка лошадь.

— Слезайте, — сказал Ермолаич.

— И за работу, — добавила Нина Павловна. — Сейчас Ермолаич нам скажет, какие он посадит овощи и как за ними ухаживать.

— Здесь будут помидоры, — показал на одну грядку Ермолаич и стал с Галинкой пальцем делать в земле ямочки, а ребятам разрешил по очереди подавать из корзины рассаду.

Наденька осторожно подносила зелёные веточки с корешками и поддерживала их, пока Галинка не засыплет корешок в ямочке землёй. Но часто она поглядывала на небо: не летит ли обратно птица?

А птица была близко: у Ермолаича в кармане. Он совсем забыл о ней и, ничего не подозревая, посадил помидоры, потом сказал:

— А здесь у вас будет маленькая бахча.

— Что это „бахча“? Что на ней вырастет? — спросила Наденька.

— Арбузы и дыни.

— Арбузы знаем, дыни не знаем! — закричал Вова.

— Вырастут — узнаете, — сказал Ермолаич. — Теперь так. Каждый вечер все грядки поливать как следует, бахчу — поменьше и только по краям. Поняли?

— Поняли, — ответила Наденька. — Все грядки хорошо поливать. А дыни и арбузы не хорошо. Их только по краям.

— Молодчина, — похвалил Наденьку Ермолаич, — толковый работник. Ну, бывайте все здоровы.

И он сел с Галинкой на телегу.

— Бывайте здоровёньки! — помахала ребятам рукой Галинка. — Утречком по холодку приходите к нам в колхоз. Тут недалечко. Прямо по дороге, в гору. Посмотрите, как виноград растёт.

— И с хитрым жучком заодно познакомитесь, — уже издали крикнул Ермолаич.

— Спасибо, завтра непременно придём, — сказала Нина Павловна.

— А какой он, хитрый жучок? — заинтересовались ребята. — Большой или маленький?

Но телега уже исчезла за воротами.

Ребята двинулись в путь рано, как только выкупались и позавтракали.

Солнце еще не очень припекало, и приятно обдувал свежий ветерок.

Наденька раскинула руки, подставила ветру лицо и сказала:

— Это называется „утречком по холодку“.

— А когда близко, называется „недалечко“, — засмеялась Таня. Ей нравилось, как говорит Галинка.

Дорога вела к высокой горе. Издали она казалась крутой.

Вадик и Вова всё ждали, когда гора начнётся и когда они, как настоящие путешественники, будут карабкаться по скалам вверх. Они даже не заметили, что гора уже началась и что они уже идут по её покатому склону.

На склоне горы стояли дома, жили люди.

— А вот и виноградник, — показала вперёд Нина Павловна.

И ребята увидели за домами длинные ряды кустов.

— Как их так ровно посадили? — удивился Шурик.

— И как они такие одинаковые? — удивился Вадик. — Все, как горки: снизу широкие, сверху мысиком.

Наденька прикрыла от солнца ладонью глаза, стала на цыпочки и сказала:

— Мне не видно, где виноградник кончается, — а вам?

Все стали на цыпочки, посмотрели вверх и тоже сказали, что не видно.

— Хватит, шея заболит, — засмеялась Нина Павловна. — Посмотрите-ка лучше вниз. Вот что это такое?

— Вешалка!? — не веря своим глазам, закричали ребята.

Прямо на земле, у самого входа на виноградник, стояла широкая деревянная вешалка. На ней висели платья, брюки, пиджаки.

Ребята бы долго разглядывали вешалку и долго бы удивлялись, зачем это на улице раздеваются, если бы им навстречу не выбежала Галинка в халате:

— А, здрасьте! На нашу вешалку дивитесь? Это мы тут во всё чистое переодеваемся да переобуваемся, чтоб жучка какого в одежде на виноградник не занести. Много их до винограда охотников.

— И хитрый жучок тоже охотник? — спросила Таня.

— Ой, с ним беда! Как ни береглись, а он пробрался. Вот теперь его и лови!

Галинка с огорчением покачала головой и сказала Нине Павловне:

— Вы постойте тут с крае́чку, а я Ермолаича найду.

Галинка убежала в глубь виноградника. Нина Павловна и ребята посмотрели ей вслед и увидели возле кустов людей с бутылками в руках.

— Вот они как виноград поливают! — сказал Вова.

— Нет, не поливают!

— Нет, поливают! — заспорили ребята.

— Не поливают, — сказала Нина Павловна. — Сейчас мы у Ермолаича узнаем, для чего им нужны бутылки.

Наконец пришёл Ермолаич, тоже в халате и тоже с бутылкой. В ней была какая-то жидкость.

Он рассказал, что в бутылки бросают пойманных жучков.

Да не так просто их поймать. Спрячется хитрый жучок глубоко в землю и сидит, ждёт. Когда на винограднике никого нет, жучок из земли вылезает и начинает выедать листья. Он так выест лист, что одни голые жилки останутся. А как услышит жучок шорох, — упадёт с куста на землю и замрёт, не пошевельнётся.

Он в точности такого цвета, как земля, — серенький в крапинку, и никак его от земли не отличишь. Вот Галинка у нас хорошо жучка ловит. Видите, притаилась у куста и высматривает. Да нет, по лицу видно, что уже высмотрела.

— Ур-ра! поймала! — закричал Вова, — и в бутылку!

— Тише, — громко зашикали на Вову ребята. — Все жучки догадаются, что мы здесь, и спрячутся!

Вова замолчал и зажал себе рот рукой.

— Разрешите нам попробовать половить хитрого жучка, — шопотом попросила Ермолаича Нина Павловна.

— Мы будем тихо, — едва слышно сказала Наденька.

— Он не догадается, что мы его ловим, — зашептал Вадик.

— Ладно, — согласился Ермолаич, — глаза у вас зоркие. Вот вам — раз, два, три, четыре, — пять крайних кустов, а вот вам, товарищ воспитатель, бутылка. Попробуйте перехитрить жучка.

Ермолаич отдал Нине Павловне свою бутылку и подвёл ребят к кусту.

И вот, в первый раз, совсем близко они увидели широкие лапчатые виноградные листья, а среди листьев тонкие завитые усики и крохотные ёлочки.

— На этих ёлочках, — показал ребятам Ермолаич, — недавно были мелкие желтоватые цветы. Теперь на месте каждого цветочка — виноградинка. Посмотрите на неё — маленькая, как горошина, невзрачная. Но созреет она на солнце, нальётся соком — приходите тогда смотреть, какими станут эти ёлочки с горошинками. А теперь ищите жучка. Через часок я вернусь.

И Ермолаич ушёл.

Нина Павловна у каждого куста расставила ребят. Они стояли тихо-тихо. А Вова дышать и то боялся, и он первый увидел на кусте серого жучка.

Вова сложил вместе большой и указательный пальцы, нацелился, хвать! — и мимо…

Рядом стояла Наденька. Она видела, как жучок упал на землю, нагнулась и стала его искать.

Вова расстроился. Ещё бы: нацелился, уже вот… вот… и не поймал. Он осторожно присел на корточки. Ну где же он, хитрый жучок, куда он запропастился?

Но вот Вова показал Наденьке на что-то, очень похожее на серого жучка, подполз, зажал в пальцах и на этот раз уже не выпустил.

Вова очень обрадовался, и Наденька обрадовалась. Но когда они подошли к Нине Павловне и Вова бросил жучка в бутылку, тот стукнулся о дно, как камушек, потому что это и был не жучок, а малюсенький серый камушек.

От огорчения Вова сел на землю. Раз так, — он больше не хотел ловить жучков.

— Нет, пойдём, — настойчиво шепнула Наденька. И они снова подкрались к кусту, снова замерли. К ним на цыпочках подошла Нина Павловна и сказала в самое ухо:

— Старайтесь, чтобы жучок не падал на землю, — и тут же она сама увидела его на листе.

Нина Павловна в точности, как Вова, сложила пальцы, но прежде чем схватить жучка, она подставила под лист другую руку. Жучок, наверно, почувствовал, что его ловят, хотел упасть на землю, а упал прямо Нине Павловне на ладонь.

Так был пойман первый хитрый жучок.

И Наденька так сделала и поймала второго.

Таня ловко поймала третьего и сразу же четвёртого.

Вова тоже, наконец, поймал.

А Вадик умудрился высмотреть и схватить жучка даже на земле.

И почти все ребята хоть по одному, да поймали.

Когда пришёл Ермолаич, посмотрел на свет бутылку и увидел, сколько там плавает жучков, его усатое лицо стало очень довольным. Он позвал:

— Галинка!

Прибежала Галинка, тоже посмотрела бутылку на свет и давай хвалить ребят:

— Вот подсобнички! Таки́ невелички, а таки́ разумники! Да мы с ними на этом участке в три дня жучка повыведем!

— Повыведем! — забыв всякую осторожность, закричали ребята, да так, что не меньше ста хитрых жучков от испуга, попадали на землю.

Когда ребята попрощались с Ермолаичем и Галинкой, когда стали в пары, чтоб идти в городок, они снова вспомнили о своей птице. Может быть, они её увидят отсюда, с горы?

А Вадик закричал:

— Может быть, наша птица за макушку горы зацепилась, и теперь ей никак не отцепиться!

Ермолаич услышал и обернулся:

— Зацепиться не зацепилась, а залетела сюда одна птица.

— Где она? Где? — вытянув шею и подпрыгивая, закричали ребята. Будто кто выше подпрыгнет, — тот скорее увидит птицу.

— Уж, пожалуйста, скажите, где она, — попросила Нина Павловна.

— В надёжном месте, не бойтесь, — сказал Ермолаич, подошёл к вешалке и вынул из кармана своей куртки серебристую птицу.

И в тот же день она снова взлетела над городком.

Но на этот раз никому не дали держать катушку. Нина Павловна просунула в неё железный стерженёк, загнула его края и вколотила их в столб. Получилась скоба. На ней свободно поворачивалась катушка. Хочешь, пожалуйста, разматывай её, хочешь — наматывай. Никакой ветер теперь не страшен.

С тех пор каждое утро над городком, как флаг у пионеров, — только куда выше! — поднималась в небо серебристая птица.

Вокруг неё всегда кружились ласточки и морские чайки. Ласточки кружились повыше и удивлённо щебетали. Чайки кружились пониже и кричали. Никак не могли они понять, что это за диковинная птица: крыльями покачивает, а не улетает. И каждый вечер эта птица спускается на землю и даёт ребятам уложить себя спать в коробку от куклы…

Но где было ласточкам и чайкам всё это понять!

Три раза „утречком по холодку“ ходили ребята на виноградник.

На третий раз они уже не нашли на своих кустах ни одного жучка, и Галинка сказала:

— Всё. Больше нету. Вот подсобили мне! Хитрого жучка перехитрили!

Приятно было это слушать Нине Павловне и ребятам.

Вова смотрел на куст, с которого он ловил жучков, и улыбался во весь рот. Потом подошёл к кусту поближе, посмотрел на ёлочку с крохотными виноградинками, и ему захотелось её сорвать.

Таня в это время стояла у другого куста и смотрела на другую ёлочку. Ей тоже захотелось её сорвать. Так захотелось, что невозможно было утерпеть. Тогда она быстро спрятала руки за спину, тряхнула косой и отбежала от куста.

А Вова уже подошёл к своей ёлочке совсем близко, потрогал её и не утерпел — сорвал. Он хотел её сунуть в рот, но посмотрел на Ермолаича, испугался и быстро повесил ёлочку обратно на куст.

Галинка этого не заметила, а Ермолаич заметил.

Когда ребята ушли, он хотел было сбросить с куста сорванную ёлочку, потом передумал и сказал самому себе:

— Нет, лучше мы её запомним. И пусть-ка она повисит.

А Галинка махала ребятам рукой и кричала:

— Созреет виноград, — в гости приходите!

— Придё-ем, — отвечали ребята, и яснее всех слышался Вовин громкий голос: — Мы придём!

— И за своим огородом хорошенько смотрите, — кричала Галинка, — и бывайте здоровёньки!

— И вы бывайте здоровее́ньки, — весело кричала Таня и оборачивалась до тех пор, пока видна была Галинка.

— Вот что, ребята, — сказала Нина Павловна. — У нас теперь целое хозяйство: большой огород и бахча. Нам нужна хорошая хозяйка. А что если у нас хозяйкой будет Наденька?

— Ой, — удивилась Ира, — Наденька так тихо всё делает и бегает хуже всех!

— Ничего. Делать можно тихо и толково, громко и бестолково. А бегать, я уверена, Наденька научится быстрее тебя, Ира.

— Она научится! — закричали ребята.

— И со мной не будет трудно, — сказала Наденька.

С тех пор каждый день перед ужином был у ребят час садовника. Наденька говорила, кто что должен делать, и все брались за работу.

Кто поливал грядки, кто вырывал сорную траву, кто ставил подпорки к помидорным кустам, кто нагружал на тачки и возил на кухню поспевшие огурцы, редиску, морковку. А потом за ужином ели салат со сметаной. Он был удивительно вкусный.

Наденька не бегала, не кричала. Сначала она распоряжалась совсем тихо и очень медленно. Но огород был большой и все работники должны были её слышать, поэтому она старалась говорить погромче. И потом, ведь надо было последить, чтобы Вова вместо сорной травы не вытащил редиску и не сунул её в рот; чтобы Шурик не лил воду между грядками и не устраивал там каналы; и чтобы ленивая Ира не садилась на грядку, потому что земля в этом месте осыпалась и грядка уже не была ровной.

Поэтому Наденьке приходилось быстро ходить от одной грядки к другой. Даже бегать приходилось.

Потом ей очень хотелось есть. В первые дни, она за ужином почти всё съедала. Потом — всё. Потом и добавки стала просить, как Тис Тисович велел.

А утром Наденька сама поливала редиску. Теперь она знала, что редиска любит пить и утром, и вечером.

Ребята много раз купались в маленьком море и много раз спрашивали, когда же они начнут купаться в настоящем, в большом.

И вот, в тёплое, безветренное утро Машенька потуже обвязала голову марлевой косынкой и взяла мешок с полотенцами; Нина Павловна надела пёструю тюбетейку, раздала ребятам лопатки, ведёрки, сачки, и все отправились к морю.

В то утро волны катились медленно и с лёгким плеском, как бы нехотя, набегали на берег.

На берегу ребята увидели Елену Андреевну и Тиса Тисовича.

Он вынул из кармана градусник и протянул Машеньке:

— Подержите-ка его в море, измерьте температуру.

Машенька сбросила тапочки, вошла по колено в море и опустила градусник в воду. А Тис Тисович посмотрел на свои большие, как луковица на цепочке, часы.

Дети забеспокоились.

— Разве у моря тоже бывает ненормальная температура? — удивилась Таня.

— Она у него повышается? — спросила Ира.

— Море же не простуживается! — всполошился Вова.

Тис Тисович засмеялся, опять посмотрел на часы и сказал Машеньке:

— Нуте-ка, сколько там?

Машенька взглянула на градусник и ответила:

— 27.

— О-о, — протянул Тис Тисович, — 27 градусов!

— Ненормальная температура, — с огорчением сказала Наденька. — Когда нормальная, я знаю, бывает 36 и 6.

А Тис Тисович был очень доволен:

— Это для вас ненормальная, для моря — прекрасная температура! Разрешаю купаться.

Ребята, кто где стоял, не теряя времени, начали было снимать трусики.

— Нет, дорогие, нет! Все в круг, все в хоровод! — сказала Елена Андреевна.

Ребята стали в круг.

— А теперь сядьте, разденьтесь и свои вещи положите перед собой. Вот так. Видите, они кружком лежат? После купанья каждый сразу своё найдёт. Теперь встаньте и крепко возьмитесь за руки!

Ребята так и сделали.

Потом Нина Павловна и Машенька расцепили хоровод между Вовой и Таней, взяли их за руки и полукруглой цепочкой с гиком, с криком все помчались в море.

Но в море цепочка сразу рассыпалась. Ребята стали окунаться, отфыркиваться, брызгаться и визжать от восторга так, что чайки, которые кружились над морем, испугались и улетели.

А у Наденьки зарябило в глазах. Ей показалось, что всё море задвигалось прямо на неё. Ей стало так страшно, что на коже выступили мурашки.

Она стояла у самого берега, даже колен не замочила.

— Ты крепко закрой глаза и открой, — сказал ей Тис Тисович.

Наденька закрыла глаза и открыла.

Теперь не казалось, что на неё движется море. Но всё-таки она не шла дальше, а стояла у самого берега. Ей было очень стыдно. Вот… все радуются, плескаются, окунаются, а она боится и стоит.

Нина Павловна с Машенькой зашли в море подальше и стали лицом к берегу, чтобы всех своих купальщиков видеть.

Увидела Нина Павловна и Наденьку, поняла, как она боится, быстро бросила в воду свою тюбетейку и закричала:

— Наденька, спасай, лови!

И Наденька, забыв, что ей страшно, вытянула руки и пошла за тюбетейкой.

Вот одна волна бежит навстречу, вот другая… Тюбетейка на третьей качается.

Наденька шла дальше, дальше… и поймала тюбетейку.

А волны ей уже до плеч достают. Они тёплые, и так хорошо покачивают вперёд-назад, опять вперёд — опять назад. Посмотришь вниз, — свои ноги увидишь и песчаное дно: такие эти зелёные волны прозрачные.

А рядом стоит Нина Павловна и спрашивает:

— Ну что, разве страшно?

— Нет, — смеётся Наденька, — совсем не страшно.

И ей жалко, что Тис Тисович уже зовёт на берег, что купанье окончилось.

После купанья, когда ребята лежали на песке, они увидели, как плавают и кувыркаются дельфины.

Вот над самой волной мелькнула толстая, чёрная, блестящая спина… вот хвост. Вот чёрная голова другого, вот хвост… Так быстро вертятся колесом дельфины, что их и не разглядеть.

Даже Вадик и тот не смог. Он начертил пальцем на песке огромное чудище, не меньше слона, с пятью хвостами, тремя головами и спросил Тиса Тисовича:

— Такие дельфины?

Тис Тисович разглядел рисунок:

— Гм, интересно. Тэкс-тэкс!

— Такие, да? — ещё раз спросил Вадик.

— Нет, — засмеялся Тис Тисович, — не такие.

— А какие? Они людей едят?

— Нет, они к людям близко не подплывают, боятся.

— А ребят боятся? — поглядывая на страшное Вадиково чудище, спросила Ира.

— Ребят? Ещё больше боятся! Перед ребятами они дрожат!

— А когда-нибудь их можно не так, а целиком увидеть? — спросила Тиса Тисовича Таня.

— Может быть, и увидите. Иногда, в ветреную ночь, волны их выбрасывают на берег.

Что ж, если они ребят не едят, не кусают, даже боятся, пусть скорей волны выбросят на берег хотя бы одного дельфина.

И ребята с нетерпением стали ждать ветреной ночи.

Перед сном Елена Андреевна пришла на террасу к ребятам и спросила их:

— Помните, когда мы подъезжали к городку, как нас встретили пионеры?

— Хорошо встретили, — сказала Таня.

— Они трубили и говорили: „Доб-ро по-жа-ло-вать!“ — вспомнив встречу, протрубил и протараторил Вова.

— Так вот, завтра в городок приезжает ещё один детский сад. Пионеры заняты. Они помогают работать на винограднике. Значит, встретить детский сад надо вам.

— Как мы встретим? — забеспокоился Шурик. — У пионеров фанфары, а у нас только дудочки-пищалки и барабан.

— Вот и хорошо, — сказала Нина Павловна. — Пионеры встретили по-своему, а мы встретим по-своему. У нас будет целый оркестр. И очень весёлый. Как увидим, что катится к городку расписной теремок, так и заиграем: Вова — на барабане, Таня и Вадик — на дудочках-пищалках, все остальные — на гребёнках.

— И мы будем кричать: „Дети, добро пожаловать“, — добавила Наденька.

— И мы будем петь, — размахивая руками, запел Вадик:

Наступило утро.

Нарядно одетые ребята выстроились у ворот городка.

Вова с красным барабаном, Таня и Вадик с дудочками-пищалками, остальные с гребёнками, обёрнутыми папиросной бумагой. Рядом стояли Тис Тисович, Елена Андреевна и Нина Павловна.

В яркосинем небе, приветливо покачивая крыльями, реяла серебристая птица. Она вытянула клюв в сторону дороги, как будто высматривала, не едут ли гости.

— Катится теремок!

— Едут! — закричали ребята, и оркестр заиграл то же, что играли пионеры на фанфарах. Это была самая торжественная и самая весёлая музыка на свете. Называется она: туш.

Из окошек теремка стали высовываться незнакомые ребята. У них были удивлённые лица.

— Они белые, а мы уже чёрные! — кричал Вова и что есть силы бил палочками в свой барабан.

— Они тоже скоро будут шоколадные! — кричала Таня, набирала полную грудь воздуха и дула в свою дудочку-пищалку.

А Вадик и дул и пел, всё сразу:

У нас есть море      ти-ли-лим, И морской конёк,      ти-ли-лим, И вот какая птица, —      Ти-ли-ли,                   смотрите!

Но вот теремок подкатил к воротам городка, и все закричали:

— Добро пожаловать!

Из теремка стали выглядывать ребята.

— Вот, вот он, городок! — показывали они. — А мы думали, что станция — это городок!

— И мы сперва так думали, — засмеялась Наденька.

— Наш городок еще только начинается, — в точности, как Алексей Васильевич, объясняла Таня. — Что с дороги надо? Помыться! Вот тут душевой зал для старших, а для малышей…

Но из теремка вышла высокая стриженая женщина, наверно заведующая, и сказала:

— Вот это встреча! Спасибо, весёлые музыканты.

И всё было бы хорошо. Но подвёл барабанщик. Он со своим барабаном ни с того, ни с сего подскочил к теремку и стал бить палочками не в барабан, а в стенку теремка, да еще кричать: „Ур-ра!“

Приехавшие малыши испугались и заплакали.

— Так нельзя, барабанщик, — сказала высокая стриженая заведующая.

Нина Павловна схватила барабанщика за руку и увела его, а заодно и всех своих весёлых музыкантов.

Но они сразу стали совсем невесёлые, потому что им хотелось играть, дудеть и смотреть на незнакомых ребят.

С барабанщиком целый час никто не разговаривал.

Наденька хотела было подойти, потом решила: „Нет, потерплю. Если он такой, — пусть и я потерплю, и он потерпит“.

Только Таня подошла к нему и выпалила!

— Если ты натворишь, а нам из-за тебя вот как… так ты сперва думай. И когда своё ура кричать — думай, и куда палочками бить, тоже думай.

И Вова целый час сидел и думал. Всхлипывал и думал.

А Нина Павловна в его сторону ни разу не посмотрела, как будто его на свете нет. И это, конечно, было хуже всего.

Новый детский сад разместился в двух дачах, недалеко от ленинградских ребят. Возле тех дач тоже были игральная и спортивная площадки, уголок строителя, садовника, был и свой огород.

— Нина Павловна, пойдёмте к новым ребятам в гости, — на другой день после их приезда предложила Таня.

— Нельзя, — сказала Нина Павловна. — Сейчас они будут купаться в маленьком море, а нам пора на пляж.

И каждый день получалось так, что те ребята были заняты интересным делом, и эти были очень заняты. Они встречались только на прогулках и перекликались:

— Хорошее у нас маленькое море?

— Хорошее! А вы уже в большом купаетесь?

— Да-а! И вы скоро будете. И если у моря будет температура 27, вы не бойтесь. Это у него такая нормальная температура! Мы тут всё знаем, мы раньше всех приехали, мы черешню ели!

— И мы ели.

— А мы уже абрикосы и яблоки едим. Они ещё вкусней!

— И мы едим, и нам вкусней.

— А кто у вас хозяйка в огороде? Ага, нету! А у нас вот она, Наденька! Она были больная, а теперь не больная.

— И у нас есть больная! Вот она, Ира.

— А у нас Ира вот какая, самая толстая. У неё ничего не болит. А у вашей Иры что болит, желёзки?

— Нет, у неё ноги. Тис Тисович сказал, они не будут болеть и будут прямые.

— Тис Тисович сказал? Тогда не будут болеть!

— Тис Тисович смешной, как гриб! — засмеялся востроглазый, бритый наголо мальчишка.

— Я тебе как дам „смешной“! — грозно замахнулся на него Вова.

— Сам ты гриб! — рассердился Вадик.

И Наденька тоже рассердилась.

А через неделю приехал в новый городок третий детский сад, потом четвёртый.

Третий детский сад встречал тот, что приехал вторым. Встречал так же, как ленинградские ребята. Только у них в оркестре был ещё и колокольчик, и барабанщик вёл себя хорошо.

Четвёртый детский сад встречал тот, что приехал третьим. А у них в оркестре даже скрипка была. В их детском саду один мальчик уже учился играть на скрипке и взял её с собой в новый городок.

Этого мальчика звали Алёша. Глаза у него были серые, как у Наденьки, а пальцы длинные и тоненькие, как у Шурика.

Всем ребятам хотелось подержать скрипку, поводить по струнам смычком и хотелось послушать, как это Алёша на ней играет.

Но Тис Тисович сказал, что никакие струны не выдержат, если сто, ещё сто, ещё сто и ещё сто ребят поводят по ним смычком. Что струны непременно лопнут. А послушать, как Алёша играет, он сказал, можно. Алёша будет играть по радио, и всем будет слышно.

И вот, под вечер, только успели ребята с воспитателями усесться на своих площадках под пёстрыми зонтами, из всех радиорепродукторов послышался не очень смелый и не очень громкий голос:

— Это я, Алёша… Вам слышно, что это я?

— Слышно! — закричали все жители городка. — А тебе, как мы кричим, слышно?

Ответа по радио не было. Оно совсем замолчало. Потом Алёша сказал:

— Тис Тисович, лучше вы говорите… я говорить боюсь, а играть не боюсь.

Потом послышался голос Тиса Тисовича:

— Ты уже всё, что нужно, сказал. Теперь играй.

Алёша тоненько и очень красиво заиграл незнакомую песенку. Может быть, её потому никто не знал, что у неё не было слов. Так она и называлась: „Песенка без слов“. После неё послышалась такая музыка, под которую весело танцевать. Она называлась: „Галоп“.

После неё ребята долго хлопали и кричали:

— Алёша, тебе слышно?

Тис Тисович по радио сказал, что слышно, как они хлопают, даже на пароходе, который, вон там, вдали, плывёт по волнам.

Ребята бросились смотреть на пароход. Но он был далеко. В море видна была только светлая полоска.

Когда Алёша возвращался на свою дачу, Вова, Таня и Вадик побежали ему наперерез.

Алёша дал каждому немножко подержать скрипку и смычок.

Вадик провёл по струнам смычком, но у него никакой музыки не получилось. Скрипка тоненько заскрипела.

У Тани тоже музыки не получалось, но у неё скрипка забасила.

А Вова ударил по струнам смычком, и у него скрипка жалобно застонала, как будто допросила: „О-ох, не бей меня!“

— Не так скрипку держат, — сказал Алёша и положил её круглый край себе под подбородок. Пальцами левой руки он быстро нажимал струны то в одном месте, то в другом, а правой рукой водил по ним смычком. И у него получилась музыка. Скрипка заиграла.

После этого Вадик нарисовал, как Алёша играет на скрипке, как его слушают ребята, и как по морю плывёт пароход.

У Вадика на рисунке пароход плыл близко и был виден весь, от носа до кормы. Даже видны были матросы и капитан. Они тоже слушали, как Алёша играет на скрипке.

Когда Тис Тисович увидел этот рисунок, он сказал, что хочет его повесить у себя в кабинете.

— Там, где городок Алексея Васильевича? — спросил Шурик.

— Да, — ответил Тис Тисович. — Там у меня хранится всё самое лучшее.

Каждый день у ворот нового городка останавливалась синяя машина „Москвич“. На ней печатными буквами было написано „Почта“.

Каждый день на этой машине в городок привозили сотни писем. Мамы и папы спрашивали в письмах, как поживают их ребята, и просили почаще им отвечать.

Таня попросила ответить, что она хорошо поживает, и если бы мама с папой жили в таком городке, они бы тоже так хорошо поживали; что она теперь дружит с Наденькой. В Ленинграде она тоже хотела с ней дружить, но ей говоришь, а она молчит, ей говоришь — она молчит; как же тогда дружить? А теперь и она тоже про всё говорит и хозяйка на огороде. И теперь они дружат. И когда в школу пойдут, — тоже будут дружить.

А в конце письма сама написала: „Та-ня“.

Вадик продиктовал Нине Павловне так.

„Мамочка! Мне с террасы видны море и горы. Ты думаешь, какое море? Оно неодинаковое. Раз посмотришь — зелёное, потом ещё посмотришь, а оно синее, и вечером оно чёрное. А горы тоже интересные. Это я сегодня рано-рано сам увидел, что на одной горе красное крылышко лежит. Я думал, там жар-птица. А это краешек солнца так выглядывал. Мамочка, это так солнце всходило! И потом оно всё взошло. Ты тоже увидишь: я сегодня нарисую и весь альбом тебе привезу. Я тебя люблю. Твой Вадик. Только жалко, что я всегда сплю, когда солнце всходит. Зато, правда, хорошо, что я сегодня проснулся и сам увидел?“

А Вова после того, как Нина Павловна прочитала ему письмо, в котором папа спрашивал, хорошо ли он себя ведёт, не бедокурит ли, пробормотал, что не надо отвечать.

Нина Павловна сказала, что не согласна не отвечать.

Тогда Вова попросил написать папе коротко и ясно: „Я больше не буду!“

Шурик в письме жаловался маме:

„Мы каждый день гуляем, купаемся, опять гуляем. И нам всё некогда и некогда строить. И такой городок, как Алексей Васильевич показывал на столе, мы еще не построили. Мост и канал тоже еще не построили. Один раз мы только начали строить мост у моря, — Вова поймал краба. А краб смешной. Как его ни поверни, — всё равно ползёт вбок.

А потом, когда мы начали строить, Ирка нашла большую раковину с улиткой. Мы хотели, чтоб улитка высунулась из раковины. И мы ей пели: „Улитка, улитка, высунь рога!“ А она ещё дальше в раковину спряталась. И мы опять ничего не построили. И ребята опять мне не верили, что в море кто-то сказал „гирь-гирь!“ А я знаю, что сказал“.

Нина Павловна еще дописывала письмо Шурика, когда по радио громко объявили:

— Товарищи воспитатели! сдавайте почту. Машина ждёт.

Нина Павловна поспешила отправить все письма, и Шуриково тоже.

„Москвич“ загудел и повёз их на станцию к поезду.

А она вернулась и сказала ребятам:

— Сейчас мы начинаем строить городок!

Ребята думали так: возьмут они дощечки, плитки и построят дома кто где захочет. Много настроят — вот вам и городок.

Два мальчика набрали себе дощечек и стали драться. Один хотел строить дом возле куста с красными листьями, и другой хотел там строить. Они и начали отталкивать друг друга, чтобы захватить это хорошее местечко.

— Там же оба дома поместятся, — сказал им Шурик.

Ребята увидели, что, и правда, поместятся. Тогда они перестали толкаться и начали строить наперегонки. Как получится, — им было неважно. Главное — кто кого обгонит. Они и до половины не достроили, как их дома развалились.

Шурик набрал себе много черепичных плиток и решил строить „маленькое море“. Только на каком месте его строить? Разве получится такой городок, как у Алексея Васильевича, если все будут где попало строить?

Шурик сел на землю и задумался.

Нет, наверно, не получится. А как сделать, чтобы получилось, Шурик не знал.

Он спросил у Наденьки.

Наденька тоже задумалась, посмотрела вокруг. Вот одна дача видна, вот другая, а подальше — крыша „маленького моря“ на солнце сверкает. А где надо одно строить, где другое?

Наденька подумала-подумала и тоже сказала, что не знает, что лучше у Нины Павловны спросить.

Но что это Нина Павловна делает? Зачем наклеивает бумагу на большую фанеру?

Ребята спросили, что это будет.

— А вот что, — сказала Нина Павловна. — Здесь мы наметим, как строить городок. Где у нас дачи, — начертим кружочки; где зелёные коридоры, — начертим две полоски; где площадки, — квадратики. А посреди городка, где наше „маленькое море“, — нарисуем…

— Огурец, — подсказал Вадик.

— А где начертим, — там и будем строить! — обрадовался Шурик. — Только как увидеть весь городок сразу, чтобы можно было правильно начертить?

— Есть такое место, откуда он весь виден, — сказала Нина Павловна.

— Есть такое место! — подхватил Вадик. — Станешь на берег спиной к морю, к нему лицом — и он весь виден!

Нина Павловна и ребята отправились к морю и потащили с собой фанеру.

Да, от берега городок поднимался вверх по склону и был хорошо виден весь: и „маленькое море“, как раз посредине, и дачи вокруг него, и зелёные коридоры, и площадки. А вдали, как два больших белых крыла, — здания, где душевой зал и ванные для малышей.

Вадик увидел всё это среди зелени и цветов и закричал:

— Можно, я буду рисовать?

— Пожалуйста, — сказала Нина Павловна, положила на землю фанеру, и Вадик лёжа начал рисовать.

Прежде всего он нарисовал посредине огурец. Потом Нина Павловна показала ему, где должны быть дачи, и Вадик в этих местах нарисовал кружочки. Потом Шурик ему показал, где должны быть зелёные коридоры…

— Сам знаю! — закричал Вадик и, раскрасневшись от усердия, нарисовал даже клумбы, пёстрые зонты и фонари на высоких столбах.

— Вот план городка и готов, — сказала Нина Павловна. — Теперь можно строить.

Когда пришли в уголок строителя, Шурик стал искать, чем измерить длину и ширину фанеры. А то ведь можно настроить такие дома, что все они на ней и не поместятся.

Ничего подходящего не нашлось. Все палочки и дощечки были куда короче фанеры.

— Ира, у тебя, кажется, есть длинный шнурок? — спросила Нина Павловна. — Не дашь ли ты его…

— Насовсем? — испугалась Ира.

— Это видно будет. И если тебе очень жалко, ты не давай. Мы опять без тебя обойдёмся, как обошлись в вагоне, — помнишь, когда Шурик делал звонок?

Ира крепко зажала рукой карман, который оттопыривался на её сарафане. Теперь у неё там хранились все запасы.

А Вова уже приготовился к бою. Он подбежал к Ире, чтобы отдёрнуть её руку и выхватить шнурок.

— Не смей, — строго посмотрела на Вову Нина Павловна. — Пусть Ира сама решит.

— Только пусть скорей, — закричал Шурик. — Из-за неё у нас всё строительство задерживается!

Трудное было у Иры положение. Не хотелось ей отдавать шнурок, и не хотелось, чтобы, как тогда, в вагоне, без неё обошлись.

Она ещё крепче зажала свой карманчик и не знала, как быть.

— Ну, скорей, — торопил Шурик, — а то я придумаю, как палочками измерить. Я уже почти что придумал!

Ира вздохнула и вытащила из кармана шнурок покороче:

— На, бери.

— Не этот шнурок! — закричал Вова.

— Да, этот коротковат, — подтвердила Нина Павловна. — А подлиннее тебе жалко?

— Когда Вовка силой отнимает, тогда ещё жальче, — сказала Ира, вздохнула ещё раз и вытащила из кармана длинный шнурок.

Вова помог Шурику измерить фанеру.

Нина Павловна показала ребятам, какой величины должны быть дачи, какой величины „маленькое море“ и зелёные коридоры.

Работы было много. Для колонн пришлось напилить одинаковых палочек. Хорошо еще, что в уголке строителя были маленькая пила и молоток. Без них дело бы шло куда хуже!

И хорошо, что Шурик придумал, как сделать, чтобы колонны не валились набок. Он скреплял их снизу дощечками. А это не так просто. Сначала он пробивал в них дырочки гвоздём, потом в каждую дырочку ребята вставляли колонну.

Нина Павловна придумала, чтобы вьющиеся растения для зелёных коридоров вырезали из зелёной бумаги.

А вот как сделать, чтобы в „маленьком море“ крыша собиралась гармошкой и раздвигалась, — никто не мог придумать.

Даже устроить, чтобы она была выпуклой, оказалось очень трудно.

Но Шурик устроил. Для этого он разрезал новый синий мяч.

— Он совсем плохо прыгал! — закричал Вова, потому что боялся, как бы Нина Павловна не рассердилась.

— Да, невысоко прыгал, — сказала Таня.

А Шурик добавил:

— Ведь нам крыша нужнее, чем мяч! Сейчас я её ещё немножко натяну на стенки и обвяжу Ириным шнурком, — тогда она крепко будет держаться.

— Ой, она и без шнурка будет держаться! — сказала Ира. Но Шурик всё-таки крышу обвязал.

— Нет, так некрасиво, — сказала Нина Павловна. — А что, если мы закроем шнурок вьющимися растениями?

— Будет хорошо! — обрадовался Вадик и стал вырезать из зелёной бумаги длинные стебли с красивыми листьями.

Много дней строили ребята городок: мальчики и Таня — дачи; девочки и Вадик — зелёные коридоры из палочек и бумаги, и клумбы из пластилина.

А Наденька — грядки и бахчу.

Сначала она сделала из пластилина два маленьких арбуза и три крохотных жёлтых дыни. Но, пока строился городок, на её настоящей бахче арбузы и дыни выросли. Они стали раза в два больше. Пришлось Наденьке просить у Нины Павловны ещё пластилина и всё переделывать.

В самый разгар строительства пришла Елена Андреевна, посмотрела, как работают ребята, как старается Вадик, и сказала:

— Помнится мне, что в Ленинграде кто-то из вас кричал: „Я не буду городок строить! Шурику помогать не буду!“ Кто же из вас так кричал?

— Это Вадик, — вспомнила Ира.

И ребята вспомнили:

— Да, Вадик так кричал!

Другой бы, на месте Вадика, покраснел, замялся, не знал бы что́ ответить. А он так и просиял:

— Я думал, разных кривулек настроят, а у нас городок красивый. Такой и я хочу строить!

— Ты чудак, — покачала головой Елена Андреевна. — Если начинают что-нибудь строить и получается некрасиво, ты не кричи „не буду!“, а придумай, как сделать красиво. Вот и всё.

И Вадик начал следить, чтобы девочки хорошо делали клумбы. Когда ему не нравилось, как получается, он сердито говорил:

— Совсем неготово!

А когда нравилось, он очень радовался и говорил:

— Готово, положи к готовому!

Он часто подбегал к Шурику и спрашивал его:

— Правда, Шурик, скоро весь наш городок будет готов?

А Шурик, не отрываясь от работы, отвечал:

— Нет, еще не правда. — А иногда он жаловался: — У Вовы еще дача косая и шатается. А Нина Павловна не даёт мне её переделывать, говорит: „Пусть сам построит прямо“!

Но вот наступил день, когда Шурик закричал:

— Ничего не шатается, ничего не косо, — всё готово!

Деревянные дачи с тоненькими колонками, „маленькое море“ из черепичных плиток с выпуклой синей крышей, зелёные коридоры, клумбы, грядки, зонты, фонари, — всё было расставлено на широкой фанере.

Фанеру осторожно подняли и понесли к Тису Тисовичу.

Нина Павловна постучала в дверь.

— Прошу, — пригласил Тис Тисович, а увидев городок, отодвинул на край своего большого письменного стола книги, бумаги, чернильный прибор и сказал: — Нуте, поставьте-ка сюда.

И вот маленький новый городок во всей своей красе стоял перед ним на столе.

А ребята, как только освободились от своей ноши, подбежали к другому столу и увидели на нём городок Алексея Васильевича.

— Ух ты! — вырвалось у Вовы.

— О-о, прекрасно, — сказал Тис Тисович, разглядывая городок, построенный детьми.

— Этот ещё лучше нашего! — закричал Шурик.

Таня забегала от городка к городку и стала сравнивать:

— Тут посредине „маленькое море“, и у нас посредине. Тут вот где дачи, и у нас вот где. — И вдруг она обрадовалась: — Тут нет зелёных коридоров, а у нас есть! И огорода нет, и бахчи нет, а у нас Наденька сделала!

— Зато тут вот какая крыша в „маленьком море“, — показал Шурик. — Тут прозрачная бумага на половинки обручиков наклеена.

Он попробовал осторожно раздвинуть крышу пальцем — она собралась гармошкой и раскрылась.

— Ничего, — утешала его Наденька, — зато у нас крыша синяя, как небо.

— Да, — гордо подтвердил Вадик. — И наш городок краси…

Он не договорил, потому что увидел, как Тис Тисович вдруг пожал руку Нине Павловне и сказал ей:

— Спасибо. Вы тоже строитель. И, может быть, самый нужный, да-с!

И Наденька это увидела и в первый раз подумала, что без неё они такого городка бы не построили.

А Ира подняла зелёные листья у крыши их „маленького моря“ и показала Тису Тисовичу:

— Это мой шнурок держит крышу. Без шнурка она, ой, как сковырнулась бы набок!

В тот же день, Тис Тисович заказал столярам ещё один стол.

Через несколько дней он был готов.

На нём, по соседству с городком Алексея Васильевича, стоял городок, который построили ребята.

Его видел Ермолаич и хвалил.

О нём узнали ребята из других детских садов, по очереди ходили на него смотреть и тоже хвалили. Потому что хорошая работа всем нравится.

У ворот остановился синий „Москвич“, на котором написано: „Почта“. На этот раз кроме писем в машине был ещё какой-то большой ящик.

Почтальон принёс этот ящик Тису Тисовичу и сказал:

— Товарищ начальник городка, вам посылка из Ленинграда. Помочь открыть?

— Да, пожалуйста.

Почтальон отодрал приколоченную мелкими гвоздиками крышку ящика и ушёл.

Под крышкой была обёрточная бумага. Развернув её, Тис Тисович очень удивился. Он увидел много синей, красной, белой и жёлтой резины. Сначала он подумал, что ему прислали такие яркие грелки для ребят.

Но почему они так странно свёрнуты?

Тис Тисович взял синюю, развернул её, удивился ещё больше и проговорил:

— Тэкс-тэкс-тэкс, вот оно что!

У этой „грелки“ оказалось две трубы, палуба и даже спасательные круги.

И остальные „грелки“ тоже оказались пароходами. В посылке был целый резиновый флот.

Тис Тисович заметил, что у каждого парохода на корме есть закрытое пробкой отверстие. Пробку, как и в резиновой грелке, можно было отвинтить и привинтить.

Тис Тисович позвал шофёра, который возил его, когда ему надо было уезжать из городка по разным делам, и попросил автомобильным насосом накачать воздух в пароходы.

Шофёр развернул один пароход в длину, потом в ширину и сказал, что в кабинете накачивать нельзя. Накачаешь — он здесь и не поместится.

— О-о, превосходно! — хитро улыбнулся Тис Тисович. — Тогда мы сделаем иначе.

Как Тис Тисович решил сделать, ребята узнали на следующее утро, когда пришли к морю.

Они еще издали увидели большой белый пароход с красными трубами, широкой палубой и спасательными кругами, который покачивался на волнах в том месте, где они всегда купались.

Там, где купался другой детский сад, — покачивался синий пароход; где третий детский сад — жёлтый, где четвёртый — красный. И от каждого на берег к своему колышку тянулся канатик.

Как только ребята увидели этот флот, с ними случилось что-то странное. Никто не закричал, не произнёс ни единого слова. Все, как сговорились, стали подкрадываться к белому пароходу, будто он, как хитрый жучок, мог вдруг исчезнуть.

На этот раз Нина Павловна побежала вперёд.

Вот она уже сняла туфли, вошла в воду, трогает спасательный круг, проводит рукой по краю борта. Она улыбается и кричит ребятам:

— Снимайте сандалии!

Ребята кое-как, только бы поскорей, сбрасывают сандалии и мчатся к пароходу.

А Шурик, забыв про всё на свете и ничего кроме парохода не видя, бежит по морю, как по суху, в сандалиях.

Начинается посадка на пароход.

Никогда на свете ни капитаны, ни матросы, ни пассажиры, ни на один пароход так не садились. Никто никогда не пугал птиц и дельфинов такими дикими звуками.

Даже трудно было понять, что ребята выкрикивали.

Слышались какие-то: „О-го-го! Ух-ю-юх! Ай-а-яй!“

И хотя Нина Павловна предупредила, что надо стать вокруг парохода и залезать на него со всех сторон одновременно, ребята почему-то навалились на него с одной стороны.

Тогда один борт накренился, другой поднялся, — и прекрасный белый пароход перекувырнулся кверху днищем.

К счастью, случилось это почти у самого берега. И, к счастью, можно было без подъёмных кранов снова перевернуть пароход трубами вверх. Потому что этот большой пароход, на котором может поместиться и капитан, и рулевой, и матросы, и пассажиры, был немного тяжелее самой обыкновенной подушки.

Ребята с Ниной Павловной уже взялись было поворачивать пароход, как вдруг Шурик закричал:

„Подождите!“ — и стал карабкаться по днищу парохода.

Это было нелегко. Оно было выпуклое, гладкое, скользкое.

— Зачем ты лезешь? — не могли понять ребята. — Давай скорей перевернём пароход. Слезай!

Но Шурик не слезал. Он скользил, сползал и снова карабкался дальше к красной полосе, которая проходила по самой середине днища от носа до кормы.

А Нина Павловна не говорила Шурику, чтобы он слезал. Наоборот, она помогла ему добраться до этой полосы. Только заодно сняла с него мокрые сандалии и бросила их на берег.

Шурик потрогал полосу и закричал:

— Она двойная, как трубка! Надо её набить песком — и будет киль! Тогда пароход больше не перекувырнётся! Только надо прорезать дырку, куда сыпать песок.

— Ничего не надо прорезать, — сказала Нина Павловна. — На концах есть для этого отверстия.

Ребята набили киль песком и перевернули пароход.

— Станьте вокруг и приготовьтесь к посадке! — скомандовала Нина Павловна. — Вова, не лезь раньше других. Все должны стоять спокойно и ждать, пока я не скажу „три“.

Ребята приготовились. Они стояли не шевелясь. Таня и Наденька держали Вову за руки. А то опять полезет вперёд, и Нина Павловна задержит посадку.

Но вот она подняла руку:

— Раз, два, три!

Ребята забрались на палубу. Они уже покачиваются на большом белом пароходе с красными трубами, спасательными кругами и рулевым колесом.

Шурик сразу за него ухватился, поэтому он не упал.

Остальные, чтобы не упасть, быстро уселись на палубе, а Наденька даже легла. Хотя пароход и стал устойчивее и не опрокидывался, его покачивали волны, и удержаться на ногах было трудно.

Только Таня удержалась. Она стояла посреди палубы и кричала:

— Вы не можете стоять, а я стою. Значит, я капитан! Все меня слушайтесь!

— Девочки не бывают капитанами! — заорал Вова. Он встал, хотел подбежать к Тане и хлопнулся на палубу.

А упрямый Вадик, то выпрямляясь во весь рост, то хватаясь руками за борт, всё-таки до Тани добрался. Но ему пришлось ухватиться за широкую, надутую воздухом трубу, чтоб не упасть.

— Ага, — засмеялась Таня, — не можешь, чтобы не держаться. Значит, я капитан!

Что могли ребята Тане ответить? Пришлось согласиться.

Так Таня стала капитаном, Шурик — рулевым, остальные — матросами и пассажирами.

Наденька сначала была пассажиром. Но она быстро научилась сидеть, не держась за борт, потом научилась стоять, держась за трубу. И капитан перевёл её в матросы.

Самым ленивым матросом была Ира. И капитан перевёл её в пассажиры.

Самым лучшим матросом был Вова. Он поминутно мыл пароход: и борта, и трубы, и палубу. Потом водил по ним рукой и требовал, чтобы все слушали, как он „скрипит от чистоты“. А когда Нина Павловна не видела, еще и вытирал палубу своей панамкой.

И белоснежный пароход „скрипел от чистоты“ и сверкал на солнце.

Капитан с длинной косой каждый день командовал:

— Раз, два, три — садитесь!

Отчаливаем!

Плывём в Ленинград!

Но причаливать капитану никогда не хотелось.

„Причаливайте!“ или „Бросайте якорь!“ приходилось кричать Нине Павловне.

А иногда ей приходилось тащить на канатике к берегу капитана, рулевого, матросов и пассажиров вместе с пароходом.

Однажды самый лучший матрос стоял на палубе возле капитана и говорил ему:

— Смотри, я стою и не держусь, и тоже могу быть капитаном!

Капитан ничего не отвечал. Он внимательно смотрел на море.

Тогда самый лучший матрос тоже посмотрел на море в ту сторону, куда смотрел капитан, и закричал:

— Зонтик плывёт! Видишь, Таня?

— Я на него давно смотрю. И на пароходе надо говорить не Таня, а капитан.

Волны, то опускаясь и темнея, то поднимаясь и светлея, катились к берегу и будто подталкивали к пароходу зонтик. Он был прозрачный, голубоватый, с сиреневой каймой.

Его уже заметила Нина Павловна.

Все матросы и пассажиры тоже заметили зонтик и закричали:

— Сейчас он к нам приплывёт!

— Мы его поймаем!

— Интересно, кто это зонтик в море бросил?

А тоненький, сероглазый, очень загорелый матрос, которого звали Наденька, сказал:

— Это не зонтик.

И рыженький матрос, которого звали Вадик, сказал:

— Не зонтик!

— А что? — спросил капитан.

Матросы сами не знали, что это такое, и не могли ответить.

— Это медуза, — сказала Нина Павловна. — Большая живая медуза. Жаль, что её относит в сторону.

Тут капитан, хотя это совсем не полагается, первым спрыгнул с парохода, за капитаном — самый лучший матрос, за ним остальные матросы и пассажиры.

Все они, поднимая фонтаны брызг, побежали вдоль берега за медузой.

Капитан торопил:

— Скорей, Вова! Сейчас мы посмотрим, из чего у неё зонтик.

— А потом посмотрим, что под зонтиком, да, Таня?

Вскоре ребята уже стояли возле медузы и удивлялись, какая она красивая, прозрачная, а под зонтиком у неё прямо целый букет из каких-то удивительных бахромок. Они тоже голубоватые и прозрачные.

— Сейчас я её переверну, — сказал Вова.

Но едва он дотронулся до прозрачной бахромки, как завопил:

— Ух, горячо! — и отдёрнул руку.

Таня дотронулась и тоже сразу отдёрнула руку:

— Ай, как крапива!

Нина Павловна подошла к ним и сказала.

— Медузу нельзя трогать.

— А почему она так жжёт? — спросила Таня.

— Надо же ей защищаться, когда на неё нападают.

— А чем она защищается? Этими бахромками? — спросила Наденька.

— Да, это щупальцы медузы. На них есть крохотные стрекательные пузырьки. Они и жгут, как крапива.

— Всё равно я её не боюсь! — закричал Вова. — Я с нею раз-раз справлюсь!

— Не надо с нею справляться. Пусть себе плавает, — сказала Нина Павловна и увела ребят на берег.

В это утро они увидели ещё несколько медуз, одну красивее другой. А медуза, которая обожгла Таню и Вову, приплыла к самому берегу.

— Давай, Таня, её победим, — предложил Вова.

— Давай, — согласилась Таня. — Я возьму лопатку, и ты возьми.

Таня и Вова вооружились лопатками и подошли к медузе.

— Только ты её не бей, — предупредила Таня. — Лучше мы её поднимем и понесём на песок. Подставляй лопатку. Ты будешь поднимать с той стороны, а я с этой.

Но поднять медузу было не так просто. Она ускользала.

Тогда Вова и Таня подтолкнули её лопатками на берег и перевернули.

— Ух, сколько у неё под зонтиком переплётов из каких-то хрящей! — закричал Вова. — Смотри, между ними рыбка, она живая!

— В медузе рыбка живёт! Идите смотреть, — позвала ребят Таня.

Не только ребята, и Нина Павловна пришла посмотреть.

Ведь интересно посмотреть на такую пассажирку. Проскочила она между щупальцами, прекрасно устроилась и не боялась, что её проглотит какая-нибудь прожорливая рыба. Жила себе рыбёшка-пассажирка в полной безопасности под красивым зонтиком.

Ребята смотрели на рыбёшку и не сразу заметили, что случилось с медузой.

За одну минуту и красивый зонтик, и вся медуза развалились на части и расползлись по песку, как кисель.

— Не смейте трогать медуз, — сердито сказал Вадик. — Когда плавают, — они красивые, а когда победишь, — вот они какие. Они тают.

— Ну их, — махнула рукой Таня. — До них дотронешься — и они уже разваливаются. Их неинтересно побеждать.

— Нет, они ничего, добрые, когда живые. Возят рыбок, как на пароходе, — засмеялся Вова.

— Давайте сделаем так, — предложила Нина Павловна. — Эту рыбку бросим в море и больше не будем трогать медуз.

Так ребята и сделали: рыбёшку-пассажирку бросили в море и больше никогда не побеждали медуз.

Недели три прошло с тех пор, как ребята в первый раз взобрались на палубу своего парохода. За это время они стали куда более ловкими и смелыми. Не только Вова, ещё несколько матросов научились стоять, не держась за трубу.

И вот, как-то раз смелые матросы окружили Таню и закричали, что они тоже могут быть капитанами.

— А если качка, — можете? — спросила Таня и начала прыгать с одной ноги на другую.

Пароход так закачало, что все, кто стоял, хлопнулись на палубу. И Таня тоже упала.

Оказалось, что в качку очень трудно быть капитаном. Ребята даже решили, что не все взрослые могли бы удержаться.

Когда кончилась сильная качка, Таня снова стала на мостик и сказала:

— Матросы, слушайте мою команду.

— Нет, — закричали смелые матросы, — теперь и мы можем! Мы тоже капитаны!

А Вова потянул Таню за руку:

— Уходи с мостика, сейчас я буду давать команду!

— Нет, сперва я! — начал отталкивать Вову Вадик.

Два мальчика начали отталкивать Вадика.

Пароход заболтало. Опять началась качка.

— Ну и ну! — сказала Нина Павловна, подойдя к пароходу. — Когда матросы дерутся, — плохо. А уж когда капитаны, — совсем скверно. Смотрите, пароход то в одну сторону кренится, то в другую. А где ваши матросы? Где пассажиры? Вот они, в кучу сбились и, глядя на капитанов, тоже толкаются. Только один рулевой на своём месте сидит и своё дело делает. Он и заслужил, чтоб его назначили капитаном.

— Не хочу я, — сказал Шурик. Он сидел у рулевого колеса и привязывал к нему какую-то проволоку. — Я хочу, чтоб пароход куда надо поворачивался. А так что: рулевое колесо есть, а пароход не поворачивается.

И Шурик снова занялся своим делом, а капитаны снова стали спорить.

Тогда Нина Павловна сказала, что все, кто умеет стоять не держась, будут капитанами по очереди.

— Пусть по очереди, — согласилась Таня. — Только я сама с мостика сойду. А стаскивать меня я не дам.

И она сама сошла с капитанского мостика. Вид у неё был гордый, и никто не заметил, как горько она вздохнула.

— Ты не во-время ушла. Пожалуйста, стань на своё место и дождись Вову. Он тебя сменит.

Таня опять стала на мостик, и Вова тотчас очутился рядом с нею. Он выпятил грудь и даже отдал честь, приложив руку к панамке.

— Смотри, давай команду как следует, — предупредила Таня и ушла.

Вова начал с громкого „ур-ра!“ А потом стал так командовать, что замучил своих матросов.

Не успеет он крикнуть „Плывём в Москву!“, как тут же меняет: „Нет, не в Москву, в Ленинград!“ И через секунду: „Нет, не в Ленинград, а туда, где крокодилы!“

И не успевали матросы расслышать, чего от них хочет капитан, как он уже орал: „Нет, поплывём туда, где слоны, где киты и где акулы!“

И капитан размахивал руками, подпрыгивая на своём мостике.

Пароход качало. Матросы не могли понять, куда же они плывут, зачем плывут, и сказали, что Вова плохой капитан.

После Вовы стал капитаном Вадик. Вид у него был замечательный, потому что он успел сбегать на пляж, вырвать лист из альбома, сделать себе две трубочки — то есть бинокль — и капитанский козырёк. Козырёк он немного подсунул под панамку, чтобы держался.

Матросы любовались капитаном и ждали, какая будет команда.

Но команды не было никакой. Вадик увидел в бинокль два неподвижных синих кружочка — это небо. Потом два переливчатых зеленоватых кружочка — это волны. Потом жёлтый огонь в кружочках — это солнце.

Вадик моргал, переводил бинокль от жёлтого огня к синему небу, к зелёным волнам. И так ему было интересно, что он молчал. Он совсем забыл, что он капитан, сошёл с мостика и начал всем приставлять к глазам свой бинокль, чтобы все увидели, какие красивые кружочки.

А в это время уже кто-то из ребят влез на капитанский мостик и сразу стал кричать:

— Я капитан, ух, я какой капитан! Я лучше всех буду командовать!

— Это мы еще посмотрим, — сказала Таня.

А капитан кричал:

— Отчаливаем! Хорошо я командую? Причаливаем! Хорошо я командую?

— У меня не поворачивается, — послышался тоненький голос рулевого. — Надо сделать, чтобы…

— Молчи! — перебил его капитан. — Не ты командуешь!

— Ну, отчаливаем! А теперь причаливаем! Хорошо я командую?

И столько раз он повторял, что хорошо командует, — не сосчитать. Некоторые ребята даже поверили и стали поддакивать ему, что хорошо. Но очень скоро он всем надоел. И матросы вместе с пассажирами решили, что Таня самый лучший капитан. С нею в разные города можно плавать, и работать, и пароход мыть. А с другими капитанами только шум, качка и больше ничего.

Когда Таня снова стала капитаном, Шурик ей сказал:

— Я хотел приделать к рулевому колесу машинное отделение, — не приделывается. А как нам поворачивать пароход, когда хотим направо, когда хотим — налево? Можно вёслами. Только это уже не называется машинное отделение.

— Всё равно, как называется. Главное, чтоб поворачивать, — ответил капитан. — Сейчас у нас будут вёсла! Нина Павловна, можно принести на пароход лопатки?

— Можно. Дай команду матросам.

Матросы мигом принесли с пляжа лопатки, и Таня скомандовала:

— Половина матросов, садитесь на правый край палубы, половина — на левый и опускайте лопатки в воду! Теперь правые подгребайте, вот так. — Она на минутку сошла с мостика и показала как.

Матросы, которые сидели справа, стали дружно грести, и пароход повернулся налево.

— Хватит! — весело кричала Таня. — Теперь левые подгребайте!

Дружно заработали левые, и пароход повернулся направо.

Так, с хорошим капитаном научились ребята управлять своим пароходом.

— Что вот здесь, где мы с тобой стоим, море или берег? — спросила Таня Наденьку.

— Теперь берег, а сейчас волна досюда добежит — и будет море. Ля-ля-ля, вот уже и море! — запела Наденька и затанцевала в набежавшей волне.

— Вот волна откатилась, здесь опять берег! Ра-ра-ра, — запела Таня и засмеялась: — У тебя тонкий голос, а у меня толстый. У тебя, как дудочка, у меня, как барабан.

— Эй, уважаемая дудочка! Уважаемый барабан! — послышался голос Нины Павловны. — Вы куда убежали? Сейчас мы будем купаться. Может быть, вы не хотите?

— Хотим, — закричали девочки и помчались к Нине Павловне. Таня бежала впереди. Коса подпрыгивала и хлопала её по загорелой спине.

Наденька бежала за Таней и, как ни старалась, не могла её догнать.

Ребята уже стояли, взявшись за руки, и Таня с Наденькой стали с краю цепочки.

Замелькали загорелые ноги, во все стороны полетел песок, потом полетели брызги, — и цепочка рассыпалась в море.

И, как всегда, ребята упирались руками в дно, шлёпали по воде ногами и хвастались:

— Нина Павловна, я плыву!

— А я ещё лучше плыву!

— А я, ух как, посмотрите!

Наденька тоже хлопала по воде ногами, держась руками за дно. Только она не хвасталась. Ведь Нина Павловна и Машенька не держатся за дно руками и плавают там, где глубоко. Как же это?

Наденька вытянулась в струнку, сильнее захлопала по воде ногами и хотела поднять руки… Нет, страшно. Накатится волна и захлестнёт.

Но волна качнула Наденьку и подняла. Одна рука сама оторвалась от дна. Наденька стала подгребать ею, как Нина Павловна. Но другую руку всё равно страшно поднять. А если сначала один палец… потом другой… третий… Ничего, волны так же покачивают.

И вот Наденька уже держится за дно одним пальцем. Сейчас, сейчас она и его поднимет. Одну секундочку подержится и поднимет…

И в эту самую секундочку она слышит, как Нина Павловна говорит:

— Смотрите, Наденька у нас по-настоящему плывёт!

— Покажи, как по-настоящему, — окружили ребята Наденьку.

Наденька зажмурилась, так ей было страшно, но всё-таки она оторвала палец от дна и подняла руку.

— Поплыла! — закричали ребята.

— Ни за что не держится и плывёт! — затанцевала от радости Таня.

— И не на одном месте, — удивился Вова, — она всё время вперёд плывёт!

Наденька шлёпала ногами, руками подгребала под себя воду и сама чувствовала, что двигается вперёд.

— Смелей, смелей, так, хорошо, — говорила ей Нина Павловна. Потом звонко и весело, как ребята, крикнула:

— Вот кто у нас поплыл раньше всех!

Уже кончалось лето, а дни стояли знойные, жаркие.

Душно было и на террасах, и на игральных площадках, и даже в зелёных коридорах.

Ребята ходили разморенные. Они меньше бегали, меньше прыгали.

Ира двигалась еле-еле, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу. При каждом шаге её красный бант наклонялся то к одному уху, то к другому.

В такие жаркие дни Тис Тисович разрешал ребятам дольше купаться и дольше плавать на пароходе.

Раз десять в день капитан давал команду „Садитесь!“ и все залезали на пароход. Потом капитан кричал: „Крушение, пароход тонет! Матросы, спасайте пассажиров!“ — все бултыхались в воду, и все начинали спасать Иру. Её просто разрывали на части, потому что она осталась единственным пассажиром. Всех остальных капитан перевёл в матросы.

А одного матроса, за то, что он научился плавать, перевёл в помощники капитана.

И вот, в самый жаркий день, когда помощник капитана плавал вокруг своего парохода, а матросы спасали утопающего пассажира, с моря задул ветер.

В яркосинем небе показалась тучка, потом другая, третья.

Они соединились и закрыли солнце.

Прозрачные волны сразу помутнели, потемнели, стали выше, и на каждой запенился белый гребень.

— Скорей на берег и одеваться! — сказала Нина Павловна.

Ребята побежали одеваться.

Ветер во все стороны бросал их полотенца, по всему берегу швырял сарафаны, а Наденькин подхватил и повесил на куст.

Ребятам стало очень весело. Они бегали за своими полотенцами, сарафанами, панамками и кричали, что когда ветер, — очень хорошо.

И когда на море белые гребни и большие волны, — тоже хорошо! Они вот как подкидывают пароход, но ничего с ним не сделают, потому что он на канатике, и конец канатика привязан к колышку.

И такие волны, наверно, могут выбросить на берег дельфина. Тогда все увидят, какой он!

Нина Павловна торопила ребят.

Все, кроме Вадика и Шурика, уже были одеты.

Вадик стоял в одной сандалии, другую он почему-то держал подмышкой и, удивлённо подняв брови, смотрел на море.

Оно становилось всё темнее, волны всё выше. Они пенились и с шумом накатывались на берег.

Шурик стоял, завернувшись в полотенце, и видел только одно, — что делали волны с их пароходом.

Они подбрасывали его, как мячик, швыряли то к берегу, то от берега. Они ставили его стоймя, так, что нос смотрел прямо в небо. А через секунду опрокидывали носом вниз, и вверх взлетала корма.

Канатик то провисал, то натягивался, то делал в воздухе дугу.

И вдруг Шурик увидел, что петля, за которую был зацеплен канатик, соскочила с колышка.

Ребята услышали тоненький, жалобный стон:

„А-а-а!“ и увидели, как Шурик побежал к морю.

— Назад, Шурик! — закричала Нина Павловна. — Сейчас же назад! — и побежала за ним.

Но он уже был у моря и поймал конец канатика. А в это время волна швырнула к берегу пароход.

Едва Шурик успел вцепиться в трубу, чтоб оттащить пароход, его толкнуло, повалило на палубу и понесло на пароходе в море.

Шурик ещё крепче обхватил руками трубу, прижался к ней лицом. Он только одним глазом видел море, но и одним глазом на грозное море было страшно смотреть.

— Шу-рик, Шу-рик! — звали его ребята и плакали.

— Ой, Шурик, ой, миленький, — в испуге повторяла Ира.

Таня, Вова и Наденька хотели побежать к морю, найти конец канатика, вытащить на берег пароход…

Но Нина Павловна обернулась и крикнула им:

— Ни с места!

А через несколько секунд она уже была в море и плыла к пароходу.

Она не спускала глаз с Шурика, который уже не лежал на палубе, а сидел, руками и ногами обхватив трубу.

Ребята стояли, сбившись в кучку, не двигаясь. Наденька держала Вову за руку.

А он, увидев, как подкинуло пароход вместе с Шуриком, вырвал руку и с громким плачем помчался к морю.

— Ни с места! — закричала Наденька и бросилась за Вовой. Она схватила его за трусики. Он вырвался и толкнул её.

Наденька упала, но успела схватить его за ногу. Он тоже упал.

На помощь Наденьке поспешила Таня. Но и вдвоём справиться с Вовой было трудно. Он вырывался.

Тогда все ребята бросились на Вову. Получилась настоящая свалка. Вова кричал, брыкался, царапался. Ребята ревели, но крепко его держали.

А Нина Павловна уже добралась до парохода, ухватилась за борт.

Она плыла и одной рукой тянула пароход к берегу.

Пароход качался, кренился. Потом он взлетел кормой вверх, и Нину Павловну отбросило в сторону.

— Держись, Шурик! Крепче держись! — закричала она, снова подплыла к пароходу, на этот раз сзади, и, подталкивая его, добралась до берега.

И вот, Нина Павловна в мокром платье и босиком, потому что её туфли утонули в море, несёт Шурика на руках.

Он крепко обнял Нину Павловну за шею, будто боится, что его догонит высокая тёмная волна и унесёт.

А за Ниной Павловной и Шуриком то подпрыгивает, то волочится по песку белый пароход с красными трубами. Его тянет канатик, петля которого так и осталась нацепленной на руку Шурика.

Ребята, увидев, что Нина Павловна с Шуриком выбрались на берег, побежали им навстречу.

Вова со слезами на глазах потрогал Шурика, поводил пальцем по его коленке и засмеялся от радости.

А Наденька прижалась к мокрому локтю Нины Павловны.

— Поднимите пароход. Надо унести его отсюда, — сказала ребятам Нина Павловна.

Голос у неё был усталый и немного дрожал.

Ребята подняли пароход и понесли на дачу.

Три дня бушевало море.

Ветер завывал, свистел, гнал по небу косматые тучи.

Когда из-за них выглядывало солнце, — высокие грозные волны светлели, всё становилось ярким: и земля, и цветы, и деревья. Тогда видно было, как дрожит на ветру каждый лист, как качается и гнётся каждая веточка.

Белый пароход с красными трубами стоял на террасе. А ребята купались в „маленьком море“. Там не было ветра и не было грозных волн.

Но ребятам хотелось скорее пойти к настоящему морю. Ведь, может быть, на берегу уже давно лежит дельфин.

На четвёртый день ветер утих, и они с Ниной Павловной пошли на берег.

— Вон дельфин! — сразу закричал Вова и показал на что-то большое, тёмное, лежавшее на мокром песке.

Все подбежали ближе и увидели страшное животное. В ширину оно было больше, чем в длину. Но и в длину, наверно, с полметра. Хвост у него был длинный, в конце тонкий, как у крысы, и на нём торчала зазубренная костяная игла. А огромные плавники начинались от хвоста и соединялись вместе у головы. Оба выпученных глаза были на одной стороне. А между ними выдавался нос, тупой, будто обрубленный.

— Ой! — испугалась Ира и отбежала.

— Не бойся, — сказала Таня. — Если б этот дельфин был живой, он бы от нас спрятался в море. Он нас боится. А если он и не шевелится, — он не живой.

— Разве это дельфин? — спросил Нину Павловну Вадик. — Когда дельфины кувыркаются, они не такие. У них толстые хвосты.

— Это не дельфин, — сказала Нина Павловна, присела на корточки и приподняла непонятное животное лопаткой.

На лопатке поместилась только голова, широкие плавники свесились вниз… И тотчас морда животного стала похожа на что-то, очень ребятам знакомое. Они закричали:

— На кота похоже!

— Да, — удивилась Нина Павловна, — вот он, оказывается, какой!

— Кто „он“?

— Вы же сами догадались: кот, морской кот. Неприятно с ним встретиться в море, правда? Говорят, если его заденешь, он ударит хвостом и сильно поранит иглой.

Не успела Нина Павловна договорить, как вдруг послышалось шипение:

„Тыршш-туршш-таршш…“ — хвост морского кота взметнулся вверх и снова растянулся на песке.

Ребята испугались, отскочили. И дальше всех Вадик.

Только Наденька, которая стояла с ним рядом, не двинулась с места.

— Думаете, это кот свой хвост подбросил? — насмеялась она.

— Да, да, отойди!

— Кот ещё его подбросит и как зашипит!

— Тебя поранит! — кричали ребята.

— Не поранит, — смеялась Наденька. — Это Вадик подбросил и так страшно сказал „тырш-турш-таршш“. Хотел нас напугать…

— А больше всех сам себя напугал. Даже побледнел. Сам зашипел — сам поверил. Забыл, что морские жители немые, — сказала Нина Павловна, поерошила рыжий ёжик Вадика и повела ребят дальше — искать дельфина.

Но дельфина не нашли.

На этот раз волны выбросили на берег много водорослей, раковин с улитками, много медуз и огромною рыбину. А дельфина так и не выбросили.

На акациях уже давно не было цветов. Вместо них висели коричневые стручки с семенами.

А на катальпах, среди огромных листьев, стручки торчали, как острые пики.

Ребята их нарвали, и началось сражение на зелёных пиках.

Шурик всех победил, потому что у всех пики сломались, а он своей размахивал так ловко, что она уцелела. Шурик приставил к себе пику и закричал:

— Смотрите, мне до подмышки! Жалко, что в Ленинграде нет таких стручков!

У Наденьки было всё больше хлопот с огородным хозяйством. Особенно с помидорными кустами и бахчой.

Как только начинали желтеть помидоры, Вова кричал, что они уже спелые, и норовил их сорвать. Как только арбузы и дыни стали чуть побольше картошин, он тоже кричал, что они спелые и их надо сорвать.

Наденька ни на шаг не отходила от Вовы.

— Видишь, два помидора совсем покраснели, — показывала она, — ты сорви вот этот, а я этот. Теперь положи на тачку и вези на кухню.

— Я ещё этот сорву, — просил Вова.

— Нельзя, — строго говорила Наденька. — Он наполовину красный, наполовину зелёный.

Но вот наступило время, когда все помидоры созрели и были сорваны, когда пустыми стали грядки. Только на бахче, среди пожелтевших листьев, лежали два темнозелёных арбуза и три жёлтых дыни.

Они лежали не потому, что были сорваны, а потому, что так и росли, лёжа на земле.

Арбузы уже были величиной с большой-пребольшой мяч. И дыни тоже были не намного меньше. А Наденька не знала, поспели они или не поспели.

Машенька и Нина Павловна тоже не знали.

Но однажды вечером прибежала Галинка, пощёлкала пальцами по арбузам, повернула дыни кверху той стороной, что лежала к земле, сказала:

— Спелые! Ой, хороши уродились!

И ребята не успели оглянуться, как арбузы и дыни были оторваны от длинных стеблей.

Ну и ужин был у ребят в этот вечер! Не ужин, а пир на весь мир.

Арбузы были сахарные, дыни медовые, а подбородки у ребят мокрые от сока.

Галинку Нина Павловна, Машенька и ребята уговорили поужинать с ними.

Она ела арбуз и приговаривала:

— Ну и разумники! Дали созреть — он и сладкий. Ой, який сладкий!

А перед уходом Галинка сказала, что и виноград уже созрел и что Ермолаич зовёт Нину Павловну с детьми в гости.

— С добрым утром! Идите-ка сюда, идите, — встретил Ермолаич ребят и Нину Павловну у входа на виноградник. — Где вы тут на хитрого жучка охотились? Которые ваши кусты, узнаёте?

Ребята смотрели на кусты и молчали.

Кусты стали выше и шире. Там, где были ёлочки с крохотными горошинами, теперь висели большие гроздья спелого винограда. И на каждой столько виноградин, что ёлочек совсем не было видно.

— Они светятся, косточки видны! — закричал Вадик и ткнул пальцем в виноградину.

Она лопнула — и прямо Вадику в лицо прыснул сок.

Ребята засмеялись.

— Ну, где ж ваши кусты? — опять спросил Ермолаич.

— Вот они, — показала Наденька. — Раз, два, три, четыре, пять.

— Верно, — подтвердил Ермолаич. — С них вы жучков переловили, с них и виноград получите.

Всем хотелось как можно скорее положить в рот виноградину. А Вова от нетерпения уже подпрыгивал и облизывал губы.

Но Ермолаич не спешил. Он очень внимательно смотрел на ребят, поглаживал усы и как будто что-то вспоминал. Потом он крикнул:

— Галин-ка! Захвати сюда корзину!

Откуда-то из-за кустов прибежала Галинка с круглой корзиной.

— Ты сюда срезай, — сказал Ермолаич, — и я сейчас срежу всем по гроздочке.

Он достал из кармана кривой нож, срезал самую большую гроздь винограда и дал Нине Павловне. Потом стал срезать гроздь за гроздью и по очереди раздавать ребятам. И вот у всех, кроме Вовы, уже по грозди спелого винограда.

— А мне? — кричит Вова.

— И тебе будет, — говорит Ермолаич, пряча в карман свой нож. — Ты сам себе гроздочку приготовил.

— Почему вы всем срезали, а ему не срезаете? — с тревогой спрашивает Наденька.

Ермолаич хитро щурится:

— Зачем ему срезать? Его гроздочку и так снять можно.

Он снимает с куста незаметную высохшую ёлочку с жалкими, сморщенными горошинками и протягивает её Вове:

— Вот твоя гроздочка. Что, хороша?

* * *

Хоть возвращались ребята в городок на телеге с полной корзиной винограда, и Нина Павловна разрешила Вове взять себе гроздочку; хоть потом каждый день в городок стали возить виноград на грузовиках и Вова ел досыта, — помнил он о сухой гроздочке, которой не дал созреть. До самого Ленинграда помнил.

Хорошо осенью на юге. Лучше, чем летом. Небо синее, море тёплое, а не душно и не жарко.

Ребята купались в море, плавали на своём пароходе, а по вечерам слушали по радио песни и сказки. Иногда и Алёша играл на скрипке.

Но вот Елена Андреевна куда-то уехала, а вернувшись в городок, сообщила ребятам, что она заказала два отдельных вагона.

И снова Нина Павловна стала упаковывать чемоданы и ящики. И дети снова ей помогали.

Уже были упакованы альбомы Вадика. Он нарисовал всё, что видел на юге. Были упакованы красивые ракушки, засушенные цветы и листья. Большой лист катальпы едва-едва поместился в чемодане.

Хотели ребята упаковать и серебристую птицу. Но Тис Тисович сказал, что скоро в городок приедет много детей. Они будут жить здесь всю зиму и купаться в „маленьком море“. Они тоже были бы рады, если б у них была такая птица и каждый день взлетала над городком.

— Мы оставим им птицу, — сказал Шурик.

— Оставим! — закричали Вова и Таня.

Наденька вздохнула, но тоже сказала.

— Оставим.

А Ира вздохнула и ничего не сказала.

Перед отъездом ребята с Ниной Павловной, Еленой Андреевной и Тисом Тисовичем пошли на прогулку.

Шли берегом.

Красный шар солнца уже погрузился в море. А небо вдали еще долго розовело. Потом оно потемнело. И трудно было отличить, где кончается небо, где начинается море.

Вдруг среди волн замелькали зелёные огоньки, и с моря донеслось:

— Гирь-гирь!

— Слышали? — закричал Шурик.

Да, на этот раз, все слышали „гирь-гирь!“

Потом в другом месте, ближе к берегу, замелькали огоньки.

— Там пароход и лодки, — вглядевшись, закричал Вадик. — С лодок сбросили что-то длинное, белое! Это сеть!

— Тэкс-тэкс-тэкс, почаще гирьгирьте, — улыбаясь сказал Тис Тисович.

И снова с моря послышался голос:

— Гирь-гирь!

— Они так кричат, когда увидят много рыб? — спросил Шурик.

— Нет, не тогда, — ответил Тис Тисович. — Сначала рыбаки бросают в море широкую, длинную сеть. А когда окружат ею рыбу, старший даёт команду: „Гирь-гирь!“ И сеть начинают стягивать канатом.

— А почему так давно не кричали „гирь-гирь“? Только один раз, когда мы приехали, и вот сейчас, — допытывался Шурик.

— Когда вы приехали, — кончался весенний лов рыбы; теперь начинается осенний. А летом здесь рыбы мало и её не ловят.

Так, в последний день, когда прощались с морем, Шурик узнал, кто говорит: „гирь-гирь!“

На следующий день ребята уже сидели в вагонах.

Засвистел паровоз. И скорый поезд тронулся в далёкий путь.

Снова три дня смотрели ребята в окна. И часто, даже за тысячи километров, они кричали:

— До свидания, Тис Тисович!

А на четвёртый день приехали в Ленинград.

На перроне вокзала было очень шумно. Завод встречал свой детский сад.

С шумом и грохотом пронёсся паровоз и остановился.

Остановились вагоны.

И один за другим наши путешественники соскакивали с площадок. Все крепкие, подросшие, коричневые от загара.

Мамы бросались к ним, обгоняя пап, а бабушки оказывались ещё проворнее, чем мамы.

Все удивлялись, как изменились ребята.

Танин дедушка басил на весь перрон:

— Да вы всё южное солнце с собой увезли! Там ничего и не оставили!

Больше всех удивлялись Наденьке.

Нельзя сказать, что она стала толстой, как Ира. Нет. Но посмотришь на неё, — и сразу видно, какая это здоровая, сильная девочка. Сквозь тёмный загар проступает румянец, а косички стали почти белыми.

Папа, увидев её, остановился удивлённый.

Наденька подбежала к нему. Она не прижалась бочком, как бывало раньше, а крепко обхватила его шею, притянула к себе, и так ей стало хорошо, что она засмеялась.

Елене Андреевне и Нине Павловне поднесли большие букеты цветов. Но они не могли их взять. У них были заняты руки, да и некогда им было. Они только говорили:

— Спасибо, спасибо, потом…

Все прошли в зал.

— Елена Андреевна и Нина Павловна! вы сделали огромное дело, — сказал Наденькин папа. — Вы настоящие герои.

Вова зашептал Шурику:

— Ведь герои — самые смелые лётчики и кто на фронте лучше всех сражался?!

— И я так думал, — ответил Шурик. — А помнишь, как Нина Павловна наш пароход спасала и меня тоже? Правда, как герой!

Наденька смотрела на папу и слушала, что́ он говорит. Не всё, что папа говорит, она понимала. Но поняла самое главное: он хочет, чтобы на земле было много таких городков и чтобы никто их не разрушал.

„Разве взрослые не могут сделать, чтобы так было? — подумала Наденька. — Взрослые же всё могут“.

А папе все горячо захлопали.

Потом родители повезли своих ребят на автобусах и троллейбусах домой.

Так кончилось далёкое путешествие в новый городок.