Я торопился.

До отправления поезда оставались минуты, а я только выходил из машины у Ярославского вокзала.

С этого вокзала отходят поезда дальнего следования, и здесь очень людно. Пробравшись сквозь толпу, я, наконец, остановился перед своим вагоном. Проводник встретил меня обычным приветствием, проверил билет и проводил до купе, где на мягких диванах уже сидели два пассажира. Таким образом, создавалась компания, которой предстояло провести не один день в общем доме на колесах — до Сибири ехать долго!.. Разместив багаж, я присел у окна и взглянул на часы, через несколько минут мы поедем.

Поезд уже тронулся, когда в купе вошли проводник и четвертый пассажир — высокий молодой человек. Проводник поучал:

— Поезд дальнего следования не пригородная электричка, второго поезда сегодня уже не будет…

— На вокзал меня вез товарищ, у него своя машина, — оправдывался юноша, — а по дороге лопнула камера…

Проводник кивнул головой и снисходительно добавил:

— Случается. Только надо всегда рассчитывать, чтобы время в запасе было… Так, пожалуйста, ваше двенадцатое место.

Пассажир поблагодарил и, уложив свои чемоданы, сел, громко вздохнул и вытер высокий лоб. Улыбнувшись нам так, что сверкнул ряд ослепительно белых зубов, молодой человек начал разминать затекшие пальцы рук. Потом, окинув нас взглядом, сказал:

— Поезд едва не ушел у меня из-под носа.

Полный, круглолицый мужчина средних лет, лежавший на верхней полке, спросил:

— Далеко едете?

— В Сибирь, — лаконично отозвался юноша.

— В Сибирь?.. — мужчина усмехнулся. — Сибирь — понятие растяжимое. Не то что я любопытен, но, когда говорят о Сибири, для меня это всегда звучит по-особенному…

— Вы сибиряк? — живо спросил молодой человек.

— Да. И родом и по месту жительства, — он назвал город, в котором живет. — Если к нам едете, рад быть вам полезным.

— Спасибо, только я еду дальше, в Приамурье.

— Ну тогда звать не могу. Небось не на прогулку едете, — произнес сибиряк.

Я невольно улыбнулся.

— А есть люди, которые в Сибирь едут именно на прогулку. Скажем, из Ленинграда на Амур.

— Хотел бы увидеть такого человека, — засмеялся юноша.

— Могу вам представить его, — я привстал и поклонился. В купе стало тихо, взгляды трех пассажиров устремились на меня.

— Шутите? — бросил сибиряк.

— Ничуть. Я еду как раз на прогулку. Вернее, в отпуск. Хочу там поохотиться…

— Смотри ты, в какую даль теперь забираются туристы, — засмеялся молчавший до сих пор третий пассажир.

— Доеду до станции Сковородино, — пояснил я, — а дальше на какой-нибудь попутной машине. Вы, случайно, не в те места направляетесь?

Мой вопрос был самым обычным, и потому меня удивило, что молодой человек посмотрел на меня изумленно и ответил после короткого раздумья.

— Это действительно поразительное совпадение! Я тоже еду туда…

— Вот видите, значит, попутчик, — обрадовался я.

Все присутствующие представились друг другу. Я узнал, что молодого человека зовут Олегом Андреевичем Феклистовым, работает он в Ленинградском геологическом институте научным сотрудником; Иван Иванович Рогаткин — сибиряк, возвращается в Иркутск из Москвы с конференции меховщиков. Наконец, последний пассажир — агроном Борис Степанович Холкин, из Красноярска.

Что касается меня, то я еду по приглашению сибирского охотника, с которым познакомился примерно год назад, во время моей первой поездки по Сибири.

Несколько лет я работал в Ленинграде, в тресте лесной промышленности. В прошлом году в Омске проходила конференция по вопросам заготовки древесины в Западной Сибири. Там я познакомился со старым охотником — Петром Андреевичем Чижовым. Он так увлекательно рассказывал о своих удивительных приключениях в тайге, что я решил провести свой отпуск в глухом таежном уголке.

Мои спутники сразу узнали во мне иностранца, хотя я уже восьмой год жил в Советском Союзе и хорошо владел русским языком. Поговорив, мы пришли к общему выводу, что для чехов некоторые тонкости русского произношения представляют немалую трудность.

— Не огорчайтесь, — заметил агроном. Главное, что у нас вы нашли себе отличное применение. А это для специалиста — счастье!

Потом разговор перешел на Прагу; мы вспоминали ее исторические памятники, вспомнили Яна Гуса, Жижку, других борцов за независимость чешского народа.

Признаться, я был немало удивлен тем, что мои собеседники так хорошо знают историю моей родины, в особенности агроном, поразивший меня глубиной знаний.

— Все очень просто, — объяснял он с улыбкой. — Я родился в бывшей Волынской губернии, а там жило много чехов. В молодости я неплохо умел объясняться по-чешски, даже с чешскими скороговорками справлялся.

Он дружелюбно рассмеялся:

— Чешских охотников я знавал, но не встречал никого, кто жертвовал бы своим временем и ехал тысячи километров ради охоты в тайге. А тем более летом. Летом-то ведь нет охоты на пушного зверя. Видимо, вы страстный охотник.

— С ружьем и удочкой я прошел леса Карелии и Севера, но тайги не знаю, — сознался я. — Для меня тайга — книга за семью замками…

— Вот это настоящий охотничий характер, — перебил меня Рогаткин. — Я вас понимаю, Рудольф Рудольфович. Тайга, честное слово, стоит того, чтобы пожертвовать ради нее отпуском. Но эго, конечно, по плечу только тому, кто охотник с большой буквы!

— По-вашему получается, — вступил в разговор наш молодой геолог, — что обычному человеку не выдержать в тайге?

— Позволю себе утверждать: да! Конечно, я не хочу сказать, что все, кто охотится в тайге, люди необычные. Взгляните хотя бы на меня… — воскликнул Рогаткин, встал, раскинул руки и повернулся кругом.

Мы рассмеялись. А Рогаткин снова сел, закурил папиросу и продолжал:

— В тайге шага не шагнешь без того, чтобы тебе не грозили неожиданные трудности и препятствия. Но нашего брата-охотника почему в тайгу тянет? Потому, что она полна сокровищ! Еще никто не сумел подсчитать всех богатств тайги. Не только тех, что под землей или в недрах гор, но и тех, что бегают по земле: мягкое золото.

— Вы говорите о пушнине? — переспросили мы.

— Конечно, о ней. И ведь тут, как и в геологии, без знаний, без наблюдательности охотнику в тайге делать нечего. Допустим, соболь. Он осторожен, хитер, когда его преследуют, может целый день идти «поверху»: перепрыгивать с дерева на дерево, и хоть бы ему что!

Сибиряк помолчал, тяжело вздохнул и сказал:

— Нет, что ни говорите, трудный кусок хлеба у охотника!

Феклистов с нескрываемым интересом следил за рассказом Рогаткина. Я спросил: не охотник ли он? Геолог ответил утвердительно и добавил, что с нетерпением ждет охоты в тайге.

— Значит, нашего полку прибыло, — заметил я, — вы, конечно, охотитесь на крупных хищников — на медведя, на тигра?

— Что вы, что вы! Я не настолько опытен, чтобы отважиться идти на медведя. А уж о тигре и говорить нечего. Больше всего меня интересует одно сокровище тайги — соболь.

— Соболь? — удивился Рогаткин. — Так ведь на него охотятся только зимой.

Геолог смутился, но его выручил агроном Холкин:

— По-видимому, вы хотите только наблюдать за соболем?

— Вот именно, — сразу же подтвердил юноша. — Я хочу… поближе познакомиться с жизнью этого зверька.

Рогаткин, спрятав улыбку, заметил:

— Очень интересное занятие. Только неудачное время года. Сейчас, в конце лета, выслеживать соболя почти невозможно. Просто удивляюсь, как вы этого не учли… Может быть, у вас еще какое дело есть, а ради соболя в такую дальнюю дорогу кто ж пустится?..

Феклистов с минуту помолчал, потом произнес негромко:

— Да, работы будет немало.

Такое объяснение звучало довольно скупо, и вся история с соболем показалась нам странной. Самый факт, что геолог увлекается наблюдением за соболем, был необычен. Или он подшучивал над нами, или скрывал действительную цель своей поездки. Заинтересовавшись, я спросил:

— Должно быть, вы едете в тайгу на геологические изыскания?

— Нет, моя поездка носит иной характер. Она связана с научной работой моего дяди — биолога. Он сам хотел поехать в тайгу, но его неожиданно послали на Международную конференцию в Стокгольм. И я еду вместо него…

Я невольно насторожился: неужели еще одно совпадение?! Дело в том, что вместе со мной должен был ехать один биолог, который, как и я, принял в прошлом году приглашение старого охотника. И вот месяц назад мы с ним списались и обо всем условились, но в последний момент он позвонил, что выезжает в Стокгольм. В день своего отъезда я получил от него письмо, но торопился на вокзал и, не читая, положил его в портфель.

— Я знаю одного биолога… Анастасия Серафимовича Реткина, — неуверенно начал я. — Мы с ним…

— Мой дядя! — перебил удивленный геолог. — Значит, вы тоже едете к Петру Андреевичу Чижову?

— Угадали, — рассмеялся я. — Стало быть, речь идет об одном и том же приглашении. До полной компании не хватает еще третьего — профессора Гулкова. Но он писал мне, что, к сожалению, поехать с нами не сможет: занят. Разве дядя ничего не говорил вам о нас, о нашем уговоре?..

— По правде говоря, он что-то об этом говорил мне, даже описал каждого из вас. Но в спешке я все запамятовал… Может быть, вам это покажется странным, но, право же, голова у меня была забита совсем другим!

— Понимаю. Я тоже не успел прочесть письмо вашего дяди…

Письмо биолога Реткина было коротко. Он сообщал, что у Чижова я встречу его племянника, Олега Андреевича Феклистова, и просил помочь ему в работе, которая, по-видимому, будет нелегкой, но обещает быть интересной.

Письмо заставило меня задуматься: странное дело, Реткин просил помочь его племяннику, а ни словом не упоминал, о какой работе идет речь.

— Насколько мне известно, дядя предупредил Чижова о моем приезде. На всякий случай у меня с собой еще одно письмо… — сказал Олег.

— Значит, едем вместе…

— К сожалению, — возразил геолог, — я должен сойти раньше. Мне нужно задержаться в Чите по служебным делам. Так что у Петра Андреевича вы будете раньше меня…

— Передать ему письмо вашего дяди?

Мое предложение почему-то обеспокоило Олега. Он пытался улыбнуться, но улыбки у него не получилось.

— Спасибо, но не буду вас затруднять. Это ведь не к спеху, письмо я передам сам, — торопливо сказал он.

Наши попутчики внимательно следили за разговором, и Рогаткин высказался насчет нашей случайной встречи:

— Хорошая примета! — Он помолчал. — Вот что, друзья мои, вам предстоит нелегкий путь, а, сознайтесь, много ли вы знаете о тайге? По-видимому, столько же, сколько знает большинство людей: совсем немного или вообще ничего.

Я согласился, и сибиряк продолжал:

— Вот вы отправляетесь на охоту, в странствия по тайге. Попадаете в незнакомую обстановку… Если позволите, я немного подготовлю вас к этому.

Слова Рогаткина несколько задели меня: ведь он уже знал, что я не новичок в охотничьем деле, немало уложил волков и медведей. Заметив, что его слова обидели меня, Рогаткин примирительно произнес:

— Ничего, Рудольф Рудольфович. Вы знаете Карелию, леса Архангельской, других северных областей, а ведь все это, батенька, не тайга… Кое-что о ней я вам расскажу, а вы потом убедитесь, прав ли был я…

Он помедлил.

— У меня особое отношение к тайге. Большую часть года я провожу в разъездах. Езжу по факториям и охотничьим кооперативам, заключаю договора на контрактацию пушнины. Сам я охотник и вырос в тайге. Когда-то я учился на медицинском факультете, затем перешел на естественный. И хотя естествознание было моим любимым предметом, вышло так, что спустя два года я покинул университет: заболел. Вернулся в тайгу, и теперь я официальный эксперт и оценщик пушнины. Это мое основное занятие. А второе — пишу. Понимаете, невозможно не рассказывать обо всем, что видишь в тайге… Ну вот, — он смущенно улыбнулся, — вот и мучаюсь. Пишу дома, в поезде, на пароходе, пишу в любой обстановке. Сначала друзья надо мной посмеивались, но теперь поверили, что это совсем не забава… Ну, кажется, и все о себе. О тайге скажу больше.

Я постараюсь воспроизвести здесь по возможности точнее рассказ, который мы тогда услышали.

— Изо дня в день идет человек по тайге, и поверхностному наблюдателю все в ней кажется одинаковым: полумрак, на высоких деревьях белеют сухие ветви, а на них гирлянды серого и серебристого лишайника… То и дело попадаются пни, сломанные деревья, пахнет гнилью, тлением — мрачно становится на душе у человека… Только резкий крик кедровки и стук дятла нарушают тишину, царящую в этом темно-ветвистом лесу.

Сначала тайга поражает своей суровой первобытностью. Как и много веков назад, на тысячи километров раскинулась она, мрачная и неприступная. Вместо упавших деревьев выросли новые. Молодая поросль поднялась над мертвыми стволами, а в зеленых кронах прыгают белки и порхает любопытная кедровка.

Вплоть до начала нашего века в тайге сохранялся культ шаманов, прочно держались суеверия. Еще сегодня в древних поселениях можно встретить остатки старых деревянных сооружений на высоких сваях: шаманы сжигали здесь жертвоприношения духам. На небольших тумбах тлели бобровые и собольи шкурки…

Но, как сурова наша тайга, так она и прекрасна! Стройные пихты и ели стоят как часовые, чуть подальше высятся острые контуры скал. Дневной свет, многократно преломленный и отраженный листвой деревьев, еле пробивается к земле.

Последние лучи заходящего солнца медленно скользят по скалам, и кажется, будто скалы меняют свой облик. Растут тени, вытягиваются, падают в низины.

Вот из огромного молчаливого леса повеяло холодным ветерком. Терпкими запахами тайги насыщен он. Наступила ночь…

Если тихо стоять на скале, можно увидеть бесшумных ночных летунов. Одна из крупнейших ночных птиц — филин — вызовет изумление: этот филин ловит рыбу. Крупную рыбу он относит на берег, затем возвращается воздушным путем и ловит с необычайным упорством…

Но вот снова утро, и в первых лучах солнца, видная издалека, выделяется на темном фоне таежная «франтиха» — сосна. Там светло и весело, так как солнечные лучи сквозь зеленую крышу ветвей доходят до земли, где щедрая природа соткала многоцветные орнаменты из пестрых цветов, ягод и кустарника. Щебечет бессчетная армия пташек — жизнь бьет ключом…

Каждому живому существу тайга дает пищу по его силе и ловкости, смекалке и стойкости. Особенно шумно бывает под кронами могучих кедров, когда в сентябре поспевают орехи. В ветвях хозяйничают белки, глухари, а у подножия деревьев лакомятся орехами медведи, росомахи, лисицы. Иногда в пиршестве участвует рысь; некоторые охотники утверждают, будто и тигр приходит попробовать кедровые орешки…

Но я обещал дать вам несколько советов. Так вот, прежде всего: не делайте ни шагу в тайге без хорошей собаки. Можно сказать без преувеличения, что без собаки неопытный охотник, даже с ружьем в руках, погибнет в тайге от голода, особенно весной, когда вся дичь гнездится и кажется, будто все вокруг вымерло. Лишь кое-где хрустнет сухая ветка или послышится шелест полета птицы, которую он не успел заметить. Единственным спасением для случайного путника остаются реки, где бессчетные косяки рыб мечут икру Но сумеет ли он добраться до ручья или реки, когда дорога с каждым шагом становится труднее, когда ноги подкашиваются от усталости, а в ушах слышится звук собственного пульса. В таких случаях ищите небольшой сруб, стоящий на высоких столбах где-нибудь на безымянной прогалине. Охотники во время зимнего промысла строят эти избушки в самых глухих таежных уголках. В начале зимы в них свозят муку, сало, соленую и вяленую рыбу, соль и другие продукты, а также инструменты. Сруб-амбар никогда не запирается, а для предупреждения непрошеных гостей — медведей и других зверей — его закрывают на крепкие засовы и ставят на высоких сваях. Попасть в него можно только по лестнице, лежащей под амбаром.

По неписаному закону тайги каждый, очутившийся в этих глухих местах в беде, может взять из амбара необходимые продукты. Но горе тому, кто злоупотребил таким гостеприимством или обобрал амбар полностью. Местные охотники по почти незаметным признакам установят присутствие человека в безлюдной тайге, по едва различимым следам узнают, что он делал, каковы его намерения и даже характер. Хоть тайга и молчалива, — нарушителю таежных законов здесь не укрыться.

Должен сказать, что теперь условия жизни в тайге изменились. Но ремесло охотника по-прежнему требует, кроме необходимых навыков, еще и крепкого физического развития, выносливости, смелости.

Не знаю, что вас в тайге ожидает, но думаю, пережить кое-что придется.

По-видимому, сибиряк был прав, утверждая, что его сердце отдано тайге. Так мог говорить человек, по-настоящему любящий таежные просторы. Мы оценили по достоинству этот живой образный рассказ…

…Ночь, проведенная в поезде, тоже имеет свои прелести. Мои спутники уже спали, а я все еще лежал и смотрел на темную плоскость окна вагона, на которой, как на экране, мелькали удивительные тени ночных пейзажей.

Когда поезд проезжал через лес, темные прыгающие контуры деревьев ложились на окно, но были исковерканы светом луны, на минуту прорывавшей завесу туч. Тени удлиняли ветви деревьев, растягивали стволы, вокруг которых роились, словно огненная мошкара, искры из трубы паровоза.

Какова же ты будешь, воспетая и проклятая в песнях тайга? Что ждет нас на твоих просторах?..

В лесу, по которому мы проезжали, днем гудели тракторы, автомашины, скрипели стрелы кранов, грузивших сваленные деревья, он казался совсем иным, чем леса европейской части. Сознание, что это начало загадочной тайги, делало его особенно интересным.

Рассказы Рогаткина пробудили во мне еще большее нетерпение и жажду той минуты, когда с ружьем и удочкой я впервые вступлю в мрачный, величественный храм зеленого царства.

Скорее бы тайга!..

Остальная часть пути прошла незаметно. Рогаткин и Холкин оказались неутомимыми рассказчиками. Мы сдружились, и, пожалуй, один только Олег Андреевич был сдержаннее и молчаливее, чем следовало ожидать в его возрасте.

Только изредка лицо его прояснялось, он как бы забывал что-то гнетущее и тогда поражал нас своим остроумием и находчивостью. Но тотчас же без видимых причин снова задумывался и замыкался в себе. Агроному тоже бросилось в глаза его поведение, но он считал, что молодые научные работники иногда так бывают поглощены разрабатываемыми проблемами, что забывают обо всем остальном.

Я готов был подумать, что агроном прав, хотя казалось странным, чтобы геолога могли настолько глубоко заинтересовать соболи, которые, как он утверждал, являются целью его поездки в тайгу.

Постепенно наша компания уменьшилась. В Красноярске с нами сердечно распрощался агроном Холкин, а в Иркутске я крепко пожал руку специалисту по пушнине Рогаткину, с которым очень сдружился. Он обещал при первой же возможности проведать меня в Ленинграде.

Вскоре сошел и Олег Феклистов. Прощаясь, он уверял:

— Вот закончу здесь свои дела и прямо к Петру Андреевичу. До скорой встречи!

Поезд увозил меня дальше на восток.

Остаток пути прошел без каких-либо событий, и, когда, наконец, я сошел на тихой далекой станции и стал расспрашивать о попутном транспорте, мне сказали, что сейчас отходит машина. Я устроился в кабине рядом с водителем.

За девять часов мы доехали до небольшого поселка — центра золотодобывающей промышленности района.

Здесь жил сибирский охотник Петр Андреевич Чижов. Быстро нашел его дом и был радушно встречен его семьей. Сестра Петра Андреевича сообщила, что охотник два дня ожидал гостей из Ленинграда, а затем уехал по делам в небольшое селение Вертловку.

Я объяснил, что мой спутник, Олег Феклистов, приедет через два или три дня. Сам же решил поехать вслед за Петром Андреевичем.

На следующий день я сел в кабину грузовой машины, шедшей по направлению к Вертловке.

Дорога вилась по узкой долине меж невысоких сопок и была усеяна крупными камнями и разбита глубокими выбоинами. Местами колеса проваливались в грязь до самых осей, и дважды мы основательно увязали в жидком месиве. Правда, водитель не терял бодрого настроения, весело объясняя:

— Ишь ты, не больно ласкова тайга к нам. Ну да мы от нее все равно свое возьмем… Видите: шагов двести правее уже проложена новая дорога!

Несколько любопытных птиц-кедровок с криком летали над нами и рассказывали зеленому царству о том, что тут происходят непонятные вещи.

Я следил за их полетом, и мне казалось, будто, кроме них, на темном фоне леса порхают какие-то загадочные существа, но только не птицы…

— Летяги, — объяснил водитель. — Их тут видимо-невидимо. Стоит только раскричаться кедровкам, как эти «планеристы» скользят с высоких деревьев в чащу.

Летяги похожи на белок. Их задние лапы соединены с передними специальными перепонками, которые при прыжке служат как бы парашютом. По-видимому, летяги настолько искусно использовали свое «парашютное снаряжение», что прямо-таки плавали в воздухе. Мохнатыми хвостиками они пользовались вместо руля.

Езда так утомила меня, что я обрадовался, когда мы, наконец, остановились неподалеку от Вертловки. Остальную часть пути я решил пройти пешком.

Шофер поехал дальше, вечером он намеревался с последней партией груза вернуться в Вертловку и там переночевать. Пользуясь этим, я оставил свои вещи в машине, взял ружье и сумку.

До деревни оставалось немногим более трех километров. Дорога делала большую дугу, огибая холм, и я, чтобы сократить путь, пошел напрямик через лес. Наметил направление, и ступил на узкую тропинку, которая должна была привести меня к месту назначения. Слабый дождик, застигший нас в дороге, осел несчетными каплями на деревьях и травинках, и они теперь блестели цветными огоньками. Тропинка постепенно суживалась и вскоре совсем исчезла, словно ее поглотили тени, падавшие на землю от могучих елей и пихт.

Аромат живицы и багульника наполнял воздух. Было слышно, как перекликаются птицы. Вдруг, будто по команде, пернатые замолкли и наступила тишина… Она была настолько гнетущей, что я остановился, затаил дыхание и прислушался. Страшна безмолвная тайга, кажется, будто вот-вот обрушится на тебя какая-нибудь неожиданность.

Внезапно крик журавлей, летевших в вышине, нарушил тишь. И едва раздались их унылые голоса, как в тайге снова воскресла жизнь. Запел многоголосый птичий ансамбль, запрыгали белки, застучал дятел, где-то призывала горлица и протяжным стоном отвечала другая. Я пошел дальше. Лес начал редеть, и сквозь деревья виднелось трехцветное пространство. Вверху лазурное небо, на горизонте синеющая стена леса, а перед ним желтая полоса болота…

Обходить его — значит, потерять много времени, и я решил рискнуть пройти через болото, надеясь на приобретенный в Карелии опыт. Срезал длинную крепкую палку, взял ружье за спину и ступил на первую кочку. Почва, словно студень, заколебалась под ногами и осела настолько, что я очутился посередине большой воронки. Переступая с ноги на ногу, я только ухудшил свое положение и начал вязнуть.

Болото булькало, шипело, покрывалось пузырьками воздуха. Не теряя ни минуты, я положил перед собой палку, с огромным усилием взобрался на нее и, подавшись вперед, изо всех сил схватился за жесткую траву на краю болота. Она резала руки, но, подтягиваясь, я постепенно выбрался на твердую почву.

Тяжело дыша, весь в грязи, я сел на землю и задумался: что делать. Как ни страшна была эта пучина, самолюбие не позволяло, чтобы меня сочли за новичка, который не сумел пройти по тайге даже трех километров. Хорош, нечего сказать, охотник, кто поверит, что я избороздил вдоль и поперек леса Карелии и Севера…

Первая неудача меня не охладила. «Останавливаться нельзя, — говорил, я себе, — нужно быстро и смело шагать вперед, держа палку наготове. Если провалишься, палку надо положить, и она будет служить опорой».

Полный решимости, я снова ступил на болото. Вначале у меня захватывало дыхание и дрожали ноги, так как кочки подо мной оседали и колебались. Но скоро я освоился и при каждом шаге старался равномерно распределять вес тела. Это было утомительно. Неожиданно одна нога провалилась в небольшом ржавом кружке, который я просмотрел. Не успев опомниться, я потерял равновесие и упал. Оперся на локоть, но не нашел никакой опоры, вся рука по самое плечо провалилась в жижу. В этот опасный момент меня опять выручила палка.

Ходьба по болоту настолько меня изнурила, что перед глазами поплыли круги — красные, зеленые, синие. Подкашивались ноги. Наконец я добрался до конца проклятой трясины, с огромным трудом оттолкнулся от палки и одной ногой стал на твердую землю. Другая была еще в болотной грязи, и в таком положении я оставался до тех пор, пока не успокоилось биение пульса в висках и не умолк звон в ушах.

На твердой почве меня охватило чувство огромной радости: жив, жив!..

Но только теперь я увидел, куда попал. Передо мной стояли стеной столетние ели и пихты. Их ветви опускались до самой земли, переплетались между собой, и сквозь этот заслон нельзя было пройти человеку.

Ища прохода, я двигался вдоль зеленой изгороди, но вскоре понял тщетность своих поисков. Без долгих раздумий я опустился на четвереньки и убедился, что между самыми нижними ветвями и землей достаточно места — можно проползти. Наклонив голову, я пополз вперед, и спустя минуту меня окружили странные сумерки. Они ничуть не напоминали вечерних, спускающихся после захода солнца. Это была какая-то зеленая мгла, в которой трудно было различить окружающее. Сюда не проникал ни единый луч солнца; все тонуло в мертвой, призрачной тишине; мое собственное дыхание отдавалось в ушах.

Постепенно терялось ощущение времени и пространства, я двигался, но не знал куда. Вдыхал запах этой удивительной земли, веками погруженной в зеленый полумрак. Перелезал через мертвые стволы поваленных деревьев, светящиеся голубовато-зеленым светом. Стоило до них дотронуться, как холодный свет прилипал к руке, вытекал между пальцев. Я знал, что свечение вызывают различные бактерии и что световая энергия возникает в результате сложных процессов, главным образом окисления, и называется… Я усиленно вспоминал. Ага, вспомнил! Хемилюминесценция! Я повторял это слово про себя, а холодок ужаса бежал у меня по спине…

И тут, сам не знаю почему, я совершенно неожиданно рассмеялся.

Мой смех еще не успел смолкнуть, как где-то поблизости послышались тихие шаги, хрустнула ветвь… Я напряг слух и поспешно схватил ружье…

Но вновь все стихло. Я пополз дальше и внезапно почувствовал нежный запах фиалок. Откуда могли взяться фиалки в местах, где царит темнота и стоят непроницаемые зеленые сумерки? Не сразу я сообразил, что этот запах также вызывается бактериями, живущими в истлевшем дереве. Я быстро полз дальше, и в конце концов зеленый туман стал редеть. Между деревьями появились просветы голубого неба, затем на их корнях мелькнул зайчик света, рожденный солнечным лучом, и наконец я смог встать на ноги.

Я с облегчением вздохнул. Эти несколько часов окончательно убедили меня, что рассказы о коварстве тайги — совсем не небылицы.

Пробираясь ползком, я потерял ориентировку и теперь шел наугад. Вскоре открылась небольшая полянка. С одной стороны ее высилась скала; я решил подняться на ее вершину, чтобы определить направление к деревне. Но это оказалось делом нелегким, так как не было никакой тропинки, и оставалось только пробираться по густому подлеску, который и привел меня к скале. На ней образовались как бы естественные ступеньки, облегчавшие восхождение.

Когда, наконец, я взошел на вершину скалы, передо мною открылась необычайная по своей красоте картина. Вокруг раскинулись необозримые леса, окрашенные во всевозможные оттенки, местами переходящие в синеву или оранжевый и золотой цвета. Длинными полосами вились среди лесов светло-зеленые перелески.

Я любовался этой красотой, но она не радовала меня. Я надеялся увидеть деревню, а видел одни лишь леса…

Пять часов блуждал я по тайге, и теперь мной овладело чувство одиночества. Солнце вот-вот скроется за зубцами зеленой стены, — видно, придется провести ночь в тайге!

Неожиданно я заметил на северо-западе струйку дыма. С минуту наблюдал, не исчезнет ли дым, но столб дыма увеличивался. Сомнений не было: дым шел из трубы, так как дым от костра поднимается медленно, еле заметным облачком, развеваемым легчайшим дуновением ветра. Значит, там находились люди, может быть, деревня.

Определив направление, я спустился со скалы. Прошло почти два часа, пока, наконец, добрался до небольшого селения. Это была Вертловка.

Вдоль речки, образовавшей здесь несколько излучин, стояло около двадцати изб. Едва я перешел мост, как кто-то окликнул меня. Обернувшись, я увидел грузовую машину, на которой приехал сюда. Шофер бежал навстречу.

— Ого, долго продолжалась ваша прогулка! — кричал он. — Мы уже забеспокоились. Я два часа как тут, а о вас ни слуху, ни духу. Где вы пропадали, Рудольф Рудольфович?

Я не успел ответить, как чьи-то сильные руки схватили меня и встряхнули, словно деревцо. Так приветствовал меня Петр Андреевич Чижов!

Он был среднего роста, лет около сорока. Смуглая кожа покрывала слегка выступающие скулы его лица, а несколько морщинок в уголках глаз подчеркивали их живость. Брови у него были такие густые, что, казалось, они бросают тень на веки. Черные волосы на висках тронул легкий серебристый налет.

Сразу же после приветствий он сказал:

— Бьюсь об заклад, что вы застряли в Казачьем болоте или блуждали по Минайскому ельнику!..

Раздался веселый смех. Нас окружило несколько местных жителей, по-видимому узнавших от водителя о моем приезде.

— Подтверждаю без пари, — отвечал я, — заблудился в вашей тайге.

— Э, батенька, тайга не тетка. Она не нянчится даже с родными детьми, не говоря уже о чужих, и сразу выпускает когти. Приехал Илюша, шофер, а где, дескать, вы? Я сразу понял, куда вас занесло. Уже хотели вас разыскивать, только я отговорил. Вы же ведь охотник, сообразите осмотреться откуда-нибудь свысока. Вот и затопили мы покрепче печь сырыми дровами, чтобы вы почуяли домашний очаг. Как, помогло?

— Помогло, — подтвердил я.

— Итак, будьте нашим гостем. Чем богаты, тем и рады служить. Пожалуйста, проходите.

Я вошел в добротную избу сибирского охотника. Обнесенная изгородью, она стояла на самом берегу реки. Изба была срублена из крупных бревен и снаружи обшита досками в елочку, Веранда, наличники окон и крыльцо изобиловали резными украшениями, свидетельствовавшими об искусстве сибирских плотников.

Мне отвели просторную комнату, пол которой был застелен медвежьими шкурами. Их было пять штук.

Диван покрывала великолепная тигровая шкура. Богатые трофеи говорили, что Петр Андреевич принадлежит к числу охотников, которые имеют заслуженное право похвастаться своими успехами.

После таежного испытания я привел себя в порядок, и мы сели за большой накрытый стол. Петр Андреевич сожалел, что Олег задержался в Чите, а когда я рассказал ему, при каких обстоятельствах встретился с ним в московском поезде, он рассмеялся:

— Ведь вы же могли еще в Ленинграде обо всем договориться. По телефону!

Затем я подробно рассказал о своих первых шагах по тайге.

Упомянул я также о намерении Олега охотиться на соболя, что, по мнению нашего попутчика, меховщика Рогаткина, было почти безнадежным занятием.

Мой хозяин ответил не сразу. Он задумался, и у меня снова усилилось подозрение, что за этими разговорами о соболях что-то кроется.

Однако Петр Андреевич заметил:

— Теперь, в начале осени, охотнику на соболя трудно добиться чего-либо стоящего. Но, наверное, ученый себе на уме.

— С чего бы это геолог взялся за такую нелегкую работу? — Сибиряк махнул рукой и пробурчал: — Я имею в виду биолога Реткина. А что касается его племянника, то, вполне возможно, он чересчур увлекся этим делом…

Вдруг мы услышали, как совсем низко пролетел самолет. Следя за его полетом, Петр Андреевич воскликнул:

— Смотрите! Кружит! Он сядет на лугу у реки… Интересно, кого нам принесло из облаков.

К нашему приходу на лугу уже было многолюдно. Жители, главным образом молодежь, бежали к самолету, из которого вышли два человека. Мы подошли ближе. К своему величайшему изумлению, я узнал одного из них: Олега Андреевича. Жизнерадостный, улыбающийся, он махал мне рукой и кричал:

— Итак, я здесь и, как видите, порядком торопился, чтобы не заставлять вас долго ждать.

Подошел Петр Андреевич и протянул Олегу руки.

— От души рад вас видеть, редкий гость с неба.

И только тут мне пришло в голову, насколько необычным был прилет Олега в глухую таежную деревню. Где и как раздобыл он самолет и почему так спешил? На кончике языка у меня уже вертелся вопрос, не связан ли его полет через тайгу с соболями, но геолог засмеялся, взял летчика под руку и объяснил:

— Позвольте представить вам Михаила Дмитриевича Карасика, пилота нашей геологической авиаразведки. Благодаря его любезности мне не пришлось трястись по таежным дорогам. Он прилетел вместе со мной из Читы, потому что должен произвести заброску продуктов и приборов для экспедиции в окрестностях Алдана.

Олег тоже остановился у Чижова. Положив вещи, он вместе с хозяином отправился навестить старейшего жителя деревни — Родиона Родионовича Орлова.

Вернулись они нескоро.

Мы уселись в просторной горнице за стол, на котором, по сибирскому обычаю, было так много блюд, что у меня разбегались глаза.

Тут и блюда с дичью, жареной и печеной рыбой, пирог из дичи, ветчина, свиное жаркое, огурцы с чесноком, черемша в сметане, икра, соленые грузди и маринованные грибки.

Кроме меня, за столом сидело девять человек, из них я знал только хозяина, Олега, шофера Илюшу и пилота. Остальных мне лишь представили, и за столом мы познакомились ближе. Младший брат Чижова, Тит Андреевич, статный, широкоплечий мужчина, председатель сельсовета. С ним пришли замечательный охотник Фома Кузьмич, учитель Борис Михайлович Антонов и его жена Светлана Александровна — фельдшер сельской амбулатории. Самым интересным гостем был старый охотник Родион Родионович Орлов. Он пришел вместе с Олегом, сел рядом с ним и весело сказал:

— Я вижу, вы приготовили небольшое угощение. Что ж, одобряю. Для далеких гостей да будет мед. Ведь у нас тут, наконец, находится Олег Андреевич Феклистов, внук славного Ивана Фомича Феклистова!

Слова старика вызвали аплодисменты, а у меня вполне понятное удивление, поскольку о знаменитом предке Олега я до сих пор ничего не слышал. Прежде чем я успел расспросить о подробностях, наш хозяин живо добавил:

— Этому обстоятельству, дорогие гости, мы обязаны прежде всего моим стараниям, а также предусмотрительности дяди Олега Андреевича, биолога Реткина, который послал его вместо себя. А теперь, пожалуйста, — разговорами сыт не будешь — угощайтесь.

Еда была превосходной. Мы принялись за нее с таким аппетитом, что разговор прекратился, и только иногда кто-нибудь нарушал тишину, предлагая тост или произнося несколько в большинстве своем шутливых фраз.

Сибиряки — любители шуток и расценивают их как приправу, которую необходимо добавлять даже к самому вкусному блюду.

Я уже наелся, как говорится, до отвала, когда на столе появились пельмени. Каждый по вкусу поливает их уксусом или сметаной.

Зимой пельмени делают в запас. Десять-пятнадцать тысяч замороженных пельменей висит в мешках на чердаке.

Достаточно бросить их в кипящую воду — и вкусная еда готова. Сибиряки утверждают, что только мороз придает им настоящий вкус. Мне же пельмени нравились всегда, как зимой, так и летом.

Ужин затянулся. Наконец, появился самовар. Формально это означало конец еды. Но к чаю на стол поставили всевозможные пироги, варенья, и вновь завязался разговор.

Олег спросил, какое впечатление оставило у меня путешествие по тайге, и я ему вкратце рассказал о встретивших меня злоключениях.

Присутствовавшие с видимым интересом следили за моим рассказом, время от времени сопровождая его смехом. Серьезным оставался только геолог, и, когда я кончил, он спросил:

— Соболей случайно не видели?

Я ответил отрицательно.

— Если хотите теперь, в конце лета, найти соболя, вы должны иметь всевидящие глаза и семимильные сапоги, чтобы быстро забраться на пятьдесят-семьдесят километров в глубь тайги, — с улыбкой посоветовал председатель сельсовета.

— Это меня не пугает, — ответил юноша.

— Правильно, Олег Андреевич. Верхом на лошади вы будете там через два дня. Не тащиться же пешком по тайге, — подзадоривал геолога хозяин.

Олег с ударением произнес:

— Я хотел бы ознакомиться с местами, где водится соболь, и вообще со всеми особенностями вашего края.

— А их у нас действительно много, — подтвердил учитель Антонов, — сами увидите, в каких местах мы живем. Куда ни обернешься, везде сотнями километров считать надо. А вокруг тайга, сопки и болота. Здесь кое-что испытаете. Летом нас мучает гнус, а зимой лютые морозы. Но это наш родной край, и мы его любим. Правда, Родион Родионович?

Старый Орлов улыбнулся и поддакнул:

— Правда, голубчик.

— Родионыч еще молодчина, — говорил Тит Андреевич. — Прошлую зиму с нами белку промышлял.

— Много-то я не настрелял… как тут усидеть дома, когда все выбираются на белку? А теперь, черт возьми, меня опять ждет немалая работа, не так ли, молодой человек, с теми, вашими… соболями.

Старик смотрел на Олега, но тот молчал. Я чувствовал, что здесь дело совсем не в соболях.

Разошлись гости далеко после полуночи. Прощаясь, Родион Родионович Орлов пригласил меня назавтра к себе.

Прежде чем лечь спать, я выглянул в окно. Журчала речка, и откуда-то совсем близко доносилась тихая песня тайги, которую наигрывал в могучих кронах деревьев ночной ветерок.

Передо мной расстилалась погруженная во тьму тайга, а из тумана над рекой возникали нереальные образы, поднимавшиеся над зеленым морем деревьев. Во тьме раздавался протяжный крик совы.

Утром меня разбудил Олег. Он уже встал, так как на рассвете вылетал пилот с местным снайпером, и геолог провожал Карасика до самолета. На луг пришли многие жители Вертловки: никогда еще не случалось, чтобы кто-либо из охотников этого далекого селения летал на самолете.

Я быстро оделся. После завтрака мы с Олегом осмотрели хозяйство Петра Андреевича и потом зашли к Орлову. Старик жил в новом доме вместе с внучкой, черноглазой красавицей Тамарой, которая вела его хозяйство.

Она встретила нас радостной улыбкой, и мы почувствовали себя желанными гостями в доме. Родион Родионович угостил нас по-своему. На столе появилась копченая рыба, сибирский таймень, копченые дикие утки. Водка была настоена до зеленого цвета на каких-то душистых травах. Орлов утверждал, что эти корешки — излюбленное лекарство у медведей.

Разговор вернулся к соболям.

— Соболи, — начал Родион Родионович, — очень прожорливы. Говорят, что бодливой корове бог рог не дает. Если бы соболь был величиной, скажем, с собаку, худо бы нам пришлось! Страшно было бы войти в тайгу. Это был бы самый страшный хищник на свете. Достаточно того, что и теперь там, где водятся соболя, белкам и полевкам — конец! Мало того, тут и птицам несдобровать. Тихонько ползет он по ветвям, а потом перепрыгнет с высокого дерева на соседнее пониже, где сидит глухарь, рябчик или тетерев. И, глядишь, птица уже у него в зубах.

— Хитрый зверек, — согласился Олег. — Потому он так меня и интересует.

— Да только, брат, за ним набегаешься. Ног потом не чуешь, — засмеялся Петр Андреевич.

— Они у меня крепкие. Лишь бы скорее очутиться там, на 135—61…

— Как вы сказали? — воскликнул я.

Олег запнулся. Наступила тишина, все ожидали объяснения, но вместо Олега заговорил Орлов. Говорил он медленно, рисуя рукой круги на столе:

— Так вот, о чем тут разговор. О месте, об определенном месте на карте: широта, долгота и точка. Что же в этом удивительного?

— Конечно, место, где водятся соболи! — поспешно подтвердил Олег.

Я взглянул на Петра Андреевича, тот пожал плечами и с улыбкой добавил:

— В общем разговор о бродячих таежных месторождениях. В конце концов нечего играть в прятки. Тут все свои. Вас, Олег, мы считаем за родного, и единственно только Рудольф Рудольфович среди нас новый человек. Но и его занесло к нам хорошим ветром. Поэтому я не вижу никаких оснований, чтобы и ему открыто не рассказать всего. Так вот, — он сделал паузу, — Олег привез письмо от своего дяди, где говорится, что старик Родионыч когда-то спас деда Олега. Да, спас, это написано черным по белому. Больше того, в тяжелые времена заботился также о его семье и детях. Правильно?

Олег растерянно улыбнулся и поддакнул.

Мы вопросительно смотрели на старого охотника. По его морщинистому лицу пробежала усмешка. Затем он уселся поудобнее на скамье и отрицательно покачал головой.

— Ты, Андреич знаешь, что оказать помощь человеку, попавшему в беду, — для таежного жителя закон! Ты тоже поступил бы также. Особенно в те годы, когда тайга скрывала беглых политических ссыльных…

Старик не договорил, провел пальцами по лицу, словно снимая паутинки, помолчал и только после этого начал свой рассказ.

Шел тысяча восемьсот девяносто шестой год.

Жил в тайге неустрашимый охотник на соболей и медведей Родион Родионович Орлов.

Жил он один, но нелюдимостью не отличался и компании не избегал, хотя попадал в нее редко: только когда приезжал на ближайшую факторию продавать пушнину и пополнять запасы. Такие поездки продолжались недели, так как до самого близкого населенного пункта было сотни верст. Повсюду Орлов — желанный гость, благодаря своему чистосердечию он приобретал больше друзей, чем завистников. Его упрекали только в одном, особенно родные тетки и бабы-свахи. Напрасны были все уговоры: Орлов утверждал, что жениться еще успеет.

— Смотри не прозевай, парень, — поговаривала тетка Агафья.

Как-нибудь без вашей помощи обойдусь, на охотника, на настоящего охотника, и зверь бежит, — возражал Орлов.

— Тьфу ты, подумать только, бабу со зверем сравнил. Погляди-ка на него! Не думаешь ли, что сама прискачет и будет тебя охаживать? Берегись, чтобы наоборот не вышло!

— Не пугайте меня, тетушка, а то и впрямь я начну девушек бояться…

И Родион оставался холостяком.

В тот год весна наступила рано. В апреле на пригретых солнцем местах уже пробивалась молодая травка. Почки деревьев наполняли воздух пряным ароматом, который смешивался с запахом преющих на земле осенних листьев.

Родион так залюбовался красотой весеннего вечера, что прозевал первых вальдшнепов, появившихся над лесом. Впрочем, он не сожалел об этом. Не хотелось нарушать тишины громом выстрела. Но вот показалась еще стая, птицы летели низко, и Орлов не выдержал. По тайге разнеслось эхо выстрела. Птица перекувырнулась и упала на землю.

Спустилась ночь. Стало прохладно. Охотник быстро набрал ветвей, и вскоре, освещая белые стволы берез, весело запылал костер. В небольшом котелке закипел чай, а ломоть черствого хлеба и кусок копченой медвежатины составили ужин.

…В чаще раздалось блеяние косули, где-то на сопке ей ответила вторая. Откуда-то издалека доносились заунывные крики сов. Подложив в огонь дров, охотник улегся на своем полушубке.

Вдруг ночную тишину прервал протяжный крик совы. Он прозвучал так четко и громко, будто сова сидела где-то совсем близко. Охотник некоторое время напряженно прислушивался, когда крик повторился, схватил ружье и, пригнувшись, быстро отошел от костра.

Он почувствовал опасность. Опять раздался крик, и только чуткий слух охотника мог различить, что издавал его человек. В ночной тайге это не предвещает ничего хорошего: так перекликаются люди, для которых ночь удобнее дня.

Орлов спрятался за вывороченное дерево и стал ждать, что будет дальше. Вскоре в лесу затрещали ветви и послышались шаги по сухим листьям. На опушку вышел человек. Он с минуту осматривался, затем пересек полянку и остановился около костра. Освещенный красным пламенем огня, пришелец казался великаном. Оглядевшись во все стороны, скинул со спины большую сумку и крикнул:

— Эй, человек, где ты? Вылазь, не съем!

Орлов колебался, но в конце концов все-таки вышел из-за укрытия.

— Эх! Охотник!.. К тому же из Сугурской долины, а людей боишься… Знаю тебя, парень. Не раз наблюдал, как ходишь тайгой. Охотишься на соболя? А меня, однако, ты никогда не замечал, правда? Да кто бы заметил такого карлика, как я!

Орлов невольно засмеялся, потому что «карлик» был на две головы выше его и по крайней мере вдвое крепче.

— Не удивляйся, — насмешливо продолжал гигант. — Я знаю прекрасное средство, как оставаться незамеченным.

Затем с непринужденной простотой, снисходительным жестом, будто костер был его, пригласил Орлова сесть.

Вблизи снова раздался крик совы.

Неизвестный, приложив руки ко рту, закричал точно так же. Теперь лицо его приняло серьезное выражение. Насупив брови, он громко вздохнул и полушепотом сказал:

— Сюда придет несколько моих друзей. Правильно поступишь, если тоже станешь их другом. Им нужно некоторое время где-нибудь переждать… А ты как раз кстати подвернулся: я бы хотел, чтобы они поселились у тебя. Об этом не пожалеешь.

Орлов некоторое время колебался, но в конце концов все же присел у огня.

— Я фельдшер Николай Никитич Бобров. Веду нескольких людей. Длинная дорога их изнурила, они нуждаются в отдыхе. До ближайшего селения им не дойти.

Орлов смотрел на него с недоверием, и ему было совершенно непонятно, почему фельдшер тащится с больными пешком по тайге, в то время как мог получить лошадей и подводу.

— Не дойти им, — продолжал утверждать фельдшер, — а, кроме того, по некоторым соображениям… лучше, чтобы они обошли селение…

Орлов тихонько присвистнул.

— Беглые? — спросил он.

— Да… с каторги, — коротко ответил Бобров.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском ветвей костра.

— Политические? — допытывался охотник.

— Да.

— Я спрашиваю не из любопытства. Если мне их приютить, хочу знать, в чем дело. Кому охота сталкиваться с жандармами, сам понимаешь…

— Напрасно опасаешься. Слушай, мы сибиряки, и нечего друг от друга скрывать. Я бы никогда не стал помогать уголовникам… Но эти… по закону считаются особыми преступниками, и гнить бы им на каторге пять лет. А за что? За то, что состояли членами организации, которая хочет уничтожить власть богачей. Понял, достаточно тебе этого?

— Не сказал бы, что много, однако все понял. Только почему я должен заботиться о них?

Прежде чем Бобров успел ответить, в чаще что-то зашумело, а затем раздались тихие шаги. На поляну вышли три человека. Они шли медленно, едва передвигая широко расставленные ноги, при ходьбе опирались на палки. С первого взгляда было понятно, что они истощены и едва стоят на ногах.

— Вот они, охотник, перед тобой. А теперь скажи: приютишь их?

Орлов молчал, присматриваясь к этим измученным людям, когда они усаживались у огня.

Один из них, пытаясь улыбнуться, оправдывался:

— Ноги отказываются служить. Распухли, понимаешь, как колоды…

Он поднял штанину, ноги и впрямь отекли, приобрели темно-красный цвет и были покрыты коричневыми язвами.

— Скорбут[1]. В самой тяжелой форме, — пояснил фельдшер. — Вот они, парень, последствия каторги. Изнурительная работа в рудниках, ели впроголодь. Кровеносные сосуды теряют эластичность, не выдерживают кровяного давления и лопаются. Потом происходят подкожные кровоизлияния, образуются кровоподтеки и отечность… Вот до чего доводят людей!

Больше всего в жизни Орлов любил свободу и, пожалуй, именно поэтому поселился в тайге, куда редко заглядывали чиновники и уж совсем не было ни полиции, ни жандармерии…

Он уже не колебался, не требовал дополнительных объяснений. И когда один из «беглецов» спросил фельдшера, когда и где они, наконец, отдохнут, ответил за него:

— У меня, в моей избе. Передохните тут у огня, а я приеду за вами на телеге.

Бобров встал, молча пожал охотнику руку.

— Я так и знал, что ты нас не покинешь в беде. У тебя, парень, настоящее сердце!

В избе Орлова измученные путники нашли все необходимое, а главное — покой и заботу. На следующий день Родион отвез Боброва в село, которое было недалеко от уездного центра: длительное отсутствие фельдшера могло вызвать нежелательное любопытство. Они попрощались еще в лесу. Осторожность была не излишней.

Побег, политических ссыльных удалось осуществить благодаря деятельной помощи фельдшера, далекого родственника одного из осужденных. А Боброву помог в этом знакомый врач, обслуживающий арестантские рудники. Он поместил трех больных цингой каторжников в лазарет. Здесь с них сняли кандалы, хотя в лазарете соблюдалась строгая дисциплина, все же режим был несколько мягче: не из человеколюбия, а потому что сюда обычно попадали заключенные, которым недолго оставалось жить. Мало кому из них удавалось покинуть мрачный барак иначе, как ногами вперед.

Побег был хорошо организован. Один из охранников лазарета был подкуплен и принес заключенным подпилки и ключи от двух ворот. Он задержал ночную смену часовых и тем самым облегчил незаметное бегство. На берегу реки в лодке их уже ожидал Бобров со знакомым охотником эвенком, прекрасным гребцом, хорошо знавшим реку.

Политические намеревались по реке пробраться на юг, к железной дороге. Поскольку грести против течения очень трудно, колоссальная сила Боброва оказалась весьма кстати. Он неутомимо работал веслами, восхищая эвенка.

Вскоре им пришлось бросить лодку и продолжать путь пешком.

Для больных это было сплошное мучение. Они переоценили свои силы, которые в первый день бегства столь обманчиво и быстро возвратились к ним, но почти так же быстро иссякли. Последний день измученные люди едва передвигали ноги, и Бобров решил разыскать избу Орлова, так как знал, что живет он один в глухом таежном уголке.

Орлов заботился о «беглецах», добывал для них пищу и первые дни даже сам готовил ее.

Тайга щедро снабжает каждого, кто хорошо знает ее потайные «места», а Орлов знал их прекрасно. На охоту он брал трех шустрых лаек, и в амбаре у него всегда было много всевозможной дичи: глухарей, тетеревов, рябчиков, диких уток и гусей. С фактории он привез пополнение запаса и таким образом полностью обеспечил больных пищей.

Запущенная болезнь очень медленно поддавалась лечению. Действительные причины этой болезни тогда были неизвестны, но жители тайги предупреждали ее появление употреблением различных растений — черемши, настоя хвои, а также тюленьего жира. Фельдшер Бобров посоветовал «беглецам» мыть отекшие ноги в теплой воде, настоенной на хвое.

Орлов привез с фактории большие бочки, и «водолечебница» была в тот же день торжественно открыта. Необычную картину представляли три человека, целыми часами сидевшие в бочках!

Благодаря заботливому уходу Орлова больные поправлялись и спустя два месяца стали подумывать о дальнейшем путешествии. Их пребывание в одинокой избушке никем не было замечено, и они даже совершали небольшие прогулки по тайге, охотились на рябчиков или удили рыбу.

Время от времени приезжал фельдшер, привозил лекарства и осматривал больных. Он предпринимал попытки снабдить политических ссыльных документами для выезда за границу.

Наиболее страстным охотником из всей тройки был Иван Фомич Феклистов, бывший школьный инспектор, большой любитель природы и прекрасный геолог. Во время своих прогулок он изучал минералы и остукивал скалы самодельным геологическим молотком.

Однажды Феклистов вернулся с прогулки в радостном возбуждении: в пересохшем русле ручья обнаружен золотоносный песок! На следующий день все обитатели избушки отправились к россыпи и приступили к промывке драгоценного металла. Однако их добыча была невелика — через несколько дней золотоносный песок иссяк.

Орлов утверждал, что подобных россыпей в тайге немало. Еще несколько лет назад здесь искал счастья один старатель, но его добыча была так мала, что от дальнейших попыток он отказался. Узнав об этом, Феклистов полностью посвятил себя поискам россыпей золота. «Беглецы» отложили отъезд, так как для жизни на далекой чужбине золото могло оказать существенную помощь.

День за днем трое друзей бродили по тайге, карабкались по скалам, взбирались на сопки и пробирались сквозь чащу. Утомительные поиски изматывали выздоравливающих, один за другим они отказывались от дальнейших вылазок. Только Феклистов, неутомимый, всегда в хорошем настроении, продолжал поиски золотоносного песка.

Как-то вечером он вернулся и сообщил:

— Нашел одно местечко, где кое-что может быть. Я его еще осмотрю получше…

Все вызвались ему помочь, хотя сами уже потеряли надежду и терпение. Место, о котором говорил Феклистов, было участком леса площадью свыше двух квадратных километров. Несколько причудливых скал придавали ему особую дикую красоту. Небольшая речушка пробивалась сквозь каменные преграды, подмывала их и обрушивала.

Все с охотой принялись за работу. Копали, промывали песок. Результатом целого дня изнурительного труда оказалось несколько крупинок золота…

В воскресенье приехал фельдшер Бобров с радостным известием, что через неделю во Владивостоке для них будут приготовлены заграничные паспорта и письма в Канаду.

Это положило конец «золотой лихорадке».

Однако Феклистов даже в последние дни перед отъездом продолжал поиски золотых россыпей. Возвращаясь с очередной экскурсии, он услышал у подножия крутого откоса стоны и, когда подошел, увидел человека, лежащего с искривленным от боли лицом, который ощупывал свою ногу. Это был эвенкийский охотник. Он оступился на узкой тропинке, потерял равновесие, скатился с откоса и повредил себе ногу.

— Я Хатангин, — объяснял он Феклистову, — из рода Белтыр. Наш чум стоит по пути на Алтыш-Мар, отсюда девять верст. Ой, нога, нога…

Феклистов сделал временную перевязку и помог охотнику дойти до стойбища эвенков.

Там сердечно встретили русского друга, пригласили в чум шамана Шолеута. Шаман одновременно был костоправом и лечил все недуги своих соплеменников.

Осмотрев пострадавшего, он воспользовался приходом нежданного гостя, чтобы продемонстрировать ему весь процесс заклинания злого духа, явившегося, по его мнению, причиной несчастья Хатангина.

Шаман открыл две небольшие деревянные клетки, в которых держал по дюжине жаб. Он говорил, будто они прислужники «низких» шайтанов тайги. Под аккомпанемент бубна он переворачивал их одну за другой на спину и укладывал на циновку.

Жабы оставались неподвижными. Шолеут, непрестанно что-то бормоча, развел на небольшой каменной подставке огонь и бросил в него смолу и какие-то ароматные зелья. Затем нагнулся к неподвижно лежавшим жабам, тихо произнося непонятные слова. Минуту он словно бы прислушивался и размышлял, затем, указав на оцепеневшие существа, объяснил:

— Эти «дети» самых низких шайтанов тайги заснули по моему повелению. Сквозь сон они мне сообщили, что шайтаны расставляют сети на русского человека. Ты ходишь и смотришь вокруг воды. Ищешь семена, посеянные шайтаном для алчных людей. Природа и ее господин — человек — находятся в вечной борьбе. Задумайся над каждым своим шагом!..

Шаман дотронулся до жаб, те очнулись. На этом все колдовство было закончено, и гостю предложили чай. В кипевшую в небольшом котелке воду бросили плитку прессованного китайского чая и большой кусок масла. Напиток подали в деревянных чашках.

Шолеут погрузился в молчание, а Феклистов задумался…

Трюк с усыплением жаб не произвел на него никакого впечатления. Он знал этот фокус. Если быстро перевернуть жабу, а затем нажать на определенные нервные центры, возникает так называемое каталептическое состояние.

Когда-то Феклистов сам усыплял таким образом голубей и кроликов, только, конечно, без бубна и заклинаний.

Однако о том, что шаман знал о его частых прогулках вдоль реки, стоило задуматься.

Затем он простился с Хатангином и шаманом и пустился в дорогу.

Эвенки показали Феклистову узкую звериную тропу, которая, по их словам, вела кратчайшим путем к реке, а та уже приведет к избе Орлова. Весело насвистывая, Феклистов шагал по узкой тропинке. По неосторожности он неожиданно споткнулся и упал в какую-то яму, образовавшуюся от вывороченной ветром старой пихты. Природную ловушку скрывала буйно разросшаяся трава. Получив несколько ссадин и весь измазавшись, Феклистов с трудом выбрался из ямы и решил свернуть с тропинки. Ориентируясь по небольшому карманному компасу, он пошел напрямик через тайгу.

По своему характеру Феклистов был мягким человеком, но решительным и даже иногда упрямым. Здравый рассудок подсказывал ему, что нужно вернуться на тропинку, а упорство толкало вперед. Идти становилось все труднее, местами приходилось пробираться сквозь густые кусты и подлесок, и только после часа усилий он все же пришел к выводу, что, покинув тропу, совершил ошибку.

Время от времени спугивал то глухаря, то рябчика, несколько раз до него доносился шум убегавших животных. Места, по которым пробирался Феклистов, отличались живописностью. Белые березы стояли рядом со светло-зелеными лиственицами, из высокой травы и кустарников поднимались каменные глыбы, а среди них прокладывал себе дорогу ручеек.

Феклистов присел отдохнуть у ручейка, а затем пошел по течению. Но едва он сделал несколько шагов, как услышал злобное ворчание и увидел перед собой огромного зверя.

Это была медведица, лежавшая здесь с медвежонком. Феклистов хотел быстро перепрыгнуть через ручей. Но стоило ему сделать шаг, как медведица зарычала и поднялась на задние лапы.

Времени на размышление не было. Он бросился к ветвистой березе и взобрался на нее. Медвежонок выскочил из логовища, но мать лапой сгребла его, и тот скатился под ее мохнатое брюхо.

Заботливая мамаша приготовила здесь на ночь логово, а теперь не чувствовала себя в безопасности. Минуту медведица принюхивалась, затем взглянула на пришельца и побрела к ручью. На ходу она рычала и тихонько подгоняла малыша, чтобы тот не отставал от нее. У ручья она остановилась, вновь посмотрела на человека, затем, подтолкнув медвежонка, быстро ушла в лес.

Из осторожности Феклистов переждал некоторое время, потом спустился с дерева и пошел осматривать логовище медведицы. Трава и дерн были вырваны когтями сильных лап, образовалась яма. Геолог заметил, как в углу, озаренное лучами заходящего солнца, что-то поблескивало.

Он сделал несколько шагов и, не веря собственным глазам, стал на колени. Перед ним лежали самородки золота.

В первый момент им овладело возбуждение. Он разгребал глину, пропуская между пальцами золотые самородки и обыкновенные камешки, и дышал при этом так, будто выполнял неимоверно тяжелую работу.

Здесь оказалось такое множество золота, что его невозможно было забрать. С собой была только небольшая кожаная сумка, которую он носил на ремешке, и кисет с табаком. Он насыпал их золотом. Срубив топориком, который обычно носил за поясом, несколько тощих елочек, Феклистов завалил ими логовище. Однако ему показалось, что от этого место стало приметным, тогда он принес из лесу сухой хвои и листьев, потом с трудом прикатил к найденному кладу несколько тяжелых камней. Только теперь он мог быть спокоен, что сделал все необходимое, скрывая следы своей находки.

Окружающие деревья он обозначил зарубками и после этого отправился домой.

Вечерело. Сам того не замечая, Феклистов приближался к обрыву. Неожиданно он полетел вниз.

От мучительной боли перед глазами у него поплыли золотисто-зеленые круги; затем он погрузился во тьму и забвение.

Настала черная, беспроглядная ночь.

За ужином не хватало четвертого едока. Сидящие за столом терялись в догадках, шутили, вероятно, геолог нашел огромное сокровище и теперь всю ночь будет его сторожить. Однако Феклистов не приходил, и они начали беспокоиться.

Орлов напомнил, что для неискушенного ночь в тайге полна опасностей и что шутить с этим нельзя, может быть, Феклистов попал в беду…

* * *

Темной ночью две лайки из эвенкийского стойбища — Комбо и Кежма — рыскали по тайге.

Лето для лаек — самое лучшее время отдыха, так как вылазки охотников за лесной пернатой дичью не утомительны, а лишь еще сильнее разжигают у собак охотничьи страсти.

Ночная жизнь в тайге очень оживленна. Из нор и логовищ вылезают барсуки, лисы и хорьки. В гуще леса бродит величественный лось.

Почуяв запах, лайки побежали медленнее. Комбо задрал морду и едва слышно заворчал, так как Кежма продолжала бежать вперед. Получив предостережение, она обернулась и теперь сама почуяла вечного врага всех собак — медведя. Собаки нырнули в чащу, беззвучно пробираясь по ней. Чувство страха им было неведомо. Охота была их потребностью.

…Ночью медведь не так опасен для собак, как среди белого дня. Более шустрый Комбо подбирался слева, в то время как Кежма оставалась сзади и продвигалась по медвежьему следу.

* * *

…Феклистов постепенно приходил в сознание. Ему казалось, будто он слышит тихий звон и шум ветра. Затем он задрожал от холода и почувствовал тупую боль в затылке. Хотел ощупать голову, но не смог пошевелить рукой. Временами звон пропадал, словно его уносил ветер, шумевший в ушах.

Геолог лежал лицом к земле. С огромным усилием он перевернулся навзничь, чтобы тяжесть тела не сжимала грудной клетки.

Вдруг к его лицу прикоснулось что-то теплое и влажное. В первый момент он не видел ничего — его глаза были залеплены кровью и грязью. Прикосновения сопровождались хриплым ворчанием, и Феклистова охватил невольный страх. Но скоро он понял, что это собака лизала его, и обрадовался: значит, недалеко люди. Феклистов ощущал сильную боль во всем теле, с трудом поднял руку и вытер лицо.

Комбо заскулил, затем побежал и исчез в темноте. Кежма не отходила от Феклистова, втягивала в себя воздух, пересаживалась с места на место и виляла хвостом.

В стойбище охотников Комбо поднял настоящую тревогу. Влетел в юрту своего хозяина Хатангина, скакал, скулил, пока не разбудил всю семью. Сонный охотник прикрикнул на собаку, но, окончательно пробудившись, понял, что она принесла какое-то известие.

С ушибленной ногой Хатангин не мог отправиться вместе с собакой и потому послал за своим братом Орджаном.

— Ну, ну, посмотрим, что они нашли, — бросил, уходя, Орджан.

— Увидишь, — сказал Хатангин, провожая брата взглядом.

Через некоторое время вернулся Орджан и, едва переводя дыхание, сообщил:

— Однако несчастье. Русский лежит около Черной березы. Иду запрячь оленя и разбудить кого-нибудь, чтобы мне помогли. Комбо и Кежма остались там.

Вскоре был запряжен сильный олень. Он тащил за собой две длинные, сплетенные между собой жерди. Это примитивное транспортное средство, называемое волокушей, удобно тем, что оно проедет всюду и на самой плохой дороге не поломается.

С Орджаном пошел еще один охотник. Собаки встретили их радостным лаем. Раненого уложили на волокушу и привязали широкими и мягкими постромками.

Ехали медленно. В стойбище раненым занялся шаман.

— Одному великому Торыну, богу тайги, известно, будет ли завтра еще биться сердце русского, — важно произнес он.

Орджан, убежденный, что Феклистова может вылечить только Торын, начал упрашивать шамана:

— Могли бы помочь жертвы, надо задобрить Торына.

Шаман ответил, глядя в сторону:

— Русский выручил твоего брата, Торын выручит русского. Если хочешь расположить к себе великого, принеси жертвенный дар.

Орджан ушел и вернулся с двумя соболиными шкурками. Одну из них шаман положил в своем чуме, а вторую церемонно разрывал и бросал ее частички на небольшой каменный алтарь, где горел огонь.

Тем временем Хатангин, поддерживаемый своей сестрой, молодой Майиул, приковылял к шаману и почтительно смотрел, как на жертвенном алтаре огонь пожирает драгоценный мех. Запах горелой кожи и шерсти смешивался с ароматом кипящей смолы, дым стелился по чуму и поднимался клубами, пока его не уносил легкий ветерок.

Феклистов неподвижно лежал на ложе, застеленном оленьими шкурами, и тяжело дышал. Хатангин сидел, сочувственно покачивал головой и шептал, как бы увещевая раненого.

— Русский не должен был ходить по тайге без оружия, не должен был ходить один, где никогда не бывал. В тайге не поможет ученая голова…

Майиул ожидала, пока шаман не дал ей знак, и затем вошла в чум. Здесь она уселась около больного, чтобы присматривать за ним. Брат медленно встал, девушка помогла ему дойти до выхода и вернулась к Феклистову.

Хотя это и противоречило обычаям племени, чтобы незамужняя девушка ухаживала за посторонним мужчиной, но Хатангин настоял на своем, доказывая, что Феклистов отнесся к нему, как к родному брату.

Майиул смотрела за раненым. Русский показался ей таким несчастным, что она не выдержала и погладила его по лицу.

Феклистов открыл глаза и, увидев перед собой девушку, что-то прошептал. Он говорил так тихо, что она ничего не могла понять.

Девушка склонилась к нему, и ее черные волосы коснулись его лица. Нежным голосом она спросила, чего он желает.

— …воды… пить!.. — и он показал рукой на рот.

Майиул улыбнулась, кивнула головой и вышла, чтобы принести утоляющий жажду напиток: холодный чай с клюквенным соком.

Рано утром Орлов и его двое жильцов отправились разыскивать Феклистова.

Две шустрые лайки прыгали около них. Время от времени они исчезали среди деревьев и вновь возвращались к хозяину. Охотник решил начать розыски в золотоносной долине, около безымянной речки, где геолог производил свои изыскания.

Родион был опытным следопытом и обращал внимание на каждую мелочь, не пропускал ни малейшего следа и скоро обнаружил место, где Иван Фомич перешел через речку. Он догадался, что Феклистов, будучи геологом, вероятно, исследовал притоки реки, надеясь, хотя бы даже в сухих руслах, найти золотые россыпи.

Дошли до небольшого ручья, извивавшегося по узкой лощине.

Орлов пошел в том направлении, откуда слышался лай.

По скользкому откосу все осторожно спустились в лощину, где на мягкой почве Орлов, наконец, нашел следы людей, собак, оленя и волокуши.

— О, смотрите, тут все как на ладони. Два человека, олень, собаки, здесь лежал человек. Вот борозды в мягкой почве — это следы волокуши. Так, тут на нее что-то погрузили, борозды стали поглубже. Я думаю, что мы на верном пути. Давайте пойдем по этому следу!.. — говорил Орлов.

— Вы думаете, эти борозды приведут нас к цели?

— Будем надеяться.

Когда путники добрались до стойбища эвенков, их встретили охотники. Среди них был Орджан.

— Где наш человек? — нетерпеливо спросил Орлов.

— Он лежит в чуме у шамана, — сказал Орджан.

Шаман склонился над постелью больного и что-то бормотал. Майиул стояла на корточках перед табуреткой и процеживала в небольшую деревянную посудину оленье молоко — единственную пищу, которую шаман разрешил давать раненому.

Орлова и его спутников, появившихся у входа в чум, Шолеут знаком руки пригласил войти внутрь, а сам продолжал свой обряд.

— Что это шаман делает? — спросил Орджана один из пришедших.

— Разговаривает с Торыном. Не мешайте ему.

Хатангин объяснил, что Торын — это бог тайги.

Спустя минуту Феклистов пошевелился и, увидев своих друзей, попытался улыбнуться. Все столпились вокруг него и расспрашивали, как он себя чувствует и чем они могут ему помочь. Посоветовавшись между собой, они решили поскорее связаться с фельдшером Бобровым и попросить его приехать в стойбище.

Тем временем Майиул снова села у изголовья больного, держа в руках посудину с молоком.

— Видно, девушка, не хочешь его будить? — спросил Орлов.

Девушка взглянула на спросившего большими миндалевидными глазами.

— Такая сестра, ей-богу, дороже золота, — сказал с улыбкой Орлов. — Хотя в этом мы можем быть спокойны за нашего больного. Скоро приедет фельдшер. Не вешайте головы, друзья. Насколько я заметил, у Иванушки здоровье железное. Излечился же он прошлый раз раньше вас всех. И здесь, будем надеяться, тоже поправится.

Потом Родион и его спутники простились с охотниками и шаманом, попросили получше заботиться о Феклистове и отправились в обратный путь.

Вечером Родион Родионович поехал в уездный центр и сообщил фельдшеру о случившемся с Феклистовым несчастье. Бобров был очень взволнован серьезным оборотом дела, так как дорожные документы для всех троих были уже приготовлены — надо было торопиться с отъездом.

— Вот не было печали! — горячился он. — Надо же, чтобы именно теперь это приключилось! Как же нам быть, а?

— Ничего с ним не поделаешь. Дай бог, чтобы выжил, — промолвил охотник.

— Он на редкость вынослив, почти шутя справился со скорбутом, выкарабкается и из этой переделки. Знаете, эти геологи живучи!..

— Николай Никитич, не надейся на его выносливость, лучше сам помоги, ведь ты же медик. По старой поговорке: на бога надейся, а сам не плошай, — настаивал Орлов.

— Мы, лекарское сословие, не любим поднимать панику. Там, где уже все безнадежно, поможет редкий корень…

— Не думаешь ли ты о корне жизни? — перебил фельдшера охотник.

— Да. Многим помог женьшень. Надо бы и нам попробовать?

Фельдшер достал деревянную шкатулку и поставил ее на стол. Когда ее открыли, охотник увидел корень женьшень. Он лежал в глине, в которой рос многие годы, пока не достиг среднего размера. Был желтоватого цвета, а самым примечательным в нем было то, что он напоминал человеческую фигуру. От небольшого туловища отходили корешки, похожие на руки и ноги человека, а на короткой шейке сидела «голова».

— Вот это корень жизни, — говорил фельдшер.

Бобров немало знал о женьшене.

— Иногда говорят, — рассказывал он, — корень помогает человеку, даже просто если его носить на теле. Это, конечно, небылица. Однако порошок или кашица из корня действительно часто помогает. Этим корешком я спас не одну жизнь.

* * *

Женьшень — китайское название редкого, исчезающего с земли растения из семейства аралиевых. У него есть и другие имена. В Маньчжурии, например, его называли панцуй, а нанайцы именуют его орхода.

Он растет одиноко на умеренно влажных почвах, в тени кедров и некоторых других деревьев. Стебель растения до 50 сантиметров высоты. На стебле в зависимости от возраста до пяти листков, похожих на человеческую руку. Цветы появляются поздней весной и малозаметны. Они светло-зеленые, как и все растение. Плоды, небольшие розовые или светло-красные ягоды, созревают уже перед самыми холодами. Но самым ценным является корень, благодаря которому оно и получило свое название: женьшень, или корень-человек, корень жизни. Женьшень весьма чуток к влияниям среды. Он растет очень медленно. Только в возрасте 10–15 лет им можно пользоваться для лечебных целей. К этому времени вес корня достигает 50–70 граммов, реже попадается корень весом в 100–150 граммов, а корень в 200–250 граммов уже диковинка. Женьшень очень дорог и ценится в зависимости от размеров. Поисками корня занимались главным образом китайцы, корейцы и некоторые сибирские народности. С ним было связано много суеверий и обрядов, а места, где находили корень, сохранялись в тайне.

Врачи и фармацевты восточных народов изготовляли из целебного корня порошки, настойки и мази, которые применяли против физической слабости и полового бессилия. Спрос на женьшень все увеличивался, его цена непрерывно росла, а добывали его так интенсивно, что попадаться он стал все реже и реже.

Только к вечеру Орлов с фельдшером приехали в стойбище эвенков.

Два светильника освещали чум шамана, и в их мерцающем свете Феклистов казался восковой фигурой. Бобров чувствовал себя подавленным.

— Спит, — нарушила тишину Майиул. — Спит целый день, а проснется, только пить просит.

— Понимаю, голубушка. Это его счастье, что ты присматриваешь за ним.

Орлов подтвердил слова фельдшера, чувствуя горячую симпатию к девушке, которая самоотверженно ухаживала за раненым.

Феклистов очнулся и, узнав своего друга, провел языком по запекшимся губам, прошептал:

— Плохо мне, Никитич…

— Да, трудновато. Так… А теперь стисни зубы, я осмотрю тебя и перевяжу раны.

Иван Фомич не был слабохарактерным человеком, но эту процедуру переносил тяжело, скрипел от боли зубами и временами не мог сдержать крика. Майиул гладила его волосы и успокаивала как могла, фельдшер зашил глубокие раны, а небольшие только перевязал. Когда он кончил, Феклистов был близок к обмороку.

— Ничего, герой, скоро поправишься, — успокаивал Бобров больного. О перевозке раненого нечего было и думать. Его состояние вызывало у фельдшера серьезные опасения. Бобров остался около него до следующего дня.

Из корня женьшень он приготовил порошок, который больной должен был принимать два раза в день.

Шаман не мог не воспользоваться случаем и добавил также свое заклинание, а фельдшер поблагодарил его за то, что он побеспокоился о больном в первые, самые тяжелые минуты. Для Майиул у него тоже нашлись слова похвалы.

— Что будет с ним? — с тревогой спрашивали Боброва друзья Феклистова.

— Не могу пока сказать. Я думаю, это решится сегодня ночью. Останьтесь здесь, около него.

Затем молча пожал всем руки и уехал.

Ночь прошла для раненого благополучно. Он победил болезнь. Теперь его выздоровление стало вопросом заботливого лечения и времени.

Такой поворот к лучшему вызвал у его друзей чистосердечную радость. Однако она была омрачена тем, что Иван Фомич не сможет выехать за границу. А до отъезда оставалось всего два дня. Товарищи сидели у его постели и утешали, что не прощаются с ним и спустя месяц-другой он приедет вслед за ними. Бобров и его товарищи о нем позаботятся.

— Приеду, — подтверждал Феклистов. — Ждите меня. Забирайте с собой золото и…

Они протестовали, но Феклистов был непреклонен и уверял, что в земле осталось значительно большее богатство, чем он захватил с собой.

В конце концов они согласились и договорились, что Бобров поможет им превратить золото в деньги, которые обеспечат им первое время существования на чужбине.

Потом распрощались, как прощаются мужчины, коротко и словами, в которых звучала твердая надежда на будущее.

Феклистов остался в чуме один. Майиул пошла проводить друзей. Она вернулась такой радостной, что невольно вызвала его удивление.

— Твои люди меня просили, чтобы я ухаживала за тобой и там, куда тебя перевезут, ведь там нет женских рук, а у меня их сразу две… Наши называют то место Певучей долиной. Там тебе будет весело.

— А, к Орлову. И ты согласна?..

Майиул молча кивнула и покраснела.

«Вот тебе женщина, которая не умеет притворяться», — подумал Феклистов и засмеялся. Однако вслед за этим его лицо болезненно искривилось и он застонал. Майиул погрозила пальцем и напомнила, что сказал фельдшер: полное спокойствие — самое главное!

— Говоришь, спокойствие, — вздохнул больной, — а знаешь, что это значит остаться здесь, в то время как друзья уезжают… Кто знает, увидимся ли мы еще.

— Останешься здесь не один. Ты говоришь, что тайга страшная. А я думаю, что страшны некоторые люди, а не тайга. Она нам дает почти все. Хотя и неохотно, но дает, а кто тебе даст больше? У нас нелегкая жизнь, и бывает, что мы завидуем людям, которые живут в больших деревянных и каменных чумах. Правду шаман говорит, что они словно откормленная птица с подрезанными крыльями — никуда не летают.

— А почему тогда тебя тянет к таким откормленным птицам?

— Ведь не все же они откормленные и не у всех подрезаны крылья. Взять хотя бы Орлова…

Феклистов нахмурился. Вспомнил о своих друзьях, покидающих страну, вспомнил Петербург, сияющий Невский проспект, красавицу Неву…

При воспоминании о жене и сыне у него увлажнились глаза. Сколько горя испытали Ольга и Андрюшка! Сколько трудностей и разочарований пришлось им пережить. Как бы они были счастливы, если бы удалось его бегство за границу. Они бы приехали к нему… А теперь он лежит тут беспомощный…

Из раздумья его вывела Майиул. Положила ему руку на голову и тихо спросила:

— Сердце болит?

— Почему так думаешь?

— Глаза твои вижу. У мужчин это только от сердца, когда его сжимает страдание. У нас, женщин, иначе. Иногда мы плачем, а сердце у нас не болит. Наши слезы легче мужских.

«Подумать только, — заметил про себя Феклистов, — как выросшая в тайге девушка может отгадывать чувства».

В чум вошел шаман.

— Как приказал твой врач, несу тебе лекарство. Лекарство для больших начальников. Видно, выслушал Торын мои просьбы, иначе корень-человек не нашел бы к тебе дорогу. Ты даже не знаешь, сколько сил в нем. Даже я этого не знаю. Земля, которая носит тайгу, дает тебе силу из этого редкого корня. Он исцелит тебя. Поверь, что теперь тайга не возьмет твоей жизни.

Феклистов был удивлен серьезной речью шамана. О корне-человеке до сих пор ему приходилось только читать. Его поразило, какую большую надежду возлагал на действие корня фельдшер и какое почтение он вызвал у хитрого шамана.

Наступил вечер, утихли в стойбище человеческие голоса. Только время от времени лаяли собаки.

* * *

Многое изменилось за эти два месяца. Феклистов по совету фельдшера был перевезен в избу Орлова, а Майиул продолжала ухаживать за больным. Она быстро освоилась с новой обстановкой, и Орлов, на которого девушка сразу же произвела сильное впечатление, вскоре почувствовал, что с ее появлением пришло в дом что-то новое, радостное. Он стал несколько застенчив и даже робок. Старался говорить непринужденно, как всегда, но это у него не получалось. Феклистов вскоре угадал причины этой перемены и при удобном случае поговорил с Орловым.

— И на стреляного бирюка находят минуты слабости, Родион Родионович. Вижу, как ты притворяешься и подавляешь в себе то, о чем давно бы следовало сказать девушке.

— Тсс, Иван Фомич. Как можно?..

— Эх ты. Видно, что любовь делает слепыми и глухими не только глухарей, но и бесстрашных медвежатников. Неужели ты не замечаешь, что Майиул ждет этого? Наверное, хочешь, чтобы она сама сказала тебе?

— Что вы! Ведь я намного старше ее, красавцем никогда не был, а она… будто маков цвет. Да к тому же она не русская. Не слышал, чтобы где-нибудь эвенка вышла за русского.

— Все твои рассуждения выеденного яйца не стоят. Когда ты уходишь на охоту, она смотрит в окна и не может дождаться тебя. А ты застенчив, словно гимназист… И потом, думаю, что все твои опасения напрасны. Майиул православная, ее братья тоже. Какие же еще могут быть препятствия? Поверь мне, охотник, она любит тебя. Сегодня же поговори с ней!

Феклистов был прав.

В один прекрасный день перед домом старой тетки Орлова, Агафьи, зазвенели бубенцы и остановились сани. Это было редкое событие, и старуха с любопытством подбежала к окну.

— Что это — у меня мутится зрение что ли? Никак к нам.

— Будьте здоровы, тетушка, — еще в дверях весело закричал Орлов. — Примете нас? Я привез свою невесту.

Тетушка на минуту потеряла дар речи, а когда опомнилась от изумления, быстро заговорила.

— Здравствуйте, здравствуйте, проходите, садитесь. Слышу, кто-то к нам едет, а тут на — жених с невестой к нам пожаловали.

Тетушка посмотрела на Майиул, которая несколько смущенная стояла посередине избы, видимо, не ожидая столь шумного приветствия.

— Ну и красавицу ты выбрал, Родионушка! Дай бог каждому такую. Славная барышня, совсем особенная, мне кажется не русская…

— Меня зовут Майиул, по отцу Каундига.

Все было сделано, как условились. Хлопоты по подготовке к свадьбе взяла на себя тетка Агафья.

Обрученные возвратились в избу Орлова, где Феклистов и Хатангин целую неделю хозяйничали сами и с нетерпением ожидали приезда хозяина и его избранницы.

* * *

Время шло. Иван Фомич продолжал жить у Орлова. Однажды, читая старинную книгу о женьшене, Феклистов неожиданно прервал чтение и задумался.

— Перестань думать, Фомич, — окликнул Орлов.

— Знаю, где находится твоя душа. В Питере, у семьи. Видишь здесь нас счастливых и о своих вспоминаешь. Читай дальше, читай о Китае. Твое деревцо плоды даст позднее…

Феклистов сдержанно улыбнулся, махнул рукой и продолжал чтение.

«Китайские врачи утверждают, что женьшень укрепляет человеческий организм и даже омолаживает его. Умирающие, выпившие отвар из корня, возвращались к сознанию и некоторое время жили — иногда час, иногда и несколько дней.

В старом учебнике фармакологии «Бень-Цао-Ганьму», написанном известным врачом времен династии Мин в 1596 году, приведено свыше 100 рецептов изготовления лекарств из этого корня.

Народ столетиями складывал легенды о чудесном корне. Одна из них гласит:

Когда-то, давным-давно, жили два старых рода — Сун Син-ли и Си Сао-вын. Они враждовали между собой. В роде Сун Син-ли был старший сын, храбрый воин Жень-шень. У него было доброе сердце, и он защищал больных и слабых. Эти черты он унаследовал от своих предков, которые вели свою родословную от царя лесных зверей — тигра. Старший сын рода Син Сао-вын, воин Ши-хо, отличаясь красотой, во всем остальном был полной противоположностью Жень-шеня. Он был груб, безжалостен и суров. Грабил и сжигал крестьянские селения, уничтожал урожай на полях. Возмущенный народ пришел к Жень-шеню искать защиты. Жень-шень пообещал помочь, выбрал подходящий момент, напал на Ши-хо, обезоружил его и приковал к скале. Однажды он привел свою сестру Лиу-лу и показал ей пленника. Девушка в него влюбилась и ночью, когда все спали, освободила Ши-хо и убежала с ним в горы. Но Жень-шень выследил беглецов и вызвал противника на поединок. Бой был жестокий и длительный. Жень-шень оказался сильнее, потому что в нем жил дух тигра, и ему удалось нанести Ши-хо смертельную рану. Лиу-лу, наблюдавшая за сражением из-за укрытия, в ужасе воскликнула.

Жень-шень обернулся на крик, и в этот момент Ши-хо собрал последние силы и всадил кинжал в сердце героя. В поединке погибли оба воина.

Убитая горем Лиу-лу склонилась, поцеловала брата и возлюбленного и ушла в лес. Шла и плакала. И всюду, куда капали слезы красавицы, вырастало чудесное растение женьшень, могущественный и чудодейственный источник жизни.

Другая легенда говорит, что женьшень происходит от молнии. Если молния попадает в горный родник, вода уйдет глубоко в землю, а на этом месте вырастет корень жизни, одаренный силой небесного огня. Поэтому письменно женьшень иногда обозначается иероглифами «жень» и «шень», что означает «корень» и «молния».

Много легенд создано о чудодейственном корне.

В свое время в Китае добыча корня женьшень была монополизирована. Монополия была введена по велению императора Хан-ци и просуществовала до первой половины XIX века. Согласно этому, императорский двор ежегодно выдавал наместникам областей семь тысяч разрешений на добычу корня. Искателей, получивших разрешение, военный конвой сопровождал в тайгу или в горы, где каждому из них отводилась территория для поисков. Чтобы искатели не задерживались дольше, чем следовало, им разрешалось брать с собой ограниченный запас продовольствия.

Поздней осенью, когда искатели возвращались из тайги, их проверяли и записывали добычу. Затем им указывалось кратчайшее направление к главному императорскому сборному пункту.

У ворот Великой китайской стены они подвергались повторной проверке и здесь платили налог в соответствии с количеством и весом найденных корней. На главном сборном пункте корни принимали опытные специалисты. Их невозможно было ни обмануть, ни подкупить, так как сами они получали чрезвычайно высокое жалованье. Если искатель, пытаясь увеличить вес корня, клал в него кусочек олова или скреплял поврежденный корень тончайшими деревянными тычинками, он всегда бывал разоблачен, ибо каждый корень исследовался самым тщательнейшим образом. Императорские приемщики замечали все. При открытии обмана искателя немедленно арестовывали, предавали суду и заключали в тюрьму.

Самые суровые наказания ожидали людей, которые к корням, найденным в тайге, подсовывали экземпляры, выведенные на тайных плантациях. О таких случаях тотчас же докладывали лично императору, который назначал тщательнейшее расследование.

Принятые корни на императорском сборном пункте детально исследовались и сортировались. Самые ценные и крупные оставались для двора. Корни похуже шли на продажу. Стоил корень очень дорого. Обычно женьшень покупали врачи, аптекари и зажиточные люди для собственных надобностей или в качестве свадебного подарка сыну. Покупавший должен был отвесить пяти-шести-кратное количество золота или двадцатитрехкратное серебра по сравнению с ценой, которую выплачивал искателям императорский двор.

В течение нескольких тысячелетий китайские, тибетские и индийские врачи испытали благотворное действие этого чудесного корня на множестве поколений».

Феклистов закончил чтение и отложил книжку.

— Так вот оно как. В конце концов на тебе, Иван Фомич, неопровержимо доказано, что корень помогает человеку, — восхищался Орлов.

— Следует благодарить Боброва, что я остался в живых. Он, пожалуй, единственный медик, испытавший женьшень и умеющий им лечить. Я себя чувствую так хорошо, что через неделю встану. Шутка сказать: сколько времени пролежал!..

— Только смотри, Фомич, как бы не перенапрягся, потихонечку.

Но Феклистов перевел разговор на другую тему.

— Родион Родионович, а куда ты поедешь с Майиул в свадебное путешествие?

— В свадебное путешествие? Это принято только у горожан. У нас это не водится.

— А чем ты хуже городского? Подумай хорошенько, очень тебя прошу!

— Признайся, Фомич, за этим что-нибудь кроется?

— Конечно, я был бы очень рад, если бы ты поехал.

— Шутишь?!

— Ничего подобного. Думаю об этом совершенно серьезно. Я был бы очень рад, если бы ты съездил в свадебное путешествие в Петербург.

— Почему именно в Петербург?

— А куда же еще? По крайней мере Майиул увидит город, полный красоты и великолепия.

— Только из-за этого?

— Еще один пустяк — там живет моя семья, жена с сыном.

— Что ж ты ходишь окружным путем — через свадебное путешествие! Эх, Фомич, сказал бы прямо: поезжай к моей семье! Коли нужно, поеду.

* * *

Вскоре вопреки местным обычаям Орлов с молодой женой отправился в свадебное путешествие.

Они ехали в Петербург.

Понятно, что тетка Агафья не знала подлинных причин поездки Орлова. Ей ничего не говорили. Феклистов объяснил Орлову, что нужно передать в Петербурге.

Они еще раз сходили к медвежьему логову, то есть туда, где нашли золото.

Здесь Феклистов с Орловым четыре дня работали изо всех сил. Просеивали песок, гальку и глину. Орлов не был доволен работой, несмотря на то что они извлекли более десяти килограммов чистого золота в самородках.

— Мы плохо делаем, — утверждал он. — Надо промывать породу. Здесь осталось еще много мелких крупинок золотого песка. Мы придем сюда весной, отведем ручеек, устроим настоящий золотой прииск и извлечем все, что ускользнуло от нас сейчас.

Когда Феклистов предложил Орлову половину добычи, охотник отказался.

— Ты не знаешь наших порядков. Это место принадлежит тебе, Фомич. Первая добыча неделима. Она твоя. Я возьму себе лишь то, что мне причитается за работу.

Орлов повез в Петербург 10 килограммов золота. Часть была предназначена для семьи Феклистова, а часть для «особой цели».

Жена и сын Феклистова жили более чем скромно. Андрюша учился, а Ольга Петровна преподавала в женской гимназии. После осуждения мужа она потеряла место учительницы. Приезд Орлова и Майиул означал переворот в их жизни. Радость и горе.

Орлов привез ей письмо и сам подробно рассказал все, что знал об Иване Фомиче с момента бегства. Ольга Петровна не могла прийти в себя от изумления. Охотнее всего она бы сама отправилась к мужу. Но об этом нельзя было и мечтать.

Когда же Орлов вручил ей золото, она вовсе растерялась, не зная, что с ним делать.

— Родион Родионович, сердце у меня сжимается от тоски по Ивану. Ведь меня вызывали в жандармское управление и там сообщили, что он погиб, утонул при попытке к бегству. Как лгали!

— Наверное, так донесли с каторги, чтобы скрыть, что у них сбежало трое заключенных. Но, к счастью, Иван Фомич жив, здоров и даже на охоту ходит.

— Я сделаю все, чтобы добиться его освобождения. Завтра же посоветуюсь с друзьями. Пообещайте мне, что поживете с супругой у нас до тех пор, пока я все узнаю у друзей Ивана.

Золото — это ключ, который в царской России порой открывал железные тюремные ворота.

После многих хлопот, во время которых на столах чиновников незаметно появлялись шелестящие пачки, удалось смягчить приговор Феклистову. Пять лет каторги были заменены пятью годами ссылки в Сибирь без права выезда.

И это был прямо-таки неслыханный успех.

Феклистову было поставлено условие — геологическое исследование края, где он будет отбывать ссылку.

Ольге Петровне разрешили поехать к мужу. Она как бы воскресла. Охотнее всего она бы уехала сразу, но из благодарности посвятила себя Майиул: ходила с ней в театр, на концерты, в музеи, знакомила ее с жизнью большого города. Майиул была в восхищении. Двухмесячное пребывание в Петербурге открыло перед ней новый мир.

— Вы даже не представляете себе, что у вас за жена, — говорила Ольга Петровна Орлову. — Она очень наблюдательна и сообразительна. К тому же, у нее большие способности к рисованию. Я видела, как она рисовала узоры для отделки шкур. Ведь это же настоящее художество! Ей бы нужно учиться и учиться. Обещаю вам, пока будем вместе, помочь ей приобрести хотя бы основные знания.

В Петербурге уже капало с крыш, по утрам над городом висел густой туман. Но ветер его быстро рассеивал и относил к морю.

— Мы привезем в Сибирь весну, — смеялась Майиул, садясь в поезд вместе с мужем и Ольгой Петровной.

— Да, весну и радость, — добавила Ольга Петровна.

— То-то будет неожиданность для вашего мужа!

— Вы правы. Хотя жандармские власти уже уведомлены о решении, но они не знают, где скрывается «беглец», и, таким образом, не могут сообщить ему…

Но друзья не учли Боброва, который имел постоянный контакт с врачом каторги. От него фельдшер узнал об успехе, увенчавшем поездку Орлова, и этим известием немедленно порадовал Феклистова. Беглый каторжанин, официально объявленный мертвым, явился в уездную жандармскую управу.

— Вот так птица! — насмешливо приветствовал его начальник. — Услышал о предоставленной ему великой милости и прилетел. Где же вы скитались?

— На том свете, среди мертвых, куда вы изволили меня зачислить, — улыбаясь отвечал Феклистов.

— Молчать! Здесь не шутят! Хочу знать, где вы скрывались.

— В тайге.

— Еще скажете мне, что спали в медвежьей берлоге и мишка вас согревал.

— Почти так. Я жил в покинутой хижине и питался чем мог.

— Гм, интересно, вы живучи, словно кошка! Однако кто же вас лечил?

— Меня подобрали кочующие эвенки, завезли по реке Лене до самого побережья Ледовитого океана и там меня долечил доктор флота его императорского величества.

— Гляди-ка, далеко залетела птичка с перебитыми крыльями!

Феклистов молчал. Тем временем жандармский начальник просматривал его дело и вдруг спросил:

— Какое место выбираете себе для ссылки? К сожалению, вам и такая милость дана, самому выбирать, где хотите поселиться.

— Если позволите, я бы избрал именно здешний уезд. Надеюсь, что в вашем лице я всегда буду иметь благожелательного заступника, — поклонился Феклистов.

— Не знаю, каких заступников вы имеете в Петербурге, меня это мало интересует. Что же касается меня, я буду руководствоваться вашим поведением. Являться будете каждый месяц лично ко мне. И предупреждаю вас: никакой агитации, нелегальных политических кружков и тому подобных… Будем иметь вас на виду, даже если снова заберетесь в медвежью берлогу. А теперь подпишите…

Отвратительная процедура была закончена, и Феклистов, выходя из управы, глубоко вздохнул.

Тем не менее к одинокой избе в Певучей долине он поехал не сразу, — остановился на несколько дней у своего друга Боброва и с нетерпением ожидал возвращения Орлова.

Вместе с охотником и Майиул приехали Ольга Петровна и Андрей.

…Тихая избушка неузнаваемо преобразилась. Из открытых окон слышался смех, пение и музыка.

Планы поездки за границу теперь отошли в прошлое. Он не прекратил революционной деятельности, но должен был действовать крайне осторожно. Временно ограничился поддерживанием связей и случайной помощью другим революционерам, бежавшим с каторги. Ольга Петровна пробыла у мужа до самой осени, а затем вместе с сыном вернулась в Петербург.

Феклистов не был восхищен задачей, поставленной перед ним петербургскими властями, — производить геологические изыскания.

— Я должен работать для своих тюремщиков, для господ фабрикантов, биржевых спекулянтов и дворянства? Ну нет, этого не будет!

…Время шло, Феклистов полюбил тайгу. Высоко в небе летели лебеди и дикие гуси и протяжными криками возвещали весну. В лесу смешивались тысячи запахов и аромат цветущих и отмирающих растений. Глубже всех дышали березы. Их дыхание было чисто, как прозрачная вода лесного родника. Феклистову казалось, будто сильный запах, гонимый ветром с крон деревьев, напоминает соленое дыхание моря.

Орлов, с которым Иван Фомич часто делился своими наблюдениями, сказал ему как-то раз.

— Ну, Фомич, ты пропал. Уж тот, кто полюбит таежную жизнь, навсегда оставит город.

И он не ошибся. После истечения срока ссылки Феклистов остался в тайге: производил геологические изыскания, составлял геологические карты и переписывался с научными обществами.

Феклистов был страстным охотником. Зимой, когда нельзя было отдаться своей любимой работе, он неутомимо занимался промыслом пушного зверя. Больше всего его привлекала охота на соболя. Часто участвовал в облавах на медведя и не пропускал ни одного случая прервать зимний сон мишки, выгнать его из берлоги и всадить пулю в косматую шкуру.

Когда женился его сын Андрей, Иван Фомич поехал в Петербург к нему на свадьбу, пробыл в столице несколько месяцев и опять вернулся в Певучую долину. Возвратился он вместе с Ольгой Петровной, которая тоже полюбила безмолвные дремучие таежные леса, где вековые деревья, словно стражи, охраняли богатства, скрытые в недрах земли.

Большую часть года Ольга Пегровна проводила дома и была незаменимой советчицей Майиул, подарившей Орлову сперва сына, потом дочку.

Время шло, молодые Феклистовы тоже дождались в Петербурге радостного торжества — у них родился сын, которого назвали Олегом.

Счастливые дед и бабушка отправились посмотреть на внука. Но на этот раз Ольга Петровна серьезно заболела, и они остались в Петербурге. Несомненно, недуг явился последствием тяжело переносимых ею продолжительных и суровых сибирских зим. Врачи рекомендовали поездку на юг, на Кавказ. Однако ванны не могли помочь больному сердцу. Ольга Петровна возвратилась в Петербург и, несмотря на всевозможную врачебную помощь и самоотверженную заботу Ивана Фомича, вскоре умерла.

После смерти жены Иван Фомич весь отдался революционной работе.

В январе 1905 года в России вспыхнула революция. Феклистов помог организовать доставку из-за рубежа оружия для рабочих боевых дружин в Москве. Однако его деятельность не удалось полностью скрыть, охранка начинала кое-что подозревать, и Феклистову ничего не оставалось, как побыстрее уехать в тайгу и таким образом избежать новых репрессий.

В Певучей долине Иван Фомич вернулся к своим незаконченным изысканиям и в упорном труде постепенно залечивал раны тяжелого горя, нанесенного смертью Ольги Петровны. Целые недели он проводил в тайге, где продолжал составлять геологическую карту и делать описания месторождений различных минералов.

Орлов часто его спрашивал, какой смысл во всей его работе, если о ней никто не знает и никто по заслугам ее не оценит.

— Эх, Родион, Родион, а кто оценит твой труд? Кто скажет тебе спасибо за то, что добываешь пушнину? Купцы, которые, где только могут, стараются тебя обмануть? Если бы я сейчас опубликовал свои открытия, русский народ от этого никакой пользы бы не имел. Но поверь, наступит время… лучше почитай Пушкина.

Он поспешно вышел и скоро вернулся с книжкой и вдохновенно прочитал:

Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!

— Что ты скажешь на это? Совершенно понятно, что такое стихотворение считается запретным. Это пророчество, основанное на совершенно реальной силе — на народе. И вот когда это пророчество сбудется, только тогда я передам общественности результаты своей работы, чтобы она служила всем.

Летом к старому геологу приехала чета Феклистовых с сынишкой Олегом. Дедушка полюбил маленького внука, и тот к нему быстро привязался.

Андрей иногда сопутствовал отцу в его изысканиях, а больше увлекался охотой.

— Андрей, — упрекал отец сына, — то, что ходит, бегает и летает по тайге, найдешь в любом месте. Но то, что скрыто от людских взоров под землей, в пещерах, среди скал и в горах, намного ценнее, и сразу его не найдешь. Я бы хотел, чтобы ты был продолжателем моего дела или хотя бы надежным хранителем подземных сокровищ тайги. Сейчас я владею ими сам только потому, что не хочу отдавать их в жадные руки богатеев. Но знаю, что скоро народ станет свободным. Я, может быть, не доживу до этого дня, а тебя я бы хотел ознакомить с этими месторождениями.

Андрей задумался. Затем спросил отца.

— Ты, вероятно, нашел золото, папа?

— Золото… Разве на свете нет ничего более дорогого? Тайга скрывает и другие сокровища, которые полезнее и важнее золота. Жаль, что ты не пошел по моим стопам и не стал геологом… Маленький Олег должен им быть… Если будет необходимо, я поручу тебе важное задание, хотя оно касается геологии.

Больше этого вопроса они не затрагивали, и спустя несколько дней после разговора молодые супруги уехали.

Иван Фомич проводил их до железнодорожной станции и на обратном пути остановился у Боброва. Фельдшер был не один. В удобном кресле развалился полный мужчина с холеной бородой, большим ртом и усами. Черные волосы, пронизанные серебряными нитями, были старательно зачесаны. Это был время от времени навещавший Боброва крупный торговец пушниной Пуговкин.

— Вы пришли очень кстати, многоуважаемый господин Феклистов, — начал он важно. — Я приехал сюда именно ради вас. Я как раз собирался посетить вас в вашей таежной «резиденции» и уговаривал Николая Никитича съездить вместе со мной. Не правда ли?

Бобров кивнул и слабо улыбнулся, из чего Феклистов заключил, что тот не очень-то был доволен визитом купца.

Пуговкин продолжал:

— Я угадываю ваши мысли. Вы не знаете меня и удивляетесь, почему я так говорю с вами. Наверное, вы не читали нашей губернской газеты, в которой часто пишут о моей коммерческой и общественной деятельности. Однако это не имеет никакого отношения к данному вопросу. У меня к вам очень важное дело… В Петербурге интересуются вашими геологическими изысканиями. Поскольку же в течение ряда лет не поступало никаких крупных работ, то меня просили взять на себя труд посетить господина Феклистова и сообщить о достигнутых им успехах.

Иван Фомич посмотрел на купца и пожал плечами.

— Весьма удивлен, недавно я выслал в Петербург объемистый материал.

— Может быть. Это весьма похвально. Но они, по-видимому, ожидали нечто иное.

— К сожалению, иными результатами своих исследований служить не могу.

— Ну что ж, пусть будет по вашему. Я, конечно, ожидал большего…

— Работа геолога нелегка и зачастую приносит разочарование, — вмешался в разговор Бобров. — Сколько раз я поражался Иваном Фомичом, как у него хватает терпения.

— Охотно верю и остаюсь вашим покорным слугой. Значит, жду, пока вы меня не удивите.

После ухода Пуговкина Бобров раздраженно бросил:

— Видел его? Пришел разведать, хочет выслужиться. Из пота охотников сколачивает целое состояние, платит за пушнину жалкие гроши, а теперь хотел бы и здесь найти легкую наживу, да еще и путь к славе!

Феклистов задумался. Затем лицо прояснилось…

Иван Фомич разработал длинный и подробный отчет, богато иллюстрированный картами и сопровождаемый описаниями геологических формаций, в котором перечислял такие породы и минералы, которые с точки зрения возможности их использования совершенно не заслуживали внимания.

Когда же этот материал был вручен Пуговкину, тот был в восторге от обилия карт, чертежей и таблиц. Само собой разумеется, он не имел понятия о «пустоте» доклада.

Феклистов добился своего: в Петербурге сразу потеряли интерес к области, которая не сулила им никакой пользы.

* * *

Однажды летним вечером перед избой Орлова остановилась повозка. Выглянув из окна, Майиул увидела Боброва.

— Николай Никитич приехал, дети, идите встречать!

Мальчик и девочка выбежали навстречу гостю, они знали, когда бы он ни приехал, у него всегда найдется для них какой-нибудь сюрприз. На этот раз он привез «сюрприз» и для взрослых. Едва войдя в дом и поздоровавшись со всеми, он нахмурился и сказал:

— Сейчас прочту вам кое-что из газет… правительство Его Императорского Величества объявило 16 июля всеобщую мобилизацию… Начинается война с Германией и Австрией. Радоваться нечего. Мы связаны договорами с Англией и Францией, которые тоже объявили мобилизацию. У нас в городе председатель Союза русского народа раскричался вовсю, что мы должны защищать родину от прусских варваров, и призывал к походу к православному Царьграду. Не может дождаться, когда начнет наживаться на военных поставках. Я бы хотел поговорить с Иваном Фомичом, что он об этом думает… Его, видно, нет? Наверное, опять на изысканиях?

— Уже десятый день, как уехал с Хатангином к Сурунганским горам.

— Фомич нашел там что-то интересное. Работает больше месяца, даже похудел. Ведь он уже не молодой человек, давно за шестьдесят, трудно ему, а слушать никого не хочет. Ты бы хоть вразумил его, так сказать, по-врачебному.

Известие о всеобщей мобилизации окончательно вывело Феклистова из равновесия; когда же пришло письмо от Андрея, сообщавшее, что вот-вот и его возьмут в армию, Иван Фомич, недолго думая, отправился в Петроград.

Он еще застал сына.

С Андреем у него была продолжительная беседа. Он ознакомил сына с результатами своих трудов, договорился, что после возвращения с фронта Андрей посвятит себя исследованию сокровищ тайги, которые нашел и берег до лучших, свободных времен его отец.

Прощаясь, Иван Фомич еще раз напомнил Андрею о важности своих открытий.

— А теперь возьми с собой на дорогу Пушкина, — добавил он, протягивая томик стихотворений. — Он развеет любую грусть и тоску. Будь здоров и скорее возвращайся…

Андрей взял книгу, положил в свой чемодан и улыбнулся. Чудак же отец — с Пушкиным на фронт.

Иван Фомич провел в Петрограде несколько месяцев и так сдружился с внуком, что тот после отъезда дедушки долго тосковал. Много труда стоило матери успокоить его обещанием, что скоро и они поедут в далекую тайгу.

* * *

Наступила весна. Уже несколько дней над Певучей долиной летят птицы. Над тайгой слышались заунывные голоса журавлей, гоготанье гусей, кряканье уток…

Ивану Фомичу не спалось. Он вспоминал минувшие весны, прожитые в безмерных просторах дремучих лесов. Это была весенняя бессонница — предвестник охоты… Много лет назад геолог Феклистов подтрунивал над охотником Орловым, что тот никак не может дождаться, когда станет свидетелем свадебных торжеств лесных зверей и птиц, а теперь и у самого весенний перелет птиц вызывает тоску.

Вероятно, то же самое ощущал и прирученный ежик. Всю ночь он фыркал, сопел и топтался вокруг печки, свалив совок и кочергу. Иван Фомич не прикрикнул на него, так как понимал, что ежик тоже почуял весну.

— Бог с тобой, иди себе, непоседа, однако мог бы и подождать, — и открыл дверь.

На крыльце еж остановился, обернулся во все стороны и завертелся.

— Может быть, еще раздумаешь?

Но ежик осторожно спустился со ступенек и скрылся во тьме.

С весны и до осени ежик скитался по тайге и вокруг дома. Но как только чувствовал приближение зимы, он всегда возвращался домой.

Иногда Феклистов умышленно его не впускал, и тогда еж проникал домой совсем необычным образом. Сначала он скребся в дверь, а когда его усилия ни к чему не приводили, он отправлялся в сарай и ждал, пока кто-нибудь не придет за дровами. Дрова носили сложенные в небольшие вязанки, а щепки на растопку накладывали в корзину. Ежик подстерегал подходящий момент, забирался в корзину и спокойно ждал, пока его отнесут домой.

Иван Фомич посмотрел вслед ежу, вернулся домой и быстро оделся. Ему хотелось услышать весеннюю песню глухарей. До места токования было недалеко. Еще неделю тому назад он обходил и наблюдал вместе с Родионом Родионовичем, где садятся по вечерам эти большие птицы и где по утрам начинают свои поединки. В окрестностях Певучей долины они обнаружили большое количество деревьев, которые избрали себе глухари.

Едва Феклистов сделал несколько шагов, как услышал слабое пощелкивание, которое затем усилилось до первой трели. Как бы в ответ справа и слева раздалось токование второго, третьего и четвертого глухаря. У охотника заколотилось сердце, и, терпеливо подкрадываясь, он разглядел наконец в сером освещении едва занимающейся зари темный силуэт птицы. Глухарь передвигался с распущенным, как веер, хвостом, вытянутой шеей и выпяченной грудью. В любовном экстазе он забыл обо всем и пел свою первую и последнюю песню этой весны… Грянул выстрел — и птица упала в снег.

Дробь оборвала песню одного «рыцаря», но вблизи, шагах в ста, раздалось такое же страстное пение. Спустя минуту и этот глухарь мягко упал в снег.

Феклистов сел и задумался. Алой зарей запылало весеннее утро, и со всех сторон доносились звуки пробуждающейся жизни. Суровая тайга собиралась отметить праздник весеннего пробуждения. Снова зазвучали тысячи голосов неугасающей жизни, которая только дремала под белым саваном беспощадной зимы.

Наверное, под впечатлением воскресающей жизни Феклистов почувствовал гнетущую тоску…

Иван Фомич отряхнулся, поднял своих глухарей и зашагал домой. Из трубы уже поднимался дым. Соседи Орловы сидели за столом и ждали Родиона Родионовича, который тоже еще затемно отправился на ближайшее место токования тетеревов.

Весенняя охота закончилась, быстро миновало лето и осень.

Феклистов продолжал вести изыскания, но силы его уже были надломлены. Мучила одышка, отекали ноги.

Наступила суровая зима. Охотники отправлялись в глубокую тайгу на белку, лисиц, соболя, а Иван Фомич сидел в кресле и читал своего любимого Пушкина. Он тяжело переживал, что не может уже бродить по глубокому снегу в глухих уголках тайги и прислушиваться к звонким голосам проворных охотничьих собак-лаек.

Силы его покидали, ни медвежье жаркое, ни отвар чудесного корня женьшень, который больной пил по совету Боброва, не могли ему вернуть потерянных сил.

— Родионыч, сегодня приедет мой личный врач, знаменитый Бобров? — спрашивал тихим голосом Феклистов. — У меня шалит сердце, я не могу дышать…

— Приедет, Фомич, обязательно приедет. Пуговкин тоже хочет с тобой увидеться.

Когда, наконец, Бобров приехал, то не мог оказать большой помощи. Фельдшер увидел, что его друг почти безнадежен.

Оставалась единственная надежда на концентрированный отвар корня женьшеня.

Сильная доза этого лекарства подействовала: Феклистову стало легче, но в то же время он понял, что улучшение его состояния будет непродолжительным.

— Ты привел меня в чувство, Никитич, но не вылечил. Подай мне, пожалуйста, чернильницу я напишу Андрею. Хочу еще раз напомнить то, о чем говорил с ним в Петрограде.

Писал он медленно, тяжелой рукой, часто закрывал глаза.

— Родионыч, — обратился он к охотнику, кончив писать, — вверяю это письмо тебе. Пообещай мне, что сам лично его доставишь, если я не доживу до встречи с сыном. Ты хорошо знаешь, скольких усилий и времени стоило мне вырвать у тайги тайну ее сокровищ. Я хочу, чтобы о них никто не знал до тех пор, пока не настанут иные, лучшие времена. После моей смерти ими займется Андрей. Кое-что я ему уже объяснил, а здесь даю последние указания.

— Но ты, Иван Фомич, очень мрачно смотришь…

— Я знаю, что делаю, Родионыч. Пообещай мне выполнить мою просьбу.

— Хорошо, друг. Андрей получит твое послание, даже если бы мне пришлось идти пешком до самого Петрограда. Только столь важное письмо должно быть опечатано. Подожди немного, я сургуч принесу.

Феклистов остался один. Устало закрыв глаза, он вскоре уснул. В этот момент тихо приоткрылась дверь и в комнату вошел Пуговкин. Увидев на столе исписанную бумагу, он развернул ее. Прочитав первые строки, он дрожащей рукой надел пенсне. С необычайным волнением стал читать. Вдруг он услышал шаги и быстро вышел из комнаты.

— Мы здесь, Фомич, — весело объявил Бобров, подходя к постели. — Однако наш пациент уже заснул. Это хорошо.

Услышав шум, Иван Фомич открыл глаза, позвал Орлова и попросил запечатать письмо.

Друзья запечатали письмо, и Феклистов снова заснул. Бобров приписывал это действию корня женьшень.

— Если бы только сердце не было так ослаблено… Тогда бы я готов был поверить, что и на этот раз корень жизни не подведет.

Но корень не помог.

Теперь, когда мне стала известна чуть ли не вся жизнь Орлова, я смотрел на него с еще большим почтением и восхищением. Правда, меня удивляло отсутствие его жены Майиул, которой хлопоты по домашнему хозяйству, по-видимому, не мешали в развитии ее художественных дарований. Об этом свидетельствовали многочисленные картины — акварель, масло и карандаш, висевшие на стенах. Я с интересом осматривал таежные этюды, сценки из охотничьей жизни, пейзажи и натюрморты.

Родион Родионович объяснил мне значение многих картин или их историю. Осмелев, я спросил, где же хозяйка дома, столь прекрасно владеющая кистью.

Старый охотник улыбнулся, расправил бороду и сказал:

— Вот какое дело: жена хоть не молода, но не пропускает ни одной выставки. Не то, чтобы только свои картины выставляла. Нет, имеет еще и другие занятия. Сейчас как раз подготавливается выставка народного творчества. К кому с этим обратиться? К Майиул Каундиговне Орловой. Знаете ли, выборы, комиссии, совещания, собрания, заседания, бог знает, что еще. А вы еще спрашиваете, где жена? Организовывает, согласовывает и советует художникам, а мы вот тут с Тамарой сидим одни.

— Только, дедушка, не говорите так! — засмеялась внучка. — Сами туда бабушку посылаете, сами советуете, какие картины показать. Уж не отпирайтесь!

По правде говоря, о жизни Родиона Родионовича мне рассказывали много, но кое-чего не досказали. Какова, например, судьба письма Ивана Фомича Феклистова?

Вручил ли его Родион?

Занялся ли Андрей отцовским таежным наследством? О каких сокровищах шла речь?

Все эти вопросы остались невыясненными, и никто даже не пытался на них ответить. Очевидно, старый Феклистов был всего-навсего чудаковатым геологом, придававшим всем своим находкам намного большее значение, чем они имели в действительности. Может быть, он и впрямь нашел месторождения золота, но настолько бедные, что их вообще нельзя было разрабатывать старым примитивным способом, и они ожидали, пока в землю не вгрызутся мощные экскаваторы, а в тайге не вырастут хорошо оснащенные промышленные предприятия по добыче этого драгоценного металла.

Может быть, завещание касалось соболей, а может быть, корня женьшень?

Одними догадками этой запутанной истории мне было не разрешить. Должен признаться, что, подстрекаемый любопытством, но не желая со столь щепетильным вопросом обращаться непосредственно к старику Орлову, я спросил об этом Петра Андреевича Чижова.

Но тот исчерпывающего ответа дать не мог.

— Я и сам толком ничего не знаю. Андрей Феклистов погиб во время первой мировой войны, вскоре после смерти своего отца. Что произошло потом, не знаю. Должно быть, все кончилось на смерти отца и сына. Не ломайте над этим голову. Вероятно, когда-нибудь все откроется, хотя я лично обо всех этих «сокровищах» неважного мнения. Иначе бы Орлов о них что-нибудь да знал и после революции сделал бы все возможное, чтобы богатое наследство Феклистова было использовано.

— А внук? Он, видимо, приехал с определенной целью? Не верится мне, чтобы его интересовали только соболи.

— Вот уж не думал, что вы такой дотошный! Я получил письмо от его дяди, биолога Реткина. Там написано, чтобы я помог его племяннику добраться до таких мест, где, по моему мнению, водятся соболи. Реткин сейчас занимается проблемой переселения соболей в места, где они раньше водились, но потом были истреблены. Ну, а когда он не смог приехать к нам, послал Олега. Тут все вполне естественно…

— …Вплоть до того, что племянник геолог и в соболях он разбирается, судя по всему, как я в звездах!..

— Вы ошибаетесь, дорогой друг. Соболя Олег знает. Все его повадки, характер. Ведь доказал он нам, что мы делаем большую ошибку, когда оставляем соболя хотя бы на одну ночь в капкане. Он даже показал новые капканы, которые хочет осенью испытать. Вчера он договорился со здешним кузнецом, чтобы тот срочно сделал ему еще несколько таких капканов. Правда, я сомневаюсь, чтобы сейчас, в теплое время, ему удалось что-либо поймать.

— Значит, я должен отказаться от мысли, что у Олега иные намерения, чем соболи?

— Это, Рудольф Рудольфович, ваше дело. Для меня вопрос ясен: мы едем искать соболиный рай в Сурунганских горах, о которых когда-то рассказывал и, наверное, даже писал Иван Фомич Феклистов.

— Какая дорога ведет к этому раю?

— Никакой. Как и к каждому обетованному месту, ведут лишь тропинки, да и те обычно загромождены камнями и деревьями. Летом и осенью попасть туда очень трудно!

— Но нам говорили, что старый геолог бывал там во все времена года.

— Так это ж был Феклистов! Однако даже он не рисковал отправляться туда в одиночку. Обычно его сопровождал Хатангин, опытный охотник. Но Хатангина уже нет в живых, а со времени смерти Ивана Фомича в тайге многое изменилось. Как-никак более двадцати лет прошло! Орлов тоже там бывал. Дважды, но всякий раз зимой, когда реки, ручьи и болота скованы льдом. Ездил на санях, часть пути, говорят, проделывал на лыжах.

В тот же вечер Родион Родионович подробно ознакомил нас со своими поездками к Сурунганским горам. Память у него была завидная, и он обращал наше внимание на непроходимые места, переправы, броды, болота, крутые обрывы. Он не скрывал сомнения, что вряд ли нам удастся совершить это трудное путешествие в начале осени.

Олег сначала записывал указания Орлова, но вдруг закрыл тетрадь. Минуту он молча смотрел на старика, потом тихо произнес:

— Я надеюсь, Родион Родионович, вы нас поведете?..

— Это будет ошибка в календаре, парень. О поездке мы говорили, но ты сказал, что хочешь ехать теперь. На санях бы куда ни шло, но верхом, а то и просто пешком! Куда там…

— Почему пешком?

— Потому что ты покалечил бы лошадей на обрывах, потопил бы их в болотах, поломал ноги об острые камни, которых в высокой траве конь не видит.

— Так кто же тогда нас поведет? — растерянно спросил Олег.

Чижов не решался взять на себя обязанности проводника: он никогда не доходил до Сурунганских гор.

Правда, зимой он иногда охотился у холмов Лосиные Гривы, но это ж всего только половина пути.

— Во всей деревне не найдете человека, — убеждал он, — который бы поручился, что доведет вас туда. Брат мой, Тит, советует поискать проводника в поселке эвенков.

На следующий день оба брата уехали, а Олег дожидался их возвращения и убивал время около меня. Я ловил хариусов в речке, прямо около деревни. К нам присоединилась внучка Орлова и, едва заметив Олега, засмеялась:

— Что дуетесь, как бука? Вам это не к лицу. Полюбуйтесь, при первых же затруднениях товарищ теряет настроение. Тайга — это, знаете, тайга, здесь не ездят как по Невскому проспекту.

— Что вы знаете, Тамара, о нашем Невском?

— Во всяком случае, больше, чем вы о тайге. От Адмиралтейства до Московского вокзала я помню чуть ли не каждый дом.

— Тогда сдаюсь. А откуда же вы так хорошо знаете Ленинград?

— А я там училась.

— В Институте народов Севера?

— Да, я теперь учительница в национальной школе.

— Значит, мне следовало бы идти к вам в школу и изучать тайгу.

— Едва ли у вас хватило бы терпения. Что-то сейчас вы не очень им отличаетесь.

— Это зависит от учительницы, — вмешался я в разговор, но закончить мне помешала внезапно клюнувшая рыба. Я подсек большого хариуса, дугой изогнувшего удилище. Он пытался уйти к противоположному берегу и скрыться в коряги. Олег и Тамара с напряжением следили за моей борьбой с хариусом.

— Оборвет леску и удочку сломает, — волновалась Тамара.

— Выдержит! — возразил Олег. — Удилище гибкое, рассчитано по формуле упругости.

Тамара так громко рассмеялась, что спугнула с мели маленьких рыбок, и они рассыпались по водной глади.

Тем временем мне удалось удержать хариуса в небольшой заводи, а затем вывести на мель. Тогда, недолго думая, я бросился в воду и в подсаке вынес красавца на берег.

— Ох, здорово! — восторгалась Тамара. — Сразу видно, что вы знаете свое дело. Я тоже рыбачу, но с такой рыбиной я бы не справилась.

— Так! Теперь, значит, и вы бы могли ходить в школу, — засмеялся Олег.

— Ну что ж, и пошла бы. Учиться никогда не поздно. Лишь бы только не пришлось изучать сложных формул упругости и вычислять динамическую силу рыбьей мускулатуры. Идемте, теоретик, не будем мешать рыболову.

Когда вечером я вернулся в деревню, порядком обремененный пойманными хариусами, об экспедиции уже все было решено. Внук Хатангина, молодой зоотехник Еменка Намынки, брался довести нашу экспедицию до Сурунганских гор.

Он занимался оленеводством, а также имел несколько опытных участков, где жили пятнистые олени. Были тут и маралы, панты которых тоже используются для приготовления лекарства.

Еще мальчиком Еменка сопровождал своего деда на охоте и со временем стал лучшим следопытом в стойбище эвенков.

Эвенки кочевали многие годы после революции и долго не могли избавиться от старых родовых обычаев, поддерживаемых богатыми одноплеменниками и шаманами.

Однако действительность новой жизни все увереннее вторгалась в сознание эвенков. Их дети посещали школы, подрастали — ехали учиться в Москву, Ленинград, Омск, Иркутск и Владивосток. Возвращаясь, они приносили в родные стойбища новые взгляды на жизнь и труд.

В конце 1924 года эвенки перешли на оседлый образ жизни. Кроме охоты, они стали также заниматься земледелием, скотоводством и традиционным оленеводством, которое теперь было поставлено на современной основе.

Новое хозяйство требовало новых специалистов, и Еменка Намынки был одним из них. Он с энтузиазмом внедрял и пропагандировал более совершенный способ разведения оленей и ухода за ними; взялся за устройство опытного участка для оленей, который, несмотря на свои малые размеры, уже приносил крупные денежные доходы.

Еменка располагал к себе сразу, с первого взгляда. Он был высок, плечист и с его лица не сходила улыбка.

Еменка лучше, чем кто иной, знал далекие таежные уголки, дорогу к Сурунганским горам — он несколько раз ходил с дедом Хатангином.

Олег спросил, много ли в этих неизвестных таежных местах зверей и водятся ли там медведи.

— Хватает, — безразлично ответил Еменка. Беседа о предстоящем путешествии затянулась до полуночи. Серьезным вопросом был выбор лошадей, потому что для такой трудной и утомительной дороги подойдет далеко не всякая. Важно, чтобы лошадь была привычна к тайге, не пугливой и не шарахалась перед препятствиями.

Тит Андреевич пообещал выбрать надежных лошадей.

— Кстати, сколько лошадей нам нужно? — заинтересовался Олег.

— По крайней мере шесть, — ответил Родион Родионович.

— Шесть не много ли? — удивился геолог.

— Едет вас пятеро, а для вещей, палаток, инструментов, продуктов вам нужно было бы двух вьючных.

— Насколько умею считать, — вмешался я в разговор, — нас всего четверо, а у Еменки и Чижова есть свои лошади. Кто же пятый?

— Угадайте, — сказал Чижов.

— Разве что Родион Родионович не устоял? — догадывался Олег.

— Нет, Родионыч посылает своего «заместителя».

— «Заместителя»? Кто бы это мог быть?

Олег так беспомощно посмотрел вокруг себя, что мы рассмеялись.

С нами ехала Тамара.

Ее не пугали трудности путешествия, и она уговорила деда, чтобы тот позволил ей участвовать в экспедиции.

— Что мне с ней делать? — жаловался Орлов. — Сегодня прожужжала мне все уши. Заладила одно: хочу ехать, хочу увидеть неизвестные места и тигра. Я, дескать, уже взрослая, чтобы знать, что можно, а чего нельзя… Пришлось разрешить.

Договорились, что колхоз одолжит нам три верховые и две вьючные лошади. Тит Андреевич решил добавить нам еще одного участника — колхозного конюха, который бы присматривал за лошадьми.

— Кем же ты нас осчастливишь, Тит? — спросил его брат.

— Не беспокойся. Поедет опытный таежник Тимофей Старобор. Он сам предложил, когда узнал, что вы собираетесь к Сурунганским горам.

— Этот нам подойдет! Он исходил тайгу вдоль и поперек и не одному медведю пощекотал шкуру, — согласился Петр Андреевич.

Было уже поздно, когда мы разошлись и легли спать.

На следующий день все занялись сборами. Петр Андреевич следил за работой и давал указания. Через его руки проходила каждая вещь; лишнее, чтобы не перегружать лошадей, он отбрасывал.

Самыми тяжелыми были палатки, очень удобные, двух — и трехместные. Тамара взяла свою небольшую палатку.

Совершенно неожиданно в полдень к Петру Андреевичу зашел человек, с которым тот долго разговаривал и наконец представил его нам.

Это был Федор Лаврентьевич Шульгин, лесничий, подопечные леса которого раскинулись на сотни километров вокруг Вертловки. Он узнал о нашем походе и просил Чижова включить его в экспедицию.

Лесничий уже давно собирался в дальние места, к Сурунганским горам, чтобы произвести там оценочную таксацию леса (то есть определение пород, количества древесной массы, возраста деревьев и т. д.). У него своя верховая и вьючная лошади. Последняя не догружена и сможет нести часть наших вещей.

На вопрос Чижова, согласны ли мы взять с собой Шульгина, никто не ответил. Олег нерешительно мялся, Тамара пожала плечами, а мне было безразлично, станет наша экспедиция многочисленнее или нет. Наконец Тимофей Старобор, высокий, плечистый, с большим шрамом на лице, сказал:

— Лесничий знает тайгу, и он хороший охотник.

Решили, что Федор Лаврентьевич поедет вместе с нами.

Это был рослый, свободный в обращении человек, с энергичным лицом. Говорил громко и сопровождал каждое слово жестикуляцией.

Тамара обернулась и тихо сказала:

— Он хитер, словно лисица.

Олег засмеялся, а наш проводник Еменка, услышав ее мнение, добавил:

— Ведь он же таежник, а они всегда находчивы.

Шульгин оказался остроумным собеседником. Правда, временами он был чересчур словоохотлив. Рассказывал о своем отце, убившем сорок медведей, о ловле живого барса и о находке скелета мамонта.

По-видимому, правда переплеталась у него с охотничьими вымыслами, за которые никто на него не сердился. Только Тамара относилась к нему с предубеждением и заявила, что он болтун.

Наконец все было готово к отъезду, и рано утром наш караван отправился в путь.

Перед расставанием старик Орлов дал нам еще несколько советов. Напомнил о возможной опасности и велел нам тщательно обозначать пройденный путь. Мы рассчитывали вернуться через 18 дней, хотя Олегу казалось, что этого времени не хватит.

Первым ехал Еменка Намынки, а замыкал кавалькаду Шульгин. Мы продвигались рысью по легкопроходимой дороге.

Наш караван растянулся, и Тимофей Старобор сердился, что мы не соблюдаем определенных интервалов. Тамара и Олег, увлекшись горячим спором, отстали и, видимо, свернули с дороги.

— О знаках, что говорил Орлов, помните? — спросил Чижов. Вопрос был задан всем, и ему ответили не сразу.

Первым отозвался я, заявив, что задание обозначать дорогу ни на кого не было возложено.

Старобор ударил себя по лбу и нахмурил брови.

— Если мне не изменяет память, означать дорогу хотел Федор Лаврентьевич! Потому он и едет сзади и не знает, что Тамара с кавалером свернули не туда, куда надо.

— Подождем их здесь. Не пойму, куда девался Шульгин? — возмущался Чижов. Ведь обозначать дорогу так просто, — ударил топором, вырубил стрелку на дереве и поезжай дальше. А еще лесник!

— Наверное, именно поэтому, — засмеялся Старобор. — Осматривает деревья и выбирает самые плохие, чтобы зарубкой не повредить хороших.

Мы хотели сойти с лошадей, но Еменка посоветовал отъехать подальше, к Иванову ручью, где их можно будет напоить.

К ручейку вела очень извилистая, крутая тропинка. Наши лошади приседали на задние ноги, чтобы не поскользнуться и не сорваться вниз.

Наконец мы преодолели головокружительный участок дороги и остановились на дне ложбины. Тут расседлали лошадей и пустили их пастись. Старобор вскипятил чай, без которого нельзя обойтись даже во время короткого привала. В это время Тамара и Олег, наконец, добрались до нас, и Чижов заметил им, что отставать в экспедиции не полагается. Олег стал утверждать, что они ехали за Шульгиным, но на одном из поворотов дороги неожиданно потеряли его из виду.

Это было странно, так как Федор Лаврентьевич должен был ехать последним.

— Так и было. Он отмечал дорогу, иногда обгонял нас, делал на дереве зарубки и снова ехал позади нас.

Пришлось ждать лесничего. Спустя два часа на холме показался Шульгин, он что-то кричал и так быстро спускался по крутой тропинке, что было удивительно, как не сорвалась вьючная лошадь, ведомая на поводе.

— Куда ты запропастился? — ругал его Чижов.

— Напрасно волнуетесь, Петр Андреевич, я в тайге не потеряюсь, только меня подвела моя вьючная лошадь. Пока я означал дорогу, она повернула и побежала домой. Еле догнал ее.

Над горами уже нависал вечер, тем не менее Еменка предложил ехать дальше, так как считал, что лощина неподходящее место для ночлега. Вокруг болота, а поэтому комары не дали бы сомкнуть глаз.

Мы продолжали путь по слабохолмистой местности. Олег заинтересовался, не работала ли здесь какая-нибудь геологическая экспедиция, так как вдоль тропинки были выкопаны многочисленные ямы. Однако Чижов объяснил, что это следы медвежьей деятельности. Медведи так выкапывают бурундуков и других грызунов, которые живут в земляных норах.

Пересекли узкую седловину между двумя холмами, и перед нами открылся замечательный вид. На пологих склонах росли леса, а весь пейзаж напоминал огромный амфитеатр, очертания которого терялись в синеющей дали. Прихотливая природа постаралась сделать картину еще пестрее, разбросав между деревьями лужайки.

Плохо я знал тайгу!

В то время как мы любовались красотой местности, где-то раздался рев. Затем последовало протяжное завывание, и все стихло. Лошади стригли ушами, собаки насторожились, а Еменка схватился за ружье. Но затем махнул рукой, проехал на поляну и соскочил с лошади.

Мы расседлали наш транспорт и, весело переговариваясь, поставили палатки.

Наши собаки, три бесстрашные лайки, бегали по поляне и разгребали небольшие сусликовые норы.

Пока ставили палатки, Олег пошел собирать сухие дрова. Вдруг Тамара вскрикнула:

— Олег Андреевич возвращается, не случилось ли с ним что?

Геолог бежал по поляне, оглядывался, что-то кричал и живо жестикулировал.

— Наткнулся на медведя, — прокричал он. — Я нес из чащи целую охапку дров, как вдруг увидел медведя. Он стоял неподвижно и смотрел на меня. Затем повернулся и бесшумно стал удаляться, все время оглядываясь на меня. Тут я уже не выдержал и закричал. Мишка исчез, словно провалился сквозь землю! Все произошло так быстро и неожиданно, что я даже не успел сообразить, как себя вести.

Рассказ Олега вызвал всеобщее веселье, тем более, что он, по всей видимости, старался доказать, будто бежал к лагерю только затем, чтобы схватить ружье, а не потому, что испугался…

Наши собаки снова насторожились. Видимо, ветер принес им что-то неуловимое для человека. Чижов отпустил их — и они тотчас же скрылись в тайге. Чижов, Еменка и я зарядили ружья и быстро последовали за лайками.

Мы вошли в тень вековых деревьев. Под ногами хрустели сухие ветви, и по временам я спотыкался о корни деревьев. Мои спутники уже ушли далеко вперед, когда опять послышались голоса собак. Честное слово, лайки — незаменимые помощники охотника. Они проворны, быстры и бесстрашны. Топот и шум приближались к нам.

Мы догадались, что лайки гонят зверей на нас. Я укрылся за кустом. Шум приближался, и, наконец, я увидел стадо пятнистых оленей. Впереди бежал сильный вожак, и казалось странным, как он мог проскакивать между деревьями. Прежде чем стадо приблизилось на расстояние выстрела, раздался крик Еменки:

— Не стрелять!

Испуганные криком, олени свернули прямо в мою сторону. Собаки наседали, и олени в поспешном бегстве совсем не обратили на меня внимания. Только теперь я увидел, что стадо ведет старая оленуха. Она промчалась в пяти шагах. Не знаю, что мне взбрело в голову, — я сделал шаг вперед. Олени с разгона остановились так быстро, что хвоя и земля полетели во все стороны. Молодой олененок поскользнулся, перекувырнулся и только рядом со мной вскочил на ноги. В то же мгновение я решил сыграть над ним шутку. Я сорвал с головы шляпу и ударил ею олененка по хребту. Тот от изумления пискнул, но продолжал стоять.

Последствиями своего поступка я был удивлен не менее, чем олененок, уставившийся на меня своими красно-коричневыми глазами. Наверное, он никогда не видел человека и не предполагал, какая грозит ему опасность. Он стоял неподвижно и только шевелил ушами, пока не раздался предостерегающий призыв матери. Олененок несколько раз топнул передней ножкой, отскочил в сторону, фыркнул и, не торопясь, последовал за стадом.

И все же любопытство оказалось сильнее страха перед неизвестным: он несколько раз обернулся…

Меня удивляло, куда девались собаки. Они не пробегали и не лаяли. Правда, я не знал, что они более дисциплинированны, чем иные лайки, хотя бы карельские. Те бы так быстро не отказались от преследования крупного зверя. А эти по свисту своих хозяев, хоть и без особой охоты, но все же вернулись. Свою досаду они проявляли только тихим повизгиванием и переступали с лапы на лапу, словно стояли на горячей земле.

Я спросил Еменку, зачем он предупреждал меня не стрелять, и тот ответил, что охота на пятнистых оленей запрещена. Их поголовье сильно уменьшилось. Теперь каждый охотник выполняет предписанные сроки охоты, так как знает, что белые панты, которые олень носит на голове, — настоящее сокровище.

Каждый год, когда рога оленей созревают, организуется выборочная облава в какой-нибудь части тайги. В загоне оленей связывают, а затем спиливают мягкие рога. Операция производится очень осторожно, чтобы не повредить выступающих лобовых костей. После спиливания рогов животных опять выпускают на свободу.

Рога пятнистых оленей стерилизуют, сушат и подготавливают к отправке. В фармацевтических лабораториях из них изготовляют ценные сильно действующие лекарства.

Еменка любил оленей. Он не щадил сил, чтобы сберечь поголовье ценных животных, и неутомимо преследовал их врагов. Он был беспощаден к рысям и медведям, а выслеженного браконьера доставлял властям.

Он же рассказал нам и о Тигровой горе и как ее прежде обходили, эвенки и русские. Там были места, где тигры выводили своих детенышей. Тигры живут всегда в одиночку, но эта гора представляла исключение: туда приходило по две и больше тигриц, и это место эвенки прозвали «злое место тигров».

— Далеко находится эта гора? — спросил Олег.

— Шесть дней пути от Вертловки на юг, — ответил Чижов. — Мы дважды бывали там с Еменкой, и во второй раз нам удалось захватить редкую добычу.

Каменный хребет горы источен, словно кружевная ткань, а своей формой он напоминает подкову. В 1913 году у подножия горы был убит очень крупный тигр, весивший 340 килограммов, вот тогда-то гора и была переименована в Тигровую. Тигров, подобных убитому, охотники больше не встречали.

О Тигровой горе сложено много легенд; трудная проходимость и суеверное убеждение, что на вершине горы в образе тигра живет злой дух, заставляли охотников обходить ее стороной.

Теперь тигры появляются там только в конце зимы, когда дикие кабаны перекочевывают из кедровых лесов в дубовые, растущие у подножия горы. Весной, а иногда и летом тигры выводят там своих детенышей, и осенью, когда в лесах раздается шум тракторов, они перебираются в более спокойные места глубокой тайги. Все же Чижову и Еменке удалось перехитрить опасного хищника. От старого нанайца, искавшего около Тигровой горы корень женьшень, Еменка узнал, что тот в расселине скалы наткнулся на тигровое логово, в котором находились тигрята ростом с полугодовалого щенка. Еменка, приехав к Петру Андреевичу, поделился с ним услышанной новостью. Однажды охотники уже предпринимали поездку в те места, но она не дала никаких результатов.

Уже было далеко за полночь, и мы разошлись по палаткам.

Костер догорал и бросал вокруг скачущие тени, а собаки охраняли наше спокойствие и безопасность.

Утреннее пробуждение было необычным — кто-то лизал мое лицо. Это была собака с кличкой Верный. Ее хозяин Чижов стоял у входа в палатку и кричал:

— Завтракать!

Мы с аппетитом покушали, свернули палатки и отправились в путь. По узкой тропинке лошади шли рысцой, а собаки поминутно спугивали в зарослях то глухарей, то рябчиков. Мы остановились, Чижов, Олег и я разошлись в разные стороны на голоса лаек, каждый к своей. Дело в том, что эти собаки «усаживают» лесную пернатую дичь на деревья. Они очень быстро рыскают по лесу и благодаря хорошему чутью, слуху и зрению не пропустят ни одной птицы, которую заметят или почуют. Мгновенно собака оказывается рядом, и у испуганной птицы выбора нет: она должна взлететь, иначе очутится в зубах пса. В большинстве случаев птица взлетает на ближайшее дерево. Лайка не упускает ее из виду, садится под дерево и лает. Глухарь или рябчик слушает и наблюдает за опасным существом. Но подходит охотник… и дичь уже в мешке.

В течение часа мы настреляли восемь рябчиков и четырех глухарей. Дорогой Олег заинтересовался, не заходят ли в эти окрестности охотники. Чижов ответил отрицательно, однако Олег утверждал, будто ночью вдалеке видел слабый свет костра.

— Это вам показалось, — возразил Чижов. — Теперь, летом и осенью, сюда не придет ни один охотник. Да и к чему им тут быть. Глухарей, рябчиков в других местах не меньше, чем здесь. Сюда охотники забираются только зимой, когда промышляют белку.

Но Олег настаивал на своем, и, когда мы вернулись в лагерь, Чижов спросил, не заметил ли кто ночью чьего-то костра.

— Да, я, — отозвалась Тамара. — Едва легла, как вспомнила, что забыла около костра охотничью сумку. Я пошла за ней и хорошо помню, что вдали заметила светлый огонек. То был костер, на который наложили сухого хвороста.

— Странно, — растерянно произнес Чижов, — кто бы тут мог быть?

— А затем, — добавил Старобор, — зачем было разбивать лагерь в другом месте, когда они наверняка видели и наш костер. Это выглядит так, будто нас кто-то преследует или избегает…

— Глупости, — сказал лесничий Шульгин. Вы видели блуждающие огни на болотах, а говорите о костре. Я знаю эти места и могу только подтвердить слова Петра Андреевича: осенью сюда никто не ходит.

Дорога постепенно пропала. Вокруг раскинулась темная тайга — густые, девственные леса. Мы пробирались гуськом и шли очень медленно, а тайга ставила перед нами бесчисленные препятствия: то это были ямы, то поломанные деревья, то вдруг мы попали в болото, преодолев его, с трудом пробирались через буреломы, и так без конца. Еменка обещал, что скоро выведет нас на оленью тропу.

Одна вьючная лошадь попала на топкое место. Она барахталась в коричневой грязи и ржала от страха. Мы быстро сбросили груз с ее спины, срубили несколько жердей, приподняли ими лошадь и вытащили из коварной трясины.

Бедняга вся дрожала и мотала головой, словно благодарила нас за спасение. Мхом и травой мы кое-как очистили ее бока, навьючили и поехали дальше.

Еменка сердился на Шульгина за то, что тот плохо вел лошадь. При этом он лишь коротко сказал, что в тайге вьючных лошадей следует вести на длинном поводу, иначе она поломает ноги.

— Вижу, — вспылил лесничий. — Ведешь нас по дороге, которая на самом деле предназначена только для шайтанов. Разве не знаешь лучшей?

— Да будет амба[2] моим свидетелем, что еще никто тут лучшей дороги не нашел. Дальше будет хуже.

И мы в этом вскоре убедились. Тайга приготовила новый неприятный сюрприз — переход через мертвый лес.

Он раскинулся перед нами так широко, что его нельзя было объехать. Когда-то тут горела тайга. Горела долго, и пожар распространился на многие километры.

После пожара осталось черное необозримое кладбище. Тут и там торчали толстые сухие ветви, напоминающие большие оленьи рога. Лошади легко могли о них пораниться. Переход через такой лес наиболее опасен во время ветра: некоторые деревья, еще сохранившие вертикальное положение, совершенно неожиданно под напором ветра падают, словно подрезанные.

Мы шли вслед за Еменкой, и я не мог надивиться его исключительной способности ориентироваться. Когда мы на минуту остановились, то заметили, что опять не хватает Шульгина. Как и всегда, он ехал последним и, наверное, блуждал где-нибудь по черному кладбищу. В то же время наш караван оставлял столь заметные следы, что их увидел бы даже новичок, не говоря об опытном лесничем! Он превосходно знал тайгу, и его отставание было непонятно. Мы немного подождали, затем поехали дальше.

Дорога становилась все хуже и хуже. Я начинал терять терпение и заявил, что подобное путешествие было бы подходящим дополнением к мукам Тантала. Олег засмеялся и заметил, что Тантал мог бы себя поздравить, если бы Олимп оказал ему подобную милость. При этом его голос звучал как-то особенно, и я сразу же понял о какой милости он думает. Когда же заметил, что Тамара, оглянувшись, улыбнулась, мне сразу стало все ясно.

— Вы правы, Олег Андреевич. Я слеп и не сразу заметил, что вам это путешествие напоминает прогулку среди роз. Вам не кажется, Тамара? — спросил я самым невинным образом.

— Что вы под этим подразумеваете, Рудольф Рудольфович? — заинтересовалась она. Я упрямо молчал и похлопывал лошадь по шее. Тамара объявила ультиматум:

— Если не скажете, на что намекаете, я оттаскаю вас за волосы! — и, погрозив пальцем, поехала дальше.

— Что скажете, разве не залюбуешься такой спутницей, — проговорил Олег.

— Мне кажется, что это первое и самое большое сокровище, которое вы нашли в тайге, — ответил я.

Геолог признательно кивнул головой, пришпорил лошадь и догнал девушку.

На небольшом холме нас ожидали Еменка и Чижов. Они показывали куда-то вдаль. Здесь ветер довершил разрушение, начатое пожаром, и выворотил все обгоревшие деревья, так что кругозор был открыт.

— Видите ту синеющую полосу на горизонте? Там начинается светлая тайга и течет речка Алуган. Вдоль нее мы поедем до Медвежьего озера. Если вы не очень голодны, то без обеда доедем до озера и там разобьем лагерь.

Не без труда мы добрались до реки. Прозрачные воды ее текли по широкому руслу, кружились, вертелись и переливались через бесчисленные камни и пороги. Река была неглубокой, но течения и водовороты образовали многочисленные промоины и ямы, и нам стоило немалых усилий и времени переправиться на другую сторону.

Берег был усеян крупными камнями. К счастью, мы наткнулись на медвежью тропу, которая вывела нас на высокий берег.

Узкая тропинка местами была завалена буреломом, и нам приходилось поминутно пускать в дело топоры.

Старобор орудовал им с таким остервенением, что только щепки летели в стороны. Наконец мы въехали в высокий сосновый лес, вся земля в котором проросла зеленым мхом.

В одном месте мы были вынуждены с крутого берега спуститься к воде. Лошади с плеском проваливались в воду по самую шею, затем выбирались на мелкое место и выходили на крутой берег. Это была настоящая акробатика с той лишь разницей, что невольные зрители, восхищающиеся головокружительными трюками своих друзей, в ближайшие минуты должны были проделать то же самое.

Шульгин нас догнал только в тайге. Он оправдывался, что вьючная лошадь перетерла подпругу и растеряла вещи по лесу. И пока он все исправлял, прошло много времени.

Ну что ж, не повезло.

Лесничий еще некоторое время злился и ворчал, что такой поездки не придумаешь даже в наказание, и спрашивал Еменку, не задумал ли он испытать нашу выносливость.

Тамара разразилась звонким смехом и крикнула:

— Испугались, Федор Лаврентьевич?

— Дело не во мне. Я привык и к худшим дорогам. Но наши новички сейчас, наверное, чувствуют каждую косточку в теле. Да и вам ненамного лучше.

Я поспешил заявить, что чувствую себя прекрасно, Олег сказал то же самое. Тамара махнула рукой, на ее лице было написано спокойствие, и она не выдержала, чтобы не заявить:

— Ваши заботы совершенно напрасны.

Шульгин кисло улыбнулся.

Еменка с Чижовым ехали впереди и высматривали хоть какую-нибудь тропинку. Наконец нашли узкую звериную тропу.

Едва мы очутились в молодняке, как нас облепила мошкара, для которой заросли служили надежным укрытием от ветра и непогоды. Мошки кусали лицо, шею, и руки, и даже сетки, которые мы натянули на голову, не приносили облегчения. В них было невыносимо жарко, пот стекал по лицу.

Нас ожидало еще одно испытание: ехали по такому густому лесу, что совсем не могли сориентироваться. Вокруг ничего не было видно, кроме бесконечного множества деревьев и ветвей светло-зеленых лиственниц. Направление пути определял Еменка. Он вел прямо-таки с поразительной уверенностью. Каждый из нас внимательно следил за хвостом впереди идущей лошади, который в этом зеленом море был единственным ориентиром.

Как только мы выбрались из густого молодняка, начались «мягкие» места. И без того малая скорость передвижения стала еще меньшей. Лошади вязли в черной грязи, спотыкались о гнилые пни и корни упавших деревьев.

По словам Еменки, до Медвежьего озера оставалось всего четыре-пять километров.

Без каких-либо происшествий мы добрались, наконец, до Медвежьего озера. Оно лежало перед нами, отражая высокие берега и причудливо разбросанные скалы.

Свое название озеро получило благодаря медведям, которые водились вокруг в большом количестве, особенно много их было тут весной. Медведи ловили здесь рыбу, заходившую метать икру в два притока озера такими стаями, что вода бурлила, словно в котле. В это время медведи спускались с сопок и гор, оставляли дремучие леса и целые дни проводили около устьев речек в ожидании добычи.

На живописном месте, на небольшой прибрежной лужайке, стояла охотничья изба, так называемый балаган. Зимой она служила охотникам жилищем. Мы решили остановиться в ней и не разбивать палатки.

По неписаному закону тайги каждый, кто воспользовался балаганом, должен оставить его в таком же порядке, в каком застал. Даже нарубить дров для следующего, хоть и неизвестного постояльца.

Но на этот раз закон тайги был грубо нарушен. Балаган находился в плачевном состоянии, все свидетельствовало о том, что здесь кто-то похозяйничал. Был сорван кусок крыши, разорены полати, разбросаны дрова, лежавшие под навесом. Большая солонка, вырезанная из березовой чурки, перевернута, а соль рассыпана.

Мы немного привели все в порядок, но для удобства мы с Олегом поставили свою палатку возле балагана. Вторая палатка предназначалась Тамаре.

Еменка готовил чай собственного сбора. Взял из коробочки щепоть нарезанных желто-зеленых листьев какого-то растения и заварил их. Запах «чая» напоминал садовые ягоды. Такой же был и вкус.

Охотник объяснил, что это листья растущего в горах кустарника. Он цветет великолепными розово-фиолетовыми цветами и на местном наречии называется «пахучий прутик». Достоинство этого чая в том, что он якобы снимает усталость. Охотники пьют его после утомительных переходов.

Для всех нас этот чай явился новшеством. Даже лесничему Шульгину ничего о нем не было известно, хотя он утверждал, что знает тайгу, как свои пять пальцев. Больше всего нас заинтересовало его тонизирующее действие. По своим свойствам этот чай был подобен китайскому лимоннику или африканскому дереву кола.

Неожиданно раздался смех подошедшего Старобора:

— Петр Андреевич, не сердитесь на хозяина, это же медведь тут все перевернул! Озеро носит его имя, он и распоряжается как ему угодно.

Чижов в шутку поинтересовался, не придут ли медведи заявить свои права на ночлег. Пока Тамара и Старобор готовили ужин, мы осматривали окрестности. На высоких берегах озера тайга пылала красками позднего лета; между верхушками высоких сосен проглядывали Очертания далеких гор.

— Многоцветная осень в тайге непродолжительна, — говорил Чижов. — Но у озера наступление зимы всегда задерживается. Природа затем и создала озеро, чтобы путники могли здесь найти приют. С севера летят тысячи птиц. Когда приближается зима, они здесь могут по пути на юг передохнуть.

До зимы еще далеко, но слова Чижова напомнили нам о ней. Когда-то здесь были богатые места охоты на соболя, да и теперь обладатели драгоценных шкурок водятся в этих местах. Олег хотел поставить несколько капканов, но Еменка и Чижов отсоветовали: если бы даже какой-нибудь соболь и попался, то сдох бы с голоду, прежде чем мы опять вернемся к озеру.

Озеро славилось рыбой, и я решил в остающееся дневное время испытать рыбацкое счастье. Подготовил спиннинг, выбрал блесны, которыми хотел «прельстить» здешних рыб, и уже направлялся к воде, как меня позвала Тамара. Довольно неохотно я повернул обратно, так как рыболовная лихорадка иногда действует сильнее, чем охотничья. На мой вопрос, что ей нужно, девушка показала на седла:

— Лесничий утверждал, будто его лошадь перетерла седельную подпругу и из-за этого он тогда задержался в горелом лесу. Взгляните!

Я подошел к седлам и внимательно осмотрел седло вьючной лошади Шульгина. Оно было почти в порядке, если не считать нескольких торопливо сделанных крупных стежков, которые далеко не свидетельствовали о том, что подпруга была перетерта.

— Не понимаю, — довольно нервно заметил я, — зачем вы обращаете внимание на такие мелочи? Видно, что подпругу чинили. А что она не перетерлась — тем лучше.

— Пожалуй, вы правы, — несколько раздраженно ответила девушка. Только его оправдания мне не нравятся.

Я пожал плечами и подумал про себя, что только женщине все кажется таким подозрительным. Особенно когда дело касается мужчины, к которому она не питает особой симпатии.

Я спросил, проверила ли она также и седло Олега, просто так из предосторожности и предусмотрительности, как бы у него что-нибудь не случилось и молодой человек не ушибся.

Она немного покраснела и пробормотала:

— В сущности вы испытываете мою выдержку. В общем поступаете нечестно и переходите границу…

— Приличия? — спросил я.

— Нет, но того, чего бы вам не следовало говорить, поскольку знаете, что, что…

— Я задел ваши чувства?

Тамара слегка кивнула головой и улыбнулась.

— Смотрите, Тамара. Я вижу, что Олег вам не безразличен. Заметил это и лесничий Шульгин и шутки ради старается вашего геолога осмеивать. Я далек от этого. Олег Андреевич действительно хороший, серьезный и, вообще говоря, милый человек. Знаю, что вы ему нравитесь. Зачем же в таком случае вы воздвигаете между собой стену?

— Что вы выдумываете? Я ничего не знаю.

— Это интересно. И лучше будет, если я скажу об этом Олегу. Пусть знает, как обстоит дело.

— Предоставьте это мне и — спасибо за проявленную заботу.

Я махнул рукой и пошел к озеру, где, по словам Еменки, резвилась форель, называемая здесь ленком, и великолепный таймень. Меня интересовал таймень.

Берег озера оказался слишком крутым. Тогда я направился к устью речки и, найдя там удобное место, забросил блесны. Зажужжала катушка, леска рассекла воздух, блесна булькнула в воду. Я напряженно ожидал результатов, забрасывал снова и снова и все впустую. По-видимому, приманка не привлекала рыбу. Я сменил несколько мест, но все попытки оканчивались неудачей. Теперь я бы с радостью поймал даже сига, но он тоже не проявлял желания к более близкому знакомству. Вот так хваленые воды глубокой тайги! Здесь, говорят, случайные рыбаки, не имея приличной снасти, делали невероятные уловы. А я со своим изящным удилищем, наматывающейся катушкой, с переключателем скоростей, идеальной леской и с целым арсеналом блесен не имел ни малейшего успеха.

Мало того, даже медведи вылавливали тут целые горы рыбы…

Но едва только я подумал об этом, как что-то дернуло удилище, чуть не вырвав его у меня из рук. И вот в таких неожиданных моментах выручает привычка: совершенно машинально я подсек.

Подсеченная рыба не сорвалась, я быстро разматывал катушку. Попробовал не сматывать больше лесу, но удилище сразу же изогнулось дугой. В том месте, где кончалась леска, забурлила вода и на тройном крючке показался мечущийся обитатель прозрачных вод. Словно стрела пролетел он по воздуху, изогнулся и снова плюхнулся в воду. Подобные сальто он повторял несколько раз. Поднятый им шум в конце концов привлек зрителя. Это был Олег. Он бежал по берегу и кричал:

— Что тут происходит?

Жестом руки я предупредил его, чтобы он излишне не шумел и не показывался во весь рост. Наконец прыжки стали ниже, и спустя десять минут я подвел тайменя к берегу. Подтянув на длину багра, я благополучно вытащил его на сушу. Это был превосходный экземпляр. От европейских лососей он отличался цветом чешуи, был стройнее, светлее и отливал серебром.

Олег прикинул глазом: килограммов десять! В действительности же оказалось, что он весил все четырнадцать. Такой улов был встречен в лагере всеобщим признанием, тем более, что перед этим мнения о моих рыболовных способностях несколько расходились.

Ужин превзошел наши ожидания. Затем до самого захода солнца мы пили незаменимый чай.

Сине-фиолетовый тон небосвода переходил в цвет гиацинта.

Вечером сильная усталость не давала мне сразу заснуть. Олег беспокойно ворочался в своем мешке. Я спросил, почему он не спит.

— Не знаю, что-то меня гнетет, — вздохнул он.

— Наверно, излишнее беспокойство.

— Что вы знаете, Рудольф Рудольфович, о моих беспокойствах?

— Больше, чем вы думаете! Чтобы вам лучше спалось, я расскажу кое-что, что, собственно, не следовало говорить, ибо Тамара этого не желала.

— Тамара? — воскликнул Олег и высунулся из спального мешка. — Она вам что-нибудь сказала?

— И да, и нет. Только я не знал, что вы, здравомыслящий человек, имеете общие свойства с токующим глухарем: ничего не видите и не слышите. Правда, вы находитесь в несколько лучшем положении, поскольку я могу открыть вам глаза.

Геолог засмеялся, встал и зажег фонарь. Затем сел, скрестил руки на коленях и заговорил:

— Чтобы видеть, в чем дело, я зажег свет.

— Напрягайте, дружище, лучше слух. Мне кажется, вы не замечаете, что Тамара с вас глаз не сводит. Вы ищете сокровища в земле и не замечаете, что рядом с вами находится живое таежное сокровище, не видите его, будто туман заслонил вам глаза. Для вас же будет лучше, когда вы у себя в голове приведете в порядок всякие литосферы, тектоники и петрографии и от исследования разнородного сложения горных пород перейдете к познанию своей собственной натуры.

Олег понял мои намеки и сидел совсем тихо. Казалось, будто он действительно пытается разобраться, что происходит внутри него. Немного погодя он со вздохом сказал:

— В самом деле, мне кажется, что я влюблен. Но удивительно, что люблю человека, которого знаю так недавно…

Он не закончил фразу и поежился так, словно ему было холодно.

— Слова — это серебро, — рассуждал я вслух, — но когда вы замолчали, я понял лучше, чем когда бы то ни было, что при некоторых обстоятельствах молчание — это золото.

— Пожалуй, вы правы, и скажу вам открыто: единственный человек, который когда-либо произвел на меня впечатление, — это Тамара. Должен вам сознаться, я закоренелый холостяк. Вот уже несколько лет посвящаю себя исключительно научной работе, и, пожалуй, у меня даже нет времени обращать внимание на девушек.

— Шутите? — спросил я недоверчиво.

— Более серьезно я никогда не говорил. Пожалуйста, поймите: то, что я Тамаре не безразличен, меня поразило. Моя голова занята мыслями об ожидаемых открытиях…

— Говорите, открытия? Любопытно. Что это должны быть за открытия, если одна лишь мысль о них в состоянии сдержать ваши чувства?

Олег промолчал.

Вдруг мне вспомнился старый школьный инспектор и энтузиаст геолог Иван Фомич Феклистов и его таежные изыскания. Неужели внук унаследовал его черты? Не стремится ли он к определенной цели и не морочит ли нам голову ловлей живых соболей.

На лице Олега появилось полуудивленное, полустрогое выражение, он откашлялся и медленно заговорил:

— Есть у меня свои увлечения, которые занимали меня больше, чем что-либо иное. Но теперь вижу, что все бывает до поры, до времени. Я боялся оказаться смешным, если проявлю к Тамаре нечто большее, чем внимание. Вы говорите, что она чувствует ко мне, ну скажем хотя бы, склонность, и этим вы меня выводите из тупика, где безвыходно застряли мои чувства. Вы, Рудольф Рудольфович, помогли мне, как мало кто…

— Только без дифирамбов. Теперь хоть спокойно будете спать.

— Вернее, еще хуже. Ведь я совсем не знаю, что завтра сказать, как поступить…

— Проще простого. Подойдите к Тамаре, скажите ей о нашем ночном разговоре и сообщите то же, что и мне, и добавите все недосказанное и предназначенное исключительно для нее. Спокойной ночи!

Мир тесен, и многое в нем повторяется. Здесь, в этом краю необозримой тайги, дед Олега, Иван Фомич, когда-то стал виновником того, что Майиул стала женой Орлова, а потом Тамариной бабушкой. Теперь внуки познакомились, и кто знает, не помогут ли мои внушения в сватовстве…

Усталость и желание спать в конце концов сомкнули глаза, я быстро заснул и спал так крепко, что очень неохотно проснулся, когда кто-то среди ночи начал меня тормошить. Это был Олег.

— Слышите, что происходит? — произнес он дрожащим голосом.

Я ничего не слышал. Однако Олег упорно и настойчиво повторял свой вопрос так громко, что я окончательно проснулся и прислушался.

В тишине ночи раздавались странные, протяжные, как бы трубные звуки, усиливающиеся до рева.

— Вы слышите эти жуткие звуки?

В первое мгновение мне звуки тоже показались страшными, но затем я рассмеялся.

— Молодой человек, охотник, разве вы никогда не слышали оленьей свадьбы? Только подождите, мне кажется, это не олени…

Я встал и вышел из палатки. Месяц давно зашел, и небо затянуло темным покровом мрака.

Стояла кромешная темнота. Я прислушался к голосам диких животных и несколько заколебался: ведь «свадьбы» обычно бывают осенью. Послышались новые звуки, доносившиеся от устья реки. С противоположного берега раздавался трубный зов. Величественные цари лесов — сохатые вызывали своих соперников на поединок. Эти боевые «фанфары» мне были известны по Карелии и Северу. Но то, что доносилось со стороны озера, навевало страх на каждого мало-мальски пугливого человека.

Резкий крик и пыхтение смешивались с завыванием, и вдобавок ко всему казалось, будто кто-то с клокотанием глотает воду. Затем все утихло.

Из балагана выскочили наши друзья и молча прислушивались к ночному «концерту».

— Что скажете об этом, Петр Андреевич? — спросил Олег.

— Прекрасная музыка совершенно неизвестных исполнителей, ничего подобного я еще не слышал.

Заспанный Еменка стоял с фонарем в руке, а Старобор и Шульгин держали лошадей, которые беспокойно ржали и натягивали удерживавшие их поводья.

Собаки ворчали, их шерсть стояла дыбом, и, едва послышалась короткая команда «вперед», они исчезли в темноте.

Чижов зашел в избу и вернулся с ружьем. Однако Еменка отговаривал его от вылазки, так как в темноте даже самое хорошее оружие ни к чему. Вскоре донесся яростный лай собак, эхо которого терялось где-то в заливах озера. Затем раздался свист и визг, которым вторили глубокие тона и рев. Это повторялось несколько раз.

— А куда девались собаки? Их не слышно, и они не возвращаются, — забеспокоился Чижов.

Спустя минуту до нас донеслось сопение, а вслед за тем показались лайки. Они гавкали и визжали, словно хотели оправдаться, что вернулись ни с чем.

— Эх вы, — бранился на них Чижов. — Какой от вас толк, только есть да спать!

Собаки не успокаивались. Одна из них валялась на земле, и когда Еменка осветил ее, мы увидели на спине большую, сильно кровоточащую рану.

— Не скули, — успокаивал ее Чижов. В драке синяков не считают. Иди, перевяжу тебя.

Было видно, что собаки вернулись после ожесточенного сражения с неизвестным врагом, против которого их силы были недостаточны.

Затем Чижов поднял фонарь, чтобы лучше видеть нас, и с деланной важностью сказал:

— Я надеюсь, что вы без голосования согласитесь продолжить прерванный сон. А завтра утром посмотрим, что нас пугало. Спокойной ночи!

Мы вернулись в палатку. Я уже засыпал, когда геолог снова заговорил:

— Вы не спите? Я хочу посмотреть на свадьбу сохатых. Вы пойдете со мной?

— Еще спрашиваете!

— Мы впервые в тайге, место неизвестное, что, если заблудимся?

— Напрасные опасения, около озера мы не сможем заблудиться, а чтобы не проспать, повесим будильник прямо над головой. А теперь давайте спать!

Звонок карманного будильника услышал только Олег, который спал одним глазом.

Мы быстро оделись и вышли из палатки. Темнота редела. Лежавшие перед избой собаки почуяли нас. Им очень хотелось пойти с нами, но, услышав тихую команду, они снова улеглись. Бесшумно мы дошли до самого озера. Все зависело от того, затрубят ли лоси до наступления дня. Мы нетерпеливо прислушивались, но, кроме всплесков рыб, ничего не слышали; все тонуло в тишине и непроглядной, однообразной серой тьме.

Только немного спустя где-то на холме раздался рев, потом он понизился и превратился в протяжный трубный звук.

Олег стоял, будто зачарованный, и напряженно прислушивался.

Голос трубящего лося раздавался с южной стороны нашего берега. Мы быстро двинулись на голос, но вскоре очутились в такой чаще, что дальше пробиться не могли, и продолжали путь вдоль берега озера.

Неожиданно лось перестал трубить. Олег с опасением посмотрел на меня, но я объяснил, что сохатый, наверное, прислушивается, не придет ли ответ на его боевой вызов.

На этот раз так и было. Раздался рев, похожий на запоздавшее эхо. Это был ответ второго лося. Рев продолжался и усиливался, и мы шли по направлению к нему.

Уже занимался день, когда на горном склоне мы, наконец, увидели могучего зверя. Он стоял на краю небольшой площадки, закинув голову с огромными рогами, и, словно чего-то ожидая, непрерывно озирался.

В это время в кустах что-то зашевелилось, лось быстро обернулся и склонил голову. Но это была лишь самка, которая прыгнула и пустилась бежать. Сохатый зафыркал и последовал за ней. Только теперь мы заметили, что на опушке леса стояли еще четыре лосиные самки. К ним и присоединилась кокетливая лосиха.

Страсть гнала лося вперед, но вдруг он остановился, и из его горла вырвался рев. Он был угрожающий, но в нем слышалась неутоленная тоска.

Мы стояли и не решались сделать шага. Лось насторожился и стоял неподвижно, раздувая ноздри.

Вдруг из противоположных кустов выросли рога, затем показалась голова, и появился величественный сохатый. Его шея выглядела сильнее, чем у хозяина поля боя, и, по-видимому, он был настроен померяться силами.

Наш лось злобно фыркал, поднял губу, но такое запугивание не произвело на соперника никакого впечатления.

Самки с интересом следили за каждым шагом своих воинственных кавалеров, которые с разбегу скрестили рога. Хозяин поля попятился, но на ногах удержался. По тайге разносились удары широких лопат…

Когда совсем рассвело, мы вернулись в лагерь.

Чижов предлагал хорошенько отдохнуть около озера, но Еменка воспротивился.

— Отдых нам еще не нужен. Сегодня надо добраться до Черной вершины, иначе потеряем целый день.

Олег весь день находился в превосходном настроении и по пути передал мне разговор с Тамарой.

Прежде всего после его признания она высказала несколько не совсем лестных слов по моему адресу. Ее задело, что я рассказал Олегу о нашем разговоре. В то же время была откровенна и не отрицала, что геолог заинтересовал ее.

— Видите, дружище, — сказал я. — Счастлив тот, у кого сердце полно любви и ему не нужно гадать по звездам, так как он может вполне рассудительно поговорить с виновницей своих разбуженных чувств. Поезжайте рядом с Тамарой и постарайтесь, чтобы время, необходимое для знакомства, шло быстрее.

Довольный Олег улыбнулся и погнал лошадь в догонку за Тамарой. Я остался сзади, ко мне присоединился Шульгин.

— Куда это поскакал наш влюбленный геолог? — спросил он, движением головы показывая на удаляющегося Олега.

Мне не хотелось распространяться об интимных отношениях двоих людей, и я сухо ответил:

— Преувеличиваете, Федор Лаврентьевич.

— Особенно не ошибаюсь. Мое зрение меня не обманывает, я и ночью вижу почти как кошка…

Мы подхлестнули лошадей, увидев, что остальные уже ожидали нас у речного брода. Переправа обошлась без происшествий, и наша кавалькада пустилась рысью по широкому прибрежному лугу.

Вскоре луг кончился, мы подъехали к реке и продолжали путь по песчаному урезу воды. Чижов восхищался погодой, а Олег, глядя на свой походный барометр, предсказывал, что она удержится долго.

Это обстоятельство было весьма существенным для успеха нашего путешествия, потому что нет ничего хуже дождя, так как большинство дорожек и троп через несколько часов станут почти непроходимыми. Однако вскоре наше веселое настроение испортилось. Мы заехали в тупик. Крутые скалы перегородили дорогу, а крупные каменные глыбы и водопад не позволяли продвигаться вдоль русла.

Начали искать выход, как вдруг с криком взлетела большая стая диких гусей. Раздались выстрелы, с грохотом отражавшиеся от высоких берегов. Стреляли все, даже Тамара. Готовность к выстрелу у таежных охотников прямо-таки поразительна. Гуси с громким плеском падали в воду.

Спустя несколько секунд расстались с тайгой и рекой восемь крупных серых птиц. Наши собаки бросались в воду, плавали и бегали за пернатой добычей. Два гуся с перебитыми крыльями пытались спастись вплавь. Но лайки обогнали их по берегу и взяли «в клещи».

— Восемь штук, что мы с ними будем делать? — снова озабоченно спрашивал Олег.

— Прежде чем выспитесь, они уже будут закопчены, — объявил Еменка. Уложим гусей в мешок и в один прекрасный день зажарим их. Только пальчики оближете, так они будут вкусны.

Когда все успокоились, мы осмотрелись — куда нас завел Еменка? Река здесь была зажата между двумя скалами и с рокотом переливалась через нагромождение каменных глыб. Не оставалось ничего иного, как вернуться и искать подходящую дорогу. Наконец Еменка с Чижовым обнаружили нечто напоминавшее тропинку. Еще немного, и мы выбрались на холм, где эвенкийский охотник сориентировался и повел нас прямо на запад.

Долго еще ехали мы густой темной тайгой, пока впереди не посветлело. На горизонте, в отблесках заходящего солнца, светились розовые горы.

Я спросил, не является ли этот цвет гор чародейством вечерней зари, но Еменка утверждал, что в действительности они всегда почти красные.

— Здесь, в этом месте, я в юности охотился вместе с отцом. Вон там стоял наш балаган. Зимой отец тут расхворался и лежал целую неделю, прежде чем согласился, чтобы я отвез его в наше стойбище. Вскоре он умер. Вот это был старик! До ста лет не хватало ему всего двенадцати…

Действительно, под высоким кедром до сих пор стояла охотничья изба. Хоть она обветшала и покосилась, все же выдержала атаки ветров, морозов и бурь.

Окрестности были просто восхитительны. Вокруг нас раскинулись луга, покрытые невообразимо пестрыми цветами и высокой травой. От северных ветров место было защищено скалистой грядой, у подножия которой клокотал ручей и шумным водопадом омывал две большие расселины. Место вполне оправдывало свое название: «Райский уголок».

Еменка осмотрел избу. Старобор рубил дрова, а остальные были заняты натягиванием палаток. Ужин затянулся.

Зашел разговор о лосях. Мне лось был известен только как очень пугливый, а иногда даже опасный король глубоких лесов, охота на которого всегда была связана с большими трудностями. Чижов рассказал нам, что в соседнем с Вертловкой опытном хозяйстве уже два года приручают лосей. Это была далеко не единичная попытка. Опыты ставились в крупных масштабах, особенно в совхозах, государственных фермах и опытных станциях. Говорят, лось легко привыкает к домашним условиям. А приручение сильного сохатого весом до полутонны имеет вполне реальное значение и ставит целью создание особой породы животных и разведение их в лесу.

Для лося не существует почти никаких препятствий. Без всякого труда он преодолевает и зимой и летом такие места, которые для лошади совершенно непроходимы. Прирученных лосей используют в качестве тяглового скота, а также для верховой езды.

Затем разговор коснулся прелестей «Райского уголка», примечательностью которого был водопад. Он вытекал из трещин высокой скалы, и было совершенно непонятно, откуда бралось такое множество воды, непрерывно питавшей широкий водный поток. Оказалось, что на вершине скалы находилось озеро, выход из которого был где-то на его дне.

Подземным коридором вода доходила до трещин в склонах скалы и оттуда низвергалась вниз. Это явление заинтересовало Олега, и на следующий день он хотел взобраться на скалы. Но его убедили, что крутые склоны трудно преодолимы и восхождение и спуск заняли бы у нас более половины дня. Геолог усматривал здесь какое-то особое проявление давней деятельности воды и от своего намерения отказался с большой неохотой.

Он долго и занимательно объяснял нам причины образования озера на вершинах скал.

Тамара слушала с большим вниманием, и было видно, что ее радовало вдохновение, с которым говорил Олег. Позднее время все же заставило нас улечься в спальные мешки, тем более, что завтра, по словам Еменки, нас ожидал трудный день. Он был совершенно прав.

Трудности начались с самого утра. Первым встал Чижов и разбудил нас кукареканьем. Он совсем точно подражал пению петуха, и в первый момент мне показалось, будто я нахожусь в селе.

Олег, смеясь, быстро оделся и побежал к потоку умываться. Но, как только он отбежал, раздался его крик. Мы выскочили из палаток узнать, что случилось, и, если нужно, помочь. Но собаки нас опередили. С оглушительным лаем бросились они в чащу и залились так яростно, что Еменка и Чижов схватили ружья и побежали к ручью. Геолог бежал к палаткам и что-то кричал.

Прежде чем я подошел к месту происшествия, раздались два выстрела, затем третий. Собаки хрипло лаяли и шуршали в зарослях. Олег вернулся с уже ненужным ружьем, и только теперь мы узнали о случившемся.

Едва геолог подошел к ручью и нагнулся к воде, против него выскочил неизвестный хищник, похожий на медведя. Он злобно сопел, и Олег, не долго думая, пустился наутек. Его опасение, что животное набросится на него, пожалуй, было излишним, потому что испугавшим его зверем оказалась росомаха. Она очень кровожадна и в случае грозящей опасности бросается даже на человека. У росомахи большая голова и сильная шея. Длина туловища иногда достигает одного метра. Хищник покрыт длинной, блестящей темно-бурой шерстью. Большие лапы вооружены светло-желтыми когтями, а оставляемые ими отпечатки напоминают следы медвежат. Зверь быстро передвигается, подпрыгивает и иногда скатывается с крутых склонов, оставляя на них характерный след, похожий на какую-то борозду. Нападает и загрызает молодых лосей, оленей и коз. Охотится на зайцев и пернатых, уничтожает их гнезда, лакомится также ягодами и плодами.

Росомаха-то и напугала Олега. Наверное, она подстерегала около ручья добычу, в чем ей не мешало соседство людей и собак.

Прежде чем мы позавтракали, Старобор снял с росомахи шкуру, и Чижов преподнес ее Олегу на память о приключении.

Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, когда мы снова отправились в путь. Нас окружало суровое величие тайги, и мне казалось, будто нашу группу со всех сторон подстерегает опасность. Своим впечатлением я поделился с Чижовым, который совершенно просто мне ответил:

— Смерть приходит только раз в жизни. Когда человек настолько износится, что ему уже ничто не поможет, тогда не жалко ее принять. А до этого вообще не следует о ней думать. Правда, в тайге смерть бродит ближе к человеку, чем в других местах, и поэтому надо быть начеку. Впрочем, оставьте похоронные разговоры и любуйтесь лучше красотой.

Я поднял голову и с наслаждением вдыхал аромат бесчисленных деревьев, кустов и цветов. Перед нами, словно гигантские сияющие подсвечники, высились столетние пирамидальные ели. Утренние лучи солнца отражались в бесконечном множестве капелек росы и тумана и блестели тысячами мелькающих звездочек. Солнце нагрело тайгу, и к полудню утих даже слабый ветерок.

В воздухе было «густо» от целой тучи мельчайших насекомых — гнуса. Они так ужасно кусали, что руки, шея и лицо горели огнем, казалось, будто их жжет тысяча огоньков. Лошади фыркали, мотали головами и обмахивались хвостами. Даже выносливые собаки поминутно приседали и лапами смахивали кровососов с глаз, ушей и носа.

Никто из нас не мог выдержать этих мучений. Один за другим мы соскакивали с лошадей, садились на землю и закрывались всем, что находилось под рукой.

— Еменка! — кричал приглушенным голосом сидевший под прикрытием Шульгин. Ты опять ведешь нас по чертовым владениям. Мне часто приходится бороздить по тайге, но редко случается видеть что-либо подобное.

— Я тут ни при чем. Обратись к шайтану, это его помощники, которые еще на этом свете показывают людям, что ожидает их в аду.

— Я собираюсь в рай, так что им следовало бы сделать мне исключение.

В наши распри вмешался Чижов.

— Смотрю я на вас, и напоминаете вы мне причиталок из какого-нибудь храма. Хныканье не поможет. Лучше сделаем побыстрее дымокуры.

Мы наломали ветвей, прикрепили к ним сухой мох и лишайник, зажгли и с такими дымящимися факелами поехали дальше. Скоро нашу кавалькаду заволокло густым дымом. Наконец черная тайга стала чередоваться с большими участками березы, и новая, необычная картина открылась перед нашими взорами. Серебристо-серая кора берез во многих местах растрескалась и образовала фантастические узоры. Она свисала с деревьев длинными гирляндами, местами переплетавшимися с лишайниками, и казалось, будто березы оделись в нарядные платья. Проехав эту светлую тайгу, мы выбрались на высокое плоскогорье, а затем на «темные вершины», где росли ярко-зеленые кусты, украшенные розовыми цветами. Это была какая-то разновидность пахучего рододендрона. Еменка соскочил с лошади и объяснил нам, что с этого дерева собирают листочки и цветы, из которых получают очень крепкий чай. Мы собрали здесь два мешочка таких листьев.

Погрузившись в собирание листьев, мы не замечали друг друга, как вдруг раздался яростный собачий лай. Лай был хриплым и предостерегающим. Тут мне вспомнилось, что та лайка, которая была у меня в Карелии, с подобной яростью лаяла только на хищников, и я поспешил к лошадям, где вопреки своим обычаям оставил ружье.

Около лошадей уже стояли Шульгин и Старобор и старались их успокоить. Наши всегда послушные вороные теперь храпели, крутились и жались друг к другу. Их поведение свидетельствовало, что они почуяли крупного хищника.

— Где остальные? — спросил я.

— Андрей Петрович и Еменка где-то за холмом, а Олег Андреевич побежал за Тамарой. Туда, направо в чащу, где заливаются собаки.

Я торопливо пробрался сквозь кусты и очутился на небольшой прогалине. Здесь передо мной предстало необычное зрелище. В высокой траве металась со страшным лаем одна из наших собак, стараясь удержать крупного медведя, на которого спереди яростно наседали две другие собаки. Рев и ворчание медведя и лай собак сливались в сплошной душераздирающий гам. Продолжения схватки я не видел, так как медведь быстро удалялся. Прежде чем я пересек заросшее место и перелез через поваленные ветром деревья, донесся женский крик. Вслед за тем грянули два выстрела и раздался протяжный вопль ужаса. Я бежал, падал, перепрыгивал через кусты и камни, лишь бы вовремя успеть на помощь.

Но я прибыл поздно. Снова раздался крик Тамары, и сразу после него снова загремели два выстрела. На минуту все смолкло. На бегу я споткнулся о корень, упал и больно ударился коленом. Сознание, что подоспею поздно, на мгновение лишило меня желания встать.

Я лежал и слышал стук своего сердца. Прежде чем я преодолел минутное оцепенение, около меня зашелестело небольшое любопытное существо, похожее на белку, — бурундук. Он заставил меня опомниться, и я вскочил. Лай собак и человеческие голоса раздавались совсем близко, так что спустя несколько мгновений я очутился на месте, где разыгралась последняя сцена неожиданного происшествия.

Тамара лежала на земле и над ней склонился Олег. Чуть дальше лежал убитый медведь. Собаки терзали его могучую тушу, так что от нее летела шерсть.

Лицо девушки казалось восковым и изо рта вытекала струйка крови. При виде ее у меня мороз прошел по коже. В первый момент я предположил самое страшное…

— Рудольфович, видите что случилось? — жаловался Олег, вместо того чтобы объяснить в чем дело.

— Что с Тамарой? — спросил я тихо.

— Ничего… что бы со мной могло быть… — неожиданно произнесли окровавленные губы девушки.

— Вы живы? — пробормотал я.

— Вы в этом сомневались? — спросила Тамара, вытирая стекавшую по подбородку кровь.

— В первый момент я опасался…

— Если бы не Олег Андреевич, наверное, так бы и случилось… Он спас мне жизнь, — произнесла она почти торжественно.

Олег улыбался, Тамара взглянула на него и погладила его курчавые волосы. Такое проявление благодарности было полно нежности и вполне соответствовало пережитому ими волнующему моменту…

Я поднял брошенное ружье, вынул стреляные гильзы и спросил, чем она стреляла. Тамара посмотрела на свой патронташ и всплеснула руками. Все патроны, заряженные пулями, были на месте.

— Ведь вы же стреляли в медведя дробью, — ужаснулся я. Ранили и, вполне понятно, привели его этим в ярость. Ничего удивительного, что он бросился на вас и хотел сорвать свою злость. Ваше счастье, что все так кончилось.

— Я забыла сменить патроны, — удрученно сказала она.

— Охотясь на медведя, нельзя терять ни памяти, ни присутствия духа. Запомните это раз и навсегда.

— Теперь я от Тамары ни на шаг, — промолвил Олег.

— Это будет самое хорошее для нее и для медведей, не говоря уже о вас. Не покидайте Тамарочку.

Она снисходительно взглянула на меня и лукаво спросила:

— Ваш совет относится только к охоте и тайге?

— Боже сохрани! Речь идет о более длительном времени — обо всей жизни.

Она погрозила мне, но Олег взял Тамару за руку и поцеловал ее.

— Не сердитесь, Рудольф Рудольфович сказал лишь то, что от души нам желает.

Тамара, потупив голову, улыбалась. Я понял, что мое присутствие здесь излишне, и быстро отошел.

На прогалине я встретил Чижова и Еменку. Запыхавшись, они спросили, что случилось.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло! Медведю не повезло, и он заплатил жизнью. Зато Тамаре повезло. Хотя у нее отбито плечо и, падая, она поранила губы и язык, но зато имеет хорошего опекуна — Олега. Он застрелил медведя, тем самым спас красавицу, но зато сам попал в неволю и потерял свое сердце…

— Вот те и раз! Но главное, все хорошо кончилось. А как собаки, уцелели?

— Досталось только Верному, он прыгнул под удар медведя, предназначенный Тамаре.

Охотники пошли дальше, а я вернулся к лошадям. Здесь мне снова пришлось с самого начала рассказывать обо всем происшествии, после чего Старобор поспешил вслед за Чижовым.

Вскоре мы разбили лагерь у подножия холма, около небольшого ручейка. От медведя мы взяли только окорока, которые Старобор посолил и обернул хвоей. Еменка с Чижовым занялись шкурой, соскребли с нее жир и натерли золой.

— Получайте, уважаемый Олег Андреевич, следующую памятку о тайге, — произнес Чижов. — Но если так будет продолжаться и дальше, то ваши трофеи наша вьючная лошадь не дотащит.

— Пожалуйста, следующие трофеи можете класть на мою, — предложил Шульгин.

После обильного ужина мы все пили чай из «пахучего прутика». Нас мучила жажда, и поэтому мы пили чашку за чашкой, хотя мало кому он приходился по вкусу.

Я подсел к Тамаре с Олегом.

— Вот, всем сердцем послушалась вашего совета… — чуть слышно сказала Тамара. — И хотя мы с Олегом знакомы совсем недавно, думаю, что нам как можно больше следует быть вместе и глубже узнать друг друга. Что скажете на это?

— Чем скорее узнаете, тем будет лучше.

— То же самое говорил и я, но у Тамары свое мнение. Будем надеяться, что ее удастся убедить, — вмешался Олег.

— Зачем убеждать? Неужели не узнаем, если уже настолько хорошо знаем друг друга, что без опасения можем судить о постоянстве чувств, которые так быстро возникли? — говорила Тамара.

Олег вопросительно посмотрел на меня, но я покачал головой и обратился к Тамаре.

— Запомните, Тамара, счастлив тот, кто любит и сумеет без продолжительных испытаний убедиться, настоящая ли это любовь и достаточно ли она сильна, чтобы быть постоянной.

— Вы говорите из собственного опыта? Или тоже где-нибудь вычитали? — со смехом спросила она.

— Это жизненный опыт, — коротко ответил я.

Тамара подумала и важно заявила:

— Представления других людей о любви не обязательно должны быть для нас законом, даже если они в данном случае думают искренне. Я думаю, что мы с Олегом понимаем друг друга.

Олег благодарно посмотрел на Тамару, я встал и пошел в палатку.

Вскоре стемнело, и мы легли спать. Но сон бежал от меня. Я ворочался с боку на бок. То же самое делал в своем спальном мешке Олег. В отношении его это было понятнее. Но почему у меня сердце бьется сильнее, чем всегда?

Вижу, как Олег садится и бормочет:

— Не знаю, что со мной. Не могу заснуть.

Из соседней палатки донесся разговор, и в конце концов к нам заглянул Чижов.

— И вы сидите как совы? Могу вас порадовать: сегодня никто из нас не заснет. Мы находимся под действием чая «пахучий прутик». Он придает бодрость и отгоняет сон. Местные охотники сразу после него преследуют зверя, и не удивительно. Как видите, он на самом деле может снять усталость, даже если день и два подряд преследовать зверя. В случае если вам понадобится подобное средство, отныне будете знать. А теперь спокойной ночи, попробуем преодолеть бессонницу.

Заснуть нам удалось только к утру, когда сквозь маленькую щелочку в палатку на мгновение ворвался любопытный луч света. Мне казалось, что я даже еще как следует не заснул, как вдруг раздался обычный будильник Чижова: кукареканье и энергичное хлопанье крыльями. Завтрак был готов, и через полчаса мы уже сидели в седлах.

Мы ехали по сильно пересеченной местности. Здесь были великолепные кедры, к ним примешивались ель и лиственница. Повсюду встречалось типичное сибирское растение — бадан, так называемый монгольский чай, вообще говоря, ничего общего с чаем не имеющий. Его крупные листья блестят на солнце, а на мясистых стеблях висят гроздья розовых цветов.

Высокий папоротник возвышается над баданом, из-за чего такое привлекательное на вид место в действительности для езды опасно. Повсюду разбросаны крупные камни, которых среди растительности не видно. Лошади могли легко пораниться, а поэтому мы продвигались очень осторожно и вскоре остановились перед высокой скалой. Еменка объяснял:

— Видите на скале тропинку? Там многие охотники на соболя погубили своих лошадей: не сходили с седел, лошадь с ездоком попадала в узкие промоины и ломала ноги. Лучше всего передохнем немного, а потом будем карабкаться на скалу. Лошадей поведем на поводу.

Восхождение действительно было нелегким. Лошади тяжело дышали и фыркали, но шли. Шли, осторожно ступая между камнями. Наконец мы добрались до вершины.

Внизу во всей нетронутой красе раскинулась огромная долина. Половина ее была озарена солнцем, другая лежала в тени. Большая туча медленно двигалась по небу и вскоре закрыла солнце. Через несколько минут стало темно.

Неожиданно налетел шквал. Его порыв был настолько стремителен, что Олег, стоявший небрежно опершись о березку, еле устоял на ногах. Начиналась гроза.

— Ты нас привел в адское место, Еменка, — воскликнул Шульгин, — а еще обещал вид на райский сад…

— Дорога в рай усеяна камнями и обсажена терновником. Вы правы, она тяжела, но за погоду я не ответчик. А теперь поскорее отсюда! Посмотрите на деревья, большинство из них помечено молнией.

Охотник не успел договорить, как небо озарилось ослепительным фейерверком, и, прежде чем мы тронулись, черную тучу прорезала огромная молния и со страшным грохотом ударила в высокий кедр.

Лошадей невозможно было удержать. Они ржали, становились на дыбы, метались. Одной из них удалось вырваться и убежать. Плохо закрепленный недоуздок соскользнул, вороной заржал и помчался с развевающейся по ветру гривой. Конь перескочил через два больших камня и побежал между кедрами.

Каждый из нас стремился поскорее сесть на свою лошадь, чтобы выбраться из мест, где рассвирепевшие небеса метали огненные стрелы. Осуществить это нам удалось с трудом. Обе вьючные лошади упирались, еще немного — и они сбросили бы свой груз. Но подскакал Старобор, схватил поводья и с прямо-таки поразительной ловкостью принудил лошадей к послушанию. Извилистая стежка шла то вверх, то вниз, и чем дальше, тем становилась менее проходимой. Казалось, что вот-вот она оборвется где-нибудь в непролазной чаще или в болоте, как вдруг перед нами открылась узкая ложбина. Поросшая травой небольшая лужайка с живописно пересекавшим ее горным ручьем были вполне подходящим убежищем от разбушевавшихся стихий.

Сзади нас раздался топот и посыпались камни. Что это? Оказалось, Старобор поймал убежавшего вороного и теперь спускался по крутому скату. Он действительно был исключительным ездоком и сомневаюсь, сумел ли бы кто-нибудь из нас так быстро сделать то же самое.

На поляне высилась скала, а в ней пещера, как будто специально созданная для укрытия от непогоды.

Мы быстро сошли с лошадей и укрылись в пещере. Гроза продолжалась. Тяжелые свинцовые тучи опустились так низко, что до них было рукой подать.

Яркие молнии прорезали небо, ударяли в землю, и все это сопровождалось ужасающими, непрерывными раскатами грома.

— Сухая гроза, самое неприятное! — прокричал Чижов, и его слова были едва слышны.

— А когда начнется дождь? — крикнул я.

— Не знаю. Но лучше бы совсем не начинался, а то все затопит.

Но его сокровенное желание не исполнилось. Тяжелая туча прорвалась, и на тайгу полилась вода. Это нельзя было назвать дождем, так как вода хлынула будто из открытой плотины. Еще минута, и со скал потекли ручьи, а небольшие речушки превратились в бурные потоки. К счастью, дождь длился недолго, вихрь разорвал тучу и разогнал ее хлопья. Вскоре сквозь туманную пелену проглянуло солнце.

Наши собаки выбежали из укрытия. Их привлекали вылезшие из нор и убежищ суслики, бурундуки. Вода проникла в их жилища, и им волей-неволей пришлось выйти наружу. Явление было довольно странным, потому что эти животные устраивают свои норы в таких местах, куда вода почти никогда не попадает.

Около выступа скалы, где почва была суше, мы разбили лагерь. Вечером я спросил Еменку, скоро ли начнутся места, где водятся соболи? Он пожал плечами и ответил, что здесь как раз и начинается соболиный край, но он не ручается, удастся ли теперь, осенью, увидеть или поймать в капкан хоть одного из них.

— Зачем-де мы тогда тащим с собой замысловатые капканы? — спросил я.

— Этого, ей-богу, не знаю. Их взял Олег Андреевич, а попадутся соболи или нет, пожалуй, известно только ему. Но здесь их расставлять не будем. Тут только начинаются соболиные места. Подождем, пока доедем до Красной горы.

Олег молчал, а Шульгин не удержался от вопроса, поймал ли что-либо геолог своими капканами когда-нибудь.

— Они сделаны по проекту зоологического института, и один мой товарищ биолог пользовался этими капканами на Шантарских островах.

Больше Олег не распространялся, да и вообще он старался уклониться от этой темы. Снова, я не мог отделаться от подозрения, что геолог что-то умалчивает. Шульгин махнул рукой, пожелал нам спокойной ночи и ушел в свою палатку.

Утром Чижов сообщил, что лесничий уехал чуть ли не на рассвете, намереваясь осмотреть здешние, особенно хорошие сосновые и кедровые леса и составить их описание. Ждать его не надо, он найдет и догонит нас, потому что договорился со Старобором, что тот будет обозначать дорогу. Солнце согревало лощину и поднимало пар от палаток, мокрых от росы и тумана.

Стали собираться в путь. По небу плыли странной формы облака, похожие на лошадиные хвосты. Чижов и Еменка утверждали, будто это не предвещает ничего хорошего и надо ожидать ухудшения погоды, что было совсем нежелательно.

Мы поехали по лощине, которая внезапно расширилась и вывела нас в похожую на арену круглую долину. Буйная растительность кое-где чередовалась с голыми местами, на которых виднелись вытоптанные бесчисленные тропы.

— Мы у Тухлой воды, — объяснил Еменка. — Это «водолечебница» четвероногих.

Действительно, здесь были многочисленные какие-то, вероятно целебные, источники. Сибирские охотники утверждают, будто к ним сходятся отовсюду «на лечение» олени, медведи, лоси, всевозможное иное зверье и даже соболи. Местность густо усеяна звериными следами, образующими своеобразный орнамент. Сотни и сотни копыт протоптали свои тропинки рядом с хорошо видимыми медвежьими следами.

Еменка внимательно осмотрел тропинку и указал нам отпечаток соболиных лапок.

Попробовали воду одного из источников, но ее вкус нам не понравился. Кроме того, у нее был отвратительный запах. По-видимому, она приходилась по вкусу только четвероногим.

Дальше мы ехали по земле, покрытой бархатным ковром. Его образовала высокая трава, среди которой выделялись золотисто-желтые лютики.

За долиной поднимался косогор, поросший травой в рост человека. Все растения отличались необычайной пестротой. Сибирский борщевик открыл на толстых стеблях большие белые зонтики. Синие и фиолетовые цветы дельфиниума образовали метровые гирлянды, и от него не отставали ни аконит, ни другие растения.

Все ехали молча, по-видимому несколько подавленные высотой трав и растений, в течение одного года способных достичь столь ошеломляющих размеров.

Вдруг раздался крик. С Чижовым произошло несчастье. Его лошадь, стараясь обогнуть небольшое болотце, поскользнулась и увязла в другом, из которого вытекал теплый источник. Лошадь высоко взметнулась и упала навзничь. Хотя ездоку удалось в последний момент соскочить, но он неуклюже свалился рядом с лошадью и чуть не захлебнулся, погрузившись в теплую, булькающую грязь.

Все поспешили на помощь Петру Андреевичу и с трудом вытащили его на твердую почву.

Лошадь барахталась и ржала, напуганная непривычным купанием в горячем болоте. С окрестных деревьев мы нарубили веток, уложили их около вороного, а затем веревками и криками помогли молодой и неопытной лошади выбраться из болота. Она вымазалась по уши, дико вращала глазами и дрожала всем телом. Старобор старался ее успокоить.

Чижов выглядел не лучше. Он ругался, плевал, вытирал лицо и выковыривал из ушей теплую темно-серую кашу.

— Тьфу, проклятое болото! Я знал, что такие бывают, но это вина лошади. Молодая, черт меня дернул взять ее. Моя старая кобыла сумела бы по таким местам пройти не хуже канатоходца, а я ее оставил дома! Придется, вероятно, выкупаться еще не один раз.

— Пожалуйте за мной, — услужливо предложил Еменка. — Чуть подальше есть теплый источник. Как видите, здесь у нас для всякой случайности найдется ванна.

— Случайности, — повторил Чижов. — Они меня не интересуют.

Но послушался. В небольшом углублении клокотала вода и поднимались клубы пара. Она была почти горячей, и, когда Чижов погрузился в воду, его лицо засияло от удовольствия. Мы тоже захотели выкупаться.

— Такие удобства мне нравятся, — наслаждался Чижов. — Это, пожалуй, как рукой снимет зуд от комариных укусов. Я посижу здесь с полчасика, пока высохнет моя одежда. Старобор, будь другом, разожги костерчик.

Тамара поехала дальше, и Еменка вслед ей крикнул:

— Дамские ванны за тем бугром, от души рекомендую горячее купание!

Мы быстро разделись и один за другим погрузились в горячую воду.

Купание затянулось, и в дальнейший путь мы отправились только через час. Лошади шли неохотно. Стригли ушами, наклоняли головы и осторожно ступали по топкой болотистой почве. Наконец они остановились, фыркали и оглядывались на ездоков, словно желая сказать: «сойдите!»

Ничего не поделаешь. Весьма неохотно мы спешились, взяли лошадей за уздечки и зашлепали в грязи по «курортной долине». За первым болотом следовало второе, третье — мы их перестали считать. Каждое из них заканчивалось поляной, поросшей лесом.

Наконец нашим мучениям наступил конец. В большом ручье мы снова выкупались, очистили обувь и одежду и устроили небольшой привал.

Как только выехали на холм, начались новые трудности. Узенькая тропинка затерялась в лабиринте высоких трав, на этот раз скрывавших даже лошадей. Но гигантская трава прятала немало больших остроугольных камней, особенно опасных для лошадей. Конь не видит такого препятствия и легко может пораниться, наступив на камень или ударившись о него. Еменка знал о такой опасности и вел наш караван очень медленно и осторожно. Благодаря этому пострадала только лошадь Тамары, к счастью, все ограничилось потерей подковы.

Наконец миновали эти неприятные места, и мы остановились на опушке елового леса. На склонах окружающих холмов росли стройные ели и придавали местности какой-то необычный вид. Между деревьями просвечивал изумрудный ковер поляны, а на южной стороне стояли три огромных «зеркала». В них отражалось солнце и лучи разбивались на тысячи блесток и искр. Мы стояли молча, пораженные неописуемой красотой.

Тремя гигантскими «зеркалами» были блестящие белые мраморные утесы. Между ними протекала бурная река.

— В них почти четыреста метров высоты, — тихо произнес Чижов, а Еменка добавил:

— По нашим преданиям, эти мраморные зеркала соорудил сын великого Торына, Арканзай, для своих трех жен: весенней, летней и осенней, так как ни одна из них не хотела смотреться в то зеркало, которое отражало красоту другой. Наши охотники назвали это место «Сверкающей долиной», и, я думаю, это название останется.

— Лучшего названия не найти, — подтвердил Олег, — и я бы предложил здесь остановиться. Сегодняшний переход был таким утомительным, что, честное слово, мы заслуживаем отдыха.

Все согласились с предложением, и мы разбили лагерь неподалеку от реки, напротив первого «мраморного зеркала».

Пока ставили палатки, я собрал свой спиннинг и направился к реке. Ее кристально чистые воды текли так быстро, что, попробовав войти в нее, я едва удержался на ногах.

С берега Чижов и Еменка предупреждали, что «…бурное течение может…»

Остального я не услышал… Вода несколько раз перевернула меня и ударила головой о камень — в ушах зазвенело, и бесчисленные звезды заплясали перед глазами. Однако я не растерялся и схватился как раз за тот камень, о который ударился. С большим трудом встал на ноги, и, хотя вода доходила всего до пояса, приходилось держаться, чтобы она не сбила с ног.

К счастью, удилище тоже застряло между камнями, и, таким образом, я вышел из неожиданного купания целым и без потерь.

Шульгин не приехал ни вечером, ни ночью. Олег высказывал предположение, что лесничий заблудился, Чижов в этом сомневался, но тем не менее распорядился, чтобы Старобор и Еменка разожгли на скале большой костер. Его свет мог служить отставшему в качестве ориентира. Но и это не помогло. Мы так и легли спать с тревогой о лесничем.

Наши волнения оказались напрасными. Утром, во время завтрака, подъехал без вести пропавший. Соскочил с лошади, подошел к нам и доложил, что ночью боялся проезжать по «Курортной долине» и поэтому предпочел переночевать под деревом. Нашего костра не видел, ночью немного продрог, но утром согрелся ездой и рад, что застал нас за завтраком. После обильного завтрака Шульгин заснул. Из деликатности мы его не будили, и Старобор остался вместе с ним.

Тамара выехала несколько раньше, но, когда мы покидали «Сверкающую долину», где гигантские зеркала отражали во все стороны утреннее сияние солнца, как ни странно, она очутилась сзади нас. Олег присоединился к ней, долго о чем-то с ней говорил, а затем подскакал ко мне.

— Знаете, Рудольф Рудольфович, что утверждает Тамара? Что якобы Шульгин подъехал к нашему лагерю совсем не с той стороны, с какой подъехали мы.

— Ну и что из этого? — удивился я.

— Мне кажется, что Тамара имеет против него зуб, но ведь само по себе это же любопытно, вы не думаете?

— Ей-богу, ничего любопытного в этом не нахожу. Тем более, что лесничий в этих местах бывал, хорошо знает тайгу, и вдобавок Еменка описал ему план нашего перехода.

— Вы правы, Тамара создает излишние беспокойства, и, честное слово, не знаю, почему она питает такую нелюбовь к лесничему…

День миновал без особых происшествий. На ночь мы остановились на небольшой поляне, окруженной ольхами и осинами.

Не знаю, почему-то мне пришло в голову спросить Еменку, не растет ли здесь женьшень.

— Откуда вы это узнали? — спросил он удивленно.

— Панцуй, как называется этот корень в Корее и Маньчжурии, говорят, растет в таких местах, где происходят необычные вещи. Животные будто бы обходят место, где он растет.

— Вы знаете что-нибудь об этом? — спросил Олег, с явным интересом следивший за нашим разговором.

— Почти ничего, но еще в Ленинграде я прочитал небольшую книжонку о «чудесах в земле». Ее написал некий мореплаватель, который на небольшом каботажном пароходике бороздил воды Охотского и Японского морей, а позднее стал искателем корня жизни.

— Ничего себе, смена призваний, — заметил Олег. — Но не объясните ли мне, я слышал, будто искатели корня на деревья наносят какие-то знаки?

— Из прочитанного знаю, что на старых кедрах вырубаются треугольники. На языке тайги они означают, что тут поблизости растет женьшень и имеет или имел своего владельца, который его нашел.

— Правильно, — перебил меня Еменка. — Но, наверное, вы забыли еще одну вещь. С деревьев сдирали длинные полосы коры и из нее делали специальные коробочки, в которые укладывали найденный корень.

— Да, об этом я совсем забыл. Но скажите нам, Еменка, правду: здесь в окрестностях растет корень-человек?

Охотник задумался и видно колебался с ответом. Вряд ли кто охотно говорил о местонахождении этого редкого корня, в большинстве случаев держал это в тайне. Однако я ошибался. Еменка внимательно осмотрел зарубку на дереве, которую я ему показал и которая, судя по всем признакам, была сделана много лет назад, а затем сказал:

— Это переговорный знак хао-шу-хуа на языке прежних искателей женьшеня. Каждый из них имел свой определенный знак, которым обозначал места, где нашел драгоценный корень. Вы не ошиблись. Здесь он где-то рос, может быть, растет и сейчас. Помнится, что об этих местах рассказывал мой дед, а отец, еще когда я был ребенком, искал здесь корень и в конце концов нашел. Однако с тех пор это место его больше не интересовало. Наверное, он выкопал последний.

— Прошло много лет, за это время здесь мог вырасти новый, — сказал Чижов, — а потому стоило бы здесь задержаться и хорошенько приглядеться.

Но Тамара придерживалась иного мнения:

— Это только задержит нас, и кто знает, не напрасно ли.

— Если он здесь растет, то время для поисков самое подходящее. В конце августа уже созревают его красные небольшие ягодки, — пояснил Еменка.

Поскольку мнения расходились, Чижов решил применить здесь свой излюбленный метод: голосование.

Он вырвал из блокнота семь страничек, каждый из нас написал свое «да» или «нет», свернул листок и бросил в подставленную шапку Еменки.

При подсчете результатов оказалось пять голосов за и два против. Наверное, из солидарности с Тамарой так проголосовал Олег, тем не менее вскоре он находился среди первых, отправившихся на поиски.

— Тайга не любит слабых, — кричал Шульгин, карабкаясь на высокий откос.

Еменка махнул рукой и возразил:

— Но зато женьшень любит обходительность и чистосердечие, иначе спрячется и его не найдешь.

Для меня, новичка в тайге, поиски чудесного корня были необычным событием, и, когда я потихонечку шагал среди вековых деревьев, заглядывая во все уголки, мое сердце усиленно билось.

Из большого небесного стада ветер выгнал в нашу сторону одну из овец, и это облако заслонило солнце. Под кедры опустились гнетущие сумерки. Стало холодно и неприятно. В руке я держал длинную палку и ею разгребал траву. Вдруг прямо перед собой я увидел растение, которое вызвало у меня прилив крови к голове: среди травы росли четыре блестящих зеленых листика, похожие на человеческую руку. У меня захватило дыхание. Ведь со мной случилось то, что я считал невозможным: так легко найти чудодейственный корень, который искатели порой высматривают целыми месяцами!

Я знал, что извлечение корня — задача весьма нелегкая и что выкапывать корень каким бы то ни было металлическим предметом нельзя, иначе повредишь его мельчайшие волосоподобные корешочки. Костяной лопатки у меня не было, да и деревянная вряд ли бы мне пригодилась, так как я не имел понятия, насколько далеко от панцуя следует начать откалывание. Тогда, сложив руки рупором, я закричал:

— Панцу-у-у-й!

Еще не донеслось эхо на мой призыв, как из глубины леса послышался ответ:

— Бежим, подождите!

Я с нетерпением ждал, что скажут Еменка и Чижов. Согласно прочитанному мной, четыре лепестка, торчавшие над землей, у женьшеня являлись признаком старого и весьма ценного корня, так называемого «тантаза», в то время как трехлистный называется «шима».

Став на колени, я осторожно разгребал траву и удалял лежавшие поблизости сухие веточки, чтобы мой женьшень сразу бросился в глаза пришедшим.

Вскоре подошел Чижов, остановился и снял шапку:

— Поздравляю вас. В наших краях уже семь лет никто не находил корня жизни. Покажите-ка мне этого красавца.

Еменка осторожно приблизился к корню, стал рядом со мной на колени и присматривался к листьям. Я ожидал, что он удивится. Охотник резко махнул рукой, затем сдвинул шапку на затылок и разочарованно вздохнул.

— Что вам не нравится? — спросил я взволнованно.

— Эх, Рудольфович, да ведь это не женьшень!

У меня по спине пробежали мурашки:

— То есть как? Значит, это сипе?

— Сипе? Может быть, еще скажете упие[3]? Если судите по четырем листикам, то глубоко ошибаетесь. То, что вы принимаете за женьшень, всего-навсего горная петрушка. Хотя это растение в какой-то степени похоже на женьшень, но не имеет ничего общего с ним.

Мое разочарование было настолько велико, что я ударил шляпой о землю и встал.

— Не расстраивайтесь, — успокаивал меня Чижов. — С другими это тоже случается. Листья собачьей лапки очень похожи на женьшень, только совсем другие плоды: розовые и продолговатые, а у настоящего корня жизни они красные и круглые. Не огорчайтесь и пойдемте дальше.

Я брел вслед за всеми, затем отклонился в сторону и время от времени перекликался, чтобы не потеряться. Так я шел продолжительное время и покрикивал свое «го-го», как вдруг передо мной неожиданно взлетела стая рябчиков и села на ближайших деревьях. Я снял с плеча ружье и меткими выстрелами убил двух птиц. Затем быстро перезарядил ружье, и следующие два выстрела оборвали жизнь еще двух рябчиков. Я собрал свою добычу и вдруг под густой темной елью увидел гриб, величина которого меня поразила. В первый момент я принял его за пенечек, но, присмотревшись, убедился, что это огромного размера подосиновик. Я бережно его срезал, уложил убитых рябчиков в охотничью сетку, взял гриб в руки, снова крикнул «го-го» и, идя на голоса, присоединился к остальным.

Дальнейшие поиски корня жизни оставались безрезультатными, и мы вернулись в лагерь с пустыми руками.

Тамара не преминула заметить, что она предвидела безуспешность вылазки, так как для поисков драгоценного корня необходим многолетний опыт, и добавила:

— Где там найти мимоходом то, что опытные искатели иногда ищут целые месяцы. Я знала дядю Федю, который с китайцами ходил за женьшенем, он часто вспоминал, скольких трудов стоило найти хоть один корешок.

— Дядя Федя хаживал и в здешние места, — подчеркнул Еменка, — с моим дедом и с известным китайским искателем панцуя Хо Чжу-ляном. Так что наша попытка была не совсем безнадежной.

Между тем Еменка общипывал одного из рябчиков и, когда его потрошил и разрезал зоб, изумленно засвистел. Затем быстро осмотрел его содержимое и опять протяжно свистнул.

Мы все посмотрели на него, так как охотник с необычным восторгом начал напевать какой-то неизвестный мотив и подбегал то к одному, то к другому, показывая на ладони содержание зоба рябчика. Среди муравьиных яиц и ягод брусники выделялось несколько круглых ярко-красных ягодок.

— Панцуй, панцуй, эх танцуй, танцуй, счастливый охотник! — выкрикивал он. Затем схватил меня за руку и чуть не пустился со мной в пляс. Утомившись, он стал, широко расставив ноги, взглянул на нас и громко сказал:

— Рябчик незадолго до того как его убили, клевал эти ягоды. А это — плоды настоящего женьшеня. Ошибка исключена, я их хорошо знаю. За дело! Окружим то место, где клевала эта «золотая» птичка, и будем искать. Однако нужно, чтобы Рудольф Рудольфович сам нашел его.

Вообще разыскать это место было нелегко, В памяти у меня осталась только высокая ель, под которой я нашел огромный гриб.

— Ничего, — заявил Еменка. — Вы были недалеко от нас, так что круг сужается. Елей здесь, в кедровом лесу, не так то уж много, а, кроме того, после большого гриба остался белый хорошо видимый корень. Вдобавок, я возьму на поводок свою собаку. У нее хороший нюх, и она почует следы рябчиков…

Все казалось логичным и легким, оставалось только успешно осуществить задуманное.

На этот раз около лошадей остался лесничий Шульгин, поскольку Тамара прямо-таки сгорала от любопытства увидеть место рождения корня жизни, о котором она знала, что он надолго сохраняет молодость и здоровье.

Поиски были трудными и продолжительными. Мы ходили по тайге, продирались сквозь чащу, пролезали через молодняк и пробирались через небольшие болотца. Только под вечер меня окликнул Еменка, которого я не упускал из виду:

— Судя по всему, мы на месте. Посмотрите на собаку.

Лайка Тулай нашла следы рябчиков и натягивала ремень, озираясь по деревьям. Я увидел крупную ель и остаток ножки гриба. Среди мха и травы он выделялся белым пятном.

— Все сюда, ко мне! — кричал Еменка. — Идите осторожно, осматривайте каждую пядь земли.

Итак, мы его нашли!

Наступила тишина. Особенная тишина, полная тревожного ожидания… Пожалуй, подобных минут человек не переживет нигде, кроме глухой тайги. Хотя нас было шестеро, у каждого из нас было ощущение одиночества и гнетущей тоски.

Еменка взял меня за руку и осторожно подвел к женьшеню. Мой взгляд долго бродил по зеленому ковру травы, мха и папоротника, прежде чем я увидел два ярко-зеленых листика, напоминавшие человеческую руку.

По правде говоря, вначале корень не произвел на меня никакого впечатления. Вокруг высились могучие кедры, лиственницы и ели, а он, носитель жизненной силы, ютился сиротливо, укрытый от солнца, немощный и такой нежный, что его могла повредить случайно упавшая шишка и даже улитка. После малейшего повреждения он засыпает на долгие годы и пробуждается к жизни весьма неохотно…

Найденный корень имел два полностью развившихся листа и еще третий подрастающий. Следовательно, это был сравнительно молодой панцуй; Еменка определил его возраст в 12–14 лет.

— Что с ним делать? Выкопать?

Еменка и Чижов решительно воспротивились этому, поскольку корень, не имеющий трех взрослых листьев и не совсем развившееся «туловище», ценится низко.

Мнение обоих охотников для нас было законом, и по совету Еменки мы «закрепили» корень. Прежде всего Еменка отмерил двенадцать шагов и в этом радиусе обозначил вокруг все деревья особыми зарубками. По законам тайги это означало, что корень уже имеет своего хозяина и, кто бы случайно ни пришел сюда, не должен подходить к корню. Затем место около корня было очищено от бурелома и ветвей и вокруг него сооружена легкая ограда.

Наконец Еменка взобрался на ближайший кедр, ветви которого нависали под корнем, стряхнул все шишки и, кроме того, даже срезал некоторые ветки, чтобы ограничить на следующие годы рост новых шишек. Сделал он это для того, чтобы какая-нибудь шишка случайно не упала и не повредила нежного растения.

После принятия мер предосторожности Еменка чуть ли не торжественно произнес:

— Этот панцуй принадлежит вам, Рудольф Рудольфович, потому что мы его нашли только благодаря вам. Запомните, он растет для вас, и я буду о нем заботиться.

На минуту воцарилась тишина, затем я сказал:

— Я не могу с этим согласиться. Без вас, Еменка, я бы никогда не нашел корня. Не узнал бы ягод в зобе рябчика…

— …и я бы их никогда не увидел, не будь вашего рябчика, — перебил меня охотник.

— Еменка прав, — разъяснил Чижов. Вы первый обнаружили корень и не должны отрекаться от женьшеня, иначе вас постигнет несчастье. Во всяком случае так уверяют старые, суеверные искатели корня. Ведь вы же не захотите подвергать себя такой опасности?

— Боже сохрани, — сказал я улыбаясь. — Только вижу, что с находкой корня у меня прибавится беспокойств. Что, если вдруг этот всемогущий корень жизни случайно погибнет?

— Это будет плохая примета, — добавил Еменка.

— Сами знаете, что все это только поверья, — спокойно сказал Чижов. — Они лишь показывают, как много всевозможных легенд, суеверий и церемоний было связано с добыванием редкого корня. Не забивайте себе ими голову. Корень ваш. Спустя пять-семь лет он вырастет, вы приедете, разгребете костяной лопаткой землю…

Петр Андреевич не договорил.

Над нами высоко в небе пролетел огненный шар с длинным светящимся хвостом. Затем последовали оглушительные взрывы, грохот…

Собаки скулили, дрожали и разгребали землю… На небосводе опять засиял эффектнейший фейерверк, какого не сумеет создать ни один человек, и потом все смолкло.

Мне показалось, что подо мной внезапно разверзнется ужасная бездна. Я вскочил, что-то закричал и выбежал на большую прогалину.

Длинные грязные полосы дыма протянулись с севера на юг, постепенно искривлялись, морщинились и расплывались во все стороны.

Что все это означало?

Мы были очевидцами падения большого болида, летевшего из Вселенной с огромной скоростью. В результате сопротивления воздуха его скорость уменьшалась, а кинетическая энергия преобразовывалась в световую и тепловую.

Таково краткое объяснение представившегося нам совершенно необычного явления.

Я с Еменкой вернулся к «своему» корню жизни, убедиться, как этот носитель силы и здоровья пережил миновавшую катастрофу. Судя по всему, он не пострадал от бедствия и только несколько сухих веточек упало вблизи от него. Мы их отбросили и поторопились к нашему лагерю.

Шульгин был почти в полном изнеможении. При падении болида лошади всполошились, две сорвались с привязи и с ржанием бегали вокруг. Одну из них лесничему удалось поймать, но другая исчезла. Старобор с Еменкой немедленно вскочили в седла и отправились за беглянкой, которая, к счастью, имела на шее колокольчик. Вскоре они вернулись вместе с ней: испугавшаяся лошадь забрела в чащу и дальше не могла пройти.

Вполне понятно, грандиозное явление природы произвело на нас глубокое впечатление. С опасением мы посматривали на небо, не готовит ли оно нам нового сюрприза. Над тайгой вздымались столбы густого дыма. Горел лес.

Чижов опасался, как бы огонь не застиг нас врасплох, но Еменка не разделял его опасений. Вокруг было много болот и прогалин, они должны задержать огонь.

Позднее, после еды, мы сидели у костра. Олег разговорился о болидах. Он подчеркнул, что орбиты скоплений метеоритов в космосе подобны орбитам комет и по возрасту равны всей нашей солнечной системе. Метеориты начинают разрушаться на высоте 150–200 километров от земли, а на высоте 12–20 километров их движение почти затормаживается. До поверхности земли долетают лишь те болиды, которые вошли в земную атмосферу со скоростью 10–20 километров в секунду. Остальные еще высоко над землей разлетаются на мелкие осколки.

— Этот болид, наверное, рассыпался на тысячи кусков где-то недосягаемо высоко над нами, — закончил Олег и встал.

— Вы говорите болид, Олег Андреевич, — оживился Еменка, — а знаете, что еще недавно такое явление вызвало бы среди искателей панцуя ужасную панику? Они бы приняли его за предупреждение небес, охраняющих корень жизни. Мы нарушили правила добывания корня, о которых говорят старые поверья. Искатель корня не смеет быть вооруженным, потому что, согласно преданиям, женьшень любит только мирных людей, с чистым сердцем. А мы его нашли благодаря удачному выстрелу, но наше счастье, что мы не верим ни в какие сказки.

Мы пошли спать, и над лагерем воцарилась тишина. Только время от времени фыркали лошади.

Утро началось необычно. Во всех палатках раздавался кашель, собаки скулили. Утренний ветерок окутал лагерь густым дымом. За ночь лесной пожар усилился. Мы быстро позавтракали, свернули палатки и отправились в путь. С холма, открывавшего широкий кругозор, мы определили направление, где следовало искать осколки болида.

Ориентирами нам служили места возникновения пожаров. Надо полагать, что осколки легче найти там, где уже все выгорело. На всякий случай Еменка подробно рассказал нам дальнейшую дорогу к Сурунганским горам и назначил место встречи.

Лесничий Шульгин не пожелал участвовать в поисках, считая их за напрасную потерю времени, и предложил свои услуги в присмотре за вьючными лошадьми. С его предложением мы согласились, поскольку каждый из нас жаждал откопать собственными руками «свой» осколок редкого странника Вселенной.

* * *

По словам Еменки, до Сурунганских гор оставалось всего от двух до четырех дневных переходов. Эти горы имели для меня особую притягательную силу. Я не мог отделаться от мысли, что там, в тех местах, где не ступала нога человека, таится какая-то неожиданность.

Рассказ старого охотника Родиона Орлова запомнился мне, и, чем больше я размышлял о жизни старика Феклистова, тем больше появлялось сомнений в цели путешествия его внука.

Действительно ли мы найдем там соболиный рай? Или нас ожидает нечто иное?

Такие мысли бродили у меня в голове, пока я ехал рядом с Чижовым среди обгоревших пней. Я не удержался от вопроса:

— Петр Андреевич, вы на самом деле верите, что мы найдем в Сурунганских горах соболиное эльдорадо?

— Напрасно меня спрашиваете, голубчик. Еменка утверждает, что соболи там обязательно будут, и это полностью подтверждает предположение биолога Реткина, который ссылается на записки старого Феклистова. Однако догадки излишни. Подождем и позволим себя удивить.

На этом разговор оборвался, а мое любопытство ни в коей мере не было удовлетворено.

Разочарованные бесплодными поисками, мы поехали к установленному месту встречи. Здесь уже был Старобор. К вечеру прибыли Еменка и Олег с Тамарой. Еще издалека Олег размахивал охотничьей сеткой, а соскочив с лошади, показал нам трофеи своей группы, которые они привезли в рюкзаках: три осколка болида. Мы поздравили прибывших с успехом и с интересом осмотрели материю Вселенной.

Осколки имели темно-серый цвет, угловатую форму, сплавившиеся грани были покрыты тонкой скорлупой железокаменного вещества. Олег объяснил, что они состоят из железа, никеля и серы. Затем он рассказал, каким образом ему удалось найти осколки метеорита, а Еменка был полон похвал геологу, о котором утверждал, будто он одарен чуть ли не волшебным «чутьем».

* * *

Лагерь решили устроить на уютной полянке около скального утеса. Небольшой ручеек извивался между камнями и кустами, а прямо над нами гнездились ястребы, встретившие нас тревожными криками.

Однако не хватало Шульгина со вьючными лошадьми, и мы не могли поставить палаток и приготовить ужин.

Непонятно, где мог задержаться лесничий? Больше всех расстраивался проголодавшийся Старобор. Он утром позавтракал и, не рассчитывая, что с обедом придется ждать до самого вечера, не взял с собой ничего перекусить.

Лесничий приехал уже в сумерки, мы встретили его градом упреков. Но он, не теряя спокойствия, просто объяснил свое опоздание: немного сбился с пути, так как сбежала одна из лошадей, а пока ее нашел, сам потерял ориентировку. Старобор смотрел с недоумением:

— Как она могла от вас сбежать, если все время была у вас на глазах?

— А что делать, если глаза не видят? Покажи мне, Старобор, кого-нибудь, кто бы во сне видел что-либо иное, кроме снов? Конечно, не найдешь такого человека. Так и я. Не выспался, вздремнул немного, а резвая лошадка воспользовалась этим и ушла. Ну, не сердись на меня, Тимоша! — и лесничий похлопал Старобора по плечу.

Тот лишь махнул рукой.

После обильного ужина настроение у нас поднялось.

Наступила ночь.

Внезапный ветер разволновал зеленое море, но густой дождь быстро успокоил разбушевавшиеся стихии и принес облегчение. Крупные капли барабанили по натянутой палатке, и, убаюканный монотонными звуками, я погрузился в глубокий сон.

…Веселое ржание лошадей оповестило начало нового дня. Я быстро оделся и вышел из палатки. Тайгу словно подменили. Дождь давно перестал, и солнце сверкало в миллионах капель.

Завтрак нам пришелся по вкусу больше, чем обычно, и, когда мы снова очутились в седлах, у меня было впечатление, что столь прекрасного дня я в тайге еще не видел.

Приподнятое настроение вскоре дало себя знать. Каждый из нас был весел, а шутки и остроты сыпались как из рога изобилия. Незаметно мы продвигались вперед. Этому способствовала хорошая дорога. Мы удобно сидели в седлах, не опасаясь, что неожиданно кто-нибудь из нас окажется на земле. Тропинка была прямо-таки создана для езды.

— Интересно, кто это вытоптал такую «парадную» дорожку? — допытывался Олег.

— Кто как не олени, — проронил Чижов.

— Конечно, олени, — подтвердил Еменка. — У них здесь свои постоянные проторенные дорожки. По ним сходят они с холмов к воде и к пастбищам на поляны. Однако не знаю, далеко ли нас заведет тропинка. Там, где вдали торчат скалы, находится узкое ущелье, единственный проход к Сурунганским горам. Будем надеяться, что его не завалило камнями. Скалы тоже бывают живые, а там они даже так и называются.

Олег заинтересовался и потребовал более подробного объяснения относительно «живых» скал. Но охотник лишь добавил, что скалы сильно выветрены и иногда во время весеннего снеготаяния с них падают огромные глыбы.

— А если ущелье окажется заваленным, что тогда? — отозвался Шульгин.

— Тогда — не знаю. Вокруг почти непроходимая тайга и болота. Нам бы пришлось разыскивать звериные тропы, пробираться сквозь чащу, однако незачем сейчас об этом думать. Увидим на месте, «что тогда».

Тайга выглядела прямо-таки по-праздничному. Совсем не слышалось унылых звуков. В траве кузнечики непрерывно ударяли легчайшими молоточками по маленьким звонким клавишам, птицы словно соревновались между собой на лучшую песню. Где-то поблизости послышался хруст сухих ветвей. Это олень или лось пробирался по лесу и рогами задевал ветки деревьев. Воздух был переполнен бесчисленными запахами. Природа смешивала запахи так искусно, что человеку дышалось легко и приятно.

Незаметно мы доехали до Живых скал. Они стояли перед нами словно высокая неприступная крепость, и узкое ущелье действительно было единственной дорогой, проходившей сквозь этот каменный лабиринт. Еменка поехал вперед на рекогносцировку. Вскоре он вернулся с радостным известием: местами дорога завалена крупными камнями, но в основном проходима. Проходы были так узки, что нам приходилось проезжать друг за другом. Шульгин ехал впереди Олега, за ними Тамара и я. Вдруг одна из наших собак яростно залаяла. Лошадь Олега испугалась, шарахнулась, и в тот же момент внезапно прогремел оглушительный выстрел. Сразу вслед за ним второй. Олег вскрикнул, покачнулся в седле и упал.

— Нападение… бандиты! — кто-то кричал впереди так, что я не узнал его по голосу.

В этот момент грозящей опасности я убедился, какой силой воли и готовностью ко всему обладают сибирские охотники.

С поразительной быстротой они сорвали с плеч ружья и, натянув у лошадей поводья, начали стрелять. Целились по направлению лая собак. На левой стороне ущелья было особенно много расщелин, и, по-видимому, бандиты засели среди них. Предоставив сибирским охотникам перестрелку со злоумышленниками, я соскочил с лошади и поспешил к геологу, над которым уже склонилась Тамара. Он лежал без сознания, из раны в голове текла кровь.

Тамара, с глазами, полными слез, бережно приподняла голову Олега, и тут я увидел окровавленное ухо и кровь на слипшихся волосах.

— Он жив… скажите мне, жив… — настаивала Тамара.

— Будем надеяться, — коротко ответил я.

Стрельба продолжалась, собаки с надрывным лаем кидались на скалы, а лошади стояли не дрогнув. Только стригли ушами, да некоторые из них ржали. Их поведение спасло нас от дальнейших бедствий, так как перепуганные лошади могли в узком ущелье затоптать лежащего Олега, Тамару и меня.

Когда стрельба прекратилась, все подбежали к нам и, перебивая друг друга, спрашивали, что с Олегом.

Чижов и Еменка приподняли его и осмотрели рану на голове. В это время голова Олега безжизненно лежала на моих руках. Неужели он в самом деле мертв?

Но от волнения я забыл пощупать у геолога пульс.

Олег был жив!

Мы отнесли его на ровное место, расстегнули куртку, рубашку и привели в чувство.

Когда Чижов ощупывал рану на голове, Олег глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Что… что случилось? — медленно произнес он. Дотронулся до головы и увидел кровь на руке. — …кровь, откуда? — спросил он растерянно. — Ах да, ведь в меня кто-то стрелял, правда?

— Ничего, ничего, все в порядке, — успокаивала его Тамара, — вы упали с лошади. Руки или ноги у вас не болят?

Олег раздвинул руки, затем пошевелил ногами, попробовал улыбнуться и пробормотал:

— Ноги и руки в порядке, только сильно болит голова, стреляет в ухо и колет в пояснице.

— Ну это еще не так страшно, — констатировал Еменка. — Ухо до завтра заживет, царапина на голове до послезавтра, а спину сейчас посмотрим. Только сначала перевяжем царапину.

При осмотре раны на голове мы установили, что пуля легко задела ухо и содрала с головы лоскут кожи.

— Вам, дорогой друг, очень повезло, — воскликнул Чижов. — Еще чуть-чуть и пуля проделала бы в голове дырку.

Тамара принесла аптечку, обмыла Олегу рану на голове, затем ухо, приложила стерильный бинт и заклеила все большим пластырем.

— Вас спасла собака, — заявил я. — Наверное, увидела или почуяла разбойников, потому что, внезапно бросившись вперед, попала вашей лошади под ноги, залаяла. А лошадь, испугавшись, шарахнулась в сторону как раз в тот момент, когда бандиты выстрелили. Но им здорово всыпали… палили, как в бою, только гудело.

— Будешь стрелять, голубчик, — живо проговорил Чижов, — когда надо защищать свою шкуру. Только не могу понять, пусть хоть возьмут меня все проклятые таежные черти, кто мог напасть на нас здесь, где целыми годами никто не бывает.

— Как видно, вы заблуждаетесь, — заговорил Шульгин. — Тут ходят какие-то мерзавцы!

— Ходят, ходят, — повторил Еменка, — сидели и поджидали нас здесь. Они должны были знать, что мы сюда приедем, вот в чем все дело!

— Конечно, — подтвердил Старобор. — Едва ли это случайное нападение. Сейчас в тайге, и особенно в этих краях, бандитов уже нет.

— Вы заблуждаетесь, — твердил свое Шульгин. — На нас напали, и вы это не считаете бандитизмом? Что же, те негодяи в нас шишками бросались?

— Неужели не понимаешь, мудрый покровитель лесов, что тут вопрос не только в самом нападении, но и в том, что побудило к нему. Загадка в этом!

— И опять вы неправы, — продолжал доказывать Шульгин. — Именно только в таких глухих местах могут быть бандиты, которые черт знает откуда здесь взялись. Скорее всего, они следили за нами, и, наверное, у них разгорелся аппетит на нашу одежду, оружие и лошадей…

— Знаешь ли, Федор Лаврентьевич, может быть, ты прав, — после некоторого раздумья согласился Чижов, но мы их выведем на чистую воду. Что скажешь на это, Еменка?

Соколиные глаза охотника блестели.

— Правильно говоришь! Только почему не хочешь сразу пуститься за ними?

— А ты сам подумай, они выдали себя и постараются забраться в такие дремучие леса, где и черт бы поломал ноги. Не пропадут, куда им деться? Едва ли у них есть лошади, а пешком в тайге далеко не уйдешь. Нет, на этих субъектов мы организуем особую экспедицию…

С таким мнением все согласились, и, как только Олег несколько пришел в себя, мы продолжали путь. Однако на случай внезапного нападения приняли необходимые меры предосторожности. Впереди бежали собаки, хорошо понявшие свою задачу передового дозора. Затем ехал Еменка с ружьем наготове, и в 30–40 метрах от него следовали остальные, тоже готовые к немедленному применению оружия. Продвижение по ущелью было крайне трудным, лошади спотыкались, с трудом преодолевая каменные препятствия, которых было так много, что мы потеряли им счет. Местами нам приходилось сходить с лошадей и с огромными усилиями отодвигать каменные глыбы. В одном, пожалуй самом узком, месте дорогу перегородила огромная глыба, которую мы, несмотря на все усилия, не могли убрать.

— Что же теперь? — спрашивал лесничий.

— До конца ущелья остается всего две версты, добрых десять уже осталось за нами. Нужно во что бы то ни стало убрать с пути этот «обломочек». Эх, если бы иметь подрывной порох! — громко вздыхал Еменка.

— Подрывной порох? — небрежно переспросил Олег. — А аммонит бы не выручил?

— Аммонит? Он был бы в десять раз лучше. Но, однако, где его достать? — сокрушался охотник.

— Это уже совсем простое дело. В моем геологическом ящике. Там найдется все необходимое для геолога: горный компас, геологический молоток, «карманный» нивелир, другие приборы и аммонит. Его хватит на устранение целой дюжины таких «обломочков».

— Кто бы мог подумать, что вы настолько предусмотрительны, — с восхищением заметил Чижов.

— И эти опасные боеприпасы тоже предназначены для охоты на соболя? — с сомнением спросил лесничий Шульгин.

— Как изволите видеть, и в данном случае пришлись как нельзя более кстати, — невозмутимо отвечал Олег.

Тем временем принесли геологический ящик. Олег открыл его и передал Старобору молоток, специальное долото и указал, где следует выдалбливать отверстия, так как сам он еще не был в состоянии работать.

Отверстия были сделаны, Олег заложил заряд, и несколько взрывов потрясли долину. Эхо долго блуждало между скалами, пока не пропало в неведомых ущельях, расщелинах и бесконечных извилинах скал.

Огромная глыба развалилась на несколько кусков. Как только стих грохот и с крутых скалистых склонов перестали сыпаться камни, мы осмотрели результаты взрыва.

Дорога была открыта.

Спустя полчаса мы, наконец, выбрались из этого опасного ущелья.

Местность неожиданно изменилась. Перед нами раскинулась долина, и мягкая синева покрыла зеленое море тайги. Нагретый воздух колебался, придавая светло-зеленой тайге более темные оттенки, она волновалась и шумела, словно морской прибой. В такие моменты тайга как нельзя более напоминала море.

Олег жаловался на головную боль, поэтому мы решили закончить сегодняшний переход и начали подыскивать подходящее место для лагеря. Чтобы обеспечить свою безопасность, подбирали место, дающее возможность обзора.

Повсюду была густая тайга. Высокие кедры и ели образовали сплошные заросли, по краям которых высились березы и ольха. И только когда перед нами открылся широкий вид на несколько лужаек, мы нашли то, что искали: журчащую речку и защищенное от ветра место под небольшим бугром.

Тамара заботливо ухаживала за Олегом. Пока мы ставили палатки, она усадила его около костра, а после ужина сразу заставила лечь.

Беседа у костра не клеилась, и, наверное, уже третий раз мы перебирали сегодняшний случай нападения.

Я устал и ушел в палатку. На импровизированной скамеечке сидела Тамара, и мне показалось, что я пришел не вовремя. Хотел выйти, но Олег меня остановил.

— Тамара ждала только вас, чтобы я не оставался один, и хочет идти спать к себе в палатку.

Через минуту Тамара ушла. Я был утомлен и с наслаждением растянулся на своем ложе, но еще допивал взятую с собой кружку чаю.

Некоторое время Олег молча смотрел на меня, потом подпер голову рукой, и его лицо приняло сосредоточенное выражение. Окинув взглядом вокруг себя, он просящим голосом произнес:

— Рудольф Рудольфович, будьте добры, взгляните, нет ли кого-нибудь около нас?

Я принял эту просьбу за причуду больного, но все же пошел посмотреть. Костер медленно догорал, и все уже разошлись по своим палаткам.

Олега это успокоило, и, когда я опять улегся, он, немного подумав, заговорил полушепотом:

— Мне нужно кое в чем открыться перед вами, при иных обстоятельствах я бы, пожалуй, этого не сделал. Но сегодняшний случай наглядно показал, что дальше молчать нельзя. Прежде чем объясню в чем дело, я бы хотел знать, что вы думаете о сегодняшнем нападении.

— Что о нем думать? Я не совсем понимаю, что о нем следует думать. Тайги я не знаю и склоняюсь к мнению Шульгина. Видно, тут пошаливает какая-то банда.

— Так. А вас не удивляет, что эти бандиты стреляли именно в меня?

— Ей-богу, об этом я не задумывался. По-видимому, это случайность. Какой интерес неизвестным злоумышленникам отправлять на тот свет именно вас?

Лицо Олега омрачилось, и он чуть ли не шепотом произнес:

— Целились в меня. И к тому есть веская причина…

Я с недоумением посмотрел на геолога, не бредит ли он в жару, но его лицо было ясно, хотя, быть может, несколько осунулось. Говорил он вполне серьезно.

— Не понимаю вас, — пробормотал я.

— Охотно вам верю. Но поймете, когда я открою вам свою тайну. Только прошу вас, то, о чем вы сейчас услышите, должно остаться между нами.

— Это я вам обещаю. Только скажите, пожалуйста, почему вы именно меня хотите посвятить в то, что нужно держать в тайне?

— Я долго раздумывал, кому мне следует довериться: Чижову, Тамаре или вам? Чижов, пожалуй, был бы наиболее надежным, но я передал ему письмо от дяди, и, чего доброго, он бы мне не поверил. Тамаре? Не хочу ее излишне волновать. Итак, я выбрал вас. Я убедился в вашем искреннем отношении ко мне и благодарен вам. Вы сблизили меня с Тамарой. Немаловажным поводом было также ваше подозрение… что я скрываю истинную причину трудной поездки к Сурунганским горам, или, вернее, к горам Ста голосов. Я увидел, что вы не очень-то легковерны, случайно услышав еще в Вертловке ваш разговор с Чижовым. Мне нравилось ваше убеждение, что мой дед, Иван Фомич Феклистов, был выдающимся человеком и не менее выдающимся геологом. Это и решило. А теперь слушайте.

— …Я еще был мальчиком, когда однажды дедушка посадил меня на колени и сказал:

— Ты должен стать геологом. Тебя ждет в тайге большая работа. И если ты будешь хорошим и трудолюбивым специалистом, сделаешься известным человеком…

Я запомнил его слова. Я стал геологом и посвятил себя науке, которая занимается землей, ее недрами, минеральным составом и строением земной коры от начала ее образования и до наших дней. Геология настолько меня заинтересовала, что ни для чего иного у меня не оставалось времени.

Шли годы. И вот однажды ко мне заглянул неожиданный посетитель. Старый, весьма солидно выглядевший мужчина, немного с жирком, сутулый. Он представился Николаем Никитичем Парфеновым, бывшим другом моего дедушки, Ивана Фомича Феклистова.

Он рассказал о дедушке так много подробностей, что у меня не возникало сомнений в правдивости его слов.

Он показывал мне даже письма дедушки. Я узнал его почерк, а обращение «дорогой мой спаситель Николай Никитич» являлось достаточным доказательством, что мой дед действительно когда-то ценил посетителя. Я попросил мать, которая, кстати сказать, в это время гостила у меня, устроить ужин получше, желая соответственным образом угостить столь редкого гостя.

Только после ужина выяснилось, зачем меня разыскал этот человек. Он приехал в Ленинград по семейным делам и, пользуясь случаем, осведомился о моем отце. Узнав, что его давно нет в живых, разыскал меня. Пришел, прежде всего чтобы познакомиться, а также чтобы одновременно попросить на память одну книжку. Я удивился, но он с улыбкой повторил:

— Да, только одну книгу. Запретный при царском режиме томик стихотворений Пушкина.

Эта книжка для него, объяснил Парфенов, имела большое значение, поскольку дед ее очень любил, часто декламировал по ней стихи великого поэта, делал в ней заметки, и она стала близка сердцу Николая Никитича. Поэтому он и просил эту книгу.

Я был несколько удивлен необычным и довольно скромным желанием и даже уже направился в библиотеку, намереваясь отыскать книжку. В это время мама подавала чай, и, услышав, что я ищу, задумалась, а затем вызвала меня в соседнюю комнату.

— Ты, мальчик, забыл, что я тебе говорила? Припомни дедушкино письмо о том, что в этой книге твой отец найдет ценные данные о тайге. Только из-за преждевременной папиной смерти она целые годы лежит незамеченной. Сколько раз я тебе говорила: просмотри ее внимательно. Ты же совсем погряз в научных книгах и не имеешь времени прочесть книжку, на которую так часто ссылался дедушка… Теперь за ней приезжает из Сибири человек и ты хочешь ее отдать. Плохо ты ценишь память о дедушке.

Мама была права. Я обнял ее и вышел к гостю. Объяснил ему, что этой книжки не могу отдать. Может быть, его удовлетворит какая-нибудь другая памятка? Николай Никитич очень расстроился и в конце концов предложил мне за нее удивительно высокую цену. Мол, не хотел меня обидеть, но книжка — это его мания, и потому он бы за нее заплатил.

Однако я остался при своем решении, и посетитель вскоре ушел. На прощание он подчеркнул, что понимает меня, но может быть, я еще раздумаю, и поэтому он позволит себе зайти перед отъездом.

Вполне понятно, неожиданный посетитель после длительного периода снова разбудил воспоминания о дедушке. Я разыскал старые бумаги отца и начал просматривать их. Здесь были письма, которые отец писал с фронта во время первой мировой войны. В последнем письме он мечтал о том, что приедет в отпуск, восторгался мамой, мной и только что родившейся сестренкой. Но не приехал! Накануне отъезда домой он погиб…

Среди всевозможных писем и докладов лежал большой конверт, на котором маминым почерком было написано: «Завещание дедушки». Я когда-то уже читал пожелтевшие странички писем, телеграмм… Признаюсь, что теперь я почти ничего не помнил и поэтому сейчас читал все это с большим интересом. Письмо было адресовано моему отцу. В нем говорилось:

«Дорогой сын!

Шлю горячий и, наверное, уже последний привет и поцелуй тебе и моему внучонку… Завещаю русскому народу большое сокровище, которое я нашел и о котором я тебе говорил… Однако сокровище не должно попасть в руки наших врагов, а поэтому не передавай этого завещания народу прежде, чем он не станет свободным и навсегда исчезнет соболья шапка[4], которая всех нас угнетает и связывает. Шапка, покрытая золотом, драгоценностями и кровью… Когда сбудутся пророческие слова моего любимого, величайшего поэта… тогда настанет время. Не забудь, что в нашей небольшой библиотечке хранится настоящее сокровище и что книга является ключом к богатству для грядущего свободного поколения.

Твой любящий отец».

Как видите, письмо было написано совсем необычным и чересчур высокопарным стилем и поэтому казалось загадочным и понятным только тем, кто знал слабости дедушки и все обстоятельства, связанные с ними.

Книга, о которой он упоминал, и была небольшим томиком стихотворений Пушкина. Все это мне смутно припоминалось, хотя отец мне однажды что-то рассказывал. Я долго вспоминал, пока меня не одолел сон. Дальнейшие розыски я отложил на следующий день.

Утром, как всегда, я проходил около памятника Пушкину, но на этот раз я остановился и задумался. На память мне пришли стихи:

Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!

Должен вам сказать, Рудольф Рудольфович, что неожиданно меня охватило волнение. Я решил поскорее вернуться домой и прочесть последние письма дедушки и записки отца. Мне захотелось как можно скорее просмотреть книгу и найти именно это стихотворение.

Сразу после возвращения из института я нашел ее. С волнением листал страницы, пока, наконец, не увидел нужных строк. Тут мне стало все ясно. Под стихотворением рукой дедушки было написано:

«57° 25′8″ с. ш.

128° 12′5″ в. д.

Сурунган. — Поющие г.

Наслоения и деформации.

Частое чередование слоев.

Молодая формация».

Дальше следовала небольшая карта, несколько непонятных чисел и линий. Я сообразил, что здесь указана географическая широта и долгота определенного места, его название и обращалось внимание на особенности осадочных пород. Поскольку дома у меня не было подробной карты, я переписал все данные и перерисовал карту в свой блокнот. На следующий день в научно-исследовательском институте, где я работаю, пробовал на подробной карте Сибири найти по своим записям указанное в них место. Однако мне не удалось найти ни названия «Сурунган», ни «Певучие г.» Я подумал, что речь идет о «Певучей долине», в которой дедушка много лет прожил. День спустя я навестил своего дядю, биолога Реткина.

Дядя придавал завещанию дедушки куда большее значение, чем я. Он советовал, чтобы я вполне официально добивался экспедиции в указанное место. Но я не решался. Кто его знает, что дедушка считал «сокровищем».

Позднее, уступая настояниям дяди, я пообещал, что весь двухмесячный отпуск пожертвую на поездку в сибирскую тайгу, именно в Сурунганские горы.

Домой возвращался далеко за полночь. Я живу в живописном пригороде Ленинграда, Лесном, которое вы, наверное, знаете. У нас там собственная дача. Входная дверь оказалась незапертой, и я встревожился. Мама уехала на противоположный конец города к сестре, а все двери настежь!

На пороге сидел кот Васька и приветствовал меня обычным мурлыканьем. Это меня несколько успокоило, но когда я прошел через переднюю, то услышал в комнатах торопливые шаги. Вслед за тем что-то упало и задребезжало окно. Я схватил первое, что попалось под руки, быстро распахнул дверь комнаты, но там никого не оказалось. В темную комнату проникал только свет уличного фонаря.

Я повернул выключатель, и комната залилась светом, было очевидно, что здесь хозяйничали воры. Шкаф открыт, а ящики секретера и буфета выдвинуты и все перерыто. В соседней комнате, в моем кабинете, еще больший беспорядок. Запертый письменный стол оказался взломанным.

Но наибольший хаос был в библиотеке. Часть книг валялась на полу, переписанные на машинке страницы моей научной работы были разбросаны, телефонный шнур оборван. Войдя, наконец, в спальню, я был удивлен царившим там порядком. Взломан был только шкаф, но, по-видимому, из него ничего не взяли. Я схватил свое охотничье ружье, зарядил его и выбежал во двор. Вполне понятно, преступников и след простыл.

— Куда это вы с ружьем в такую темень? — громко спросил меня кто-то.

Это был милиционер, которому я торопливо рассказал о случившемся. Он пошел со мной на дачу, сообщил о происшествии в угрозыск, вскоре прибыли сотрудники с овчаркой.

Спросили меня, что украдено. Мне не сразу удалось это установить. Несколько колец и фотоаппарат. Сотрудники угрозыска пожали плечами и заявили, что ни один вор не стал бы перерывать трех комнат, чтобы забрать только эти вещи, не трогая других, более ценных. Например, в комоде оставались золотые часы с цепочкой и еще два кольца моего отца, несколько других драгоценностей. Воры искали что-то другое.

Тем временем служебная собака дошла по следу преступников до главной улицы и там остановилась. Выяснилось, что вор уехал на мотоцикле, и это затрудняло его преследование. Составив протокол, сотрудники угрозыска пообещали, что займутся данным случаем, и ушли.

В ту ночь я не мог заснуть. Все задавал вопрос: что же искал «вор»? Лишь к утру я догадался еще раз осмотреть письменный стол и книжный шкаф. И, к своему величайшему изумлению, установил, что отсутствовали некоторые дедушкины письма и томик стихотворений Пушкина. Тут мне стало все понятно! Насколько же я был глуп, что не придавал соответствующего значения завещанию дедушки! К счастью, идя к дяде, я захватил с собой последнее дедушкино письмо с его завещанием, а также дневник моего отца об его поездках в Певучую долину. Мой блокнот тоже находился в кармане. Таким образом, в руки «воров» попали лишь несколько дедушкиных писем и книга с планом описания места.

Мне пришло в голову, не был ли визит старого сибиряка в какой-либо связи с вторжением воров? Однако казалось совершенно невероятным, чтобы Николай Никитич, которому, по моему мнению, было лет 70–75, мог пойти на столь рискованное дело. Со взломом связана смелость, ловкость и проворство, и, наконец, езда на мотоцикле для столь пожилого человека была совершенно недоступна. Позднее я сообразил, что старик, так настойчиво выпрашивавший книгу, мог иметь сообщников. И все же мне не удалось прийти ни к какому выводу.

Через несколько дней опять пришел сибиряк спросить, не передумал ли я и не уступлю ли ему книгу? Он говорил так трогательно и с таким почтением к моему дедушке, что я окончательно отказался от подозрений.

Тем не менее о пропаже книги я не упомянул и повторил лишь то, что говорил при его первом посещении. Вскоре Николай Никитич откланялся и напомнил, что двери его дома в Чите для меня всегда будут широко открыты. Он обиделся бы на меня, если я, будучи в Сибири, не загляну к нему.

Из ненужной вежливости я, по правде, ему сказал, что летом поеду в тайгу и, если представится возможность, остановлюсь у него.

Так закончилась, а вернее сказать началась, вся история с наследством моего дедушки.

Вскоре мой дядя Реткин уехал в командировку на Дальний Восток и в поезде познакомился с вами и с Петром Андреевичем Чижовым. Это знакомство имело для меня большое значение. Из разговоров с Чижовым дядя узнал о Вертловке, о Певучей долине и даже о том, что еще жив близкий друг моего дедушки Родион Родионович Орлов. Тем самым моя поездка в неизвестные края значительно облегчалась. Все же из осторожности настоящей причины моего предстоящего приезда дядя Чижову не сообщил, а лишь упомянул, что я приеду вместе с ним. Остается добавить, что я посвятил в тайну истинной причины своей поездки в тайгу только директора нашего научно-исследовательского института. Я уважаю его за отеческое отношение ко мне и к другим научным работникам.

Он решил, что моя поездка будет считаться служебной командировкой. То есть она явится рекогносцировкой неизвестных таежных уголков для будущей научной экспедиции с большим числом участников. Договариваясь со мной, он подчеркнул, что действительная цель моего путешествия будет скрыта. Относительно забравшихся воров и похищения книги он придерживался своего собственного мнения и не разделял моих взглядов, что визит сибиряка и вторжение воров были случайным стечением обстоятельств. Призывал к осторожности и советовал обязательно рассказать обо всем кому следует.

Тогда я считал это излишним, однако теперь вижу, что сделал крупную ошибку. Первая неожиданность меня встретила в Чите, когда, как вам известно, я задержался в пути. Дело в том, что туда еще раньше выехала наша изыскательская экспедиция для исследования Яблонового хребта. Мне было поручено обсудить с начальником экспедиции некоторые дополнительные задачи. Пользуясь случаем, я хотел проведать Николая Никитича Парфенова, выдававшего себя за друга моего дедушки. Но по указанному адресу я его не нашел! Мало того. В соседних домах Парфенова никто не знал. Поэтому не удивляйтесь, что, приехав в Вертловку, я так упорно замалчивал настоящую цель путешествия. Однако я никак не мог предполагать, чтобы наглость неизвестных мерзавцев могла зайти так далеко, чтобы они покушались на меня. Но нападение показало истинный замысел злоумышленников, и, может быть, в нем принимал участие и старик Парфенов.

Одно остается загадкой: как они могли так быстро узнать о нашей поездке и даже опередить и устроить засаду. Что это за люди, так хорошо знающие неизведанные и труднодоступные места и глухую тайгу? Дорога к Сурунганским горам почти никому не известна. Поэтому я считаю нападение заранее подготовленным. По-видимому, нас нарочно завели в узкое ущелье, а это значит, что Еменка нас предал. Считаете ли вы это возможным?

Меня чересчур поразило откровение Олега, и на его вопрос я не смог сразу ответить. Оправдалось мое подозрение, что Олег скрывал цель своего путешествия, но в то же время рассказанное им превзошло всякие ожидания.

Геолог нетерпеливо ждал ответа, но я колебался, и он недовольно сдвинул брови.

— Подождите, Олег Андреевич, — успокоил я его, — нельзя же на такой серьезный вопрос ответить сразу… Я думаю, что вы ошибаетесь.

— Допустим. Но тогда перед нами вовсе неразрешимая загадка.

— Я думаю, что в этом случае мы сейчас не разберемся, однако сомневаюсь, чтобы этого нам не удалось сделать позднее.

— Позднее это будет ни к чему. Представьте себе, эти негодяи доберутся до Сурунганских гор раньше нас.

— Вряд ли. После неудачного нападения они не посмеют обогнать нас или еще раз показаться. Знаете, что мне пришло в голову?.. Наверное, они все время шли за нами по пятам.

— Это невозможно, ведь они поджидали нас в каменном ущелье.

— Вы правы, — согласился я, — и поэтому думаю, что этот случай не так прост, чтобы нам удалось разрешить его вдвоем.

— Значит, исходя из принципа чем больше голов, тем больше ума, следует еще кого-нибудь посвятить в эту историю.

— Я думаю, наиболее разумным было бы посвятить Чижова и лучше всего еще сегодня.

Немного подумав, Олег согласился. Я зашел в соседнюю палатку и попросил Петра Андреевича заглянуть к нам. Предполагая, что Олегу стало хуже, он последовал за мной, а увидев его, осведомился о здоровье.

— Зависит от вас, сохраню ли я его, — серьезно ответил Олег.

Охотник удивился, — какое он мог иметь отношение к здоровью геолога. Рассказ Олега его прямо-таки ошеломил. Он долго молчал, затем, стараясь говорить по возможности спокойно, сказал:

— Тайгу-то я знаю. Но тут трудно разобраться, каким образом эти стервецы здесь так быстро появились и что они еще замышляют. Однако совершенно бессмысленно подозревать Еменку. За него я голову на отсечение даю. Тут замешан кто-то другой!..

— Значит, вы уже кого-нибудь подозреваете? — возбужденно допытывался Олег.

— Нет, и вообще ничего не понимаю. А вам я советую, чтобы вы не ломали над этим голову и спокойно спали. Ночью на нас никто не нападет. Наши собаки — надежные сторожа. Если кто к палаткам приблизится, они сразу поднимут тревогу…

— Этого мы не боимся! — перебил его геолог. — Только прошу вас еще об одном: остальным ни слова!

— Хорошо, хоть и неохотно, но сделаю по-вашему.

После ухода Чижова Олег задумался и, по-видимому, был недоволен его решением, так как нервно произнес:

— Мне кажется, на Петра Андреевича большее впечатление произвел рассказ о завещании дедушки. А то, что меня ожидает, его особенно не беспокоит.

— У меня не сложилось такого мнения. Ведь вы должны понимать, что он сибиряк, таежный охотник, наверное, пережил немало тяжелых минут и опасных происшествий. Наоборот, его спокойствие является доказательством хладнокровия. Будьте уверены, Чижов сделает все, чтобы обеспечить безопасность и самое быстрое продвижение к Сурунганским горам. Кстати, что означает написанное «Певучие г.»? Вероятно, Певучие горы?

— Да. Наверное, это название, которое присвоили горам эвенки, хотя слово «Сурунган» тоже эвенкийского происхождения. Что оно означает, я до сих пор не знаю.

— Еменку спрашивали?

— Нет. Я был доволен, что он и Чижов сразу догадались, о каких горах идет речь, хотя названия «Сурунган» нет ни на одной карте. Надо будет спросить.

— Я думаю давно пора. Может быть, название «Певучие» или «Сурунган» вам что-нибудь объяснит. А теперь советую вам: спите! Вам нужен покой и сон. Спокойной ночи!

Не знаю, когда заснул Олег, потому что, едва закрывшись как следует в своем спальном мешке, я уже спал и проснулся, лишь услышав звуки обычного будильника: кукареканье Чижова.

Петр Андреевич был весел и на вид совершенно беззаботен. Во время завтрака он встал, хлопнул в ладоши и объявил:

— Товарищи, прошу внимания. Негодяи, которые напали на нас, наверное, обосновались именно в этих, наиболее отдаленных местах. Никто не может ручаться, что они не повторят своей неудачной попытки. Замыслы бродяг неизвестны. Мы хорошо знаем, что это значит, скрываться в тайге и избегать человеческого жилья. Судя по всему, им не хватает самых жизненно необходимых предметов: им нужны патроны, да и соль тоже… Видно, они в таком состоянии, что готовы пойти на все. Иначе бы едва ли посмели напасть на нас, тем более что этим они открыли свое присутствие. Нам нужно остерегаться этих бродяг. Поэтому предлагаю соблюдать следующий порядок: иметь передовое и боковое охранение нашей кавалькады, выдерживать дистанцию между ездоками, вьючных лошадей, которые особенно привлекают бандитов, вести сразу же за первым ездоком. И главное, никто из нас не смеет отставать или удаляться от остальных. Первым поедет Еменка, замыкающим я. Все! Возражения есть?

Наступила тишина. Еменка, видно, из чувства приличия и уважения к Петру Андреевичу сразу же согласился, в то время как Старобор запустил руку в волосы и что-то проворчал. Тамара смотрела поочередно то на говорившего, то на Олега, который упорно молчал, а я был его достойным партнером. Отозвался только Шульгин, заявивший, что подобные предосторожности совершенно излишни. Банда, если вообще о таковой может быть разговор, едва ли посмеет повторить нападение, так как она уже выдала свое присутствие и, наверное, уже скрылась подальше, чтобы избежать дальнейших встреч.

Несмотря на вескость его доводов, Чижов упорно стоял на своем и по установившемуся обычаю поставил свое предложение на голосование. Шульгину, единственному голосовавшему против, пришлось согласиться с мнением остальных.

Олег чувствовал себя вполне сносно и только избегал встрясок и быстрых движений головой. Поэтому ехали мы медленно. Тамара непрерывно кричала Еменке, чтобы выбирал дорогу получше. Олег благодарно улыбался.

Было жарко и безветренно. Вдали над тайгой поднималась темная вершина безымянной горы, которая время от времени терялась за высокой стеной деревьев. Наконец узенькая тропинка вошла под сомкнутый свод деревьев, куда не проникал ни единый луч солнца. К полудню мы добрались до малой речушки и устроили небольшой привал. Пока Тамара со Старобором готовили обед, мы купались в холодной воде и вылезли из нее стуча зубами. Наши лошади тоже вошли в воду, нашли более глубокие места и с видимым удовольствием погрузились так, что торчали из воды только их головы.

Дальнейший путь прошел без каких-либо препятствий и неожиданностей. Даже на открытых местах мы соблюдали установленный порядок, а когда уже вечерело, Еменка и Чижов выбирали для лагеря такое место, где незаметное приближение кого бы то ни было почти исключалось. Мы остановились в узкой долине, по которой с одной стороны протекала довольно широкая река, а с другой — поднималась отвесная скала. При осмотре окрестностей выяснилось, что за рекой тянулись обширные болота. Значит, с той стороны опасаться было нечего. Крутая скала с южной стороны была совершенно недоступна, и, таким образом, оставался единственный подступ по долине, который стерегли собаки.

На небосклоне постепенно угасали красные отблески вечерней зари и алые облачка теряли свой блеск, пока не слились с наступающими сумерками. Последние лучи солнца ложились на скалу узкими полосами и окрашивали одиночные деревья и кусты во все цвета радуги.

Потянул ветерок, зашелестел в верхушках деревьев. Темнота опустила на землю свой занавес.

Где-то поблизости протяжно прокричала сова, потом все стихло. После ужина мы еще немного посидели у костра. Тишина в тайге казалась совершенно необычной. Нас угнетало чувство, будто все вокруг подстерегает и в следующее мгновение что-нибудь произойдет. Чижов сидел задумавшись и крутил в пальцах стебелек травы. Еменка тоже был погружен в мысли, а Шульгин ковырял палкой в огне костра. Олег с Тамарой сидели в стороне на медвежьей шкуре и тихо о чем-то разговаривали. Старобор улегся около огня, покуривал и мурлыкал мотив старой народной песни о Байкале.

Я встал и вышел из круга, освещаемого костром. Мне казалось, что меня никто не видит, в то время как я видел всех своих друзей, освещенных оранжевым пламенем огня.

О чем они думали?

Совсем незаметно ко мне подошел пес Верный и стал тереться головой о голенища сапог. В темноте его глаза блестели. Когда я нагнулся и приласкал его, он, прыгнув от радости, чуть не сбил меня с ног. Сурова жизнь охотничьей собаки в тайге, поэтому она благодарна за каждую ласку, полученную от человека. Верный был резвой, веселой и чрезвычайно смелой собакой. Сейчас он разнежился, и когда я перестал его гладить, он несколько раз провел своей лапой по руке, чтобы я продолжал. Но вдруг он поднял голову, насторожил уши и грозно заворчал. Одновременно отскочил от меня и прислушался. Я напряг слух, но ничего подозрительного не слышал. Пес некоторое время всматривался в темноту, затем успокоился и уселся рядом со мной. Мы улеглись в своих палатках спать, и только Старобор еще крутился около лошадей.

Для людей ночь в тайге — это тайна за семью замками. Мне казалось, что я уже совсем заснул, как вдруг раздались совершенно неописуемые шум, вопли и рев. Прежде чем я пришел в себя, в нашу палатку ударило что-то пыхтящее и сопящее, колья затрещали, затем последовало еще несколько ударов… и палатка свалилась нам на головы. Олег закричал, я тоже… Мы с трудом выбрались из спальных мешков и из-под полотнищ палатки и пытались нащупать свои ружья, в то время как вокруг продолжали раздаваться голоса наших товарищей, топот, крики, странное хрюканье и хриплый лай собак.

Что случилось?

Вот когда мы узнали, что значит оказаться вблизи свирепого хищника — амбы, то есть тигра. Не то чтобы этот грозный властелин непроходимых, дремучих лесов и чащ лично удостоил нас своим посещением. Нет! Но одной его близости было достаточно, чтобы вызвать панику в его «стаде».

Почему «стаде»? Дело в том, что сибирские охотники утверждают, будто тигр «пасет» стада диких кабанов. Вообще этот «страшный пастырь» держится около стада диких свиней лишь затем, чтобы постепенно их вылавливать и пожирать.

Стадо кабанов имеет своего вожака, который отличается большой осторожностью. Почуяв опасность, он быстро уводит своих подопечных в иное место. Тигр, конечно, следует за ними по пятам и в большинстве случаев не остается без добычи.

Дикие свиньи перешли через болото, переправились через реку и продолжали бегство по узкой долине. Здесь на их пути стали наши палатки, которые они разбросали, словно карточные домики.

О присутствии тигра мы даже не подозревали, но после серьезного замечания Еменки и Чижова, чтобы мы соблюдали полную тишину, держались настороженно.

Старобор и Чижов успокаивали перепуганных и сбившихся в кучу лошадей.

Вдруг в ночной тиши раздался такой рев, что у меня по телу пробежал мороз. Рев был протяжный, полный ярости и звучал словно грозные раскаты далекого грома.

Это был тигр.

Старобор замер, в то время как Чижов и Еменка приложили руки к ушам, чтобы в случае повторения рева точнее определить его направление. Шульгин хлестал прутиком по штанам и цедил сквозь зубы:

— Ах ты, дьявол полосатый! Откуда ты тут взялся?

Тигр оповещал тайгу, что он на охоте.

Еменка и Чижов присутствию тигра придавали очень большое значение, так как в этих краях он почти никогда не появлялся. По их мнению, это мог быть только «пришелец», который всегда более опасен и дерзок, чем «оседлый» амба.

В данном случае мы имели дело с тигром, который либо уже был «пастырем» диких свиней, либо только что их выследил, но потерпел неудачу.

Наши с тигром дороги пересеклись, и, по мнению Еменки, мы не имели права уклоняться от встречи. Хотя закон тайги ничего об этом не говорит, но честь охотника не позволяет оставить амбу без внимания. Однако для нас это означало задержку, так как преследование тигра — дело нелегкое, связано с большими трудностями и требует много времени, усилий и опыта. Этими качествами полностью обладали Еменка и Чижов.

Но в то же время неожиданно подвернувшийся случай такой охоты был настолько заманчив, что отказаться от него никто не мог.

Я уговаривал Олега, чтобы он не пропускал такой редкой возможности и согласился прийти к Сурунганским горам на два-три дня позже. Шульгин тоже убеждал и доказывал, что было бы прямо-таки грешно оставлять тигра безнаказанно злодействовать в тайге.

Конечно, Еменка и Чижов не скрывали всей опасности и трудности охоты на тигра. Для такой охоты нужно безотказное и хорошо пристрелянное оружие и совсем не годится гладкоствольное ружье.

У всех участников экспедиции были штуцера и дробовики, кроме Тамары и Олега: они имели только одни дробовики и могли принять участие в охоте только в качестве «резерва».

С самого утра Еменка и Чижов отправились разыскивать следы тигра. Мне не хотелось оставаться бездеятельным, и поэтому я спросил Шульгина, не пойдет ли он со мной по следам кабанов, и одновременно попросил у Старобора позволения взять с собой его пса Верного. Лесничий немного колебался, но все же согласился.

Сначала следы кабанов были почти незаметны. Тем не менее мы их нашли. Пес, поняв, что мы ищем, вскоре уверенно вел нас по следу, оставленному многочисленным стадом. Пока отпечатки копыт в мягкой почве были хорошо видны, выслеживание не представляло никакого труда. Но когда мы подошли к густому молодняку, наш пыл несколько остыл, так как нам совсем не хотелось ползать между колючими кустарниками и сплетением сухостоя и бурелома. Шульгин предложил обойти чащу и убедиться, не выбрались ли где-нибудь кабаны из нее. Однако чаща оказалась такой большой, что снова напасть на след нам удалось лишь после долгих поисков. Следы шли к широкой поляне и терялись на скалистом берегу неизвестной речки. Верный вошел в воду, принюхался, вернулся и повел нас вдоль берега, потом влез в речку и попытался переплыть на ту сторону. Не оставалось ничего другого, как поискать брод. Едва Верный отряхнулся от воды, как остановился словно вкопанный, оскалил зубы и злобно зарычал.

Я невольно сорвал ружье с плеча. Но на открытом месте не было видно ни одной живой души. Тем не менее пес не трогался с места.

— Какого черта пес дурит? — злился Шульгин, но потом нагнулся, внимательно осмотрел землю и звонко свистнул.

— Посмотрите, посмотрите! — говорил он взволнованно и тянул меня за рукав к земле.

Став на колени, я увидел на почве почти круглый отпечаток лапы и тонкие полоски когтей. Длина следа составляла немного более 16 сантиметров, а ширина чуть меньше. Это был след тигра. От одной мысли, что он может находиться вблизи, я почувствовал прилив крови к голове.

— Амба… видите? — сказал лесничий, понижая голос.

— Только отпечатки его лап, — не задумываясь отвечал я.

— Значит, он здесь и нам надо быть начеку. Тигр не всегда охотится ночью.

— Как бы он, чего доброго, не напал на нас.

— Вполне возможно. Я уже несколько раз слышал, как тигр, которого не преследовали и не ранили, прятался перед охотником, давал ему пройти, а затем набрасывался сзади. Меня не привлекает такое знакомство, а потому надо быть начеку. Хорошо хоть, что с нами есть собака.

И действительно, Верный оказал нам неоценимую службу, без него следы тигра мы наверняка бы просмотрели.

Вскоре нашлись и следы кабанов. Нам удалось установить интересное обстоятельство: кабаны продвигались по воде. Их, видимо, вел очень опытный вожак, старался затруднить тигру преследование. По всем признакам, амба не жалел усилий, выслеживая кабанов; продолжать изучение его следов не было смысла. Поэтому мы повернули к первому броду через речку и еще не дошли до него, как Верный начал лаять. Его лай не говорил об опасности, поскольку он радостно подпрыгивал и вертел хвостом. Он почуял собак нашей экспедиции, которые через минуту к нам прибежали.

Как оказалось позднее, дорога вдоль реки вела к Сурунганским горам, и, таким образом, преследуя тигра, мы практически не теряли времени.

Разбив лагерь около реки, Еменка с Чижовым пошли осматривать окрестности. Вернулись они уже вечером. Им удалось установить, что тигр несколько раз прошел по болоту. По-видимому, опять описывал свои большие круги.

Мы соблюдали полную тишину. Вполне понятно, говорилось только о тигре и на темы, связанные с ним.

Что будем делать завтра?

После длительного обсуждения, решили, что совсем ранним утром разделимся на две группы и осмотрим болота. Одну группу возглавит Чижов, а вторую Еменка. Поскольку все хотели участвовать в охоте, устроили жеребьевку, кто останется в лагере около лошадей. Вытянул жребий Шульгин и проклинал выпавшую на него задачу.

Разбивка на группы оказалась нелегкой. Тамара не хотела идти без Олега. Поскольку никто из них не имел штуцера, Олег одолжил его у Шульгина.

Наконец мы договорились, что Еменка пойдет только со мной, а к Чижову присоединится Старобор, и таким образом их группа состояла из четырех человек.

Утренняя заря застала нас уже в походе. Около болот мы разошлись. Еменка взял с собой собаку, Чижов вторую, а третья осталась в лагере.

Продвижение по болоту было чрезвычайно изнурительным. Нам приходилось продираться через колючие кустарники. Руки, голова и шея были искусаны мошками, исцарапаны сухими ветвями отмерших деревьев. Одежда кое-где была изорвана, и все тело ломило от усталости. К полудню мы установили, что кабаны опять заметили своего страшного врага и поспешно покинули опасные места, направляясь к реке.

Немного передохнув, мы снова возвратились к реке. Было жарко. Вдруг наша собака сердито заворчала и, ощетинив шерсть, прижалась к земле. Еменка бросился на землю и заставил меня сделать то же самое. Я лежал в высокой траве и былинки щекотали нос. Осторожно приподняв голову, я поднес к глазам бинокль. В солнечном освещении перед объективом промелькнуло что-то похожее более на огромное пресмыкающееся, чем на тигра.

Низкие заросли заставляли его ползти.

Он делал это так проворно, что казалось, скользил по земле, движимый невидимой силой. Честное слово, в этом движении было что-то страшное. Хотя хищник находился далеко от меня, я невольно схватился за штуцер. Но тигр, словно дух, исчез в густом кустарнике. От охотничьего азарта у меня дрожали руки. Я беззвучно подполз к Еменке, но тот призвал меня к спокойствию и рассудительности. Но чем могло помочь спокойствие и рассудительность, если тигра мы больше не видели. Над нами только гудели надоедливые мошки, а кедровки как бы посмеивались над тем, что мы напрасно здесь лежим.

Вернувшись в лагерь, мы застали Шульгина, сидевшего около палатки. Он что-то чертил и писал. Мы рассказали о всех наших похождениях, и он с улыбкой заметил, что следующий раз, когда пойдет он, результаты будут совсем другие.

Чижов со своей группой вернулся только под вечер. Им долго не удавалось обнаружить следов тигра и кабанов. Потом они установили, что кабаны, по-видимому спугнутые тигром, весьма поспешно покинули болота. Вслед за тем нашли отпечатки лап амбы, но не могли продолжать преследования, так как кабаны опять шли вдоль реки, а местами переходили с берега на берег, и это затрудняло продвижение.

Нам нужна была лодка, на которой мы бы могли плыть вниз по реке, но о лодке не могло быть и речи; поэтому решили соорудить два плота. Сухих деревьев было достаточно. Спустя несколько минут все занялись рубкой и пилкой деревьев. К вечеру оба плота были готовы, а их грузоподъемность испытана.

Решили отправиться на рассвете, ожидая от этого больших успехов, чем днем. Мы плыли по течению, и Еменка бесшумно управлял плотом. Вскоре мы попали в узкий проход в камышах. Внезапно на берегу раздался странный шорох. Казалось будто кто-то раздвигал кусты, но как только Еменка остановил плот, все снова стихло.

Но вдруг направо зашевелился камыш, указывая место, где двигался наш упрямый провожатый.

— Амба, — прошептал охотник.

В то же мгновение я прицелился. Эхо громового раската моего штуцера повисло в воздухе, и вслед за тем прогремели два выстрела Еменки.

Раздался такой рев, что у нас в жилах застыла кровь.

— Попали! — дрожащим голосом воскликнул Еменка.

Когда воцарилась тишина, причалили к берегу. Пес глухо скулил и медленно шел вперед. С ружьями наготове мы следовали за ним. И тут нашли первые следы — помятый камыш, местами окрашенный кровью.

Дальнейшее преследование было опасным, потому что раненый тигр часто залегает и подстерегает своих врагов, чтобы неожиданно на них наброситься.

Мы вернулись к плоту и стали дожидаться Чижова и его группы. Они должны были спешить к нам, так как слышали выстрелы.

Вскоре они появились, и первый их вопрос был — где тигр?

— На красной ниточке, — ответил Еменка и рассказал о случившемся. А когда полностью рассвело, мы тщательно осмотрели место, где подстрелили тигра. Начиналась самая тяжелая и опасная стадия нашей охоты: поиски раненого зверя.

Мы осторожно шли за Еменкой и Чижовым, которые вели своих собак на поводках.

По-видимому, тигр был тяжело ранен, потому что оставил после себя большую кровавую лужу.

Около малой речушки собаки потеряли след. Хитрый зверь последовал примеру обманувших его кабанов и двигался по руслу речки. Мы не знали, пошел ли амба по течению, или против него, и разделились на две группы. Со мной, против течения, отправились Еменка и Шульгин, а Чижов со Старобором и Олегом в обратном направлении. Продвигались мы очень медленно. Еменка передал мне собаку, а сам с Шульгиным старательно осматривал берег. Наконец почти после двух часов крайне утомительного продвижения собака нашла место, где тигр вышел из воды.

Шепотом Еменка предупредил нас соблюдать полнейшую тишину и осторожность, потому что коварный зверь мог свернуть со своего пути, вернуться обратно и залечь в засаде. Между тем мы тихо и осторожно шли вперед. Перед нами простиралась скалистая возвышенность, поросшая кустарником и редким лесом. В этом месте залег раненый тигр.

Что он здесь, нам подсказывало поведение собаки: дрожа и ощетинившись, она беспокойно оборачивалась во все стороны. Об этом говорила и еще одна примета: любопытные кедровки резко кричали и перелетали с места на место.

Несмотря на нашу предельную осторожность, все же тигр нас заметил первым и внезапно показался в таком месте, где мы совершенно не ожидали его увидеть. Он лежал правее нас, среди крупных камней, под упавшим деревом, цвет которого почти сливался с его шкурой.

С оглушительным ревом он пролетел огромным прыжком по воздуху. Прежде чем я успел согнуть палец, чтобы нажать на спуск ружья, воздух разрезали гулкие выстрелы моих друзей.

Тигр изогнулся, словно стальная пружина, и я не увидел, куда он упал.

Только ужасный крик человека говорил, что он все же нашел среди нас свою жертву. Я вскочил, чтобы броситься на помощь товарищу, и тут увидел страшную картину: на небольшом пространстве между деревьями метался тигр, тут же лежал лесничий Шульгин.

Тигр снова присел на лапах и приготовился к новому прыжку.

Я прицелился в голову хищника и нажал спуск раз… второй. Третий раз я выстрелить не успел, так как прогремели выстрелы и смертоносный прыжок тигра оборвался. Он перекувырнулся в воздухе и грузно грохнулся на землю.

Еменка очутился около лесничего раньше меня, и по его лицу я понял, что дело плохо. Раненый лежал лицом к земле, и, когда его перевернули на спину, открылась страшная рана на груди и в боку. Бедный Шульгин! Тигр запустил в него свои смертоносные когти. Ранение было слишком тяжелым, и едва ли он выживет. Мы быстро стянули истерзанный пиджак и рубашку и сделали перевязку бинтами, которые всегда носили в охотничьих сумках. Затем Еменка поднес к его рту пузырек с живительной жидкостью из женьшеня, которую пострадавший длинными глотками выпил почти до дна.

Шульгин посмотрел на нас потускневшим взглядом и чуть слышно прошептал:

— Не оставляйте меня умирать здесь.

В следующую минуту он закрыл глаза и болезненно скривил лицо. Видно, страшные раны причиняли ему сильные мучения.

Что делать?

Решили соорудить простые носилки, отнести лесничего на плот и поскорее доставить в лагерь.

Я опасался, перенесет ли раненый трудную дорогу, но он оказался выносливее, чем я ожидал. Наконец мы добрались до лагеря и были радостно встречены Тамарой. Но, увидев, что случилось с лесничим, она бросила все и побежала в палатку, где находилась аптечка. Тамара старалась как только могла, не причиняя боли, перевязать раны пострадавшему. Во время перевязки Шульгин потерял сознание и очнулся только вечером. Мы дежурили около его постели. Когда около него находились я и Тамара, он пришел в себя и попросил позвать Олега и Чижова. Тамара вышла, и я спросил его, что он хочет. Больной хотел пить, и я подал ему холодный чай с примесью отвара женьшеня. Губы у Шульгина совсем пересохли, он глотал с трудом.

Пришли Олег с Чижовым, и лесничий попытался немного приподняться. Ему помогли.

Некоторое время он молчал, тяжело дыша. Затем взглянул на Олега и еле слышно сказал:

— Всех вас я обманывал… Я организовал нападение, слышите, я лично.

От изумления никто из нас не знал, что сказать.

— Все это пустая фантазия и выдумки раненого, у которого горячка ударила в голову, — возмущался Чижов.

— Эх, если бы это было так! Но я знаю, что говорю. Я действительно совершил тяжелое преступление, и вы вряд ли мне его простите.

— Федор Лаврентьевич, уверяю вас, мы все вас заранее прощаем, — подчеркнуто заявил Олег.

И Шульгин нам все рассказал. Он сын бывшего промышленника. Когда Красная Армия разгромила интервентов и белогвардейцев, хотел бежать за границу, но не удалось, и тогда он приехал в Москву. Здесь встретился со старым знакомым, бывшим крупным купцом Пуговкиным, тот проживал под чужим именем у своего родственника. Хитрый купец понял, что к прошлому возврата нет, быстро «перекрасился» и стал председателем крупного торгового кооператива, образовавшегося во время нэпа. Шульгин на некоторое время задержался в Москве, а потом вернулся в Сибирь и стал работать лесничим. Однажды он снова встретился с вернувшимся в Сибирь купцом Пуговкиным, который к этому времени устроился товароведом по скупке пушнины. Жил Пуговкин в Иркутске. Работал лишь чтобы дослужиться до пенсии и таким образом оправдать свое материальное благополучие. Его, любителя легких, нетрудовых доходов, ужасала перспектива того, что однажды ему придется начать скромную жизнь. Он строил всевозможные планы, пока, наконец, не вспомнил старого геолога Ивана Фомича Феклистова. Пуговкин разыскал в своих старых записях копию письма Феклистова к сыну и решил во что бы то ни стало воспользоваться сокровищами. Он был убежден, что исследователь тогда нашел в тайге богатые месторождения золота, которые завещал своему сыну.

Однако Пуговкин уже был стар и сам не мог осуществить свой план. Поэтому нашел себе подходящего помощника в лице Шульгина и вместе с ним выехал в Ленинград. Там он узнал, что внук Ивана Фомича, Олег, живет в доме своего отца. Пуговкин сразу сообразил, что это может только облегчить осуществление его намерений. Разыскал Олега, представился вымышленным именем и вдобавок использовал письмо, которое дед Олега когда-то написал фельдшеру Николаю Никитичу Боброву.

Когда же ему не удалось получить книгу с записанными данными о местонахождении сокровища, он подговорил Шульгина произвести налет на квартиру.

Шульгин не дерзнул сам произвести взлом. Для этого ему не хватало необходимого опыта. Но Пуговкин знал, что делает. Разыскал в Ленинграде бывшего трактирщика, которого знал еще до революции, и тот ему нашел «подходящего» человека. Потом совместно с ним Шульгин совершил налет на дачу Олега.

Чтобы не выдать истинной цели грабежа, Шульгин, кроме томика Пушкина, украл еще несколько драгоценностей, которые в виде вознаграждения оставил взломщику. Книгу он передал Пуговкину, и тот сразу же стал нетерпеливо ее листать, пока не нашел запись и план, но не смог разобрать зашифрованных цифр. Пуговкин со злостью бросил книгу.

Шульгин же успокаивал его, что еще не все потеряно. Это только затруднит поиски сокровища, и они займут больше времени. Главное — они имеют основную ориентировку.

Однако после второго визита Пуговкина к Олегу положение изменилось. Олег сообщил бывшему купцу о своем намерении поехать в Вертловку. Пуговкин сообразил, что внук хочет отправиться за сокровищами своего деда, и у него родилась мысль убрать нежелательного наследника. Шульгина якобы ужасала мысль о чем-либо подобном, но Пуговкин его уговаривал, а когда уговоры не помогли, пригрозил ему.

Угроза подействовала. С тех пор Шульгин стал послушным инструментом в руках Пуговкина.

Он втянул в дело еще двух человек, подобных им. Пуговкин знал также старого охотника Орлова и предвидел, что Олег, наверное, явится именно к нему. Тогда он выслал Шульгина на разведку. Тому удалось узнать от ничего не подозревающего Родиона Родионовича, что Олег приехал к Чижову.

Пуговкин хорошо знал, что Олег один не сможет совершить поездку в отдаленные места тайги и, наверное, потребует проводника или сопровождающих. Поэтому поручил Шульгину добиться участия в экспедиции и завоевать доверие Олега.

Остальные заговорщики должны были тайно следовать за нами.

По всему было видно, что Пуговкин все хорошо учел и продумал.

После приезда Олега экспедиция стала действительностью, и Шульгин достиг задуманного. Под предлогом составления описаний до сих пор неизвестных участков тайги ему удалось стать членом экспедиции. Чижов и Старобор видели в нем знатока тайги, а следовательно, подходящего и ценного участника.

Уже будучи среди нас, Шульгин сразу же понял, что Олег скрыл ото всех действительную цель экспедиции. А это в значительной степени облегчало ему осуществление преступного плана.

В данных обстоятельствах действительная причина убийства Олега, единственного человека, знавшего о сокровище, оставалась бы полной тайной и могла быть объяснена, как дело рук случайной банды таежных грабителей.

Пуговкин был убежден, что у Олега будут с собой точные данные о местонахождении сокровища, и поручил Шульгину обязательно раздобыть его записи. Они не должны были попасть в чужие руки.

Теперь лесничий понимал, что его первоочередная задача — выкрасть записи. Если устранить Олега, их дело будет выиграно, так как без Олега никто из экспедиции к Сурунганским горам не поедет, и поиски сокровищ целиком перейдут к заговорщикам.

Порученное лесничему обозначение дороги весьма облегчало задуманное злодеяние. Шульгин отставал, чтобы поддерживать связь с участниками и сообщать им о ходе событий. Но его сообщники оказались настолько неосторожны, что с самого начала ночью разожгли большой костер, замеченный, к их счастью, только одной Тамарой. Поэтому на следующий день Шульгин разыскал своих сообщников и как следует отчитал за халатность, которая вызвала нежелательные подозрения и могла выдать их с головой. Свое опоздание он объяснил нам тем, что заблудился среди сухостоя, где у вьючной лошади перетерлась подпруга.

Когда же на следующем переходе мы застряли в болоте, он разыскал своих сообщников, чтобы облегчить им дорогу. Следующая и наиболее важная встреча заговорщиков произошла в то время, когда мы искали осколки болида. На случай, если бы мы потеряли друг с другом связь, Еменка объяснил нам дальнейшее направление нашего следования и назначил сбор около каменного ущелья, которое подробно нам описал. Тогда Шульгин сообразил, что узкое ущелье словно создано для нападения. Едва мы разъехались, он поспешил к своим сообщникам. Обсудил с ними до мельчайших подробностей весь ход подлой операции. Поскольку Олег был им известен только по описанию, он решил ехать впереди него, чтобы они точно знали, в кого следует стрелять. Они не сомневались, что заговор удастся. Но тем не менее договорились на случай неудачи: заговорщики должны будут выжидать следующий удобный момент, вести себя еще осторожнее и без ведома Шульгина ничего не предпринимать.

Шульгин рассказывал с длительными передышками. Видно было, что говорить ему трудно.

— Олег Андреевич, прежде чем я начал свою исповедь, вы сказали, что заранее мне все прощаете… Теперь, когда вы все знаете, я понимаю, что это немыслимо и… совершенно невозможно.

Шульгин закрыл глаза. Олег сел рядом с ним и сказал дрожащим от волнения голосом:

— Вы сделали много плохого, но своих слов я обратно не беру… я вам прощаю!

Шульгин два дня бредил в жару, на третий день ему стало легче. Ночью состояние больного снова ухудшилось, нам пришлось дежурить у его постели.

В последние минуты жизни он попросил Чижова написать за него короткое завещание. Признавался в нем во всем и указывал своих сообщников. Затем погрузился в сон и больше не проснулся. Смерть лесничего поставила нас в затруднительное положение. Продолжать путь или вернуться в Вертловку и сообщить обо всем случившемся властям?

После длительного обсуждения мы пришли к выводу, что прекращать экспедицию к Сурунганским горам, от которых нас отделял всего двух- или трехдневный переход, было нецелесообразно.

Нас беспокоили сообщники Шульгина, которые не знали о его смерти и, наверное, ожидали дальнейших указаний. Следовательно, смерть лесничего нужно было скрыть даже в случае, если бы они следили за лагерем.

Поэтому мы выкопали могилу в палатке и покойника временно похоронили в ней. Землю тщательно выровняли и нанесли могилу на небольшом плане. Кроме того, на всякий случай описали все происшедшее в протоколе, составленном в трех экземплярах, который подписали все участники экспедиции. Один экземпляр взял Чижов, второй Олег, а третий был вручен мне.

Забегая вперед, скажу, что два сообщника Шульгина в дальнейшем были пойманы и наказаны по закону.

В довольно подавленном состоянии мы, наконец, свернули свои палатки и покинули лагерь.

Чижов и Еменка были расстроены тем, что Олег скрыл от них действительную цель экспедиции. Они считали это проявлением недоверия, и Олегу пришлось использовать все свое красноречие, чтобы убедить их, что к этому его вынуждала лишь осторожность.

Приехав в Вертловку, он рассказал о своем намерении только старому охотнику Родиону Родионовичу Орлову, который тоже придерживался мнения, что лучше всего настоящую цель экспедиции не оглашать, а сообщить ее только после прибытия на место.

Олег руководствовался этим советом, и Чижов в конце концов признал, что выдуманная экспедиция на соболей была продиктована осторожностью.

— Только Рудольф Рудольфович кое-что подозревал, — вспоминал Чижов, — а я был настолько простодушен, что еще разубеждал его.

— Вы правы, — подтвердил Олег, — он делал различные намеки, по которым и я понял, что он о чем-то догадывается.

— Конечно, — согласился я, — нельзя сказать, чтобы я был недоверчив к людям, но заметил еще в Вертловке, что Родион Родионович что-то скрывает. А потом около Медвежьего озера вы сами проговорились…

— Стойте, друзья, давайте договоримся о дальнейшей дороге.

Мы собрались вокруг Петра Андреевича выслушать, на чем они с Еменкой порешили.

— По словам Шульгина, его два сообщника будут по-прежнему следовать за нами по пятам. Они идут по хорошо обозначенной дороге, которая облегчит нам обратный путь, но одновременно и им помогает преследовать нас. Мы с Еменкой решили обмануть их. Как только доберемся до каменистых мест, где следы наших лошадей не будут так заметны, Еменка свернет в тайгу и начнет обозначать дорогу совсем в ином направлении, пока не найдет какого-нибудь крупного болота. Там вытопчет хорошо видимые следы лагеря и прервет обозначения. Пускай себе ломают головы, куда мы пропали.

Идея была неплохая, и когда мы выбрались на скалистую возвышенность, охотник свернул на север, где простиралась необозримая черная тайга. Мы спешились, и Тамара повела лошадей. На нас была возложена задача «заметать» и без того малозаметные следы копыт.

У подножия возвышенности протекала речка. Ее русло мы использовали для дальнейшего продвижения, и вода окончательно смыла наши следы. Мы долго ехали вперед, а затем остановились, чтобы дождаться Еменку. Он догнал нас только после полудня и рассказал, что заехал в такое предательское болото, из которого едва выбрался сам.

К вечеру мы выехали на холмистый участок, постепенно перешедший в равнину. Здесь росли исключительно лиственные деревья. Мы доехали до небольшой речушки, где напоили лошадей и приготовили ужин.

Уже темнело, я устал, но тем не менее не мог позволить себе упустить случай испытать здесь рыбацкое счастье. Быстро наладил спиннинг, прицепил искусственную серую муху и сильным размахом забросил ее на середину воды. Едва муха коснулась поверхности, как раздался звучный плеск и из воды выскочила огромная рыба. Это был хариус, весивший килограмма два с половиной.

Я тихо шел вдоль берега, высматривая вторую заводь, и тут увидел на противоположном берегу медведя. Он заметил меня, замотал головой, что-то проворчал и медленно и степенно пошел дальше.

Особого желания продолжать рыбную ловлю на виду у такого соперника я не испытывал и вернулся в лагерь. Мой рассказ никого не взволновал, так как сибирские охотники привычны к подобного рода встречам.

Таким образом, весь мой вечерний улов ограничился одним хариусом, но и его хватило на закуску.

Вечером и ночью к реке пробирались звери на водопой, из-за чего наши собаки все время были настороже, скулили и ворчали. Чижов в конце концов успокоил их, загнав в палатку.

Ночь прошла спокойно.

После завтрака Еменка решил осмотреть долину. Он поднялся на холм и оттуда стал нам показывать на юго-восток, где полоса дымки еще застилала горизонт. Когда сквозь нее пробилось солнце и подняло с земли серый покров, мы увидели темные очертания гор.

— Олег Андреевич, смотрите! Там вдали высится Сурунган! — кричал ему Еменка. Геолог молча посмотрел на горизонт, потом подъехал к охотнику и пожал ему руку. На это немое выражение благодарности Еменка скромно ответил:

— Нечего благодарить, вы пока ничего не нашли и нам еще предстоит преодолеть трудный участок пути.

По дороге Олег допытывался, что означает название Сурунган. Охотник был смущен, так как не мог дать точного объяснения. Геолог посмотрел в свою записную книжку и добавил:

— Здесь вполне определенно сказано: Сурунган и Певучие г., а это могут быть только горы. Не являются ли они названиями разных гор?

— Певучие… певучие… — повторял Еменка. — Мне кажется дед рассказывал о какой-то скале, которая пела, но чтобы так назывался целый хребет, об этом я не знал.

Тут вступил в разговор Чижов и спросил, уверен ли Олег, что буква «г» обозначает сокращенное «горы». Может быть, она значит что-нибудь другое.

— Однако зачем дед обозначал одной буквой то, что трудно расшифровать? Ведь он писал это для моего отца!

— Наверное, это была только памятка того, что ваш отец знал, — предположил Чижов.

— Дюжина линий, полдюжины подчеркиваний и несколько заметок в книге Пушкина, честное слово, это чересчур скудные сведения для поисков сокровища, — заметила Тамара.

— Вы забываете о чертеже, о небольшом плане, по которому мы можем ориентироваться. Я нанес на самую подробную, какую только смог раздобыть, карту этой части Сибири точные координаты места. Кроме того, в записной книжке отца я нашел описание местности, это тоже может служить нам путеводителем.

— Я надеюсь еще на кое-что! — воскликнул Еменка.

— А именно? — подался вперед Олег.

— Сегодня еще рано говорить об этом, только на месте я смогу проверить свое предположение. Дело в том, что я надеюсь на старый обычай охотников обозначать дорогу. Мой дед обозначал на охоте даже соболиные следы. Я думаю, что такое важное место, где находится сокровище, будет тщательно обозначено.

— Ну нет, ошибаетесь, — возразил я. — Ведь не станут же золотоискатели сооружать указатели, как быстрее и легче всего прийти к месторождению?

— Не забывайте, Рудольфович, что у охотников бывают разные знаки. Есть переговорные, есть предназначенные для других охотников. Наконец, каждый охотник имел тайные знаки только для себя. Их в большинстве случаев знал, кроме охотника, лишь его старший сын. Так вот я имею в виду именно эти знаки. В наши дни их уже почти не применяют, и поэтому всех их в точности я не знаю. Однако прежде чем отправиться в путь, я их перерисовал. Правда, за все время встретилось всего семь знаков. Однако и этого достаточно. По крайней мере я знаю, что не все знаки смыты дождем и заросли мхом.

Еменка открыл сумку и показал нам в небольшой тетрадке примерно пятьдесят знаков таежного языка. Мы с интересом рассматривали знаменательную разговорную азбуку, используемую сибирскими охотниками. Некоторые знаки вырезали на деревьях, другие вытесывали на скалах, третьи — служили образцом для укладки определенных фигур из камня. Двадцать знаков было родовых, секретных. Из чувства взаимной помощи таежный охотник использовал их, чтобы обратить внимание на опасность.

— Как видите, секретные знаки моего деда составлены совсем иначе, чем, я бы сказал, всеобщие. Надеюсь, что в Сурунганских горах некоторые из них мы найдем.

— А теперь — вперед! — скомандовал Чижов и погнал своего вороного.

Однако вперед продвигались с большим трудом. Мы ехали по узкой звериной тропе, направо и налево к ней прилегали кустарниковые заросли. Хотя солнце сюда не проникало, от жары и духоты у нас по телу стекали ручейки пота. Пришлось остановиться на отдых.

Собаки разгребали землю, чтобы улечься на более холодной почве, лошади терлись о деревья и потом валялись по земле, а мы ветвями и дымом пытались отогнать набросившуюся на нас мошкару. Мучила жажда, потому что, предполагая добраться до реки, о которой Еменка утверждал, будто она должна быть близко, мы еще по дороге выпили из фляжек всю воду. Реки же мы не нашли.

Все молчали, каждый мечтал поскорее выбраться из этого зеленого ада. Чтобы облегчить лошадей, мы шли пешком и вели их за узду. После двух часов ходьбы Еменка вдруг остановился и расстроенный забегал от одного большого дерева к другому. Это были два могучих кедра. Затем он вытащил свою тетрадку, минуту смотрел в нее и разочарованно сказал:

— Мы едем не в ту сторону, надо возвращаться!

Его слова вызвали у всех вполне понятную реакцию. Чижов ругался, Старобор что-то ворчал себе под нос, а Тамара всплеснула руками и воскликнула:

— Где ты раньше был, милый человек?

Еменка вздыхал, сокрушался и доказывал, что не он дороги перепутал, а дорога запутала его.

— Это для нас совершенно безразлично, — констатировал Олег, — только скажите, по каким признакам вы судите, что заблудились?

— По этим стершимся и заросшим родовым знакам… на этих двух кедрах. Посмотрите сами…

Олег внимательно осмотрел деревья. Я тоже подошел и увидел на могучем стволе шесть еле заметных зарубок.

Между ними находился едва различимый волнистый эллипс.

— Что это означает? — спросил Олег.

Еменка подал нам тетрадку и показал на подобный рисунок, под которым было написано: «Стой, опасность, вернись!».

На втором дереве был другой знак. Он напоминал круг, а рядом с ним были две ломаные линии. Расшифровка в тетради гласила: «Болота, дорога обозначена умышленно для обмана».

Олег несколько задумался, затем его лицо прояснилось и он сказал:

— Но ведь это также означает, что мы едем по дороге, по которой шел мой дед с вашим, когда им удалось сделать в горах важное открытие. Наверное, они сами и проложили эту тропинку, чтобы запутать непрошеных людей. Вообще же это доказывает, что мы шли к намеченной цели правильным путем. Только просмотрели развилок, где наверняка был предупреждающий знак, и зашли в тупик. Вернемся! Мы ничего не потеряли.

Мы снова продирались сквозь окружавшую нас чащу. Несмотря на то что солнце зашло, жара не спадала.

Дорога казалась нам бесконечной. Еменка, Чижов и Олег заботливо посматривали на деревья — нет ли на них долгожданного знака.

Мы шли уже более трех часов, но ни на одном дереве не находили следов какого-либо знака. Лошади шли неохотно, понурив головы, а одна из них споткнулась так, что зазвенела подкова. Еменка оглянулся и остановился.

— Старобор, мне кажется, ты спишь в седле! — крикнул он укоризненно. — И твоя кобыла вместе с тобой! Спотыкается на ровной дороге.

— Не сплю я, только зажмурил глаза. А на мою лошадь тоже не наговаривай. Она споткнулась о какой-то камень.

— Откуда здесь на мягкой почве могут взяться камни? — заметил охотник.

— Не веришь — посмотри сам, — предложил ему Старобор.

Еменка не поленился, соскочил с лошади и увидел в траве кучку камней.

— Знак! — закричал он. — Смотрите, знак!

Мы соскочили с лошадей и пошли взглянуть на «указатель дороги», о который споткнулась уставшая лошадь. Еменка раздвинул траву, затем срезал ее охотничьим ножом, и перед нами открылась кучка камней. Они были уложены в виде круга неправильной формы, из которого некоторые из них выступали. Еменка громко их пересчитал и наконец произнес:

— Девятнадцать шагов на юг… — Еще не договорив, он сорвался с места и исчез за темно-зеленой стеной зарослей.

Через минуту вернулся оттуда и сообщил нам, что нашел правильную дорогу!

Она проходила примерно в пятидесяти метрах южнее тропинки, от которой ее отделяли густые заросли. Об этом говорил малозаметный знак из уложенных камней. Кроме того, он указывал, что много лет тому назад Иван Фомич Феклистов и Хатангин проделали здесь большую работу и привели случайную звериную тропу в такое состояние, что даже спустя двадцать лет она вводила в заблуждение непосвященного человека, заставляя его идти по ложному пути. Мы с трудом провели лошадей сквозь сплетение деревьев и кустов и выбрались на тропинку, шедшую в восточном направлении. Забыв про усталость, поехали быстрее и к вечеру, наконец, добрались до небольшого родника, почти целиком скрытого в зелени вьющихся растений. Воду черпали прямо ладонями, затем освежили лицо прохладной, прозрачной водой.

Потом в течение двух часов усердно искали место, откуда можно было бы осмотреться. Но такого не находилось. Попадались открытые площадки, но обзор с них всякий раз упирался в круто вздымающиеся стены противоположного склона долины. Лишь когда начало темнеть, добрались до гребня склона.

Перед нами были Сурунганские горы!

Горы четко выделялись над разделявшими их долинами. Главный хребет протянулся с востока на запад, его пересекало несколько перевалов. Местами склоны поросли лесом, а местами казались какой-то скалистой пустыней.

Ночь мы решили провести на поляне. Наскоро поставили палатки и после плотного ужина сразу же забрались в спальные мешки.

Вставал я неохотно, потягивался на своей постели, как вдруг рядом со мной послышалось шипение.

Моментально обернувшись, я увидел змею, ползавшую около моего спального мешка. Она была коричневого цвета, с черным узором на спине. Я еще не сообразил, что мне делать, как на полу палатки появилась вторая. Змея смотрела на меня, и я далеко не был уверен в своей безопасности. Мое оцепенение ее, наверное, успокоило, так как она опустила голову и быстро поползла к выходу из палатки.

— Олег, Олег! — звал я, — ради бога, проснись, здесь ползают змеи…

В подтверждение моих слов в углу что-то зашипело, и третья змея, значительно крупнее двух предыдущих, появилась рядом со спящим Олегом.

Однако геолог оказался более хладнокровным, чем я ожидал. Вместе со спальным мешком он поднял ноги и так быстро ударил ими змею, что она вылетела из палатки.

Лайки быстро расправились со змеями. Я окинул взглядом палатку, не скрывается ли тут еще змея. Убедившись, что нет, я вышел наружу. В это время Старобор уже топтал ту часть змеиного тела, где находилась голова. Собака перегрызла ее пополам.

— Ничего себе общество имели вы в палатке. Ведь это каменная гадюка, ядовитая змея.

— Уж этого бы ты лучше не говорил. В нашей палатке их было сразу три!

Прибежал Еменка и сообщил, что на южных склонах этих гор множество змей. Мы с Чижовым осмотрели собаку и, не обнаружив на ней никаких признаков укуса, которые можно также определить по поведению собаки, лижущей и грызущей укушенное место, погладили ее.

Хитрая лайка сразу же этим воспользовалась и засунула свой нос в котелок, где у Старобора лежало приготовленное к завтраку мясо. При иных обстоятельствах подобное нахальство вызвало бы всеобщее негодование, но в данном случае его снисходительно не заметили. Вкусный кусок мяса достался собакам. Старобор оставшееся мясо поставил на огонь поджарить.

Сразу так и не удалось выяснить, почему змеи выбрали именно нашу палатку и, по-видимому, находились там в течение всей ночи. Только когда складывали палатку, мы увидели, что она была поставлена как раз над их норой. Между плоскими камнями зияло несколько отверстий, которые вели к их норам. Это был для нас урок на будущее: тщательнее осматривать места, прежде чем устанавливать свои передвижные жилища.

Наша экспедиция уже продолжалась четырнадцать дней. Теперь начиналась самая интересная часть путешествия — розыски места, которое дед Олега на плане в книге обозначил кружком… Геолог разложил перед собой карту, на которой были нанесены горы, и пытался определить наше местоположение. Но на карте была какая-то неточность, и определить точно, где мы находились, геологу не удавалось. Не оставалось ничего иного, как положиться на Еменку, который ручался, что приведет нас к подножию гор, где уже легче будет ориентироваться по карте. Значительную помощь могли нам также оказать записки отца Олега о дороге, проделанной им в молодости вместе с Иваном Фомичем, в которых он упоминал о конфигурации гор, об их геологическом строении, а также об удивительном виде некоторых скал. В записях говорилось и о трех озерах, расположенных на различных уровнях, из которых наиболее интересным было самое высокое озеро — Чертов глаз.

Наконец мы тронулись в путь, пересекли поляну и поехали вдоль ручья, пока не добрались до крутого склона. Здесь перед нами открылась живописная картина горного хребта, через который нам следовало перевалить, чтобы выйти к подножию Сурунгана. Однако прекрасный вид далеко не соответствовал усилиям, связанным с нашим восхождением. Лошади тяжело дышали, мы шли пешком, ведя их на поводу, часто останавливаясь для отдыха.

Наконец перевал остался позади. Перед нами были Сурунганские горы… Характер местности совершенно изменился. Тайга, простирающаяся почти до подножия гор, выше переходила в альпийские луга.

— Скорее ставьте палатки, сейчас будет дождь, — кричал Еменка, указывая на тучи, неожиданно затянувшие вершины гор сплошной пеленой.

Прежде чем мы поставили палатки, большая часть неба покрылась серой ватой, и лишь на востоке еще оставалось голубое окошко. Где-то далеко светило солнце, а у нас стало темно. Вслед за этим разразился сильнейший ливень, и полотнища наших палаток провисли под тяжестью воды.

Через час ливень прекратился. По небу все еще быстро мчались тучи, но они были уже значительно светлее. Основная часть туч ушла на восток и закрыла его тяжелой пеленой.

Наскоро поставленные палатки мы перенесли ближе к отвесной каменной стене, где широкий карниз защищал нас от ливня и от падающих камней.

Тем временем вид гор сильно изменился. Серые скалы потемнели и там, где на них падали солнечные лучи, «дымились». Тысячи капель дождя искрились на траве и листьях всеми цветами радуги. Мох напитался водой, словно губка, и каждый шаг сопровождался громким хлюпаньем. Мгновенно образовавшиеся бесчисленные ручьи мчались к речке. Она вздулась, вышла из берегов, несла камни к водопаду, где их гулкое падение смешивалось с грохотом воды.

Из тайги на луга вышли северные олени, пробежало стадо кабарги. Животные не обращали на нас никакого внимания, в то время как собаки, сидя на привязи у палаток, при виде такого множества животных приходили в неистовство.

У нас не было свежего мяса, и Старобор предложил пополнить запасы. Еменка не возражал, только просил стрелять кабаргу, не трогая оленей. Чижов, Старобор и Олег отправились на охоту. Пока Старобор обходил со стороны и отвлекал их внимание на себя, остальные два охотника осторожно подползли на расстояние выстрела и залпом своих ружей убили двух животных. Третья кабарга, раненая, пыталась добраться до отдаленной опушки, но Старобор свалил ее метким выстрелом.

Остаток дня мы посвятили изучению записок отца Олега и расшифровке схемы из книги Пушкина. Еменка с Чижовым отправились на розыски «родовых» знаков старого охотника, деда Еменки, много лет тому назад помогавшего неутомимому геологу в поисках сокровища.

По мнению Олега, прежде всего следовало найти Певучую гору, это место было обозначено на чертеже кружком и подчеркнуто. От него шло несколько прямых линий на север, северо-запад и на запад. Фактически горный массив простирался с востока на запад на десятки километров, и его ширина не была известна. Указанную на чертеже географическую широту и долготу из-за отсутствия соответствующих инструментов мы точно определить не могли. Некоторым указателем служили упоминания об озере Чертов глаз, одно название которого доказывало, что оно представляет собой какую-то «достопримечательность».

Старобор, снимая шкуру с кабарги и слушая наши рассуждения, заговорил своим басом, доносившимся словно откуда-то из глубины:

— Вы напрасно ломаете головы, ищете широту и долготу. Завтра поедем по горам и будем глядеть в оба, чтобы найти знаки Ивана Фомича.

Сегодня же вечером перерисуем себе двадцать Еменкиных секретиков, до утра вызубрим их, как школьники, и отправимся в путь-дорогу. Один на восток, второй на запад, третий на север, четвертый на юг. Для пятого уже ни одной стороны света не останется, так пусть он взбирается на вершины. Шестой — я думаю, это могла бы быть наша Тамара — останется здесь около нашего хозяйства…

— Нет, нет, я ни за что не соглашусь, посадить меня, как наседку, именно теперь, когда мы находимся у цели, — запротестовала девушка. — Если уж кому-нибудь нужно остаться, то пусть решает жеребьевка.

— Не обижайся, красавица, — успокаивал ее Старобор. — Я только хотел избавить тебя от трудностей, а себе и остальным обеспечить хороший обед…

— Вот хитрец, он заботится только о желудке!

— И о твоем благе, хорошем настроении и спокойствии, девочка. Ведь известно, что женщин мы обязаны беречь как зеницу ока, как цветок. Правда, Олег Андреевич?..

Вечером Еменка и Чижов вернулись ни с чем. Они проехали на запад почти пятнадцать километров, но ни одного знака не нашли.

— Трудновато будет разыскать в горном массиве малозаметные знаки. Это не дачная местность для загородных прогулок, а суровая тайга, где почти не ступала нога человека, — доказывал Чижов.

— Именно поэтому более разумным будет положиться в основном на записи и на план, а не на поиски знаков, — добавил Олег.

— Мой дед особенно об этих горах не распространялся, — рассуждал Еменка. — Однако мне помнится, он упоминал об озере, в котором купался и чуть не утонул. Его спас, Олег Андреевич, ваш дедушка Иван Фомич. Поэтому я думаю, что самым правильным будет отправиться в горы к озеру. Там наверняка мы обнаружим какие-нибудь знаки!

Олег согласился и прибавил:

— Главное для нас — найти озеро Чертов глаз.

— Я предлагаю не искать знаков, а идти в горы вдоль речки, которая, наверное, приведет нас к озеру.

Мое предложение приняли и обсудили план следующего дня. Прежде всего кому-то предстояло остаться в лагере для присмотра за лошадьми и приготовления обеда. Поскольку желающих не было, решили бросить жребий. На этот раз счастье мне изменило: я должен был остаться в лагере и посвятить себя прозаическому ремеслу повара и конюха. Эту горькую пилюлю я проглотил с такой миной, что все рассмеялись, а потом успокоили меня, обещая следующий раз исключить из жеребьевки.

Утром мои товарищи отправились в горы, захватив с собой двух собак, а третью, бойкого Полкана, оставили в лагере. Конечно, мне пришлось его привязать, иначе бы он увязался за своими четвероногими друзьями.

Поскольку все должны были вернуться только вечером, у меня в течение дня было уйма свободного времени, и я не знал, что с ним делать. Стреножил лошадей и пустил их пастись, некоторое время посидел перед палаткой, а затем решил сходить к ближайшему водопаду поудить рыбу. Собрал спиннинг, блесны и искусственных мух, перебросил ружье через плечо и с собакой на поводке пошел к горной речке.

Наш лагерь оттуда был хорошо виден, и я не опасался, что он останется без присмотра. К тому же, кто мог здесь, в далекой глуши, подойти к нашим палаткам?

Река была довольно широкой, и не исключено, что здесь могут водиться таймени. Я нацепил подходящую блесну, украшенную заманчивым пучком цветных перышек, и в продолговатой заводи стал испытывать счастье.

Мне не везло. Я забрасывал удочку, менял блесны, но результатов никаких. В траве скакали многочисленные кузнечики, и я подумал, что, пожалуй, это может прийтись рыбе более по вкусу, чем мои сверкающие приманки. Сменил поводок, подошел поближе к водопаду и закинул удочку на середину заводи. Легкая леска, пропитанная специальным жиром, плавала на поверхности воды, а вместе с ней и кузнечик. Я нацепил его на крючок так, что он оставался живым и в воде перебирал лапками. И тут произошло то, чего я напрасно ожидал при ловле на блесну.

Из воды вынырнула большая рыба и быстро схватила кузнечика. Я едва успел подсечь, как удилище выгнулось дугой, и сильные рывки вынуждали меня спускать леску с катушки. Это был таймень. Как только таймень перестал тянуть, я попробовал наматывать, но рыбина, по-видимому, не проявляла желания подниматься. С минуту я подождал, все время держа леску натянутой, потом потерял терпение и стал сматывать леску, не глядя на то, что удилище угрожающе изгибалось. Я сматывал и сматывал, пока, наконец, рыба в глубине омута не поддалась. Она стрелой выскочила из воды, огромным прыжком пролетела по воздуху и снова погрузилась в родную стихию.

Таких прыжков таймень проделал шесть, а седьмой ему не удался, так как сильным рывком я подвел его к каменистому берегу и воткнул в свою добычу подготовленный багор. Это был редкий экземпляр тайменя весом около шести килограммов.

Я решил еще порыбачить. Огибая скалы, река образовала излучину, и я, чтобы добраться до следующей заводи, должен был это место обойти. Карабканье по скалам потребовало немалых усилий и времени.

С нового места лагерь оказался невидимым. Однако меня это мало интересовало, хуже было то, что не удавалось найти ни одного кузнечика. Тогда я оставил на скале свои рыболовные принадлежности, привязал собаку и отправился на ближайшую лужайку за приманкой для тайменей. Поймав несколько кузнечиков, я вернулся к реке.

Но таймени оказались более осторожными. Один из них вынырнул и уже собирался проглотить предлагаемую «закуску», как вдруг заметил что-то подозрительное и сильным ударом хвоста сбил кузнечика с крючка. Спустя несколько секунд он схватил кузнечика.

Из-за такого маневра тайменя я потерял трех кузнечиков, и только четвертый принес долгожданный успех.

…Вечером мои друзья вернулись все вместе, хотя утром каждый пошел в свою сторону. Оказывается, все было просто: чтобы знать, не заблудился ли кто, они предусмотрительно назначили место сбора.

Я с интересом выслушал их отчет, Из него было видно, что Сурунганские горы сильно изрезаны и весьма труднодоступны. Олег и Тамара нашли одно озеро, Чижов другое, а Еменка и Старобор разыскали два знака, которые указывали направление в более высокую часть гор.

Второй знак показывал, что дальше дорога идет через перевал на север, а затем сворачивает на восток. Уже близился вечер, и поэтому наши два товарища продолжать путь в указанном направлении не могли.

Мы решили на следующий день отправиться в горы вместе с лошадьми и багажом.

Утро нас застало в горах. Было прохладно. Местами на утесах висел туман. Лошадей приходилось вести на поводу. Шли осторожно.

С трудом пробирались по крутым тропам, отвесным склонам, по диким скалистым ущельям, преодолевая камни и промоины.

Около полудня мы добрались до первого озера. По мнению Олега, оно возникло, как и большинство горных озер, в результате ледниковой деятельности в четвертичном периоде. В этом месте ледник оставил морену из камня и песка. После отступления ледника здесь образовалось озеро.

Котловина, в которой мы устроили короткий привал, представляла собой величественный амфитеатр, где ареной служила лазурная гладь большого озера. Однако мы здесь не стали задерживаться, нам предстоял еще долгий и утомительный путь.

Обогнув второе озеро, от которого, словно широкие изумрудные ленты, разбегались горные луга, отороченные низким лесом, мы, наконец, дошли до того долгожданного места, где Феклистов оставил два знака. Они были вытесаны на большом камне, лежавшем около отвесного утеса. Этот знак вывел нас на дорогу.

Вечер застал нашу экспедицию на горной площадке. Из скалы выбивал родник, и по гладким камням вода стекала в естественный водоем, напоминающий своей формой большую ванну.

Мы быстро поставили палатки и пошли искать топлива для костра. Хотя утром предусмотрительный Еменка нагрузил на верховую лошадь большой запас дров, но мы не имели права сжечь их в первый же день, так как не знали, найдем ли какое-нибудь топливо около Чертова озера.

Вскоре костер был обеспечен дровами.

Солнце уже заходило, но вершины гор еще пылали в розовом освещении. Высоко над нами, в узком проходе между двумя скалами, неожиданно появились силуэты обитателей гор — горных баранов. Головы их украшали огромные рога, которые, изгибаясь дугой, доходили почти до половины спины. Животные застыли на месте, наблюдая за нами…

Розовое сияние горных вершин погасло, и горные бараны исчезли, словно растаяли в сумерках, спустившихся на Сурунганские горы.

…Над горами взошла луна, и скалы покрылись серебром.

Прежде чем лечь спать, я пошел к ручью. В нем блестело отражение луны. В местах с быстрым течением ее свет рассыпался, будто на мельчайшие осколочки разбилось огромное зеркало, и каждый осколок отражал лучи холодного ночного светила.

Вода струилась, журчала, кое-где бурно пенилась и терялась среди камней. Здесь, в горном потоке, тоже была жизнь. Из воды выскакивали небольшие серебристые рыбки, светившиеся розовыми точками. Было загадкой, каким образом форель могла попасть на такую высоту и уж не соединен ли ручей с озером? Может быть, его путь проходит по пещерам? Кто знает, какие тайны скрывали эти далекие горы, затерявшиеся в глухой тайге!

Со временем люди узнают все это. Я был лишь в числе тех первых, кто пришел сюда после двадцатилетнего перерыва, чтобы вырвать у гор сокровища, найденные Иваном Фомичем Феклистовым.

Утром, когда я встал, Еменка с Чижовым советовались, не лучше ли дальнейший путь проделать без лошадей. Конечно, это было связано с тем, что кого-то придется оставить в лагере и всякий раз вечером всем надо было возвращаться туда. Однако позднее мы пришли к выводу, что целесообразнее повести лошадей с грузом до тех пор, пока позволит дорога.

Сразу же после завтрака отправились в путь. Одолели скалистый подъем и вышли на широкий перевал. За ним высились гряды мрачных скал.

На дне долины шумела горная речка, вытекавшая из углубления в скале. Невольно мне вспомнился далекий родной Моравский край и подземная река Пунква; их разделяло огромное расстояние, и все-таки между этими двумя реками было очень много общего. Правда, здесь не проходило, как у истоков Пунквы, никакого асфальтированного шоссе.

— Посмотрите, Олег Андреевич, эта речка, наверное, вытекает из Чертова глаза! — воскликнул я.

Геолог кивнул, рассматривая что-то в записках отца. Тем временем Еменка опять разыскивал секретный знак и, найдя его, вернулся по только что пройденной нами дороге, крича, чтобы мы шли назад. Он действительно обладал хорошей наблюдательностью, и мимо его внимания не прошло, что долина вела на запад, в то время как наша дорога должна сворачивать на восток. Оказалось, мы просмотрели проход между двумя скалами, заросший карликовыми елями. Проход был настолько узок, что лошади с вьюками едва прошли через него. Теперь наш путь проходил по удобной тропинке, которая через несколько часов вывела нас к склону, где, казалось, отсутствовала всякая жизнь и простиралась каменная пустыня. Дорога круто спускалась вниз. Мы сошли на ровную площадку и очутились перед неприступной отвесной скальной стеной. Но Олег с Еменкой нашли выход и из этой каменной ловушки.

Незаметно мы опять миновали естественные ворота между двумя причудливо расколотыми скалами. Ворота как бы закрывали большое плато, переходившее в обширные луга.

Здесь мы устроили привал, но Олег и Еменка совсем не отдыхали. Пока кипятили чай и закусывали, они ушли разыскивать дальнейшую дорогу. Утомленный изнурительной ходьбой, я заснул, а проснувшись, увидел, что остался на лугу один, если не считать собаки и мирно пасущихся лошадей, составлявших мою компанию.

Около меня к седлу была прикреплена краткая записка: «Будили вас, но вы спали как убитый. Когда выспитесь, присмотрите за лошадьми и полюбуйтесь пейзажами. Не забудьте о том, что мы вернемся голодные. По полномочию группы «альпинистов» Чижов».

Вот тебе на! Мои друзья без всякой жеребьевки оставили меня со всем нашим хозяйством и снова возложили на меня малозавидные обязанности повара.

Поскольку я сам был виноват в своей судьбе, мне не оставалось ничего иного, как набрать дров, развести костер и приготовить ужин. На лугу я нашел щавель, из которого сварил такие острые щи, что при еде они стягивали уголки рта. Затем зажарил остатки тайменя. Исполняя поварские обязанности, я заметил, что на лугу появились крупные птицы. Это были горные куры невероятных размеров, величиной с тетерева, но своим видом они напоминали куропаток. Я стал перед выбором: то ли ждать, пока подойдут они ко мне, то ли незаметно подкрасться к ним.

Я подошел к курам на расстояние выстрела. Затем подождал, пока птицы соберутся кучками, и нажал спуск.

Мои выстрелы оборвали жизнь трех кур. Я быстро перезарядил ружье и выстрелил снова. Попал еще в двух птиц. Остальные улетели. Основной цвет этих пернатых серый с бурыми пятнами, крылья цвета охры с черной разрисовкой, зоб украшен парадной белой манишкой с коричневыми узорами.

В стае всего было 14 птиц, из них пять поплатились жизнью за излишнюю доверчивость. По-видимому, на земле у них мало врагов, и они больше наблюдали за воздушным пространством, где парили орлы и ястребы. Молодые куры весили по килограмму, а старые — почти по три. Их мясо очень вкусное, и оно явилось желанным дополнением к супу, в котором я сварил одну из птиц. Две пошли на вертел. К возвращению участников экспедиции обильный ужин был готов.

Вскоре возвратились мои товарищи. Старобор хромал и опирался на палку, у Олега на лбу красовалась шишка. На мой вопрос, не участвовали ли они в какой-нибудь драке, оба отмахнулись и молчали. Языки развязались только за ужином, и я наконец узнал, что произошло.

Все время они продвигались вдоль широкого карниза и по скалистому переходу спустились в ущелье, где после длительных поисков нашли два знака. Один из них наверняка был вытесан в скале дедом Еменки — Хатангином, а второй, совершенно отличный от первого, Иваном Фомичем Феклистовым — дедом Олега. Этот знак был очень интересен и состоял из нескольких чисел и букв. Олег подал мне блокнот, куда он все переписал, и я прочитал:

Эти числа означали определенное направление по компасу, а сокращение Пев.г., наверное, обозначало Певучую гору. Тут невольно мне припомнились заметки из книги Пушкина, и я спросил, не соответствуют ли эти данные записям.

— Угадали, — ответил Олег. — Первые цифры совпадают с первой строкой заметок. Остальные данные я расшифровал. Вверху 2 в означает две версты хода, треугольник — наверное, скалу, похожую на пирамиду. А третья строка — спуск на 120 сажен к Певучей горе. Значение стрелки наверху и латинской буквы S непонятно, скорее всего она означает юг.

— Правда, расшифровка заняла немало времени, а определение направления еще больше. Сначала я думал, что данные в книге относятся к географической широте, но по знаку установил, что подразумевается направление, или, иначе говоря, азимут.

Я сориентировал компас по указанным градусам и по азимуту определил направление. Со мной пошли Тамара и Старобор. Петр Андреевич и Еменка продолжали путь в сторону, указанную знаком Хатангина. Мы, конечно, не могли понять, почему эти знаки противоречат друг другу, и только позднее сообразили, что оба пути ведут к определенной точке и выбраны на случай, если один из них станет непроходимым.

Такая предосторожность была вполне обоснована, так как в течение двадцати лет в горах произошли столь разительные изменения, что нам едва удавалось сохранять указанное направление. Дорога была завалена крупными камнями. Перелезая через один из них, я поскользнулся и ударился головой о небольшой выступ скалы, который, к счастью, порос мхом, смягчившим удар.

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что группа выбралась на возвышенность, откуда увидела скалу, несколько напоминавшую пирамиду. Она стояла одиноко на ровном месте. Подступы к ней были трудны.

Вторая группа, где покалечился Старобор, спускалась по крутому склону, держась за небольшие деревца. Одно из них не выдержало человека, и в результате остальную часть склона медвежатник проехал на чем полагается ехать в таких случаях, порвал штаны и разбил колено.

Таковы были результаты этого дня, которыми все участники, пожалуй не исключая Старобора, были довольны.

В результате разведки была найдена тропа и для лошадей, так что мы решили на следующий день перенести лагерь к одинокой скале, похожей на пирамиду.

Ночь прошла без всяких происшествий, и едва солнце взошло над горами, мы отправились в поход. К полудню добрались до назначенного места, очень понравившегося всем своим положением.

Здесь бил родник, горная поляна обеспечивала лошадей прекрасным кормом, карликовые ели давали топливо, а место под большой нависающей козырьком скалой было прямо-таки создано для удобного размещения лагеря.

Мы решили, что это место будет нашим последним лагерем и «штаб-квартирой» при заключительных розысках таинственных сокровищ.

К поискам мы приступили на следующее утро. Запасшись веревками и альпинистскими скобами, отправились к тому месту, где накануне мои товарищи закончили свои искания. В лагере остался Старобор, у которого колено отекло и приобрело васильковый цвет.

После многих утомительных попыток мы наконец одолели отвесную каменную стену и очутились на ровной площадке, которая образовывала своего рода крышу над глубокой пропастью. На стену мы взобрались по скобам, затем, связавшись веревкой, один за другим перешли по карнизу и наконец оказались в ложбине. Здесь начались поиски знаков или каких-либо примет, которые помогли бы нам найти дальнейший путь. На самом деле это было излишне, так как основным ориентиром нам служила скала-пирамида.

Чижов осмотрелся и весело сказал:

— Судя по всему, мы сейчас находимся около Певучей горы. Я предлагаю хорошенько ее осмотреть и обстучать, и если ничего особенного не обнаружим, будем здесь сидеть и ждать, пока она не зазвучит или не начнет петь. Любопытно, какую песенку споет нам гора?

— Я лично никакой горы не вижу, ведь это скала, — утверждал Еменка.

Олег молчал, смотрел на чертеж и в записи. Затем взял компас, сориентировал его и заявил, что должен взобраться на скалу. Конечно, это было нелегко. Стены пирамидальной скалы почти не имели выступов, и было непонятно, к чему, вообще говоря, понадобилось Олегу добираться до вершины. На вопрос, зачем он хочет совершить такое рискованное восхождение, он показал на стрелку вверху знака.

— Неужели вы предполагаете, что ваш дед и его помощник Хатангин испытывали здесь свои альпинистские способности? — заинтересовался Чижов.

Олег лишь пожал плечами и, не слушая нас, начал взбираться на скалу. Поскольку никто не вызвался ему помочь, я снял сапоги, надел арчи[5], лежавшие у меня в рюкзаке, и, обвязавшись веревкой, стал помогать геологу при восхождении. За час мы добрались до вершины и с любопытством ожидали, какую она откроет нам неожиданность.

Вдали вокруг нас вздымались каменные пики и вершины, кое-где перерезанные ущельями. Альпийские луга дополняли обычный горный пейзаж. Разочарованный, я спросил Олега к чему, собственно говоря, мы совершили столь трудное восхождение. Но Олег не отвечал и смотрел на компас. Затем взглянул на южный склон и взволнованно воскликнул:

— Только теперь, на этом пятачке, мне стало все ясно! Наконец мы нашли то, что так долго ищем. Смотрите туда, на ту скалу…

Я тщательно всматривался в указанном направлении, но, кроме выветрившихся обрывов и горных складок, не заметил ничего достойного внимания. Видя мое разочарование, Олег рассмеялся и взволнованно объяснил:

— Среди всех инструментов, которые изыскатель должен иметь под рукой, самым чувствительным и важным является глаз. Это касается прежде всего геолога. Вот та беспорядочная гряда скал представляет уникальное явление. Она гранитная и имеет массу трещин, которые образовались, вероятно, миллионы лет тому назад в связи с остыванием изверженной породы. Но это всего лишь самый обычный геологический процесс. Рядом с длинной трещиной в скале видно отверстие, которое чаще всего бывает в известняках. И это как раз то редкое явление, на которое указывается в записках моего деда. От подножия пирамиды оно совсем не видно, так как его заслоняют более низкие скалы.

Перед нами находится пещера, понимаете, необычайная пещера! Этим самым, по моему мнению, завершены поиски мнимых «Певучих г.,» которые оказываются вовсе не горы, а гроты. Теперь мне уже почти все ясно из последнего знака деда на скале и из его чертежа в книге Пушкина.

За треугольником-пирамидой, на котором мы сидим, находится стрелка с указанием точного направления по компасу.

Далее следует латинская буква S, что конечно означает сокращенное латинское название пещеры, а не направление, как я думал раньше. Мой дорогой дед все остроумно указал, а я не мог сообразить! Но теперь все разрешилось, мы нашли пещеру, и сокровища, наверное, будут там… там в пещере. Ура-а!

От радости Олег кричал свое ура так громко, что наши товарищи у подножия пирамиды махали шапками и фуражками и тоже кричали:

— Что случилось?!..

Олег и я приложили руки ко рту и скандировали во весь голос:

— На-шл-и кл-а-д! На-шл-и кл-а-д!

Прежде чем спуститься со скалы, Олег зарисовал в абрисе точное очертание южной гряды скал, нанеся все подробности и подступы к обнаруженному входу в пещеру.

Вход в нее находился на высоте, указанной последним знаком, который Олег нашел на скале, то есть примерно на высоте двухсот семидесяти метров.

Утром, быстро позавтракав, мы отправились к скале.

Продвижение по узкому карнизу было нелегким. У нас были кирки, лопаты, короткие железные ломики и другие инструменты. Эти инструменты вызвали мое удивление еще при отъезде из Вертловки, и на мой вопрос, что они имеют общего с соболями, Олег лаконично ответил: авось понадобятся. Вход в пещеру находился на скальной стене и несколько нависал над карнизом. Нам оставалось всего 15–20 метров, ставших для нас труднопреодолимым препятствием. Еменке пришлось вернуться к подножию за альпинистскими скобами и остатком веревок, и только после этого метр за метром мы стали продвигаться к входу в пещеру.

Первым карабкался Олег и, достигнув выступа, не сдержал радостного возгласа. Тамара продвигалась вслед за ним, и когда он подал ей руку, чтобы помочь взобраться на край отверстия пещеры, скоба, на которой стояла девушка, неожиданно подалась, и она в ужасе вскрикнула. На мгновение она повисла в воздухе, но Олег тотчас же сильным рывком втянул ее в пещеру.

Мы отказались от дальнейших акробатических номеров между небом и землей и последние четыре скобы вбили так старательно, что эта работа заняла у нас почти полчаса. Тем временем Олег и Тамара исчезли в пещере. На наш зов у входа появился Олег, и Еменка очень ловко бросил ему веревку.

Геолог закрепил ее, мы осторожно один за другим преодолели последние метры, еще отделявшие нас от пещеры.

Дно пещеры покрывал крупнозернистый и мелкий речной песок — явное доказательство, что здесь много тысячелетий тому назад текла вода. Главный подземный ход, в котором мы стояли, с одной стороны имел низкую галерею, а с другой — зияла черная горловина узкого прохода. Здесь и дальше виднелись узкие промоины, кучи камней и песка.

Олег стоял, широко расставив ноги, опираясь о кирку, и его лицо сияло. Когда мы собрались все вместе, он принял необычайно важный вид и заговорил:

— Что ж, товарищи, вот мы достигли цели нашей экспедиции. У меня не хватает слов для выражения благодарности вам за все!.. Здесь много лет тому назад мой дед и дед Еменки нашли сокровища и завещали своим потомкам охранять их и передать народу. Эта почетная обязанность была возложена на меня и на вас. Для длинных речей нет времени. Возьмемся за работу!

Отбросив тонкий слой песка с примесью щебня, мы наткнулись на золотоносную жилу. Среди камней поблескивали зерна драгоценного металла величиной с орех, в иных местах это были тонкие пластинки. Мы настолько увлеклись работой, что не ощущали ни голода, ни жажды, продолжали копать, отбрасывать и пересыпать песок и щебень, пока не начало темнеть. Несмотря на прохладу, нам было жарко, и когда, наконец, закончили непривычную работу старателей, перед нами лежала кучка золота, вес которой мы оценили в один-два килограмма. По правде говоря, все мы были несколько разочарованы. Ведь, судя по записям деда Олега, тут должна быть настоящая сокровищница большого значения.

Однако Олег считал, что золотоносные жилы связаны также с другими ходами и что основные жилы будут намного богаче.

Отдохнув некоторое время, мы только собрались уходить, как вдруг послышался странный хрип, напоминавший голос какого-то крупного хищника. В узком проходе он звучал так, что я невольно вскочил и бросился к своему ружью, стоявшему в нише стены. Неожиданно в руке Олега блеснул электрический фонарь, и сноп света озарил проход. Протяжный хриплый шум низких тонов постепенно переходил в более высокие тона, пока не стал похожим на вой. Одновременно с этими звуками раздавался дрожащий свист отдаленных завываний ветра, от которого шумело в ушах.

Чижов не выдержал, сорвал с плеча ружье, приложился и выстрелил в темноту прохода.

На гул выстрела, который здесь, в подземелье, прогрохотал словно удар грома, раздался свист и вой.

Тамара, широко открыв глаза, заткнула пальцами уши, а Олег вдруг бросился вперед и побежал к проходу.

Девушка кинулась вслед за ним. Но Чижов ее задержал и накричал:

— Не лезь куда не следует, все это детское представление! Ни больше, ни меньше!

— Зачем же вы тогда стреляли, Андреевич? — кричала Тамара.

— Зачем… зачем, чтобы перещеголять штучки этих горных дьяволов.

Еменка улыбнулся, хлопнул Чижова по плечу и сказал:

— Петр Андреевич, на этот раз ты можешь прослушать ту песенку, которую ожидал услышать около пирамиды. Теперь ты понял, наконец, что мы в Певучей пещере?

— Товарищи, товарищи, — раздалось из подземного хода, — все ясно, сейчас все расскажу и покажу…

Это был Олег, вернувшийся, чтобы провести нас подземным ходом. Мы увидели несколько узких туннелей и малых отверстий, а дальше поднимались как бы три трубы. Из всех отверстий поступал сильный поток воздуха со звуком, напоминающим завывание ветра и звучание труб органа.

По мнению Олега, это явление вызывалось возникавшей после захода солнца разницей в температуре поверхности скал и внутри пещеры.

Загадка была разрешена, и все стали подтрунивать над Чижовым, что стрелял он в допотопное чудовище, а попал в собственный страх.

Таким образом, первый день раскопок сокровищ закончился неожиданным подтверждением наших догадок о значении названия Певучей пещеры.

До нашего лагеря мы добрались уже в темноте, и, только сев ужинать, я почувствовал, насколько устал. После тяжелой работы болели руки и ноги, спина почти не сгибалась. Поев, я сразу же поднялся от костра и пошел в палатку спать. Едва коснувшись головой подушки, погрузился в глубокий сон.

Утром Старобор пытался разбудить меня обычным голосом, затем криком и наконец прибег к помощи рук; тряхнув несколько раз, он привел меня в состояние бодрствования.

После завтрака мы занялись расшифровкой цифр и линий на чертеже долины и пещеры.

Я уже не раз видел чертежи в записной книжке Олега и, просматривая ее снова, все-таки не мог отгадать значения линий и цифр, заключенных в незамкнутой окружности.

Олег считал, что круг означал пещеру, а линии указывали направления подземных ходов. В числах он тоже еще пока не разобрался.

В конце концов самым разумным было осмотреться и сверить план в самой пещере: есть там эти три хода или нет?

Не задерживаясь, мы отправились на дальнейшее исследование пещеры. Старобор проводил нас в путь с пожеланиями наилучших успехов.

Поочередно копали и перекидывали гравий и песок, а Олег тем временем освещал стены пещеры и тщательно их осматривал.

Спустя некоторое время геолог щелкнул пальцами, из чего я заключил, что он нашел что-то интересное. Я не ошибся. Он обнаружил место очага! Стена была закопчена, а на каменном полу видны следы обожженной породы.

Наверное, в давние, доисторические времена эта пещера служила жилищем первобытному человеку. Эта мысль подтверждалась тем, что стены кое-где были обработаны, местами отесаны и выровнены. При иных обстоятельствах этот факт нас бы весьма заинтересовал и исследование сосредоточилось бы на поисках следов древних обитателей этих гор. Однако у нас была своя задача.

Мы продолжали добычу золота, полагая, что чем дальше, тем его будет больше. Но наши надежды не оправдались. Наоборот, чем дальше, тем жила становилась беднее, и в конце концов пошла одна пустая порода. Растерянно мы посматривали друг на друга, а затем все вместе на Олега.

Он молчал, потом нагнулся, зачерпнул рукой песок и пропустил его сквозь пальцы.

— Олег Андреевич, что скажете на это? — спрашивал Чижов.

— Даже не знаю, что вам ответить. Правду говоря, я еще утром заметил, что эта жила небогата. Только ожидал подтверждения своих опасений.

— Чересчур уж быстро они подтвердились. Поиски богатого клада я представлял себе совсем иначе, — с досадой пробормотал Еменка.

— Друзья, неужели у вас уже пропало желание работать? — серьезно спросил Чижов. — Ведь мы только начали, а кто может поручиться, что сокровища не находятся где-нибудь в темном проходе, куда мы еще не заглядывали?

— Правильно! — воскликнул Олег. — Прекратим раскопки и давайте осмотрим подземные ходы!

Все согласились.

В узком коридоре было удивительно ветрено. Сквозняк был настолько силен, что мне приходилось придерживать шляпу, чтобы ее не сорвало с головы.

Подземный ход был извилист, а многочисленные отверстия вели куда-то в неведомые недра скал. Местами пол был изрыт и почти непроходим. Добравшись, наконец, до расширения туннеля, мы остановились и осмотрелись. Свет электрических фонарей падал на стены, которые от этого сияли всеми цветами радуги…

Мы застыли от удивления.

Действительно, мало кому приходилось видеть подобную красоту. Мы все смотрели на Олега, ожидая что он скажет, но он молчал. Глядел вокруг себя, затем подошел к одной из стен и геологическим молотком отбил кусок блестящей породы. Взял его в руки, повертел и бросил на землю. Совсем неожиданно у него на лице появилось выражение горечи и разочарования.

Тамара подошла к нему, обняла и дрожащим голосом спросила:

— Олег, Олежек, что случилось, почему ты так расстроен?

Олег взял руку девушки, прижал ее к лицу. Потом встрепенулся, откашлялся и сказал:

— Эта красота, товарищи, пуста! Все мы невольно содрогнулись: геолог знал что говорит!

— Нет… нет, не могу поверить… Вы ошибаетесь! — возмутился Чижов и замахал руками, указывая при этом на сияющие стены.

— К сожалению, я прав. Конечно, правда заключается также и в том, что эти гроты с геологической точки зрения представляют собой единственное в своем роде явление. Однако это ничем не изменяет факта, что мы находимся в пещере, которая образовалась в результате сброса, произошедшего между двумя трещинами. Вокруг нас залегают жилы, содержащие золото.

Небольшие полости между породами здесь заполнены кристаллами хрусталя, аметиста и других полудрагоценных камней. Они создают только эффектную красоту, но красоту несколько обманчивую: она лишь для глаза. Золотоносные жилы, как видите, очень бедные и при ручной разработке большой пользы бы не дали. Тут может быть речь только о современных машинах для добычи золота. Однако сомневаюсь, что, говоря о больших сокровищах, мой дед имел в виду именно это… Отсюда вывод, что мы находимся не на правильном пути или во всяком случае не в нужном месте… Я ожидал чего-то другого. Но, скорее всего, нам не удалось найти того, что мой дед считал сокровищем. Значит, я до сих пор не разобрался в значении линий и цифр в его завещании…

— Все это хоть и очень грустно, но убедительно, — заявил Чижов. — Все же поиски надо продолжать.

Мы с интересом осматривали стены и выковыривали аметисты и хрусталь, чтобы иметь вещественную память о сказочно-красивой подземной сокровищнице. Олег нанес положение пещеры на план и при магниевом освещении сделал целую дюжину снимков. Затем по длинному ходу мы вернулись обратно к первой пещере и сели отдохнуть и немного перекусить.

Олег снова всматривался в план, перелистывал записки и вдруг ударил себя ладонью по лбу.

— Черт возьми, — воскликнул Олег, — как я мог просмотреть такое важное указание. Взгляните!

Вообще говоря, то, на что он показывал в своей записной книжке, для меня особым новшеством не являлось. Это было описание знака, который мы нашли на скале. Цифрами был указан угол снижения.

По словам Олега, он имел большое значение, так как на схеме тоже был начерчен незамкнутый круг, несколько линий и цифр, имевших прямое отношение к надписи на скале… Олег сразу встал и направился по проходу, громко считая шаги. Затем остановился, осветил стенку и радостно воскликнул. На каменной стене была выдолблена надпись, которой не мог сделать ни кто иной, кроме деда Олега.

Мы прочли:

«Первый туннель направо

60 с., внимание, провал, проход».

— Наконец-то мы на правильном пути! — ликовал Олег.

Нам хотелось верить ему.

Нагрузившись веревками и альпинистскими скобами, мы вошли в подземный ход. Туннель находился, на высоте примерно трех метров, но при помощи скоб мы быстро в него попали. Дальше шли очень осторожно и считали каждый шаг. Пройдя шестьдесят саженей (127 метров), мы увидели глубокую шахту, уходившую в неведомую глубину.

Олег обвязался веревкой и начал осторожно спускаться. Чижов, Еменка и я отпускали веревку по команде геолога, освещавшего своим фонарем блестящие стенки.

Шахта имела излом, свет постепенно скрылся, и перед нами зияла темная яма, поглотившая Олега. Я решил тоже спуститься в шахту до места крутого перелома и узнать, в чем дело.

Чижов очень неохотно согласился, чтобы я последовал за Олегом, но веревка была прочной и спуск облегчался тем, что я мог придерживаться за первую веревку.

Едва достигнув изгиба, я услышал голос Олега:

— Стою у выхода в долину. До дна примерно метров пятнадцать.

Я повторил его слова, чтобы их услышали в туннеле, а затем уже без колебаний продолжал спуск.

Сразу же за первым изгибом в шахту начинал проникать дневной свет. Наконец я остановился рядом с Олегом, сидевшим на краю устья шахты, которая была тут почти горизонтальной.

Перед нашими взорами простиралась долина, тянувшаяся к югу, где блестела поверхность небольшого круглого озера.

— Видите, какое перед нами озеро? — с улыбкой спросил Олег.

— Не думаете ли, что это Чертов глаз?

— Конечно, не что иное, как Чертов глаз! — подтвердил Олег. Здесь конец нашего путешествия и экспедиции и начало большой головоломки, потому что не в туннелях, через которые мы прошли, а, пожалуй, в этом глубоком каньоне находится необнаруженное сокровище. Мне кажется, эта долина является котловиной: я не вижу никакого выхода из нее. Посмотрите, ведь вокруг одни лишь отвесные скалы. Восхищаюсь своим дедом, что он смог найти такие чертовски скрытые места, полные загадок и поражающие далеко не обычным геологическим сложением.

Олег неожиданно умолк и напряженно всматривался в небольшой луг, примыкавший к озеру. Затем быстро вытащил из футляра бинокль, минуту посмотрел и вслед за тем взволнованно воскликнул:

— Смотрите, смотрите, там стоят столбы, это остатки какой-то хижины… Ах, боже мой! Там, наверное, жил мой дед! Мы должны пойти туда!

Я уговаривал разгорячившегося геолога подождать со спуском в каньон.

Но он настаивал на своем: еще сегодня он должен быть около озера.

Олег остался сидеть у выхода из пещеры. Пользуясь этим, я потихоньку добрался до наклонной площадки. Позвал Чижова и Еменку, и они вытащили меня наверх.

Любопытство, которое при иных обстоятельствах далеко не положительная черта характера, особенно у мужчин, в данном случае было извинительно. Еменка, Чижов и главным образом Тамара буквально засыпали меня вопросами, так что в первую минуту я не мог вымолвить ни слова.

Затем мы все спустились в шахту и вскоре стояли у «окна» подземного лабиринта.

Олег первым ступил на землю. За ним последовали Тамара и остальные. Со странным чувством шагали мы по замкнутой долине, совершенно отрезанной от всего остального мира. Мне даже казалось, что этот кусок земли, не тронутый рукой человека, совсем не реален. Мы оглядывались вокруг, шли молча и осторожно, будто нам угрожала какая-то опасность.

Общую площадь межгорной котловины, форма которой почти напоминала эллипс, мы определили в три — три с половиной квадратных километра. Почву местами покрывала высокая трава, кое-где стояли одинокие высокие березы и кедры.

Пологий склон на южной стороне постепенно переходил в котловину, на дне которой раскинулось озеро. Северный склон был усеян камнями.

Наиболее достопримечательным было озеро. Его лишенные какой-либо растительности берега были образованы голыми склонами, так что оно казалось огромным искусственным бассейном. Однако мы не видели ни притока, ни оттока воды из этого удивительного водохранилища. А ведь здесь они должны быть! Неподалеку от озера на роскошном лугу, похожем на пестрый ковер, сотканный из разноцветных цветов, стояли остатки сруба. Сохранилась простая печь, сложенная из камня. Когда-то это было жилье Ивана Фомича. Он останавливался здесь на длительное время и, пожалуй, специально, чтобы производить свои изыскания.

Олег стоял в раздумье около сруба и копался в кусках породы, тщательно их рассматривая и наконец, усевшись, глубоко вздохнул. Тамара о чем-то его спрашивала, но он только махнул рукой.

Было жарко, и я решил выкупаться в озере. Пошел к нему, разделся и вошел в воду. Но едва сделав первый шаг, очутился на таком скользком камне, что потерял равновесие и беспомощно с далеко слышным плеском упал в прозрачную воду Вода замутилась и в первый момент показалась очень холодной, я быстро поплыл от берега, рассекая гладь озера, как вдруг почувствовал, что оно взволновалось, забурлило и мощным напором подняло меня вверх. Прежде чем я успел опомниться, меня несколько раз перевернуло, а быстрое течение не давало дышать. Напрягая все силы, я старался избежать грозящей мне опасности. От ударов воды болело все тело, в голове шумело. Я уже не плыл, а только задыхаясь, разгребал руками бушующую воду с такой силой, что у меня кололо в груди. И тут кто-то схватил меня за ногу. Теряя последние силы, я отбивался от странного существа, которое, наверное, многие века жило в этом чертовом озере и подстерегало желанную добычу…

— …не брыкайтесь, не валяйте дурака, черт возьми, лягте на спину… — кричал кто-то.

Я послушался, так как человеческий голос отогнал мысли о чудовище, которое хочет затащить меня в неведомые глубины озера.

Не знаю, как попал на берег. Вокруг меня вдруг воцарилась полнейшая тишина.

Я потерял сознание.

Однако очень скоро я пришел в себя и открыл глаза. О, ужас! Кроме синих кругов, я ничего не видел.

Но постепенно синие круги расплылись и вскоре окружавшая меня страшная пелена темноты стала редеть, пока наконец я не увидел свет.

Меня тряс внезапный приступ лихорадки. Олег и Чижов помогли мне одеться, а изрядный глоток водки вернул меня в почти нормальное состояние. Только теперь я смог сердечно поблагодарить спасшего меня Еменку.

Я жадно выслушал объяснение непонятного приключения, которое могло окончиться для меня гибелью в водах Чертова глаза.

Озеро оказалось естественным водохранилищем, в которое впадали все прилегающие подземные реки и ручьи окрестных гор. Их устья, так же как и русла, по которым стекала вода, находились ниже поверхности озера. Подземные русла потоков соединяли Чертов глаз с другим лежащим выше водохранилищем. Как только горизонт воды в том неизвестном бассейне повышался, подземные реки захватывали воду и по стремительному уклону выбрасывали ее через свои выходы в Чертов глаз.

Сильный напор воды образовывал в озере настоящие гейзеры, и случилось так, что бурное истечение воды началось как раз в тот момент, когда, ничего не подозревая, я плавал по озеру.

Пока Олег объяснял нам причины этого явления, горизонт воды в озере поднялся почти на два метра, и она затопила скалистые берега. Именно этим и объяснялись гладкие берега озера и отсутствие на них какой-либо растительности. Они были каменисты, холодны и необычайно гладки, так как воды подземных русл постоянно смывали мелкие наносы.

Теперь все стало ясно. Не хватало лишь объяснения, каким образом происходит снижение уровня воды в озере. Это объяснило нам само озеро. В то время, когда мы с аппетитом ели и попивали чай, гейзер перестал действовать и раздалось жуткое клокотание. Оно неслось от противоположного скалистого берега. Уровень воды, по-видимому, поднялся до отверстий целой системы подземных рек, которые были скрыты под нависшей скалой. Они-то и поглощали воды озера.

— Короче говоря, — сказал Олег, — Сурунганские горы — это особые горы. Именно поэтому дед мой посвятил им столько внимания и жизни. Остается лишь удостовериться в находке, сделанной мной около сруба. Позвольте мне, товарищи, сказать вам, что именно здесь находятся сокровища, которые завещал мой дед народу!

Мы остались ночевать в этом отрезанном от мира уголке. Нарубили веток, разожгли три больших костра и, когда они прогорели, застелили ветвями согревшуюся землю. Из длинных веток над каждой постелью соорудили низкий навес, чтобы тепло быстро не улетучивалось. Скромный ужин запили чаем и легли спать.

В своей «конуре» я спал очень хорошо и проснулся от какого-то удивительного шума. В полусне мне показалось, будто слышу трубный звук. Окончательно проснувшись, я убедился, что не ошибся. Мои товарищи уже были на ногах и с интересом прислушивались к удивительным звукам.

После непродолжительного наблюдения мы установили, что звуки исходят из небольших пустот в скале, которые соединялись с туннелем. Тут было не что иное, как известное нам явление: после восхода солнца скалы нагревались и возникали воздушные течения, которые заставляли звучать каменные органы.

За завтраком не было Олега. Он ушел еще до рассвета. Тамара сказала, чтобы мы о нем не беспокоились, он осматривает пещеру и проверяет правильность своих вчерашних предположений.

Чижов взял ружье.

— Не сидится мне тут без дела, пойду похожу по долинке.

После ухода Чижова я подсел к Тамаре и, движимый любопытством, начал выведывать, что именно искал Олег в пещере.

— Вовсе не клад! — сухо ответила девушка.

— Прекрасное объяснение! Однако меня бы интересовали подробности, то ли дело касается золота, то ли платины, серебра или же в конце концов драгоценных камней?

Она укоризненно посмотрела на меня и нахмурила брови, с большим трудом скрывая свое веселье.

— Вы спрашиваете меня, словно я вещунья. Чтобы вас успокоить, скажу, что знаю не больше вашего. Олег не сказал мне, какая находка его интересует, чтобы в случае неудачи я не была разочарована сильнее, чем вы и все остальные. Советую вам пойти на озеро порыбачить…

— Рыбка из Чертова глаза, пожалуй, вам по вкусу не придется, — проворчал я.

Что мне оставалось делать? Тамара, по-видимому, говорила правду, но для рыбалки у меня не было ни настроения, ни соответствующей удочки, и поэтому я решил заняться другим: поискать Олега в лабиринте подземных ходов.

Хотя Еменка отговаривал меня, я не находил себе места и наконец, перебросив ружье через плечо и обмотав вокруг пояса кусок веревки, полез в отверстие скальных гротов.

В проходе в лицо мне повеяло холодом. Здесь царила тишина. Я зажег фонарь и пошел вперед, придерживаясь за оставленную нами веревку, и вскоре очутился около шахты. Подъем представлял большие трудности, чем я ожидал. Добравшись до половины крутого хода, я почувствовал, что ветер дует из темной впадины. Из любопытства я осветил стену и увидел узкий вход; в глаза мне бросилась вытесанная светлая стрелка. Осторожно перебрался на низкий выступ стены и, приблизившись вплотную, осветил указатель направления. Он мог быть выдолблен только Олегом, так как под стеной лежали свежие каменные осколки, которые при выдалбливании стрелки упали на значительно более темную почву.

Поэтому я начал кричать, ожидая услышать ответ. Мой голос отражался от стен, раздавался эхом и терялся где-то в подземных ходах.

В нерешительности я переминался с ноги на ногу, пока, наконец, не отважился осмотреть ход, обозначенный стрелкой. Тесный проход постепенно расширялся, ход шел с наклоном вниз, и я, наученный опытом, пробирался крайне осторожно…

Не было исключено, что этот каменный туннель мог быть где-нибудь прерван шахтой, которую когда-то просверлила вода. Моя осторожность оправдалась. Свет фонаря вдруг косо упал на скат. Я поднял фонарь вверх и тут увидел перед собой глубокую трещину, которая достигала неизвестно каких глубин.

Я осторожно переступил эту каменную ловушку и очутился в большой пещере. Землю покрывали обломки породы. Ниши, освещенные снопом света, бросали черные тени, так что создавалось впечатление, будто повсюду зияли отверстия в недрах скал. Одна из стен образовала как бы перегородку.

Осветив ее, я остановился как вкопанный и закричал от ужаса.

Перед собой я увидел… человеческие ноги, одетые в белые носки! Так обувают людей для погребения.

Должен признаться, что подобное открытие в неизвестной пещере, погруженной в вечную тьму, настолько меня поразило, что по коже пробежал мороз.

Однако минуту спустя я собрался с духом, сделал шаг вперед и хорошенько осветил перегородку.

И снова был изумлен: на земле лежал… Олег! Мое оцепенение длилось всего несколько секунд, затем я с криком бросился к нему.

— Олег, Олег, что с вами?

Геолог открыл глаза, вскрикнул и, прежде чем я успел опомниться, быстро ударил по фонарю. Тот погас и покатился куда-то во тьму. Вслед за тем Олег вскочил и закричал:

— В чем дело!? Кто тут!?

— Это я…

— Ух, — вздохнул геолог, — ну и напугали же вы меня!..

— А вы меня. Я вас принял за мертвеца.

Краткий разговор развеял обоюдное заблуждение.

Накануне, когда Олег осматривал узкий проход в шахте, он нашел несколько обломков породы, которые из-за врожденной пытливости или просто любопытства положил к себе в сумку. Когда же потом такую же породу нашел около разрушенного сруба, понял, что она-то и была предметом исследований его деда. Обнаружив ее, он решил с самого утра исследовать подземный ход. Добравшись, наконец, до большой пещеры, он тщательно осмотрел стены и в конце концов пришел к выводу, что не ошибся. Им овладела невыразимая радость, но затем наступила реакция: появилась усталость. С наслаждением, которое человек ощущает после удачного завершения дела, он прилег отдохнуть, снял сапоги, положил их под голову вместо подушки и заснул…

— Больше всего меня напугали ваши белые шерстяные носки, — признался я, едва удерживаясь от искреннего смеха… — Так, а теперь выкладывайте правду, — потребовал я, — что вы, собственно, нашли?

Олег осветил кусок породы, заблестевшей при свете фонаря, как темное серебро, взвесил его в руке и затем четко произнес:

— Молибден!

— Молибден? — повторил я, охваченный удивлением.

— Да! Металл молибден или, вернее говоря, минерал молибденит, из которого добывается молибден и который почти нигде на свете не встречается в таких количествах. Мой покойный дед был чрезвычайно дальновидным человеком. Еще тогда он понял, какое колоссальное значение имеет этот редкий минерал. Поэтому так бережно хранил свою находку, чтобы она не попала в руки ненавистных царских тиранов. Почти невероятно, как вообще он смог найти это настоящее сокровище. Какой сообразительностью, стойкостью и какими специальными знаниями должен был он обладать, чтобы один, в тяжелых условиях, шаг за шагом в этом лабиринте каменных пещер, подземных ходов и шахт обнаружить этот редкий минерал.

Олег стоял во весь рост и фонарем освещал пещеру. От стен, ниш и выступов повсюду отражался свет. Было видно, что пещера возникла в результате процесса горообразования. В ней было много отверстий, через которые засасывался воздух.

— Я думаю, что эта часть горы состоит из молибденита. Будущие изыскания выявят, на какие запасы этого минерала следует рассчитывать, — рассуждал Олег вслух.

— Пожалуй, сейчас следовало бы вернуться к товарищам. Они сидят там и, наверное, нетерпеливо ждут окончательных результатов нашего утомительного путешествия.

Олег спустился вниз первым и чуть ли не упал Тамаре в объятья.

— Олег, Олежек, ну что там нашли, нетерпеливо спрашивала она.

Все смотрели на Олега.

— Двадцать лет назад, — начал он, — в этот таинственный каменный мир проникли мой дед и его верный друг и помощник Хатангин. Дед был геологом и, обладая редкой выносливостью, после длительных и изнурительных исканий нашел здесь действительно бесценное сокровище. Все были убеждены, что это золото. Вчера я нашел в подземном ходе очень редкий минерал, который сразу не узнал. Положил небольшой кусок в сумку, а когда мы оказались около этого разрушенного сруба, я увидел на земле большое количество осколков того же минерала. В течение многих лет куски выветрились, и, только расколов один из них, я убедился, что они тождественны с обломком, найденным в туннеле. Признаюсь, мне далеко не сразу удалось определить с полной уверенностью, что это за минерал…

Золотоносные формации, как известно, заполнены жилами кремния. Но здесь природа сделала какое-то исключение: пустой породы очень мало — почти один молибденит!

— Молибденит, молибденит, — твердил Чижов, — смутно припоминаю, кажется я что-то читал…

— Молибденит был известен еще в древности. Тогда возникло и его название. Античные естествоведы Диоскорид и Плиний принимали его за графит и назвали молибдеаном, то есть графитом. Другие называли его водным свинцом. Только в 1778 году Шееле твердо доказал его отличие от графита, а швед Гельм впервые из минерала молибденит выделил металл молибден.

Молибден, как и золото, растворим лишь в царской водке, хрупок и плавится только при 2250 градусах Цельсия. Его применяют главным образом для изготовления высококачественных сортов стали, для особо важных деталей самолетов и т. д. При этом достаточно в десять раз меньших количеств молибдена, чем никеля, чтобы достичь таких же и даже лучших свойств, чем имеют хромоникелевые стали. Этот минерал может также применяться вместо вольфрама при производстве электрических и электронных ламп. Как видите, здесь находится сокровище, значение и стоимость которого невозможно оценить, потому что, насколько мне известно, этот металл нигде на земном шаре в таких огромных количествах не встречается.

Олег кончил, наступила тишина. На лицах всех присутствующих появились удивление и восхищение.

Дорога до лагеря прошла быстро, и еще издали радостным лаем нас приветствовали собаки. Старобор, все еще прихрамывая, бежал навстречу и упрекал нас, что мы заставили его беспокоиться.

От радости в связи с успешным завершением нашей экспедиции заядлый медвежатник не знал, за что взяться. Затем принял важную позу и произнес с сияющим лицом:

— Суеверный человек сказал бы, что я испытывал судьбу, заранее приготовив хорошее угощение. Но я человек здравых суждений и был уверен, что внук славного предка — прекрасный изыскатель и что он доведет его дело до конца и исполнит его последнюю волю.

Вскоре вся наша компания уселась за заслуженное пиршество в тени скал, так долго хранивших свои тайны.

* * *

На следующий день трое из нас решили возвращаться в Вертловку: Чижов, Старобор и я, так как мой отпуск подходил к концу, а до Ленинграда было далеко…

В горах для проведения дальнейших изысканий остались Олег и Тамара, которая будет ему помогать, и Еменка. Он будет снабжать их свежей дичью, рыбой и позаботится о безопасности.

Сборы заняли целых два дня. На третий я отправился с Олегом в горную котловину, чтобы еще раз побывать в этом каменном мире, с которого теперь уже была снята пелена таинственности.

Минуту я постоял около Чертова глаза, а затем нерешительно погрузился в его освежающую воду. Олег и Еменка стояли на берегу, готовые бросить мне веревку, если бы строптивые воды опять пытались меня поглотить.

Но ничего не произошло. Поверхность оставалась гладкой, как зеркало, и даже легчайший ветерок не нарушал спокойствия окрестной каменной сокровищницы.

Я запечатлел у себя в памяти этот далекий мир — скрытый, таинственный и неисследованный, в котором было найдено последнее звено длинной цепи.

Когда-то древние предки Еменки преклонялись перед таинственными силами природы и приписывали явления, происходившие в озерах, подобных Чертову глазу, действиям злых духов и шайтанов.

По-видимому, с тех пор, когда пещеры служили здесь жильем для людей каменного века, до прихода деда Олега и Хатангина в эти места не ступала нога человека. Иначе бы в стойбищах эвенков эта долина прославилась бы как обиталище водяного дьявола.

Я сам, когда чуть не утонул во время первого купания в озере, был недалек от того, чтобы поверить в какое-то допотопное чудовище, спрятавшееся в предательских водах.

Теперь же я стоял на берегу, освежившись купанием, и сожалел, что не испытал здесь рыбачьего счастья. Что, если бы мне вдруг удалось поймать какую-нибудь необыкновенную рыбу? Еменка смеялся и обещал, что он займется рыболовством и о результатах напишет мне в Ленинград…

На следующий день мы отправились в обратный путь, в Вертловку.

Прощание было задушевным и коротким. Олег обнял меня и сказал:

— Я вам благодарен за многое, и кто знает, был бы ли я без вас сейчас так счастлив… До встречи в Ленинграде. Тамара согласна с тем, что наша свадьба состоится там.

Тамара утвердительно кивнула головой и молча подала мне руку. В глазах у девушки блестели слезы.

— Тамара, — удивился я, — почему вы плачете?

Девушка провела рукой по лицу и с улыбкой ответила:

— От счастья…

До Вертловки оставалось два дня пути. Мы заночевали на берегу безымянной речки. Целые дни мы проводили в седле, отдыхая только ночью, и поэтому были порядком утомлены.

Перед отъездом в Ленинград я еще раз зашел к старому охотнику Орлову. Он пожал руку, обнял меня и несколько дрожащим голосом сказал:

— Не забывайте о нас. Мы живем в тайге, далеко от Ленинграда, но разве расстояние что-нибудь значит? Когда соскучитесь по нашему зеленому морю, приезжайте… Мы всегда будем рады. Э, да что я говорю, вы должны сюда приехать… ведь там, около Сурунганских гор, растет женьшень, ваш корень жизни. Когда он вырастет, никто, кроме вас, не смеет его выкопать.

— До скорой встречи, Родион Родионович!

Перед домом стояли лошади и нетерпеливо фыркали. Я сел на телегу рядом с Петром Андреевичем Чижовым, кони весело заржали и пошли рысью.

Въезжая под зеленый свод тайги, я оглянулся. Перед домом стоял старый охотник Орлов и Тит Андреевич. Оба махали руками и издали еще доносилось:

— Счастливого пути!