Ниже приводятся выдержки из неизвестного до сих пор дневника Вуди Аллена, который будет опубликован после смерти автора или после его ухода из жизни, в зависимости от того, что произойдет раньше.

Пережить ночь становится все труднее. Вчера меня посетило нехорошее чувство, будто какие-то люди пытаются проникнуть в мою комнату и намылить мне голову. Только зачем? Ощущение, что я вижу непонятные тени, не покидало меня, а в три часа утра нижнее белье, которое я повесил на стул, превратилось в кайзера на роликовых коньках. Когда я наконец уснул, мне снова приснился этот кошмарный сон, в котором сурок посягает на мой выигрыш в лотерее. Полное отчаяние.

Сюжет для небольшого рассказа: человек просыпается одним прекрасным утром и узнает, что его попугай назначен министром сельского хозяйства. Снедаемый ревностью, он стреляется, но, на свою беду, использует для этого пистолет с выскакивающим флажком, на котором написано: «Пиф-паф!» Флажком ему вышибает глаз, и он смиренно доживает свои дни, впервые познав простые человеческие радости, вроде разведения цыплят и пневмоторокса.

Тема для рассуждения: почему человек убивает? Он убивает, чтобы есть. Но не только: часто он делает это, чтобы пить.

Жениться ли мне на В.? Нет, если она не назовет другие буквы своего имени. А как быть с ее карьерой? Можно ли требовать, чтобы такая красивая женщина перестала посещать ипподром? Непростое решение…

Новая попытка самоубийства — на этот раз я намочил нос и сунул его в ламповый патрон. К несчастью, произошло короткое замыкание и меня попросту отшвырнуло от холодильника. Но навязчивые мысли о смерти не оставили меня. Я по-прежнему пытаюсь понять, если ли загробная жизнь, и если да, то удастся ли мне разменять в ней второй десяток?

Сегодня на похоронах я столкнулся со своим братом. Мы не виделись лет пятнадцать, но он, как и раньше, вытащил из кармана футбольную камеру и принялся колотить меня ею по голове. Теперь, по прошествии стольких лет, я стал лучше его понимать. Как же я раньше не догадался, что «вонючим тараканом» он называет меня не столько от злости, сколько из сострадания. Будем говорить начистоту: брат всегда был гораздо ярче меня — остроумнее, способнее, культурнее. Почему он до сих пор работает в «Макдональдсе», остается для меня загадкой.

Сюжет для сатирической повести: бобры захватывают Карнеги-Холл и ставят «Войцека»[1]. (Сильная тема — многое будет зависеть от выбора художественных средств.)

Боже, почему меня не покидает чувство вины? Не оттого ли, что я всю жизнь ненавидел своего отца? А ведь все началось с того, что он припрятал мой кусок телятины к себе в бумажник. Если бы я его послушался, то всю жизнь занимался бы изготовлением шляп. «Шляпы, сынок, — это вещь», — любил повторять отец. Никогда не забуду, что он сказал, узнав, что я хочу стать писателем. «Из тебя такой же писатель, как из меня китайский император!» До сих пор не понимаю, что отец имел в виду. Как ему тяжело жилось! Когда в «Лицеуме» поставили мою первую пьесу «Прободение язвы», отец пришел на премьеру во фраке и противогазе.

«Какое же я ничтожество!» — подумалось мне сегодня, когда я наблюдал за огненно-красным закатом. (Вчера шел дождь, а мысли в голову лезли те же.) Меня охватила такая ненависть к самому себе, что я вновь попытался покончить с собой — на этот раз вдохнул полной грудью воздух, стоя рядом со страховым агентом.

Новелла: человек просыпается утром и обнаруживает, что превратился в собственные подтяжки. (Прочтение этой новеллы неоднозначно. Ее идея принадлежит Крюгеру, ученику Фрейда, который опытным путем показал, что и копченой грудинке свойственны сексуальные инстинкты.)

Как же ошибается Эмили Дикинсон! У надежды перьев не бывает. А вот мой племянник оперился — и теперь я вынужден везти его в Цюрих к психиатру.

Я решил порвать с В. Она не понимает моих книг, — вчера вечером заявила, что моя «Критика метафизической реальности» напоминает ей «Аэропорт» Хейли. Мы повздорили, и она опять заговорила о детях. Я с трудом убедил ее, что они никогда не рождаются взрослыми.

Верю ли я в Бога? Верил до происшествия с моей мамой. Случайная фрикаделька нанесла ей удар по селезенке, от которого она несколько месяцев пролежала в коме и только пела «Гренаду» воображаемой селедке. Почему эта женщина так страдала в расцвете лет? Потому что в юности осмелилась бросить вызов общественной морали и, выходя замуж, надела на голову бумажный пакет? И как мне верить в Бога, если на прошлой неделе я угодил языком в каретку электрической пишущей машинки? Меня мучают сомнения. Что, если все на свете иллюзия и мы находимся в вакууме? Зачем тогда было покупать ковер за такие деньги? Ах, если бы Бог дал мне какой-нибудь знак! В виде солидного счета в швейцарском банке, например.

Пил кофе с Мельником. Он мечтает, чтобы всех правительственных чиновников переодели в куриц.

Сюжет для пьесы: прототип главного героя — мой отец, правда, большой палец ноги у него не такой огромный, как в жизни. Его отправляют в Сорбонну учиться игре на гармонике. В конце он умирает, так и не осуществив свою мечту — оказаться по уши в мясном соусе. (Я придумал блестящий финал второго акта: два карлика обнаруживают в партии волейбольных мячей голову, свирепо озирающуюся по сторонам.)

Сегодня во время послеобеденной прогулки в голову опять лезли черные мысли. Почему я так часто думаю о смерти? Это может продолжаться часами. Мельник уверяет, что душа бессмертна, но если душа продолжает жить без тела, то как быть с моим новым костюмом — ведь он ей будет велик? Ну, да ладно…

Порывать с В. не пришлось: как удачно, что она сбежала в Финляндию с кривлякой из цирка. Что ни делается, все к лучшему, странно только, что у меня случился очередной приступ и из ушей потекла какая-то жидкость.

Вчера вечером я сжег все свои стихи и пьесы. По иронии судьбы, когда я сжигал свой шедевр «Порочный пингвин», загорелся кабинет, и теперь на меня подали в суд какие-то люди по имени Пинчанк и Шлоссер. Воистину Кьеркегор был прав.

Нет никаких сомнений, что удивительное рядом. Единственный вопрос — есть ли там парковка и до которого часа открыто. Необъяснимые вещи происходят постоянно. Кому-то являются привидения. Кто-то слышит голоса. Кто-то просыпается на Кубке по стипль-чезу и весь в мыле приходит к финишу вторым. А кто хоть раз не ощущал прикосновения ледяной руки, когда дома больше никого не было? (Я, слава богу, не ощущал, но ведь таких, как я, немного осталось.) Что кроется за всем этим? Или, если угодно, что открывается впереди? Действительно ли существуют люди, способные предсказывать будущее и общаться с духами? Правда ли, что после смерти можно принимать душ?

К счастью, ответы на эти и другие вопросы, связанные со сверхъестественными явлениями, читатель скоро найдет в книге Осгода Малфорда Твиджа «Ну и ну!». Ее автор — известный парапсихолог и профессор кафедры эктоплазмы Колумбийского университета доктор Твидж — собрал замечательную коллекцию, в которой представлен широкий спектр паранормальных явлений от передачи мыслей на расстоянии до странного происшествия с двумя близнецами, один из которых пошел помыться, а второй, находившийся в это время на другом конце света, внезапно стал чистым.

Вот лишь несколько наиболее примечательных историй из книги доктора Твиджа с его комментариями.

Шестнадцатого марта 1882 года господин Д. С. Даббс, внезапно проснувшись среди ночи, увидел своего брата Амоса, скончавшегося четырнадцать лет назад. Амос сидел на корточках у кровати и брил хомячка. Даббс спросил брата, откуда тот взялся. Амос сказал «не пугайся» и объяснил, что вообще он мертв и выбрался в город только на выходные. Даббс поинтересовался, как выглядит «тот свет». Амос ответил: похоже на Кливленд, и добавил, что вернулся, чтобы передать брату важное сообщение: не надо надевать теннисные носки к темно-синему костюму.

В эту минуту вошла служанка. Она видела, что хозяин разговаривает с «бесформенной белесой туманностью», которая, по ее словам, напоминала Амоса Даббса, но была несколько миловидней. Потом Амос предложил брату спеть дуэтом арию из «Фауста», что они и проделали с большим чувством. Когда занялся рассвет, Амос ушел сквозь стену, а Даббс, попытавшись пойти за ним, сломал себе нос.

Ярмарка в разгаре. Праздничные угощенья, увеселенья, карусели. На площади под аккомпанемент флейт и деревянных духовых веселится и танцует пестрая толпа. Между тем минорная партия тромбонов предвещает, что угощения скоро закончатся и все погибнут. Среди танцующих бродит прелестная девушка. Это Наташа. Она грустна: ее отца послали воевать в Хартум, но там нет никакой войны. По пятам за девушкой следует Леонид, юный студент; он застенчив и не решается заговорить с Наташей, но каждую ночь кладет к ее двери пучок свежей петрушки. Наташа заинтригована, ей хочется познакомиться с таинственным поклонником — в частности, потому что она терпеть не может петрушку и предпочла бы кусочек рокфора.

Устроившись на чертовом колесе, Леонид сочиняет любовное письмо, но выпадает из кабинки — прямо к ногам возлюбленной. Молодые люди наконец знакомятся. Наташа помогает юноше подняться, они танцуют па-де-де, после чего Леонид шевелит ушами, пытаясь произвести впечатление; потом его приходится проводить в уборную. Леонид сокрушенно извиняется и приглашает Наташу пойти в палатку номер шесть, где сейчас начнется кукольный спектакль. Это предложение окончательно убеждает девушку, что она имеет дело с идиотом.

Однако кукольный спектакль очарователен, и большая забавная кукла по имени Дмитрий влюбляется в Наташу. Дмитрий всего лишь кусок полена, но Наташа чувствует, что у него есть душа, и, когда он предлагает снять напополам номер в гостинице под именем мистер и миссис Барби, девушка с радостью соглашается. Влюбленные танцуют па-де-де, несмотря на то что Наташа только что уже танцевала па-де-де и взмокла как мышь. Девушка признается Дмитрию в любви и клянется, что никогда его не покинет, даже если кукловода, который дергает Дмитрия за ниточки, придется уложить на раскладушке в гостиной.

Оскорбленный Леонид в припадке ревности стреляет в Дмитрия. Однако тот остается невредим и, появившись на крыше Международного торгового банка, торжествующе пьет из горлышка марочный полироль. Общее замешательство и долгожданный финал-апофеоз после того, как Наташа получает сотрясение мозга.

В напевной увертюре рассказывается о связи человека с землей и о том, почему эта связь приводит его в могилу. Занавес. Сцена изображает доисторическую пустошь, каких и сейчас полно в Нью-Джерси. Мужчины и женщины сидят отдельными группами, потом поднимаются и танцуют, но не понимают зачем и снова садятся. Затем встает красавец юноша, олицетворяющий юность; он танцует гимн огню и внезапно сам загорается. Огонь тушат, юноша убирается за кулисы. На сцене темнеет, и человек бросает вызов Природе: энергичный танцевальный поединок, в ходе которого партнер кусает Природу за ляжку, и потом полгода температура воздуха не поднимается выше тринадцати градусов.

Вторая картина. Весна до сих пор не пришла, хотя на улице август, и непонятно, когда же переводить стрелки на час вперед. Старейшины племени собираются на совет и решают умилостивить Природу, принеся в жертву юную девушку. Выборы девственницы. Ей дают на сборы три часа и приказывают явиться за город, где якобы затеян пикник. Прибыв в указанное место, девушка спрашивает, когда же будут шашлыки, но напрасно: шашлыков не будет. Старейшины приказывают ей танцевать до потери сознания. Она трогательно молит о пощаде, уверяя, что, в общем, не так уж хорошо танцует. Но соплеменники непреклонны, и девушка начинает вращаться; под беспощадное крещендо оркестра она крутится все быстрей и быстрей, пока центробежная сила со свистом не вырывает серебряные пломбы у нее изо рта. Общее ликование, апофеоз, впрочем — преждевременный, ибо весна так и не наступает, а двое старейшин получают повестку в суд по обвинению в мошенничестве с «письмами счастья».

Увертюра открывается просветленным вступлением духовых, сквозь которое слышатся контрабасы, словно говорящие: «Не верьте духовым. Какого черта могут знать духовые?» Занавес. Дворец принца Зигмунда. Впечатляющее сочетание роскоши и арендной стоимости. Сегодня у принца день рождения, ему исполнился двадцать один год. Однако юноша невесел: развернув подарки, он обнаруживает, что почти все подарили пижамы. Один за другим появляются друзья принца. Они пришли поздравить Зигмунда. Принц сердечно приветствует каждого рукопожатием или шлепком по заду, в зависимости от того, кто как подошел. Принц с закадычным другом Вольфшмидтом вспоминают былые деньки и дают друг другу клятву, что, если один облысеет, другой будет носить парик. Общий танец: все собираются на охоту, пока Зигмунд не спрашивает «какую охоту?». Никто понятия не имеет, но дружеская пирушка зашла уже слишком далеко, и, когда приносят счет, следует общее возмущение.

Зигмунд опечален. Ему кажется, что жизнь не вытанцовывается. Он приходит на берег озера и в течение сорока минут смотрит на свое отражение, сожалея, что не захватил бритвы и помазка. Вдруг раздается хлопанье крыльев, и стая диких лебедей, сделав мертвую петлю на фоне луны, опускается на воду. Принц с изумлением видит, что предводительница лебединой стаи — наполовину птица, наполовину девушка; к сожалению, граница проходит вдоль. Зигмунд влюбляется в нее и старается не отпускать шуток про цыпочек. Они танцуют большое па-де-де, пока принца не разбивает радикулит. Иветта — так зовут Женщину-Лебедь — рассказывает юноше, что ее заколдовал злой волшебник по имени фон Швэпс и в таком виде она не может даже получить ссуду в банке. В исключительно сложном соло Иветта языком танца объясняет принцу, что есть единственный способ снять заклятье: ее возлюбленный должен поступить на курсы секретарей-машинисток и научиться стенографировать. Как ни ужасно условие, Зигмунд дает слово исполнить его. Внезапно появляется фон Швэпс в образе тюка с нестираным бельем и уносит Иветту прочь. Конец первого акта.

Второй акт. Прошла неделя. В замке готовятся к свадьбе принца и Жюстины, про которую он совсем забыл в первом акте. Зигмунда мучают сомнения: с одной стороны, он по-прежнему влюблен в Женщину-Лебедь, с другой стороны, Жюстина тоже весьма хороша собой и у нее нет перьев и клюва, что сильно облегчит жизнь. Жюстина соблазнительно танцует вокруг принца, а он никак не может решить: то ли все-таки жениться, то ли пойти к врачу посоветоваться, нельзя ли как-то помочь Иветте. Удар тарелок: появляется злой волшебник фон Швэпс. Собственно, никто не приглашал его на свадьбу, но он клянется, что много не съест. Зигмунд в ярости выхватывает меч и вонзает в сердце злодею. Веселье омрачено; мать Зигмунда велит шеф-повару пока не подавать ростбифы.

Тем временем верный Вольфшмидт по просьбе принца находит Иветту и приводит во дворец. Это было не трудно, уверяет он, ведь в Гамбурге не так уж много крылатых женщин. Не внимая мольбам невесты, Зигмунд бросается к Иветте. Жюстина бежит следом, целует его, звучит минорный аккорд, и мы видим, что Зигмунд надел трико наизнанку. Иветта в отчаянье. Она сквозь слезы объясняет, что теперь ее может избавить от заклятья только смерть. Следует один из самых прекрасных и трогательных эпизодов в истории балета: разбежавшись по сцене, Иветта врезается в бетонный пожарный занавес. На глазах Зигмунда мертвая птица превращается в мертвую девушку; принц понимает, как трагична жизнь, и особенно жизнь пернатых. Убитый горем, он решает уйти вслед за любимой, и, исполнив выразительный танец скорби, проглатывает свои гантели.

Этот знаменитый балет — один из наиболее впечатляющих образцов современной электронной музыки. Он открывается увертюрой, составленной из уличных шумов, тиканья часов, чардаша Монти, исполняемого гномиком на расческе. Затем поднимается занавес. Пустая сцена. Несколько минут ничего не происходит, потом занавес опускается. Антракт.

Второй акт начинается в полной тишине. Молодые танцовщики изображают насекомых. Их предводитель — обычный домашний таракан, остальные представляют разные виды садово-огородных вредителей. Беспорядочно бегая под дисгармоничную музыку, они пытаются отыскать Вечный Рахат-лукум, который постепенно вырастает в глубине сцены. Вредители собираются съесть его, но тут появляется женская процессия с огромным баллоном «Рэйда». Танцоры в панике разбегаются, их ловят и запирают в железных клетках без книг и газет. Экстатический танец женщин между клетками: балерины готовы сожрать танцоров, как только найдется соевый соус. Пока накрывают на стол, юная девушка обращает внимание на одного пленника. У него несчастный вид, усики поникли. Балерину неодолимо влечет к нему. Они танцуют под аккомпанемент валторн, юноша шепчет ей на ухо «не ешь меня». Молодые влюбляются и строят планы на медовый месяц, но потом она, передумав, съедает его и поселяется у подружки.

Под невыносимо прекрасное адажио поднимается занавес. Лес в летний полдень. Юный олененок в танце щиплет свежие листики. Он задумчиво плывет среди деревьев, потом начинает кашлять и падает замертво.

Интересующиеся помнят, как несколько лет назад некий пастух, плавая по заливу Акаба в Красном море, наткнулся на пещеру. Внутри он обнаружил несколько больших глиняных кувшинов и два билета на фигурное катание. В кувшинах хранились шесть древних пергаментных свитков с таинственными письменами, которые простодушный пастух продал в музей по 750 тысяч долларов за каждый. Через два года кувшины оказались в ломбарде в Филадельфии. Еще через год в том же ломбарде оказался и сам пастух (его до сих пор не выкупили).

По мнению археологов, свитки были созданы в четвертом тысячелетии до нашей эры сразу после массового истребления иудеев доброжелателями. Тексты написаны на смеси шумерского, арамейского и вавилонского и принадлежат либо одному автору, работавшему в течение долгого времени, либо группе авторов, писавших в одном кабинете. В настоящее время подлинность рукописи вызывает серьезные сомнения. Подозрительным представляется неоднократное употребление слова «олдсмобиль»; известные библейские события в тех фрагментах текста, которые все-таки удалось перевести, трактованы весьма неубедительно. Тем не менее крупный специалист по раскопкам А. Х. Бауэр, признавая свитки грубой фальшивкой, считает находку самой большой удачей в истории археологии после обнаружения его запонок в одном захоронении под Иерусалимом. Ниже публикуются расшифрованные фрагменты рукописей.

Пожалуй, ни одному писателю не удавались столь сильные и сложные женские образы, как великому скандинавскому драматургу Йоргену Йобсену, известному своим современникам под именем Иорген Иобсен. Его отношения с противоположным полом были мучительны, но благодаря страданиям и горю, которые они принесли самому автору, Иобсен подарил миру таких непохожих и незабываемых героинь, как Дженни Ангстрем в пьесе «Всюду гуси» и фрекен Дроссель в «Маминых галошах». Йобсен (урожденный Йобсен, он в зрелые годы срезал локон с груди и разместил его над «И») родился в Стокгольме в 1836 году. Первую пьесу он написал в четырнадцать лет. Она называлась «Муки застенчивых» и увидела свет рампы, когда автору было уже за шестьдесят. Критика встретила ту постановку неоднозначно, а смелость темы (любовь благовоспитанной девушки к головке швейцарского сыра) вогнала в краску театральных ханжей. В творчестве Йобсена можно выделить три периода. Вначале был создан цикл пьес о страхе, ужасе, отчаянии и одиночестве (комедии). Затем драматург обратился к острым общественным проблемам. Его драмы того периода сыграли немалую роль в переходе к более безопасным методам взвешивания наваги. И наконец, шесть великих трагедий, составивших последний цикл: они написаны незадолго до смерти. В 1902 году от творческого перенапряжения у Йобсена отвалился нос, и драматурга не стало.

Первой из великих йобсеновских женщин пришла к зрителю Хедвиг Молдау — главная героиня пьесы «До гланд», в которой автор вынес язвительный приговор великосветской графомании. Хедвиг известно, что Грегор Норстад использовал нестандартный стройраствор, когда клал крышу курятника. Однажды ночью крыша обрушивается на Клавара Экдаля. Хедвиг узнает, что несчастный ослеп и одновременно облысел, и ее охватывают муки совести. Следует знаменитая финальная сцена.

Первое дело для частного сыщика: научись доверять интуиции. Ведь екнуло у меня, когда этот кусок вчерашнего холодца ввалился в кабинет, — как я не обратил внимания? Звали его Уорд Бабкок.

— Это вы Кайзер? — он спросил. — Кайзер Любошиц?

— Судя по лицензии, так точно, — согласился я.

— На вас одна надежда. Меня шантажируют. Прошу вас, Кайзер, помогите.

При этом его трясло, как мулата с маракасами, когда играют самбу. Я пододвинул стакан и бутылку водки — всегда держу в аптечке.

— Давайте-ка успокоимся и начнем с самого начала.

— Но вы… вы не расскажете моей жене?

— Поймите меня правильно, Уорд: никаких обещаний я давать не могу.

Он попытался было налить, но только задребезжал горлышком о стакан, так что было слышно на улице, и пролил почти все себе на ботинки.

— Я сам работяга, — сказал он. — Маленькая мастерская — сборка, установка, техобслуживание пистонов. Знаете? Забавная штука, безобидный розыгрыш. Незаметно кидаешь кому-нибудь под ноги, и — бабах, взрыв.

— Понятно.

— Топ-менеджеры их часто покупают. Очень хорошо на Уолл-стрит берут.

— Давайте к делу.

— Да, в общем, в этом все дело и есть. Работаешь, работаешь, ну и, сами понимаете, — одиночество. Нет-нет, не подумайте… Видите ли, Кайзер, я по натуре своей интеллектуал. Конечно, неглупых цыпулек кругом полным-полно, но ведь по-настоящему толковую женщину с первого взгляда не распознаешь.

— Так.

— Ну и вот, как-то мне сказали, что есть одна малышка. Восемнадцать лет, студентка из Вассара. Можно с ней договориться, заплатить, и она готова побеседовать на любую тему: хочешь — Пруст, хочешь — Йейтс, антропология — что угодно. Потолковать, что называется. Ну, вы поняли.

— Не совсем.

— Не знаю, как вам объяснить. У меня чудесная жена. Чудесная. Но она и слышать не хочет о Паунде. Или об Элиоте. Я же совсем не знал ее с этой стороны до свадьбы. Понимаете, Кайзер, мне нужна женщина, которая возбуждает меня духовно. И я готов за это платить. Никаких церемоний: перекинулись, обменялись — и она сразу уходит. Господи, Кайзер, поверьте, у меня чудесная семья.

— Сколько это продолжалось?

— Полгода. Как только чувствовал, что подступило, я звонил Флосси. Это, так сказать, мадам. Сама доктор искусствоведения. И она присылала собеседницу. Понимаете?

Понимаю. Падок на умных баб. Бедный дурачок. Мне даже стало его жалко. Я подумал, сколько же на свете тронутых, которые пойдут на все ради пятиминутной духовной близости.

— Теперь она угрожает, что расскажет моей жене, — закончил он.

— Кто угрожает?

— Флосси. В мотеле были «жучки». Есть запись, как я говорю о «Бесплодной земле»[3], об «Образцах радикальной воли»[4]… Признаться, я там правда наговорил. Они требуют десять штук или позвонят Карле. Кайзер, умоляю. Карла умрет, если узнает, что не удовлетворяла меня духовно.

Интеллигентши-вымогательницы. Старый трюк. Помнится, был слушок, что ребята из управления вышли на группировку интеллектуалок, но кто-то им помешал.

— Дайте-ка мне побеседовать с вашей Флосси.

— Что?

— Я берусь за это дело, Уорд. Правда, имейте в виду, у меня ставка пятьдесят долларов в день плюс накладные расходы. Вам придется поставить кучу пистонов.

— Уверен, десять кусков того стоят, — сказал он с довольной миной, потом пододвинул к себе телефон и набрал номер. Я забрал трубку и подмигнул. Он начинал мне нравиться.

Через мгновенье на том конце ответил нежнейший голосок, и, слово за слово, я рассказал все свои заветные мечты. «Говорят, ты могла бы устроить мне часок хорошей беседы», — закончил я.

— Конечно, киса. Чего бы тебе хотелось?

— Я бы потолковал о Мелвилле.

— «Моби Дик» или что-нибудь покороче?

— Есть разница?

— В цене, только в цене. За символизм надбавка.

— И во что это встанет?

— Пятьдесят. За «Моби Дика», думаю, сотня. А как ты относишься к сравнительному анализу? Мелвилл и Готорн, а? Как раз за сотенку сговоримся.

— Годится. — Я дал ей номер комнаты в «Плазе».

— Хочешь блондинку или брюнетку, киса?

— Хочу удивиться, — ответил я и повесил трубку.

…Я побрился, выпил крепкого кофе, листая школьную хрестоматию по литературе, и поехал в гостиницу. Не прошло и часа, как в номер постучали. На пороге стояла рыжая девица, упакованная в узкие брючки, как две большие порции ванильного мороженого.

— Привет. Меня зовут Шерри.

Черт побери, они знают, как взять за живое. Длинные гладкие волосы, кожаная сумочка, серебряные сережки, никакой косметики.

— Как это тебя в таком виде пустили в гостиницу? — якобы удивился я. — У вышибал на интеллигенток глаз наметан.

— За пятерочку у них развивается близорукость.

— Ну так что, поехали? — Я кивнул на диван.

Она закурила и, не теряя времени, устроилась на подушках.

— Я думаю, можно для начала взять Билли Бада и поговорить о том, что Мелвилл пытался оправдать Бога перед человеком. N’est-ce pas?[5]

— Забавно. Но не в мильтоновском смысле, да?

Я блефовал. Хотелось посмотреть, купится она или нет.

— О да. В «Потерянном рае» нет такого пессимистического подтекста.

Купилась.

— Вот-вот. Ах ты господи, — правильно, так! — пробормотал я.

— Я думаю, Мелвилл сложил гимн невинности — в самом простом, но притом самом глубоком смысле слова. Согласен?

Я не останавливал ее. В свои неполные девятнадцать она уже усвоила манеры и приемчики псевдоинтеллектуалки. Излагала многословно, бойко, без запиночки, но во всем ощущалась наигранность. Стоило мне копнуть поглубже — и рыженькая изображала наслаждение: «О да, да, Кайзер, да, малыш, хорошо! Платонический взгляд на христианство, конечно! — ты просто снял у меня с языка».

Мы разговаривали час, наверное, потом Шерри сказала, что ей пора идти, и встала с дивана. Я протянул сотню.

— Спасибо, малыш, — сказала она.

— У меня таких еще много.

— В каком смысле?

Заинтриговал. Она снова села.

— Что, если бы я затеял… вечеринку?

— Отличная идея. Какую вечеринку?

— Ну, скажем, пригласил двух девушек, чтобы они растолковали мне Наума Чомского[6].

— Ого-го!..

— Считай, я ничего не говорил.

— Попробуй позвонить Флосси. Но такая вечеринка тебе влетит.

Пришло время сорвать маску. Я выхватил из внутреннего кармана удостоверение и объявил, что она задержана с поличным.

— Что-что?!

— Я легавый, детка. А платное обсуждение творчества Мелвилла — это восемьсот вторая. Там хорошие сроки.

— Ах, скотина!

— Давай не поднимать пыли. Если, конечно, ты не горишь желанием съездить в контору к Альфреду Кейзину[7] и пересказать все это там. Боюсь, он будет не в восторге.

Она заплакала.

— Не сдавай меня, Кайзер. Мне нужны были деньги, чтобы закончить диплом. Я подавала на грант, но мне отказали. Дважды. Понимаешь? О господи!

Слово за слово, она рассказала мне все. Всю свою жизнь. Детство в районе Центрального парка, соответствующее воспитание, потом летние лагеря от социалистов, Бостонский университет. Обычная история. Сначала они пишут карандашиком «да-да-да!» на полях Канта, потом стоят в очереди на авторское кино… Вот только по пути к кассе эта глупышка сделала неверный шаг.

— Мне были нужны деньги. Одна подруга сказала, что знает человека, у которого очень недалекая жена, а сам он подвинут на Блейке. Подружка не хотела, а я решила, что за деньги смогу потолковать с ним о «Песнях невинности». Ну, в первый раз ужасно волновалась, конечно. Ничего не чувствовала, только делала вид. Да ему было все равно. Потом подружка предложила познакомить меня с другими. А знаешь, меня ведь уже ловили. Один раз, когда я читала «О насилии»[8], в машине застукали. А потом в Танглвуде[9] остановили и обыскали. Еще разок — и будет три привода.

— Не хочешь? Тогда своди-ка меня к Флосси.

Она закусила губу, потом сказала:

— Книжная лавка в Хантер-колледже — это ширма.

— Ширма?

— Ну, знаешь, как букмекеры устраивают конторы в парикмахерских. Там увидишь.

Я звякнул в управление, а потом сказал ей:

— Ну ладно, зайка. Свободна. Но не вздумай уехать из города.

Она подняла голову и поглядела на меня с благодарностью:

— Хочешь, достану тебе фотографии с вечера Дуайта Макдональда[10]?

— В другой раз.

И я покатил в книжную лавку. Продавец, такой молоденький очкарик с понимающим взглядом, подошел сам:

— Могу я вам помочь?

— Вот ищу одно редкое издание «Рекламы самого себя»[11]. Как я понимаю, автор напечатал несколько тысяч экземпляров с золотым обрезом, специально для друзей.

— Попробую разведать, — ответил он. — У нас есть селекторная связь с домом Мейлера.

Я выразительно посмотрел на него и сказал:

— Я от Шерри.

— Ах вот как. В таком случае — прошу.

Он нажал потайную кнопку, стеллаж отъехал в сторону, и невинным агнцем я ступил в чертог немыслимых наслаждений, известный под названием «У Флосси». Красный штоф, мебель в викторианском стиле, все как полагается. На кушетках лежали бледные, коротко стриженные, нервические девушки в очках с черными оправами и соблазнительно перелистывали книжки из серии «Классика» издательства «Пингвин». Одна блондиночка подмигнула мне и, кивнув на лестницу, сказала с роскошной улыбкой: «Может, Уоллес Стивенс[12], а?»

Как выяснилось, тут знают толк не только в интеллектуальных утехах. Они приторговывали и усладами для души. Мне объяснили, что за пятьдесят баксов можно «перекинуться словечком, не касаясь серьезных тем». За сто девочка даст послушать свою коллекцию Бартока, поужинает с тобой и разрешит недолго понаблюдать, как ею овладевает депрессия. За сто пятьдесят можно послушать симфонию с близняшками. За триста вообще черт знает что: худенькая брюнетка, еврейка, делает вид, что знакомится с тобой в Музее современного искусства, дает прочитать свою дипломную работу, устраивает грандиозный скандал по поводу фрейдовского понимания женственности прямо посреди ресторана «У Элейн», а потом на твоих глазах кончает с собой (способ — по выбору клиента). Это у них называется «досуг». Хороший способ выманивать денежки, а? Все-таки Нью-Йорк безумный город.

— Нравится? — спросил кто-то.

Я обернулся и увидел прямо перед собой рабочий конец 38-го калибра. У меня нормально с нервами, но тут, как говорится, жила дрогнула. Флосси, догадался я. Я узнал ее по голосу. Впрочем, это был он. Флосси оказался мужчиной. Лицо его скрывала маска.

— Вы не поверите, а я ведь даже ничего не кончил. Меня вышвырнули из колледжа за плохие отметки.

— И поэтому теперь ходите в маске?

— Я разработал хитроумный план, как возглавить «Нью-Йоркское книжное обозрение». Для этого меня должны были принять за Лайонела Триллинга[13]. Я полетел в Мехико делать пластическую операцию. Там есть один хирург, он помогает пациентам стать похожими на Триллинга. Это, конечно, недешево. Но что-то у него не срослось. После операции я стал вылитый Оден[14] с голосом Мэри Маккарти[15]. Тогда-то я и решил переступить грань закона.

Но он не успел нажать на спуск: я опередил. Бросок вперед, локтем в челюсть, Флосси повалился на пол, я вырвал у него пушку, он грохнулся, как груда кирпичей. Когда появилась полиция, он все еще хныкал.

— Отличная работа, Кайзер, — сказал сержант Холмс. — Когда мы закончим с этим типом, его хочет повидать ФБР. Несколько вопросов о неких букинистах и аннотированном издании Дантова «Ада». Уведите.

Вечером я навестил свою старинную подружку. Ее зовут Глория. Блондинка. Диплом с отличием. Причем по физкультуре, — совсем другое дело.

Нам было хорошо.

Действующие лица:

КЛАЙНМАН, ХЭНК, АЛ, СЭМ, ДЖОН, ХЭКЕР, ВИКТОР

АННА, ДОКТОР, ДЖИНА, МУЖЧИНА, ПОЛИЦЕЙСКИЙ, БИЛЛ, ФРЭНК

ДОН, ГЕНРИ, ПОМОЩНИК СУДЬИ, СПИРО, ЭЙБ, МАНЬЯК

Занавес поднимается. На сцене — спящий Клайнман. Два часа ночи. Громкие удары в дверь. С большим трудом Клайнман заставляет себя наконец встать с постели.

Ниже приводятся некоторые из ранних эссе Вуди Аллена. Поздних эссе вы не найдете, поскольку автор себя исчерпал. Возможно, с годами Аллен станет лучше понимать жизнь и опишет ее, после чего удалится в свою спальню и больше ее не покинет. Подобно размышлениям Бэкона, высказывания Аллена кратки и полны житейской мудрости, в чем можно убедиться, хотя ограниченный объем не позволил включить в подборку главное сочинение автора: «Об освещенной стороне вещей».

Среди всех чудес природы, возможно, самое удивительное — это деревья в летнюю пору (если только рядом не появился лось и, шлепая губами, не начал напевать «Ты свела меня с ума»). У деревьев зеленая густая листва (в противном случае с ними что-то не так). Взгляните, как их ветви тянутся, с позволения сказать, к небу. «Я маленькая ветка, но тоже хочу получать социальное пособие». А какое многообразие! Что это — ель или тополь? Или гигантское красное дерево? Боюсь, это горделивый вяз, и вы снова сели в лужу. Разумеется, вы бы в момент узнали любое дерево, если бы превратились в пернатого дятла, но тогда — плохо дело — вы бы не смогли завести свою машину.

Почему деревья гораздо привлекательнее журчащего ручья? И вообще, всего того, что журчит? Потому что их великолепие есть безмолвное свидетельство интеллекта, которого еще не знала земля, и уж тем более нынешняя президентская администрация. Как сказал поэт: «Создание дерева под силу только Богу». Еще бы: поди приделай к нему кору.

Один дровосек собрался срубить дерево, но заметил, что на нем вырезано сердце и два имени внутри. Он отложил свой топор и взялся за пилу. Не помню, в чем смысл истории, но через полгода дровосеку в качестве наказания велели научить карлика римским цифрам.

Не старость является самым верным признаком зрелости, а умение не растеряться, проснувшись на оживленной улице в центре города в одних трусах. Преклонные годы ничем не уступают юным, если вам не нужно платить за квартиру. Следует хорошенько запомнить, что каждый возраст имеет свои преимущества и только покойник не в состоянии нащупать выключатель. Между прочим, страх смерти связан прежде всего с тем, что за нею может не оказаться загробной жизни, — это должно особенно удручать тех, кто всю жизнь регулярно брился. Вместе с тем правы и те, кто опасается, что загробная жизнь все-таки существует, — ведь решительно никому не известно, стоит ли откладывать на нее деньги. Сама же смерть дается нам необычайно легко — легче, чем все остальное: достаточно только лечь на диван и закрыть глаза.

Подведем итог: так ли страшен возраст? Вовсе нет, если вы чистили зубы два раза в день! И почему только нет силы, сдерживающей натиск лет? Как нет хорошего отеля в пригороде Индианаполиса. Ну да ладно…

В общем, лучше всего вести себя соответственно возрасту. Если вам шестнадцать и меньше, постарайтесь не лысеть. С другой стороны, если вам за восемьдесят, то самое время плестись по улицам, шаркая, прижимая к себе бумажный пакет и бормоча: «Кайзер из меня все жилы вытянет». Помните: все относительно — по крайней мере, так должно быть. Если же нет, придется начинать путь сначала.

Идя по жизни, следует постоянно откладывать на черный день и сдерживать себя, если вдруг захотелось персикового сока или безумно дорогую шляпу. Деньги — это еще не все, и все же лучше быть богатым, чем здоровым. Представьте себе, что вы входите в мясную лавку и начинаете расписывать свое здоровье: «Посмотрите, какой у меня загар, а еще я никогда не простужаюсь!» Не ждите, что мясник тут же примется рубить вам мясо (если, конечно, он не круглый идиот!). Быть богатым все-таки лучше, чем бедным, — хотя бы если исходить из чисто утилитарных соображений. Хотя, конечно, счастье не купишь. Взять, к примеру, стрекозу и муравья. Стрекоза развлекалась все лето, а муравей вкалывал как проклятый. Наступила зима, стрекоза осталась ни с чем, а муравей стал жаловаться на боли за грудиной. Да, насекомым не позавидуешь. И не думайте, что мышам живется лучше. Одним словом, знать бы, где упасть… но только не в хорошем костюме.

Следует хорошенько запомнить одно: потратить два доллара всегда легче, чем сэкономить один. И упаси вас Бог довериться маклеру с французской фамилией — разоритесь как пить дать.

Что лучше — любить или быть любимым? Ни то, ни другое, если холестерин у вас больше шестисот. Под любовью я разумею, естественно, романтическую любовь — любовь между мужчиной и женщиной, а не между матерью и ребенком, мальчиком и собакой или двумя метрдотелями.

Самое поразительное, что, когда ты влюблен, тебя тянет петь. Ни в коем случае нельзя допускать также, чтобы разгоряченный самец речитативом декламировал любовные песни. Любить и восхищаться — вещи совершенно разные, ибо восхищаться можно на расстоянии, а любить — только находясь с предметом любви в одной комнате, а еще лучше — в одном платяном шкафу.

Хороший любовник должен быть сильным и вместе с тем нежным. Насколько сильным? Скажем, надо уметь поднимать фунтов пятьдесят. Следует также помнить, что для того, кто любит, нет ничего прекраснее объекта любви, — и пусть посторонние говорят, что она неотличима от мускусной крысы. Красоту каждый воспринимает по-своему. И если у вас плохое зрение, обратитесь к ближайшему соседу, пусть скажет, какая девушка симпатичнее. (Характерно, что самые симпатичные оказываются и самыми большими занудами, вот почему некоторые считают, что Бога нет.)

«Счастье любви длится лишь миг, — пел трубадур, — мука любви длится вечно». Из этой песни мог бы получиться хит, если бы она не пелась на мотив «Янки Дудль Денди»[16].

Ни то, ни другое занятие удовольствия вам не доставит, так что займитесь чем-нибудь еще. Навестите заболевшего товарища, а если это невозможно, пойдите в театр или сядьте в теплую ванну с интересной книжкой. Всяко лучше, чем блуждать по роще и с дурацкой улыбкой собирать в корзинку цветы. Охота вам прыгать за ними туда-сюда? И потом, что вы будете делать с этими фиалками? «Поставлю в вазу», — скажете вы. Ну и глупо. Ведь сейчас можно заказать цветы на дом. Пусть разносчик сам бегает по лесу — ему за это платят. Если в это время случится гроза или нападет пчелиный рой, то пусть на гору Синай возносится он, а не вы.

Кстати, не думайте, что я равнодушен к природе, я пришел к выводу, что в пенорезиновом городе больше сорока восьми часов не продержаться. Но это уже другая история.

Инспектор Форд ворвался в кабинет. На полу лежало тело Клиффорда Джипа. Вероятно, удар пришелся по затылку. Били крокетным молотком. Судя по положению тела, несчастного застигли врасплох, когда он пел своим гуппи «Вернись в Сорренто». Обследование места происшествия показало, что между Джипом и нападавшим завязалась яростная борьба, дважды прерывавшаяся телефонными звонками: один раз не туда попали, второй — предлагали убитому уроки танца.

Перед смертью Джип сумел обмакнуть палец в чернильницу и оставил записку: «Осенняя распродажа! Невероятные цены! Зайдите и убедитесь!»

— Бизнесмен до последнего вздоха, — пробормотал его слуга Айвз. Странно, отметил Форд: ботинки на платформе делали Айвза ниже на два дюйма.

Дверь на террасу была распахнута: следы вели через холл в верхний ящик комода.

— Скажите, Айвз, где вы находились, когда это произошло?

— На кухне. Мыл посуду.

В подтверждение Айвз достал из бумажника клочок мыльной пены.

— Вы что-нибудь слышали?

— У мистера Джипа были гости. Спорили, кто выше ростом. Кажется, я слышал, как мистер Джип запел на тирольский манер, а Мосли, это его деловой партнер, завопил: «Боже, боже, у меня волосы встают дыбом!» И все. Потом раздалось глиссандо на арфе, и на лужайку выкатилась голова мистера Джипа. Я слышал, как Мосли угрожал ему. Он говорил, что, если мистер Джип еще раз прикоснется к его мандарину, он не подпишет ему ссуды. Я думаю, это Мосли убил хозяина.

— Как открывается дверь на террасу — наружу или внутрь? — поинтересовался инспектор Форд.

— Наружу. А что?

— Так я и думал. Теперь я не сомневаюсь: Клиффорда Джипа убил не Мосли. Его убили вы, Айвз.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ?

Планировка дома не позволяла Айвзу незаметно подкрасться к хозяину сзади. Он был вынужден подкрадываться спереди, а в этом случае мистер Джип перестал бы петь «Вернись в Сорренто» и врезал молотком Айвзу по голове — как было заведено у них с давних пор.

По всем признакам, Уокер свел счеты с жизнью. Передозировка снотворного. И все же инспектора Форда что-то смущало. Возможно, положение трупа. Покойный находился внутри телевизора, лицо его смотрело с экрана. На полу лежала загадочная записка:

Эдна Уокер нервно покусывала нижнюю губу.

— Что вы думаете, инспектор?

Инспектор Форд заметил на тумбочке пузырек со снотворным.

— Давно ваш муж страдал бессонницей?

— Много лет. Нервы. Он боялся, что, если закроет глаза, по нему проведут дорожную разметку.

— Понимаю. У него были враги?

— Не думаю. Разве что цыгане в одной чайной за городом. Как-то раз муж невольно оскорбил их обычаи — пришел туда в наушниках и стал отплясывать… А у них был выходной.

Инспектор Форд обратил внимание на недопитый стакан молока на письменном столе. Молоко еще не остыло.

— Скажите, миссис Уокер, ваш сын учится в колледже?

— К сожалению, уже нет. На прошлой неделе его неожиданно исключили. Мы до сих пор не можем прийти в себя, инспектор. Говорят, за неуважение к старшим. Дескать, он гонял какого-то лысого в парке, а у них в Лиге старейших колледжей Новой Англии такому попустительствовать не намерены.

— А я не намерен попустительствовать убийству. Я должен арестовать вашего сына.

ПОЧЕМУ ИНСПЕКТОР ФОРД ЗАПОДОЗРИЛ МЛАДШЕГО УОКЕРА В УБИЙСТВЕ ОТЦА?

В карманах покойного были обнаружены наличные. Человек, собирающийся совершить самоубийство, несомненно взял бы с собой кредитку.

Витрина была разбита, и сапфир Беллини исчез. При обследовании музея из улик обнаружили только светлый волос и с дюжину отпечатков пальцев, причем все — мизинца. Охранник показал, что стоял вон там, когда фигура в черном подкралась сзади и нанесла удар по голове черновиками какой-то речи. Теряя сознание, он вроде бы слышал, как мужской голос произнес: «Джерри, зови маму!», но не уверен. Вероятно, грабитель проник в музей через застекленную крышу и спустился по стене в специальных ботинках с присосками, словно некая человекообразная муха. На такой случай у музейной охраны всегда наготове гигантская мухобойка, но ее не успели пустить в ход.

— Кому мог понадобиться сапфир Беллини? — в недоумении пробормотал главный хранитель. — Неужели похитители не знали, что над камнем тяготеет проклятье?

— Проклятье? — быстро переспросил инспектор Форд.

— Когда-то этот сапфир принадлежал одному султану. Султан погиб при загадочных обстоятельствах. Во время обеда из пиалы с супом появилась рука и задушила его. Следующим владельцем сапфира стал английский лорд. В один прекрасный день жена нашла его растущим вниз головой в ящике с петуньями. Потом о сапфире ничего не было слышно. Спустя много лет он попал к одному техасскому миллионеру. Тот пошел почистить зубы и вдруг вспыхнул как факел и сгорел. Мы приобрели камень всего месяц назад, но, похоже, проклятье до сих пор действует, потому что вскоре весь наш попечительский совет взялся за руки и, танцуя канкан, шагнул в пропасть.

— Ну что ж, — сказал инспектор Форд. — Может быть, камень и вправду проклятый. Но все-таки драгоценный. И если вы хотите вернуть его в музей — ступайте в кулинарию Ципермана и арестуйте хозяина. Сапфир вы найдете у него в кармане.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ, КТО УКРАЛ САПФИР?

Накануне Леонард Циперман заметил:

— Старик, будь у меня хороший сапфирчик — послал бы я эту кулинарию!

— Я застрелила его!

Цинтия Фрим не могла унять рыдания. На снегу лежало тело крупного мужчины — ее супруга.

— Как это случилось? — не теряя времени, спросил инспектор Форд.

— Мы с Квинси пошли на охоту. Мы оба любили охотиться. Сразу же разделились. Там были заросли. Наверно, я приняла его за сурка. Крупного сурка. Пальнула. Ну и все. Стала снимать шкуру и только тогда осознала, что это мой муж.

— Смотри-ка, — сказал инспектор Форд, разглядывая следы на снегу, — похоже, вы отлично стреляете. Вмазали прямо между глаз.

— Нет, ну что вы, просто повезло. Я всего лишь любительница.

— Вижу, вижу.

Инспектор Форд обыскал покойного. В карманах обнаружился шнурок, яблоко 1904 года и инструкция «Что делать, если вы проснулись рядом с армянином».

— Скажите, миссис Фрим, это первый несчастный случай с вашим мужем на охоте?

— Смертельный — да. Еще однажды в Канадских скалах орел унес его свидетельство о рождении.

— Ваш муж носил шиньон?

— В некотором смысле. Он носил его в кармане и доставал, когда не хватало аргументов. А что?

— Похоже, он был весьма эксцентричным человеком.

— Пожалуй.

— И поэтому вы убили его?

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО НЕ БЫЛ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Такой опытный охотник, как Квинси Фрим, никогда не пойдет на лося в одном нижнем белье. Скорее всего, миссис Фрим прибила мужа дома, когда он играл на ложках, и попыталась инсценировать несчастный случай на охоте. Она отволокла тело в лес, оставила неподалеку томик стихов о природе, но в спешке забыла переодеть убитого. Почему Квинси Фрим играл на ложках в одном нижнем белье, до сих пор остается загадкой.

Изможденный Кермит Кролл, пошатываясь, вошел в гостиную отчего дома, где его с волнением ждали родители и инспектор Форд.

— Спасибо за выкуп, старики. Я уж не думал, что выберусь живым.

— Расскажите все с самого начала, — велел инспектор Форд.

— Я пошел в центр, думал сдать в чистку гамаши. Вдруг меня нагнал фургончик, в нем сидели двое мужчин. Они спросили, не хочу ли я посмотреть на лошадь, которая читает наизусть Геттисбергское обращение[17]. Я сказал: конечно, сел в машину, и мне тут же сунули под нос хлороформ. Очнулся я в незнакомом помещении, привязанный к стулу, с повязкой на глазах.

Инспектор Форд внимательно изучил письмо с просьбой заплатить выкуп.

— Как вы думаете, где вас держали?

— Понятия не имею. Я только слышал странные звуки за окном.

— Странные?

— Знаете, какой звук издает сивый мерин, когда ему врут в глаза?

— Сивый? — Инспектор Форд задумался. — Ну и как вам все-таки удалось бежать?

— Я сказал, что хочу сходить на футбол, но у меня только один билет. Мне разрешили, если дам слово не снимать с глаз повязку и вернусь до одиннадцати. Я согласился, а в третьем тайме, когда «Медведи» повели, ушел и добрался сюда, домой.

— Занятная история, — сказал инспектор Форд. — Теперь мне ясно, что все это похищение было инсценировано. Я не сомневаюсь, что ты был соучастником и получил свою долю.

КАК ИНСПЕКТОР ФОРД ДОГАДАЛСЯ?

Хотя Кермит Кролл до сих пор жил с родителями, которым было по восемьдесят, самому ему стукнуло шестьдесят. Настоящие гангстеры не станут похищать шестидесятилетнего ребенка: какой смысл?

Издательство «Викинг и сыновья» недавно анонсировало сборник «Избранные стихотворения и поэмы Шона О’Шона». Шон О’Шон — великий ирландский поэт, который, по мнению наиболее авторитетных специалистов, может по праву считаться самым трудночитаемым, а стало быть, и самым талантливым поэтом своего времени. Изобилующая ассоциациями и аллюзиями сугубо личного характера, поэзия Шона О’Шона нуждается в тщательном комментировании и знании интимнейших подробностей личной жизни поэта (до неприличия скудной, если верить биографам), в противном случае читатель окажется не в состоянии постичь ее глубочайший смысл.

Приводим одно из стихотворений этой прекрасной книги.

…Так поплывем же — О’Шон любил плавать, хотя никогда в жизни не видел моря. Еще мальчишкой он мечтал стать моряком, но потом, узнав про акул, одумался. Его старший брат Джеймс, однако, служил во флоте Ее Величества, но был с позором уволен за продажу морской капусты старшему боцману.

…нос Фогарти — Несомненно, речь идет о Джордже Фогарти, который в свое время уговорил О’Шона стать поэтом, заверив, что на вечеринки его будут приглашать в любом случае. Фогарти выпускал журнал, в котором сотрудничали начинающие поэты, и, хотя на этот журнал подписалась только мать Фогарти, его значение трудно переоценить как для ирландской, так и для мировой поэзии. Типичный рыжеволосый ирландец и весельчак, Фогарти считал, что для приятного времяпрепровождения достаточно улечься в общественном парке и прикинуться пинцетом. В результате с ним случился нервный припадок и его арестовали за то, что он в Страстную пятницу сжевал пару подштанников.

Нос Фогарти был предметом постоянных насмешек, потому что невооруженным глазом его невозможно было рассмотреть. Как-то на поминках Джима Келли Фогарти сказал О’Шону: «Все отдам за нормальный шнобель, иначе я за себя не отвечаю. Нет никаких сил терпеть!» Фогарти был, между прочим, знаком с Бернардом Шоу, и тот разрешил ему дернуть себя за бороду при условии, что Фогарти впредь избавит его от своего общества.

…Александрия — Ближний Восток фигурирует во многих произведениях О’Шона, начиная со стихотворения «В Вифлеем на керогазе», где в остросатирических тонах изображается быт одной ближневосточной гостиницы: повествование ведется от лица египетской мумии.

…два брата Бимиш — два полоумка, которые пытались попасть из Белфаста в Глазго, посылая друг друга по почте. Лайам Бимиш учился вместе с О’Шоном в одном иезуитском колледже, но его с позором выгнали за желание держать нос по ветру. Более замкнутый Квинси Бимиш до сорока одного года ходил с абажуром на голове. Братья Бимиш имели обыкновение являться к О’Шону и съедать его ужин, оставляя поэта голодным. О’Шон тем не менее вспоминал о них с нежностью и в своем лучшем сонете «Моя любовь, как вол, сильна» вывел братьев в образе двуспального кресла-кровати.

…башня — После того как О’Шон покинул родительский кров, он одно время жил в башне на юге Дублина. Башня была не самой высокой: около шести футов, то есть на два сантиметра короче, чем сам О’Шон. Вместе с ним в башне жил Гарри О’Коннелл, молодой человек с выдающимися литературными задатками; его пьесу в стихах «Мускусный бык» принято было играть под общим наркозом. О’Коннелл оказал существенное влияние на формирование О’Шона-поэта, уговорив его заменить истасканную рифму «кровь — любовь» на новаторскую: «любовь — кровь».

…Любуясь деснами своими — У братьев Бимиш были незаурядные десны. Лайам Бимиш ежедневно в течение шестнадцати лет вынимал вставную челюсть и деснами с хрустом разгрызал арахис, пока ему не сказали, что такой профессии не существует.

…Агамемнон — О’Шон был помешан на Троянской войне. Он не понимал, как можно было принять деревянного коня от противника. Тем более что из брюха коня раздавался громкий смех. Очевидно, этот эпизод произвел на поэта очень сильное впечатление, потому что всю оставшуюся жизнь он самым тщательным образом осматривал подарки, которые преподносили ему его близкие и друзья; как-то на день рождения ему подарили туфли, и О’Шон тут же полез в них с фонариком, то и дело выкрикивая: «Есть здесь кто-нибудь? Эй! Отзовитесь!»

…Шонесси — Майкл Шонесси, писатель и мистик; оккультист, который уверял О’Шона, что тем, кто собирает макулатуру, обеспечена загробная жизнь. Шонесси верил также, что луна способна управлять душевными порывами и что если пойти в парикмахерскую во время лунного затмения, то преждевременной импотенции не избежать. О’Шон был очень привязан к Шонесси и всю жизнь прилежно занимался оккультизмом, однако осуществить свою давнюю мечту — проникнуть в помещение через замочную скважину — ему так и не удалось.

Образ луны занимает важное место в поздней поэзии О’Шона: поэт признался как-то Джеймсу Джойсу, что больше всего на свете он любит при свете луны запустить руку по локоть в свежеиспеченный кремовый торт.

Ссылка на то, что Шонесси отказался от выпивки, относится, видимо, к тому времени, когда друзья вместе обедали в Иннесфри и Шонесси плюнул горохом из трубочки в толстую даму, которая не согласилась с его трактовкой бальзамирования трупов.

…Биксби — полное имя: Имон Биксби, политический деятель, пылкий фанатик, который утверждал, что только чревовещание способно установить мир на земле. Биксби был последователем Сократа, хотя и расходился со своим кумиром в определении философской категории добра. «Добро», по Биксби, достижимо лишь при условии, что все люди будут весить одинаково.

…Великий Парнелл знал ответ — Ответ, который имеет в виду О’Шон, — «олово», вопрос же: «Что экспортирует Боливия?» Понятно, что никто Парнеллу этого вопроса не задавал, хотя однажды его попросили назвать самое крупное пушное четвероногое наших дней, и, когда Парнелл ответил «цыпленок», его подвергли резкой критике.

…Лафферти — ортопед, лечивший Джона Миллингтона Синга. У Лафферти, личности во всех отношениях незаурядной, был бурный роман с Молли Блум, которую он бросил лишь тогда, когда сообразил, что она — литературный персонаж. Лафферти прослыл большим шутником за то, что однажды обвалял пятки Синга в сухарях и поджарил их на сливочном маргарине. С тех пор Синг ходил подпрыгивая, и молодые драматурги, дабы перенять у него эту походку — свидетельство незаурядного драматургического видения, — повально увлеклись карате (отсюда: «…чьи шутки грязные нас научили прибежище в уроках карате отыскивать»).

…Гомер был слеп — О’Шон имеет в виду Т. С. Элиота, современного Гомера, которого он считал поэтом весьма среднего дарования, но человеком большой души. Впервые О’Шон встретился с Элиотом в Лондоне на репетиции «Убийства в соборе» (в первоначальном варианте — «Ножки ценой в миллион»). О’Шон уговорил Элиота сбрить баки и отказаться от безумного плана отправиться инкогнито в Испанию и стать танцором. Поэты сочинили литературный манифест «Новой Поэзии», обязуясь впредь уделять меньше внимания такой поэтической теме, как разведение кроликов.

…Энгус и друиды — Кельтская мифология нашла свое отражение в поистине многогранном творчестве О’Шона; его стихотворение, которое начинается словами: «Клот на барэ, на барэ, на барэ…», рассказывает о том, как древнеирландские боги совместными усилиями превратили двух влюбленных в Британскую энциклопедию.

…Изменить удел свой жалкий — Возможно, относится к мечте О’Шона «изменить людей», которых он в целом считал бесчеловечными, особенно жокеев. О’Шон был убежденным пессимистом и полагал, что человечество не ждет ничего хорошего, пока оно не согласится снизить температуру тела, ибо 36,6 — температура слишком высокая.

…Блейк — О’Шон был мистиком; он, как и Блейк, верил в потусторонние силы. О’Шон убедился в их существовании после того, как его брата Бена ударило молнией в тот самый момент, когда он высунул язык, чтобы заклеить конверт. Молнии не удалось убить Бена, но бедняга семнадцать лет прожил с высунутым языком, чем лишний раз доказал, как справедлива судьба.

…О’Хиггинс — Патрик О’Хиггинс познакомил О’Шона с Полли Флаэрти, которая вышла за него замуж после десяти лет тайных встреч, во время которых влюбленные только и делали, что тяжело дышали друг на друга. Полли была слишком ограниченным существом, чтобы представить себе истинные масштабы дарования мужа: она уверяла подруг, что если О’Шона и будут помнить, то лишь за восторженные вопли, которые он неизменно издавал, прежде чем съесть яблоко.

…пик О’Лири — О’Шон сделал предложение Полли на вершине горы О’Лири как раз перед тем, как его избранница свалилась в пропасть. О’Шон навещал невесту в больнице и завоевал ее сердце одой «О разложении всякой плоти».

…Дух наших матерей… И к нам взывает — Будучи при смерти, мать О’Шона Бриджет слезно умоляла сына бросить писать стихи и стать коммивояжером по продаже пылесосов. О’Шон не смог ей этого обещать и всю жизнь страдал от чувства вины, хотя на международной поэтической конференции в Женеве сумел-таки всучить У. Х. Одену и Уоллесу Стивенсу по пылесосу.

Спросите обыкновенного человека, кто написал «Гамлета», «Ромео и Джульетту», «Короля Лира» и «Отелло», и вы почти наверняка услышите: «бессмертный бард из Стратфорда-на-Эйвоне». Спросите его, кто сочинил сонеты Шекспира, — и получите тот же простодушный ответ. А теперь задайте эти вопросы литературным сыщикам, которых хватает во все времена, и не удивляйтесь, когда вам назовут сэра Фрэнсиса Бэкона, Бена Джонсона, королеву Елизавету или даже Декларацию независимости.

Недавно я прочитал книгу одного ученого, который пытается доказать раз и навсегда, что подлинным автором всех сочинений Шекспира был Кристофер Марло. Гипотеза обоснована весьма убедительно, и, дочитав до конца, я уже не мог с уверенностью сказать, был ли Марло Шекспиром или Шекспир — Марло. Знаю одно: я бы не принял чека ни от одного из них, но мне по душе творения обоих.

И все же допустим, что вышеизложенная гипотеза верна. Тогда возникает вопрос: если Марло писал за Шекспира, то кто писал за Марло? Думаю, ответ ясен. Достаточно вспомнить, что Шекспир был женат на некой Анне Хэтуэй. Это известно наверняка. Однако согласно новой гипотезе, на самом деле Анна Хэтуэй была женой Марло — что не могло не причинять Шекспиру бесконечные страдания, потому что они не пускали его домой.

В один роковой день после возникшего на почве ревности жестокого спора о том, кто последний в очереди за хлебом, Марло был казнен или переодетым вывезен за границу, чтобы избежать обвинения в ереси — самом тяжком в те времена преступлении, каравшемся смертной казнью, или вывозом за границу, или и тем и другим вместе.

И тогда молодая жена Марло взяла перо и стала писать пьесы и сонеты, которые все мы знаем и не читаем. Однако здесь надо кое-что пояснить.

Всем известно, что Шекспир (Марло) заимствовал сюжеты у предшественников (последователей). Но когда пришел срок возвращать, оказалось, что он использовал сюжеты до конца. И ему ничего не оставалось, как пуститься в бега под вымышленным именем Уильяма (Вильяма) Барда (отсюда выражение: бессмертный бард), чтобы не загреметь в долговую тюрьму (отсюда выражение: долговая тюрьма). И тут на арену выходит сэр Фрэнсис Бэкон — передовой человек своего времени, разрабатывавший новые методы заморозки продуктов. Если верить слухам, он погиб при попытке заморозить цыпленка. Скорее всего, цыпленок опередил его. Пытаясь защитить Марло от Шекспира на случай, если они вправду окажутся одним лицом, Бэкон взял псевдонимом имя Александра Поупа, который в действительности был попом (по-латински — папой) Александром, главой Римско-католической церкви в изгнании — ибо в то время в его родной Италии хозяйничали так называемые барды, последнее племя кочевников, оставившее нам термин «бессмертный бард». А еще раньше папа Александр без остановки проскакал из Рима в Лондон, где в Тауэре томился приговоренный к смерти Рэйли.

Здесь история еще больше запутывается, потому что тем временем Бен Джонсон инсценирует похороны Марло, уговорив одного посредственного поэта сыграть роль покойного. Бена Джонсона не следует путать с Сэмюэлем Джонсоном, ибо он и был Сэмюэлем Джонсоном. А Сэмюэль Джонсон не был. Он был Сэмюэлем Пеписом. Пепис же — настоящее имя Рэйли, совершившего побег из Тауэра, чтобы написать «Потерянный рай» под именем Джона Мильтона, слепого поэта, который по ошибке совершил побег в Тауэр и был повешен как Джонатан Свифт. Все встанет на свои места, когда мы поймем, что Джордж Элиот был женщиной.

Таким образом, ясно, что «Король Лир» отнюдь не трагедия Шекспира, а сатирическое ревю Чосера, первоначально называвшееся «У каждого свои недостатки»[24]. В нем заключен ключ к тайне убийства Марло. Убийца был известен в елизаветинскую эпоху (имеется в виду Елизавета Баррет Браунинг) как Папаша Вик. Мы лучше знаем его под именем Виктора Гюго, автора «Нотрдамского горбуна», который считается многими литературоведами практически тем же «Кориоланом» с небольшими изменениями (произнесите оба названия скороговоркой).

Вайнштейн лежал в кровати, с тоской уставившись в потолок. За окном волны горячего воздуха поднимались над раскаленным асфальтом. Транспорт в этот час грохотал оглушающе, и вдобавок ко всему кровать стояла на самом солнцепеке. Посмотрите на меня, думал он. Мне пятьдесят. Полвека. Через год будет пятьдесят один. Потом пятьдесят два. Несложно посчитать, сколько будет через пять. Осталось совсем чуть-чуть, думал он, а столько нужно успеть! Во-первых, научиться водить машину. Эдельман, с которым они когда-то играли в «адрейдл»[26], изучал вождение в Сорбонне. Он стал настоящим асом и объездил за рулем множество интересных мест. Вайнштейн пару раз пытался оседлать отцовский «шевроле», но его все время заносило на тротуар.

Он рос не по годам развитым ребенком. Умным, начитанным. Когда ему было двенадцать, какие-то вандалы забрались в библиотеку и перевели поэмы Элиота на французский. Мальчик в одиночку перевел их обратно на английский.

Будто мало было ему одиночества, на которое обрекал ребенка недетский интеллект, мальчик вдобавок молча страдал от несправедливостей и гонений на национальной почве — по большей части от собственных родителей. Правда, сами отец и мать ходили в синагогу, но согласиться, что их сын тоже еврей, было выше родительских сил. «Не понимаю, как это случилось», — растерянно говорил отец.

У меня абсолютно семитское лицо, каждое утро думал Вайнштейн, бреясь перед зеркалом. Правда, кое-кто принимал его за Роберта Редфорда[27], но все эти люди оказывались слепцами. Вайнштейн вспомнил Фейнгласса, тоже своего приятеля с детских лет. Отличник, гордость университета. Потом он пошел в штрейкбрехеры, шпионил за рабочими. Потом ударился в марксизм, стал агитатором. Потом разочаровался, поехал в Голливуд и сделался голосом знаменитого мультяшного мышонка. Ирония судьбы.

Вайнштейн в свое время тоже поиграл в коммунизм. Чтобы произвести впечатление на одну девчонку из Рутжерса[28], отправился в Москву и вступил в Красную Армию. Правда, когда он следующий раз позвал ту девчонку на свидание, у нее уже кто-то был. А звание сержанта советской пехоты Вайнштейну аукнулось в ресторане «Лонгчэмпс», где бесплатную закуску подавали только после проверки на благонадежность. Вдобавок ему припомнили, как еще мальчиком он организовал забастовку мышей в школьной лаборатории, требуя улучшения условий труда. Но, в сущности, Вайнштейна привлекала поэзия марксизма, а не политика как таковая. Он верил в коллективизацию, считал, что надо только, чтобы все хорошенько разучили текст песни Let My People Go. Он часто повторял про себя выражение «отмирание государства» — особенно с тех пор, как его дядя отморозил нос. Что можно знать наверняка о природе революции, думал Вайнштейн? Только, что не надо ее совершать после острой мексиканской пищи.

Великая депрессия разорила дядю, хранившего все сбережения под матрасом. Когда биржа рухнула, правительство изъяло матрасы из обращения, и дядя Меер в один день оказался нищим. Оставалось только выброситься из окна, но в последнее мгновение не хватило духа, и он просидел на подоконнике с 1930 по 1937 год.

«Ах, детки, детки, — говаривал дядя Меер. — Травка, музычка, секс… А знаете вы, что такое семь лет на подоконнике? Вот где школа жизни! Смотришь сверху на людей — сущие муравьи… И все-таки каждый год Тесси — вам на долгий век — устраивала пасхальный седер[29] прямо на карнизе. Все собирались вокруг, как полагается, вся семья… Ой, племяша, племяша, куда все катится? Ты знаешь, что уже есть бомба, которая убивает больше народу, чем один взгляд на дочку Макса Рифкина?»

Все, кого Вайнштейн считал друзьями, сломались в Комитете по антиамериканской деятельности. Блотника сдала родная мать. На Шарпштейна стукнул собственный автоответчик. Вайнштейна тоже вызывали. Он признался, что платил взносы в ДОСААФ и однажды подарил Сталину хороший чайный сервиз. Но оговаривать знакомых наотрез отказался; впрочем, согласился сообщить — если комитет будет настаивать — рост всех, кого он встречал на собраниях. Правда, потом дрогнул, засуетился немножко и вместо Пятой поправки сослался на Третью, позволяющую пить пиво по воскресеньям на всей территории Филадельфии.

Вайнштейн закончил с бритьем и полез под душ. Горячие струи забарабанили по широкой спине, он намылился и подумал: вот я, здесь и сейчас, в некой точке времени и пространства, принимаю душ. Я, Исаак Вайнштейн, одно из творений Божьих. Он наступил на мыло и, больно ударившись о вешалку, растянулся на полу. Неделя вообще выдалась паршивая. Накануне его ужасно подстригли, и Вайнштейн до сих пор еще не оправился от огорчения. Поначалу парикмахер благоразумно срезал по чуть-чуть, но потом слишком увлекся.

— Стойте, Доминик! — в панике воскликнул Вайнштейн. — Верните это обратно!

— Не могу, — ответил парикмахер. — Не будет держаться.

— Ну, тогда отдайте мне. Я заберу эти волосы с собой.

— Раз они на полу моей парикмахерской — они мои, мистер Вайнштейн.

— Черт побери, верните мне мои волосы!

Он разбушевался, но потом смутился и ушел. «Гои, — подумал он. — Не так, так эдак они тебя достанут».

Он вышел из гостиницы и зашагал вверх по Восьмой авеню. Впереди двое грабили пожилую даму. «Боже мой, — подумал Вайнштейн, — когда-то это делалось в одиночку. Что за город, что за город. Сущий хаос. Прав Кант: только разум вносит во все порядок. И кроме того, подсказывает, сколько дать на чай. Все-таки неплохая штука — разум! Интересно, как обходятся в Нью-Джерси?»

Он направлялся к Харриет, хотел поговорить об алиментах. Вайнштейн до сих пор любил ее, несмотря ни на что. Да, когда они были женаты, Харриет систематически пыталась изменить ему со всеми мужчинами на «М» из телефонного справочника Манхэттена — но Вайнштейн не держал зла. Конечно, когда Харриет с его лучшим другом сняли домик в штате Мэн и уехали на три года, ничего ему не сказав, надо было насторожиться. Но Вайнштейн просто закрывал на все глаза, сам виноват. А спать они перестали еще раньше. Собственно, он спал с Харриет трижды. В первый раз, когда они познакомились, потом — в честь высадки человека на Луну и еще раз, чтобы проверить спину, когда вывихнул диск. «Что-то не то, Харриет, — ворчал он. — Черт возьми, ты слишком невинна. Всякий раз, как я думаю о тебе, мне хочется посадить дерево в Израиле[30]. Сублимация, знаешь. Ты напоминаешь мне маму». (Молли Вайнштейн, мир праху ее, была беззаветно предана сыну и готовила фаршированную шейку как никто на свете — потом, правда, выяснилось, что она клала гашиш.)

В кровати Вайнштейну было нужно что-то совсем другое. Что-то вроде Лю-Эн, которая превращала секс в искусство. Правда, с ней другое было плохо: Вайнштейн не успевал открыть рот, как Лю-Эн скидывала туфельки. Однажды он пробовал дать ей книгу по экзистенциализму, но Лю-Эн ее съела. В сексуальном плане Вайнштейн был недоволен собой. Особенно комплексовал из-за роста. Если в одних носках — метр шестьдесят. Правда, в двух носках бывало и метр семьдесят. Психоаналитик доктор Кляйн убедил его, что перебегать пути перед электричкой — в большей степени сублимация тяги к враждебности, чем к саморазрушению, и в любом случае портишь стрелку на брюках. Кляйн был его третьим аналитиком. Первый оказался юнгианцем и все предлагал крутануть блюдце. А потом Вайнштейн записался на групповую терапию, но, когда подошла его очередь рассказывать о себе, почувствовал головокружение и смог только перечислить имена планет Солнечной системы. Он считал, что все дело в женщине. Вайнштейн напрочь терялся с любой хорошисткой, не говоря об отличницах. Лучше всего получалось с начинающими машинистками, но если она делала более шестидесяти слов в минуту, Вайнштейн впадал в панику и опускал руки.

«Войцек» — опера австрийского композитора Альбана Берга (1885–1935).

Песня Д. Гершвина.

«Бесплодная земля» — поэма Т. С. Элиота.

«Образцы радикальной воли» — сборник эссе С. Зоннтаг о радикальной политике.

Не так ли? (фр.).

Наум (Ноам) Чомски (р. 1928) — американский лингвист, философ, общественный деятель.

Альфред Кейзин (1915–1998) — влиятельный литературный критик.

«О насилии» — книга Х. Арендт (1969).

Знаменитый фестиваль джазовой музыки в г. Танглвуде.

Дуайт Макдональд (1906–1982) — американский писатель, журналист, автор критических эссе о «массовой культуре».

«Реклама самого себя» — сборник эссе (1959) Н. Мейлера, в котором автор презрительно отзывается о большинстве современных писателей.

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт, эссеист, лауреат Пулитцеровской и других премий.

Лайонел Триллинг (1905–1975) — знаменитый критик и писатель.

Уистан Оден (1907–1973) — великий английский поэт, с начала Второй мировой войны жил в США.

Мэри Маккарти (1912–1989) — американский литературовед, критик, писательница.

«Янки Дудль Денди» — популярный американский фильм-мюзикл, вышедший в 1942 г.

Геттисбергское обращение — речь, произнесенная президентом А. Линкольном 19 ноября 1863 г. по случаю открытия мемориального кладбища на месте сражения за Геттисберг в Гражданскую войну.

Грейт-Нек — район Лонг-Айленда в Нью-Йорке.

Гомстед — земельный участок в 160 акров, до 1862 г. предоставлявшийся любой американской семье и переходивший в ее собственность после пяти лет использования.

Мисс Ева — героиня романа Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

Пьер-Густав Тутан де Борегар (1818–1893) — бригадный генерал во время Гражданской войны.

Роберт Эдуард Ли (1807–1870) — генерал, герой Гражданской войны.

Грубое жаргонное слово. Перешло в английский язык из идиша.

Знаменитая финальная реплика в фильме «Некоторые любят погорячее» (в отечественном прокате «В джазе только девушки»).

Каддиш — поминальная молитва у евреев.

Адрейдл, дрейдель (идиш) — волчок для традиционной детской игры в праздник Ханнуки.

Роберт Редфорд (р. 1937) — американский киноактер и кинорежиссер.

Рутжерс — университет в Нью-Джерси.

Седер — пасхальная трапеза у евреев.

В Израиле существует традиция сажать деревья в честь праведников.

Ничего не скажешь, ничего не поделаешь (фр.).

Существует казино «Четыре двойки».

Бэйб Рут (1895–1948) — знаменитый бейсболист. Джек Демпси (1895–1983) — знаменитый боксер. С 1919 по 1926 г. был чемпионом мира в тяжелом весе. Ол Джалсон (1886–1950) — певец и киноактер, снявшийся в первом звуковом фильме «Певец джаза» (1927).

Марта Грэхэм (1894–1991) — американская танцовщица и хореограф.

Известная джазовая тема называется «Чай для двоих».

Хелен Морган (1900–1941) — американская киноактриса 1930-х годов. Эдди Кантор (1892–1964) — американский певец и киноактер, популярный в 1930-е годы. Джордж Рафт (1895–1980) — известный американский киноактер, успешно снимавшийся с конца 1920-х по 1980-е годы.