Не попадись.

Это предупреждение держало доктора Эрин Грейнджер в непреходящем напряжении. Она, согнувшись, сидела на корточках за стойкой картотеки в центре читального зала Ватиканской апостольской библиотеки. Белый сводчатый потолок высоко над ее головой был украшен изящными фресками. По обе стороны от того места, где она пряталась, тянулись полки с редчайшими в мире книгами. В этой библиотеке хранилось более семидесяти пяти тысяч рукописей и свыше миллиона книг. Будь доктор Грейнджер просто археологом, она с радостью проводила бы здесь целые часы и даже дни, но в последнее время библиотека стала для нее скорее тюрьмой, чем местом, где делались открытия.

Сегодня я должна сбежать отсюда.

Она составила план побега не одна. Ее сообщником был отец Христиан. Он стоял сейчас поодаль от нее, но так, что она могла ясно его видеть. Без слов, одними лишь почти незаметными взмахами руки он призывал ее поторопиться. Отец Христиан выглядел как обычный молодой священник: высокий, с темно-каштановыми волосами, выступающими скулами и гладкой кожей. Его можно было легко принять за человека, которому не исполнилось еще и тридцати лет, хотя на самом деле он был на много десятилетий старше. Некогда он был чудовищем, стригоем, тварью, питающейся человеческой кровью. Но в давние поры он вступил в католический Орден сангвинистов и принес обет вечно жить лишь Кровью Христовой. Он и сейчас был сангвинистом — и одним из немногих, кому Эрин безоговорочно доверяла

Поэтому она полагалась на его слова и в том, что касалось женщины, находящейся сейчас рядом с нею.

Молодая монахиня, сестра Маргарет, спряталась за стойкой, возле которой стояла Эрин. Тяжело дыша, она пыталась выпутаться из своего темного облачения, а ее апостольник [2] уже лежал на полу у ног Эрин. Судя по испарине, выступившей на лбу монахини, она была человеком. Грейнджер могла бы поклясться, что слышит учащенное сердцебиение монахини — такое же частое, как у нее самой.

— Вот, — сказала Маргарет, встряхивая длинными белокурыми волосами, которые теперь свободно рассыпались по ее плечам. Эрин поймала взгляд ее темно-янтарных глаз. Они были примерно одного роста и сходны цветом волос и кожи — это было существенно важной частью их плана.

Эрин стала натягивать через голову облачение Маргарет. Черная саржа царапала щеки, недавно выстиранная ткань пахла свежестью. Женщина одернула одеяние, постаравшись разгладить его на бедрах — насколько это можно было сделать, сидя на корточках. Маргарет подняла с пола белый апостольник и помогла Эрин правильно надеть его на голову, так, чтобы он плотно прилегал к щекам и полностью закрывал белокурые волосы. Несколько выбившихся прядок были тщательно заправлены под плат.

Покончив с этим, монахиня откинулась назад и критическим взором окинула Эрин.

— Что скажешь? — спросил Христиан, едва двигая губами и опираясь рукой на стойку каталога, чтобы скрыть от посторонних глаз происходящее здесь.

Маргарет удовлетворенно кивнула. Эрин теперь выглядела так же, как любая монахиня, почти безликая и безымянная — больше, чем монахинь в черных одеяниях и белых апостольниках, в Ватикане было только туристов и священников.

В довершение маскарада Маргарет повесила на грудь Эрин большой серебряный крест на черном шнуре и протянула ей серебряное кольцо. Грейнджер надела теплое колечко на безымянный палец и осознала, насколько непривычно ей это ощущение — она никогда не носила колец на этом пальце.

 Тридцать два года, и замужем никогда не была.

Она знала, что ее отец, давно покойный, пришел бы в ужас, узнав, что его дочь ждет такая судьба. Он с пылом проповедовал, что высочайший долг женщины — рожать детей для служения Господу. И конечно же, он точно так же ужаснулся бы, если б узнал, что она училась в светской школе, получила степень доктора археологии и последние десять лет потратила на доказательство того, что описанная в Библии история по большей своей части обязана происхождением отнюдь не чудесам Господним. Если б он уже не отказался от нее за то, что в юности она сбежала из закрытой церковной общины, то сейчас бы точно проклял ее. Однако Эрин вполне смирилась с этим.

Несколько месяцев назад ей предложили проникнуть взглядом в тайную историю мира: в то, чему не давали объяснения ни книги, которые она прочла за время обучения, ни наука, служившая фундаментом ее личной веры. Тогда Эрин впервые встретила сангвиниста — живое доказательство того, что чудовища существуют и что христианское служение способно обуздать их.

И все же она сохраняла изрядную часть своего скепсиса и манеры подвергать все сомнению. Быть может, она и признала существование стригоев — но только после того, как встретилась с одним из них, узрела его свирепость и его острые зубы. Она верила только в то, в чем могла убедиться самолично, и потому изначально настаивала на этом плане.

Маргарет стянула свои белокурые волосы в хвост — обычно Эрин носила именно такую прическу. Под облачением на монахине были старые джинсы Грейнджер и ее же белая хлопковая рубашка. С некоторого расстояния она вполне могла сойти за Эрин.

По крайней мере я на это надеюсь.

Обе повернулись к Христиану, чтобы он выразил свое окончательное мнение по поводу их маскарада. Он поднял вверх большие пальцы, потом склонился к Эрин и прошептал ей на ухо:

— Эрин, впереди ждет настоящая опасность. Тебе предстоит пройти запретными путями. Если тебя поймают...

— Я знаю, — ответила она.

Священник протянул ей сложенную карту и ключ. Женщина попыталась взять их, но Христиан крепко держал их.

— Я готов пойти с тобой, — сказал он, глаза его тревожно поблескивали. — Скажи лишь слово.

— Ты не можешь, — возразила она. — И ты это знаешь.

Эрин оглянулась на Маргарет. Чтобы их уловка сработала, Христиан должен оставаться в библиотеке. Он был назначен телохранителем Эрин, и неспроста. В последнее время число нападений стригоев на людей по всему Риму возросло. Что-то встревожило чудовищ. И не только здесь. Известия со всего мира указывали на то, что равновесие между светом и тьмой сместилось.

«Но что было причиной тому?»

У Эрин были некоторые подозрения, но прежде чем поделиться ими, она хотела получить доказательства, и сегодняшняя тайная вылазка могла дать необходимые ей ответы.

— Будь осторожна, — произнес наконец Христиан, отдавая карту и ключ. Потом взял Маргарет за руку и помог ей встать. Они надеялись, что все решат, будто блондинка, находящаяся рядом с Христианом, и есть Эрин, и тогда отсутствие настоящей Эрин пройдет незамеченным.

— Твоя кровь, — прошептала Грейнджер. Этот предмет был нужен ей так же, как нужен был ключ.

Христиан чуть заметно кивнул и сунул ей в руку закупоренный стеклянный флакон, содержащий несколько миллилитров его черной крови. Эрин сунула холодный флакон в карман, в котором лежал фонарик.

Христиан коснулся своего наперсного креста и прошептал:

— Ни пуха ни пера!

Потом повел сестру Маргарет от стойки картотеки к столу, где Эрин оставила свой рюкзак и блокнот. Грейнджер оглянулась на рюкзак — ей не хотелось покидать его здесь. В нем, укрытая в герметичном чехле, лежала книга, куда более драгоценная, чем все множество древних томов, хранящихся в тайных архивах Ватикана.

Это было Кровавое Евангелие.

 Книга пророчеств, написанная самим Христом, начертанная Его святой кровью. Лишь несколько страниц этой книги являли себя взору. Эрин вообразила, как пламенные строки возникают на чистых древних страницах. Это были строфы зашифрованных пророчеств. Некоторые из них были уже разгаданы, другие все еще оставались нераскрытой тайной. Но куда более интригующими были сотни чистых страниц, все еще не явивших свое сокрытое содержание. Ходили слухи, что эти утраченные тайны могли содержать все знания о вселенной, о боге, о значении всего сущего и того, что лежит вне мира.

Даже сейчас у Эрин пересохло во рту при мысли, что ей придется оставить здесь такую сокровищницу знания. Она испытывала гордость от того, что это знание было открыто ей. Эта книга была вверена ей в египетской пустыне. Слова, начертанные в Кровавом Евангелии, можно было прочесть лишь тогда, когда Эрин держала том в руках. И до сего момента она повсюду носила его с собой, не выпуская из поля зрения.

Но теперь ей придется это сделать.

Монахини не носят рюкзаков, и чтобы ее маскарад остался нераскрытым, Эрин придется оставить драгоценную книгу под надежным попечением Христиана.

И чем быстрее я это сделаю, тем скорее смогу вернуться.

Понимание этого заставило ее поспешно выпрямиться. Идти предстоит довольно далеко, а если она не вернется к вечеру, когда библиотека закрывается, их обман раскроют. Выбросив эту мысль из головы, Эрин склонила голову, чтобы никто не видел ее лица, сделала глубокий вдох и вышла из-за картотечной стойки в наполненный тихим шелестом и шепотом читальный зал. Похоже, никто не обратил на нее особого внимания, пока она медленно шла к парадной двери. Эрин заставляла себя сохранять спокойствие. Чувства у сангвинистов настолько острые, что они способны расслышать человеческое сердцебиение. И могут задаться вопросом, почему это у монахини, прошедшей через такое спокойное помещение, как библиотека, сердце бешено колотится.

Эрин миновала ряды полок и столов из полированного дерева, на которых громоздились стопки книг. Многие из ученых, сидевших за столами, немало лет ждали возможности попасть сюда. Они с благоговением склонялись над своими записями — их рвение сделало бы честь любому священнику. Когда-то и Эрин была такой же, как они, — пока не  открыла иной, лежащий куда глубже пласт истории. Известные тексты и знакомые тропы больше не привлекали ее.

И это было обоюдно. Обычные способы научных изысканий теперь были закрыты для нее. Недавно она была уволена с занимаемой ею должности в Стэнфордском университете — из-за гибели студента на раскопках в Израиле. Эрин понимала, что должна как-то обеспечивать себе будущее, волноваться о перспективах своей карьеры, — но все это больше не имело значения. Если она и остальные не достигнут цели, ни у кого больше не будет будущего, о котором нужно тревожиться.

Она распахнула тяжелую библиотечную дверь и вышла под яркое послеполуденное небо Италии. Весеннее солнце приятно согревало щеки, но у Эрин не было времени наслаждаться этим теплом. Она ускорила шаг, спеша через Священный Город к базилике Святого Петра. Вокруг кишели туристы, постоянно сверяясь с картами и указателями.

Эта толпа мешала идти, однако в конце концов Эрин добралась до огромной величественной базилики. Это здание символизировало папскую власть, и любой человек, смотрящий на него, не мог не проникнуться его грандиозностью. И пусть даже Эрин знала, ради каких мрачных целей оно возведено, но красота фасада и массивных куполов неизменно наполняла ее душу благоговением.

Она направилась прямиком к гигантским дверям и, не встречая никаких препятствий, прошла между мраморными колоннами высотой в два этажа. Проходя через атриум в обширный неф базилики, Эрин бросила взгляд на стоящую справа микеланджеловскую «Пьету» — изваяние скорбящей Богоматери, держащей на коленях мертвое тело сына. Эрин ускорила шаг — словно скульптура напомнила ей о том, о чем не следовало забывать. «Если я потерплю неудачу, множество матерей будут оплакивать своих погибших детей».

Но она по-прежнему понятия не имела, что делает. За последние два месяца она перерыла Ватиканскую библиотеку в поисках истины, скрывающейся за последним пророчеством Кровавого Евангелия: «Купно трио должно отправиться в свои последние искания. Кандалы Люцифера разомкнуты, а Чаша его по-прежнему утрачена. Потребуется свет всех троих, дабы сплотить сию Чашу сызнова и опять изгнать его в тьму непреходящую».

Скептически настроенная часть разума Эрин — та часть, которая по-прежнему не желала принимать истину о стригоях, ангелах и чудесах, разворачивающихся у нее перед глазами, — сомневалась в том, что эта задача вообще выполнима.

Заново создать какую-то древнюю чашу, прежде чем Люцифер вырвется на свободу из ада?

Это было похоже скорее на какой-нибудь древний миф, чем на действие, которое можно совершить в нынешние времена.

И все же она была одной из предреченного трио, о котором гласило Кровавое Евангелие. Это трио составляли Рыцарь Христов, Воитель Человеческий и Женщина Знания. И предполагалось, что Эрин, будучи упомянутой Женщиной Знания, должна раскрыть истину, спрятанную за этими таинственными словами. Двое других ожидали ее решения, исполняя собственные задачи, пока она работала в Ватиканской библиотеке, пытаясь отыскать ответы. Ни одного из них сейчас не было в Риме, и Эрин не хватало их обоих, она хотела бы, чтобы они были рядом с нею — хотя бы затем, чтобы она могла поделиться с ними своими многочисленными предположениями.

И конечно, куда большее связывало ее с сержантом Джорданом Стоуном — Воителем Человеческим. За несколько коротких месяцев, прошедших с их первой встречи, Эрин успела влюбиться в отважного солдата с пронзительными синими глазами, наделенного ненавязчивым чувством юмора и четким пониманием долга. Он мог заставить ее рассмеяться в самые напряженные моменты, он несчетное число раз спасал ей жизнь.

Разве все это могло не прийтись ей по душе?

Мне не по душе то, что тебя нет сейчас со мною.

Это была эгоистичная мысль, однако это было правдой.

В последние несколько недель он начал отдаляться от нее и от всего остального. Сначала Эрин решила, что Стоун нервничает из-за того, что его оторвали от привычной службы в армии и против его желания прикомандировали к сангвинистам. Но потом заподозрила, что его отстраненность имеет куда более глубокие причины и что она постепенно теряет его.

Сомнения отравляли ее душу.

Быть может, он не хочет тех отношений, к которым стремлюсь я...

Быть может, я не та женщина, что нужна ему...

Эрин была ненавистна сама мысль об этом.Третий участник трио, отец Рун Корца, доставлял еще больше проблем. Рыцарь Христов был сангвинистом. Эрин прониклась уважением к его строгому моральному кодексу, его невероятному искусству бойца и его преданности Церкви, но она по-прежнему боялась его. Вскоре после их встречи он испил ее крови в момент острой нужды, едва не убив ее в темных катакомбах под Римом. Даже сейчас, проходя через базилику Святого Петра, Эрин без труда могла вспомнить те ощущения: острые зубы, пронзающие ее горло, странный экстаз, охвативший ее в эти мгновения и придавший этому действу одновременно эротический и тревожный окрас. Это воспоминание в равной мере ужасало и пленяло ее.

Сейчас они, как и раньше, работали над одним и тем же, хотя относились друг к другу настороженно, как будто оба понимали, что черту, пролегшую между ними в катакомбах, будет не так-то легко стереть.

Быть может, именно поэтому Рун исчез из Рима и не показывался уже несколько месяцев.

Эрин вздохнула, снова пожалев о том, что ее соратников нет рядом, однако она понимала, что стоящую перед ней задачу ей придется решать самой. И это было тяжкое испытание. Если трио должно было заново создать нечто, именуемое «Чашей Люцифера», то Эрин предстояло найти некую разгадку природы этой предреченной чаши. Она обыскала все ватиканские архивы, от подземных крипт, осыпающихся от времени, до полок в высокой Торре-дей-Венти, Башне Ветров, по ступеням которым некогда восходил в обсерваторию сам Галилей. Но все ее поиски до сих пор не привели ни к чему. Осталась неисследованной только одна библиотека — собрание трудов, запретное для любого, в ком бьется живое сердце.

Библиотека-деи-Сангинес, частная библиотека Ордена сангвинистов.

Но я должна попасть туда.

Эта библиотека была спрятана глубоко под базиликой Святого Петра, в катакомбах, куда имели доступ лишь члены Ордена сангвинистов, те стригои, что поклялись служить Церкви. Они отказались от пропитания человеческой кровью ради того, чтобы жить лишь Кровью Христовой —или, если говорить точнее, вином, которое посредством благословения и молитвы преображалось в этот священный напиток.

Эрин поспешно прошла через обширную базилику, заметив, что там стоит на страже больше швейцарских гвардейцев, чем обычно. Во всем городе-государстве была объявлена тревога из-за всплеска нападений стригоев. Даже Эрин, по уши закопавшаяся в древние книги, слышала истории о том, что чудовища, совершающие эти нападения, были сильнее и быстрее, чем обычно, и убить их было куда сложнее.

Но почему?

Это была еще одна загадка, разгадка которой могла скрываться в этой тайной библиотеке.

За последние несколько месяцев Эрин прочла тысячи пыльных папирусных свитков, древних пергаментов и глиняных табличек с вытисненными письменами. Тексты были записаны на множестве языков разными людьми, но ни один из этих текстов не содержал нужных ей сведений.

Пока два дня назад...

В Башне Ветров она обнаружила старую карту, спрятанную между страниц списка с Книги Еноха. Она искала этот древнееврейский текст — книгу, якобы написанную прадедом Ноя, — потому что в нем говорилось о падших ангелах и их потомках-полулюдях, именуемых нефилимами. Сам Люцифер предводительствовал этими падшими ангелами во время восстания против Небес и в итоге был низвергнут за то, что пытался воспрепятствовать Господу в Его замыслах касательно человечества. Но когда Эрин открыла этот древний том в Башне Ветров, из него выпала карта, начертанная густыми черными чернилами на листе пожелтевшей бумаги. Примечание к карте, сделанное витиеватым почерком средневекового переписчика, свидетельствовало, что на ней изображена еще одна находящаяся в Ватикане библиотека, более древняя, чем все остальные.

Именно тогда Эрин впервые услышала об этой тайной библиотеке.

Судя по карте, это собрание трудов было сокрыто в Святилище, лабиринте тоннелей и комнат под базиликой Святого Петра, где обосновались некоторые из сангвинистов. В этих древних катакомбах сангвинисты проводили несчетные годы своих бесконечных жизней, погрузившись в молитвы и размышления и отрешившись от забот суетного мира, от страстей, кипевших сотнями футов выше. Некоторые провели в этих подземных залах целые столетия, питаясь лишь глотками освященного вина. Каждый день священники подносили серебряные чаши к их бледным губам, вливая живительное причастие в недвижные тела. Сангвинисты искали лишь душевного покоя, и доступ в их тоннели был строго ограничен.

Если верить карте, лежащей в кармане Эрин, в Святилище хранились старейшие архивы в Ватикане. Она тайно расспросила Христиана об этом месте и узнала, что большинство документов, сокрытых там, было написано бессмертными сангвинистами, которые своими глазами наблюдали эту древнюю историю. Некоторые были знакомы с самим Христом. Другие жили в еще более древние времена и вступили в орден после того, как сотни лет пробыли дикими стригоями, питающимися людской кровью.

Хотя Святилище было запретно для людей, Эрин однажды уже побывала там, внизу, вместе с Руном и Джорданом. Они трое принесли Кровавое Евангелие в святая святых сангвинистов, дабы получить благословение основателя ордена, того, кого все звали Воскрешенным. Но Эрин узнала, что он носил имя, куда более известное по библейской истории.

Лазарь.

Он был первым из стригоев, кого Христос призвал к служению.

Но в своем желании изучить эту библиотеку Эрин наткнулась на сопротивление нынешнего главы римской ветви ордена — кардинала Бернарда. Она испрашивала позволения попасть в библиотеку, чтобы продолжить исследования, но ей ответили категорическим отказом. Кардинал твердо стоял на своем: никому из людей не позволено даже переступать порог библиотеки. Кроме того, он заверил Эрин, что в библиотеке содержатся сведения только о самом ордене и ничего такого, что могло бы помочь ей в поисках.

Реакция кардинала Эрин не удивила. Бернард относился к знанию как к дарующему власть сокровищу, которое нужно держать под замком.

Она попыталась пойти с козыря. «Само Кровавое Евангелие доверено мне как Женщине Знания», — напомнила она Бернарду, процитировав пророчество, недавно открывшееся им в пустыне: «Отныне Женщина Знания связана с книгой нерасторжимо, и никто не может отторгнуть книгу у нее».

И все же он остался непреклонен. «Я прочел эту библиотеку от начала до конца. Никто из находящихся в Святилище никогда не был на стороне Люцифера и его падших ангелов. История его падения была записана спустя долгое время после того, как произошло само это событие. Так что не осталось никаких непосредственных свидетельств о том, где и как пал Люцифер, о том, где он заключен, или о том, как были сотворены цепи, сковывающие его в вечном мраке, и как их можно восстановить. Поиски в этой библиотеке стали бы пустой тратой времени, даже если бы и не были под запретом».

Глядя в его суровые карие глаза, Эрин понимала, что он не преступит эти многовековые запреты. И это означало, что ей придется найти свой путь вниз, в библиотеку.

Не дойдя нескольких ярдов до дальней стены базилики, она устремила взгляд на статую святого Фомы — апостола, который сомневался во всем, пока не заполучит твердых доказательств. Эрин чуть заметно улыбнулась, несмотря на тревогу. «Моя душа во многом следует примеру этого апостола».

Она подошла ближе к статуе. Под ногами изваяния находилась маленькая дверца. Обычно ее не охраняли, но сейчас, направляясь к ней, Эрин увидела, что у входа стоит швейцарский гвардеец. Дверная ниша наполовину скрывала его от взгляда проходящих мимо. Грейнджер сжала зубы и шагнула в сторону из поля его видимости. Она знала, кто в ответе за это нежданное препятствие.

«Черт бы тебя побрал, Бернард...»

Должно быть, кардинал поставил тут гвардейца после их жаркого спора, заподозрив, что Эрин может попытаться проникнуть в подземелья без разрешения.

Она начала искать решение проблемы — и обнаружила его в руках у девочки, идущей чуть поодаль от нее. Девчушке было лет восемь или девять, и она, отчаянно скучая, шаркала ногами по узорчатым мраморным плитам и катала в ладонях ярко-зеленый теннисный мячик. Ее родители вышагивали в нескольких ярдах впереди, оживленно беседуя между собой.

Эрин догнала девочку и подстроила шаг под ее походку.

— Привет.

Девчушка подняла взгляд, с подозрением щуря синие глаза. Нос ее был усыпан веснушками, рыжие волосы стянуты в два хвостика.

— Привет, — неохотно отозвалась она по-английски, как будто знала, что на приветствия монахинь отвечать положено в любом случае.

— Можно одолжить у тебя мяч?

Девочка спрятала теннисный мячик за спину, покрепче сжав его в ладонях.

Ладно, выберем другую тактику.

Эрин подняла руку, показав зажатую в пальцах купюру в пять евро.

— Тогда можно у тебя его купить?

Глаза девочки расширились, она уставилась на соблазнительную бумажку — а потом протянула Эрин пушистый мячик, соглашаясь на обмен и одновременно исподтишка посматривая вслед родителям.

Когда сделка была завершена, Эрин подождала, пока дитя отойдет подальше и присоединится к отцу и матери. Потом ловким незаметным движением бросила мяч по длинной дуге через весь неф, туда, где в нескольких шагах от охраняющего дверцу гвардейца стояла плотная группа из нескольких человек. Мяч ударил в затылок невысокого человека в сером плаще.

Тот выкрикнул несколько ругательств по-итальянски, и суматоха быстро распространилась на всю группу. Как и надеялась Эрин, швейцарский гвардеец отошел, чтобы узнать, что случилось.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Эрин бросилась вперед и сунула в дверной замок ключ, который дал ей Христиан. По крайней мере петли оказались хорошо смазаны и не скрипнули, когда она распахнула дверцу. Оказавшись внутри, женщина захлопнула за собой дверь и на ощупь заперла. Сердце ее неистово колотилось.

Эрин приложила ладонь к двери, ощущая, как в душе нарастает тревога. «Как же я смогу выйти обратно и не попасться? »

Но она знала, что менять что-либо уже слишком поздно.

Теперь ей оставался только один путь.Эрин включила фонарик и огляделась по сторонам. Перед ней тянулся длинный тоннель. Свод потолка изгибался на высоте примерно в девять футов от пола, в стенах виднелись ниши. Около двери стоял пыльный дубовый стол, на котором лежали восковые свечи и спички. Эрин взяла несколько свечей и один коробок спичек, но не стала пока зажигать их. Этот запас пригодится ей на тот случай, если в ее фонарике сядет батарейка.

Она вынула из кармана карту. На обратной стороне Христиан начертил схему тоннелей, ведущих в само Святилище. Зная, что пути назад нет, женщина придержала рукой тяжелую юбку монашеского облачения и зашагала вперед. Ей придется пройти не менее мили, прежде чем она достигнет врат Святилища.

От ее поспешных шагов фонарик подрагивал вверх-вниз, его узкий луч метался впереди Эрин, высвечивая входы в боковые тоннели. Она про себя считала их.

Один неверный поворот, и я буду блуждать в этом лабиринте не один день.

Страх заставил ее ускорить шаг. Она спускалась по узким лестницам и все дальше углублялась в путаницу коридоров. Крошечный флакон с кровью Христиана ударялся о ее бедро, напоминая о том, что ценой за знания всегда была кровь. Эту идею вколотили в нее еще в детстве — вколотили в буквальном смысле, когда отец нашел книгу, которую Эрин прятала под матрасом. Грубый голос отца и сейчас еще звучал в ее памяти, перенося ее в далекое прошлое.

— Что произошло с Евой, когда она отведала плод с Древа Познания? — вопрошал отец, возвышаясь над девятилетней Эрин. Его сильные руки — руки фермера — были сжаты в тяжелые кулаки.

Девочка не была уверена, следует ли ей отвечать на его вопрос, и предпочла промолчать. Он всегда сильнее злился на то, что она говорила, на его молчание.

Книга — «Альманах фермера» — лежала открытой на чисто подметенном дощатом полу, свет лампы озарял ее желтоватые страницы. До того дня Эрин читала только Библию, потому что отец сказал, что там содержатся все знания, какие когда-либо понадобятся ей.

Но на страницах альманаха она обнаружила новые знания: когда сажать семена, когда собирать урожай, в какие даты луна пребывает в той или иной фазе. Там даже было несколько шуток, которые и выдали ее падение. Она слишком громко смеялась над ними, и ее застали, когда она сидела под столом, поджав ноги, и читала альманах.

— Что произошло с Евой? — продолжал вопрошать отец, и в его низком голосе прозвучала угроза.

Эрин попыталась защититься, отвечая ему строками из Библии и стараясь держаться как можно скромнее:

— «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги[3]».

— И каково было их наказание? — продолжал отец.

— «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою...[4]»

— И вот урок, который ты получишь от руки моей.

Отец заставил ее выбрать ивовый прут и приказал ей встать перед ним на колени. Повинуясь ему, Эрин опустилась на чисто вымытый матерью пол и стянула через голову платье. Мать сама сшила это платье для нее, и девочка не хотела его запачкать. Эрин аккуратно свернула его и положила на пол рядом с собой. Потом обхватила руками свои замерзшие колени и стала ждать ударов прутом.

Отец всегда заставлял ее долго ждать первого удара, как будто знал, что ожидание боли почти так же тяжко, как сама порка. Спина девочки покрылась мурашками. Уголком глаза она смотрела на раскрытый альманах и не жалела ни о чем.

Первый удар рассек кожу на спине, и Эрин закусила губы, чтобы не кричать. За каждый крик отец добавит ей ударов.  Он хлестал ее по голой спине, пока кровь не потекла по бокам, впитываясь в ткань нижнего белья. Позже ее заставят оттирать ярко-красные брызги со стен и пола. Но сначала ей придется вытерпеть порку, ожидая, пока отец решит, что она пролила достаточно крови...

Эрин передернуло от этих воспоминаний — в темных коридорах они отчего-то казались еще более ощутимыми. Даже сейчас ее спина горела, словно напоминая о давней боли и преподанном уроке.

Цена знания — всегда кровь и боль.

Еще до того как спина зажила, Эрин пробралась в кабинет отца и втайне дочитала альманах. В одном разделе содержались предсказания погоды. В течение целого года она следила за ними, чтобы посмотреть, действительно ли авторы знали, какой будет погода в тот или иной день. Часто их прогнозы оказывались ошибочными. Так она осознала, что написанное в книгах может быть неправдой.

Даже то, о чем говорится в Библии.

Тогда, в детстве, страх наказания не остановил ее.

И он не остановит меня сейчас.

Быстрыми шагами, но стараясь ступать по каменному полу как можно тише, она наконец достигла двери в Святилище. Это был не главный вход на его территорию, а редко используемый черный ход, через который можно было попасть внутрь неподалеку от библиотеки. Больше всего это было похоже на стену с маленькой нишей, в которой стояла каменная чаша размером не больше чайной чашки или небольшой миски.

Эрин знала, что ей следует сделать.

Тайный ход можно было открыть только кровью сангвиниста.

Она сунула руку в карман и достала стеклянный флакончик, отданный ей Христианом. Внимательно рассмотрела черную кровь, переливающуюся внутри. Кровь у сангвинистов была гуще и темнее человеческой. Она могла двигаться по собственной воле, течь по венам без помощи сокращений сердца. Больше Эрин почти ничего не знала о веществе, которое поддерживало существование сангвинистов и стригоев, однако неожиданно ей захотелось узнать больше, выведать все секреты этой крови.

Но не сейчас.

Она вылила темное содержимое флакончика в каменную чашу, произнося на латыни слова:

— Ибо это есть Чаша Крови Моей, чаша Нового и вечного Завета.

Кровь закружилась в чаше, сама по себе вращаясь спиралью, словно в доказательство своей неестественной природы.

Эрин затаила дыхание. Не отвергнут ли врата кровь Христиана?

Ответ пришел — черная лужица впиталась в камень и исчезла, не оставив ни малейшего следа.

Женщина выдохнула, прошептав завершающие слова:

— Mysterium fidei [5].

Она отступила на шаг от глухой стены, сердце колотилось словно бы в горле. Несомненно, любой оказавшийся поблизости сангвинист должен услышать это неистовое биение и понять, что у входа в Святилище стоит живой человек.

Камень тяжело заскрежетал по камню, и перед Эрин медленно открылся проход.

Она сделала шаг в лежащую впереди темноту, вспоминая жестокий урок отца. «Цена знания — всегда кровь и боль».

Да будет так.

Почему я всегда застреваю где-то под землей?

Сержант Джордан Стоун полз вперед по узкому тоннелю, упираясь локтями. Камень давил на него со всех сторон, и продвигаться дальше можно было лишь одним способом — извиваясь, как червяк. Земляная крошка, потревоженная его усилиями, сыпалась ему в волосы и попадала в глаза.

По крайней мере я куда-то двигаюсь.

Он протиснулся вперед еще на несколько дюймов.

Из тоннеля впереди его звал и подбадривал громкий голос с сильно выраженным акцентом:

— Ты почти пролез!

Должно быть, это Баако. Джордан явственно вспомнил этого высокого сангвиниста, родом откуда-то из Африки. На прошлой неделе, когда Стоун поинтересовался, из какой именно страны тот прибыл, Баако ответил неопределенно и загадочно: «Как и многие государства Африки, то, где я родился, носило немало именований прежде и, вероятнее всего, будет носить еще больше».

Это был типичный для сангвинистов ответ: исполненный пафоса и, по сути, бесполезный.

Джордан бросил взгляд вперед. Он смутно видел там тусклый свет — обещание того, что этот проклятый тоннель действительно выводит в подземную пещеру. Сержант с удвоенной силой стал пробиваться к этому свету.

Сегодня, несколькими часами раньше, Баако сползал вниз по этому недавно найденному тоннелю и вернулся с известиями о том, что шахта выводит прямиком к святилищу сивиллы. Считаные месяцы назад в этой пещере разыгралась неистовая битва — когда невинного мальчика использовали как жертвенного агнца, дабы открыть врата в ад. Попытка провалилась, а впоследствии сильное землетрясение завалило путь к этому месту.

Сержант продолжал ползти, и еще один голос, с переливчатым индийским акцентом, раздался сзади, поторапливая его незатейливой шуткой:

— Наверное, тебе не следовало так плотно завтракать.

Джордан оглянулся на Софию — ее тонкий силуэт смутно выделялся во мгле. В отличие от мрачного Баако эта сангвинистка, казалось, всегда готова была над чем-нибудь посмеяться, на ее губах постоянно играла легкая полуулыбка, а темные глаза искрились весельем. Обычно Джордан ценил ее склонность к юмору.

Но не сейчас.

Он потер горящие глаза, пытаясь очистить их от пыли.

— По крайней мере я хотя бы завтракаю, — ответил он Софии, потом сжал зубы и продолжил путь, желая поскорее увидеть собственными глазами то, что осталось от святилища после битвы. После землетрясения власти Ватикана окружили вулканическую гору кордоном. Церковь не могла позволить кому бы то ни было увидеть оставшиеся под землей трупы —особенно тела стригоев и погибших братьев и сестер из Ордена сангвинистов.

Типичная операция «концы в воду».

И, поскольку после того, как армия направила его сюда, ватиканские власти стали его новым начальством, Джордан тоже оказался задействован в этой миссии по сокрытию улик. Но он не жаловался. Это давало ему возможность проводить с Эрин больше времени.

Однако хотя этот факт приводил Стоуна в восторг, какая-то тень, скрывающаяся в глубинах его разума, постепенно заглушала все эмоции. Не то чтобы он больше не любил Эрин. Он любил ее. Она была умна, сексуальна и привлекательна, как никто другой, но эти качества с каждым днем значили для него все меньше. Казалось, вообще все теряет для него значение.

Эрин тоже явно чувствовала это. Джордан часто видел, как она задумчиво смотрит на него, и в глазах у нее то и дело появлялась боль. Если она заговаривала об этом, он спешил развеять ее тревоги, заглушить их шуткой или улыбкой — но все это не затрагивало его сердца.

Что за чертовщина со мною творится?

Он не знал ответа, поэтому делал то, что у него всегда получалось лучше всего: шел вперед, шаг за шагом. Продолжал работать, стараясь отвлечься. В конце концов, все решится само.

Или по крайней мере я на это надеюсь.

Работая здесь, он хотя бы на некоторое время мог оставаться вдали от Эрин, пытаясь заново найти для себя нечто важное, что он, казалось, потерял. Не то чтобы у него было на это много свободного времени. За последнюю неделю они только и делали, что выносили трупы из внешних тоннелей горы, предоставляя яркому итальянскому солнцу испепелить тела стригоев и готовя мертвых сангвинистов к должному погребению. Во время службы в армии Джордану приходилось заниматься медицинской экспертизой, и эти умения сейчас ему очень пригодились.

Особенно теперь, когда был обнаружен тоннель.

Никто раньше, похоже, не бывал в этом таинственном пролазе, а судя по виду стен, ход был выкопан совсем недавно.Этот факт ставил перед открывателями интересную загадку: был ли лаз вырыт кем-то, кто пробирался вниз, к подземному святилищу, или кем-то, кто прокапывал себе выход наружу?

Ни та, ни другая перспектива не радовала, но Джордану нужно было попасть вниз, чтобы провести расследование.

Наконец он с трудом выкарабкался из тоннеля и распростерся на неровном каменном полу. Баако помог ему встать, подняв на ноги так легко, как будто Стоун был маленьким мальчиком, а не тренированным солдатом ростом в шесть футов.

Маленькая лампа, стоящая на полу пещеры, несколько рассеивала мрак, но Джордан включил налобный фонарик на своей каске. София выбралась из тоннеля и ловким перекатом поднялась на ноги — судя по виду, она ничуть не устала.

— Выпендриваешься, — проворчал Стоун, отряхивая пыль и грязь с одежды.

Ее вечная полуулыбка стала шире. София смахнула короткие пряди черных волос со своих смуглых щек и принялась за поиски. При ее сверхъестественном остром зрении ей не нужны были ни лампа, ни фонарик, чтобы осмотреть помещение.

Джордан позавидовал этому ночному зрению. Размяв затекшую шею, он тоже взялся за осмотр, сделав глубокий вдох. В носу защекотало от запаха серы — но этот запах был не таким сильным, как в прошлый раз, когда Стоун был здесь. Тогда в пещере разразилась битва, и широкая расселина в полу извергала дым и расплавленную серу.

Но сейчас к серному запаху добавился новый.

Знакомый смрад мертвечины.

Джордан заметил трупы нескольких стригоев, валяющиеся справа от него; их тела были изломаны и обожжены, плоть потрескалась и отваливалась кусками. Это зрелище вызывало желание бежать прочь — природный инстинкт, отвращающий от лицезрения столь ужасной бойни, — но долг приказывал Джордану оставаться здесь. Чтобы собраться с духом, он напомнил себе о том, чему его учили, достал видеокамеру и стал снимать помещение. Действовал без спешки, тщательно следя, чтобы каждый труп попал в кадр, — скорее по привычке, чем ради чего-то еще. Сейчас сержант Джордан Стоун действовал, как полагается действовать на месте преступления сотруднику следственного отдела экспедиционных армейских частей. Он помнил, что ни одна деталь не должна остаться незамеченной.

Джордан двинулся в глубь пещеры, снимая каменный алтарь и стараясь не вспоминать мальчика по имени Томми, который был прикован к этому алтарю, а кровь его текла наземь. Ангельская кровь мальчишки была средством для открытия врат в Преисподнюю, но в итоге отвага того же самого мальчишки помогла закрыть эти врата.

Томми оставил свою отметину и на Джордане, исцелив его касанием длани. Стоун по-прежнему ощущал эту отметину, и с каждым днем она, казалось, пылала все сильнее.

— Ну, — произнес Баако, возвращая его к настоящему, — что скажешь?

Джордан опустил камеру.

— Здесь... здесь кое-что явно изменилось с тех пор, как мы были здесь в прошлый раз.

— И что же? — спросила София, присоединяясь к ним.

Джордан указал на груду мертвых крыс в дальнем углу.

— Их тогда не было.

Баако подошел к куче, поднял один из крошечных трупиков и обнюхал. Джордан с отвращением поморщился.

— Интересно, — промолвил сангвинист.

— И что в этом интересного? — хмыкнул Джордан.

— Из них высосали кровь.

София взяла крысу, самолично изучила ее и подтвердила:

— Баако прав.

Маленькая индианка протянула трупик Джордану, но тот отверг улику.

— Поверю вам на слово. Однако если вы правы, это означает, что кто-то был здесь, внизу, и питался кровью этих крыс.

И это может означать лишь одно...

Джордан опустил руку на рукоять пистолета-пулемета, висящего в кобуре у него на боку. Это был «Хеклер и Кох МР7», компактное и мощное оружие, способное выпустить 950 пуль в минуту. Джордан всегда любил этот автомат. А сейчас магазин был вдобавок заряжен серебряными пулями. Кроме того, сержант проверил посеребренный армейский нож, пристегнутый в ножнах к лодыжке.

— Должно быть, один из стригоев выжил в сражении, — предположила София.

Баако оглянулся на тоннель.

— Наверное, он питался крысами, пока не окреп достаточно, чтобы прорыть путь наружу.

— Может быть, это был не стригой, — возразил Джордан, чувствуя, как от неожиданной догадки сердце заколотилось в самом горле. — Помогите мне осмотреть трупы.

София бросила на него непонимающий взгляд, но оба сангвиниста подчинились. Они всматривались в одно мертвое лицо за другим, пока...

— Его здесь нет, — сказал Джордан.

— Кого нет? — нахмурившись, спросил Баако.

Стоун вспомнил лицо бывшего друга, которому он некогда всецело доверял — и который в этой самой пещере предал его доверие.

— Брата Леопольда, — бросил Джордан во тьму и шагнул к тому месту, где каменный пол все еще был испачкан кровью. — Вот здесь Рун пырнул Леопольда. Здесь он упал. Но его тело исчезло.

Взмахом руки Баако обвел помещение.

— Я уже проверил всю пещеру. Землетрясение обрушило все остальные ходы.

Джордан направил луч налобного фонарика на узкий лаз.

— И он прорыл свой собственный.

Сержант закрыл глаза, мысленно видя снова, как Рун дает Леопольду предсмертное соборование, как кровь Леопольда собирается в огромную лужу под телом. Как Леопольд сумел выжить с этой смертельной раной, не говоря уж о том, чтобы найти силы на рытье хода? Эта груда мертвых крыс не могла дать ему достаточного пропитания.

Тот же самый вопрос, должно быть, пришел в голову Софии.

— Длина этого лаза не меньше сотни футов, — произнесла она. — Я не уверена, что даже здоровый сангвинист смог бы прокопаться сквозь такую толщу земли и камня.

Баако опустился на колени рядом с кровавым пятном на каменном полу, прикидывая размер этого пятна.

— Много крови пролито. Этот монах должен был умереть.

Джордан кивнул — он пришел к такому же выводу.

— Это значит, что мы что-то упустили.

Он вернулся к тоннелю, осмотрел пещеру, затем начал медленно обходить комнату по мысленно начертанной сетке, ища хоть какое-то объяснение произошедшему. Они сдвигали трупы, проверяя землю под ними. Джордан даже встал на четвереньки и пощупал старую трещину в полу возле подножия алтаря, обнаружив лишь тонкую золотую линию там, где был запечатан разлом.

София присела на корточки рядом с ним и провела смуглой рукой по всей длине трещины.

— Похоже, она надежно закрыта.

— По крайней мере это хорошая новость.

Выпрямляясь, Джордан врезался головой в нижний край алтаря, так, что его каска съехала набок.

— Осторожней, солдат, — предупредила София, пряча улыбку.

Стоун поправил каску. При этом свет налобного фонарика выхватил из темноты за алтарем нечто, похожее на два осколка стекла, зеленых, словно от пивной бутылки.

«Хм-м...»

Джордан натянул тонкие резиновые перчатки и поднял один из осколков.

— Похоже на какой-то кристалл.

Он поднял осколок повыше. Свет фонаря и лампы отражался от изломов крошечными радугами. Сержант изучил сколотый край, затем положил этот осколок рядом со вторым. Оба куска выглядели так, словно некогда составляли цельный камень размером с гусиное яйцо. Но ныне он был разбит надвое. Джордан приложил осколки друг к другу, отметив, что камень, похоже, был выдолблен изнутри — действительно, как яйцо...

Баако оглянулся через плечо.

— Ты видел это раньше? Быть может, во время боя?

— Насколько я помню, нет, но тогда произошло слишком много всего. — Джордан перевернул загадочный предмет, чтобы осмотреть его с другой стороны. — Взгляните на это.

Затянутым в перчатку пальцем он указал на линии, выгравированные на поверхности кристалла. Они образовывали символ.

Джордан оглянулся на Софию:

— Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

— Никогда.

Баако просто пожал плечами.

— С виду чем-то похоже на кубок.

Джордан осознал, что сангвинист прав, однако скорее всего здесь был изображен не совсем кубок.

— Возможно, это потир.

София взглянула на него, скептически приподняв брови.

— Как в строках о Чаше Люцифера?

Теперь уже Стоун пожал плечами.

— По крайней мере это следует изучить.

И я знаю кое-кого, кто будет этим весьма заинтригован.

Джордан сделал на свой мобильный телефон несколько снимков камня и символа, намереваясь переслать их Эрин, как только окажется в зоне приема.

— Мне нужно вылезти наружу и отправить это...

Громкий шорох вновь привлек их внимание к устью лаза.

Из мрака на свет появилась какая-то темная фигура. Джордан едва успел заметить клыки — прежде, чем незваный пришелец бросился на него...

Боль сожаления кольнула немое сердце Руна Корцы. Онсидел, поджав ноги, у основания высокого бархана и слушал тихий шорох песчинок, скользящих вниз по склону. Его душа наполнялась ощущением глубокого покоя от того, что он пребывал здесь, выполняя труд во имя Господа.

Но даже эта чистота была омрачена тьмой, маячившей на грани восприятия. Рун медленно повернулся в ее сторону, ведомый компасом, таившимся глубоко в его бессмертной крови. Когда он наклонился, ища источник этой тьмы, солнце сверкнуло на серебряном кресте, висящем у него на груди. Черная ткань одеяния скользнула по песку, сметая крошечные его частицы, когда Рун провел ладонью по горячей поверхности пустынной почвы. Его ищущие пальцы ощущали под этой поверхностью семя зла.

Точно ворона, которая охотится за зарывшимся в землю червем, он склонил голову набок, сосредоточив взгляд на одной точке, внешне ничем не отличимой от остального песка. Удостоверившись, что нашел нужное место, достал из своего багажа маленькую лопатку и начал копать.

Несколько недель назад Корца прибыл сюда с отрядом сангвинистов, которому было поручено исполнить эту самую миссию. Но частицы зла, погребенные здесь, грозили взять власть над остальными и полностью поглотить их. В конце концов, Рун заставил свою команду покинуть место раскопок и вернуться в Рим.

Похоже, только он мог выстоять против зла, сокрытого здесь.

Но что это говорит о моей собственной душе?

Он просеивал каждую горсть горячего песка сквозь сито, словно ребенок, играющий на берегу моря. Но это был недетский труд. Сито улавливало не камешки и не ракушки. Вместо этого в нем задерживались каплеобразные осколки камня, черного, точно обсидиан.

Кровь Люцифера.

Более двух тысячелетий назад в этих песках разыгралась битва между Люцифером и архангелом Михаилом за юного Христа. Люцифер был ранен, и его кровь капала на песок. Каждая капля пылала нечестивым пламенем, плавя крошечные песчинки и образуя эти отвратительные кусочки стекла. За долгое время, прошедшее с тех пор, они оказались погребены под поверхностью пустыни, и теперь задачей Руна было вновь вынести их на свет.

Из песка показалась единственная черная капля, недвижно лежащая на дне сита. Рун взял эту каплю и несколько мгновений держал в сложенной чашечкой горсти. Она жгла его кожу, но не пыталась совратить его, как это было с другими сангвинистами. В отличие от них Руну не являлись видения, полные кровопролития и ужаса или похоти и соблазнов. Вместо этого разум его был наполнен словами молитв.

Открыв кожаный мешочек, висящий у него на боку, Рун бросил туда черный камешек. Тот ударился о два других — это было все, что удалось добыть за день. Чем дальше, тем мельче были капли, а найти их становилось все труднее. Его работа близилась к завершению.

Рун вздохнул, глядя в необъятный песчаный простор.

«Я мог бы остаться здесь... эта пустыня могла бы стать мне домом».

В лагере его ждала фляга с освященным вином. Больше ему ничего не требовалось. Бернард сообщил, что Руну следует ускорить работу, потому что он нужен в Риме. Так что ему волей-неволей пришлось поторапливаться, хотя он вовсе не желал куда-либо уезжать отсюда.

Впервые за долгие столетия Корца ощущал покой. Несколько месяцев назад он искупил свой тяжелейший грех, когда спас погубленную душу своей былой возлюбленной, превратив женщину из стригоя обратно в человека. Конечно, Элисабета — или Элизабет, как она предпочитала зваться теперь — не поблагодарила его за это, напротив, прокляла за то, что он возвратил ей смертность. Но ему и не нужна была ее благодарность. Он искал лишь искупление — и нашел его столетия спустя после того, как оставил всякую надежду...

Рун выпрямился, прервав поиски, и тут его слуха достигло отдаленное мяуканье. Пытаясь не обращать на это внимания, он осторожно завязал кожаный мешочек и стал упаковывать инструменты. Но звук не прекращался — жалобный, полный боли.

Просто какое-то существо, обитатель пустыни...

Корца лез вверх по склону, направляясь в лагерь, но звук преследовал его, царапал слух, разрушал чувство уединения. Он был высоким, словно крик домашней кошки. В душе Руна нарастало раздражение — но к нему примешивалась нотка любопытства.

Что случилось с этим зверем?

Он добрался до своего маленького лагеря и начал прикидывать, как свернуть палатку и убрать оборудование так, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания здесь.

Но эти мысли не могли утишить боль, которую причинял его ушам этот крик. Это все равно что слышать царапанье сухой ветки в окно спальни. Чем сильнее пытаешься игнорировать этот скрип и вернуться в сонное забвение, тем громче он становится.

Ему оставалась в лучшем случае одна ночь наедине с пустыней. Если он не сделает что-либо с этим мяуканьем, то не сможет насладиться последними мгновениями покоя.

Корца бросил взгляд туда, откуда доносился плач, сделал один шаг в том направлении, затем другой. И, не успев еще осознать этого, Рун уже бежал по залитому солнцем песку, почти перелета я через барханы. Чем ближе он подбегал, тем громче становился звук, необъяснимым образом влекший его вперед. Какая-то часть рассудка Руна понимала, что есть нечто неестественное в этой погоне и в том, как он ею увлекся, но он все ускорял и ускорял бег.

Наконец вдали он увидел цель. Мяуканье исходило от куста акации, отбрасывавшего длинную тень. Должно быть, пустынное дерево нашло подземный источник воды, и его крепкие корни помогали ему бороться за выживание в этой засушливой земле. Шипастый ствол клонился в одну сторону, подчиняясь неустанно дувшим ветрам.

Задолго до того как Рун оказался вблизи дерева, его обоняния коснулся страшный запах. Даже против ветра он смог распознать этот смрад, свидетельствовавший о присутствии зверя, превращенного посредством крови стригоя в нечто чудовищное.

Бласфемаре. Беспощадный зверь.

Неужели это зов проклятой крови так неотвратимо гнал его через пустыню? Неужели это зло взывало к его и так обостренным чувствам — чувствам, усиленным многими неделями поисков оскверненных камней среди песка? Рун замедлил шаг и извлек ножи из ножен, пристегнутых к предплечьям Солнце сверкнуло на серебряных клинках древних карамбитов, изогнутых, словно когти леопарда. Ему понадобятся эти когти, чтобы сразиться с тем, что ждет его впереди. К этому мгновению Рун уже распознал запах своего противника: анафемский лев.

Корца обогнул дерево по широкой дуге. Он внимательно всматривался в тень, пока не заметил покрытый желтовато-коричневым мехом холм, полускрытый под навесом ветвей. В своем естественном виде львица, должно быть, была великолепна. Но даже теперь, после искажения, ее величие нельзя было не узреть. Под мехом, ставшим плотным, точно бархат, бугрились неестественно сильные мышцы. Массивная голова покоилась между лапами, и Рун мог видеть морду львицы, красивую и умную.

И все же каждое слабое биение ее сердца несло с собой неизлечимую болезнь.

Подойдя ближе, он заметил черную кровь, запекшуюся на ее плече. Казалось, что мех на ее боках был выжжен широкими полосами.

Рун догадывался, откуда здесь взялась анафемская львица — и откуда взялись ее раны. Он вспомнил орды искаженных зверей, сопровождавших армию Иуды во время битвы, разыгравшейся здесь прошлой зимой. Там были шакалы, гиены и небольшая стая львов. Рун полагал, что все эти звери — равно как и стригои — погибли или были рассеяны в конце того сражения, когда по окружающим пескам прошлось священное ангельское пламя.

После этого был послан отряд сангвинистов, чтобы выследить выживших противников, разбежавшихся по пустыне, но, очевидно, эта тварь спаслась и от огня, и от охотников.

  Даже раненая, она сумела выжить.

Тварь подняла золотисто-желтую морду и зарычала в его сторону. Ее глаза в тени горели алым — кровь стригоя, осквернившая тело львицы, лишила их истинного цвета. Но это усилие, казалось, истощило еще остававшиеся у несчастной твари силы — ее голова вновь поникла на лапы. Ей оставалось жить уже недолго.

Следует ли мне прекратить ее страдания или дождаться ее смерти?

Рун двинулся вперед, сокращая расстояния между ними и все еще колеблясь в принятии решения. Но прежде чем он сумел сделать выбор, львица рванулась вперед из тени на ослепительный свет солнца. Ее прыжок застал его врасплох. Он сумел откатиться вбок, но острые когти рванули его левую руку.

Рун вновь развернулся лицом к твари, его кровь капала на горячий песок.

Львица угрожающе припала к земле и, встопорщив усы, зашипела. Этот звук оледенил даже бесстрастное сердце Руна. Львица была сильным противником, но она не могла долго оставаться вне тени от дерева. Она все-таки была бласфемаре и под прямыми солнечными лучами быстро слабела. Рун сместился так, чтобы встать между ней и древесным укрытием.

Эта угроза встревожила львицу, ее хвост задергался из стороны в сторону, описывая яростную дугу. Она напрягла задние лапы и прыгнула, метя желтыми зубами в шею Руну.

На этот раз Корца принял вызов, бросившись ей навстречу, — он уже знал, что ему делать. В последний миг отвернул в сторону и полоснул серебряным ножом по обожженному плечу львицы, а потом упал и перекатился, стараясь не выпускать ее из виду.

Из пореза хлынула кровь, густая и черная, она пузырилась, точно смола. Рана была смертельной. Рун подался назад, давая львице возможность уйти в тень и умереть там спокойно. Но вместо того она исторгла из груди странный, жуткий вой — и снова кинулась на него, предпочтя тенистому укрытию атаку при ярком свете солнца.

Рун, не ожидавший этого внезапного нападения, двигался слишком медленно. Зубы львицы сомкнулись на его левом запястье и сжались, пытаясь сокрушить его кости. Нож выпал у него из пальцев.

Пытаясь вывернуться из ее схватки, Корца ударил ножом, все еще зажатым в другой руке, и погрузил клинок в глаз львицы. Она взвыла от боли и разжала челюсти, впивавшиеся в его запястье. Рун высвободил руку, потверже уперся ногами в песок и отпрыгнул прочь. Прижимая раненую руку к груди, он замер в ожидании новой атаки.

Но его удар был нанесен точно — львица рухнула на песок.

Ее уцелевший глаз смотрел прямо на Руна. Алый блеск угас, уступив место глубокому золотисто-коричневому цвету, прежде чем этот глаз закрылся навсегда.

Перед смертью проклятие покинуло ее, как это и случалось обычно.

— Dominus vobiscum [6] — прошептал Рун.

Еще один след скверны был стерт с лица этой земли. Корца повернулся было, чтобы уйти, — и тут до его слуха вновь донеслось жалобное мяуканье.

Он остановился и обернулся, склонив голову, — и услышал негромкое биение еще одного сердца. Из тени выскользнул маленький силуэт и направился к мертвой львице.

Детеныш.

Его шерсть была белоснежной и чистой.

Рун смотрел, потрясенный. Должно быть, львица была беременна и отдала остатки своих жизненных сил, чтобы произвести на свет львенка: последняя материнская жертва. Теперь Корца понимал, почему она не отступила в тень, когда у нее была такая возможность. В предсмертные свои мгновения львица сражалась с ним, чтобы защитить своего детеныша, чтобы увести врага прочь от львенка.

Малыш обнюхивал безжизненное тело матери. Ужас объял Руна. Если львенок был рожден из ее искаженного чрева, если его питала оскверненная кровь, то он, несомненно, уже появился на свет беспощадным зверем.

Я должен уничтожить и его тоже.

Рун поднял нож, оброненный им на песок.

Львенок тыкался носом в морду матери, пытаясь заставить ее подняться. Он жалобно мяукал, точно понимал, что остался сиротой, покинутым всеми.

Подбираясь поближе, Корца настороженно изучал звереныша. Хотя тот ростом был едва ему по колено, но даже такой мелкий анафемский зверь может быть опасен. Теперь, вблизи, он заметил на белой шерсти львенка светло-серые пятна, в основном испещрявшие округлый лоб. Должно быть, детеныш родился после битвы, и значит, ему не более двенадцати недель.

Если б Рун не наткнулся на этого львенка, тот умер бы мучительной смертью под солнцем или скончался бы от голода в тени.

Будет благодеянием быстро лишить его жизни.

Рука сангвиниста сжала рукоять карамбита.

Только сейчас почуяв его присутствие, львенок поднял на него взгляд, глаза его сияли на солнце. Он неловко уселся на хвост, и стало ясно, что это самец. Вскинув голову, детеныш громко мяукнул, явно чего-то требуя от Руна.

Их глаза снова встретились.

Корца понимал, чего хочет львенок, — того же, чего жаждут все детеныши: любви и заботы.

Не почувствовав ни малейшей угрозы, Рун со вздохом опустил руку и вложил нож в пристегнутые к запястью ножны.

Потом шагнул ближе и опустился на одно колено.

— Иди сюда, малыш.

Корца поманил детеныша к себе и медленно протянул руку ему навстречу. Тот неуклюже шел к нему на растопыренных лапах, несоразмерно больших для его тела. Едва ладонь Руна коснулась теплой шерсти, из горла львенка послышалось мягкое урчание. Он боднул головой протянутую руку Руна и потерся жесткими усами о его холодную кожу.

Рун почесал горло детеныша, отчего мурлыканье стало громче.

Сангвинист поднял взгляд к палящему солнцу, мысленно отметив, что львенок, похоже, не обращает никакого внимания на яркий свет, не причиняющий ему ни малейшего вреда.

Странно.

Рун осторожно поднес львенка поближе к своему носу и внимательно принюхался: запах молока, листьев акации и обычный мускусный запах детеныша льва.

Никаких признаков порчи, свойственной анафемским зверям.

Влажные глаза смотрели на него. Их радужная оболочка была карамельно-коричневой, ее обрамлял тонкий золотистый ободок.

Самые обыкновенные глаза.

Усевшись на песок, Рун задумался над этой загадкой. Львенок вскарабкался ему на колени, и он рассеянно почесывал бархатистый подбородок здоровой рукой. Мурлыча, «котенок» положил подбородок на одно колено Руна, принюхался и лизнул ткань, пропитанную кровью, которая сочилась из раненого запястья.

— Не надо, — строго сказал Корца, отпихнул голову львенка и попытался встать.

Солнечный луч отразился от серебряной фляжки, пристегнутой к ноге Руна. Львенок напрыгнул на нее, подцепил когтем кожаный ремешок, удерживавший флягу на месте, и начал жевать.

— Довольно.

Маленький лев просто играл, как все дети. Рун оттолкнул упрямое существо и поправил фляжку — и тут осознал, что со вчерашнего дня не выпил ни глотка вина. Должно быть, это из-за слабости он так размяк, глядя на это существо. Нужно подкрепиться, прежде чем принимать решение.

Я должен действовать с позиции силы, а не исходя из сантиментов.

Придя к этому выводу, Рун отстегнул флягу, открыл ее и поднес горлышко к губам. Но не успел он сделать и глотка, как львенок привстал на задние лапы и выбил фляжку у него из рук.

Серебряный сосуд упал на песок, освященное вино выплеснулось из горлышка.

Львенок наклонился и лизнул алую лужицу — он явно испытывал жажду и готов был утолить ее любой жидкостью.

Рун застыл, скованный страхом. Если в жилах детеныша течет хоть капля оскверненной крови, святость вина испепелит несчастное создание на месте.

Он оттащил львенка прочь от фляги. Тот оглянулся на него, белоснежная мордочка была запачкана вином. Рун вытер капли тыльной стороной руки. Детеныш, похоже, был здоров и невредим. Корца присмотрелся повнимательнее. В течение краткого мгновения глазки львенка сияли чистым золотом — сангвинист готов был поклясться в этом. Львенок снова боднул головой колено Руна, а когда вновь поднял на него взгляд, глаза маленького существа вернулись к карамельно-коричневому цвету.

Рун протер собственные глаза, не зная, винить во всем обман зрения или фокусы египетского солнца.

И все же факт оставался фактом: детеныш без малейшего вреда для себя выходил на солнечный свет и лакал освященное вино, и это доказывало, что он вовсе не бласфемаре. Быть может, священный огонь пощадил львенка, ибо плод пребывал безгрешным в утробе матери. Возможно, это объясняет, почему львица выжила во время вспышки, ослабев, но сохранив достаточно сил, чтобы произвести на свет эту новую жизнь.

Если Господь пощадил это невинное существо, то как я могу покинуть его теперь?

Приняв это решение, Рун укутал львенка в свою куртку и направился обратно в лагерь. Сангвинистам было запрещено держать беспощадных зверей, но ни один указ не препятствовал им заводить обычных питомцев. И все же, шагая через пустыню и слыша, как мурлычет львенок, прижимаясь к его груди, Рун ясно осознавал одно.

Это существо не было обычным.

Слова из дантовского «Ада» звучали в памяти Эрин, когда она проходила через двери сангвинистов, чтобы ступить в тайное святилище ордена: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Если верить Данте, это предупреждение было начертано над вратами, ведущими в ад.

И здесь они были бы вполне к месту.

Вестибюль, лежащий за дверью, освещался двумя рядами факелов, сделанных из связок камыша. Факелы размещались вдоль стен через равные промежутки, и хотя они сильно дымили, но давали достаточно света, чтобы озарить длинный холл, так что Эрин могла погасить свой фонарик.

Она прошла вестибюль, отметив, что стены здесь в отличие от базилики Святого Петра не были украшены изящными фресками. Святилище ордена отличалось простотой, почти аскетизмом. Помимо дыма, в воздухе пахло вином и ладаном, точно в церкви.

Холл выводил в большое полукруглое помещение, также ничем не украшенное.

Но тем не менее назвать эту комнату пустой было нельзя.

В голых стенах были вырезаны ровные, одинаковые ниши. В некоторых из них стояли фигуры, которые можно было принять за дивные мраморные изваяния: их руки были сложены в молитвенном жесте, глаза закрыты, лица либо обращены долу, либо воздеты вверх. Но эти статуи могли двигаться — на самом деле это были древние сангвинисты, глубоко погруженные в созерцание и медитацию.

Их называли Затворниками.

Ход, который они с Христианом выбрали, чтобы попасть в Святилище, открывался в святая святых ордена. Эрин решила пройти этим путем, потому что библиотека сангвинистов располагалась в том же крыле Святилища, которое было отведено Затворникам для медитаций. Это имело смысл, ведь такое хранилище знаний полезно иметь под рукой для размышлений и поисков мудрости.

Эрин ступила на порог большого зала и остановилась. Несомненно, Затворники должны были почувствовать, что поблизости открылась дверь, должны были услышать учащенное биение сердца незваной гостьи, — но ни одна из фигур в нишах не шевельнулась. По крайней мере пока.

Женщина подождала еще несколько мгновений. Христиан сказал ей, что нужно дать древним сангвинистам время, дабы привыкнуть к ее присутствию и решить, что они будут делать. Если они не захотят пустить ее в обитель, то не пустят.

Эрин смотрела на сводчатый дверной проем в дальнем конце зала. Если верить карте, он был входом в библиотеку. Почти не осознавая этого, женщина двинулась в ту сторону. Она ступала медленно — не ради того, чтобы двигаться бесшумно, но единственно из уважения к тем, кто окружал ее.

Ее взгляд скользил вдоль стен, ожидая, что вот-вот чья-нибудь рука поднимется, чей-нибудь хриплый голос окликнет ее. Эрин рассеянно отметила, что некоторые из недвижных фигур носили облачение орденов, давно уже не существующих во внешнем мире. Она рисовала в воображении те древние времена, пытаясь представить безмолвных, погруженных в размышления Затворников в облике воителей Церкви, какими они некогда были.

Ведь все они некогда были живыми созданиями, как и Рун.

Корца намеревался застыть в одной из этих ниш, он бы уже готов отвратиться от внешнего мира, но именно тогда пророчество призвало его на поиски Кровавого Евангелия, и он присоединился к ней и Джордану в этой долгой миссии — дабы найти средство остановить грядущий апокалипсис. Однако временами в глазах темного священника Эрин замечала усталость от жизни в этом мире, от груза всех тех кровопролитий и ужасов, через которые Руну пришлось пройти.

Грейнджер начала понимать эту муку в его взоре. Слишком часто она сама в последнее время просыпалась от собственного крика, теснящегося комом в горле. Жуть, которую ей довелось узреть, бесконечной петлей повторялась в ее кошмарах: солдаты, разорванные на куски яростными зверями... ясные серебристые глаза женщины, которую Эрин застрелила, дабы спасти жизнь Руна... дети-стригои, умирающие в снегу... светлый мальчик, падающий на острие меча...

Слишком многим пришлось пожертвовать в этом поиске.

И он был еще не завершен.

Эрин пристально смотрела на недвижные статуи.

«Рун, воистину ли ты искал мира или же просто хотел укрыться здесь, под землей? Если бы я могла, сокрылась бы я от мира здесь, погрузившись в тишину и поиск мудрости?

»Тихонько вздохнув, она продолжила свой путь через обширный зал. Затворники словно не замечали ее присутствия — никто из них даже не шевельнулся. Наконец Эрин дошла до арки, ведущей в непроглядно темную библиотеку. Пальцы женщины коснулись было фонарика, но вместо этого она достала свечу, которую сунула в карман у входа в Святилище, зажгла фитилек от одного из ближайших факелов и переступила порог библиотеки.

Когда Эрин подняла свечу повыше, мерцающий свет озарил шестиугольное помещение, вдоль стен которого тянулись полки с книгами и стояли подставки для свитков. Здесь не было никаких сидений, не было светильников для чтения — ничего, что указывало бы на необходимость потакать человеческим нуждам. Идя через комнату при свете свечи, Эрин чувствовала себя так, словно перенеслась назад во времени. Улыбнувшись этой мысли, она сверилась с картой. Маленькая арка слева вела в другое помещение. Средневековый картограф отметил, что в той комнате хранятся самые древние тексты, собранные сангвинистами. Если и существовало некое знание о падении Люцифера и его заточении в ад, то поиски следует начинать именно оттуда.

Эрин прошла в арку и обнаружила еще одну шестиугольную комнату. Она представила себе план этой библиотеки, вообразила, как такие же комнаты примыкают одна к другой, образуя некое подобие пчелиного улья. Только сокровищем, запечатанным здесь, были не золотистые капли меда, а древние знания. Эта комната была такой же, как первая, но здесь было больше свитков, чем книг. У одной стены даже виднелась пыльная полка с медными и глиняными табличками — судя по виду, это собрание текстов было поистине древним.

Однако не вид этих табличек, созданных в невероятной глуби веков, заставил Эрин замереть.

В центре комнаты возвышалась фигура, покрытая слоем пыли, но, как и Затворники, это не была статуя. Хотя сангвинист стоял спиною к Эрин, она знала, кто это. Один раз она уже смотрела в его глаза, черные, словно маслины, и слышала его глубокий низкий голос. Тогда, в недавнем прошлом, несколько слов, сорвавшихся с этих мертвенно-бледных губ, изменили все. Это был основатель Ордена сангвинистов, человек, который некогда считался святейшим из святых среди своих собратьев, тот, кто умер и был воскрешен из мертвых рукой самого Христа.

Лазарь.

Эрин склонила голову, не зная, что еще ей делать. Она стояла так словно бы целую вечность, чувствуя, как стучит в ушах кровь.

 Но Лазарь оставался недвижен.

Наконец, поняв, что он ни единым словом не возражает против ее вторжения, Эрин сделала глубокий прерывистый вдох и миновала его застывшую фигуру. Она по-прежнему не понимала, что ей следует предпринять. Она пришла сюда с некой четкой целью, и пока никто не остановит ее, она должна придерживаться задуманного плана.

Но с чего начать?

Женщина обыскала полки и подставки. Понадобились бы века, чтобы перевести и прочесть все, что здесь можно было найти. Растерянная и ошеломленная, Эрин повернулась к одинокой фигуре в центре комнаты — к тому, кого с некоторой долей вероятности можно было назвать здешним библиотекарем. Огонек свечи отражался в его открытых темных глазах.

— Лазарь, — прошептала женщина. Даже его имя прозвучало слишком громко для этого места, но она нашла в себе силы продолжить: — Я пришла, чтобы найти...

— Я знаю. — При этих словах с его губ осыпалась пыль. — Я ждал.

Он плавно воздел руку, подняв в воздух новое облачко пыли. Длинный палец указал на глиняную табличку, лежащую близ края полки. Эрин подошла и взглянула на табличку.

Та была размером не больше карточной колоды, красновато-коричневого цвета. Поверхность ее покрывали строки значков.

Эрин осторожно взяла табличку и изучила ее: надпись была на арамейском, языке, который женщина хорошо знала. Она прочла первые несколько строк. В них рассказывалась знакомая история: появление змея в Эдемском саду и его разговор с Евой.

— Из Книги Бытия, — пробормотала Эрин себе под нос.

Согласно большинству толкований, этот змей был самим Люцифером, явившимся, чтобы соблазнять Еву. Но эта запись, судя по всему, гласила, что змей был просто еще одним из животных, обитавших в саду, просто более умным, чем другие.

Эрин поднесла свечу поближе к самому существенному эпитету, относящемуся к змею, и по слогам произнесла вслух на древнем языке:

— Хок-ма.

У этого слова было несколько истолкований: «мудрый», ♦умный» или даже «хитрый» либо «коварный».

Продолжая перевод записи на табличке, Эрин обнаружила, что эта история во многом сходна с той, что описана в Библии короля Иакова. В этом изложении Ева отказалась есть плод, сказав, что Бог предупредил ее: она умрет, если ослушается. Но змей возразил, что Ева не умрет, а, напротив, обретет знание — познает добро и зло.

Эрин чуть слышно вздохнула, осознав, что в этой истории змей оказался более правдивым, чем Бог. Ведь в итоге Адам и Ева не умерли, отведав плод, но, как и предсказывал змей, обрели знание.

Она отмела эту подробность как несущественную, ее куда больше заинтересовала следующая строка. Это было уже что-то совсем новое. Эрин произнесла перевод вслух, свеча трепетала в ее руке:

— «И молвил змей женщине: “Поклянись истинной клятвой, что возьмешь сей плод и разделишь его со мною”».

Эрин прочла это предложение дважды, дабы убедиться, что перевела его верно, затем стала читать дальше. В следующем стихе Ева дала обещание, что поделится плодом со змеем. Но продолжение истории было таким же, как в Библии: Ева съела плод, разделив его с Адамом, и они были прокляты и изгнаны из Рая.

В памяти Эрин эхом отдались слова отца.

Цена знания — всегда кровь и боль.

Эрин прочла всю табличку заново.

Если верить этой записи, то Ева нарушила клятву, данную змею, и не поделилась с ним плодом.

Грейнджер задумалась о смысле истории. Зачем вообще змею понадобилось заполучить это знание? Во всех прочих библейских историях животных совершенно не заботят какие-либо знания. Быть может, этот дополненный рассказ все же поддерживает версию о том, что змей в саду был замаскированным Люцифером?

Эрин встряхнула головой, пытаясь найти в этом какой-то смысл, вычленить некое значение. Она оглянулась на Лазаря, надеясь, что он ей что-нибудь подскажет.

Но тот молчал, лишь смотрел на нее.

Прежде чем Эрин успела задать ему вопрос, она услышала звук, донесшийся откуда-то из-за пределов библиотеки, — тяжелый скрежет камня.

Она бросила взгляд в ту сторону. «Должно быть, кто-то открыл ближнюю дверь, ведущую в зал Затворников».

Женщина взглянула на часы. Христиан предупреждал ее, что священники-сангвинисты ухаживают за Затворниками, принося им причастное вино. Но он не знал, в какие часы и как часто они приходят туда. Эрин рассчитывала на некоторое везение.

И оно только что закончилось.

Как только священники подойдут ближе, они услышат ее сердцебиение, и ее маскировка будет раскрыта. Эрин молилась лишь, чтобы Бернард не слишком сурово обошелся с Христианом и сестрой Маргарет.

Она положила табличку обратно на полку и повернулась, готовая принять все последствия своего вторжения в запретное место. Но тут Лазарь подался вперед и задул ее свечу. Вздрогнув, Эрин отшатнулась. Библиотека погрузилась во мрак, озаренный лишь отблесками факелов из главного зала.

Лазарь положил холодную ладонь на плечо женщины и сжал пальцы, словно упреждая ее сохранять молчание. Потом повел ее вперед, так, чтобы она могла выглянуть через дверной проем в зал Затворников.

Древние сангвинисты зашевелились. Шелестела ткань, пыль опадала со старинных одеяний.

Лазарь, стоящий рядом с Эрин, вдруг запел. Это был гимн на староеврейском языке. Затворники в зале подхватили его песнь. Страх Эрин утих, унесенный прочь звучанием их голосов, вздымавшихся и опадавших в ровном ритме, словно волны, набегающие на морской берег. Вместо страха ее душу наполнило изумление.

На дальней стороне зала показалось несколько фигур. Священники-сангвинисты, одетые в черное, вошли в помещение, неся с собой сосуды с вином и серебряные чаши, и уставились на Затворников, приоткрыв рты от удивления. Подобное хоровое пение явно было чем-то необычным.

Лазарь отпустил плечо Эрин, напоследок еще раз ободряюще сжав пальцы. Женщина поняла: Лазарь и остальные Затворники защищали ее. Их пение должно было заглушить стук ее сердца. Грейнджер стояла недвижно, надеясь, что эта уловка сработает.

Молодые священники приступили к своим обязанностям, поднося чаши к губам Затворников — но губы эти не касались вина, и пение не смолкало ни на миг. Сангвинисты обменялись встревоженными взглядами, в которых явно читалось замешательство. Потом попытались снова, но так же безрезультатно. Глубокие сильные голоса только зазвучали громче.

В конце концов священники сдались и ушли прочь, покинув зал. Эрин услышала, как заскрежетала, затворяясь, дверь в дальнем конце коридора — и только тогда гимн умолк.

Лазарь повел ее в освещенный факелами зал. Затворники вновь замерли в своих нишах, немые и недвижные. Эрин и Лазарь шли к выходу. Она повернулась к своему проводнику и протестующе произнесла:

— Но я же ничего не узнала! Я не знаю даже, как найти Люцифера, не говоря уже о том, как восстановить его кандалы!

Лазарь ответил отстраненным тоном, словно беседовал не с нею, а сам с собою:

— Когда Люцифер предстанет пред тобою, сердце твое поведет тебя верным путем. Ты должна исполнить завет.

— И как же мне найти его? — спросила Эрин. — И о каком завете ты говоришь? О пророчестве из Кровавого Евангелия?

— Ты знаешь все, что можешь знать, — отозвался он, и голос его был еще более далеким. — Путь будет открыт, и ты проследуешь по нему.

Эрин хотела вытрясти из него побольше ответов, даже повернулась и сделала шаг к нему. Вопросы теснились у нее в голове, но она задала вслух только один, самый важный:

— Получится ли у нас?

Лазарь закрыл глаза и ничего не ответил.

«Я должен освободиться...

»Сознание Леопольда тонуло в море черного дыма. Будучи сангвинистом, он привык к боли — вечному жжению серебряного креста на груди, резкой боли от освященного вина, льющегося в горло, — но эта боль была ничтожной по сравнению с теперешними мучениями.

Погруженный в темный дымный колодец, он потерял себя и не чувствовал окружающего мира. Эта черная пелена отняла у него даже ощущение собственного тела.

Кто мог знать, что отсутствие боли и любых чувств вообще может стать худшей из пыток?

Но куда более страшными были те мгновения, когда тьма отступала и он обнаруживал, что снова взирает на мир собственными глазами. Слишком часто эти глаза видели ужас и кровь, но даже эти краткие просветы в бесконечной тьме были желанными. В эти мгновения Леопольд пытался вобрать в себя как можно больше жизни, прежде чем демон, захвативший его тело, вновь оттеснит его вглубь. Но, как ни старался держаться, продлить эти мгновения он не мог. И в итоге надежда оказывалась куда более жестокой, чем любые мучения.

«Лучше просто оставить все как есть, позволить пламени моей души кануть в это ничто, стать дымом, присоединившись к тем, что были до меня».

А он знал, что до него были и другие. Время от времени клубы дыма прокатывались сквозь него, неся с собой вспышки иных жизней: видение любимого лица, боль от удара кнута, смех ребенка, бегущего сквозь заросли клевера...

«И это все, чем станет моя жизнь? Клочьями, летящими по ветру?»

И когда Леопольд представил себе этот ветер, окружающая тьма разорвалась, словно ее сдуло ураганом. Он обнаружил себя в постели, а под собой — обнаженное женское тело. Алая струйка струилась по шее женщины, стекала между грудей, пятная висящий там медальон. Глаза женщины, зеленые, словно листья дуба, смотрели на Леопольда. Они были широко раскрыты от ужаса и боли и умоляли его отпустить ее.

Задохнувшись, он отвел взгляд и увидел роскошно обставленную комнату. Плотные серебристые занавеси на окнах были задернуты, чтобы не пустить внутрь солнечный свет, но он знал, что скоро можно будет открыть их. Вечное ощущение времени, внутренние часы, которыми был наделен любой сангвинист, подсказывали ему, что до заката осталось менее часа.

На холодном мраморном полу по обе стороны кровати лежали другие тела, нагие и недвижные. Леопольд насчитал девять.

«Должно быть, сидящий во мне демон был голоден».

Но не только демон был причастен к этому.

В помещении присутствовали еще пол дюжины стригоев; некоторые из них были погружены в вялость и дрему, другие продолжали пировать на крови жертв. Опьяняющий запах крови висел в воздухе, соблазняя Леопольда присоединиться к этой бойне. Но он чувствовал, что его желудок полон.

«Быть может, поэтому мне и удалось вырываться, пусть даже на краткий миг».

Он намеревался воспользоваться этим.

Леопольд приподнялся над телом женщины, продолжая одной рукой сжимать ее плечо. Она в ужасе съежилась, сердце ее трепетало, словно подбитая птица. Демон выпил из нее слишком много жизни. Леопольд уже не мог спасти ее — но, возможно, мог освободить, чтобы дать ей умереть в мире. Собрав все силы, он заставил разжаться один свой палец, потом второй, приказывая своей руке повиноваться.

На лбу его от усилий выступил пот, но ему удалось отпустить ее плечо. Не в состоянии заговорить, он кивнул, давая понять, что ей нужно уйти.

Дрожа, она взглянула на свое плечо, потом снова на него.

Свет свечи играл в ее зеленых глазах, напоминая Леопольду об иных вспышках изумрудного блеска. Зеленый алмаз. Бессильный гнев охватил его. Одна только мысль об этом камне поразила его тело онемением, сделав любую попытку пошевелиться еще более трудной.

«Я своими руками навлек на себя злой рок — и на многих других».

Ему было приказано разбить этот нечистый камень — приказано хозяином, который, как верил Леопольд, мог вернуть Христа в этот мир. Но вместо этого, разбив камень, Леопольд выпустил на свободу демона. Он помнил, как ледяная мгла истекала из разбитого алмаза и вторгалась в его тело, принося с собой чужие голоса, видения чужих жизней. Вскоре он потерялся во всем этом, оглушенный какофонией голосов — но одно имя звучало громче других.

Легион.

Это было имя той тьмы, что душила его, имя того демона, что поглотил его. С того самого мгновения Леопольд то возвращался к осознанию себя, то снова погружался во мрак.

Но сколько это длилось?

Он не мог сказать. Он лишь точно знал, что демон, похоже, призывает к себе других, намереваясь собрать армию стригоев.

С огромным усилием Леопольд поднял руку к лицу. Женщина поползла прочь, путаясь в простынях. Он не обращал на нее внимания — столь велико было его потрясение. Прежде белая рука его теперь была черной, точно чернила. Леопольд повернул голову и увидел на стене зеркало. Там отражалось его нагое тело, подобное скульптуре из черного дерева.

Леопольд закричал, но ни звука не вырвалось из его губ.

Женщина упала с кровати, потревожив одного из дремавших стригоев. Монстр зашипел, разбрызгивая кровь из пасти.

Когда он вскинулся, Леопольд узрел на его голой груди, в самой середине ее, черный отпечаток ладони, подобный клейму или татуировке, — но от этой черноты несло скверной и злом, и этот запах был сильнее даже, чем смрад стригоя, помеченного зловещим знаком.

И хуже всего... эта чернота была одного цвета с новым оттенком кожи Леопольда.

Но это еще не все.

Леопольд вытянул руку, выпрямил пальцы и уставился на них, осознавая весь ужас.

«Эта отметина на груди твари того же размера и формы, что моя ладонь».

Должно быть, демон пометил этого стригоя, как принадлежащего ему, — и, вероятно, тем самым поработил его так же надежно, как Леопольда.

Стригой схватил женщину, развернул ее лицом к себе и перегрыз ей горло.

Прежде, чем Леопольд успел вмешаться, тьма снова окружила его и унесла обратно в это дымное море, избавив его от лицезрения терзаемой монстром женщины. И на этот раз Леопольд не сопротивлялся, он был рад, что больше не видит ужаса, творящегося в этой комнате. Но, погружаясь в ничто, он оставил всякую надежду на избавление.

Вместо этого его наполняло новое желание.

«Я должен найти способ заплатить за свои грехи...»

Но вместе с осознанием этой цели в его гаснущем сознании возник неотвязный вопрос, который мог оказаться действительно важным: «Почему именно сейчас мне было позволено освободиться так надолго? Что могло отвлечь внимание демона? »

«К слову, о тщетных усилиях...»

Стиснув зубы, Томми преодолел еще пару дюймов вверх по узловатому канату, свисавшему с потолка гимнастического зала. Внизу одноклассники выкрикивали то ли оскорбления, то ли слова поощрения. Томми не мог разобрать, что именно, — ему мешало биение крови в ушах и собственное хриплое дыхание.

«Не то чтобы это имело хоть какое-то значение».

Он всегда ненавидел физкультуру, даже до того, как у него диагностировали рак. Не особо быстрый, довольно неуклюжий, Томми обычно занимал последние места в большинстве спортивных состязаний. Также он быстро усвоил, что предпочтет держаться подальше от мяча, чем бегать за ним.

«Ну и какой в этом смысл?»

Единственный вид упражнений действительно занимал его — лазанье. Томми показывал хорошие результаты в этом, ему нравилась простота задачи. Только он и канат. Когда он лез вверх, его тревоги и страхи оставались позади.

Или по крайней мере большинство из них.

Он сжал канат коленями и подтянулся повыше. По спине мальчика тек пот. В Санта-Барбаре всегда было тепло и почти всегда солнечно. Томми это нравилось. Проведя некоторое время в России, а потом на борту арктического ледокола, он не хотел больше возвращаться в этот холод.

«Конечно, после того как тебя заморозили, превратив в ледяную статую ангела, любой будет ценить солнце Южной Калифорнии».

Он поднял взгляд к этому солнцу, которое сейчас светило сквозь ряд окон, тянувшихся по верху гимнастического зала.

«Почти на месте...»

Еще два ярда, и он сможет коснуться проволочных сеток, которые защищали свисающие с потолка лампы. Прикосновение к пыльной проволоке было почетным достижением среди учеников девятого класса, и Томми намеревался добиться этого.

Он помедлил несколько мгновений, собирая силы для последнего рывка вверх. В последнее время мальчик часто стал выбиваться из сил. Это тревожило. Полгода назад он ощутил на себе прикосновение ангела... в буквальном смысле. Ангельская кровь струилась в его жилах, исцелив его от рака, придав ему сил, даже сделав его временно бессмертным. Но теперь она ушла, обратившись в пламя средь песков Египта.

Томми снова стал самым обыкновенным мальчиком.

«Я намерен таковым и остаться».

Он повисел немного, глядя вверх и стараясь выровнять дыхание.

«Я справлюсь с этим».

Снизу до него донесся резкий голос:

— Хватит уже! Спускайся обратно!

Должно быть, это Мартин Альтман, единственный, с кем подружился Томми в новой школе. Старых друзей он потерял, когда переехал к дяде с тетей. Это единственные родственники, которые остались у Томми после смерти родителей.

Он отбросил эту мысль вместе с мрачными воспоминаниями, которые грозили захлестнуть его. Глянув вниз, Томми увидел, что Мартин смотрит на него. Альтман был высоким и тощим, с длинными руками и ногами, он всегда готов был отпустить какую-нибудь замшелую шутку и сам же над нею охотно смеялся.

Ну конечно, ведь родители Мартина не умерли у него на руках.

Томми ощутил вспышку злости на друга, но он понимал, что это чувство происходит от банальной зависти, и потому попытался унять его. Потные ладони заскользили по канату, и Томми сжал руки крепче.

«Возможно, Мартин прав».

Приступ головокружения еще больше убедил его в этом. Томми начал спускаться, но голова кружилась все сильнее. Он старался держаться и ускорил спуск — теперь просто скользил по канату, обжигая ладони.

«Что бы ни было, не отпускай...»

Но он уже падал. Он смотрел на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна под потолком, и вспоминал о том, как в прошлый раз летел, рассекая воздух. Но тогда он был бессмертен.

«Сегодня не столь удачный день».

Он рухнул на груду матов у нижнего конца каната. Удар выбил воздух из его груди. Томми задыхался, пытаясь втянуть воздух в легкие, но они отказывались повиноваться.

— Быстрей! — закричал мистер Лессинг, учитель физкультуры.

Все посерело — а потом Томми обнаружил, что снова дышит. Он хватал воздух большими глотками, втягивая его, словно выброшенный на берег дельфин.

Одноклассники смотрели на него сверху вниз. Некоторые смеялись, другие выглядели встревоженными, особенно Мартин.

Мистер Лессинг растолкал их и подошел к Томми.

— Ты в порядке, — полувопросительно-полуутвердительно заявил он. — Просто лишился дыхания от удара.

Томми попытался дышать ровнее. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Особенно когда он заметил в толпе Лизу Баллантайн. Она нравилась ему, а теперь он свалял у нее на глазах такого дурака.

Томми попытался сесть, чувствуя, как боль пронзает ушибленную спину.

— Помедленней, — посоветовал мистер Лессинг, помогая ему подняться на ноги, отчего лицо Томми вспыхнуло еще жарче.

Но зал по-прежнему кренился из стороны в сторону, и мальчик схватился за руку физрука. Сегодня явно не самый удачный день в его жизни.

Мартин указал на левую руку Томми:

— Это у тебя ожог от каната?

Томми опустил взгляд. Его ладони были красными и горели, но Мартин указывал на темную отметину с внутренней стороны запястья.

— Позволь, я посмотрю, — сказал мистер Лессинг.

Томми высвободился и сделал неловкий шаг назад, прикрывая пятно другой рукой.

— Просто ожог от того, что я съехал по канату, Мартин все правильно сказал.— Хорошо. Все свободны, — скомандовал мистер Лессинг.

— Примите душ; даю вам на это вдвое больше времени, чем обычно.

Томми поспешил прочь. Голова у него все еще кружилась, но не от падения. Он старался тщательно скрыть пятно на коже: ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом, особен¬но дядя и тетя. Он будет скрывать это так долго, как сможет. И хотя он не понимал, что происходит, одно он знал точно.

«На этот раз — никакой химиотерапии».

Томми потер отметину на запястье пальцем, словно пытаясь избавиться от нее, но он знал, что чудеса для него закончились.

Рак действительно вернулся к нему.

Душу мальчика наполняли страх и отчаяние. Ему хотелось бы поговорить с отцом или матерью, но это было невозможно. И все же была в этом мире та, кому он мог позвонить, кому мог доверить свою тайну.

Другая бессмертная, которая, подобно ему, лишилась своего бессмертия.

«Она сообразит, что делать».

Из огня да в полымя...

Благополучно выскользнув из библиотеки сангвинистов незамеченной, Эрин успела встретиться с Христианом и сестрой Маргарет до того, как ее вызвали в канцелярию кардинала Бернарда в Апостольском дворце. Она прошла за облаченным в черное священником по длинному, отделанному деревянными панелями коридору и миновала папские апартаменты на пути в отдельное крыло, где размещалась штаб-квартира Ордена сангвинистов.

По пути Эрин гадала о причинах этого неожиданного вызова.

«Неужели Бернард узнал о моей незаконной вылазке?

»Женщина попыталась идти спокойно, ничем не выдавая напряжения. Она уже пробовала расспрашивать своего проводника-священника. Его звали отец Грегори, он был новым помощником Бернарда. На ее вопросы он не отвечал: судя по всему, такая неразговорчивость была непременным качеством любого, кто служил кардиналу.

Эрин пристально рассмотрела священника. У него была молочно-белая кожа, густые темные брови, черные волосы достигали середины шеи. В отличие от предыдущего помощника кардинала он не был человеком — отец Грегори принадлежал к Ордену сангвинистов. По виду ему можно было дать чуть больше тридцати лет, но вполне возможно, что он был на много столетий старше.

Они подошли к входу в кабинет Бернарда, и Грегори отворил перед Эрин дверь.

— Мы пришли, доктор Грейнджер.

Она отметила в его фразе ирландский акцент.

— Благодарю вас, святой отец.

Он проследовал за ней в кабинет, достал из кармана старомодные часы на цепочке и посмотрел на циферблат.

— Боюсь, мы пришли несколько раньше, чем предполагалось. Кардинал будет здесь с минуты на минуту.

Эрин заподозрила в этом некий план со стороны Бернарда: заставить ее ждать, чтобы таким образом хоть в чем-то выразить свое превосходство над нею. Кардинал все еще был недоволен тем, что Кровавое Евангелие оказалось связано с нею.

Отец Грегори выдвинул для Эрин один из стульев, стоящих у широкого кардинальского стола, сделанного из красного дерева. На соседний стул женщина положила свой рюкзак.Ожидая прихода Бернарда, она рассматривала кабинет, обнаруживая все новые сюрпризы. На полках книжного шкафа высотою от пола до потолка стояли древние фолианты, переплетенные в кожу, на высокой подставке поблескивал старинный глобус XVI века, украшенный драгоценными камнями, а над дверью висел меч, явно времен крестовых походов.Тысячу лет назад кардинал Бернард шел с этим самым мечом в битву, дабы освободить Иерусалим от сарацинов, и несколько месяцев назад Эрин своими глазами видела, насколько он искусен в мечном бою. Хотя кардинал, похоже, предпочитал действовать незаметно и без шума, он все еще оставался свирепым воином.

И это следует учитывать.

— Должно быть, вы устали за целый день работы с книгами, — произнес отец Грегори, направляясь к двери. — Пока вы ждете, я принесу вам кофе.

Как только дверь за ним закрылась, Эрин встала, обогнула кардинальский стол и просмотрела бумаги, разбросанные на столе, быстро окинув взглядом их содержимое. Несколько месяцев назад она не стала бы лезть в тайны кардинала, но она видела, как многие люди умирали ради того, чтобы эти тайны остались тайнами.

Знание было властью, и Эрин не собиралась позволить Бернарду владеть этим знанием единолично.

На самом верху лежал лист с латинским текстом. Эрин пробежала его глазами, переводя по ходу чтения. Судя по всему, два стригоя напали на ночной клуб в Риме, убив тридцать четыре человека. Подобные открытые нападения были необычными, почти неслыханными для современного мира. За прошедшие века даже стригои научились скрываться и прятать тела своих жертв.

Очевидно, теперь что-то изменилось.

Эрин прочла частный доклад об этой бойне и обнаружила куда более тревожные подробности. Среди погибших была тройка сангвинистов. Она судорожно сглотнула, осознав всю невероятность этого. Два стригоя убили трех обученных бою сангвинистов?

Эрин отложила страницу в сторону и стала читать следующий доклад, на этот раз написанный по-английски. В нем описывалось похожее нападение на военную базу вблизи Лондона: двадцать семь вооруженных солдат убиты в столовой во время ужина.

Женщина перебрала остальные бумаги. В них говорилось о странных кровопролитных нападениях, происходящих по всей Италии, Австрии и Германии. Ужасные подробности этих отчетов настолько поглотили ее внимание, что она едва заметила, как распахнулась дверь кабинета.

Эрин подняла голову.

В помещение вошел Бернард, облаченный в алую сутану — знак кардинальского сана. Седовласый, спокойный, он легко мог сойти за безобидного добродушного дедушку.

Увидев Эрин, сангвинист вздохнул и кивком указал на бумаги:

— Я вижу, вы прочли донесения моей разведки.

Она и не пыталась отрицать очевидное.

— В них не хватает конкретики. Вы узнали еще что-нибудь об этих нападающих?

— Нет, — ответил Бернард, занимая свое место за столом.

Эрин вернулась к стулу, на котором сидела раньше. — Мы знаем лишь, что они действуют грубо, неорганизованно и непредсказуемо.

— А что насчет свидетелей?

— До сих пор стригои никого не оставляли в живых. Но во время последнего нападения, произошедшего на дискотеке, они попали в объектив камеры наблюдения, и мы смогли получить эту запись.

Эрин насторожилась.

— Это довольно страшное зрелище, — предупредил кардинал, поворачивая к ней монитор своего компьютера.

— Покажите, — сказала она, наклоняясь вперед.

Кардинал открыл видеофайл, и вскоре на экране появилось зернистое, нечеткое изображение нескольких человек, движущихся по темному танцполу. Их озаряли вспышки стробоскопа, и хотя запись шла без звука, Эрин легко могла представить низкое уханье басов в такт этим вспышкам.

— Смотрите на этих двоих, — произнес Бернард.

Он указал на двух мужчин, появившихся у края кадра. Оба были одеты в темное и медленно двигались по направлению к танцполу. У одного была белая кожа, у другого черная. Эрин подалась ближе, чтобы как следует рассмотреть темную фигуру. Качество съемки было слишком плохим, чтобы разобрать черты, но складывалось такое впечатление, что эта черная кожа впитывает свет. Лицо выглядело каким-то неестественным, словно он носил маску.

Танцоры словно ощутили присутствие охотников — маленькая толпа расступилась, образовав неровный круг, в центре которого оказались два незваных пришельца. И эта тревога была оправданной.

Мгновение спустя стригои бросились на людей, они двигались так быстро, что их изображения в кадре размывались в неясные пятна. Эрин никогда не видела, чтобы стригои перемещались с такой скоростью.

Менее чем через десять секунд на ногах остались только два стригоя. Изломанные окровавленные тела лежали на танцполе. Каждый из нападавших подхватил с пола раненую женщину, перебросил через плечо — и фигуры кровопийц скрылись из кадра.

Эрин содрогнулась, представив, что уготовано этим несчастным девушкам.

Кардинал нажал клавишу, и изображение замерло.

Грейнджер с трудом сглотнула, думая о том, какую боль и страх эти люди, должно быть, испытали в свои предсмертные мгновения. Ни у одного из них не было ни единого шанса выжить.

— Полиция ищет этих убийц? — спросила она.

Кардинал снова развернул монитор к себе.

— Они ведут поиски, но не знают, на кого охотятся.

— Что вы имеете в виду?

— Полиция не видела этих кадров — и никогда не увидит. Как вы знаете, мы не можем допустить, чтобы доказательства существования стригоев попали в руки широкой общественности.

Эрин откинулась на спинку стула.

— И как же в этом случае люди смогут себя защитить?

— Мы выслали дополнительные мобильные отряды. Они патрулируют город днем и ночью. Мы найдем этих двух убийц и уничтожим их. Это наш священный долг.

Эрин подумала о том, сколько невинных жизней будет загублено, прежде чем это произойдет.

— Эти стригои были очень быстрыми, я никогда прежде такого не видела.

Кардинал поморщился.

— И они не единственные. Мы получаем похожие сообщения со всего мира. По какой-то причине стригои начали изменяться, становиться более сильными.

— Я слышала об этом, но почему это происходит? И почему именно сейчас?

— Я не знаю точно, но боюсь, что это связано с пророчеством.

Эрин сдвинула брови, пытаясь понять, на что он намекает.

— Оно гласит, что оковы Люцифера каким-то образом ослабли.

— И из-за этого все больше зла проникает в наш мир. Привычное равновесие начинает смещаться, давая избыточную силу созданиям зла и одновременно подтачивая силу святости.

Женщина пристально посмотрела на кардинала, словно пытаясь проникнуть в суть его слов.

— Вы чувствуете себя слабее, чем прежде?

Он сжал в кулак руку, прежде спокойно лежавшую на столе.

— Здесь, на святой земле — нет. Но за последние двенадцать недель мы потеряли восемнадцать оперативников из числа сангвинистов.

«Восемнадцать?» За последние десятилетия численность ордена и так начала сокращаться, равно как и численность католического священства. Сангвинисты не могли позволить себе терять еще больше солдат, особенно перед лицом надвигающейся войны.

— У этих атак есть какой-либо общий географический паттерн? — спросила Эрин. — Возможно, если мы узнаем, где это все началось, мы получим ключ к пониманию того, как это остановить.

Бернард, прищурившись, посмотрел ей в глаза.

— Доктор Грейнджер, похоже, вы, как обычно, попали в самую точку.

Она села прямо.

— Вы что-то вычислили.

— Мы тщательно отмечали время и место этих нападений.

— Чтобы выстроить базу данных, — подхватила Эрин. — Умный ход.

Кардинал кивнул, поблагодарив ее за комплимент, и вновь развернул к ней монитор. Потом быстрым движением пальцев вывел на экран карту Европы. На ней краснели маленькие точки, отмечавшие места нападений. Их огромное количество потрясло Эрин, но она не позволила себе отвлекаться от главного.

— Если прослеживать их в обратном порядке по времени, — сказал Бернард, демонстрируя это по карте, — то можно увидеть, что эти нападения распространяются от одной-единственной точки.

Он увеличил масштаб, показав на экране эпицентр атак.

Эрин прочла название местности, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот.

— Кумы... там находилось святилище сивиллы.

И там сейчас работает Джордан.

Она посмотрела на Бернарда.

— Есть какие-нибудь известия от Джордана и его команды? Они узнали что-нибудь?

Кардинал устало откинулся на спинку своего кресла.

— Это вторая причина, по которой я вызвал вас. Я решил, что вы должны услышать это непосредственно от меня. На них напали...

Его рассказ прервало появление отца Грегори, несущего на подносе серебряный кофейный сервиз. Эрин оглянулась, чувствуя, как ее захлестывает паника на грани обморока. Должно быть, Грегори услышал неистовое биение ее сердца — он недвижно застыл в дверях.

Эрин снова повернулась к Бернарду.

— Джордан жив?

Бернард махнул рукой отцу Грегори:

— Поставьте кофе вон на тот стол. И можете идти.

Грейнджер не стала дожидаться, пока помощник кардинала покинет кабинет. Прошли те времена, когда она ждала, чтобы сангвинисты выберут момент сообщить ей что-нибудь.

— Что произошло? — рявкнула Эрин, угрожающе подавшись в сторону Бернарда. Тот поднял руку, призывая ее успокоиться.

— Не бойтесь, Джордан и его команда живы и невредимы.

Женщина с прерывистым вздохом осела на стул. Однакоона чувствовала, что кардинал еще недоговорил. Но он уже ответил ей на самый важный и тревожный вопрос, и она подождала, пока отец Грегори уйдет, и только тогда задала Бернарду новый вопрос:

— Что вы мне еще не сказали?

— Сегодня утром команда Джордана обнаружила новый тоннель — он выглядел недавно прокопанным. Складывается впечатление, что кто-то — или что-то — проложил себе ход наружу из погребенного под землею святилища.

— Что-то? Что вы имеете в виду?

— Мы не знаем. Но нам известно, что тело брата Леопольда пропало из святилища.

Эрин обдумала его слова. Во время битвы в святилище минувшей зимой Леопольд был убит Руном... по крайней мере это так выглядело. Но если его трупа там нет, значит, он остался в живых — или кто-то забрал его тело.

Она снова вернулась к теме, которая тревожила ее больше всего.

— Вы сказали, что на них напали.

— Да. Внизу, в святилище, Джордана и его спутников поджидал стригой.

Женщина поднялась и подошла к столу, на котором стоял кофейный сервиз. Слишком взволнованная, чтобы сидеть на месте, она налила кофе в чашку, напоминая себе, что Джордан жив и здоров.

И все же...

Согревая ладони о чашку, она обернулась к Бернарду.

— Нападающий был одним из этих суперстригоев?

— Похоже на то. Есть хорошая новость — они собираются привезти тело этого стригоя в Рим, чтобы изучить. По его останкам мы, возможно, сумеем что-нибудь понять.

— Когда? — коротко спросила Эрин. Ей не терпелось увидеть Джордана и своими глазами удостовериться, что с ним все в порядке.

— Они должны быть здесь примерно через час. Но в том святилище они нашли что-то еще, о чем не хотели рассказывать по телефону. Если точно, то Джордан сказал, что хочет, чтобы вы увидели это первая. — Кардинал, похоже, был недоволен тем, что кто-то скрывает от него такие сведения. Он считает, что вы должны опознать это, поскольку, как он твердо уверен, вы — Женщина Знания.

Эрин отпила глоток кофе, надеясь, что горячий напиток растопит холодный комок паники у нее в груди. Она была благодарна Джордану за то, что он так верит в нее, но могла лишь надеяться, что его вера не ошибочна. Не зная, что они везут из Кум, Грейнджер задумалась над тайной пропажи тела Леопольда и каким-то образом связала эту тайну с загадочным предположением Бернарда.

Что-то проложило себе ход наружу из святилища.

19 часов 02 минуты

Рим, Италия

Легион крался вдоль подножия высокой стены в самом сердце Рима. Он окружил свое тело защитной тенью. Хотя солнце уже ушло за горизонт, окружающие улицы все еще были озарены сумеречным светом. Он предпочитал скрываться в темных местах, а в качестве дополнительной предосторожности поглубже натянул на голову капюшон своей куртки. Он точно знал одно: «Никто из тех, кто увидит мое открытое лицо, не сможет не распознать мое величие».

Пока что многое оставалось неизвестным ему.

Этому следовало положить конец.

Его сосуд, тот, кто некогда звался Леопольдом, оказался весьма полезен. Читая по мерцающему пламени, которое все еще горело во тьме его сущности, Легион многое узнал о пророчестве и о тех, кто противостоял ему в исполнении его долга.

Слова этого предсказания с каждым шагом отдавались в его сознании.

Купно трио должно отправиться в свои последние искания. Кандалы Люцифера разомкнуты, а Чаша его по-прежнему утрачена. Потребуется свет всех троих, дабы сплотить сию Чашу сызнова и опять изгнать его в тьму непреходящую.

Он представил себе лицо того, кого именовали Воителем Человеческим, и явственно узрел его синие глаза и твердые черты лица. Воитель был наделен всеми атрибутами мужественности, он являлся истинным олицетворением мужчины и воина.

Легион продолжил свой путь вдоль стены. По дороге мимо него промчалась огромная повозка, вздымая в воздух пыль и мусор и изрыгая зловонный дым. По памяти Леопольда Легион знал, что эта повозка именуется автобусом. Однако он предпочел обратиться к собственным воспоминаниям. Будучи одним из Падших, он бессчетные годы бродил по этому миру-саду, задолго до того, как сюда ступила нога человека. Там, где некогда росли дикие леса, человечество заковало землю в искусственный камень. Там, где когда-то под синими небесами текли чистые реки, ныне осталась лишь грязь — ив воде, и в воздухе.

С самого начала Легион знал, что человек не достоин унаследовать этот рай. Во время Войны в Небесах, где он вместе с остальными восстал против планов Бога относительно людей, Легион надеялся забрать этот сад себе. Но в итоге он и прочие проиграли эту битву и были низвергнуты. Но ныне, как и предвидел Легион, человечество показало себя истинной гибелью для этого сада, сорной травой, которую надлежало вырвать с корнем и сжечь.

«Я отниму этот рай обратно».

Он не позволит, чтобы что-либо помешало ему.

Даже пророчество.

И ради этого он должен узнать больше об этом трио — достаточно, чтобы остановить их. Легион провел темными пальцами по стене, чувствуя, как святость этих камней обжигает его. Эта стена отделяла Рим от Ватикана. И он крался вдоль нее с определенной целью.

Легион знал от Леопольда прозвания двух других из предреченного трио: Женщина Знания и Рыцарь Христов. Они, вероятнее всего, находились поблизости, скрываясь в этом оплоте святости. Легион отнял руку от стены и уставился на ладонь, представляя, как темные вихри зарождаются в глубине его кожи. Если он наложит длань на одного из троих, то в единый миг сможет завладеть им.

«Одним прикосновением я могу покончить с угрозой, которую несет мне это пророчество».

И первый шаг к достижению этой цели вот-вот должен быть сделан. Рыская вдоль границ Священного Города, Легион надеялся найти нужную добычу. И вот она показалась. По тротуару к нему шел человек, ничем не отличимый от любого иного пешехода. Но своими обостренными чувствами Легион улавливал одно существенное отличие.

В груди этого прохожего не билось сердце.

Сангвинист — это слово Легион узнал от Леопольда. Служитель Господа тоже опознал сверхъестественную природу Легиона — но слишком поздно. Тот обхватил своими черными пальцами открытое запястье сангвиниста. Тот рухнул на колени, когда Легион выжег его волю и наполнил его сердце своим мраком.

«Ты будешь моими глазами и ушами в Священном Городе».

Легион поднял взгляд на гребень стены. Теперь, когда у него есть такой раб, он сможет узнать, где скрывается его враг, и положить конец этой угрозе.

«Я не буду побежден вновь».

19 часов 15 минут

Ватикан

Ожидая появления Джордана, Эрин изучала карту на компьютере Бернарда, прослеживая, как распространяются от Кум нападения стригоев.

— Это как чума, — пробормотала она.

Кардинал поднял взгляд от отчетов, которые как раз перечитывал.

— О чем это вы?

Эрин указала на экран.

— Что, если расценивать паттерн этих странных нападений стригоев как заболевание, эпидемию, которая распространяется все дальше и шире?

— И чем это поможет нам?

— Возможно, вместо того чтобы искать способ предотвратить эти нападения, мы должны сосредоточить усилия на поисках Пациента Ноль. Если мы сможем найти его...

Короткий стук в дверь заставил ее прерваться.

— Войдите, — произнес Бернард, поправляя свою алую кардинальскую шапочку. Он был тщеславен, но ни за что не признался бы в этом.

Эрин повернулась к распахнувшейся двери. Сначала вошел отец Грегори — но он лишь придерживал дверь для остальных.

Увидев первого из гостей, Эрин сорвалась с места и пролетела половину кабинета, прежде чем сама это осознала.

Джордан схватил ее в объятия, приподняв над полом. Эрин в ответ изо всех сил обняла его. Когда он вновь поставил ее на ноги, она отклонилась назад, положила руки ему на плечи и окинула его жадным взором.

Несмотря на все заверения кардинала, Эрин тревожилась за состояние Джордана. Но он действительно выглядел хорошо — а если сказать точнее, то просто отлично. Его загорелое лицо прямо-таки лучилось здоровьем.

Приподнявшись на цыпочки, женщина запрокинула лицо в ожидании поцелуя. Склонившись, Джордан чмокнул ее в щеку. Его губы были обжигающе-горячими, словно у больного лихорадкой. Эрин опустилась на всю стопу, изумленно поднимая руку к щеке.

Поцелуй в щечку?

Столь прохладный знак привязанности был совершенно нехарактерен для Джордана и воспринимался как отторжение.

Эрин заглянула в его ясные синие глаза и протянула руку, чтобы погладить его по коротко стриженным белокурым волосам. Ей хотелось спросить у него, что происходит. Он никак не отреагировал на ее прикосновение. Эрин приложила тыльную сторону руки к его лбу. Кожа его просто пылала жаром.

— У тебя температура?

— Абсолютно нет. Я чувствую себя отлично. — Он отступил назад и большим пальцем указал на своего спутника, шедшего чуть позади. — Наверное, просто перегрелся, пытаясь угнаться за этим парнем.

«Этим парнем» был Христиан, и, судя по выражению лица, молодой сангвинист также был обеспокоен. Джордан явно что-то от нее скрывал.

Но прежде чем Эрин успела об этом спросить, Христиан переступил порог. Он был одет в потертые черные джинсы и темно-синюю ветровку, из-под которой виднелась священническая рубашка с колораткой [8]. Он кивнул Бернарду.

— София и Баако пошли отнести тело стригоя в папскую операционную.

Эрин на время отрешилась от своего беспокойства по поводу странностей Джордана и сосредоточилась на загадке, которую он со своей командой представил им на рассмотрение. Если они смогут обнаружить источник необычной силы и быстроты стригоя, то, возможно, в будущем сумеют разработать способ справиться с этим. Но это явно будет не сию минуту.

Христиан достал из кармана своей куртки лоскут цвета хаки и виновато оглянулся на Джордана.

— София просила меня показать это Эрин.

У Грейнджер перехватило дыхание, когда она узнала этот лоскут. Это был клок от рубашки Джордана — но этот клок был пропитан запекшейся кровью, и посередине его явственно виднелся разрез. Она встревоженно посмотрела на Стоуна, он ответил ей улыбкой.

— Не о чем волноваться. Меня просто слегка поцарапали в бою.

— Поцарапали? — Она чувствовала, что он о чем-то умалчивает. — Покажи!

Джордан вскинул руки, словно защищаясь.

— Клянусь... там не на что смотреть.

— Джордан... — Тон Эрин стал холодным, почти угрожающим.

— Ладно, ладно. — Он задрал свою футболку, предъявив отлично накачанный пресс.

Тут явно все в порядке.

Эрин провела пальцем по его необычно горячей коже, заметив тонкую полоску шрама. Раньше этой полоски не было. Не отнимая пальцев от живота Джордана, она снова взглянула на окровавленный лоскут в руках Христиана. Разрез на передней части рубашки точно совпадал с этим шрамом.

— Царапина или нет, — произнесла Эрин, — но она не должна была зажить так быстро.

Бернард тоже подошел, чтобы осмотреть Джордана.

— По словам Софии и Баако, — объяснил Христиан, — Джордан самопроизвольно исцелился без каких-либо дурных последствий.

Без каких-либо дурных последствий?

Его кожа под пальцами Эрин просто пылала. И он избегал смотреть ей в глаза. Она вспомнила прошлый раз, когда от него исходил такой жар. Это было, когда Джордан был исцелен ангельской кровью Томми. Было ли это свидетельством пророчества, относящегося к Воителю Человеческому? Слова эхом прозвучали в памяти Эрин: «Воитель же Человеческий так же нерасторжимо связан с ангелами, коим обязан своей бренной жизнью».

Джордан одернул футболку и бросил взгляд на Эрин.

— Я не хотел, чтобы ты волновалась. Я собирался сказать тебе, когда мы будем наедине.

Собирался ли?

Она ненавидела эти свои сомнения, но ничего не могла с этим поделать.

— Полагаю, нам сперва нужно обсудить куда более важную подробность, — продолжил Джордан.

Он достал что-то из кармана своих камуфляжных штанов и поднял так, чтобы все могли это видеть. Свет свечей блестел на острых изломах. Это было похоже на две половинки разбитого зеленого яйца.

— Мы нашли это возле алтаря в святилище сивиллы под землей, — пояснил Джордан.

Он прошел через кабинет и положил осколки на стол кардинала. Все сгрудились вокруг них. Грани камня отбрасывали радужные блики на лица. Таких ярких отсветов Эрин никогда не видела: желтые были подобны солнечному свету, зеленые — молодой траве, синие — безоблачным небесам. Эти обломки явно состояли не из обычного стекла.

— Что это за камень? — спросила она.

— Думаю, алмаз, — ответил Христиан, наклоняясь поближе. — Зеленый алмаз, если говорить точнее. Чрезвычайно редкий.

Эрин смотрела на камень, зачарованная его красотой. Ограненный кристалл раскидывал блики по всему столу. Эти крошечные изумрудно-зеленые отблески напоминали ей крошечные листья, колышущиеся под ветром.

Джордан сложил два куска алмаза вместе.

— Мы нашли его уже разбитым пополам, но когда-то это был цельный самоцвет. И взгляните на это...

Он перевернул камень, чтобы показать символ, виднеющийся на кристалле:

Эрин склонилась ниже, обводя линии символа указательным пальцем. Они выглядели так, словно рисунок был вплавлен в алмаз.

— Странно, да? — сказал Джордан, заметив ее внимание к символу. — Такое ощущение, что он всегда был частью камня, а не был вырезан впоследствии.

Грейнджер нахмурилась.

— Я слышала об изъянах и различных включениях в драгоценных камнях, но трудно поверить, что такой четкий и симметричный рисунок образовался естественным путем.

— Согласен, — кивнул Христиан.

Она выпрямилась.

— К тому же я видела такой символ раньше.

Потрясенное выражение их лиц отчасти даже позабавило ее.

— Где? — спросил Бернард.

Эрин указала на книжный шкаф кардинала:

— Вот здесь.

В доказательство своих слов Эрин подошла к шкафу и извлекла маленький томик в кожаном переплете. Она сама передала эту ужасную книгу кардиналу, найдя ее в снегу в Стокгольме после того, как ее обронила Элисабета Батори. Это был личный дневник Кровавой Графини, перечень ее злодейств и жутких экспериментов.

Эрин отошла обратно к столу и открыла ломкую обложку дневника. Ему уже исполнилось несколько столетий, но женщина могла поклясться, что чувствует запах крови, все еще исходящий от его страниц. Она пролистала страницы с изображениями лекарственных трав, прежде чем добралась до описания поздних опытов Батори, где содержались подробные рисунки человеческой и стригойской анатомии. Глаза Эрин скользили по аккуратным строкам, где рассказывалось о страшных экспериментах над смертными женщинами и стригоями, о кошмарных способах воздействия, причиняющих подопытным невероятные страдания и заканчивающихся смертью.

Она поспешно пролистала и их.

В самом конце дневника Грейнджер нашла то, что искала. На последней странице был грубо, словно в большой спешке, нацарапан символ:

Он в точности совпадал с тем, что был виден на камне.

— Что это значит? — спросил Бернард.

— Поинтересуйтесь у той женщины, которая его нарисовала, — ответила Эрин.

Джордан застонал.

— Что-то мне подсказывает, что она не захочет нам содействовать, особенно после того, что сделал с нею Рун. Она не из тех, кто легко прощает что бы то ни было.

— И все же, — не сдавалась Эрин, — возможно, только Рун и сможет убедить ее.

Джордан вздохнул.

— Другими словами, пора снова собирать всех воедино.

Вид у него был недовольный, но Эрин почувствовала некоторое облегчение при мысли о том, что все они снова будут вместе, что предреченное трио воссоединится.

Она представила бледное лицо Руна, его мрачные темные глаза и повернулась к Бернарду:

— И где именно сейчас находится наш Рыцарь Христов?

«Еще одно, последнее дело, и я волен буду вернуться в Рим».

Хотя на самом деле Рун не особо спешил с этим. После возвращения из Египта он остановился отдохнуть в летней резиденции папы, в одном из сельских пригородов Кастель-Гандольфо. Понтифик редко навещал эту резиденцию, и она напоминала скорее деревенское поместье. Жизнь здесь шла неспешно и размеренно, определяясь лишь сменой времен года.

Рун стоял у окна и смотрел через весенние поля на залитые лунным светом воды озера Альбано. Он и сам не осознавал, как соскучился по виду воды после проведенных в пустыне месяцев. И сейчас он глубоко вдыхал воздух, наполненный ароматами влаги, зелени и рыбы.

Потом его пятку пронзила острая боль, и он перевел взгляд на каменный пол — и на озорного звереныша, жующего задник ботинка Руна. Белый львенок распростерся на полу, вытянув перед собой передние лапы, точно сфинкс. Разве что сфинксы не имеют обыкновения склонять голову набок и запускать клыки в кожаную обувь.

— Довольно, друг мой. — Рун стряхнул с ноги решительно настроенного львенка.

Детеныш отлично перенес перелет из Египта в Италию. Перед полетом он плотно позавтракал молоком и мясом и всю дорогу крепко спал, свернувшись в ящике.

«Очевидно, ты снова не прочь поесть... обувной кожи».

Стук в дверь заставил обоих взглянуть в ту сторону. Рун поспешил открыть, надеясь, что это человек, которого он тайно просил встретиться с ним в этом удаленном уголке папской резиденции. Когда Корца отворил дверь, за нею обнаружился низкорослый священнослужитель, в седых волосах которого была выбрита монашеская тонзура. Макушка его едва достигала плеча Руна.+

— Брат Патрик, спасибо, что пришел.

Собрат-сангвинист проигнорировал формальное приветствие Руна и, протиснувшись в комнату, взял того за обе руки.

— Когда мне сказали, что ты прибыл повидать меня, я даже не поверил в это. Так много лет прошло!

Рун улыбнулся его восторгу.

— Брат Патрик, ты меня пристыдил. Неужели миновало столько времени?

Монах задумчиво нахмурился.

— Кажется, мы беседовали последний раз в тот год, когда люди только совершили полет на Луну. Я знаю, что ты недавно побывал здесь, но ты приехал и уехал так быстро... — Он погрозил Руну пальцем. — Ты должен был задержаться.

Рун кивнул. Он был занят в тот раз, расследуя вероятность того, что в ордене завелся предатель, но объяснять это было бы слишком долго. К счастью, брат Патрик быстро переключил внимание на другого гостя резиденции.

— О боже! — Патрик опустился на колени и протянул руку к львенку, почесывая кончиками пальцев его мягкие уши. — Это полностью искупает твое долгое отсутствие. Я много лет не видел столь великолепного зверя.

Монах долгое время присматривал за папским зверинцем — еще с тех пор, как в резиденции обитали лошади, крупный и мелкий скот, голуби и соколы. Несмотря на свой маленький рост и упитанность, он быстрее любого другого мог запрячь коней в карету. Более века назад Рун работал вместе с ним в конюшне. Никто так хорошо не понимал божьих тварей, как брат Патрик.

— Малыш выглядит голодным, — произнес монах, явив уже упомянутое понимание бессловесных созданий.

— Но я не так давно скормил ему добрую порцию мяса!

— Это юное, растущее существо, — хмыкнул Патрик, потом поднялся и двинулся к двери. — Пойдем со мной. Я уже подыскал для него уютное местечко. После того как ты сообщил о том, что с тобой приедет такой очаровательный спутник, я сделал все, чтобы подготовиться к его прибытию.

Львенок радостно затопал за ними. Патрик повел Руна вниз по ступеням и прочь из здания на открытый воздух. Они прошли через задний двор туда, где находились старые конюшни.

Как только Рун вошел туда, запах конского пота, седельной кожи и сена словно перенес его на сотню лет назад. Медленное, мощное сердцебиение лошадей звучало вокруг него, точно музыка. Сейчас в конюшне обитало лишь несколько животных, гораздо меньше, чем в давние времена, когда для путешествий обязательно требовался одр о четырех ногах.

Лошади зафыркали, едва завидев Патрика, а тот извлек из своих карманов по куску сахара для каждой из них и обошел стойла, ласково поглаживая по носу их обитателей.

Рун подхватил преисполненного любопытства львенка, чтобы помешать ему кинуться прямиком в какое-нибудь стойло.

Наконец Патрик дошел до дверей своего кабинета и пригласил гостей внутрь. Стены были увешаны изображениями лошадей — и фотографиями, и карандашными рисунками. Рун узнал коня, которого в свое время видел вживую, чемпиона, взращенного Патриком.

Монах проследил за его взглядом.

— Помнишь Благодатного, а? Что за чемпион это был! Клянусь, появившись из чрева матери, он сразу же уверенно встал на ноги.

Обойдя свой захламленный рабочий стол, Патрик просеменил к маленькому холодильнику в углу. Оттуда он извлек металлический кувшин с молоком, с полки снял большую керамическую миску, а потом до края наполнил ее из кувшина.

Едва он поставил миску на стол, как львенок метнулся прямиком к ней, погрузил морду в белую жидкость и начал лакать. Комнату наполнило громкое мурлыканье.

На краткий миг Руну показалось, что он находится вне своего тела. Он обнаружил, что смотрит в белое озерцо прямо под носом и чувствует, как холодное молоко течет в горло. Потом он вдруг вновь оказался в собственном теле и в изумлении сделал шаг назад, слегка покачнувшись.

Патрик пристально и озабоченно посмотрел на него.

— Рун, ты что?

Тот лишь покачал головой, приходя в себя и все еще не совсем понимая, что случилось. Он посмотрел на львенка, потом снова на Патрика и решил списать странную иллюзию на последствия усталости. Сейчас у него были куда более приземленные дела.

— Спасибо, что согласился присмотреть за ним. Я знаю, что львенок будет обузой, но прошу тебя держать его здесь так долго, как сможешь.

— С радостью это сделаю, но я не смогу вечно держать здесь льва — лошади, сам понимаешь. В конце концов его придется передать в зоопарк, куда-нибудь, где у него будет достаточно места и надлежащий присмотр. — Патрик взглянул на Руна и погладил львенка по боку. — Не могу не признать, что он очарователен, но это совсем не похоже на тебя — подбирать потерявшихся зверушек. Что такого необычного в этом малыше?

Рун не был готов рассказывать о рождении львенка от бласфемаре, поэтому предпочел аккуратно обойти эту тему.

— Он сирота. Я нашел его рядом с телом его убитой матери.

— Многие детеныши остаются сиротами, но ты не притаскиваешь их ко мне на конюшню.

— Он... совсем другой, возможно, особенный.

Патрик подождал дальнейших объяснений, но когда их не последовало, просто хлопнул себя руками по бокам и встал.

— Я могу взять его на несколько недель. Но на всякий случай начну подыскивать ему место для постоянного проживания.

— Спасибо, Патрик.

На столе зазвонил телефон. Монах хмуро взглянул на него:

— Похоже, я кому-то срочно нужен .

Патрик снял трубку. Рун наклонился, чтобы слегка потрепать львенка по гриве, а потом направился к двери. Он уже шагнул за порог кабинета, но тут Патрик окликнул его:

— Похоже, я ошибся, Рун. Кое-кому срочно нужен ты.

Корца сделал шаг назад. Положив трубку, Патрик пояснил:

— Звонили из канцелярии кардинала. Похоже, его преосвященство желает, чтобы ты срочно вылетел в Венецию.

— В Венецию?

— Кардинал Бернард лично встретит тебя там.

Рун ощутил холодок беспокойства, догадываясь о причинах этого вызова. После событий в Египте Элисабету отослали в Венецию. Там ее поместили под присмотр и охрану в стены монастыря, точно узницу.

«И что же натворила Элисабета?»

Рун мысленно сверил свои планы. Оставив здесь льва, он намеревался направиться прямиком в Рим, чтобы отдать мешочек с черными камнями — каплями крови Люцифера, добытыми им в песках Египта. Но этот неожиданный вызов требовал, чтобы камни сначала были помещены в надежное место. Рун не хотел, чтобы рядом с Элисабетой оказалось такое средоточие зла.

Он подошел к столу. Патрик, должно быть, что-то угадал по выражению его лица.

— Что еще я должен сделать для тебя, сын мой?

Рун достал из кармана кожаный мешочек и положил на стол. Монах отпрянул, почувствовав зло, исходящее от камней.

— Ты можешь спрятать это здесь, в замке, в кардинальском сейфе? Никто не должен прикасаться к тому, что лежит внутри.

Патрик с отвращением посмотрел на мешочек, но затем кивнул.

— Ты привез с собой немало любопытного, Рун.

Тот пожал руку монаха.

— Сегодня ты освободил меня сразу от двух тяжких грузов, старый приятель. Я ценю это.

Уладив вопрос с камнями, он направился прочь из кабинета, однако на душе было неспокойно. Рун не знал, что ждет его в Венеции. Но одно он знал точно.

Элисабета не обрадуется его визиту.

Когда вертолет перемахнул через Адриатическое море, Джордан взглянул на часы. Путь из Рима оказался довольно коротким. Впереди сверкала на фоне черной лагуны Венеция, точно драгоценная корона, брошенная кем-то у италийских вод.

В вертолете, помимо них с Эрин, находились трое сангвинистов. Впереди над пультом управления склонился Христиан, а София и Бернард сидели в задней части кабины. То, что кардинал тоже отправился в эту поездку, удивило Джордана.

«Полагаю, Бернард просто устал сидеть в Риме».

И все же кардинал и остальные сангвинисты были искусными воинами. Джордан уж точно не был против дополнительной военной силы, особенно после нападения в подземном святилище. Даже сейчас его живот пылал огнем, который был порожден неким чудом, дарующим исцеление. Тот же самый жар тек по давнему шраму, ветвящемуся через все плечо и верхнюю часть груди Стоуна: то был след от молнии, которая ударила его в его юные годы.

И сейчас к этому плечу привалилась головой Эрин. Джордан мягко сжимал ее руку в своей ладони. Не раз и не два за время этого полета она бросала на него встревоженный взгляд. Он не мог винить ее за это, ведь даже София и Баако были потрясены тем, что он едва не погиб.

Вертолет сильно тряхнуло, и внимание Джордана вновь обратилось к окну, за которым проплывали огни Венеции. Христиан заложил вираж, наклонив воздушную машину ради лучшего обзора.

— Прямо под нами — площадь Святого Марка, — сообщил Христиан по связи — перед полетом все путешественники надели гарнитуры с микрофонами. — Эта красно-белая башня — Кампанила, а здание, похожее на готический свадебный торт, — Дворец дожей. Рядом с ним — базилика Святого Марка. У ордена есть свои владения под этим святым зданием, как и под базиликой Святого Петра. Там мы заночуем после того, как расспросим графиню Батори об этом странном символе.

Эрин стиснула руку Джордана и перегнулась через его плечо, стараясь рассмотреть все то, о чем говорил Христиан.

— Венеция остается неизменной почти тысячу лет, — произнесла она. — Подумать только...

Стоун улыбнулся ее восторгу, однако его улыбка была слегка вымученной. Он по-прежнему чувствовал себя как-то отстраненно. И это выражалось не только в приглушенных эмоциях по отношению к женщине, которую он любил. Сегодня Джордан пропустил и обед, и ужин, но все еще не чувствовал голода. И даже когда он заставлял себя поесть, еда была для него совершенно безвкусной. Он ел скорее из чувства долга, чем из подлинного желания насытиться.

Сержант потер пальцем шрам на животе.

Что-то определенно изменилось.

Это должно было тревожить его и даже пугать, но вместо этого он ощущал глубокое спокойствие, как будто все шло так, как и должно идти. Он не мог облечь это в слова, и потому по большей части избегал говорить об этом даже с Эрин, но в этом почему-то тоже не было ничего неправильного.

У него было чувство, что он становится сильнее и чище.

Пока Джордан размышлял над этой загадкой, Христиан повел вертолет прочь от площади Святого Марка и посадил на крыше роскошного отеля поблизости. Когда винты замедлили вращение, Стоун быстро проверил свое оружие: пистолет, пистолет-пулемет и кинжал. Потом оглянулся на остальных, ожидая, пока Христиан даст им сигнал, что можно выходить наружу.

Эрин выглядела бодро, но Джордан заметил тени у нее под глазами. Для обычной женщины гражданской профессии она слишком многое испытала за такое короткое время. У нее не было времени отдохнуть и прийти в себя по-настоящему, осознать все, что она узнала за прошедший год.

Христиан, сидящий в пилотском кресле, махнул рукой — мол, можно выходить. Но София задержала их, явно желая идти первой. Во время полета невысокая индианка сидела, полуприкрыв глаза, и от нее исходило ощущение покоя. Было ли это чувство порождением ее веры или неестественной способности сохранять неподвижность, Джордан не знал. Теперь же она открыла дверцу вертолета и спрыгнула на посадочную площадку с удивительным изяществом.

Бернард последовал за ней, явив не меньшую ловкость. Когда кардинал оказался на открытом воздухе, порыв ветра взметнул полы его темного плаща, явив миру алое облачение, — знак сана. Хотя всю дорогу Бернард провел в молитвах, набожно сложив перед собой обтянутые перчатками руки, похоже, это не помогло ему обрести спокойствие.

Та, ради которой они предприняли это путешествие через всю страну, Элисабета Батори, скорее всего бросит им всем нелегкий вызов. Особенно кардиналу — между ним и этой женщиной лежала долгая и кровавая история. Они враждовали между собой не одно столетие.

Христиан, поднырнув под все еще медленно крутящиеся лопасти вертолета, подошел к дверце и предложил руку Эрин, чтобы помочь ей выйти из машины. Поднятый винтами ветер разметал светлые волосы Грейнджер, образовав вокруг ее головы призрачный нимб — как раз в тот момент, когда она оглянулась на Джордана. Ее янтарные глаза мерцали в звездном свете, щеки горели, а губы были чуть приоткрыты, словно в ожидании поцелуя.

На миг ее красота, словно стрела, пробилась сквозь горячий туман, наполнявший душу Джордана.

«Эрин, я люблю тебя».

Он мысленно поклялся, что это чувство не исчезнет никогда, — но втайне гадал, сможет ли сдержать этот обет.

Элизабет наслаждалась, видя, как потрясение смыло прочь обычное спокойствие кардинала Бернарда. На долю мгновения он оскалил зубы, не удержав маску и показав свою истинную природу. После столетий вражды она наконец сумела пробить брешь в стене его дипломатической непроницаемости, явив свету скрывающегося за этой стеной зверя.

Мне нужен этот зверь.

Она подверглась бы даже смертельному риску, чтобы освободить эту тварь.

Археологиня и солдат, стоящие чуть поодаль, были потрясены в равной мере, но наилучшая реакция исходила от сангвинистов. Молодой Христиан застыл недвижно, невысокая сангвинистка со смуглой кожей и восточными чертами лица скривила губы от омерзения. Для их благочестивых воззрений подобное требование было непредставимо.

Но, если припомнить, отсутствие воображения всегда было главным грехом сангвинистов.

— Никогда. — Первое слово сорвалось с уст кардинала тихим рыком, затем его голос возвысился, наполняя пространство базилики, словно органная нота. — Ты... ты мерзость пред ликом Господа!

Она, не дрогнув, встретила его гнев, еще больше подогревая его своим спокойствием.

— Твое священническое ханжество меня нимало не интересует. И не пытайся обмануть себя, я не больше мерзость, чем ты сам.

Бернард пытался обуздать свой гнев, загнать его обратно в глубины своей души, но брешь продолжала расширяться. Кардинал сжимал кулаки так сильно, что они, казалось, обратились в камень.

— Мы не будем обсуждать сей смертный грех в этом святом месте, предназначенном для поклонения Богу!

Он рванул наручники так сильно, что край браслета порезал кожу на запястье графини. Потом быстрой походкой направился к дальней стене церкви, и остальные потянулись за ним, как будто тоже были прикованы к нему.

Возможно, так оно и было на свой лад.

Элизабет приходилось бежать, чтобы угнаться за ним, однако она не могла двигаться достаточно быстро. Ее ноги запутались в длинных юбках, и она рухнула на холодный мрамор. Браслет наручника еще сильнее вгрызся в ее плоть.

Она не издала ни звука, наслаждаясь болью.

Если Бернард причиняет ей вред, значит, он теряет власть над собой.

Я этого добилась.

Она попыталась подняться на ноги, одна из туфель свалилась с ее ноги. В своих попытках встать Элизабет порвала платье на плече и вынуждена была подхватить его свободной рукой, чтобы ткань не сползала.

Христиан заступил дорогу Бернарду и коснулся плеча кардинала.

— Она не может идти так быстро, ваше высокопреосвященство. Помните, она теперь смертная, хотя и не желала быть таковой.

Джордан помог Элизабет подняться на ноги — графиня ощутила тепло его сильных рук, подхвативших ее тело.

— Спасибо, — прошептала она сержанту.

Даже Эрин пришла ей на помощь, поправив платье Элизабет так, чтобы оно не сползало. Несмотря на низкое происхождение этой женщины, в сердце ее бил родник доброты, достаточно обильный, чтобы помочь даже врагу, находящемуся в беде. Возможно, отчасти именно это и привлекло Руна к ней — ее бесхитростная доброта.

Элизабет сделала шаг прочь от Эрин, даже не попытавшись ее поблагодарить. Потом сбросила вторую туфлю, чтобы не ковылять неуклюже в одной. Мрамор пола леденил подошвы ее босых ног.

Бернард извинился сквозь сжатые зубы:

— Прошу вашего прощения, графиня Батори.

Он повернулся и продолжил свой путь, уже более сдержанной походкой. И все-таки каждый его размашистый шаг выражал ярость. Кардинал явно не мог оценить то, чего она хотела, то, чего она требовала от него. Он был бессмертным так долго, что забыл о желаниях и слабостях смертных. Но тем самым он создал в себе самом величайшую слабость.

«И я воспользуюсь этим в полной мере».

Кардинал дошел до дальней стены базилики и повел группу вниз по лестнице — похоже, ступени вели в подземную часовню сангвинистов.

Темное место для темных секретов.

У подножия лестницы открылась озаренная свечами крипта. Пол был гладким и чистым, по нему было легко идти даже босиком. Пройдя через помещение, Бернард остановился у каменной стены, украшенной барельефом, — он изображал фигуру Лазаря.

Элизабет предположила, что это одни из сокрытых врат в святилище ордена.

Как же они любят свои тайны!

Остановившись перед барельефом, кардинал стащил со своей левой руки перчатку и снял с пояса нож. Пронзив тонким коротким лезвием свою ладонь, он уронил несколько капель крови в чашу, которую держал в руках Лазарь. Потом тихо произнес что-то по-латыни, слишком быстро, чтобы Элизабет смогла разобрать.

Мгновение спустя маленькая дверца отъехала в сторону, заскрежетав по камню.

Кардинал повернулся к остальным.

— Я поговорю с графиней наедине.

Все неуверенно переглянулись, перебросившись несколькими негромкими словами.

Самым смелым оказался Христиан — возможно, потому, что он был новичком в ордене и не боялся открыто возражать его главе.

— Ваше высокопреосвященство, это против наших правил.

— Мы уже далеко преступили все наши правила, — парировал Бернард. — Без присутствия посторонних я смогу добиться более удовлетворительных условий сделки.

Эрин шагнула вперед.

— Что вы собираетесь сделать с нею? Пытками выжать из нее сведения?

Джордан поддержал археологиню:

— Я был против жестких методик допроса даже в Афганистане и не собираюсь допускать это теперь!

Не обращая на них ни малейшего внимания, кардинал шагнул в дверь, потянув за собой Элизабет. На пороге он выкрикнул приказ, эхом раскатившийся по крипте:

— Pro те. Только для меня.

Прежде чем кто-либо успел отреагировать, дверь за ним захлопнулась.

Тьма сомкнулась вокруг Элизабет.

— Теперь ты моя, — прошептал ей на ухо Бернард.

Эрин ударила кулаком по запечатанной двери.

Ей следовало заподозрить, что Бернард предпримет такой неожиданный маневр. Там, где речь шла о раскрытии тайн, он был готов пойти на все, на любые крайние меры, лишь бы управлять потоком информации единолично, и в прошлом уже доказал это. Эрин не была уверена, что кардинал не попытается скрыть любые знания, которые получит от Элизабет, и, может быть, даже убьет графиню, чтобы заставить ее умолкнуть навеки.

Она повернулась к Христиану и указала на чашу в руках изваяния:

— Открой эту дверь.

Но прежде чем он успел повиноваться, София положила руку на плечо молодому сангвинисту, удерживая его от поспешных действий. Однако ее слова были обращены ко всем:

— Кардинал сам допросит графиню. У него есть опыт в подобных вопросах.

— Я — Женщина Знания, — возразила Эрин. — То, что знает Элизабет, касается наших поисков.

Джордан кивнул:

— И я, как Воитель Человеческий, согласен с этим.

София была непреклонна.

— Вы не можете точно знать, связано ли то, что она может сказать, напрямую с вашими поисками.

Эрин фыркнула — она терпеть не могла, когда ее так бесцеремонно отодвигали от дел. Но ее тревожило и еще кое-что, более важное. Она не верила графине, даже когда та имела дело с кардиналом. Грейнджер боялась, что Элизабет в конце концов возьмет верх над Бернардом. Было очевидно, что эта женщина знала, на какие болевые точки Бернарда можно надавить, — но была ли это с ее стороны лишь жестокая игра, или же Элизабет манипулировала кардиналом ради собственных целей?

Эрин попробовала зайти с другого конца.

— Если там что-то пойдет не так, сможете ли вы быстро попасть внутрь?

— Что значит — «не так»? — переспросил Христиан.

— Бернард заперся там наедине с Кровавой Графиней. Она — невероятно умная женщина, которая знает о стригоях и их природе больше, чем кто-либо другой.

София подняла брови, вид у нее был несколько удивленный. Эрин усилила нажим:

— Графиня проводила опыты на стригоях, пытаясь выведать их суть. Это все есть в ее дневнике, вот в этом самом.

Джордан смотрел на запертый вход.

— И это значит, что графиня скорее всего знает слабости Бернарда куда лучше, чем он сам.

Эрин взглянула в глаза Христиану. Тот явно хотел помочь ей, но долг повелевал ему подчиняться приказам Бернарда.

— Как бы то ни было, это не имеет значения, — промолвила София. — Кардинал запер дверь приказом pro me и это означает, что она откроется только перед ним.

«Что?!»

Эрин встревоженно обернулась к двери.

— Значит, он заперт там, как в ловушке, вместе с нею, — пробормотал Джордан.

Христиан пояснил:— Мы можем войти внутрь, но крови лишь двоих из нас недостаточно. — Он сделал шаг к Софии. — Чтобы отменить приказ кардинала, нужна полная тройка сангвинистов. Сила троих может отворить дверь в любой момент.

София обеспокоенно нахмурилась.

— Возможно, будет лучше, если я приведу третьего. Просто на всякий случай.

— Сделайте это, — сказала Эрин.

И поскорее.

София почти бегом пронеслась через крипту и скрылась во тьме лестничного пролета.

Эрин поймала взгляд Джордана и увидела, что в его глазах отражается та же тревога, которая снедала ее.

Это добром не кончится.

Рун быстро шел по полированным мраморным полам базилики Святого Марка. Он прилетел в Венецию четверть часа назад. Оставленное для него сообщение гласило, что Бернард и остальные привели Элисабету сюда. Дойдя до церви, он обнаружил, что двери отперты, но внутри, похоже, никого нет.

«Быть может, они уже спустились под землю, в часовню сангвинистов? »

Корца бросил взгляд через весь неф на северный придел базилики. Насколько он помнил, лестница с той стороны вела в подземную крипту, служившую тайным проходом в святыню сангвинистов. Рун направился туда, но его внимание привлекло движение в южном приделе. Из темноты к нему метнулись несколько теней, двигавшихся со сверхъестественной скоростью.

Рун замер, пригнувшись: он не знал, кто это мог быть, особенно если вспомнить о недавних нападениях.

«Но конечно же, ни один стригой не осмелится напасть на этих святых землях».

Чей-то голос позвал его, темные фигуры наконец вышли на свет, и оказалось, что это трио сангвинистов: двое мужчин и женщина.

— Рун!

Он узнал смуглое лицо Софии. Невысокая женщина метнулась к нему, позвав за собой остальных.

— Ты как раз вовремя!

Он прочел в ее глазах глубокую тревогу.

— Что случилось?

— Идем с нами. — Она направилась к северному приделу. — Возле сангвинистских врат произошло нечто неприятное.

— Расскажи, — потребовал он, проверяя, легко ли вынимается карамбит из ножен, пристегнутых к его запястью. Одновременно Рун догнал Софию и шел сейчас рядом с нею такой же быстрой походкой.

Она поведала ему о том, что случилось внизу: как Бернард провел Элисабету в дверь и запер за собой вход.

— Христиан уже там, внизу, но чтобы отворить дверь снова, нужны трое из ордена. — Она махнула рукой назад, где шли два священнослужителя. — Я побежала позвать кого-нибудь на помощь, но мне понадобилось немало времени, чтобы найти их. А Эрин опасается худшего.

Когда они добрались до лестницы, Рун шагнул на ступени первым. Он доверял суждению Эрин. Если она тревожится, значит, на то есть существенный повод. На половине пролета Корца услышал биение двух сердец, эхом доносящееся из подземной крипты.

Эрин и Джордан.

Он легко мог различить их по этому сердцебиению, точно так же как по голосам. Учащенный пульс Эрин подтверждал — да, она чего-то боится. Оказавшись в крипте, Рун увидел, что Христиан ударяет кулаком по дальней стене, выкрикивая имя Бернарда. Корца знал, что так тревожит молодого сангвиниста.

За дверью он слышал стук еще одного сердца, приглушенный каменной толщей, но все же различимый для его острого слуха, а эхо в длинной крипте дополнительно усиливало этот звук.

Элисабета.

Ее сердце сбивалось с ритма, слабея с каждым ударом.

Она умирала.

Заслышав их приближение, Христиан обернулся.

— Быстрее!

Рун не нуждался в том, чтобы его торопили. Он и так буквально пролетел через крипту. Эрин шагнула ему навстречу, но он проскользнул мимо нее, не сказав ни слова. На это не было времени.

Вытащив нож из рукава, Рун пронзил свою ладонь и уронил несколько капель крови в каменную чашу, которую держал изображенный на барельефе Лазарь. София и Христиан встали рядом с ним, без промедления добавив к его крови свою. Вместе они произнесли:

— Ибо это есть Чаша крови нашей, Чаша Нового и вечного Завета.

На камне проявились контуры двери.

— Mysterium fideil — в один голос воскликнули все трое.

Медленно — слишком медленно — дверь отворилась. Навстречу им буквально хлынул резкий запах крови, густой и горячий запах, пьянящий и опасный.

Как только проход чуть приоткрылся, Рун скользнул в него и помчался за этим запахом к его источнику.

Он достиг порога часовни — и в тот же миг услышал, как остановилось сердце Элисабеты. Глазам его открылось непостижимое зрелище. В священном месте, под сиянием серебряной мозаики, лежала на спине Элисабета, и тело ее было бледным и безжизненным.

Но она была не одна.

Рядом с ней на коленях стоял Бернард, и руки их — жертвы и убийцы — соединяла цепь наручников. Губы кардинала были окровавлены. Он повернулся к Руну, и тот увидел на лице Бернарда выражение глубокого страдания. По щекам бежали слезы, размывая алое пятно — свидетельство его греха.

Не обращая внимания на эту боль, Рун бросился к Элисабете, рухнул на колени и схватил ее в объятия, словно пытаясь спрятать. Он держал ее тело так далеко от Бернарда, как только позволяла длина цепи наручников.

Рун желал бы испытать гнев при виде этого злодеяния, позволить ярости испепелить ту скорбь, что переполняла его. Когда-нибудь он заставит Бернарда заплатить за содеянное — но не сегодня.

Этот день он отдаст ей одной.

Первым рядом с ним оказался Христиан. Он коснулся плеча Руна в знак сочувствия, затем припал на колено и что-то сделал с наручниками. Металлический браслет упал с тонкого запястья Элисабеты и лязгнул о каменный пол.

Теперь, когда она больше не была прикована к своему убийце, Рун покрепче прижал к груди ее холодное тело и встал, желая унести ее как можно дальше от Бернарда.

София вместе со своими двумя спутниками решительно подошла к отрешенно стоящему на коленях кардиналу. Они грубо вздернули его на ноги. Судя по их приглушенным репликам, сангвинисты поверить не могли, что кардинал оказался способен на такое злодеяние.

Но он сделал это — убил Элисабету.

— Рун... — Эрин стояла рядом с Джорданом, опираясь на его руку, цепляясь за него, за ту жизнь, что так ярко горела в нем.

Корца, не в силах смотреть на это, отвернулся и понес Элисабету к алтарю. Он хотел, чтобы ее окружала святость. Он пообещал, что отныне она навсегда будет пребывать в этой благости. Он дал обет, что отыщет место, где похоронены ее дети, и там положит ее тело на вечный покой.

Она заслужила это.

Когда-то давно Корца лишил ее того места в мире, которое принадлежало ей по праву, но теперь положит все силы, дабы исправить хотя бы то, что сумеет. Это все, что он может сделать для нее.

Нежный серебристый свет омывал ее бледную кожу, ее длинные ресницы, ее черные кудри. Даже в смерти она была самой прекрасной женщиной из всех, каких Рун когда-либо видел. Он старался не смотреть на жестокую рану на ее горле, на кровь, растекшуюся по плечам и пропитавшую тонкую шелковую сорочку.

Но, оказавшись у алтаря, Корца не смог положить ее на это холодное ложе. Если он выпустит ее из рук, она воистину уйдет от него навечно. И вместо этого он опустился на пол возле алтаря и сдернул белый алтарный покров, дабы укутать ее полуобнаженное тело.

Краем освященной ткани Рун стер кровь с подбородка Элисабеты, ее полных губ, ее щек. На одной половине ее лица темнел кровоподтек. Должно быть, Бернард ударил ее.

«Ты заплатишь и за это тоже».

Рун склонился ближе к Элисабете и прошептал:

— Прости меня..

Он говорил ей эти слова много раз — слишком много раз.

«Как же часто я причинял тебе боль...»

Его слезы падали на ее холодное белое лицо.

Корца погладил ее по щеке, осторожно, стараясь не задеть кровоподтек, как будто она все еще могла ощутить эту боль. Коснулся ее нежных век, желая, чтобы она могла просто сделать шаг от смерти к жизни, чтобы снова могла открыть глаза...

И она их открыла.

Зашевелилась в его объятиях, пробуждаясь, словно цветок, медленно разворачивающий лепестки навстречу новому дню. В первый миг отшатнулась было прочь, но потом узнала его и затихла.

— Рун... — слабым голосом пролепетала она.

Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова, не слыша биения ее сердца и уже осознавая правду.

«Боже, нет...»

Корца оглянулся через плечо. В душе его нарастал гнев, вытесняя горе. Бернард не только испил ее крови — он влил в ее уста собственную кровь. Он обрек ее на проклятие с той же готовностью, что и Рун столетия назад, осквернив ее. Она снова стала лишенной души мерзостью.

Лишь несколько месяцев назад Рун пожертвовал спасением своей души, дабы спасти ее душу — и Бернард обратил этот дар в прах и пепел.

Кардинал стоял, окруженный четырьмя сангвинистами, если считать Христиана. Бернард совершил величайший грех и должен быть наказан за него, возможно, даже смертью.

Рун не испытывал жалости к нему.

Элисабета уронила голову ему на грудь, слишком слабая, чтобы держать ее прямо. Она прошептала ему — скорее одним лишь дыханием, чем внятными словами:

— Я устала, Рун... устала до смерти.

Он обнял ее и так же тихо сказал:

— Тебе нужно поесть. Мы найдем кого-нибудь, кто пожертвует свою кровь, чтобы восстановить твои силы.

София, подойдя к нему сзади, нависла над ним и сурово произнесла:

— Это невозможно. Нельзя позволить ей существовать. Она теперь стригой и должна быть уничтожена.

Рун оглянулся на остальных, но ни в ком не нашел сочувствия. Они намеревались убить ее, как дикого зверя. Однако помощь пришла из самого неожиданного источника.

Бернард сказал твердо, как будто по-прежнему был наделен правом голоса в подобных вопросах:

— Она должна испить вина и стать одной из нас. Я беру на себя грех ее обращения... потому что графиня поклялась, что готова пройти это испытание. Испить освященного вина и вступить в наш орден.

Или умереть, пытаясь это сделать.

Рун потрясенно взглянул на Элисабету. Она ни за что не согласилась бы на подобное. Но Элисабета лежала у него на руках, вновь закрыв глаза и впав в забытье от слабости.

София коснулась серебряного креста, висящего у нее на груди.

— Даже если она пройдет это испытание, это не изничтожит ваш грех, кардинал.

— Я приму положенное мне наказание, — ответил тот. — Но она должна испить освященного вина — и довериться Господнему суду.

— Это не ее грех, — возразил Рун.

Христиан подошел и встал рядом с Софией.

— Рун, прости, но не имеет значения то, каким образом она была обращена, — только то, что теперь она стригой. Подобным созданиям не позволено оставаться в живых. Они должны либо пройти испытание и испить вина — либо быть убитыми.

Рун подумал было о том, чтобы сбежать вместе с нею. Но даже если ему удастся одолеть собравшихся здесь и ускользнуть от них, что будет потом? Влачить проклятое существование, скитаясь по земле и пытаясь удержать Элисабету от проявления ее истинной природы? Обоим лишить себя Господнего милосердия?

— Это следует сделать, и сделать сейчас, — постановила София.

— Подождите. — Джордан вскинул руку. — Быть может, нам сейчас лучше остановиться и обсудить это.

— Согласна, — поддержала его Эрин. — Это чрезвычайные обстоятельства. Вспомните, у нее есть сведения, в которых мы нуждаемся. Вероятно, надо хотя бы попробовать узнать их у нее, прежде чем рисковать тем, что мы снова можем ее потерять?

— Эрин права, — сказал Джордан. — Похоже, графине уплачено по полной. Она получила то, чего требовала, и теперь должна поведать нам то, что знает.

Христиан нахмурился, но было похоже, что он склонен принять их сторону. Увы, София оставалась непреклонна, и на ее стороне были два сангвиниста.

Поддержка пришла оттуда, откуда не ждали.

— Я скажу вам то, что мне известно, — прохрипела Элисабета, повернув голову. Это явно потребовало от нее огромных усилий. — Но только в том случае, если это не будет означать мою смерть.

София выхватила два изогнутых ножа, их лезвия сверкнули в свете свечей.

— Мы не можем оставить стригоя в живых. Закон однозначен. Стригой может выбирать лишь из двух исходов: присоединиться к нашему ордену или быть немедленно преданным смерти.

Рун сильнее сжал Элисабету в объятиях. Он не мог потерять ее дважды за одну ночь. Если понадобится, он будет сражаться.

Вероятно, почувствовав напряжение, достигшее предела, Эрин встала между Руном и остальными.

— Не можем ли мы сделать для нее исключение? Позвольте ей сохранить ее нынешнее состояние. Церковь охотно сотрудничала с ней как со стригоем прежде, когда мы искали Первого Ангела. Тогда за ее помощь ей было позволено вести жизнь стригоя. Разве нынешние обстоятельства так сильно отличаются?

В часовне повисло молчание.

Наконец Бернард разбил тишину горькими словами правды:

— Мы солгали ей тогда. Если бы она осталась стригоем после того, как Первый Ангел обрел цельность, мы убили бы ее.

Эрин задохнулась от возмущения:

— Это правда?

— Я намерен был своими руками оборвать ее проклятую жизнь, — подтвердил кардинал.

Рун уставился на своего наставника, на человека, который ввел его в эту новую жизнь. Он сотни лет питал доверие к Бернарду. И теперь ощущал, как мир уходит у него из-под ног.

Все было иным, нежели казалось прежде. Все были не теми, кем называли себя.

Кроме Элисабеты.

Она никогда не притворялась никем иным, помимо того, кем являлась, — даже когда была чудовищем.

— Значит, все ваши обещания ничего не значат, кардинал, — произнесла Элисабета. — Тогда я не вижу причины соблюдать свое обещание. Я ничего вам не скажу.

— Значит, ты умрешь немедля, — обронил Бернард.

Графиня смотрела на кардинала, на своего извечного врага.

— Тогда спросите меня, — сказала она. — Предложите мне то, что вы, сангвинисты, должны предлагать любому стригою, оказавшемуся у вас в руках.

 Никто не произнес ни слова.

Она снова уронила голову, глядя на Корцу сверху вниз, и в ее глазах мерцала грусть — но и решимость тоже.

— Спроси меня, Рун.

— Нет. Тебе нечего ответить.

— О нет, мне есть что ответить, любовь моя. В конце концов, у всех нас есть ответ. — Она протянула дрожащую руку и коснулась его щеки. Призрачная улыбка заиграла на ее бледных губах. — Я готова.

Бернард вмешался:

— Ты обратишься в прах, едва коснувшись этого вина. Сначала скажи нам то, что ты знаешь, и, возможно, Бог помилует тебя.

Она не обратила на него ни малейшего внимания, продолжая взирать на Руна.

Он понял ее решимость и, едва шевеля холодными губами, спросил:

— Готова ли ты, Батори из Эчеда, отречься от своего проклятого существования и принять то, что предлагает тебе Христос: пить лишь Его Кровь, Его освященное вино... отныне и вечно?

Взгляд ее оставался твердым, даже когда слезы Руна упали ей на лицо.

— Я готова.

Эрин смотрела на огромный центральный свод базилики Святого Марка, запрокинув лицо к золотому сиянию мозаики, подобному свету восходящего солнца. Близилась полночь, но ночная тьма не имела здесь власти.

Немного раньше, в маленькой подземной часовне, озаренной серебристым светом, она смотрела, как остальные уводят графиню куда-то в темные коридоры сангвинистского оплота.

Эрин тревожилась о том, что они могут сделать с Элизабет, но София непреклонно настаивала на том, что это священный ритуал их ордена, и Эрин не может его узреть. Она знала лишь, что Элизабет омоют и облачат в одеяние монахини, прежде чем она сможет приступить к обряду преображения, в который скорее всего входят молитвы, покаяние и причащение освященным вином.

Грейнджер было бы интересно увидеть, как это происходит, но ее не допустили. И не только ее.

Одному из сангвинистов не было позволено пойти вместе с остальными.

По крайней мере пока.

Она обернулась и обнаружила, что Рун расхаживает взад вперед по обширной базилике, переходя из одной тени в другую и колебля пламя свечей своими резкими движениями. Он сжимал в одной руке четки, а губы его непрестанно шевелились, шепча молитвы. Эрин никогда не видела его таким встревоженным.

Джордан, напротив, сидел, развалившись, на скамье поблизости. Его пистолет-пулемет лежал так, чтобы его можно было сразу схватить. Эрин подошла и присела рядом с ним, устроив на той же скамье свой рюкзак.

— Кажется, Рун намерен протоптать в мраморе колею, — заметил Джордан.

— Женщина, которую он любит, может умереть этой ночью, — отозвалась Эрин. — Он имеет право беспокоиться.

Стоун вздохнул.

— Ну, по-моему, он совершенно зря в нее втрескался. Я уже со счета сбился, сколько раз она его накалывала.

— Это не значит, что он хотел бы видеть ее смерть. — Она взяла Джордана за руку и понизила голос, понимая, что Рун скорее всего все равно услышит их, даже через весь неф. — Жаль, что мы ничего не можем сделать.

— Для кого? Для Руна или для Элизабет? Вспомни, она сама просила о том, чтобы ее сделали стригоем. Что-то мне подсказывает, что она все просчитала, прежде чем согласилась на обращение. Я бы сказал, что надо все оставить как есть и посмотреть, как ляжет карта.

Эрин прижалась к боку Джордана, в очередной раз отметив исходящий от него жар. Он отодвинулся от нее. Движение было едва уловимым, но все же ошибиться было невозможно.

— Джордан... — начала Эрин, готовая взглянуть в глаза своим худшим опасениям. — Что случилось с тобою в Кумах?

— Я уже рассказывал тебе.

— Не о нападении. Ты по-прежнему весь горишь... и... и ты изменился.

Эти слова почти не передавали того, что она чувствовала.

Отстраненным тоном Джордан ответил:

— Я не знаю, что происходит. Всё, что я знаю... это прозвучит странно, но я чувствую, что все эти перемены во мне ведут к добру — ведут по той дороге, по которой я должен следовать.

— По какой дороге? — Эрин судорожно сглотнула.

«И смогу ли я пойти по ней с тобой?»

Прежде чем он успел ответить, рядом с их скамьей возник Рун.

— Джордан, извини, что беспокою, но который сейчас час?

Стоун высвободил руку из пальцев Эрин, чтобы взглянуть на часы.

— Половина двенадцатого.

Рун сжимал свой наперсный крест и смотрел на ведущий лестничный проем в северном приделе явно в смятении. Церемония должна была начаться в полночь.

Эрин встала, движимая состраданием к его тревоге. Больше ничего конкретного она от Джордана не добьется. Может быть, он знает не больше, чем уже сказал ей, а может быть, просто не желает ей говорить. Как бы то ни было, сидеть с ним рядом нет толку.

Она подошла к Руну.

— Ты ведь понимаешь, что Джордан прав.

Корца повернул к ней голову.

— В каком смысле?

— Элизабет — очень умная женщина. Она не согласилась бы на обращение, если б не полагала, что у нее есть хороший шанс пережить это преображение.

Рун вздохнул.

— Она полагает, что это сложный процесс, который оставляет место для сомнений и ошибок, но это не так. В прошлом я наблюдал множество подобных церемоний. Я видел, как многие... погибали, испив вина. Любая ее хитрость тут бесполезна.

Он снова начал беспокойно расхаживать по базилике, но Эрин шла рядом с ним.

— Быть может, она изменилась, — предположила женщина, не особо в это веря, но зная, что Руну хотелось бы так считать.

— В этом ее единственная надежда.

— Она сильнее, чем ты полагаешь.

— Я молюсь, чтобы ты оказалась права, потому что я... — Голос Руна прервался, и он сглотнул, прежде чем продолжил: — Я не выдержу, если снова увижу, как она умирает.

Эрин протянула руку и взяла его холодную ладонь. Кончики его пальцев были красными, обожженные прикосновением к серебряным бусинам четок. Он остановился и поймал ее взгляд. В его темных глазах читалось почти непереносимое страдание, но Эрин не отвела взора.

Корца подался к ней, и она инстинктивно обняла его. В течение одного долгого вздоха он прижимался к ней, позволяя ей держать в объятиях его холодное напряженное тело. Глядя поверх его плеча, Эрин заметила, что Джордан смотрит на них. Зная, какие чувства он испытывает по отношению к Руну, она ожидала проявления ревности, но Стоун смотрел мимо нее, явно пребывая в каком-то своем мире, мире, где ей, похоже, больше не было места.

Рун высвободился из ее объятий и мягко коснулся ее плеча, выразив этим простым жестом всю свою признательность ей. Даже будучи погружен в свое горе, он был куда внимательнее по отношению к ней, чем Джордан.

Они молча прошли обратно через неф, пока не поравнялись с Джорданом. Тот оглянулся на них, и вид у него был невозмутимо-спокойный.

— Почти время, — произнес он, прежде чем Рун успел задать вопрос. — Ты будешь с Элизабет, когда она примет вино?

— Я не могу, — ответил Рун еще более тихо. — Я не могу.

— Тебе не позволено быть там? — спросил Джордан.

Виноватое молчание само по себе было достаточным ответом.

Эрин тронула Руна за локоть.

— Ты должен быть там.

— Она будет жить или умрет вне зависимости от моего присутствия, а я могу не выдержать, если... если...

Он осел на скамью.

— Ей страшно, Рун, — напомнила Эрин, — как бы она ни старалась это скрыть. Возможно, это ее последние мгновения на земле, и ты единственный остался в этом мире из тех, кто истинно любил ее. Ты не можешь оставить ее одну.

— Может быть, ты и права. Если б я позволил ей прожить жизнь так, как было предначертано Богом, ее не постигла бы сейчас такая участь. Возможно, это мой долг...

Эрин стиснула его руку. Это было все равно что сжимать руку мраморной статуи, но где-то в глубине этой статуи таилась страдающая душа.

— Не надо делать это из чувства долга, — возразила Грейнджер. — Сделай это потому, что любишь ее.

Рун склонил голову, но вид у него по-прежнему был нерешительный. Он встал, повернулся и снова побрел по нефу. На этот раз Эрин отпустила его одного, понимая, что ему нужно взвесить ее слова и принять решение.

Она вздохнула и снова села рядом с Джорданом.

— Если бы мы оказались в такой ситуации, ты оставил бы меня пить это вино без тебя?

Он пальцем поднял ее подбородок и посмотрел ей в лицо.

— Я вытащил бы твою задницу из этого дерьма раньше, чем дошло бы до такого.

Она улыбнулась ему, радуясь этому мгновению, которое, однако, оказалось недолгим.

У входа в базилику показался Христиан и пошел к ним через длинный придел. Он нес плоскую картонную коробку, от которой пахло мясом, сыром и томатами. В другой его руке были две коричневые бутылки.

— Пицца и пиво, — определил Джордан. — Прямо сбывшаяся мечта.

— Помни это, когда будешь подсчитывать, сколько чаевых мне оставить. — Христиан протянул ему коробку.

Рун вернулся к ним, заподозрив, что Христиан принес не только поздний ужин для смертных.

Молодой сангвинист кивнул Корце.

— Пора. Но тебе не обязательно присутствовать. Я понимаю, какую боль это может причинить тебе.

— Я пойду туда. — Рун бросил на Эрин долгий взгляд. — Спасибо, Эрин, что напомнила мне, ради чего стоит это сделать.

Она наклонила голову, подтверждая, что поняла его слова, и жалея, что ей нельзя пойти с ним, нельзя быть там и поддержать его, если графиня не переживет испытание.

Корца повернулся прочь и пошел навстречу тому, чему суждено было свершиться, — дабы разделить эту участь с Элизабет.

Их судьбы были навеки переплетены одна с другой.

Джордан размял затекшую спину. Он так и уснул, развалившись на одной из деревянных скамей в базилике. Теперь, поднявшись на ноги, сержант энергично наклонился сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы вернуть нормальную циркуляцию крови. Затем наклонился и стал массировать сведенную лодыжку.

«Я могу чудесным образом исцелиться от смертельной раны, но не могу избавиться от судороги».

Он направился к Эрин, которая поодаль рассматривала какое-то произведение искусства, украшавшее базилику. Рядом с ней стоял Христиан — он составлял им компанию во время этого долгого ночного бдения, когда все они ждали каких-либо известий об Элизабет. Видя, как устало поникли плечи Эрин, как припухли и покраснели ее глаза, Джордан усомнился, что она улучила хотя бы несколько минут сна.

Христиан мог бы присоединиться к своим собратьям-сангвинистам и принять участие в обряде, но он остался здесь: то ли для того, чтобы оберегать их от какой-либо опасности, то ли чтобы не дать им вмешаться в то, что происходит внутри. А может быть, он так же, как Рун, не желал видеть, как графиня сгорит дотла от глотка освященного вина.

Всю ночь напролет Христиан с полной откровенностью отвечал на вопросы Эрин о том, что должно было происходить в подземной часовне. И что еще важнее, он принес Джордану еще пива.—

 На что это мы смотрим? — поинтересовался Стоун, подходя к ним.

Эрин указала на мозаику у них над головами.

Стоун запрокинул голову.

— Это Иисус, сидящий на радуге?

Она улыбнулась.— На самом деле так и есть. Он возносится на небеса. Отсюда и название этой части базилики: купол Вознесения.

Они втроем продолжили путь по нефу. Эрин расспрашивала Христиана о том или ином изображении, но было понятно, что всех троих терзает один, куда более важный вопрос.

Джордан наконец задал этот вопрос вслух:

— Ты думаешь, она выжила после этого вина?

Христиан остановился, вздохнул и лишь потом ответил:

— Она выживет, если искренне отвергнет свои грехи и примет Его всем сердцем.

— Вряд ли такое случится, — промолвила Эрин.

Джордан согласился с ней.

У Христиана было свое, более мягкое мнение:

— Никто из нас не знает, что у другого в сердце. Как бы сильно нам ни казалось, что мы это знаем. — Он повернулся к Джордану. — Леопольд провел нас всех, он много десятков лет был агентом и слугой Велиала в наших рядах.

Эрин кивнула.

— И он оказался способен испить освященное вино и не сгореть при этом в пепел.

Джордан нахмурился, вспомнив о том, о чем у него до сих пор не было времени подумать. Он рассказал всем о том, что тело Леопольда пропало из подземного святилища, но не останавливался на другой, еще более странной подробности этой истории.

— Эрин, — начал он, — я не упомянул кое о чем в связи с тем нападением в Кумах. Тот стригой, который... который ранил меня... перед тем, как умереть, он просил у меня прощения. Он знал мое имя.

— Что?

Христиан резко обернулся к нему. Похоже, Баако и София тоже не стали делиться этой подробностью с сангвинистами. Возможно, все они готовы были просто отмести это как совпадение. Может быть, погибший стригой был немцем, отсюда и акцент. Не исключено, что он знал имя Джордана, потому что тот, кто послал этого монстра, знал, что в подземном святилище находится Воитель Человеческий.

И все же сам Джордан в это не верил.

«Джордан, mein Freund...»

— Я клянусь, что тот стригой говорил голосом Леопольда, — заявил он.— Это невозможно, — пробормотала Эрин. Однако она видела достаточно невозможного, чтобы сейчас усомниться в собственных словах.

— Я знаю, как странно это звучит, — продолжал Джордан. — Но мне кажется, что Леопольд воспользовался его телом как передатчиком.

Эрин молчала, взгляд ее был рассеянным — она обдумывала эти сведения.

— И какая же связь может существовать между ними, чтобы подобное могло случиться? 

 Христиан выдвинул теорию:

— Может быть, когда Леопольд умер, его дух перешел в другого стригоя?

Эрин повернулась к нему.

— Такое когда-нибудь случалось прежде?

Сангвинист пожал плечами.

— Я не слышал ни о чем подобном, но с тех пор как я повстречал вас двоих, я наблюдал множество вещей, которые раньше счел бы невероятными.

Эрин кивнула, соглашаясь с его словами, и пристально посмотрела на Джордана.

— Было ли что-то еще необычного в этом стригое — что-то, способное объяснить подобную связь духа?

— Помимо его необычайной силы и быстроты? — спросил он.

— Помимо этого.

Стоун припомнил еще одну, последнюю подробность.

— На самом деле была и еще одна странность. У него на груди была черная отметина. — Он изобразил это, приложив руку к собственной груди. — Совсем как отпечаток ладони.

Эрин расправила поникшие плечи.

— Такая, как была у Батори Дарабонт?

— Именно так, как я и подумал. Некий знак принадлежности.

— Или одержимости, — добавила Эрин.

Христиан выглядел встревоженным.

— В Ватикане, должно быть, уже завершили вскрытие этого тела. Быть может, к тому времени как мы вернемся туда, у них будет какое-нибудь более приемлемое объяснение. Кардинал Бернард скорее всего поймет, что...

Христиан умолк, не договорив. Он явно на мгновение забыл о том, что кардинал больше не возглавляет Орден сангвинистов. Теперь Бернард был лишенным прав узником.

Джордан покачал головой. Худшего времени для смены главы ордена и придумать было нельзя.

— Что будет с Бернардом? — спросил он.

Христиан вздохнул.

— Его привезут обратно в Кастель-Гандольфо и поместят под домашний арест до тех пор, пока он не будет готов предстать перед судом. Поскольку он кардинал, то для вынесения приговора необходимо собрать конклав из двенадцати других кардиналов. Это может занять пару недель, особенно в свете участившихся нападений стригоев.

— И что они скорее всего решат? — поинтересовалась Эрин.

— Кардинал Бернард могуществен, — ответил Христиан. — Немногие захотят поднять голос против него. Поэтому — и еще потому, что обстоятельства были чрезвычайными, — скорее всего ему назначат искупление.

— Какого рода искупление? — уточнил Джордан.

— Он совершил тяжкий грех. Обычно за подобное приговаривают к смерти. Но орден может решить даровать ему прощение. София говорила мне, что в прошлом кардинал нарушал наши законы, вкушая кровь людей из числа врагов во времена крестовых походов.

— Крестовых походов? — изумленно воскликнула Эрин. — Это ведь было более тысячи лет назад!

— Долгая же у вас память, — заметил Джордан.

— Это тяжкий выбор. — Христиан начал перебирать свои четки. — И если у графини Батори действительно есть сведения, которые помогут вам в ваших поисках, помогут вновь сковать Люцифера, то суд может оказать кардиналу снисхождение.

Эрин бросила взгляд в дальнюю часть нефа.—

 Так, значит, жизнь Бернарда может зависеть от того, переживет ли графиня это посвящение?

— Звучит годно, — отметил Джордан.

— Годно или нет, — отозвался Христиан, — но я уверен, что скоро мы узнаем о ее участи.

Джордану подумалось, что эту ночь Бернард вряд ли провел спокойно.«

Так ему и надо».

«Кровавая Графиня выжила...»

Все еще пытаясь осознать это, Эрин пристально смотрела в спину Элизабет. Бывшая графиня вела их куда-то в глубь базилики Святого Марка. Она была одета в облачение простой монахини и считалась теперь одной из сангвинистов. По-прежнему не веря в эти неожиданные перемены, Эрин изучала ее. Несмотря на скромное одеяние, Элизабет по-прежнему выступала с королевской величественностью, расправив плечи и высоко держа голову.

Но она действительно прошла испытание сангвинистов.

Эрин чуть встряхнула головой, принимая эту истину.

По крайней мере на данный момент.

«И сейчас эта женщина хотя бы согласна сотрудничать с нами».

— Вот что я хотела показать вам, — произнесла Элизабет, остановившись под великолепной мозаикой, украшающей крышу. — Здесь изображено Искушение Христа, это одна из самых впечатляющих картин в базилике.

Рун держался рядом с Элизабет, следуя за ней буквально по пятам, его взгляд был неотрывно устремлен на нее, а его лицо выражало облегчение и благоговение... и радость. После всего, что Корца претерпел по вине графини, он все еще любил ее.

Джордан стоял чуть поодаль от Эрин. Она хотела бы, чтобы он взглянул на нее с таким же выражением неоспоримой, неиссякаемой любви. Вместо этого Стоун изучал картину.

— Здесь изображается, как Сатана трижды бросал Вызов Христу, — произнес Джордан, — когда Христос сорок дней постился в пустыне.

— Совершенно верно, — подтвердила Эрин. — В левой части дьявол — тот черный ангел, стоящий перед Христом, — подносит ему корзину с камнями и искушает превратить их в хлебы.

Христиан кивнул.

— Но Христос отказался, сказав, что не хлебом единым жив человек, но всяким словом Божиим.

Эрин указала на следующую часть:

— Второе искушение — здесь дьявол побуждает Иисуса броситься вниз с крыши храма, и чтобы ангелы подхватили его и не дали упасть, но Иисус отказался, молвив: «Написано также: не искушай Господа Бога твоего». И последнее — там, где Христос стоит на высокой горе, а дьявол предлагает ему все царства мира и славу их.

— Но Иисус отверг его, — сказал Джордан.

— И дьявол, посрамленный, удалился, — добавила Эрин. — Тогда те три ангела, что изображены справа, пришли, чтобы служить Иисусу.

— И это число имеет значение, — вмешался новый голос.

Эрин повернулась к Элизабет, которая держала руки притворно-благочестиво сложенными перед собой.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эрин.

— Три искушения, три ангела, — объяснила Элизабет. — Заметьте также, что во время третьего испытания Христос стоит на тройной горе. Число «три» всегда было важным для Церкви.

— Как Отец, Сын и Дух Святой, — кивнула Эрин.

Святая Троица.

Элизабет разжала руки и указала на Руна, Христиана и себя.

— И поэтому сангвинисты всегда ходят группами по трое.

Графиня сразу же вспомнила, что понадобилась кровь трех сангвинистов, дабы открыть дверь, запечатанную приказом Бернарда. Даже пророчество Кровавого Евангелия основывалось на трех персоналиях: Женщине Знания, Воителе Человеческом и Рыцаре Христовом.

— Но это не самое значимое трио, сокрытое в этой мозаике, — сказала Элизабет и указала вверх. — Взгляните внимательнее на эту гору под ногами Христа.

Джордан моргнул.

— Он как будто стоит на каком-то водяном пузыре.

— А что внутри этого пузыря? — спросила Элизабет.

Мозаика была так высоко вверху, что Эрин пожалела об отсутствии у нее бинокля, но все же она видела изображение достаточно ясно, чтобы понять. Крошечные белые блестящие плитки очерчивали три предмета, сокрытых там и словно бы плавающих среди водяного блеска.

— Три чаши, — произнесла Эрин, не в силах скрыть благоговение в голосе.

Сквозь вопросы, теснящиеся у нее в голове, пробился один, несущий надежду: быть может, одна из них — это Чаша Люцифера, чаша, которую они должны найти?

Она повернулась к Элизабет:

— Но ради чего вы показываете это нам?

— Потому что это может быть связано с вашими поисками. Давным-давно создание этого изображения было заказано человеком, который впоследствии основал при дворе императора Рудольфа Второго в Праге некую коллегию. Коллегию алхимиков.

Эрин нахмурилась. Она читала об этой коллегии в детских сказках, повествовавших о библейском големе. Это была группа знаменитых алхимиков, собравшихся в Праге и изучавших там оккультизм, а попутно искавших способ трансформировать свинец в золото. В своих многочисленных лабораториях они пытались раскрыть секрет бессмертия.

Насколько ей было известно, все они потерпели неудачу.

— Каково значение этих чаш? — спросила Эрин.

— Я не знаю точно. Но я знаю, что они как-то связаны с тем зеленым камнем, который вы нашли. С зеленым алмазом.

— Каким образом связаны? — поинтересовался Джордан.

— У этого камня тоже есть история, восходящая к Коллегии алхимиков. К человеку, которого я некогда знала — в те давние времена, когда я проводила собственные изыскания касательно природы стригоев.

Эрин помрачнела, услышав, какое слово употребила Элизабет. Изыскания. Весьма циничный термин для описания пыток и убийств сотен юных девушек.

— Он был одним из придворных алхимиков, — продолжала графиня. — Он показал мне тот символ, который вы нашли на камне, и я скопировала его в свой дневник.

— Кто он был? — потребовала ответа Эрин.

— Его звали Джон Ди.

Эрин устремила на Элизабет пристальный взгляд. Джон Ди был знаменитым английским ученым, жившим в XVI веке. Благодаря своим познаниям в навигации он помог королеве Елизавете основать Британскую империю. Но в более поздние годы своей жизни Ди стал известен во всем мире как астролог и алхимик. Он жил во времена, когда религия, магия и наука стояли на распутье, но еще не разошлись разными путями.

— Зеленый алмаз был как-то замешан в то, над чем он работал? — уточнила Эрин.

— Одной из главных целей Ди — той, что скомпрометировала его в самом конце жизни, — был поиск возможности поговорить с ангелами.

С ангелами?

Год назад Эрин посмеялась бы над этой идеей, но теперь — она оглянулась на Джордана — теперь она знала, насколько реальны ангелы.

Элизабет продолжила:

— Ди работал с молодым человеком по имени Эдвард Келли, который считался кристалломантом.

— Кто это? — удивился Джордан.

— Гадатель по кристаллам, — объяснила Эрин. — При помощи хрустальных шаров, чайных листьев и других средств они пытаются предсказывать будущее.

— Что касается Келли, то у него было черное полированное зеркало, якобы сделанное из обсидиана, добытого в Новом Свете. Он утверждал, что в этом зеркале ему являются ангелы, и убедил в этом Джона Ди. Тот записывал слова этих ангелов на особом языке, который он изобрел.

— На енохианском, — уточнила Эрин.

Элизабет кивнула.

— Со временем Ди перестал верить Эдварду Келли и пожелал беседовать с ангелами сам. Для этой цели он стремился открыть портал в ангельский мир, дабы сквозь сей портал говорить с высшими созданиями и поделиться их мудростью с Человечеством.

— Но какое отношение все это имеет к зеленому камню? — спросил Джордан.

— Вот именно, — пробормотала Эрин.

— Этот камень был наделен силой, способной открыть портал. Он был наполнен темной энергией, достаточно мощной, чтобы пронзить завесу между мирами. Но в день, когда Ди должен был открыть портал, случилось несчастье, и алхимик и его подмастерье были найдены в лаборатории мертвыми. Император Рудольф сокрыл камень, дабы никто больше не мог высвободить эту силу.

— Откуда вы это узнали? — осведомилась Эрин.

Графиня разгладила складки своей юбки.

— Император Рудольф Второй сказал мне.

Христиан скептически нахмурился.

— Вы были знакомы с императором?

— Конечно, я была с ним знакома, — не скрывая гнева, отрезала графиня. — Я происхожу из одного из самых высокородных королевских домов Европы!

— Я не хотел оскорбить вас, сестра, — промолвил Христиан.

Элизабет быстро пришла в себя и снова сложила руки на талии, словно изо всех сил пытаясь опять предстать перед ними в образе скромной монахини. Но удавалось ей это плохо.

— Император написал мне письмо, — объяснила она. — Он знал, что я и мастер Ди были единственными в мире, кто проводил одни и те же исследования — постигая природу добра и зла.

— И как же это поможет нам продвинуться в наших поисках? — не выдержал Джордан.

— Ди знал об этом алмазе куда больше, чем пожелал доверить письму, — сказала Элизабет. — Взять хотя бы этот символ. Я подозреваю, что Джону было ведомо его значение. Если мы сможем отыскать его старые бумаги, его личные записи, то, возможно, нам откроется истина.

Эрин кивнула. «По крайней мере понятно, с чего начать».

Рун смотрел на Элизабет. Точнее, его взгляд был устремлен на нее почти неотрывно.

— Почему ты выглядишь такой обеспокоенной?

Эрин попыталась рассмотреть в чертах бесстрастного лица графини хоть какие-то признаки тревоги, но это ей не удалось. Впрочем, Рун знал Элизабет куда лучше, чем кто-либо еще.

— Если вспомнить в мельчайших подробностях рассказ императора о том, в каком состоянии он нашел тела Ди и его юного подмастерья, то я боюсь, что портал Джона вел не в мир светлых ангелов, а к самому темному ангелу из всех — к самому Люциферу.

Элизабет смотрела вверх, на темную фигуру, искушающую Христа. В обширном помещении церкви воцарилось молчание, по мере того как до всех постепенно доходило значение ее слов. Наконец графиня вновь повернулась к остальным.

— Что бы ни было, — предостерегла Элизабет, — мы должны сохранить камень целым.

Джордан переглянулся с Эрин.

— Покажи ей, — произнесла та.

Стоун медленно достал из кармана два куска разбитого камня. Элизабет отпрянула прочь от сверкающих зеленых осколков. Даже Эрин теперь могла прочесть на ее лице неприкрытый страх, который ни с чем нельзя было спутать.

— Оно на свободе, — прошептала графиня.

— Что на свободе? — спросила Эрин.

— Мы уже ничего не сможем сделать, — сказала Элизабет, проигнорировав вопрос. Голос ее был тих и полон ужаса. — Разве что подготовиться к возвращению Люцифера.

«Как долго мне еще ждать?»

Легион стоял, спрятавшись в густой тени арки. Из этой темноты он рассматривал украшенный колоннами фасад огромной церкви на залитой солнцем площади. Яркое полуденное солнце отражалось от золотой поверхности и обжигало его глаза, но он оставался на месте.

«Я ждал долго и могу подождать еще дольше».

Продолжая бодрствовать внутри Леопольда, он поискал другие глаза — глаза тех, кого поработил касанием руки. Через эти дальние свои отростки, другие глаза, он мог видеть сотни иных сцен из мест, которые еще были окутаны темнотой:

...кровь из разорванного горла девушки алым потоком заливает черный асфальт улицы....

.. полные слёз и ужаса глаза мужчины, сидящего в металлической коробке и ожидающего смерти от острых зубов ночной твари....

..стая охотится в темном лесу, сжимая кольцо вокруг пары, слившейся в объятиях и не замечающей ничего, кроме собственной похоти...

В любой момент он мог свершить большее, нежели просто наблюдение. Он мог полностью перелить свое сознание в одного из этих рабов, взяв власть над его телом. Но он оставался  там, где был, прочно укрепившись в этом сосуде, служившем ему оплотом в этом мире. Он снова порылся в воспоминаниях, принадлежащих крошечному огоньку, что мерцал в его необъятной тьме.

Леопольд узнал цитадель святости, возвышающуюся по ту сторону площади.

«И теперь я тоже это знаю».

Базилика Святого Марка.

Легион прибыл сюда из Рима — ведомый тем, что узнал через дрожащего священника-сангвиниста, который подслушивал под дверями кабинета кардинала Бернарда. Посредством этих ушей Легион проведал, что предреченное трио соберется здесь, в Венеции. Хотя он желал знать, что происходит в этих святых стенах, однако проникнуть за них не мог.

Ему препятствовала не только святость земли, но и жаркое дневное солнце, грозившее испепелить его. У него с собой не было ничего, во что можно было бы закутаться. Даже в тени солнечный свет обжигал его кожу. Скоро солнце вынудит его укрыться в ближайшем доме, а может быть, под поверхностью моря, которое питает эти каналы.

«Я смогу отдохнуть в толще холодной зеленой воды, пока не отгорит дневной жар».

Эта возможность искушала его, он хотел узреть эту красоту: искрящиеся стаи рыбок, колыхание зеленой завесы водорослей... Он хотел слиться со всем этим, стать его частью.

Но еще не время.

Вместо этого он должен оставаться в этом городе грязных каналов, где людская греховность и святость перемешаны, словно разные цвета в пестроте лоскутного одеяла. И несмотря на попытки Леопольда сокрыть знания, Легион постепенно узнавал все больше.

Двое из трио были, конечно же, смертными.

Воитель и Женщина.

Но третий — Рыцарь по имени Рун Корца — прибыл сюда позже, чем остальные. Он был сангвинистом, как и Леопольд, а значит, был подвержен скверне. Легион мог протянуть свою тень к тьме, сокрытой внутри Рыцаря.

«Пометить его, подчинить его моей воле».

Увы, ничего подобного он не мог сделать ни с Воителем, ни с Женщиной, которые не несли в себе этой тьмы, но Легиону был нужен только Рыцарь.

Корца станет его вратами к трио, откроет ему способ уничтожить пророчество изнутри.

По ту сторону площади хлопнула тяжелая дверь, и это привлекло его внимание.

Группа сангвинистов с безмолвными сердцами вышла из оплота святости на открытое пространство. Легион изучал их внешность, глубоко вдыхая дым, исходящий от пламени Леопольда. Тот знал многих из них по имени и в лицо.

Но взгляд Легиона был прикован к тому, кто шел в центре, рядом с Воителем и Женщиной.

Рун Корца.

«Когда он склонится предо мною, мы очистим этот мир, снова сделав его раем».

Но его жертва постоянно оставалась на свету, к вящей досаде Легиона. Не имея другого выбора, демон последовал за ними по узким улочкам Венеции, держась в тени. По пути он вслушивался в биение сердец тех, кто еще влачил бренное человеческое существование, — но один пульс особенно привлек его внимание.

Воитель уже должен был быть мертв. Легион помнит, как вошел в тело стригоя, напавшего на этого человека: удар мечом в живот смертного, горячая кровь, хлынувшая струей на холодные руки убийцы...

Но сердце Воителя продолжало биться.

Подобравшись ближе, Легион уловил в этом ритме чуждую нотку — как будто ровным сильным ударам сердца отвечал эхом огромный рог.

Это была загадка, но она могла подождать своего часа.Те, кого он преследовал, добрались до цели, спеша преодолеть последний отрезок пути под беспощадным солнцем.

«У меня больше нет времени».

Они направлялись в здание, от которого исходил маслянистый запах, как от многих вещей в нынешнем мире. На крыше здания отдыхала машина с винтами. Леопольд знал, что это за устройство.

...вертолет, чтобы летать, подобно шмелю...

Легион ощутил слабый трепет восхищения перед искусностью смертных, ограниченных законами и рамками этого мира. Человек многого добился за те века, что демон провел в заточении.

Даже покорил небеса.

Зная это, Легион пытался сообразить, как ему продолжить свою охоту. Скоро вертолет взлетит навстречу солнцу нового дня, унося трио прочь. Он должен узнать, куда они направляются.

Лопасти винта уже шевельнулись, описывая круг.

Из здания, на котором стояла машина, появилась маленькая группа сангвинистов. Это был эскорт, который охранял трио в пути по городским улицам, а ныне намеревался вернуться в свои святые убежища. Большинство направилось туда, откуда пришло, — в базилику Святого Марка, но одна фигура отделилась от группы и зашагала в другом направлении.

Ее путь пролегал вдоль канала, ближний берег которого все еще скрывала густая тень.

Легион, прячась от солнца, быстро помчался за нею.

На бегу он прислушивался к городу, к выкрикам и смеху, к реву двигателей, к лязганью металла. Он почти не слышал звуков изначального мира. Ни птичьего пения, ни шороха ветра в листве. Человечество захватило этот остров — как и большинство земель в современном мире — и приспособило для своих нужд, уничтожив первозданные сады и убив существа, некогда жившие здесь в гармонии друг с другом.

«Быть может, Бог и согласен терпеть подобное поношение Его творения, но я — нет».

И ради этой цели он мчался, подобно ветру, вдоль канала за своей целью, которая и не ведала, что за ней идет охота.

Легион вытянул из памяти Леопольда ее имя и произнес его вслух:

— Сестра Эбигейл...

Сангвинистка повернулась к нему. Ее серые, точно камень, волосы были заправлены под апостольник, открывая исполненное раздражения лицо. Она явно была не в духе, и гнев замедлил ее реакцию. Глаза ее расширились от ужаса, отражая его темное лицо, но он был уже рядом.

Протянув руку, Легион коснулся ее щеки, выжигая на ее плоти свое клеймо.

Она сразу же обмякла, повалившись на него. Он подхватил ее, крепко держа и одновременно перелистывая ее память, точно книгу.

...идет по мокрым улицам Лондона, держа за руку кого-то высокого. Мать....

..стоит перед простым белым надгробием. Отец...

...радостные люди пляшут на улицах. Великая война закончилась, но многие погибли. Так много зеленых полей превращено бомбами в поля смерти....

..огромные камни падают с небес. Бомбы. Еще одна война, куда более страшная, чем прошлая. Оружие, которое может уничтожить всё, что дано человеку...

...мужчина с глазами цвета грозовых туч и холодной кожей. Он забирает ее кровь и предлагает взамен свою...

...болотистое поле битвы. Карие глаза со скошенными уголками. Падают бомбы, равно уничтожая добро и зло. Еще одна война, в Корее, и она охотится здесь вместе с мужчиной с грозовыми глазами...

...женщина с серебряным крестом на шее предлагает выбор: раскайся или умри. Вино обжигает губы...

Легион вобрал жизнь монахини, словно вдохнул ее целиком, но ее прошлое мало интересовало его. Он отбросил эти воспоминания и стал искать более свежие.

...лицо женщины с черными кудрями и серебристо-серыми глазами. Она прекрасна, и Эбигейл ненавидит ее всей своей холодной душой...

Легион вычленил имя этой женщины.

Графиня Элисабета Батори.

Для Легиона она была бесполезна. Потеряв терпение, он сосредоточился на одной-единственной цели, внедрив ее в сознание женщины, которую держал сейчас в объятиях.

«Куда они направляются?»

Губы Эбигейл, почти прижатые к его уху, шевельнулись:

— Они направляются в Прагу.

Услышав это название, Легион задрожал: это место было тесно связано с его историей, и именно там он изначально пребывал в заточении. Похоже, в то время как он охотился на трио, оно подобралось вплотную к его истории.

Всю свою решимость он вложил в одно-единственное слово:

«Зачем?»

Тихий ответ коснулся его слуха:

— Они ищут записки Джона Ди.

На этот раз собственные воспоминания захлестнули его сознание:

...старик с белой, точно молоко, бородой и мудрыми темными глазами...

...эти глаза улыбаются мне через стену зеленого пламени.

Он мой тюремщик...

...во мне пылают боль и ненависть...

Демон оттолкнул от себя Эбигейл, держа ее на расстоянии вытянутой руки. Его клеймо чернело на ее щеке. Теперь Легион знал, куда должен направиться.

В Прагу.

У него уже были рабы поблизости от этого древнего города, и он мог бы призвать их туда, но Легион намеревался сам явиться на место событий. Эбигейл может перемещаться при свете дня, она поможет ему сделать то же самое.

Там, в Праге, он отомстит за свое прошлое, защитит свое будущее... и уничтожит надежды человечества.

Элизабет, сидящая в задней части вертолета, обеими руками вцепилась в ремни безопасности. Реки, деревья и поселки проносились под их крохотной летучей машиной с головокружительной скоростью. В окно она видела игрушечный мир, и сама себе казалась ребенком, который смотрит на этот мир сверху вниз, собираясь поиграть.

В ее крови пылающее вино все еще боролось с темной силой. И все же Элизабет вновь чувствовала себя цельной, впервые за несколько месяцев.

«Это то, что я есть, то, чем должна быть».

Быть может, она даже сумеет простить Руна за все, чему он подверг ее, потому что он указал ей дорогу сюда, даровал ей эти мгновения.

В течение всего полета из Венеции Рун бросал на нее долгие взгляды, словно боясь, что она исчезнет. Эрин и Джордан, сидевшие у другой стенки кабины, быстро уснули, в то время как София и Христиан занимали пилотские кресла, управляя воздушным судном, плывущим по бескрайним воздушным рекам.

Это было восхитительное время для того, чтобы быть живой.

«И я выпью это время до капли».

Она вгляделась в расстилающийся впереди пейзаж, зная, что скоро они окажутся в Праге. Элизабет гадала, узнает ли она город, или он окажется таким же чужим для нее, каким оказался Рим? По правде сказать, ей было все равно. Она научится и приспособится, проплывет сквозь все перемены, чтобы достичь вечности.

«Но не в одиночестве».

Она представила себе юное лицо Томми. В прошлом он многому научил ее относительно современного мира. В ответ она научит его чудесам ночи, наслаждению кровью и течением лет, которое больше не затронет их никогда.

Графиня улыбнулась.

«Кому нужно солнце, если будущее — такое яркое?»

В наушниках, которые она надела перед полетом, раздался голос Христиана. Этот голос пробудил людей и заставил Руна сесть прямо.

— Мы прибываем в Прагу.

Корца заметил улыбку, все еще не сошедшую с лица Элизабет, и улыбнулся ей в ответ.

— Ты хорошо выглядишь.

— И мне хорошо... очень хорошо.

Взгляд темных глаз Руна был счастливым и теплым. Когда она покинет орден, это причинит ему боль. Элизабет была удивлена, обнаружив, насколько сильно эта мысль обеспокоила ее.

Графиня вновь повернулась к окну. Вертолет скользил над современными конструкциями из стекла и серыми уродливыми зданиями. Но далеко впереди Элизабет увидела старую часть города с красными черепичными крышами и узкими извилистыми улочками.

Вертолет летел над Влтавой, и Батори узнала перекинутый через реку широкий каменный мост, разрезавший серую воду рядом величественных арок. Она была рада узреть, что не все изменилось. Похоже, Прага сохранила многие из своих высоких башен, да и другие детали ландшафта.

— Это Карлов мост, — сказала Эрин, заметив, на что смотрит Элизабет.

Графиня подавила кривую усмешку. Когда-то он назывался просто Каменным мостом. Она смотрела, как по широкому полотну моста шагают пешеходы. В ее время он был запружен лошадьми и каретами.

«Кое-что все-таки изменилось».

Когда вертолет направился к центру города, Элизабет буквально впилась глазами в проплывающую внизу панораму, выискивая улицы и здания, знакомые ей по прошлому. Она опознала два шпиля Тынского храма близ Староместской площади. Башню ратуши по-прежнему украшали величественные куранты-Орлой, знаменитые астрономические часы.

Эрин проследила за ее взглядом.

— Эти средневековые часы — просто чудо. Легенда гласит, что часовых дел мастер, создавший их, был ослеплен по приказу властей города, дабы больше нигде и никогда не повторить ему такой шедевр.

Элизабет кивнула.

— Раскаленной железной кочергой.

— Жестоко, — отозвался Джордан. — Не слишком-то щедрая награда за такую работу.

— Это были жестокие времена, — промолвила графиня. — Но говорят также, что мастер отомстил, забравшись в башню и уничтожив тонкий механизм одним прикосновением, — а потом там же покончил с собой. Куранты не могли починить еще сотню лет [10].

Элизабет смотрела на причудливый циферблат часов. Хорошо, что некоторые вещи из прошлого сохранились и по-прежнему окружены почетом. Хотя часовой мастер умер, его работа пережила века.

«Как переживу и я».

— Через несколько минут мы приземлимся, — сообщил им по радиосвязи Христиан.

В глубине кармана Элизабет завибрировал мобильный телефон. Она прижала его ладонью, надеясь, что Рун не расслышит его жужжания за ревом двигателя, через плотно сидящие наушники. Должно быть, это Томми. Но почему он звонит? Боясь худшего, она нетерпеливо поерзала на сиденье, жалея, что не может сейчас поговорить с мальчиком. Но для этого ей нужно было остаться одной.

Когда вибрация телефона прекратилась, графиня сжала руки и крепко стиснула их, страстно желая, чтобы вертолет поскорее сел. К счастью, этого не пришлось ждать долго. Как и обещал Христиан, вскоре они приземлились. Пилот некоторое время переговаривался с кем-то по радио, а затем Элизабет следом за остальными вышла наружу и направилась через обширную бетонную площадку к длинному низкому зданию.

Воздух здесь был холоднее, чем в Венеции, но Элизабет по-прежнему чувствовала жар. Она подставила открытую ладонь лучам послеполуденного солнца. Останься Батори просто стригоем, ее кожа сейчас пошла бы волдырями, а потом сгорела бы в пепел, но, похоже, святое причастие защищало ее. Однако не до конца. В ее крови оставалось достаточно тьмы, чтобы солнечный свет был для нее жгучим. Она отдернула руку и склонила голову, пряча лицо в тени своего апостольника.

Рун заметил ее реакцию.

— Со временем ты привыкнешь.

Элизабет нахмурилась. Даже дневной свет был не до конца дарован сангвинистам. Их жизнь — сплошная боль и попытки привыкнуть к этой боли. Графиня желала сбросить эти ограничения и запреты... снова стать истинно свободной.

Но пока рано.

Вместе с другими она прошла в здание аэропорта. Ее раздражала неприглядная утилитарная обстановка таких мест, безликая, бело-серая. Казалось, что люди в эту эпоху боятся яркого цвета.

— Можно мне ненадолго отлучиться, чтобы умыться? — спросила она у Руна, стремясь ненадолго остаться в одиночестве, чтобы перезвонить Томми. — Это путешествие совершенно выбило меня из колеи.

— Я провожу ее, — вызвалась София. Эти слова невысокая индианка произнесла слишком поспешно, выдавая свое недоверие.

— Спасибо, сестра, — отозвалась Элизабет.

София провела ее в боковой холл, где располагался туалет на множество кабинок, и проследовала за ней к умывальникам. Встав перед раковиной, графиня омыла руки теплой водой. София у соседнего умывальника набрала воду в горсти и плеснула себе в лицо.

Элизабет воспользовалась этим мгновением, чтобы пристально изучить темнокожую женщину, гадая, какой она была, прежде чем стать сангвинисткой. Была ли у нее семья, которая осталась в прошлом, за далью лет? Какие жестокости она совершала, будучи стригоем, прежде чем испить освященного вина?

Но лицо женщины оставалось непроницаемой маской, и по нему невозможно было прочесть, какая боль таилась в ее прошлом. Однако Элизабет знала, что боль там была.

«Каждый из нас на свой лад испытывал эту боль».

Она вспомнила своего сына Пала, его звонкий смех.

«Похоже, путешествуя по жизни, ты всего лишь собираешь вокруг себя призраков. Чем дольше ты живешь, тем больше теней тебя преследует».

Она посмотрела в зеркало и с изумлением заметила, что по ее щеке катится одинокая слеза. Графиня не стала стирать ее, решив взамен воспользоваться ею.

— Можно мне на минуту остаться одной? — спросила она, повернувшись к Софии.Та, похоже, готова была возразить, но когда она увидела слезу, выражение ее лица смягчилось. И тем не менее сангвинистка оглянулась по сторонам, явно высматривая, нет ли здесь окон или другого выхода. Не найдя ничего, она коснулась плеча Элизабет и пошла прочь.

— Я подожду снаружи.

Как только София скрылась, Элизабет достала телефон.

Она включила воду посильнее, чтобы шум заглушал ее голос, и быстро набрала номер Томми.Тот ответил сразу же.— Элизабет, спасибо, что перезвонила. Ты застала меня как раз вовремя.

Она почувствовала облегчение, услышав его спокойный тон.

— Всё в порядке?

— Ну, неплохо, как мне кажется, — отозвался он. — Я так рад, что скоро увижу тебя!

Она непонимающе нахмурилась. Мальчик не мог знать, что она собиралась приехать к нему, как только сможет сбежать из-под надзора.

— О чем ты говоришь?

— Приехал священник, он заберет меня в Рим.

Она застыла, голос ее внезапно сел.

— Какой священник?

Разум ее лихорадочно пытался как-то осознать эту новость.

Она была неожиданной и казалась чем-то неправильным, попахивала ловушкой.

— Томми, только не...

— Погоди, — оборвал ее мальчик. Элизабет услышала,что он разговаривает с кем-то на заднем плане, потом в трубке снова раздался его отчетливый голос: — Тетя говорит, чтобы я заканчивал болтать по телефону. За мной приехала машина. Но мы увидимся уже завтра.

Он произнес это с оживлением, но душу Элизабет наполнил страх.

— Не надо ехать с этим священником! — воскликнула она в тревоге.

Однако он уже отключил связь. Графиня снова набрала его номер, расхаживая туда-сюда по туалету. В трубке звучали длинные гудки, но Томми не отвечал. Элизабет стиснула телефон в кулаке, пытаясь постигнуть причину, по которой кому-то понадобилось забрать его.

«Может быть, они хотят забрать Томми в безопасное место из-за всех этих нападений стригоев?

»Она отмела эту надежду, зная, что мальчик больше не представляет интереса для Церкви.

«Тогда почему они забирают его? Почему Томми неожиданно снова стал для них важен?»

И тут Элизабет поняла.

«Из-за меня».

Церковь знала, что Томми важен для нее. Кто-то хочет заполучить мальчика, использовать его как пешку, как способ набросить на нее ошейник. И лишь один священник в мире стал бы вовлекать в такие игры ни в чем не повинного мальчика, дабы оказывать на кого-то давление. Даже будучи в заключении, этот мерзавец продолжает пользоваться некой властью.

Кардинал Бернард!

Графиня ударила кулаком в зеркало, и от точки соударения разбежались трещины.

Элизабет оглянулась на дверь, зная, что София ждет там. Это был неразумный поступок, продиктованный гневом. Если она хочет спасти Томми, следует быть умнее. Не дожидаясь, пока София придет узнать, в чем дело, графиня выключила воду и поспешила к выходу.

Как она и ожидала, сангвинистка посмотрела на нее с подозрением.

Элизабет поправила свой апостольник и провела рукой по четкам. От прикосновения к серебру по кончикам пальцев пробежали иглы боли. Она использовала эту боль, чтобы прийти в себя.

— Я... я, кажется, готова идти дальше, — произнесла графиня.

Они вернулись к остальным.

Эрин вывела на экран своего телефона карту — еще одно чудо современного мира.

— Мы не так уж далеко от старого дворца. Большинство алхимических лабораторий находятся там.

— Лаборатория, которую мы ищем, вовсе не там. Нам нужно идти в центр города, к Орлою, — возразила Элизабет, намереваясь выгадать время.

«Я буду ждать и наблюдать».

Ее время еще настанет.

«Как и время Бернарда».

Рун стоял рядом с Элизабет в центре Староместской площади. На небо наползли тучи, начинался слабый дождь, усеивавший мокрыми крапинками брусчатку. Элизабет смотрела на золотистый циферблат астрономических часов, знаменитого Орлоя. Потом перевела взгляд на окружающие здания.

— Так где именно была лаборатория того типа? — спросил Джордан.

— Мне нужно немного сориентироваться, — ответила она.

— Многое изменилось, но, к счастью для нас, многое осталось прежним.

Рун изучал многочисленные переплетающиеся циферблаты и символы курантов. Было почти четыре часа пополудни, а значит, до заката оставалось часа два с половиной.

Эрин поплотнее запахнулась в легкую синюю куртку.

— Я бы решила, что лаборатория Джона Ди находится где-то в переулке Алхимиков, возле Пражского Града.

— И ошиблись бы, — отозвалась Элизабет неприятно высокомерным тоном. — Мастерские многих алхимиков располагались в том переулке, но большинство тайных работ производилось неподалеку отсюда.

— Так где именно была лаборатория Джона Ди? — настойчиво спросила София.

Элизабет медленно пошла прочь от часовой башни к противоположной стороне площади. Следуя неспешной походкой, она прошла по кругу, словно стрелка компаса, пытающаяся обнаружить направление на север. И наконец указала на узкую улочку, ведущую от площади. По обеим сторонам улицы высились жилые здания.

— Если его лаборатория не была уничтожена, она находится в той стороне.

Эрин нахмурилась, не в силах скрыть тревогу. Рун понимал ее беспокойство. Если лаборатории больше нет, значит, мало того что они предприняли это путешествие напрасно — они просто не будут знать, куда двигаться дальше в своих поисках.

Элизабет решительно шла вперед, вынуждая всех остальных следовать за ней. София спешила изо всех сил, чтобы держаться вровень с графиней, Рун вместе с остальными немного приотстал.

Эрин смотрела по сторонам, любуясь старинными зданиями, но мысли ее были устремлены к более свежим событиям.

— В две тысячи втором году, — произнесла она, взмахнув рукой, — в Праге было сильное наводнение. Влтава вышла из берегов и затопила город. Когда вода отступила, многие участки городских улиц — включая и эту, если я не ошибаюсь, — провалились в средневековые тоннели, открывая давно затерянные помещения, мастерские... даже алхимические лаборатории. — Эрин посмотрела на собеседников, затем на мокрую брусчатку под ногами. — За столько лет миллионы людей ходили над этими тоннелями и даже не знали, что они там есть. В то время это вызвало огромный ажиотаж среди археологов.

Шедшая впереди всех Элизабет издала односложное восклицание, в котором Рун опознал венгерское ругательство. Все подбежали к ней. Графиня стояла перед деревянной вывеской на металлическом кронштейне. Двустворчатая деревянная дверь под вывеской, покрашенная в темно-синий цвет, была гостеприимно распахнута. Элизабет мрачно сдвинула брови, глядя на вывеску так, словно готова была сорвать ее с кронштейна.

На одной из створок двери красовался яркий серебряный круг, украшенный изображением — две реторты, соединенные трубками. По кругу шла надпись: «Speculum Alchemiae Muzeum Prague»[11].

— Это музей! — резко бросила Элизабет. — Так-то в вашу эпоху охраняют тайны?

— Очевидно, да, — отозвался Джордан.

Рун шагнул ближе. В кованой железной стойке, прикрепленной к двери, стояли сосуды грушевидной формы. Золотистый ярлык, прилепленный к каждому из них, гласил о его содержимом: «Эликсир памяти», «Эликсир здоровья», «Эликсир вечной молодости».

Подобные причудливые бутыли Рун помнил по своим детским годам.

Христиан подбоченился, с сомнением глядя на музей.

— Бумаги Джона Ди находятся здесь?— Они были здесь, — поправила Элизабет. — Когда-то это был совершенно обычный, неприметный дом. В передней его части была большая зала, а в дальней — гостиная, где алхимики принимали гостей и разговаривали о своей работе. Среди них были такие ученые, как Тихо Браге и рабби Лёв[12]. Старики с белыми бородами склонялись над тиглями и перегонными кубами. Конечно же, попадались и шарлатаны, такие как клятый Эдвард Келли.

Дождевые капли затекали Руну в глаза, и он стер их тыльной стороной руки.

— Над чем они работали?

Элизабет стряхнула морось со своего апостольника.

— Над всем. Они искали множество вещей, которые оказались глупыми и недостижимыми, как философский камень, способный превращать простые металлы в золото, но помимо того, им удалось открыть немало значимых вещей. — Она топнула изящной ножкой по брусчатке. — И эти открытия впоследствии были утрачены. Там было такое, чего ваше современное сознание не в состоянии даже вместить. А теперь вы превратили это в развлечение для скучающих детишек.

— Ну что ж, раз уж мы проделали весь этот путь, — сказал Христиан, проскальзывая мимо нее, — нам ничто не мешает взглянуть.

Все последовали за ним, увлекая за собой графиню, как она ни протестовала.

Из-за стойки их поприветствовали две женщины. Старшая, в темных волосах которой виднелась густая проседь, нанизывала на нитку бусы, а младшая — вероятнее всего, ее дочь — сметала со стеклянной витрины пыль при помощи длинной метелки из перьев.

Рун окинул взглядом комнату. Со сводчатого потолка свисали пучки сухих трав, вынуждая пригибаться. Вдоль всех стен тянулись деревянные полки, заставленные разного рода старинными книгами и стеклянными и глиняными сосудами. Корца заметил справа от стойки высокую деревянную дверь. Она была заперта. Элизабет протиснулась мимо него и направилась прямо к стойке, обратившись прямо к старшей из женщин.

— Возможно ли осмотреть комнату для приемов? — требовательно спросила она. — И может быть, нижние помещения?

— Конечно, сестра. — Женщина посмотрела на Элизабет поверх своих очков с полукруглыми стеклами, с некоторым недоумением обводя глазами сборище монахинь и священников в колоратках. — Мы проводим экскурсии.

Элизабет, похоже, была потрясена, но Христиан не растерялся.

— Мы хотели бы приобрести шесть билетов, — быстро заявил он. — Когда начнется следующая экскурсия?

— Прямо сейчас, — ответила женщина.

Старшая из смотрительниц взяла евробанкноты, которые протянул ей Христиан, а взамен выдала каждому из посетителей большой прямоугольный билет.

Младшая улыбнулась Джордану. У нее были теплые карие глаза, на вид ей было лет двадцать пять. Ее длинные темные волосы были собраны на затылке в пучок и перевязаны фиолетовой лентой. Того же цвета была ее блузка и узкая юбка, заканчивающаяся значительно выше колен.

Элизабет встала между ней и Руном, с отвращением рассматривая облегающий наряд девушки.

— Меня зовут Тереза, — представилась младшая смотрительница, изо всех сил стараясь не обращать внимания на уничтожающие взгляды Элизабет. — Я проведу для вас экскурсию по алхимическим лабораториям. Следуйте за мной, пожалуйста.

Девушка отперла дверь тяжелым ключом и распахнула ее. Из проема вырвался воздух, пахнущий сыростью и плесенью. Рун учуял легкое дуновение чего-то иного и ощутил покалывание в затылке. Он вспомнил дни, проведенные в египетской пустыне, и распознал присутствие того же зла, за которым охотился в песках.

Корца оглянулся по сторонам, но не заметил никаких признаков опасности. Другие сангвинисты, похоже, ничего не почувствовали.

И все же Рун постарался держаться поближе к Эрин.

16 часов 24 минуты

Экскурсовод повела их вперед, и Грейнджер проследовала за Руном через дверь в темный коридор. Джордан пристроился сзади, приглушенно чихнув от пыли. А может быть, у него была аллергия на плесень. И все-таки, услышав этот чих, Рун вздрогнул и прижал Эрин к стене твердой, словно железо, рукой.

Джордан заметил этот оградительный жест.

— Будь готов к тому, что я рыгну, — предупредил он

Руна. — Это куда более опасно.

Они продолжали идти вперед. Эрин изучала написанные маслом картины, висящие по обеим стенам, — скорее всего репродукции. Шедшая впереди Тереза махнула рукой, оглянувшись назад.

— Это портреты...

Элизабет прервала ее, по очереди указав на несколько картин:

— Император Рудольф Второй, Тихо Браге, рабби Лёв и придворный медик Рудольфа... что-то я забыла, как его звали. Не самые точные их изображения.

Затем она прошла мимо экскурсовода в одну из комнат дальше по коридору, словно знала, куда идти.

— Сестра, подождите! — Тереза бросилась за Элизабет, и все последовали за ними.

Элизабет остановилась в центре комнаты — не особо большой, но и не маленькой, — сложив руки перед собой, точно в молитве, но Эрин сомневалась, что это было так. Гордым взором графиня обвела помещение.

Над головой висел круглый канделябр, украшенный двумя рогатыми масками; он отбрасывал оранжевый свет на медвежью шкуру, лежащую перед мраморным камином. Внимание Эрин привлек старинный шкаф, полный старых книг, черепов и каких-то препаратов в стеклянных сосудах.

Заинтригованная, она подошла ближе.

«Должно быть, так все и выглядело четыре столетия назад».

Элизабет шагнула к стоящему у стены столу с гранитной столешницей, потом к занавешенному окну позади стола. Здесь она остановилась и еще раз внимательно осмотрела комнату.

— Где колокол?

— Колокол? — Терезу, похоже, нервировало происходящее.

— Когда-то напротив этого окна стоял огромный стеклянный колокол. Достаточно большой, чтобы под ним мог стоять человек. — Элизабет опустилась на одно колено и исследовала вымощенный плиткой пол. — От него в полу остались канавки. Джон Ди держал это устройство здесь, а не в своей главной лаборатории, потому что для экспериментов ему был нужен солнечный свет.

Эрин присоединилась к ней и провела пальцами по полу.— Эти плитки положены недавно?

Тереза кивнула:

— Кажется, да.

Элизабет со вздохом выпрямилась и вытерла ладони о свое промокшее облачение.

— Куда унесли колокол?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответила Тереза. — Насколько мне известно, здесь никогда не было никакого колокола.

Она отвернулась чуть в сторону, почти беззвучно что-то бормоча. Это звучало как чешская брань. Элизабет резко ответила ей на том же языке, заставив Терезу виновато умолкнуть.

Джордан подошел к Терезе и успокаивающим жестом коснулся ее плеча.

— Быть может, мы просто позволим этой милой девушке рассказать нам все, что она знает? В конце концов, мы заплатили за полную экскурсию.

Элизабет, казалось, готова была что-то возразить, но вместо этого выпрямилась, сложив руки за спиной. Она смотрела на то место, где ожидала найти колокол, и выражение ее лица было таким, словно она что-то подсчитывала.

Тереза сделала глубокий вдох, потом постаралась вернуть экскурсию в привычную колею:

— В этой комнате алхимики принимали визитеров, но это была не просто гостиная. Если вы заметили, в каждом из углов этой комнаты начертаны алхимические символы стихий: Земли, Воздуха, Огня и Воды.

Эрин медленно повернулась, изучая каждый символ. Чуть в стороне Элизабет подобралась к камину, держась спиной к экскурсоводу. Она оперлась о каминную доску, как будто ей было нехорошо. Тереза продолжала уже более бодро, очевидно, радуясь тому, что эта невоспитанная монахиня больше не встревает в ее рассказ:

— Энергия этих стихий направлялась через канделябр в центре комнаты. Эта энергия применялась для различного рода оккультных и алхимических целей. Если вы подойдете к этому шкафу, я покажу вам...

Эрин отошла в сторону, приблизившись к Элизабет, которая уже отвернулась от камина.

— Что вы делали там? — тихонько спросила Грейнджер.

Графиня тоже понизила голос:

— В этой мраморной каминной доске Ди соорудил потайную нишу. Когда-то в ней хранился тот зеленый алмаз — в те времена, когда еще был целым. Я просто проверила эту нишу.

— Вы что-нибудь нашли?

Элизабет разжала руку и показала полоску бумаги, которую прятала в ладони.

— Только это.

Эрин заметила на бумаге ряд необычных символов.

— Это имя, начертанное на енохианском языке, — пояснила Элизабет.

Грейнджер уставилась на странные буквы. Она знала, что Джон Ди создал собственный язык, но она так и не выучила его.

— И что это за имя?

— Белмагель.

Эрин нахмурилась, глядя на Элизабет: это имя было ей незнакомо.

— Белмагелем звали ангела, с которым Эдвард Келли якобы беседовал во время гадательных сеансов, совместных с Джоном Ди. В конце концов у последнего возникли сомнения, и он рассорился с кристалломантом, но император Рудольф был пылким и твердым почитателем Келли.

— И как вы думаете, кто оставил этот клочок бумаги?

— О существовании этой ниши знали только Рудольф, Ди и я. Рудольф тщательно охранял ее тайну. Он даже приказал убить того, кто ее создал, чтобы тот никому не выдал ее существование. Если бы Ди оставил что-то в этой нише, Рудольф забрал бы это после смерти алхимика, поэтому я предполагаю, что эта записка была оставлена самим императором.

— Что еще вы знаете о Белмагеле? — спросила Эрин, кивнув на бумагу.

— Келли предположительно призывал двух ангелов. Судсамма был добрым ангелом, созданием света. Белмагель был темным ангелом, порождением зла.

Возможно, это был некий след. Ведь их группа искала самого злого ангела из всех — Люцифера.

— Если Рудольф оставил это здесь, возможно, это было посланием для меня, — объяснила Элизабет. — Что-то, что могу понять только я.

— Что он пытался вам сказать? — осведомилась Эрин.

Графиня чуть заметно покачала головой с явным разочарованием.

— Должно быть, это имело какое-то отношение к тому шарлатану Келли. Быть может, записку спрятали здесь, чтобы указать мне на этого человека, на его дом...

— Где он жил?

— У него было много жилищ. Кто знает, сохранилось ли доныне хоть одно из них?

Эрин перевела взгляд на человека, который мог это знать, и подняла руку:

— Тереза, можно задать вам вопрос?

Экскурсовод повернулась к ней.

— Что бы вы хотели узнать?

— Эдвард Келли работал вместе с Джоном Ди. Знаете ли вы, где жил Келли и существует ли этот дом сейчас?

Девушка широко раскрыла глаза, явно польщенная тем, что может ответить.

— Несомненно. Это весьма известное место. Оно именуется Домом Фауста и находится на Карловой площади, хотя публичных экскурсий там не проводится.

Эрин оглянулась на Элизабет. Графиня слегка кивнула в знак того, что слышала и поняла. Это место явно было ей известно, и, судя по тому, как омрачилось ее лицо, услышанное ее совсем не порадовало.

Когда Тереза вернулась к лекции, которую читала остальным, Эрин тихонько обратилась к Элизабет:

— Что вы знаете об этом Доме Фауста?

— Это место пользовалось дурной славой. Прежде чем в нем поселился Келли, там жил астролог императора Рудольфа, Якуб Кручинек, с двумя своими сыновьями. Впоследствии младший убил старшего, заподозрив, что где-то в доме спрятано сокровище. Сам же Келли оснастил это место множеством хитрых фокусов. Двери, которые открывались сами по себе, лестничные пролеты, которые могли вести то туда, то сюда, дверные ручки, которые при прикосновении ударяли электричеством...

Она сердито фыркнула, затем продолжила:

— Этот человек был обманщиком и жуликом. Но его дом... это подлинно зловещее место. Поэтому его и связывают с легендой о Фаусте.

— Об ученом, который заключил договор с дьяволом?

— Некоторые утверждают, что Фауст собственной персоной жил там и что из этого самого дома его забрали в Преисподнюю, утащив прямо через потолок.

Эрин с недоверием смотрела на графиню. Та пожала плечами.

— Легенда или нет, но с этим местом были связаны странные происшествия. Таинственные исчезновения, громкие звуки посреди ночи, непонятные огни...

Эрин указала на бумагу с енохианской надписью.

— Мог ли Рудольф оставить это тайное послание вам, чтобы направить вас в Дом Фауста? Зеленый алмаз связан с темным ангелом, как и это место.

— Возможно...

Тереза, подойдя к книжному шкафу, заговорила громче:

— А теперь следующий этап нашей экскурсии.

Она сдвинула шкаф в сторону, открыв ведущую вниз лестницу.

Джордан воскликнул вслух с мальчишеским восторгом:

— Круто! Тайный ход!

Тереза ступила на порог потайной лестницы.

— Этот ход ведет в тайную алхимическую лабораторию.

Если посмотреть на стену близ пола, вы увидите большое металлическое кольцо. Говорят, что именно здесь рабби Лёв приковал своего знаменитого голема, когда тот вышел из повиновения.

Эрин улыбнулась над этим рассказом, но сангвинисты взирали на кольцо скептически. Очевидно, они были способны поверить в стригоев и ангелов, но не в гигантского глиняного человека, оживленного алхимиками. Эрин предположила, что им нужно было хоть где-то провести черту возможного.

Тереза повела их вниз по ступеням.

Эрин шла за Элизабет, которая, проходя мимо, тронула носком туфли железное кольцо.

— Какая нелепица, — прошептала графиня. — Ди приковывал к этому кольцу волка, зверя, который слушался только его, и никого больше. В день смерти Ди Рудольфу пришлось убить волка, чтобы войти в эту комнату.

Эрин спускалась по каменным ступеням последней. Лестница была настолько узкой, что по ней приходилось идти по одному. От подножия лестницы вдаль уходил тоннель, и Тереза повела их прямо туда. Но Эрин задержалась, чтобы осмотреть металлическую дверь слева. На уровне глаз в ней было квадратное окошечко, словно в двери тюремной камеры. Через это окошечко она видела другой тоннель.

— За этой дверью, — окликнула экскурсовод, привлекая внимание Эрин, — находится тоннель, ведущий к Староместской площади. Мы обнаружили его и несколько других ходов несколько лет назад, после большого наводнения. Понадобилось некоторое время, чтобы очистить их от грязи.

Джордан оглянулся на Эрин, явно припомнив, как она рассказывала об этом наводнении. Тереза продолжила:

— В расположенной впереди комнате с атанором[13] мы нашли тоннель, ведущий под дном реки и тянущийся до самого Пражского Града.

Элизабет кивнула.

— Рудольф использовал этот тоннель и другие ходы, чтобы перемещаться куда-нибудь под городом, так, чтобы никто не знал, где он находится.

Эрин поневоле была захвачена этими историями, пытаясь вообразить то время, когда наука, религия и политика смешивались воедино, окутываясь тайнами и легендами.

Они продолжали путь по тоннелю. Джордану приходилось пригибать голову, чтобы не задевать низкий потолок. Ход наконец вывел в маленькую комнату с круглой металлической печью посередине. На ступенчатой поверхности печи стояли металлические сосуды с длинными носиками, а перед дверцей ее виднелись обвисшие мехи. Все было покрыто копотью: потолок, стены и даже плитки на полу были черными.

Должно быть, это и был тот атанор, о котором упоминала Тереза. Еще один проем в дальней стене вел в соседнее темное помещение. Экскурсовод указала в ту сторону.

— В дальней комнате алхимики работали над трансмутацией — превращением простых металлов в золото.

Элизабет пробормотала:

— Что за глупость? Кто поверит, что возможно превратить обычный металл в золото?

Джордан с усмешкой оглянулся на нее, услышав ее слова.

— На самом деле это возможно — если бомбардировать нейтронами определенный вид ртути. К несчастью, этот процесс стоит больше, чем получаемое при этом золото. К тому же это золото выходит радиоактивным и через пару дней распадается.

Элизабет вздохнула подчеркнуто-выразительно.

— Похоже, современный человек так и не отказался от своей давней одержимости.

— Этот атанор и большие сосуды — оригинальные, — продолжила Тереза лекцию о попытках древних алхимиков создать эликсир вечной молодости. — Мы нашли флакон с этим эликсиром, спрятанный в потайном сейфе в стене этой комнаты. Вместе с рецептом его создания.

Теперь уже ухмыльнулась Эрин:

— Значит, вы можете его создать?

Тереза улыбнулась.

— Это сложный процесс — нужны семьдесят семь трав, собранных при лунном свете и настоянных на вине. Варить эликсир нужно целый год, но да, это можно сделать. На самом деле его варят монахи в монастыре в Брно.

Даже Элизабет была изумлена этой частью рассказа.

Эрин решила повнимательнее изучить это пятисотлетнее воплощение мира алхимиков. Она обходила комнату, изучая атанор и стоящую на нем посуду. Позади печи обнаружилась маленькая дверца. Должно быть, тот самый тоннель до крепости.

Рун неожиданно возник рядом с нею и сжал ее руку. Эрин повернулась и только сейчас заметила, что сангвинисты недвижно застыли, глядя вверх. Даже Элизабет склонила голову,точно прислушиваясь.

— Что такое? — спросил Джордан. Его рука инстинктивно метнулась к поясу, где обычно висел в кобуре его пистолет-пулемет, но из-за чешских законов ему не было позволено пронести через таможню огнестрельное оружие.

— Кровь, — прошептал Рун, глядя в сторону тоннеля, ведущего в верхние помещения. — Много крови.

«Горячая кровь на моем языке...»

Легион знал, что на самом деле это не его язык. Его тело — глубоко проросший им темный сосуд, именуемый Леопольдом — лежало, распростертое, в недрах грохочущей повозки. Окна были затенены, отсекая жар вечернего солнца. Он чувствовал, что закат близок, но до той поры вынужден был охотиться на расстоянии, смотреть через другие глаза, направлять свою волю в тех, кто был помечен его клеймом.

Находящаяся рядом женщина-сангвинистка — Эбигейл — управляла повозкой, этим огромным гремящим черным экипажем, который, будучи приведен в действие, выплевывал ядовитые клубы дыма. Она, похоже, не обращала ни малейшего внимания на солнце. Сангвинистское вино защищало ее от света, его святость действовала подобно щиту.

Легион намерен был заклеймить побольше таких, как она, дабы создать воинство, которое сможет передвигаться на свету и во тьме, намерен был преумножить ряды своих рабов для грядущей войны.

Кровь вновь воззвала к нему, привлекая его внимание к рабу, который пировал над телом пожилой женщины в маленькой комнате, полной сухих трав, пыли и книг. Демон простер свои чувства еще дальше, видя тремя парами других глаз. Еще три раба, связанные его волей, крались по темным тоннелям, приближаясь к сокрытой внизу добыче.

Легион собрал этих и иных своих рабов в городе Праге, дабы уничтожить пророчество, воплощенное в трио: Воителе, Женщине и Рыцаре.

Отныне им нигде не будет покоя, не будет безопасного укрытия.

Смертных он намеревался просто убить, но тот, кого именовали Корцей...

«Ты будешь искуснейшим из моих рабов, орудием, обращенным против Небес».

Но сначала Легиону нужно было выгнать Рыцаря на открытое место.

Он поднял руку, глядя, как на ладони свиваются кольца тьмы. А потом послал приказ тем, кто нес его клеймо:

«Убейте их... но сохраните Рыцаря для меня».

Рун пересек еще одну улицу следом за Эрин, которая ориентировалась по карте, выведенной на экран ее мобильного телефона. Стылый ветер дул по узкому проулку — над городом скоро должна была разразиться гроза. Корца чуял дальний дождь и потрескивание электрических разрядов.

Улица выводила на большую, засаженную травой площадь, на которой тут и там виднелись фонтаны. Позеленевшая медная табличка, написанная широким готическим шрифтом, извещала путешественников о том, где они находятся:

— Карлова площадь, — перевела Эрин, когда они вышли на открытое пространство.

С одной стороны виднелось обширное здание ратуши с высокой башней, но внимание Руна привлекла большая иезуитская церковь, вздымающая в небо барочные шпили. Это была церковь Святого Игнатия. Рун был бы не прочь провести там некоторое время и дать всем возможность прийти в себя. У Христиана была перевязана рука, София заполучила несколько кровоподтеков и длинных порезов. Даже Элизабет потеряла свой апостольник, а ее щеку «украшала» рваная царапина, которую графиня пыталась прикрыть своими черными локонами.

Но им нельзя было задерживаться.

Пока группа пересекала площадь, оранжевый цвет неба перешел в красный, потом в индигово-синий, солнце почти закатилось. Если по городу шастают и другие стригои, вскоре они будут здесь. Кто-то, несомненно, послал стригоев устроить засаду в тоннелях, и эта угроза не была устранена.

По пути сюда Рун высматривал, не идет ли кто-либо по их следу, но в весеннее время город был переполнен туристами. Даже сейчас Корца слышал сердцебиение всего этого множества людей: они бродили по городу, ели в ресторанах, совершали покупки в магазинах. Он пытался расслышать более слабые звуки, издаваемые теми, в ком не билось сердце: тихие шаги, холодное дыхание. Хотя свидетельства присутствия подобных существ его слух и не улавливал, это не значило, что их здесь не было, что они не крались в тени, выжидая, пока солнце полностью сядет и наступит их время. 

Рун оглянулся на церковь Святого Игнатия. Как только их группа завершит обыск последней нужной им точки в этом городе, то сможет найти укрытие в ближайшем храме.

— Должно быть, вот это — Дом Фауста, — заявила Эрин. — Вон там, в юго-западном углу площади.

Здание было четырехэтажным: стены первого этажа были сложены из серого камня, выше фасад был окрашен в нежнорозовый цвет и украшен фальшколоннами в коринфском стиле. Вблизи оказались различимы золотые буквы над арочным входом, гласящие «FAUSTUS DUM», и это подтверждало — перед ними действительно знаменитый Дом Фауста.

Элизабет полагала, что Рудольф оставил найденную в лаборатории записку именно для нее — как шифрованное послание, указывающее на этот самый дом. Если так, здесь тоже могло быть сокрыто нечто важное.

Но что?

Когда они подошли ближе, пошел дождь. Рун продолжал настороженно присматриваться и прислушиваться. Группа остановилась на противоположной стороне улицы от дома. Мимо проносились машины, водители спешили попасть домой, пока гроза не разразилась в полную силу.

Когда вдали загрохотал гром, Джордан поднял взгляд к верхним этажам здания. Сейчас сержант уже больше был похож на самого себя, хотя Рун отметил, что после нападения его сердцебиение слегка изменилось: теперь оно звучало скорее как тяжелые удары барабана, сопровождаемые слабым перезвоном. Может быть, эта странность присутствовала и прежде, а то, что произошло во время атаки стригоев, ускорило уже происходящие перемены и сделало их более явными.

— У этого типа, Келли, делишки шли явно неплохо, если он мог позволить себе такое жилище, — заметил Джордан.

Эрин кивнула.

— Он пользовался поддержкой и покровительством императора Рудольфа. К тому же земля здесь была дешевой — считалось, что она проклята.

— Что? — Стоун резко обернулся к ней.

— Пока мы шли сюда, я «погуглила» со своего телефона все, что известно об этом месте, — объяснила она. — В языческие времена на этой земле было капище для жертвоприношений Морене, богине смерти. Эта история, вероятно, объясняет, почему легенду о докторе Фаусте связали с этим домом. И скорее всего она получила дальнейшее подтверждение из-за того, что Эдвард Келли утверждал, будто беседует с Белмагелем, злым ангелом.

Джордан вытянул шею, вглядываясь.

— Как бы то ни было, я вижу лишь дорогой жилой дом с кучей громоотводов.

Элизабет стояла рядом с ним, изящно прикрывая глаза от дождевых струй тонкой рукой.

— Что такое громоотвод?

Джордан указал на красную черепичную крышу.

— Видите этот флюгер, а рядом с ним шпиль? Оба сделаны так, чтобы притягивать молнию, а затем направлять к земле, где она безопасно разрядится в почву.

Глаза Элизабет блеснули.

— Какая хитрая идея.

Словно в ответ на это, над крышами сверкнула молния и прокатился гром, напомнив всем, что времени у них мало.

— Как нам попасть внутрь? — спросила Эрин. — Похоже, все окна на первом этаже забраны решетками.

Рун указал выше.

— Я залезу туда, выбью одно из верхних окон, залезу внутрь, потом спущусь и впущу вас через парадный вход.

— А как быть с сигнализацией? — спросила София.

Христиан покачал головой.

— Этому дому несколько сотен лет, и его, похоже, не модернизировали. В лучшем случае они подвели проводную сигнализацию к окнам второго этажа, полагая, что решетки на первом обеспечат достаточно безопасности. — Он указал выше. — Вероятно, у вас не будет проблем, если вы сможете добраться до тех маленьких окошек на третьем этаже. Сомневаюсь, что они на сигнализации.

Рун кивнул, соглашаясь с его выводами, и быстро огляделся по сторонам. По крайней мере из-за дождя площадь и прилегающие улицы почти опустели. Он выждал момент, когда на проезжей части не было ни одной машины, и перебежал улицу, направляясь к водосточной трубе, тянущейся вдоль затененного угла фасада.

Обхватив ладонями трубу, Корца быстро вскарабкался по ней на третий этаж. Держась за капитель декоративной коринфской колонны, он сместил ногу вправо, скользнув, точно ящерица, по мокрому фасаду здания к ближайшему окну.

Оказавшись на месте, он подождал очередного раската грома и ударил локтем в нижнюю оконную панель. Осколки стекла зазвенели по полу внутри. Рун выждал: не поднимется ли шум. Но дом оставался безмолвным.Тем не менее Корца двигался с осторожностью. Он протянул руку через разбитое стекло, открыл шпингалет и медленно раскрыл окно. В доме пахло плесенью и цементом — но отчего-то у него по коже побежали мурашки. Рун напомнил себе, где находится, прислушался и, не услышав звуков сирены, скользнул внутрь.

Еще прежде чем его ноги коснулись пола, он ощутил, как из его тела утекают силы. Присел, вспоминая рассказ Эрин о том, что этот дом якобы построен на проклятой земле.

Похоже, некоторые легенды таили в себе истину.Чтобы сосредоточиться, Рун взялся за свой наперсный крест. Воздух в доме был холодным, словно лед, и буквально пропитан злом. Корца поискал какую-либо открытую угрозу, но не нашел ничего. Свет уличных фонарей, проникающий снаружи, озарял пустую комнату с высокими белеными потолками и гладкими оштукатуренными стенами.

Рун прошептал молитву, прося защиты свыше, и направился вниз, чтобы впустить остальных, стараясь игнорировать растущее желание бежать прочь из этого места.

— Быстрее, — поторопила Эрин, чувствуя дым, поднимающийся с нижних этажей. Она опустилась на колени рядом с Джорданом и Элизабет примерно в центре между тремя алхимическими символами: «аква», «арбор» и «сангвис».

Несколько мгновений назад, еще прежде, чем вой беспощадных волков стих, Рун и Христиан выскользнули за дверь и скрылись на лестнице. София осталась сторожить дверь, держа наготове два клинка.

У Эрин был свой долг.

Найти то, что сокрыто здесь.

Элизабет вонзила кинжал между досками пола и умело вырвала одну, отбросив прочь ловким поворотом запястья.

Потом уже просто пальцами вырвала доски по обе стороны от пролома. Движения ее были быстрыми, сила, даже уменьшенная пребыванием на нечестивой земле, казалась неимоверной.

Эрин посветила фонариком в образовавшуюся дыру, но увидела лишь брусья пола, пыль и крысиный помет. Она отвела луч в сторону, в нем танцевали мириады пылинок.

— Там ничего нет.

На лице Элизабет читалось то же разочарование, которое ощущала Эрин.

«Что мы упустили?»

Графиня поднялась на ноги и изучила символы, пытаясь решить эту загадку.

Эрин посмотрела на нее снизу вверх — и вскочила, когда ее пронзила догадка.

«Вверх...»

— Тот канделябр... в доме Джона Ди! Именно туда направлялась энергия этих символов. В потолок! Нам нужно обыскивать не пол, а потолок!

Джордан тоже устал и уставился на потолок.

— Я ничего там не вижу.

Эрин тоже не видела, однако ощущала полную уверенность.

— Вспомните историю доктора Фауста, — сказала она. — Легенду, связанную с этим местом. Согласно ей, он был похищен через потолок, когда его забрал дьявол. Что, если истоки этой легенды находятся здесь?

Элизабет поглядела вверх.

— Я вижу слабые очертания квадрата. Хотя сама я этого никогда не видела, но ходили слухи, что у Келли были потайные двери и лестницы по всему дому.

Так почему бы и не в потолке?

Джордан, казалось, не разделял их уверенности.

— Если даже там есть какой-нибудь чердак, кто знает, так ли это важно?

— Важно, — ответила Элизабет. Она опустилась на одно колено и стала чертить на полу. — Вся эта комната буквально кричит о великой важности символики. Круглая комната, треугольник и этот квадрат вверху.

Она начертила в пыли все три указанные фигуры, так, что получился символ.

— Это обозначение философского камня! — выдохнула графиня.

Сердце Эрин забилось быстрее, и она прищурилась, пытаясь различить очертания этого квадрата.

— Предполагалось, что философский камень способен обращать свинец в золото и создавать эликсир жизни. Это самый важный элемент в алхимии. Там, наверху, что-то должно быть.

Джордан бросился к столу.

— Помогите мне с этим!

Не успела Эрин стронуться с места, как Элизабет уже оказалась рядом с Джорданом и почти без его помощи вытолкнула стол на середину комнаты.

Грейнджер сразу же залезла на столешницу и потянулась к потолку, но ей не хватало роста. Потом попытался Джордан, но даже ему недоставало добрых двух футов, чтобы хотя бы коснуться пальцами потолка. Но по крайней мере они своими глазами удостоверились в наличии на потолке контуров квадрата.

Эрин повернулась к Джордану.

— Мне нужно, чтобы ты...

Ее оборвал звон стали о сталь, донесшийся с нижних этажей. Устроив пожар на нижних этажах, чтобы никто не мог отступить этим путем, враг, должно быть, попытался пробиться наверх по лестнице — но обнаружил, что там стоят на страже Рун и Христиан.

«Но как долго они смогут держать оборону?»

Ответ пришел немедленно: полный боли крик.

Элизабет резко повернулась к лестнице, узнав этот голос.

— Рун...

— Иди, — приказала Эрин, но графиня уже промчалась через всю комнату к двери и скользнула мимо Софии, спеша на помощь Корце.

София одной рукой схватилась за ручку двери, второй махнула Эрин и Джордану.

— Узнайте, что там! — велела она, затем вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь, оставив смертных одних.

— Подними меня, — произнесла Эрин почти беззвучно, борясь с парализующей паникой.

Джордан подхватил ее за талию, и она встала коленями ему на плечи. Слегка пошатываясь, она уперлась в центр квадрата на потолке, но тот не поддавался.

С другой стороны двери доносились крики и рычание.

— Быстрее! — поторопила стоявшая там София.

— Я держу тебя, — заверил Джордан Эрин. — Давай.

«Я справлюсь».

Эрин сделала вдох, чтобы собраться с силами, рукой оперлась на макушку Джордана и нажала плечом на потолок. Еще одно усилие... С одного угла квадрата посыпались крошки штукатурки и пыль, он приподнялся на один дюйм.

«Так это же дверь!»

Она сместилась поближе к этому краю и снова нажала. Дверца поднялась повыше — настолько, что Эрин смогла вставить в щель свой металлический фонарик, отжать люк и поставить фонарь вертикально между дверцей и краем проема.

Фонарик был длиной в фут.

«Готово...»

Она ухватилась за край отверстия и протиснулась в узкую щель, проползя на животе мимо фонарика, служившего подпоркой, и изо всех сил стараясь не сдвинуть его. Оказавшись по ту сторону, женщина повернулась на спину и уперлась в крышку люка ногой, чтобы поднять его повыше.

— Не знаю, долго ли я смогу ее держать! — крикнула она вниз.

— Я попробую допрыгнуть.Он действительно это сделал. Схватившись пальцами за край отверстия, подтянулся и выбрался на чердак, оказавшись рядом с Эрин. При его силе ему было куда проще держать крышку люка, в то время как Эрин отыскала поблизости прочный железный прут, чтобы подпереть эту крышку.

Задыхаясь от усилий, Грейнджер наконец смогла взять свой фонарик и при его свете рассмотреть потайной чердак.

Все было покрыто пылью. Со стропил наверху свисали разного рода веревки и рычаги. Женщина отошла от открытого люка и отвела в сторону пучок канатов, стронув целую лавину пыли.

— Должно быть, это какие-то тайные механизмы Келли, при помощи которых он управлял дверьми и лестницами.

— Жаль, что они не действуют, — отозвался Джордан. — А то мы могли бы использовать их, чтобы сбежать.

Вспомнив об опасности, Эрин вздрогнула и случайно столкнула с оси зубчатую шестерню. Деталь грохнулась на пол, лязг громом раскатился по тесному помещению.

Эрин прошла дальше. Похоже, чердак был длиною в половину диаметра круглой комнаты внизу. И вскоре луч фонаря высветил некий высокий предмет, стоящий в углу и покрывшийся слоем многолетней грязи и пыли. Его форма не оставляла сомнений.

— Колокол, — промолвила Эрин.

Она смотрела на этот артефакт, на торчащую из него стеклянную трубку и вспоминала рассказ Элизабет о том, как под колоколом умирали сотни стригоев, а дым их сущностей концентрировался и направлялся через эту трубку. Несколько мгновений Эрин боялась подходить к колоколу, зная его жуткую историю. Но, отбросив предрассудки, она шагнула ближе к грязному стеклу.

— Должно быть, Рудольф спрятал его здесь после смерти Джона Ди, — предположила она.

— И значит, записка императора, оставленная для Элизабет, должна была подсказать ей, как найти эту чертову штуку.

Зачем? Чтобы она могла продолжить начатую Ди работу?

— Надеюсь, что да, — ответила Эрин.

Джордан пристально посмотрел на нее.

— И почему ты на это надеешься?

Краем рукава Грейнджер протерла окошечко в вековой грязи и пыли, покрывавшей колокол. Через него она смогла заглянуть внутрь сквозь толстое зеленоватое стекло.

— Вот почему...Джордан заглянул ей через плечо.

— Там, под ним, целая гора бумаг.

— Если Рудольф перевез колокол Джона Ди сюда, — произнесла Эрин, кивая: на стопку, — то наверняка присовокупил к этому записки старого алхимика.

— Как руководство по работе с агрегатом. Имеет смысл.

Джордан провел руками по поверхности колокола, ища способ попасть внутрь.

— Смотри! Тут что-то вроде дверцы. Думаю, я смогу открыть ее...Он налег на засовы, и дверь осталась у него в руках.

Эрин протянула руки под колокол, схватила связки бумаг и вытащила их наружу.

— Похоже, большинство из них написаны на енохианском, — заметила она, засовывая бумаги в свой рюкзак, по соседству с чехлом, в котором таилось Кровавое Евангелие. — Надеюсь, Элизабет сможет это перевести.

— Тогда давай выбираться отсюда.

Они вместе вернулись к люку — и услышали грохот расколотого в щепы дерева.

Эрин и Джордан глянули вниз. Обломки двери были разбросаны по полу. В поле зрения влетела София, ловко развернулась лицом к входу и вскинула клинки.

— Оставайтесь там! — крикнула она им, не глядя вверх.

Причина этого приказа стала ясна сразу же.

Вместе с клубами черного дыма в комнату ворвался огромный зверь. Он низко держал голову, скаля зубы, и темная щетина топорщилась у него на шее и спине.

Безжалостный волк.

Джордан выругался и пнул железный прут, подпиравший люк.

Дверца захлопнулась.

Они оказались заперты на чердаке.

Легион шагал по плоской крыше оскверненного здания, и над его головой молнии раскалывали небесный свод. Внизу огонь пожирал строение, языки пламени вырывались из нижних окон, дождливый воздух наполнялся дымом. Зло этого места струилось через кости и плоть сосуда, в котором обитал Легион, наполняя его мощью и решимостью.

Отсюда, с крыши, он выслеживал свою добычу, сконцентрировавшись на биении двух сердец, которое отмечало местонахождение двух единственных людей в этом пылающем здании.

Воитель и Женщина.

Как он и планировал, противники карабкались все выше, убегая от зажженного им пламени.

«Ко мне».

Если эти два человека поблизости, Рыцарь должен быть неподалеку от них. Но сердце этого бессмертного не билось, и без подобной возможности проследить за ним Легион не знал, где именно тот находится. Поэтому он намеревался найти этих двоих и ждать Рыцаря.

И он охотился не в одиночку.

Рядом с ним топали тяжелые лапы, расплескивая лужицы дождевой воды. При каждом раскате грома волк рычал, словно бросая вызов небесам.

Легион разделял ощущения зверя, равным образом глядя сквозь его глаза, слушая его чуткими ушами, чуя в воздухе грозовой запах. Он вкушал ярость этой неистовой сущности. Даже будучи осквернен черной кровью, волк вызывал в памяти Легиона воспоминания о красоте и величии земного рая.

Вместе они прислушивались к стуку двух сердец внизу. Легион намеревался убить Воителя первым, даже сейчас слыша странный звук его пульса: его удары были подобны звуку золотого колокола — яркого, чистого и святого. И еще Легион помнил, как кровь Воителя сожгла одного из порабощенных. Такого человека нельзя оставлять в живых.

«И камень, которым завладел Воитель, станет моим».

Но Женщина... она еще может оказаться полезной.

Леопольд невольно выдал Легиону ее имя: Эрин. И с этим именем пришли новые подробности пророчества, касавшиеся ее, этой Женщины Знания. Можно было без труда прочесть уважение и почтение Леопольда к острому разуму этой особы. Леопольд тоже знал цели Легиона; будучи тесно переплетен с ним, он усвоил, что демону нужны все три камня. Леопольд считал, что именно Эрин может оказаться способна найти два других камня. И хотя Легион не мог поработить Женщину и подчинить своей воле, он может найти другие способы убедить ее, заставить служить себе.

Наконец демон и его волк оказались прямо над той точкой, где бились эти два сердца. Легион транслировал волку свою волю. Мощные лапы начали отрывать глиняную черепицу с крыши, затем острые когти прорвали позеленевшие металлические листы, приколоченные под ней.

Когда между ними и чердаком остался лишь слой тонкой деревянной дранки, Легион коснулся бока волка, выражая благодарность и уважение.

— Эта добыча моя, — прошептал он вслух.

Безжалостный волк, неизменно верный, подчинился приказу, опустив морду. Легион ощутил, как его любовь к огромному дикому зверю эхом вернулась к нему. Зная, что волк будет охранять его даже ценой своей жизни, он ступил на участок крыши, лишенный черепицы, с силой топнул ногой по дранке, проламывая ее, — и тяжело провалился в дыру.

Оказавшись внизу, демон приземлился на ноги, даже не согнув колени.

И оказался лицом к лицу с Воителем, который сжимал в руках железный прут. Женщина стояла у него за плечом, из ее ладони вырывался луч света. Оба ничуть не удивились — они были готовы к атаке еще тогда, когда услышали, как волк раскапывает крышу над их головами. И все же Легион сумел насладиться ужасом на их лицах, когда они впервые узрели его мрачное величие.

Он улыбнулся, показав зубы, обнажая острые клыки Леопольда.

В биении сердца Воителя Легион различил трепет узнавания — и смятения.

Но одна эмоция была сильнее прочих, она читалась на лицах обоих смертных.

Решимость.

Они не намерены были отступать.

«Да будет так».

Подлинную значимость имел лишь Рыцарь, а того, кого звали Корца, здесь не было.

Воитель оттолкнул Женщину — Эрин — еще дальше назад, прикрывая собой, как будто его золотое сердце могло защитить ее от Легиона. При этом движении свет фонаря скользнул вбок. Луч выхватил из темноты высокий предмет слева от демона, отразился от его пыльной поверхности, ярко заиграл на недавно очищенном участке.

Зеленоватый луч попал в глаза Легиону, воспламеняя глубоко внутри ярость.

Это был тот самый ненавистный колокол.

Дым шестисот шестидесяти шести сущностей взбурлил внутри его, опознав адское устройство. Они бушевали, точно черный шторм, смешивая воспоминания в неистовый смерч.

Сознание Легиона расщепилось, разделилось на прошлое и настоящее, на его собственную память и память этого множества.

...он карабкается по гладким стенкам полости в зеленом алмазе, ища отверстие...

...он шестьсот шестьдесят шесть раз терпит неудачу...

Прежде чем Легион успел полностью оправиться от потрясения, Воитель обрушился на него. Невероятно сильные ладони схватили демона за запястья. И едва покрытые загаром пальцы коснулись черной кожи, между ними вспыхнул золотой огонь, воспламенив руку Легиона от кисти до плеча.

Впервые за всю вечность демон закричал.1

Рун падал вместе с Эрин.

Он схватил ее за руку и что есть силы прижал к себе, обхватив руками, чтобы защитить. Они падали сквозь горящие балки, дым и осыпающуюся штукатурку. Затем ударились о пол какого-то этажа, все еще остававшегося целым. Рун ушел в перекат, стараясь погасить силу соударения.

В итоге он оказался стоящим на коленях, держа в руках обмякшее тело Эрин. Она была без сознания; кровь текла из глубокого пореза на ее лице. Вокруг них бурлили дым и пламя, но Рун узнал круглую комнату, где они оказались: старую алхимическую лабораторию Эдварда Келли.

Он поднял Эрин, чувствуя, как ее легкие втягивают дым, слыша трепет слабеющего сердца, — она задыхалась. Почти ничего не видя, Рун добрел до стены, надеясь вдоль нее дойти до двери, а потом — до окна.

Наверху раздался треск — это не выдержала еще одна потолочная балка. Что-то огромное рухнуло сверху. Отблеск пламени сверкнул на зеленоватом стекле.

Колокол.

Рун инстинктивно вскинул руку навстречу этой зловещей махине, защищая Эрин, заслоняя ее своим телом. Колокол ударил его по руке, по спине, опрокинул его на пол. Толстое стекло раскололось, врезаясь в плечо и руку Руна, полосуя мышцы и круша кость.

Ослепленный болью, он закричал.

Эрин услышала и, вздрогнув, пошевелилась под его телом.

— Рун...

Он скатился с нее, еще сильнее раня себя, и простонал:

— Беги...

Она высвободилась, но вместо того чтобы последовать его приказу, схватила его за уцелевшую руку и попыталась оттащить его от осколков колокола. Однако прежде чем ей это удалось, прогоревший пол не выдержал веса стеклянной громадины. Когда обугленные доски под Руном начали проваливаться, он извернулся и увидел, как безжизненное тело Леопольда летит, кувыркаясь, с чердака и вслед за разбитым колоколом валится в огненную пропасть нижних этажей дома.

Рун едва не соскользнул следом, но Грейнджер оттащила его от зияющей дыры, удержав в круглой комнате. Боль поглощала его сознание, но он заставил себя пробиться сквозь нее, чтобы не покидать Эрин здесь одну. Он не мог ее оставить, он еще мог ей пригодиться.

Сквозь дыру, куда провалился колокол, в комнату валил дым. Восходящий поток воздуха вытягивал его через отверстие в крыше, образуя импровизированный камин. Большая часть пола уже прогорела, вокруг бушевало пламя.

Теперь уже Эрин держала Руна обеими руками, таща его к стене. Больше всего ему хотелось, чтобы она оставила его и спаслась.

— Брось меня, — выдавил Рун, повернув лицо к двери, к слабым отблескам уличных фонарей, просачивавшихся сквозь дым.

— Уходи в окно...

Холодная кровь стекала по его боку. Он побывал в достаточно многих битвах, чтобы распознать смертельную рану. Но возможно, Эрин сможет выбраться в окно, спуститься по фасаду и спастись. Она не должна умирать здесь вместе с ним.

Однако женщина не намерена была бросать его. Вместо этого она сорвала свой кожаный ремень, обернула вокруг плеча Руна и туго затянула.

Тот вскрикнул от новой вспышки боли.

— Извини, — произнесла Грейнджер, кашляя. — Нужно было остановить кровотечение.

Рун взглянул на импровизированный жгут из ремня.

Ниже кожаной полосы его рука отсутствовала, отсеченная осколком колокола.

19 часов 33 минуты

Эрин прижала свое запястье к губам Корцы и приказала:

— Пей!

Жгут ослабил кровотечение до тонкой струйки, но без дополнительного источника крови Рун долго не проживет, это понимали оба.

Из последних сил он повернул голову вбок, отказываясь пить.

— Черт тебя побери, Рун!.. Тебе нужна сила, ты можешь получить ее из моей крови. Согреши сейчас, покайся потом. Я не оставлю тебя, но я не смогу тащить тебя одна.

Она встряхнула его, но Корца обмяк, потеряв сознание.

Эрин пыталась волочь его к двери, но он весил слишком много для нее. Женщина едва могла дышать, из глаз текли жгучие слезы — от дыма и от горького чувства беспомощности в равной мере,

В нескольких футах от них затрещали и переломились стропила пола, еще несколько досок рухнуло в горящий внизу огонь. Жар коснулся щеки Эрин, словно вырвавшись из устья открытой печи. Пламя ревело уже близко.

Потом клубы дыма рванулись вбок — это распахнулась дверь, и в комнату влетела темная фигура. Христиан бросился к Эрин, точно летящий на добычу сокол. Должно быть, он выследил ее по стуку сердца. Сангвинист хотел поднять ее, но она толкнула в его руки тело Руна и прокашляла:

— Забери его.

Христиан повиновался, перебросив Корцу через одно плечо, а второй рукою подхватив Эрин. Она спотыкалась, а он тащил ее за собой навстречу потоку свежего воздуха. Под ногами захрустело битое стекло — они оказались у окна верхнего этажа. Должно быть, Христиан выбил его, чтобы добраться до них.

— Как же нам... — начала было Эрин.

Развернувшись, Христиан поднял ее в воздух и головой вперед выкинул в окно.

Крик застрял в горле Эрин — она падала, земля неслась ей навстречу. И тут внизу появились Элизабет и София. Их руки подхватили Грейнджер, прежде чем она упала на брусчатку, и смягчили ее падение; тем не менее она ударилась о тротуар с достаточной силой, чтобы расшатать зуб. 

Повернувшись, Грейнджер увидела, как Христиан приземлился в нескольких ярдах от нее и перекатился по брусчатке, гася удар, после чего легко поднялся на ноги, держа Руна на руках.

С облегчением вздохнув, Эрин так и осталась сидеть на мокрой брусчатке, яростно кашляя. Между приступами кашля она пыталась вдохнуть как можно больше свежего воздуха. Легкие у нее горели.

Кто-то навис над ней, потом опустился рядом на одно колено.

— Эрин, ты как?

— Джордан...

Стоун смотрел на нее, и глаза его были яркими и живыми. Он снова ожил. Слезы навернулись Эрин на глаза, но тревога все еще не оставила ее.

— Твоя шея...

Джордан с глуповато-застенчивым видом потер затылок над воротником своей куртки.

— Все еще болит, как... то есть очень болит.

Он улыбнулся Эрин.

Он исцелился.

Снова.

— Идем, — произнес Стоун, меняя тему. — Нам нужно уходить.

Он поднял Эрин на ноги, крепко обняв ее обеими руками. Колени у нее дрожали, женщина едва могла стоять. Она смотрела на Джордана снизу вверх, словно черпая силы в его лице.

— Не делай так больше, — прошептала Эрин. — Не покидай меня.

Но Стоун как будто не услышал ее.

Вместо этого он повел ее туда, где Элизабет и Христиан хлопотали над телом Руна. Тот уже казался мертвым: голова его беспомощно свисала, он не шевелился. Из-под наспех наложенного Эрин жгута все еще капала кровь.

София махнула рукой Джордану.

— Мы должны доставить его в церковь Святого Игнатия. Под ней есть наша часовня, это вон там. Быстро.

Хрупкая сангвинистка быстро повела их через темную, залитую дождем площадь. Эрин едва ковыляла позади, Джордан поддерживал ее. Дом Фауста догорал позади них, огонь с ревом пожирал его тайны.

Впереди отблеск пожара отражался от золотого ореола, окружающего фигуру на крыше церкви Святого Игнатия. София свернула вдоль боковой части барочного фасада и направилась к участку стены, полускрытому сенью высокого дерева. Там из стены выступала небольшая каменная чаша — словно купель со святой водой у входа в церковь. Монахиня обнажила предплечье, на котором кровоточил порез, и уронила несколько капель крови в чашу.

Раздался каменный скрежет, и перед ними отворилась невысокая дверца.

Элизабет подхватила Руна в объятия и внесла его внутрь.

Они все последовали за ней, но София задержалась у врат и прошептала:

— Pro те.

Эрин оглянулась, вспомнив, как кардинал Бернард произнес те же самые слова, чтобы запереться в часовне под базиликой Святого Марка, — так, что лишь трое сангвинистов смогли открыть эту дверь. Должно быть, София сделала то же самое, боясь, что поблизости могут оказаться те, кто порабощен Легионом, — особенно если это будут сангвинисты.

Даже здесь их группа, возможно, была в опасности.

Позади Софии закрылась дверь, и темнота окутала всех.

Чиркнула спичка, и Эрин увидела, как впереди загорелась свеча. От этой свечи Христиан зажег другие, и медленно разгорающееся сияние озарило простую каменную часовню.

Грейнджер двинулась туда. Над их головами изгибался беленый кирпичный свод, вокруг белели гладкие оштукатуренные стены. Запах ладана и вина окружил Эрин, обещая покой и защиту.

Центральный неф, по бокам которого стояли ряды грубо сколоченных скамей, вел к покрытому белой тканью алтарю. Алтарь венчало изображение Лазаря, принимающего свое первое причастие из рук Христа. В карих глазах Лазаря сияла уверенность, и Христос улыбался ему.

Христиан подошел к шкафчику возле алтаря и достал белую металлическую коробку с красным крестом на передней стенке. Аптечка первой помощи. Он бросил ее Джордану, в то время как София прошла за алтарь к серебряному табернаклю [14]. Она открыла его и достала сосуды с освященным вином — эквивалент аптечки для сангвинистов.

Элизабет уложила недвижное тело Руна на пол перед алтарем. Разорвав на нем остатки куртки и рубашки, она обнажила его руку и грудь. Сотни глубоких ран чернели на бледной коже, но ни одна не была настолько серьезной, как отсеченная рука.

Элизабет осмотрела жгут и посмотрела в глаза Эрин.

— Вы все правильно сделали, — произнесла графиня. — Спасибо.

Эрин услышала в голосе женщины неподдельную благодарность. Батори все-таки питала теплые чувства к Руну, как бы ни пыталась отрицать это.

Эрин кивнула и прижала кулак к губам, чтобы подавить кашель. Джордан подошел к ней и помог сесть на скамью. Она поставила рядом с собой рюкзак, сержант открыл аптечку, порылся в ней, достал пару маленьких бутылочек с водой и передал одну Грейнджер. Женщина сделала долгий глоток, а Джордан намочил водой из второй бутылки салфетку. Он стер с лица Эрин сажу и грязь, потом аккуратно провел ладонями по ее телу, ища, нет ли серьезных ран. Его прикосновение разбудило в женщине чувства, совершенно неуместные в часовне, полной священнослужителей. Она обнаружила, что смотрит Джордану прямо в глаза. Он ответил ей таким же взглядом, потом наклонился и подарил ей долгий, неспешный поцелуй.

Она всей душой хотела верить, что это было проявлением страсти, но не могла прогнать чувство, будто этим поцелуем он прощается с нею. Когда Джордан наконец оторвался от ее губ, на лбу его пролегли едва заметные морщинки. Он стер слезы со щек Эрин, явно не понимая, чем они вызваны, и прошептал:

— Ты в порядке?

Она сглотнула, кивнула и вытерла глаза.

— Просто слишком много...

Эрин попыталась сделать глубокий вдох, но резкая боль в груди остановила ее. Должно быть, у нее треснуло ребро.

Однако ее раны были мелочью по сравнению с тем, что досталось Руну.

Сангвинисты преклонили колени вокруг его тела.

Но пытались ли они лечить его... или тоже прощались с ним?

20 часов 04 минуты

Элизабет пыталась влить вино в рот Руну, но пальцы ее дрожали от тревоги и усталости, вино проливалось на щеку Корцы.

Христиан протянул руку и коснулся ее пальцев.

— Позвольте мне, — прошептал он, вынимая серебряную фляжку из ее обожженных рук.

Элизабет выпустила фляжку и потерла ладони и свои колени, стараясь стереть святость вина и жгучее прикосновение серебра. Она испуганно смотрела на израненное тело Руна. Его раздели почти донага, оставив чуть больше, чем та набедренная повязка, в которую был одет Христос на распятии над алтарем. Но даже Христос не страдал так жестоко. Элизабет читала карту боли Руна по сотням порезов и рваных ран. Взгляд ее остановился на обрубке руки. Она была отсечена почти ровно посередине между плечом и локтем. На глаза графини навернулись слезы, затуманив взор, как будто пытаясь избавить ее от этого ужасного зрелища.

Она сердито стерла их.

«Я буду свидетелем... ради тебя, Рун».

Христиан продолжал вливать вино между бескровных губ Корцы, а София провела смоченной все тем же освященным вином салфеткой по ранам лежащего, очищая их, прижигая их этой святостью. От каждого прикосновения плоть Руна содрогалась от боли, даже в бессознательном состоянии он чувствовал ее.

Элизабет взяла его за руку, желая забрать у него эту боль... которая свидетельствовала хотя бы о том, что Рун все еще жив, что где-то в глубине его израненного тела еще тлеет жизнь.

«Вернись ко мне...»

София взяла флягу с вином и полила им на рваный обрубок руки Руна. Тело сангвиниста выгнулось дугой, едва ли не взлетая над каменным полом, изо рта вырвался крик.

Уцелевшей рукой он стиснул пальцы Элизабет. Пальцы ее хрустнули, но она готова была принять эту боль, если это поможет ему хотя бы чуть-чуть.

Наконец его тело вновь осело на пол.

София сидела, поджав ноги, ее лицо выражало лишь тревогу.

— Это вино поможет ему поправиться? — спросила Элизабет.

— Ему нужен отдых, — ответила София, но это прозвучало так, словно она пытается убедить себя.

— Ему нужно выпить крови, — заявила графиня, и в голосе ее прозвучала нотка ярости. — Вы все знаете это, но ничего не делаете, только мучаете его.

— Он не должен этого делать, — возразила София. — Если он совершит грех в этой часовне, это лишит его силы святости, которую дарует эта земля. Подобное действие убьет его куда быстрее.

Элизабет не знала, верить ей или нет. Она подумывала о том, чтобы забрать его тело и бежать прочь из этого места.

Но святая земля ослабила ее, а двое сангвинистов вдоволь напились вина, обретая дополнительные силы от Крови Христовой.

«И что я буду делать наедине с телом Руна на этих пустых улицах?»

Если он обречен умереть, пусть это произойдет в том месте, которое он любит.

И рядом с теми, кто любит его.

Она сжала его руку.

Позади нее раздался еще один голос.

— Элизабет права, — сказала Эрин. — Руну нужна кровь, чтобы выжить.

Христиан печально посмотрел на нее.

— София сказала правду. Он не должен пить кровь, этот грех...

— Кто сказал, что он должен ее пить? — фыркнула Эрин, опускаясь на колени между ними; в руках она держала кинжал. — Что, если я омою его раны своей кровью? Я возьму этот грех — если это грех — на себя.

Христиан с надеждой посмотрел на Софию.

— Нет, — возразила монахиня твердым голосом. — Кровавый грех есть кровавый грех.

Христиан, казалось, был не так уверен в этом.

Эрин пожала плечами.

— Я сделаю это.

Элизабет ощутила прилив симпатии к отваге этой женщины.

— Я не позволю, — сказала София, делая движение, чтобы остановить Грейнджер.

Христиан перехватил руку Софии.

— Нам нечего терять, если мы попытаемся.

— Кроме его бессмертной души. — Сангвинистка пыталась оттолкнуть его, но Элизабет пришла на помощь Христиану, удерживая монахиню, чтобы та не мешала Эрин. А потом посмотрела прямо в глаза Грейнджер.

— Сделайте это.

Кивнув, Эрин провела лезвием по ладони. Она вздрогнула от боли, но не потеряла спокойствия. Запах свежей крови, движимой ровным биением живого сердца, заполнил маленькую часовню.

Элизабет почувствовала, как вздрогнули оба сангвиниста, вдохнув этот запах. Их тела, все еще не исцелившиеся от ран, умоляли о глотке жизни, которая таилась в алой лужице собравшейся в горсти у Эрин. Графиня тоже чувствовала этот запах, глубоко вдыхала его сладость, но она боролась со своей природой не так долго, как эти двое. Она могла выдержать это.

«И эта кровь предназначена не мне».

Эрин склонилась над обнаженным телом Руна. Она обмакнула пальцы в алый родник на своей ладони и, протянув руку, осторожно нанесла свою горячую кровь на холодную кожу раненого. И вновь плоть Корцы содрогалась при каждом прикосновении, но эта боль была порождена не болью.

Это было наслаждение.

Губы его приоткрылись, с них сорвался тихий стон.

Элизабет вспомнила, как давным-давно такой же стон раздавался у нее над самым ухом, когда она лежала под ним, в его объятиях...

Эрин продолжала свою работу, она действовала методично, не пропуская ни единой раны. Наконец она посмотрела на неровный обрубок кости, окруженной рассеченными мышцами, из которых медленно сочилась черная кровь. Повернулась к Элизабет, словно испрашивая дозволения.

Та чуть заметно кивнула.«

Сделай это».

Эрин здоровой рукой помассировала свое предплечье, сцеживая в ладонь побольше крови. И только когда из переполненной горсти потекли алые струйки, она накрыла этой ладонью руку Руна, вливая свою жизнь в эту жестокую рану.

Корца вновь содрогнулся, выгибая спину. Эрин продолжала прижимать ладонь к обрубку его руки.

Из его груди вырвался крик — вопль экстаза, столь неистовый, что София отвернулась прочь.

А может быть, монахиня просто не желала видеть куда

более явного признака того, что Рун сейчас испытывал животное наслаждение? Набедренная повязка почти не скрывала его восставшее естество — свидетельство того, что внутри этого зверя таился мужчина, похоть которого так и не смог до конца обуздать белый воротничок, символ его сана.

Элизабет помнила и это тоже: она сейчас пребывала в глубоком прошлом, чувствуя его в своем лоне, когда двое становились одним...

Когда Рун вновь рухнул на каменный пол, Эрин наконец убрала руку. Все тело Корцы чуть заметно вздрагивало, изнуренное, но явно обновившее свои силы. Множество мелких порезов закрылись. Даже обрубок руки перестал кровоточить, и кость уже затягивалась плотью.

Христиан выдохнул.

— Думаю, он выживет... если еще отдохнет.

Даже София признала это:

— Вино должно помочь ему завершить путь к исцелению.

Эрин все еще стояла на коленях. Джордан подошел к ней и начал перевязывать ее целительную рану. Женщина вверилась его ласковой заботе.

— Его рука... — спросила она, глядя на Руна. — Она... когда-нибудь...

Джордан договорил за нее твердым голосом:

— Она когда-нибудь отрастет?

— Со временем... за много месяцев, если не лет, — ответил Христиан. — И для такого чуда ему понадобится долгий покой.

— И как это скажется на наших поисках? — поинтересовался Джордан.

Ни у кого не было ответов, только еще больше вопросов.

— Мы даже не знаем, куда двигаться, — произнесла София, и в голосе ее звучало поражение. — Во всей этой бойне мы не узнали ничего.

Эрин покачала головой.

— Неправда.

Все взгляды обратились на нее. Она уверенно сказала:

— Я знаю, что мы ищем.

20 часов 33 минуты

— Что ты имеешь в виду? — спросил Христиан.

— Дайте минутку...

Эрин встала. Джордан поддержал ее, но она высвободилась из его рук. Ей нужно было проложить некую дистанцию между собой и им, да и остальными тоже. Женщина вздрогнула, вспомнив, что ощущала, когда держала Руна за обрубок руки. На протяжении нескольких вздохов она чувствовала его томительную страсть, его болезненное вожделение, разрушительное наслаждение от ее крови, вливающейся в его жилы, растворяющейся в нем, от слияния двоих воедино...

Она сжала в кулак свою перевязанную ладонь, обрывая эти воспоминания.

Джордан коснулся ее плеча.

— Эрин?

Его синие глаза смотрели на нее с тревогой. Она пошла прочь, чувствуя необходимость в движении.

«Я сделала то, что должна была... и ничего больше».

И все-таки ее терзали уколы вины. Они с Руном на глазах у всех, кто находился в этой церкви, разделили на двоих интимное действо.

Эрин подошла к своему рюкзаку и дрожащими пальцами открыла его. Сунув руку внутрь, задержала пальцы на чехле, в котором хранилось Кровавое Евангелие. Присутствие этой книги придало Эрин сил. Потом женщина достала связки бумаг, которые нашла под колоколом, и сложила их на скамье.

— Полагаю, это старые записи Ди, — пояснила она. — Но я не могу сказать точно, потому что они, похоже, написаны по-енохиански.

Элизабет поднялась и присоединилась к ней.

— Дайте взглянуть. — Она быстро пробежала глазами по бумагам, листая страницы. — Это действительно записи Ди. Я узнаю почерк.

— Вы можете перевести их с енохианского? — спросила Эрин.

— Конечно. — Элизабет уселась на скамью. — Но это потребует времени.

— Вы можете прямо сейчас поискать любые упоминания о зеленом алмазе?

— Да, но зачем?

Христиан эхом вторил вопросу графини:

— Эрин, тебе что-то известно?

Она повернулась к нему лицом, ощутив новый прилив скорби.

— Очень немногое. Но перед смертью Леопольд освободился от власти демона, захватившего власть над его телом и душой.

— Какого демона? — поинтересовалась София.

Эрин вдохнула поглубже, вспомнив, что только она слышала последние слова Леопольда.

— Он назвал его Легионом.

Христиан оглянулся на Софию.

— Демон с таким именем упомянут в Библии.

Та кивнула.

— Христос изгнал его, но только после того, как вступил с ним в схватку и потребовал демона назваться. И он сказал в ответ: легион имя мне, ибо нас много.

— Ибо нас много, — повторила Эрин, взвешивая эти слова. — Может быть, такова природа этого демона? Владеть многими.

— Похоже, он действительно способен подчинять других своей воле, — произнесла Элизабет, начиная перебирать стопку древних бумаг. — Даже таких, как сестра Эбигейл.

— Но не нас, — дополнил Джордан, махнув рукой в сторону Эрин. — Я боролся с ним, но он не сумел поработить меня.

— Возможно, он может управлять лишь теми, кто уже осквернен, — предположила София, и на лице ее отразилось беспокойство. — Сорняку нужна почва, чтобы расти в ней. Быть может, ему нужно, чтобы в ком-то уже присутствовала тьма, дабы он мог в ней укорениться.

— Если этот демон подобен сорняку, — спросил Христиан, — мог ли он пережить смерть Леопольда?

— Не знаю, — призналась Эрин. — Но Леопольд сказал, что Легион ищет три камня. — Она многозначительно взглянула на Джордана. — Он послал одного из порабощенных в подземное святилище в Кумах. Может быть, ему нужны были обломки зеленого алмаза...

— Возможно, — согласился Джордан. — А может быть, он просто хотел убить меня. И черт возьми, ему это почти удалось.

— Нет, я думаю, он искал камень.

— Почему ты так в этом уверена? — спросил Христиан, затем добавил с легкой улыбкой: — Не то чтобы я сомневался в выводах Женщины Знания...

— Последние слова Леопольда, перед самой его смертью.

Он упоминал что-то о саде оскверненном... затопленном кровью, омытом водой. Судя по всему, именно там должен восстать Люцифер.

— Но что за сад? — не понял Христиан. — Что это значит?

— Возможно, Эдемский сад? — предположила София.

Эрин смотрела куда-то в пространство, бормоча:

— Это не может быть просто совпадением...

Джордан коснулся ее плеча.

— Что?

Она повернулась к остальным.

— Те три фрески в алхимической комнате Келли. Арбор, Сангвис и Аква. Символизирующие сад, кровь и воду.

Христиан потер подбородок.

— Символы совпадают с тем, о чем шла речь в последних словах Леопольда.

— И Легион ищет три камня, — добавила Эрин. — Возможно, отображающих то же самое. Арбор, Сангвис и Аква.

Джордан достал две половинки изумрудно-зеленого алмаза.

— Ты думаешь, это может быть Арбор? Он зеленый, как сад.

Эрин кивнула.

— И мы знаем, что это не простой алмаз. На нем начертан странный символ. К тому же он мог удерживать дымные сущности более чем шести сотен стригоев.

— И в конце концов — самого Легиона, — дополнил Христиан.

Эрин дотронулась до алмаза кончиком пальца.

— Быть может, поэтому Леопольд назвал сад — этот камень — «оскверненным». Тот был загрязнен злом.

— Если вы правы, — произнесла сидящая на скамье Элизабет, — то должно быть еще два самоцвета. Сангвиси Аква.

Эрин уловила в словах графини многозначительность и повернулась к ней.

— Вы что-нибудь знаете о них?

— Я — нет, — сказала Элизабет, но лицо ее оставалось задумчивым. — Но возможно, нам следует спросить того, кто прислал Джону Ди зеленый камень.

— И кто это? — жадно спросила Эрин.

Графиня с улыбкой подняла повыше пожелтевший от старости лист бумаги.

— Это письмо к Ди от человека, который прислал ему этот камень.

Эрин подошла поближе, чтобы взглянуть, но обнаружила, что послание написано по-енохиански.

Элизабет ногтем подчеркнула ряд символов

— Это его имя, — пояснила Элизабет. — Гуго де Пейн.

Имя показалось Эрин знакомым, но она никак не могла вспомнить откуда. От усталости ей было трудно думать.

Христиан шагнул ближе, хмуря брови.

— Этого не может быть.

— Почему? — поинтересовался Джордан.

— Гуго де Пейн был сангвинистом, — пояснил Христиан. — Во времена крестовых походов.

Эрин неожиданно вспомнила этого человека и его выдающуюся роль в истории.

— Гуго де Пейн... разве это не тот, кто вместе с Бернардом Клервоским основал Орден рыцарей-тамплиеров?

— Тот самый, — подтвердил Христиан. — Но на самом деле он сформировал из этих рыцарей Орден сангвинистов. Девять рыцарей, связанных кровью.

Эрин нахмурилась, снова вспомнив, что история, которую она изучала, была всего лишь игрой тени и света на поверхности и что истина лежит где-то глубже.

— Но Гуго де Пейн умер во время Второго крестового похода, — добавил Христиан.— Кто вам это сказал? — возразила Элизабет. — Это письмо от Ди датировано тысяча шестьсот первым годом, четыре века спустя после Второго крестового похода.

— Я слышал эту историю от соратника Гуго и основателя Ордена тамплиеров, Бернарда Клервоского, человека, который своими глазами видел доблестную смерть де Пейна. — Христиан, вскинув брови, оглянулся на Эрин. — Этого человека вы все знаете под именем кардинала Бернарда.

Глаза Эрин широко раскрылись.

— Кардинал Бернард — это Бернард Клервоский?

Это звучало вполне осмысленно. Она знала, что кардинал сражался во время крестовых походов и что еще с тех пор занимал высокое положение в рядах Церкви.

— Похоже, Бернард был не совсем правдив, — произнесла  Элизабет с кривой улыбкой, постукивая пальцем по письму. — Снова.

— Это пока что может подождать. — Эрин кивнула на бумагу. — Что сказано в этом послании?

Графиня пробежала глазами страницу, разбирая архаичные буквы. Ее улыбка стала шире.

— Похоже, Гуго хотел, чтобы я забрала этот камень, если что-либо случится с Джоном Ди. Возможно, алхимик поделился сутью моей работы со своим тайным благодетелем.

— Значит, этот тип хотел, чтобы вы закончили работу Ди, если тот не справится сам? — уточнил Джордан.

— Похоже на то. План состоял в том, чтобы после смерти Ди Эдвард Келли забрал камень, чтобы сохранить его и передать мне. Должно быть, поэтому император Рудольф отдал камень и колокол Келли. — Элизабет помрачнела. — Но этот жадный шарлатан оставил все себе. Вероятно, он втайне продал алмаз. А ведь тот стоил целое состояние!

— Но все-таки в итоге, — промолвила Эрин, — этот проклятый самоцвет каким-то образом нашел свой путь через века в ваши руки.

— Судьбу не предотвратить, — согласилась Элизабет.

Грейнджер едва удержалась от того, чтобы закатить глаза.

— В письме сказано что-нибудь о двух других камнях?

— Ни слова.

— Значит, это тупик, — подытожил Джордан.

— Разве что Гуго де Пейн все-таки жив до сих пор, — сказала Эрин. — Мы знаем, что он не погиб в крестовом походе вопреки словам Бернарда. Может быть, он по-прежнему обитает в этом мире.

Стоун испустил тяжкий вздох.

— Если и так, то как нам его найти?

Эрин уперла в бока сжатые в кулаки руки.

— Мы спросим его старого друга, Бернарда Клервоского. — Она обратилась к Христиану и Софии: — Где кардинал?

— Его отослали в Кастель-Гандольфо, — ответил Христиан. — Ожидать приговора.

— Давайте молиться, чтобы они уже не предали его смерти за все его грехи, — добавила София.

Эрин молча согласилась с ней. «Нельзя допустить, чтобы что-то еще пошло не так».

Волка окружал дым и пылающие угли.

Его мощные лапы рыли грязь и отбрасывали сломанные балки. Шершавые камни раздирали их подушечки в кровавые ошметки. Искры падали в его густой мех и прожигали до кожи.

Черный узел сдавливал его яростное сердце, гоня зверя вперед.

Не было слов, не было приказов, лишь стремление.

Источник этого темного желания ждал внизу, свернувшись в плотный клубок вокруг крошечного язычка пламени.

Волк копал, направляясь к нему.

Одно желание заставляло его все дальше углубляться в горящие руины.

Освободи меня.

Эрин рывком вынырнула из кошмара, полного огня и демонов.

Она проснулась в комнате, залитой светом нового дня. Сделав несколько судорожных вдохов, женщина узнала эту простую комнату и вспомнила их ночной полет из Праги в эту идиллическую сельскую местность к северу от Рима. Сейчас они находились в папской резиденции вблизи Кастель-Гандольфо. Эрин впитывала взглядом эту знакомую обстановку: гладкие белые стены, деревянный пол, сияющий в утреннем свете, словно теплый мед, массивная кровать из красного дерева, с распятием, укрепленным над изголовьем. Они с Джорданом останавливались в этой самой комнате в прошлый раз, когда приезжали сюда.

«Я в безопасности...»

Может быть, это было не совсем правдой, но в такой безопасности она не чувствовала себя уже давно.

Окна были закрыты толстыми деревянными ставнями, но одна пара ставень была распахнута, чтобы впустить рассвет.

Эрин радовалась этому золотому свету после долгой ночи ужасов. Они сели на частный реактивный самолет — «Сайтейшн Икс», — который по папскому приказу перенес их из средневекового мрачного города сюда. Они приземлились неподалеку от резиденции, усталые, потрепанные, покрытые кровью и ранами.

Первая мысль Эрин была о Руне.

Сразу по приземлении его доставили на носилках в сангвинистский лазарет. Грейнджер хотела пойти с ним, но она едва могла стоять. Джордан едва ли не на руках принес ее сюда в глухой ночи. Они оба рухнули в постель, обнявшись. И в этот миг ее не тревожил жар его тела — он приятно согревал ее, словно она улеглась у камина.

И все же проблеск вины за то, что она покинула Руна, тревожил Эрин. Она изо всех сил старалась отделаться от этой вины, избавиться от памяти о том, как она прикоснулась к Руну и на несколько мгновений разделила с ним связь крови. «Рун сейчас в куда более надежных руках», — напомнила себе Эрин. У него уж точно есть сиделка, которая проведет все необходимые процедуры и присмотрит за ним. Элизабет настояла на том, чтобы последовать за Руном. Хотя он так и не очнулся, графиня в течение всего полета держала его за руку и шла рядом с носилками до самого лазарета, несмотря на усталость, сквозившую в ее осанке и выражении лица.

Эрин могла не доверять Элизабет, но когда дело касалось Руна, нельзя было найти лучшую сторожевую собаку на время его выздоровления.

В ванной комнате кто-то выключил душ, и это заставило Грейнджер обратить взгляд в ту сторону. Она только сейчас поняла, что ее разбудил звук текущей воды. Протянув руку к простыням на другой половине постели, женщина ощутила еще не покинувшее их тепло тела Стоуна. Эрин задержала руку на подушке, на оставшейся там вмятине от его головы.

Ее мучила тревога за Джордана, однако женщина не могла не признать, что чувствовала себя гораздо лучше после ночи, проведенной рядом с ним. Она потянулась и вздохнула.

Весьма неплохо... учитывая все случившееся.

Но было ли это улучшение следствием одного лишь отдыха? Спина Эрин была испещрена кровоподтеками, рана на лбу заклеена пластырем, но чувствовала она себя на удивление хорошо — лучше, чем должна была.

Грейнджер сдвинулась на половину постели, нагретую телом Джордана, наслаждаясь воспоминанием о том, как они прижимались друг к другу, и гадая, не было ли ее хорошее самочувствие результатом того, что она всю ночь нежилась в странном жаре, исходящем от него.

Или это просто потому, что им удалось хоть сколько-то побыть наедине?

Теперь он определенно больше был похож на себя прежнего.

Дверь ванной со скрипом открылась, и Эрин обернулась на этот звук.

Джордан стоял в проеме двери, словно услышал ее мысли и пришел на зов. Он был окутан завесой пара и облачен лишь в белое полотенце вокруг бедер. Грейнджер улыбнулась ему, все еще кутаясь в простыни, которые внезапно словно бы нагрелись. Джордан поднял бровь и уронил полотенце, стирая ладонью струйку воды, сбегающую по виску. Эрин окинула его взором с ног до головы, не пропуская ни единой капли на его теле, ни единого дюйма влажной кожи.

После этой ночи у всех в их отряде остались синяки и порезы. Но не у Джордана. Кожа его была безупречно-гладкой, он буквально лучился здоровьем. Золотистые волоски на его руках и ногах в свете утреннего солнца образовывали чуть заметный светлый ореол. Стоун был похож на греческую статую — слишком идеальный, чтобы быть настоящим.

Пройдя через комнату, он остановился перед Эрин. Его нагое тело было всего в нескольких дюймах от нее. Ей страшно хотелось прикоснуться к нему.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Готовой ко всему, — ответила Эрин, улыбаясь. — Начиная с тебя.

Она смотрела прямо в его ярко-синие глаза. И прежде они двое много раз вот так смотрели друг на друга, но это всегда ощущалось как нечто новое, всегда заставляло сердце Эрин трепетать. Она коснулась ветвистой татуировки, покрывавшей плечо и верхнюю часть груди Джордана. Его сердце билось прямо под ее нежной ладонью. Она провела рукой вдоль извилистых синих линий, потом ее пальцы скользнули по гладкой коже его живота.

Эрин знала, какой величины и формы была эта татуировка. Но сейчас рисунок стал заметно больше, чем несколько дней назад; его дополняли темно-алые завитки и спирали — видимый признак изменений, происходящих с Джорданом. Эрин особенно тревожили линии, обвившие его шею — как будто эти новые отростки душили его столь же неумолимо, как черные пальцы демона. Но она знала, что эти алые завитушки, вероятнее всего, и исцелили Джордана, стерев с его кожи кровоподтеки и срастив сломанную шею.

Грейнджер должна была испытывать благодарность к этим линиям, но вместо этого чувствовала лишь ужас перед ними.

— Не смотри так тревожно. — Джордан отнял ее руку от своей груди и поцеловал ее ладонь; его губы, коснувшиеся кожи Эрин, были горячими. — Мы здесь, вместе, и мы живы. Лучше и быть не могло.

Ей нечего было возразить на это.

Язык Джордана скользнул по ее ладони до внутренней стороны запястья. У Эрин перехватило дыхание. Стоун опустился на колено, покрывая поцелуями ее руку по всей длине; его губы прикасались к испещренной синяками коже, словно крылышки мотылька. Трепет от этих прикосновений распространился на ее грудь, а потом на все тело.

Эрин обняла Джордана другой рукой и притянула к себе. Она снова хотела ощутить, как его тело прижимается к ее телу, чтобы забыть обо всем, что случилось, и хотя бы на миг поверить, что все в порядке.

Стоун скользнул в постель рядом с ней, его теплые руки ласкали ее, исследовали каждый дюйм ее кожи и спускались все ниже. Она хотела полностью раствориться в его ласках, но лихорадочный жар его тела напомнил ей, как Джордан отдалялся от нее, как эти же самые глаза смотрели на нее, не видя.

Она вздрогнула.

— Ш-ш-ш, — прошептал он, неверно поняв ее реакцию. —Теперь ты в безопасности.

Джордан перекатился, оказавшись поверх нее. Синие глаза горели страстью; этот взгляд говорил Эрин, что он сейчас желает ее — и только ее, — что по-прежнему любит ее. А потом эти глаза закрылись, и она потянулась к нему за поцелуем.

Почти касаясь губами ее губ, он прошептал тихо, одним дыханием:

— Я скучал по тебе.

— Я тоже, — ответила она.

Ее губы приоткрылись, жаждая вкуса его губ. Джордан сильнее сжал ее в объятиях, притянул к себе так близко, что она с трудом могла дышать. И все-таки недостаточно близко.

Когда он откинул голову, Эрин застонала. Она не желала, чтобы это поцелуй заканчивался. Никогда. Она не хотела терять его, терять эту близость. Кончиком пальца Эрин провела по волевому подбородку Джордана, по его скулам, задержавшись на крошечном углублении над его верхней губой, изогнутой, точно лук. Эти губы улыбнулись ей и подарили ей новый поцелуй.

И долго, долго не существовало ничего, кроме них двоих, забывшихся в жарком слиянии тел. Время потеряло всякое значение. Был лишь вкус его губ, колючее прикосновение щетины на его подбородке к ее коже, тяжесть его тела, ощущение его внутри ее, сделавшее ее цельной — не потому, что он был нужен ей для этой цельности, а просто потому, что так было правильно.

Затем на какое-то мгновение, утонув в этой страсти, чувствуя, как ее тело отвечает на каждое его движение и прикосновение, Эрин закрыла глаза — и провалилась в то мгновение, когда она сидела рядом с Руном на полу часовни, чувствуя, как неистовый жар ее крови струится сквозь него, как расплывается грань между его и ее телами.

Женщина вскрикнула, выгнулась дугою под мужчиной, сильнее сжимая ноги, обвившиеся вокруг его бедер. Она оседлала это мгновение, словно волну, захваченная полетом экстаза, не зная, где начинается и заканчивается ее тело.

Наконец Эрин рухнула на постель, задыхаясь и дрожа.

Джордан целовал ее, успокаивая, улыбаясь ей.

Она смотрела на него, чувствуя, что любит его даже сильнее, чем раньше. И все же душу жег огонек вины — она знала, что ее реакция вызвана не только прикосновениями Джордана.

— Что-то не так? — спросил Стоун, проведя пальцем по ее щеке.

— Нет... это было идеально.

Слишком идеально — и это пугало ее.

Они лежали, обнявшись, а квадрат солнечного света, падавшего из окна, переползал по комнате. В какой-то момент Эрин погрузилась в дрему без снов. Проснувшись, она прислушалась: не шумит ли вода в душе, нет ли каких-либо иных признаков того, что Джордан еще здесь, — но она знала, что он ушел.

Вспышка паники пронзила ее.

«Скорее всего он пошел за завтраком».

Эрин постаралась унять свой страх и вылезла из постели, чувствуя необходимость двигаться. Она наскоро приняла душ, и исходящая паром горячая вода прогнала остатки боли из ее тела, окончательно пробудив женщину. Выключив воду, Эрин насухо растерлась полотенцем и оделась в чистое — белье и одежду им принесли еще накануне ночью. Она была рада надеть привычные джинсы и белую хлопковую рубашку.

Поверх рубашки Грейнджер накинула кожаную куртку, скроенную из выделанной шкуры безжалостного волка. По прошлому опыту она знала, что такая кожа прочна, словно броня, и ей казалось, что в этой прочности она черпает силы и уверенность, заряжаясь на грядущий день.

Раздался стук в дверь, и Эрин обернулась. Дверь открылась. Женщина напряглась все телом, но увидела, что это Джордан.

— Я принес завтрак, — сообщил он, держа в руках поднос с кофе, круассанами и фруктами. — Вместе с приказом о выступлении.

— Приказ о выступлении?

— По пути я наткнулся на Христиана. Он сказал, что нам дано разрешение поговорить с узником.

Кардинал Бернард.

— Вовремя, — кивнула Эрин.

Джордан шутливо нахмурился, глядя на нее.

— Вряд ли кто-то из нас прошлой ночью был способен провести допрос.

Верно.

— Когда мы сможем поговорить с ним?

— В восемь часов... примерно через час.

Стоун, неся поднос, подошел к кровати, сел и похлопал ладонью по матрасу рядом с собой.

— Как насчет того, чтобы я подал тебе завтрак в постель?

Эрин уселась рядом с ним.

— Мне казалось, это считается, только если на нас ничего нет.

Он поставил поднос на ночной столик.

— Мне нравится это правило... а, как ты знаешь, я твердо придерживаюсь разумных правил.

И начал расстегивать пуговицы своей рубашки.

07 часов 20 минут

Элизабет осторожно приступила к смене повязки на обрубке левой руки Руна. Она сняла старую повязку и осмотрела рану. Поверх мышечного среза уже практически везде наросла кожа, но лечение все еще требовалось. Графиня положила на рану компресс, пропитанный священным вином. Корца слабо застонал от боли, но так и не открыл глаза.

«Вернись ко мне, Рун».

Батори закрепила компресс свежей повязкой, затем выпрямилась. Она чувствовала, что солнце встало примерно час назад. Элизабет так и провела всю ночь в этой келье без окон, рядом с Руном. Здесь пахло ладаном и вином, немного — сеном и кирпичной пылью, и это напоминало ей о времени, которое она провела здесь в заточении. И все-таки она осталась, желая быть здесь, когда Рун очнется.

Графиня обвела хмурым взглядом помещение — оно казалось ей совсем неподходящим. Простая деревянная кровать с набитым соломой матрасом, на столике — подсвечник с горящей восковой свечой, здесь же — бутыль вина, чистая белая марля и флаконы с мазями, пахнущими все тем же вином и камедью. Точно такую же комнату отвели по соседству самой Элизабет, но за всю эту долгую ночь она туда так и не заглянула.

Шорох кожи по камню заставил ее обернуться к маленькой дверце кельи. Вошел низенький коренастый монах с выбритой на голове тонзурой — он принес еще вина и материала для повязок.

— Благодарю вас, брат Патрик.

— Для Руна — все, что угодно.

Всю ночь этот монах сновал туда-сюда, помогая Элизабет ухаживать за Корцей. При виде недвижного тела Руна, распростертого на кровати, лицо его выразило искреннюю скорбь. Он переживал за Руна куда сильнее, чем просто за собрата-сангвиниста. Похоже, эти двое были друзьями.

— Вам нужно немного отдохнуть, сестра Элизабет, — предложил он вот уже в одиннадцатый раз. — Я могу присмотреть за ним, и, если что-то изменится, я сразу же сообщу вам.

Она открыла было рот, чтобы отказаться, — но тут ощутила тихую вибрацию в кармане, где был спрятан сотовый телефон.

Томми.

За ночь графиня не раз воспользовалась удобным моментом — когда оставалась одна, — чтобы попытаться связаться с мальчиком; но снова и снова она слышала лишь механический голос, который просил ее оставить сообщение. Она так этого и не сделала, боясь, что ее слова услышит не тот, кому они предназначались.

— Спасибо, брат Патрик. — Элизабет поднялась со стула, стоящего у кровати. — Кажется, мне действительно нужно отдохнуть.

На его лице отразились одновременно удивление и облегчение.

Графиня кивнула ему, повернулась и вышла из кельи. Войдя в соседнюю келью, она закрыла за собой тяжелую дверь и только тогда достала телефон. На маленьком экране мерцали слова[15]:

Батори не понимала, как ответить на послание Томми и что обозначает маленький символ в конце. Но слово «неприятности» она поняла.

Охваченная страхом, Элизабет сжала телефон и набрала его номер.

07 часов 32 минуты

Рим, Италия

«Ну же, давай...»

Томми, завернувшись в полотенце, сидел на крышке унитаза в совмещенном санузле; рядом с ним с шумом текла из душевого рожка вода. Он смотрел на свой телефон, молясь, чтобы Элизабет ответила на его сообщение. Время от времени мальчик поглядывал на запертую дверь, опасаясь охранников, стоящих в холле этой квартиры на окраине Рима. Окна во всех помещениях здесь были забраны решетками. Единственный путь наружу пролегал мимо двух священников-сангвинистов в мирской одежде, стоявших сейчас под дверью.

Наконец телефон завибрировал у него в руках.Томми сразу же ответил, приглушив голос до шепота:

— Элизабет?

— Томми, где ты? Что случилось?

Как обычно, женщина не стала тратить время на стандартные вежливости, которыми все обычно обмениваются в начале телефонного разговора.

— Я где-то в Риме.

— Тебе грозит опасность?

— Я так не думаю, но во всем этом что-то не так. Священник, который забрал меня из Санта-Барбары, не повез меня в Ватикан, а вместо этого запер в какой-то квартире. Она надежно охраняется, кругом решетки.

— Ты можешь описать то место, куда тебя отвезли?

— Это старое здание. Желтое. Здесь пахнет чесноком и рыбой. Я на третьем этаже. Из окна спальни вижу реку и фонтан с рыбой, которая выплевывает воду. И еще мне кажется, что недалеко зоопарк. По крайней мере я слышал, как рычат львы.

— Хорошо. Я смогу отыскать это желтое здание. Это может занять некоторое время, но я найду тебя.

Томми еще больше понизил голос:

— Они говорят, что мне грозит опасность... от тебя, но я знаю, что это неправда.

— Я ни за что не причиню тебе вреда. Но я заставлю их заплатить, если с тобой что-то случится, пока ты под их надзором.

Томми ухмыльнулся. Он не сомневался, что Элизабет придет и навешает им пинков, но не хотел, чтобы она при этом пострадала.

Помещение наполнилось паром от текущей горячей воды, и мальчик прислушался, не заметил ли кто-либо, что он тут задержался так надолго. Потом продолжил:

— Я подслушал, как они говорили, что кардинал Бернард хочет, чтобы меня держали тут под замком, пока ты не сделаешь то, чего они хотят. Я не знаю, правда это или нет. Но если правда, не поддавайся им.

— Я сделаю все, что нужно, чтобы добраться до тебя. Я тебя освобожу, и мы найдем способ вернуть тебе здоровье.

Томми вздохнул, глядя на свою руку. Пятна меланомы множились, распространяясь вверх по его руке, словно пожар. Несколько новых отметин появились на ногах и левой ягодице. Как будто теперь, когда в его жилах больше не текла ангельская кровь, рак спешил наверстать упущенное.

— Все не так плохо, — солгал Томми. — Я просто стал легко уставать, но мне позволяют много спать.

— Береги силы.

Да, легче сказать, чем сделать.

В дверь ванной постучали, отчего Томми подскочил. Он не слышал ничьих шагов за дверью, но эти сангвинисты ходят бесшумно, словно привидения.

— Мне надо идти, — прошептал Томми. — Я скучаю по тебе.

— Я... тоже по тебе скучаю.

Он нажал кнопку разъединения, сунул телефон под бачок туалета, нырнул под душ и, нарочно громко плеснув водой, крикнул в сторону двери:

— Что, уже и душ спокойно принять нельзя?

— Ты уже долго пробыл там, — ответил сердитый голос. — И я слышал, что ты с кем-то говорил.

— Я подросток! Я всегда разговариваю сам с собой, что такого-то?

Наступило молчание, потом охранник заговорил более спокойным, назидательным тоном; должно быть, он понимал, что Томми лжет и что-то скрывает, но нашел этому ошибочное объяснение:

— Если ты там развлекался сам с собой, молодой человек, то нечего этого стыдиться. Но ты должен исповедоваться в таких грехах своему приходскому священнику.

— Во-первых, я иудей. А во-вторых... да пошел ты!

Томми стоял под душем, и лицо его пылало отнюдь не от горячей воды.

«Ну да, теперь я и впрямь хочу умереть».

07 часов 35 минут

Кастелъ-Гандолъфо, Италия

Элизабет направилась обратно в комнату Руна, прижимая ладонью спрятанный в кармане телефон. В сердце ее пылал гнев, но графиня сдерживала его. Когда придет время спасать Томми, она должна будет действовать спокойно и безошибочно. Пока что не время для эмоций.

Элизабет намеревалась поговорить с кардиналом, но сначала нужно было посмотреть, как там Рун.

Перед тем как войти, Батори разгладила юбку и поправила рукава. Еще с порога она увидела, что брат Патрик стоит на коленях рядом с постелью Корцы и держит его за руку.

Монах поднял склоненную в молитве голову и жестом подозвал Элизабет ближе.

— Он все еще отдыхает.

Подойдя к кровати, графиня всмотрелась в лицо Руна — такое безмятежное во сне. Он выглядел почти как обычно — годы и множество бедствий, которые Корца видел за свою долгую жизнь, словно бы не затронули его. Быть может, ему все-таки лучше было прожить жизнь обычного священника и умереть, обремененным лишь грузом простых человеческих забот... Он не заслужил той участи, что была уготована ему.

— Я уверен, что он скоро очнется, — промолвил Патрик. — Правильно и своевременно оказанная первая помощь спасла ему жизнь.

Элизабет вспомнила, как Эрин наносила свою кровь на раны Руна. Пусть эта женщина была уязвимой и смертной, но она спасла его.

— Можете помолиться вместе со мной, если хотите, — предложил монах.

Элизабет желала остаться, но все же с сожалением повернулась к двери кельи.

— Сначала я должна поговорить с кардиналом Бернардом.

— Я слышал, что остальные вскоре тоже пойдут к нему.

Этого ей не сообщали.

Гнев нарастал в душе Элизабет от осознания того, что этот мерзавец сделал с больным мальчиком, превратив его в заложника.

Она вышла из комнаты и быстрым шагом миновала коридор. Трое незнакомых сангвинистов — двое мужчин и женщина — охраняли эту часть резиденции. Чтобы защитить Руна или чтобы не дать ей выйти?

Элизабет заговорила с женщиной — она явно была родом из Африки, столь темнокожих людей графине еще не доводилось видеть.

— Я должна поговорить с кардиналом Бернардом. У меня есть сведения, жизненно важные для безопасности ордена.

Женщина окинула Элизабет взглядом своих круглых глаз и ответила:

— Доступ к узнику ограничен. Только его личному помощнику, отцу Грегори, разрешено говорить с ним, дабы он мог позаботиться о нуждах кардинала. Я могу передать вашу просьбу к кардиналу через отца Грегори.

— Я должна поговорить с кардиналом сама.

Ее собеседница поджала губы.

— Если учесть, какие преступления он совершил против вас, я боюсь, это не будет позволено.

Элизабет старалась говорить мягко и скромно, как только могла:

— Но, насколько я понимаю, моим спутникам назначена встреча с кардиналом сегодня утром. Я, конечно же, смогу поговорить с ним вместе с ними?

— Запрет был строгим. — Выражение лица монахини стало жестким. — Как жертва тех преступлений, что вменяют ему, вы ни при каких обстоятельствах не можете быть допущены к нему.

— Тогда, похоже, я вынуждена буду позволить моим спутникам самим передать ему эти сведения. — Элизабет слегка склонила голову, скрывая ярость, и медленно направилась обратно в свою келью.

Оставшись одна, она ударила ладонью по кирпичной стене.

«Я заставлю тебя заплатить за то, что ты похитил Томми, Бернард... даже если для этого придется уничтожить все, что тебе дорого».

Стук в дверь заставил ее вернуться к реальности. В голосе брата Патрика, даже приглушенном толстыми досками двери, можно было различить радость:

— Рун... он вот-вот очнется!

Рун продирался сквозь туман, состоящий из боли и крови.

Он чувствовал запах вина и ладана, слышал взволнованные голоса, смутно знакомые. Перед глазами все плыло, но потом медленно обрело четкость: маленькая комната, озаренная светом свечи.

«Где я?..»Он попытался приподнять голову, но мир вокруг начал вращаться с неимоверной скоростью. Холодные ладони коснулись его лба, призывая лечь обратно.

— Все в порядке, Рун, сын мой. Не так быстро.

Корца сфокусировал взгляд на округлом улыбчивом лице и узнал монаха.

— Патрик...

— Верно. — Монах сдвинулся в сторону, чтобы пустить к кровати женщину, стоящую позади него.

— Я вижу, ты наконец пришел в себя, — строго произнесла Элизабет, но в глазах ее явственно читалось облегчение.

— Да.

Рун едва узнал собственный голос. Он был низким, хриплым и чужим — наглядное свидетельство слабости. Корца попытался сесть, но левую половину тела пронзила боль, и он— вновь упал на постель. Стиснув зубы, потянулся, чтобы дотронуться до источника этой боли, — и не нашел ничего. Повернув голову, посмотрел туда.

«У меня больше нет руки...»

Потрясение вызвало в памяти калейдоскоп картин: над ним разбивается стеклянный колокол... Эрин пытается вытащить его в безопасное место... огонь и дым смыкаются вокруг них.

Больше он не помнил ничего.

— Что случилось? — прохрипел Рун. — Как мы попали в Кастель-Гандольфо? Почему мы...

Элизабет опустилась на стул и взяла его за правую руку.

Он стиснул ее пальцы, и она ответила успокаивающим пожатием.

Рун сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

— Сколько я был без сознания?

— Всего лишь ночь. — Элизабет неспешно рассказала ему обо всем, что произошло, и о том, что они узнали из бумаг Джона Ди, и каким образом это связано с кардиналом Бернардом. — Вот поэтому мы здесь. Чтобы узнать, что ему известно. Но тебе, мой отважный Рыцарь Христов, нужно отдыхать.

Она улыбнулась ему.

Корца снова повернул голову, пристально рассматривая забинтованный обрубок руки.

— Я помню...

Он умолк, смутно вспомнив, как содрогался от наслаждения, когда горячие пальцы, омоченные в крови, касались его, доводя до вершин экстаза.

— Эрин, — произнес он, глядя на Элизабет. В ее глазах появилось уязвленное выражение.

— Да, тебя спасла она, женщина-археолог. Своею кровью отвела тебя от порога смерти.

Патрик положил руку на плечо Элизабет.

— Но это вы, моя дорогая сестра, не отходили от него всю ночь, заботясь о его ранах и по капле питая его Кровью Христовой.

Рун коснулся колена Элизабет.

— Спасибо.

Она мотнула головой, отметая его благодарность.

— Эрин и Джордан договорились сегодня утром встретиться с кардиналом Бернардом.

— Когда?

Элизабет оглянулась на Патрика, который сверился со своими наручными часами.

— Примерно минут через двадцать.

— Я должен быть там. — Опираясь уцелевшей рукой, Корца кое-как сел. Боль жгла, точно огонь, но на этот раз он выдержал.

— Где моя одежда?— Мне кажется, это неразумно, — возразил Патрик.

— Разумно или нет, я должен идти.

Увидев его решимость, монах обхватил его за плечи, помогая подняться. Когда одеяло соскользнуло, открывая обнаженное тело Руна, Патрик обернулся к Элизабет:

— Сестра, наверное, вам ненадолго следует оставить нас...

Элизабет повернулась к стопке одежды, достала сложенные штаны и встряхнула, разворачивая.

— Не хочу показаться бесстыдной, но кто всю ночь промывал его раны? Я не из тех женщин, что падают в обморок при виде голого мужчины.

Сангвинист склонил голову, скрывая улыбку.

— Как пожелаете.

С помощью монаха Руну удалось встать.

— Помедленней, — посоветовал Патрик, и это был мудрый совет. Когда Корца попытался сделать шаг, комната закачалась, однако после нескольких попыток он все-таки смог стоять сам и передвигаться почти без поддержки. И все же при одевании ему понадобилась помощь — он еще не привык управляться одной рукой.

По завершении Элизабет завязала узлом его пустой рукав и засунула под пояс. Потом окинула раненого оценивающим взглядом.

— Ты выглядишь уже лучше, Рун.

— Я и чувствую себя лучше.

Когда он направился к двери, Патрик взял его под локоть.

— Я пойду с тобой; отведу тебя туда, где держат кардинала Бернарда.

Рун оглянулся на Элизабет.

— Ты идешь?

Она смотрела с надеждой, но брат Патрик быстро пресек эту надежду:

— Боюсь, это не позволено. Кардинал настаивал на том, что будет говорить только с предреченным трио.

Элизабет фыркнула:

— Он под стражей и еще может выдвигать условия?

— Может, — ответил Патрик. — У него остались сторонники при Святом Престоле. Даже сейчас. Мне искренне жаль, сестра.

— Да будет так. — Элизабет скрестила руки на груди. Слова ее свидетельствовали о повиновении, а вид — о несогласии.

Рун понимал ее обиду. Бернард ужасно обошелся с нею, лишил ее бессмертия души — и все же он волен был диктовать условия общения, в то время как она была ограничена в передвижениях. И кто же здесь действительно был узником?

— Идите, — произнесла она жестким тоном, отпуская их обоих. — Быть может, пока вас нет, я займусь вышиванием.

Вынужденный покинуть ее, Рун направился к двери и дальше по коридору. Даже при поддержке Патрика ему приходилось то и дело касаться здоровой рукой побеленной кирпичной стены, чтобы сохранить равновесие. Левой руки ему очень не хватало. И хотя он видел обрубок и чувствовал боль, но осознать свое новое состояние все еще был не в силах.

«Вырастет новая рука».

Он видел подобные чудеса в прошлом, но знал также, что это может занять годы и годы.

«Как я смогу должным образом защитить Эрин и Джордана, будучи калекой? И что станет с нашим поиском?»

Патрик вел его через папскую резиденцию, позволяя Руну задавать темп их перемещения. К счастью, тот набирался сил по мере того, как они шли по освещенным свечами коридорам и взбирались по винтовым лестницам. Наконец Корца смог идти прямо, не опираясь на Патрика, но монах все равно держался рядом.

Рун почувствовал, что его друг хочет что-то ему сказать.

— Что такое, Патрик? Если ты и дальше будешь вот так озираться через плечо, у тебя шея навсегда останется кривой.

Сангвинист сунул руки в широкие рукава своего облачения.— Это касается другого твоего приятеля.

Руну потребовалась пара мгновений, чтобы расшифровать его слова.

— Львенок...

Он вспомнил жалобный крик детеныша и то, как маленькое существо тыкалось носом в труп своей матери.

— Он сильно изменился. Растет быстрее, чем положено нормальному зверю. — Патрик взглянул на Руна. — Что ты не рассказал мне о нем?

Рун знал, что больше не может скрывать в тайне подробности рождения львенка.

— Его мать была бласфемаре.

Патрик замер посреди коридора, вынудив Корцу тоже остановиться.

— Почему ты не сказал мне?

Рун смутился.

— Я думал, что, если ты сочтешь, будто львенок несет в себе скверну, ты не возьмешь его на содержание.

— Ерунда. Нет в нем никакой скверны. Более того, я бы сказал, что он несет в себе благословение.

— Что ты имеешь в виду?

— Я никогда прежде не видел таких, как он. Очень добрый. Озорной — да, но в нем нет ни капли зла. Я видел в его поведении лишь добродушие.

Рун испытал глубокое облегчение. Еще в пустыне он ощутил благую сущность львенка и был рад слышать, что его предчувствия подтвердились.

— Я гадал, что же он такое, с тех самых пор, как нашел его.

— И что ты еще о нем знаешь?

— Очень мало. Его мать была тяжело ранена ангельским огнем после сражения в Египте. Я подозреваю, что божественное вмешательство пощадило львенка в ее чреве, и это свидетельствует о том, что детеныш невинен. И возможно, частица ангельской сущности перепала и ему.

Патрик коснулся руки Руна.

— Я в этом не сомневаюсь. Спасибо, что поделился со мной этим чудом. Я никогда не думал, что увижу подобное — существо, полностью противоположное бласфемаре. Животное, благословенное небесной чистотой. Это подлинное чудо.

— Ты можешь и дальше хранить это в тайне... хотя бы некоторое время?

— На этот счет не беспокойся. — Патрик махнул рукой и снова двинулся вперед. — Сейчас я счастлив, что это чудо находится под моим присмотром и мне не нужно ни с кем делиться им.

Они продолжили свой путь в дальнюю часть резиденции.

— Кардинала держат в частных апартаментах, это дальше, за углом, — пояснил Патрик.

Когда они свернули в следующий коридор, Рун заметил пару сангвинистов в накидках с капюшонами, стоящих в дальнем конце холла. В руках у них были обнаженные мечи. Они охраняли прочную деревянную дверь, ведущую в комнаты, где находился в заточении Бернард.

Рун направился туда, отметив, что из окон коридора открывается великолепный вид на синие воды озера Альбано. На стенах висели редкие картины времен Ренессанса, играя красками в лучах солнца. Рун решил, что из «тюрьмы» Бернарда открывается тот же самый вид, да и обстановка там наверняка не хуже. У кардинала, как и было сказано, оставались еще влиятельные сторонники.

Тут его окликнули из другого коридора, тоже выходившего сюда:

— Рун!

Он обернулся и увидел, что к нему мчится Эрин в расстегнутой куртке. За ней шел Джордан, который, похоже, испытывал куда меньший восторг от встречи.

— Разве тебе еще не следовало отлеживаться? — спросил сержант, когда они оказались рядом.

Брат Патрик приветствовал Эрин наклоном головы и пожал Джордану руку.

— Он уже достаточно оправился, и я полагаю, что с этого момента вы сможете о нем позаботиться. — Монах повернулся к Руну. — Оставляю тебя с твоими товарищами. Но если тебе понадобится совет такого старого дурня, как я, ищи меня в поместье.

— Назвать тебя дурнем сложно, — возразил Рун.

Патрик пожал плечами, снова спрятал руки в рукава и быстро пошел прочь.

Эрин бросала на Корцу тревожные взгляды, пока они вместе шли к охраняемой двери.

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже окреп, — ответил он истинную правду. — Похоже, я должен поблагодарить тебя за спасение моей жизни.

— Просто была моя очередь, — отозвалась она со слабой улыбкой.

— Надо признать, — вступил в разговор Джордан, — что для чувака, который празднует день рождения уже несколько столетий, ты оказался крепким орешком.

Эти товарищеские подшучивания заставили Руна ощутить уверенность и спокойствие.

Да, они втроем многое пережили, но их связывало не только это.

Они были друзьями.

Когда они дошли до двери, охранники расступились. Один заговорил, не снимая капюшона, и, судя по голосу, он был не слишком доволен их вторжением, особенно учитывая, с кем они пришли поговорить.

— Кардинал ожидает вас. — В голосе стража прозвучало презрение к узнику.

Второй охранник достал из-под накидки ключ и отпер дверь, не потрудившись открыть ее.

Рун шагнул вперед, но пошатнулся, не удержав равновесия. Эрин поймала его за руку.

Джордан подошел к двери и открыл ее, обратившись к охране:

— Вам обоим нужно поучиться основам гостеприимства. Поверьте, я оставлю в гостевой книге самые нелестные отзывы об этом месте.

Он придержал дверь для Эрин и Руна.

Они вошли в обширную прихожую, обставленную мягкой мебелью и завешанную тяжелыми шелковыми драпировками. Из прихожей короткий коридор вел в спальни, в маленькую гостиную и в санузел. В апартаментах было темно, не считая света свечи, пробивавшегося из-за двери в конце коридора. Рун услышал доносящийся оттуда тихий голос. Расслышать слова было невозможно, но акцент, с которым они произносились, был характерным и знакомым.

Бернард.

Кто там с ним? По пути Патрик сообщил Руну, что помощник Бернарда, отец Грегори, приходит к кардиналу и уходит от него в любой час дня и ночи, скорее всего выполняя поручения. Даже находясь в заключении, Бернард боролся за сохранение своего положения, за то, чтобы управлять механизмами, которые его грех привел в движение.

Джордан тоже услышал голос кардинала и быстро зашагал по коридору. На ходу он окинул взглядом обстановку и едко заметил вполголоса:

— К слову, о золотой клетке...

Рун пошел за ним.

Эрин задержалась рядом с сангвинистом, явно боясь, не потеряет ли он равновесие вновь, но Рун махнул рукой, указывая вперед.

Джордан дошел до полуприкрытой двери первым и постучал в нее. На его стук никто не ответил, и тогда он открыл дверь и вошел. Эрин шла по пятам за ним, у нее явно накопилось немало вопросов к Бернарду.

Рун поспешил за ними. Ему тоже было о чем спросить кардинала: о его лжи, полуправде и умолчаниях, особенно в том, что касалось старого друга Бернарда, крестоносца Гуго де Пейна.

Проскользнув в комнату, Рун заметил беспорядок на временном рабочем столе Бернарда, лужицы расправленного воска на столешнице, окна, наглухо закрытые плотными шелковыми шторами.

Что-то не...

За его спиной с грохотом захлопнулась дверь.Он повернулся слишком медленно, чтобы блокировать удар крепкого плеча, опрокинувший его на пол. Рун упал на левый бок; боль пронзила его тело, отдаваясь в обрубке руки и затуманивая зрение.Темный силуэт промчался мимо него и ударил Джордана по голове статуэткой. Когда Стоун упал, нападавший схватил Эрин и швырнул через стол. Она ударилась о зашторенное окно и сползла на пол.

Прежде чем Рун успел хотя бы сесть, чья-то рука схватила его за горло твердыми, точно железо, пальцами и вздернула в воздух, так, что он едва мог дотянуться до ковра пальцами ног.

Сквозь боль Корца услышал зловещий смешок.

На него смотрел кардинал Бернард. Алое облачение клочьями свисало с практически нагого тела. В карих глазах пылало безумие.

— Добро пожаловать, Рыцарь Христов... добро пожаловать к своей гибели.

Ошеломленная неожиданным нападением, Эрин ухватилась за край стола и поднялась на ноги, стараясь не обращать внимания на боль в боку. В полете ее тело сбило одинокую свечу, и теперь комната погрузилась во тьму, рассеиваемую лишь слабым светом, сочащимся сквозь занавеси.

Первой ее мыслью было: «Это стригой!»

Она отшатнулась к окну за ее спиной и дернула шторы. Они были связаны лентой, мешавшей полностью открыть их, но Эрин удалось раздвинуть скользкий шелк достаточно, чтобы впустить в комнату солнечный свет.

Повернувшись, она узрела невероятную сцену. Кардинал Бернард держал Руна за горло, прижимая к книжному шкафу. С практически нагого тела кардинала свисали алые лоскуты, открывая бесчисленные царапины на белой коже, как будто он в ярости сам срывал с себя сутану.

На ковре позади них недвижно лежал человек, из раны у него на лбу сочилась кровь.

«Джордан...»

Рун, похоже, оправился от изумления. В его правой руке сверкнуло серебряное лезвие и впилось в плечо кардинала.

Тот разжал пальцы. Рун сполз по дверце шкафа, но тут же бросился на Бернарда. Однако клинок полоснул только воздух.

Бернард уже преодолел всю комнату и сорвал со стены меч.

Неестественная быстрота, с которой он двигался, подсказала Эрин, что кардинал больше не подчинялся обетам сангвинистов. Его сила, как и сила стригоев, черпалась из куда более темного источника.

Что же случилось?

Джордан пошевелился, глаза его приоткрылись. В темноте они светились слабым золотистым отблеском. Но прежде чем он пришел в себя, Бернард атаковал Руна.

Тот отскочил в сторону, неуклюже врезавшись в огромную китайскую вазу. Его природная грация исчезла почти бесследно — без одной руки ему сложно было держать равновесие.

Эрин извлекла из внутреннего кармана куртки кинжал, готовясь защищать остальных. Но она не была воином, ее главное оружие — разум. Бернард снова кинулся к Руну, но Джордан поставил кардиналу подножку, отчего тот рухнул на огромный напольный глобус.

Бернард вскочил с рычанием, оказавшись в полосе солнечного света, и Эрин присмотрелась к его почти обнаженному телу, выискивая характерный черный отпечаток ладони.

Ничего.

Она не была удивлена.

Как мог Легион поработить кардинала, особенно если учесть, что Бернард был заперт здесь? Но если эта скверна пришла не от Легиона, то откуда?

Нужно думать...

Джордан присоединился к Руну; теперь они вдвоем наседали на обезумевшего, потерявшего человеческий облик кардинала.

Эрин обвела взглядом комнату, высматривая что-либо, что могло вселить тьму в кардинала. Внимание ее привлек хаос на столе. Ничего необычного там не было: бумаги, книги, переплетенный в кожу дневник... Она поискала под столом, задев при этом ногой черный мешочек, лежащий на полу. Из его горловины что-то выкатилось.

Кусочек черного стекла.

Это стекло словно бы излучало тьму. Эрин видела подобные отвратительные артефакты и прежде: в египетской пустыне. Рун недавно ездил туда в экспедицию, чтобы очистить пески от этой мерзости. Грейнджер опустилась на колено, уже зная, что лежит на ковре.

Капля крови Люцифера.

Она поддела черный камешек на листок бумаги и ухватилась за завязки мешочка. Потом выпрямилась, стряхнула черную каплю в пятно солнечного света на столе и высыпала туда же содержимое мешочка. Кучка черных камешков, лежащих на столе, словно бы всасывала свет, создавая маленькие пустоты в ткани вселенной. Эрин не нужно было касаться их, чтобы ощутить их скверну, их неправильность.

Но как ей уничтожить их?

Солнечный свет явно не оказал никакого воздействия.

«Да и с чего бы?»

Тысячелетия назад эти капли крови Люцифера смешались с песком в египетской пустыне, создав черное стекло, которое заключило в себе их злобу, защищая тьму, таящуюся внутри, от солнечного света. Если две тысячи лет в жаркой пустыне не причинили им вреда, то обычное итальянское солнышко &ряд ли подействует.

Но что, если...

Ее взгляд упал на опрокинутое каменное пресс-папье на углу стола. Оно было сделано в форме ангела — но что куда важнее, оно было тяжелым.

Эрин схватила его, подняла повыше и обрушила на тусклую черную каплю, раздробив ее в пыль. В дальнем углу комнаты взвыл и зашипел Бернард.

«Ты чувствуешь это, верно?»

Она снова и снова поднимала и опускала пресс-папье, сокрушая каплю за каплей. С каждым ударом над стеклянным порошком поднимался завиток черного дыма. Он свивался колечком, в ужасе шарахался за край солнечного пятна, скатывался со стола и впитывался в пол.

Эрин вспомнила рассказ Элизабет о том, как сущность стригоев делала то же самое по смерти твари, возвращаясь к своему истоку.

К Люциферу.

Когда Эрин разбила последний кусочек обсидиана, кардинал Бернард с хрипом упал навзничь, и тело его тяжело рухнуло на пол.

Джордан смотрел, как кардинал кладет сотовый телефон обратно на стол.

— Готово, — известил Бернард, потом прошел обратно к своему креслу; ноги у него все еще подгибались. — Ключ скоро будет здесь.

Джордан оглянулся на Руна, ожидая объяснений. Эрин опустилась на колени рядом с креслом Корцы, проверяя повязку на обрубке его руки. Во время недавнего сражения бинт пропитался свежей кровью. Как-то раз Рун сказал Джордану, что у сангвинистов обострены все ощущения, включая боль.

Если это правда, Стоун мог лишь представлять, какие мучения он испытывал сейчас.

— Хорошо, кардинал, — сказал Джордан, — может быть, расскажете нам побольше о том, как охраняется скит Гуго и с чем нам предстоит встретиться?

Бернард потер подбородок.

— Чтобы понять это, вы должны осознать философию Гуго. Я много и долго разговаривал с ним именно об этом, прежде чем тот покинул орден. Когда дошло до анафемских зверей — или стригоев, если уж на то пошло, — он высказал мнение, что все они божьи создания, единственным грехом которых является то, что у них отобрали безгрешность.

— Возможно, это имеет смысл, — промолвила Эрин. — Вряд ли у кого-то спрашивали мнения относительно того, хочет он осквернения или нет. Обычно его навязывают им против воли.

— Это не имеет значения, — возразил Бернард. — Мы все появляемся на свет с Первородным Грехом, грехом, который пятнает нашу безгрешную душу из-за того, что Адам и Ева ослушались творца в Эдемском саду. И только святой обряд крещения смывает с нас этот грех.

Эрин этот его аргумент не убедил.

— В то время, — продолжал кардинал, — я считал, что доводы Гуго носят лишь теоретическую природу. Затем он ушел странствовать по миру, и я не получал от него никаких вестей. Я предположил, что он погубил свою душу, как было со многими без покровительства Церкви.

— Но это оказалось не так, — сказал Джордан.

— Как-то раз я получил от него письмо. Он сообщил, что поселился в горах во Франции и что находит душевный покой в заботах о потерянных и сломленных существах этого бренного мира.

— Включая анафемских зверей и стригоев? — уточнила Эрин.

Бернард кивнул.

— Я никому не сказал. Гуго желал лишь, чтобы его оставили в покое, — хотел жить в своих горах, подобно Франциску Ассизскому. Я уважил это его желание — поскольку он запретил убийство на склонах той горы, где он жил. Даже тем, кто находился под его защитой, разрешено было убивать только в том случае, если они вынуждены будут защищать свою жизнь и их общую обитель.

Джордану не понравилось это описание.

— Как же, по-вашему, нам пройти через эту защиту, даже если у нас будет предполагаемый ключ?

— Вы должны пойти к его горе не для того, чтобы осаждать ее, но как просители. — Бернард пристально посмотрел на Джордана, потом на Руна. — Это значит, что вы не должны причинять вред никому из тех, кто встретится вам на этой горе, как бы сильно на вас ни наседали. Если вы не сумеете этого сделать, то Гуго откажется принять вас; к тому же вас скорее всего убьют еще прежде, чем вы покинете эти поросшие лесом склоны.

— Значит, нам нужно будет залезть на гору, кишащую монстрами, — проворчал Джордан, — и подставить другую щеку, когда они попытаются на нас напасть.

Бернард воздел вверх палец.

— И вы должны прийти с подарком — таким, который Гуго не сможет отвергнуть.

«И что бы это могло быть?»

— Когда вы привлечете его внимание, — продолжал кардинал, — то вам предстоит убедить его помочь вам, доказать, что ваша миссия достойна того, что она служит интересам всех — не только сангвинистов, но и всех божьих созданий.

— Милая прогулка в парке, — хмыкнул Джордан. — И у нас всего день или около того, чтобы убедить его помочь нам спасти мир...

Бернард в замешательстве нахмурился. Эрин объяснила:

— Если судить по картине, которую мы видели в лаборатории Эдварда Келли, то чтобы не дать Люциферу окончательно вырваться из кандалов, мы должны успеть примерно до полудня в день весеннего равноденствия.

Пока она объясняла подробности относительно этого срока, Джордан взглянул на часы.

— И значит, у нас остается около двадцати семи часов.

— Но это может быть весеннее равноденствие совсем не этого года, — предположила Эрин. — Фреска была написана века назад. Кто знает точно, что вдохновило художника на нее?

Бернард не воспринял это — впрочем, Джордан тоже.

— Положение во всем мире становится хуже час от часу, — напомнил кардинал. — Равновесие между добром и злом клонится в сторону гибели. Даже расположение звезд играет против нас — оно свидетельствует, что завтрашнее равноденствие имеет чрезвычайную важность.

— Какое расположение? — спросила Эрин.

— А вы не слышали? — удивился он.

— Мы были заняты, — напомнил Джордан.

— Будет солнечное затмение... правда, только частичное.

Эрин нахмурилась.

— Солнце, изображенное на фреске, было кроваво-красным. Быть может, художник пытался так обозначить затмение?

Прежде чем они успели обсудить этот вопрос, в дверь апартаментов постучали. Все повернулись на стук. Дверь в прихожую отворилась.

Один из стражей, стоя на пороге, позвал до странного беспокойным тоном:

— Отец Корца, пришел посетитель; он говорит, что вы его вызывали. И что вы хотите видеть их обоих.

Охранник отступил в сторону, и в дверь вошел первый из визитеров. Все сразу узнали коренастую фигуру брата Патрика. Рун встал, приветственно подняв руку.

«Кого же еще он...»

Мимо ног монаха, едва не опрокинув его, проскользнул белоснежный силуэт.

Джордан моргнул от неожиданности. Существо оказалось львом-подростком, ростом с немецкую овчарку, с белоснежным мехом, серебристыми когтями и золотисто-карими глазами.

Когда лев кинулся к ним по недлинному коридору, Джордан чуть отступил, заслоняя собой Эрин. Но огромный кот немедленно прыгнул на Руна и, сбив его на пол, стал вылизывать лицо священника.

Джордан услышал совершенно необычный в этой ситуации звук.

Корца смеялся.

Затем львенок взглянул на Стоуна и одним прыжком оказался рядом с ним, обнюхивая его лодыжки, потом колени, бедра... Джордану пришлось отпихнуть любопытный львиный нос от своего паха.

— Ага, и тебе тоже привет. — Он повернулся к Бернарду, вспомнив его рассказ о любви Гуго де Пейна к животным. — Дайте угадаю — это и есть ключик к сердцу вашего друга.

Кардинал взирал на зверя с неприкрытой тоской.

— Это существо — куда большее, чем просто ключ.

Джордан опустился на одно колено и запустил пальцыв короткую львиную гриву — она еще не выросла до полной длины. Взрослым этот лев будет великолепен. Большой кот ответил на ласку, боднув человека в лоб.

Когда их головы соприкоснулись, тело Джордана словно прошил электрический разряд. Шрамы на плече и груди вспыхнули огнем.

«Что за черт?!»

Золотые глаза притянули его взгляд, и Джордан не мог отвернуться, ощутив родственный дух того, кто, как и он, испытал прикосновение ангела.

Бернард был прав.

«Ты определенно представляешь собой куда больше, чем кажешься, малыш».

Потом лев зарычал на него, обнажая клыки.

Легион ощутил, как серебряный клинок отсек его черный отросток. По мере того как этот отросток истаял и втянулся, демон вернул свое сознание во тьму погреба под старым зданием в Праге. Те, кто жил в этом доме, были уже мертвы, их сердцебиение навеки умолкло.

Он открыл рот и позволил новой порции крови стечь по обожженному языку в пылающее горло. Его слуги теперь были немногочисленны — лишь те, кого Легион по-прежнему мог твердо удерживать после того, как его сосуд был так сильно поврежден. Зияющая рана в груди уже затянулась. Сломанные кости срослись. Сожженная пламенем кожа слезала огромными клочьями — он линял, подобно змее.

Но демон держался за прошлое; оно пылало в нем так же яростно, как огонь, опаливший это хрупкое тело.

Легион помнил когти и клыки, вытаскивающие его из-под дымящихся развалин проклятого дома.

Его тащили по ступеням куда-то во тьму. Он знал своего благодетеля. Тот сейчас дремал рядом с ним, тяжело дыша, но даже во сне оставался настороже, готовый защищать хозяина.

Безжалостный волк.

Оказавшись здесь, Легион разомкнул завесу теней, окружавшую угасающее пламя души Леопольда. Он вынужден был защищать этот уголек, раздуть его обратно в язычок огня. Если Леопольд умрет, оплот Легиона в этом мире будет разрушен, и он вновь станет лишь бесплотной, бесформенной тьмой. Поэтому демон питал этот огонек, сохранял этот сосуд. На это понадобились все его силы, все его сосредоточение, и потому он был вынужден втянуть множество отростков, освобождая тех, кто был порабощен ранее.

Но не всех.

Когда дерево страдает от жажды, теряя свои ветви, корень выживает.

«И я вырасту заново, еще сильнее».

После того как волк притащил его сюда, Легион дотянулся до тех, кто все еще носил его ярмо, и призвал их в это место, дабы они убили всех, кто жил в доме, и принесли свежую кровь для возрождения и усиления его сосуда. Он искал глаза своих рабов, подсчитывал, сколько их еще осталось в иных землях, добирался до тех, кто не освободился, когда он пал. Он заставил их всех двигаться в одном направлении.

Всех, кроме одного.

Легион влил свое сознание в священника из Ордена сангвинистов. Он наложил на этого человека свою отметину перед тем, как покинуть Рим. О нем он узнал от сангвиниста, которого заклеймил в тени ватиканских стен. Было так просто выманить жертву на открытое место, сыграв на доверии к собрату-сангвинисту, который и привел его к Легиону.

Как этот священник закричал, когда впервые увидел Легиона! Но крик оборвался, когда его схватили, сорвали с него сутану, и демон возложил ладонь пониже спины священника, скрывая там свою отметину.

Через эти глаза и уши он шпионил за своими врагами, узнавая то, что знали они.

«То, что теперь знаю я...»

Его попытка осквернить их черной кровью ангела тьмы провалилась в Праге, но теперь он знал, куда они направятся далее.

«Куда направлюсь я...»

Искать камни.

Ему были нужны все три камня, дабы увеличить их мощь и выковать ключ от кандалов Люцифера. А затем он положит конец господству человечества.

Рука Легиона коснулась лежащего рядом с ним волка, ощущая под скверной его дикую природу и давая ей немое обещание.

«Я верну тебе рай — и себе тоже».

Ждите вашего нового темного владыку.

Джордан стоял на обширном лугу, у него за спиной затихал вой двигателей вертолета. Он глубоко вдохнул пахнущий соснами ветер, летящий с высокой горы прямо перед ним. Ее гранитную вершину все еще венчали зимние снега, в то время как ниже склоны поросли лесом и густая весенняя листва переливалась всеми оттенками изумруда под послеполуденным солнцем.

— Должен сказать, — подытожил Джордан, — что этот старик, сумасшедший он там или нет, выбрал отличный зеленый кусочек Господнего мира, чтобы поселиться здесь.

Эрин присоединилась к нему, скованной походкой пробираясь сквозь заросли травы и клевера. Падение сквозь крышу в Праге явно не прошло без последствий. Ей нужно было больше времени на исцеление — времени, которого у них не было. Джордан посмотрел на солнце, зная, что они надеются выбраться из этих гор еще до заката.

Он оглянулся через плечо на сотоварищей. Сангвинисты выглядели немногим лучше, чем Эрин: Руну все еще с трудом давалось равновесие из-за отсутствующей руки, у Софии на лице красовался порез, а под длинными рукавами одежды Христиана скрывались многочисленные повязки.

Последний участник их экспедиции выглядел самым здоровым из сангвинистов. Элизабет сменила монашеское одеяние на туристские ботинки, брюки и черную кожаную куртку, достигающую колена. Ее легко можно было принять за обычную туристку, готовую покорить гору. Они взяли с собой графиню потому, что в прошлом она была знакома с Гуго де Пейном. Им нужно было любое преимущество.

Включая талисман команды.

Рун выпустил львенка из ящика, стоявшего в задней части вертолета, и теперь звереныш рыскал по полю, гоняясь за синекрылой бабочкой. Джордан заметил, как Корца наблюдает за беспечной игрой юного льва и мягко улыбается, как эта улыбка стирает напряжение и боль, не сходившие с лица священника в течение всего полета. Стоун еще не видел, чтобы что-то действовало на Руна так успокаивающе, как этот громадный кот.

Христиан завершил проверку вертолета и направился к ним.

— Ближе мы подлететь не можем. По словам Бернарда, Гуго де Пейн не позволяет современным машинам пересекать эту черту.

Это было отрезвляющее напоминание о том, что они находятся на вражеской территории.

Согласно плану, Христиан должен был остаться у вертолета — как для того, чтобы охранять его от желающих поиграть с летающей машиной, так и для того, чтобы быть наготове, если им понадобится срочная эвакуация с этой горы.

Эрин взглянула на гору снизу вверх, затеняя ладонью глаза от сияния снежного пика.

— Куда мы направляемся сейчас?

Рун достал карту, и все склонились над ней. Он отметил точку на карте, довольно далеко вверх по склону, там, где с него стекала река, берущая начало у границы снегов и образующая по пути водопады и заводи.

— Точное местоположение скита Гуго неизвестно, но Бернард полагает, что он находится где-то в этом районе. Пойдем туда и будем надеяться на лучшее.

— Держу пари, что месье де Пейн уже знает, что мы здесь, — сказала Элизабет. — Наше прибытие на вертолете тихим не назовешь.

— Поэтому мы и придерживаемся девиза бойскаутов, — отозвался Джордан. — Будь готов!

«К чему угодно».

Джордан поправил наплечный ремень от кобуры своего полуавтоматического «Хеклера». В набедренной кобуре у него лежал «Кольт 1911», заряженный патронами с серебряными пулями, а к лодыжке был пристегнут посеребренный армейский нож.

Конечно, Джордан принял к сведению предупреждение Бернарда — не убивать, — но он не хотел, чтобы, если дойдет до боя, у него был лишь один выбор: подставить другую щеку.

Остальные тоже были вооружены. У Эрин был свой «Кольт», а сангвинисты обвешались разного рода ножами и мечами.

— Выдвигаемся, — скомандовал Джордан, — нечего зря тратить светлое время.

Отряд прошел через луг к опушке леса, предводительствуемый полным энтузиазма «талисманом». Под сенью деревьев их встретило приветственное птичье чириканье. В нескольких ярдах от опушки буки росли так густо, что временами приходилось сворачивать в сторону, чтобы пробраться между их серыми стволами. Это, несомненно, был старый лес, который веками не тревожил топор дровосека.

Гуго наверняка защищал свои земли от любого вторжения.

Свод листвы становился все выше, ее тень — все гуще, и ощущение первобытности этого леса все сильнее наполняло души путников. Они словно шли через некий храм, созданный самой природой.

А еще здесь было легко заблудиться.

Львенок терся подбородком о стволы деревьев, словно оставляя пахучие метки для того, чтобы было проще найти обратную дорогу. В остальном он вел себя совсем как котенок — играл с опавшими листьями и скакал туда-сюда через кусты. И все же, когда где-то вверху ухнула сова, звереныш подскочил на целый фут и с хрустом и треском приземлился в груду листвы и веток. Он тоже явно пребывал в напряжении.

«А может быть, он просто улавливает нашу тревогу».

Они прошли чуть больше мили, перебираясь через упавшие стволы, петляя между буками и редкими серебристыми соснами. По прямой редко удавалось пройти больше нескольких шагов. Если сохранять тот же темп, то места, указанного на карте, они достигнут примерно через час.

Примерно через десять минут Джордан наткнулся на старую оленью тропу.

«Пожалуй, идти по ней будет удобнее».

— Сюда, — прошептал он, боясь повышать голос — не столько из опасения выдать свое присутствие врагам, сколько из странного благоговения перед этим лесом.

Они направились по тропе, теперь перемещаясь быстрее, чем прежде.

Затем впереди и слева от тропы хрустнул сучок, и в тишине этот звук прогремел, точно выстрел.

Джордан сразу же заслонил собой Эрин и повернулся туда, откуда донесся звук. Сангвинисты встали по бокам от него, а маленький лев прижался к ногам Руна, издав негромкий рык.

В десяти ярдах впереди на тропу выскочил огромный косматый пес, повернувшись мордой к отряду. Его темная шерсть напоминала скорее тень, чем нечто материальное — отличный камуфляж для этого леса.

Но неестественно-алое мерцание глаз сразу демаскировало его.

Бласфемаре.

Холка твари приходилась Джордану выше бедра. Опустив голову и прижав уши, зверь явил длинную мощную шею и мускулистое тело. Он напоминал скорее медведя, чем пса.

Хорошо откормленного медведя.

Даже его темный мех выглядел лоснящимся.

Это было не бродячее животное.

Хотя пес был пугающе большим и черным, Джордан распознал породу — большая пиренейская овчарка. Изначально они были выведены, чтобы пасти овец, и хотя обычно были существами добрыми, однако яростно защищали своих хозяев и свою территорию.

По сторонам тропы задвигались другие тени, явно позволяя увидеть себя. Джордан насчитал еще четырех собак.

«Ничего себе стая!»

Первым делом надо было обеспечить безопасность Эрин.

Стоун медленно повернулся, переплел пальцы и шагнул к Грейнджер, чтобы подсадить ее.

— Залезай на это дерево, — велел он.

Эрин не стала щеголять фальшивой бравадой. Она кивнула, поставила ногу ему на ладони и оттолкнулась, когда он поднял ее повыше. Протянув руки, женщина ухватилась за нависающую над головой ветку толстого вяза, подтянулась, затем вскарабкалась выше.

Джордан неотрывно смотрел на собак.

Стая сбилась плотнее, но пока не приближалась.

Стоун вскинул пистолет-пулемет, сангвинисты ощетинились мечами и кинжалами; серебро клинков сияло в тени листвы.

После долгого напряженного молчания стая одновременно сорвалась с места, словно повинуясь неслышному свисту.

Вожак кинулся по тропе прямо к Джордану. Другие разделились, обходя сангвинистов с боков.

— Помните, мы не должны причинять им вред, — предупредил Рун.

— Хорошо, обещаю не кусать их первым. — Стоун навел дуло пистолета-пулемета прямо в оскаленную морду пса.

Не обращая внимания на эту угрозу, вожак подобрался ближе, присобрав губы в складки и тихо рыча. Из пасти его вырывалось зловонное дыхание.

Палец Джордана на спусковом крючке напрягся.

Он должен был сделать выбор.

«Убей, рань или заключи мир».

Стоун вспомнил свое армейское обучение и опустил оружие.

«Подчиняйся приказам».

Чувствуя, как сильно колотится сердце, он протянул руку навстречу зверю и тихо прошептал:

— Я не причиню тебе вреда. Обещаю.

Пес напрягся и прыгнул на него, норовя вцепиться зубами в пальцы. Джордан еле успел отдернуть руку. С кончиков пальцев обильно закапала кровь.

«Но хотя бы у меня все еще есть пальцы».

Он пристально рассматривал своего противника. Может быть, его кровь окажется такой же ядовитой для этого пса, как для того стригоя в тоннелях под Прагой? Но пес просто растянул губы и облизнул окровавленные брыла.

«Не повезло».

Зверь прыгнул на Джордана, метя в глотку.

Стоун опрокинулся на спину и вскинул ногу, пнув пса в живот и перебросив через себя. К тому времени как зверь приземлился и снова повернулся к нему, Джордан уже стоял, готовый к новой атаке.

Пес медленно обходил его по широкой дуге, неспешно приближаясь, лапы неслышно ступали по толстому слою палой листвы, с оскаленных клыков капала слюна.

Джордан положил ладонь на рукоять пистолета-пулемета — и снова уронил руку.

«Нельзя стрелять».

— Хороший песик, — позвал он, снова делая шаг к зверю и показывая открытые ладони в знак того, что не несет угрозы.

Краем глаза Стоун видел, что сангвинисты отражают атаки других псов, прибегая к различным приемам, не несущим смерти врагу, — то есть в основном уворачиваясь и отскакивая.

«Но сколько это может продолжаться?»

Как будто поняв, что жертва отвлеклась, пес прыгнул на грудь Джордану и опрокинул его наземь. Сержант успел вскинуть руку, чтобы защитить горло, и зубы глубоко вонзились в мякоть предплечья. Изогнувшись, Стоун выхватил нож из пристегнутых к лодыжке ножен.

Он уже принял достаточно страданий во имя мира.

Пес рычал, вгрызаясь глубже, добираясь до кости. Красные глаза смотрели прямо в лицо Джордану. Стоун не видел в них ни ярости, но злобы, лишь беспощадную целеустремленность.

В его памяти эхом отдались слова Бернарда: «Не причиняйте вреда никому из тех, кого встретите на этой горе».

Их задачей было получить помощь Гуго. По сравнению с этим все, что могло случиться с Джорданом, не имело значения. Он разжал пальцы, выпустив нож. Глядя поверх собачьей головы, увидел, что Эрин плашмя распростерлась на ветке дерева. Ее карие глаза были широко раскрыты от ужаса. Она целилась в пса из своего пистолета.

— Не стреляй! — прохрипел Джордан, преодолевая боль.

Чтобы она уж точно подчинилась ему, он перекатился набок, подминая пса под себя, заслоняя его своим телом. Он должен защитить этого зверя. Если пес погибнет, их миссия будет провалена.

Однако псу об этом плане никто не рассказал.

Острые клыки отпустили его руку и лязгнули у самого лица. Джордан инстинктивно откинул голову назад.

Неверное решение.

Желтые зубы сомкнулись на беззащитном горле Стоуна.

Рун шел через лес по следу, изо всех сил стараясь не обращать внимания на дергающую боль в обрубке руки. После боя он внимательно оценил, насколько пострадали его спутники, зная, что ему, возможно, придется опереться на кого-либо из них.

В буквальном смысле.

Элизабет легко шла рядом с ним, она получила лишь незначительную царапину на кисти руки. Рун видел, с какой ловкостью она сражалась против анафемского пса — это напомнило ему о том, какой неистовой воительницей она была. И все-таки чувствовалось, что ей не хочется находиться здесь, от нее исходило непривычное ощущение острого нетерпения.

Как и Джордан, она блуждала мыслями где-то далеко. На ходу Рун попробовал узнать причину этого, но Элизабет лишь отмахнулась от него.

И все же он чувствовал, что в Кастель-Гандольфо что-то произошло, и это «что-то» одновременно рассердило и встревожило ее.

Она что-то скрывала.

«Но разве мы все не скрываем что-нибудь?»

Позади него шуршали листья — Эрин и Джордан с некоторым трудом пробирались по лесу, неспособные ступать так легко, как сангвинисты. Рун вслушивался в биение сердца Джордана, снова слыша все те же отголоски, напоминавшие барабанный бой. Но что бы ни владело Стоуном, похоже, его самого оно не пугало. Напротив, оно давало ему силу и спокойствие. Однако про Эрин подобного сказать было нельзя: она почти не сводила глаз с Джордана, следя за каждым его шагом, и ее сердце трепетало от страха.

Идущая следом за ними София прикрывала тыл, ее хрупкая фигурка в полумраке казалась неким лесным духом. Но Рун знал, что эта хрупкость обманчива, что в бою эта женщина смертоносна и ее два клинка способны мгновенно отыскать малейшую уязвимость в обороне врага. Помнится, в Праге она схватилась один на один с безжалостным волком и после этого боя вполне способна была держаться на ногах. Немногие могут похвастаться подобным.

Слева от Руна между серебристо-серых стволов буков шнырял львенок, тоже вынюхивая след анафемской стаи. Нечистый запах зверей висел в лесном воздухе, но, как ни странно, эта едкая вонь не раздражала Руна, как это бывало обычно.

«В этих существах есть что-то необычное».

Очевидно, густые кроны леса предоставляли псам отличное укрытие, и это напомнило Руну, насколько многочисленны были эти твари в прошлом, когда в лесных чащах царил мрак даже при ярком солнце. Со времен его смертной жизни так много диких уголков природы пало под напором топоров и плугов цивилизации. И так много существ — и анафемских, и обычных — исчезли вместе с лесами.

Они поднимались все выше в гору, и буковый лес постепенно уступал место серебристым соснам. Где-то слева от Руна по камням струился поток, пахнущий льдом и талым снегом. Звук бегущей воды становился все громче по мере их продвижения, и громкий рев впереди свидетельствовал — там находится обширный водопад.

Наконец через лесную тень пробились отблески солнечного света, и все заторопились вперед. Рун почувствовал: здесь стая разделилась, отступив в гущу леса — очевидно, ее задача была выполнена.

«Они привели нас сюда ради чего-то».

Рун продолжал идти навстречу свету. Львенок бодро скакал впереди, не выказывая страха перед тем, что могло их ждать.

Деревья быстро становились тоньше, они росли все дальше друг от друга. Впереди открылся луг. Покатые склоны заросли травой, колыхавшейся, точно изумрудное море. В траве виднелись маленькие белые цветы, такие яркие и нежные в солнечном свете.

После долгого пребывания в темноте эта яркость ранила. Рун зажмурился, Элизабет резко выдохнула. Она была более чувствительна к свету. Когда они вышли из леса, женщина натянула на голову капюшон своей куртки, затеняя лицо.

Рун огляделся по сторонам. Луг был примерно овальной формы, он весь порос травой и белыми цветами. Из травы выглядывало несколько серых валунов — точно бдительные стражи.

Через луг бежал серебристый поток, бравший начало у подножия высокого водопада на дальней стороне открытого пространства, где струи воды срывались с отвесного обрыва в широкое голубое озеро.

Отряд собрался на опушке, высматривая потенциальную опасность.

Рун кивнул вперед.

— То самое место, которое Бернард отметил на карте. Он полагал, что именно здесь Гуго де Пейн выстроил свой скит.

— Здесь ничего нет, — сказал Джордан. — Пусто.

— Нет, — возразила Элизабет. — Это не так. Бернард не ошибся насчет этого места... что редкость для него.

Корца услышал в ее голосе едкую горечь, когда она упомянула о кардинале.

Графиня указала в сторону водопада.

— За этой завесой воды я различаю контуры строения.

Эрин моргнула.

— Вы уверены?

Даже Рун не смог рассмотреть ничего и с сомнением покосился на Элизабет.

— Вон там! — с раздраженным вздохом произнесла графиня.

Подавшись ближе к Корце, она указала рукой на водопад — медленно, чтобы сангвинист смог уследить за ее пальцем. Она обрисовала в воздухе призрачный контур арочного проема в скале позади водопада, на половине высоты утеса.

И после этой подсказки Рун тоже различил то, что видела она.

По сторонам от двери виднелись два окна, и еще одно, большое и круглое, располагалось выше, по центру.

 Это было похоже на фасад церкви, высеченный в скале за водопадом. Нижний край двери располагался на высоте двух этажей над озером. Лезть туда было бы опасно, особенно в потоках падающей сверху воды.

Рун особенно остро ощутил боль в культе, и это напомнило ему, что с одной рукой для него такое восхождение будет невозможно.

Эрин вышла чуть дальше на луг.

— Теперь и я это вижу!

— Мы должны идти всей группой, — предупредил Джордан, оттаскивая Эрин назад, он был явно недоволен ее беспечностью. — Раз уж этот Гуго позволил нам зайти так далеко, не будем подвергать себя ненужному риску.

Рун склонил голову в знак того, что признает разумность его слов, а потом повел отряд вперед, к водопаду. Пока они шли через луг, никто не сказал ни слова, и это выдавало, насколько все нервничают. Рун был уверен, что за их приближением следят чьи-то глаза. По мере того как они подходили к водопаду, грохот становился оглушительным, и от этого опасения Корцы только усиливались.

Дойдя до озера, они остановились на берегу. Вода была кристально-голубой и настолько чистой, что сквозь рябь на поверхности Рун заметил пятнистую треску, плывущую у самого дна. Когда его тень упала на воду, рыбина метнулась в сторону в поисках укрытия.

Он осмотрел подножие скалы за водопадом в поисках вырезанных в нем ступеней, в поисках какого-либо способа добраться до дверей церкви высоко над их головами. Но не нашел ничего — оставалось лишь карабкаться по скользкому обрыву под мощным потоком воды.

Джордан озвучил их беспокойство — ему приходилось кричать, чтобы его расслышали за грохотом:

— И как нам попасть в это чертово место?

И вновь острый взгляд Элизабет нашел ответ. Но она показала не вверх, а вниз, в глубины озера.— Вот там, в камнях под водопадом скрывается устье тоннеля. Возможно, это подводный лаз, ведущий в церковь наверху.

Эрин смотрела на воду с явным трепетом, скрестив руки на груди. По прошлому опыту Рун знал, что она не особо хорошо плавает и боится воды.

Грейнджер сглотнула.

— Должен быть какой-то другой способ попасть туда. Сомневаюсь, что эти псы проплывают внутрь и наружу через этот тоннель. Особенно здесь, где негде скрыться от солнца.

Рун был согласен с нею. Гуго де Пейн жил тут вот уже несколько столетий. Гора, вероятно, была пронизана тоннелями, потайными входами и выходами. Но у его отряда не было времени искать их.

Джордан вздохнул.

— Гуго послал  своих собак привести нас к этом лугу. Что-то подсказывает мне, что это еще одно испытание. Мы найдем путь внутрь через этот подземный тоннель или не войдем туда вообще.

— Тогда поплывем, — ответила Эрин, выпрямив руки и придав лицу решительное выражение.

— Всей группой, — добавил Джордан. — Всё или ничего.

Сержант снял куртку и рубашку и скинул ботинки. Рун

был ошеломлен тем, как преобразилась синяя татуировка на плече Стоуна — отходящие от нее новые алые линии обвивали шею и вились вниз по руке. Это был ужасающе-прекрасный рисунок, как будто сами ангелы начертали его на коже человека.

И возможно, так и было.

Рун и остальные последовали примеру Джордана, стягивая куртки и снимая верхнюю одежду. Элизабет встала рядом с Руном, одетая только в брюки и лифчик, но спина ее была гордо выпрямлена, а лицо не выражало ни малейшего смущения. Она провела рукой по своим черным волосам, откинув их назад и перетянув на затылке шнурком. Ее груди под тонким шелком лифчика были упругими и белыми, а бледная кожа сияла даже в тени нависающего над ними утеса.

Рун вспомнил, каково это было: когда эта гладкая кожа прижималась к его коже, его губы — к ее губам. Тогда он хотел поглотить ее, полностью завладеть ею.

И все еще хотел этого.

Тем не менее Корца отвел глаза, устремив взгляд на груду сброшенной ими одежды и оставленного снаряжения. На эту встречу они пойдут безоружными. Быть может, именно поэтому Гуго привел их к подводному входу — чтобы вынудить разоружиться.

Рун решил взять лишь одно.

Он поднял из этой груды свой серебряный наперсный крест и вновь повесил его на шею. Серебро обжигало его обнаженную кожу. Элизабет пристально взглянула на него. Корца с внезапной остротой ощутил, что перевязанная культя его руки теперь видна всем. Но Элизабет смотрела не на нее, а на крест — а затем подошла и взяла свой собственный, точно так же надев себе на шею. Серебро оставило розовую отметину на жемчужно-белой коже между ее грудями. Оно жгло Элизабет так же, как и Руна, но она не стала снимать крест.

— Идемте, — сказал Джордан и нырнул в пруд, фыркая, словно выдра.

— Погодите, — позвала Эрин и достала из кучи сброшенных вещей свой рюкзак. Она повернулась к Руну: — Ты можешь это взять? Я не хочу оставлять это здесь, но я не настолько хороший пловец, чтобы нести его самой.

Рун знал, что в рюкзаке, в герметичном и водонепроницаемом чехле, лежит Кровавое Евангелие. Эрин была права, когда не хотела бросать книгу без присмотра, особенно здесь. Он забросил рюкзак на здоровое плечо.

— Я сберегу его.

— Спасибо.

Эрин сглотнула, глядя на воду, потом прыгнула в пруд, задохнувшись от холода.

Рун и его собратья-сангвинисты последовали за ней. Вода была ледяной, чуть теплее точки замерзания — но по крайней мере ледяной холод притупил боль в обрубке руки.

Отряд направился через пруд к грохочущему водопаду.

Даже львенок прыгнул в воду и теперь отважно плыл рядом в Руном. Его огромные лапы загребали воду, словно весла. Сердце звереныша билось быстро и ровно. Большой кот явно не испытывал страха перед водой.

Эрин, напротив, пыталась одолеть этот страх. Она поднимала тучу брызг, но едва продвигалась вперед, пульс ее был частым и неровным. Рун приотстал, поравнявшись с ней, София сделала то же самое.

— Я научилась плавать только в сто пять лет! — прокричала София, обращаясь к Эрин. — Так что я не очень уверенно себя чувствую на воде.

Эрин ответила монахине короткой улыбкой и поплыла дальше.

Рун оценил этот жест, но в отличие от Эрин Софии не нужно было дышать. Один раз Корца уже видел, как Грейнджер едва не утонула. Он знал, что она продолжит путь вперед, даже миновав точку невозвращения.

Державшиеся впереди Джордан и Элизабет уже достигли водопада. Графиня подняла взгляд вверх, как будто сверяя направление, затем нырнула. Джордан немедленно последовал за нею.

Рун, загребая единственной рукой, плыл рядом с Эрин, пока они тоже не оказались у водопада. Вместе с Софией они помедлили, чтобы дать Грейнджер перевести дыхание. Ее губы, сжатые в прямую линию, посинели от холода. Рун оглянулся на Софию. Гром водопада не давал говорить, но монахиня ответила коротким кивком, поняв его просьбу.

«Оберегай Эрин».

Археологиня слабо улыбнулась, храбрясь, затем набрала в грудь воздуха и, на миг мелькнув на свету бледными ступнями, скрылась под водой.

Рун и София последовали за ней, подхваченные бурлящими струями воды.

Корца быстро обнаружил, что грести только одной рукой неудобно, и в итоге отталкивался только ногами. И все-таки он без труда успевал за Эрин.

Что-то врезалось ему в ногу, штанину рванули когти. Оглянувшись, Рун увидел, что львенок нырнул следом за ними. Похоже, зверь не собирался покидать их.

Они достигли устья тоннеля, который заметила Элизабет. Те, кто плыл первым, уже скрылись из глаз. Эрин помедлила, но львенок проплыл мимо нее и первым сунулся в темноту; его лапы царапнули каменные стены, проталкивая белое тело все дальше.

Вдохновившись храбростью львенка, Эрин последовала за ним.

Но далеко ли она сумеет проплыть?

Рун опустил руку на голову львенка, и так они проследовали за Гуго через вторую дверь, за которой оказалась ведущая вверх винтовая лестница, вырубленная в камне. Поднимаясь, группа миновала несколько площадок, с которых на другие этажи этого подгорного жилища вели двери — правда, все они были заперты. Рун вообразил себе лабиринт тоннелей, которые, вероятнее всего, тянулись под всей горой.

Но хозяин вел их вверх, высоко держа дымящий факел.

Лестница закончилась у еще одной двери — деревянной, окованной железом.

— Открывайте! — крикнул Гуго.

Толстая дверь отворилась. Следом за хозяином Рун переступил порог и оказался в помещении, напоминавшем церковь. В дальней стене слева виднелась высокая дверь, которую они заметили сквозь водопад. Сейчас она была закрыта, но за ней слышался приглушенный рев воды, и можно было представить, как это должно выглядеть, когда эти массивные двойные двери распахнуты настежь, а за ними струится бесконечная водяная завеса, озаренная восходящим солнцем на заре нового дня.

Эта завеса была различима через окна по обе стороны двери и над нею, но окна эти сами по себе стоили того, чтобы посмотреть на них — витражи работы истинного мастера. Круглое окно над дверью изображало безупречную розу, ее лепестки переливались всеми оттенками красного. В высоких узких окнах по сторонам двери красовались почти одинаковые картины — деревья в цвету, в их кронах сидят голуби и львы, в тени прячутся олени и волки, ягнята и львы, все в мире и гармонии между собою.

Рун прошел чуть дальше в помещение, но жестом предупредил остальных, чтобы держались позади.

Они были не одни.

В глубоких тенях у другой стены церкви прятались четыре черных пса, которые напали на них в лесу. Там же виднелись силуэты других зверей, их глаза горели алым, выдавая их проклятую сущность. Рун заметил пару безжалостных волков,, черного леопарда и самца горной гориллы, который стоял, опираясь на костяшки одной руки.

— Не бойтесь, — сказал Гуго, стоя чуть в стороне с факелом в руках. — Вы мои гости... пока я не скажу обратного.

Рун двинулся дальше вместе с остальными, стараясь, однако, прикрывать их спины от мрачного сборища, чьи глаза следили за отрядом с такой же подозрительностью. Хмурясь, Корца окинул взглядом этот маленький собор. В нефе не было скамей, каменный пол был усыпан соломой. Вдоль стен выстроилось несколько загонов, а маленькие боковые часовни были отгорожены жердями, за которыми виднелись кормушки и толстые подстилки из сена.

София толкнула Руна в бок и кивнула в сторону высоких тощих фигур, толпящихся вокруг мраморных статуй.

Стригои.

Не меньше дюжины.

Насколько видел Рун, у них не было оружия, если не считать садовых инструментов, стоящих у стены, — грабли, мотыги и лопаты.

— Вам никого не нужно здесь бояться, отец Корца, — заверил его Гуго.

Рун надеялся, что де Пейн говорит правду. Сангвинист обвел глазами само помещение. Оно было явно высечено в камне, но внутренняя поверхность стен была выложена беленым кирпичом; белыми были и высокие готические своды. С потолка свисали огромные канделябры из кованого железа, все в потеках свечного воска.

И даже там, наверху, двигались какие-то существа.

Гуго заметил, куда смотрит Рун, поднял руку и свистнул.

От черной тени отделился большой клок и слетел вниз, опустившись ему на запястье. Это был ворон в черном как ночь оперении, с мерцающими глазами. Клюв его был острым, словно копье, а когти напоминали кривые кинжалы.

Гуго одним пальцем нежно взъерошил перья на шее ворона. Птица наклонила голову и потерлась о его руку.

— Это Мунин. — Гуго глянул вверх, обшаривая взглядом потолок. — Хугин тоже там, наверху. А может быть, улетел охотиться.

Эрин были знакомы эти имена.

— Вороны Одина, — произнесла она. — По преданию, они летали по всему миру, принося новости этому скандинавскому богу, сообщая ему обо всем, что происходит на свете. Вы ведь не думаете, что они...

— Те же самые? Нет, дорогая моя, — с улыбкой отозвался Гуго. — Я просто в шутку назвал их этими именами. И эта пара — лишь часть огромной стаи, населяющей эти леса и состоящей как из анафемских, так и из обычных птиц.

— Поразительно, — сказала Эрин, тоже глядя на потолок.

Рун подозревал, что она не ищет других птиц — ее внимание привлекла роспись на сводчатом потолке. На его белой поверхности были нарисованы красные звезды и синие колесики, образующие сложный, причудливый узор.

— Эти фрески наверху... — пробормотала Эрин, подтверждая предположения Руна. — Они весьма необычны. Похожи на те, что рисовали на Среднем Востоке — с колесиками и звездами, — но не совсем, есть отличия.

Она отошла на несколько шагов, чтобы получше разглядеть их.

Джордан держался рядом с нею. Элизабет последовала за ними, когда Рун жестом попросил ее сделать это.

София указала на зверей и стригоев:

— Как они оказались здесь?

Гуго с любовью посмотрел на свою стаю. Мунин запрыгнул ему на плечо.

— Мой опыт показывает, что эти существа ищут своих истинных хозяев. Чтобы достичь моего убежища, многие анафемские звери и стригои преодолели сотни миль. Я не призывал их. Их привлекло ко мне, так же как этого милого льва привлекло к Руну.

Корца почесал львенка за ухом.

— Но как же вы удерживаете их от убийства в этих горах?

Гуго поднял руки.

— Они не убивают, потому что, как и вы, заключили мир со своей природой. Вместо того чтобы подчиняться своей злой крови, они управляют ею. Они больше не убийцы.

Похоже, Софию слова отшельника не особо убедили. Рун не мог винить ее.

— Как же можно найти мир за пределами церкви?

— Принятие и внимательность, — ответил Гуго. — Во время своих давних странствий я научился определенным приемам, неким способам раскрыть свой разум и выработать в себе терпение и любовь. Я могу научить вас им, если пожелаете. Здесь принимают всех.

Гуго мягко махнул рукой куда-то за спину Руна.

— Франческа, ты не присоединишься к нам? Я знаю, что истины лучше всего выслушивать из уст тех, кто испытал их на себе непосредственно.

В нескольких ярдах от них из тени выскользнула стройная женщина. До того Рун и не подозревал о ее присутствии там. У нее были длинные светлые волосы и изящная походка; похоже, некогда она была прекрасна, но возраст сделал ее тонкое тело хрупким и легким. Женщина улыбнулась Гуго, в глазах ее светилась любовь.

Рун заметил, что клыки у нее слегка удлинены, а сердце не бьется.

— Расскажи им, — попросил Гуго.

— Сначала мы учимся осознанию, — почтительно прошептала она. — Осознанию своей природы, того, кем мы являемся. Чтобы понять, что мы — тоже создания Господа.

София неодобрительно фыркнула:— Вы — хищники, пожирающие слабых.

Франческа грустно улыбнулась ей.

— Никто не судит льва, когда он убивает газель. Это в природе льва, и ему не нужно чувствовать ни вины, ни стыда.

Гуго подошел к стулу, стоящему поодаль, и сел. Трехногий серый лис подбежал и запрыгнул к нему на колени. Обрубок его лапы был замотан чистой белой повязкой, и Рун ощутил укол сочувствия к зверю. Когда Гуго погладил лиса по спине, тот прижался к нему, не выказывая ни малейшего страха — даже перед львом, который насторожил уши при виде раненого животного.

— Но чем же вы питаетесь? — спросил Рун.

— Отчасти вином, — ответил Гуго. — Как и вы.

— Месье де Пейн, вы все еще можете освящать вино, даже после того, как отвратились от Церкви? — спросила Элизабет.

— Священник несет на своей душе неизгладимую отметину, — объяснил Рун, — и это значит, что он остается священником и может освящать вино даже после того, как оставит Церковь.

София выделила из объяснения отшельника скользкую подробность:

— Вы сказали, что отчасти питаетесь вином. Чем же еще?

— Кровью, конечно. — При этом признании Гуго не проявил ни малейших признаков стыда или вины. — Как сказала Франческа, мы все хищники и должны принять свою природу.

Рун ощутил тошноту, вспомнив, как последователи Распутина смешивали вино с человеческой кровью, чтобы поддерживать свою жизнь. Они оставались убийцами. Похоже, Гуго попался в ту же ловушку. Корца слишком хорошо помнил вкус проклятого кровавого вина распутинцев.

Де Пейн поднял руку.

— Поймите, мы берем лишь ту малость, что необходима нам для жизни, — но мы тоже имеем право жить. Как я упоминал, осознание — лишь одна половина целого. Внимательность важна не менее.

Франческа кивнула, соглашаясь с его словами, и пояснила:

— Когда мы осознаём и принимаем свою природу, мы должны сосредоточить внимание на том, чтобы сохранять власть над собою. Мы размышляем, медитируем, учимся отделять необходимость от желания, забирая только то, что необходимо и правильно.

— Как убийство может быть правильным? — спросил Рун.

Франческа сложила на груди тонкие руки.

— Мы берем только кровь тех, кто страдает, или тех, кто причиняет страдания другим.

— Наша цель — положить конец страданиям, — добавил Гуго. — Мы находим тех, кто мучается от страшной боли и желает умереть. Тех, кто поражен болезнями и никогда не выздоровеет. Мы прерываем их жизнь быстро, милосердно и на общее благо.

Руну, как священнику, нередко приходилось бодрствовать и читать молитвы у ложа умирающих. Хотя концепция убийства как акта милосердия была для него неприемлема, он знал, что человек создал немало технологий, позволяющих отсрочить смерть, но часто эти методы, похоже, лишь продлевали страдания, затягивая неизбежный финал на неестественно долгий срок.

Гуго вздохнул:

— А когда не можем найти таких, мы порой забираем жизнь у тех, кто причиняет страдания невинным. У насильников, у убийц... Но по правде сказать, нам редко приходится прибегать к подобным мерам. Как я сказал, мы употребляем настолько мало крови, насколько это вообще возможно.

Вмешался Джордан, напомнив им о том, что они пришли сюда не за этим:

— Все это мило и хорошо, но что насчет остальных двух камней?

— Я владею одним из этих двух камней, — признал Гуго. — Но его следует заслужить. Доказать, что вы достойны унести его отсюда.

— Каким образом заслужить? — спросил Джордан.

— Ваша Женщина Знания должна показать, что она достойна. — Взгляд Гуго обратился на Эрин. — Она должна доказать свою способность к осознанию, найдя место, где сокрыт камень, и проявить свою внимательность, чтобы понять, куда его следует отвезти.

17 часов 07 минут

«Круто, — сардонически подумала Эрин. — Прямо легче легкого».

Во время полета на вертолете она читала хроники, рассказывавшие о Гуго де Пейне и о том, как он основал Орден тамплиеров, но, вероятнее всего, не узнала и десятой части того, что требовалось для решения этой задачи.

Гуго поднялся со своего стула и отослал раненого лиса обратно в логово, укрытое где-то в тени.

— Итак, Женщина Знания, что ты можешь сказать мне об этом месте?

Она обвела взглядом боковые часовни, своды и стены, отметив, что собор имеет крестообразную форму, характерную для всех крупных храмов. Однако ее глаза задержались на самой необычной части церкви: на потолке.

— Средневековые церкви — не моя специальность, — признала Эрин. — Но часть отделки сходна с той, что можно увидеть в церкви Святого Христофора в Монсонесе. Это тоже во Франции. Та церковь построена тамплиерами, орденом, который вы основали.

— Я помню строительство церкви Святого Христофора.

Эрин восприняла это как положительный знак и более внимательно изучила роспись на потолке. Было ли это испытанием на осознание? Быть может, она должна была решить загадку, зашифрованную здесь?

Задрав голову, Грейнджер искала подсказки. Среди калейдоскопа красных звезд и синих колесиков на потолке были нарисованы и другие причудливые узоры: луны, солнца и различные геометрические фигуры. Она видела влияние как исламской, так и египетской культур. Вот то колесо со множеством спиц определенно выглядит буддийским. В глазах у Эрин плыло от огромной величины и дисгармоничности этого рисунка.

По-прежнему глядя вверх, она заподозрила, что это было сделано намеренно, чтобы заставить зрителя не увидеть за деревьями леса. Поистине, требовалось четкое осознание, чтобы игнорировать хаос и увидеть скрытую за ним истину.

Мысленно Грейнджер стала постепенно разбирать обширную фреску на элементы иконографии, взятые из разных культур, вращать рисунок так и этак, оценивая с разных точек зрения. Увы, но это упражнение не дало ей ничего важного. Эрин задумалась: были ли эти фигуры взяты из культур тех стран, которые Гуго посетил после того, как покинул Церковь? Кардинал Бернард сказал, что де Пейн немало поездил по миру, прежде чем осесть во Франции. «Но чем это мне поможет?» Женщина закрыла глаза. «Чего я не вижу?»

И тут она поняла.

Эрин открыла глаза и мысленно убрала эти символы с потолка, ища истину, спрятанную среди созданного людьми шума, за смешением стран и народов.

Лес за деревьями.

Если удалить причудливые орнаменты, на рисунке должна была остаться лишь одна картина, ранее служившая словно бы фоном.

Звезды.

Они вечны.

— Бумагу, — произнесла она, протягивая руку. — И ручку.

Рун порылся в ее рюкзаке и передал ей блокнот и шариковую ручку. Эрин начала перерисовывать эти звезды, размечая созвездия. Некоторые были крупнее, более отчетливо выражены. Звезды, обозначающие эти созвездия, были шестиконечными, а не пятилучевыми, как прочие.

Продолжая работать, она услышала, как Джордан спросил Гуго:

— Почему бы просто не сказать нам?

— Это испытание, — твердо ответил тот. — Трио должно доказать, что оно достойно.

— Тогда каково же мое испытание? — не сдавался Джордан.—

 Вы уже прошли его. В лесу вы пожертвовали собою, отказавшись от борьбы, и тем самым доказали, что вы поистине Воитель, способный достичь своих целей посредством мира и ненасилия.

— А что насчет моего испытания? — поинтересовался Рун.

— Оно пришло сюда вместе с вами. — Гуго наклонил голову в сторону львенка. — Вы, Рыцарь Христов, проявили жалость и милосердие по отношению к существу, которое считали рожденным из тьмы. Вы нарушили правило своего ордена, повелевающее убить такое существо на месте. И за подобное милосердие вы были награждены этим чудом света и благодати.

«А теперь моя очередь».

Эрин вдруг захотелось, чтобы ей досталось более простое испытание. Но она была Женщиной Знания. Она должна постигнуть все сама.

Грейнджер в последний раз сравнила звездную карту, нарисованную на потолке, и ту, что она скопировала в блокнот. Удовлетворившись результатом, направилась обратно к Гуго с блокнотом в руках. Она чувствовала себя ученицей, которая на глазах всего класса выходит к доске решать задачу.

— Это звезды, — начала Эрин. — Вы хотели, чтобы я осознала именно их наличие во всей этой мешанине наверху.

Гуго улыбнулся, но не произнес ни слова.

«Я на верном пути».

Она вспомнила герметический принцип, часто ассоциировавшийся с Орденом тамплиеров: «Что вверху, то и внизу». Звезды служили для навигации со времен зарождения цивилизации. Положение звезд наверху применяли, чтобы найти нечто внизу, на земле.

Эрин рассуждала вслух, расхаживая туда-сюда:

— Я должна вычислить, где на земном шаре будет видно именно такое звездное небо, но, чтобы сделать это, мне нужно знать, в какую дату звезды займут это положение.

Она рассмотрела свой рисунок в блокноте. Самыми заметными среди созвездий, изображенных на потолке, были те, что ассоциировались с весной: Рак, Лев, Дева...

Значит, это, должно быть, весеннее небо.

Потом Эрин вспомнила, что было изображено на фреске в доме Эдварда Келли — той, где из горного озера готов был вырваться сам ад. Элизабет тогда перевела надпись по-чешски, сделанную под тем рисунком: «Весеннее равноденствие».

Возможно, это и был ответ, но Эрин нужно было подтверждение. Женщина нахмурилась, вспомнив, что видела на потолке латинские слова. Она почти бегом бросилась обратно, взбивая ногами разбросанную по полу солому и заново высматривая буквы в хаотическом узоре. Грейнджер чувствовала, что все смотрят на нее: и ее спутники, и те, чьи глаза горели алым блеском в тени. Наконец она обнаружила надписи: одна была сделана красной краской в восточной части церкви, другая — с западной стороны синим цветом.

Два слова.

«Равный» и «День».

Эрин прикрыла глаза от облегчения.

Равноденствие.

Она отошла к остальным, чувствуя, как дрожат ноги.

— Это весеннее равноденствие. Нужная нам дата. — Взмахнув блокнотом, она очертила всю звездную карту разом. — Я должна вычислить, где в мире во время завтрашнего весеннего равноденствия ночью будет видно именно такое звездное небо.

Из заднего кармана брюк Джордан достал свой сотовый телефон и вытряхнул его из водонепроницаемого пластикового чехла.

— У меня есть приложение для этого. У каждого хорошего солдата под рукою всегда должны быть средства навигации.

Эрин оглянулась на Гуго, чтобы убедиться, что им разрешено использовать такие высокие технологии.

Тот пожал плечами.

Грейнджер протянула Джордану открытый блокнот.

— Ты сумеешь сверить с этим?

— Попробую.

Он сфотографировал страницу на камеру телефона и некоторое время играл с приложением, очевидно, пытаясь подобрать точно такое же расположение звезд.

— Я уже могу сказать, что созвездие Льва здесь не на том месте. По крайней мере если сравнивать с небесами над Францией.

— Тогда найди, где оно будет на нужном месте, — потребовала Эрин.

Она заметила, что Гуго вопросительно смотрит на нее, как будто она что-то упустила.

«Значит, учитель хочет, чтобы я заработала дополнительные баллы».

Сжав губы, Грейнджер вновь устремила взгляд на потолок, перебирая созвездия и обращая особенное внимание на весенние. Три меньших весенних созвездия были соединены между собой, между ними тянулись тонкие линии.

Hydra, Crater, Noctua.

— Змея, Чаша и Сова, — пробормотала Эрин, переводя их названия с латыни.

Она без труда поняла значение этих образов. Змея, вероятнее всего, символизирует Люцифера, Чаша вполне может быть той самой Чашей, упомянутой в пророчестве, а сова много тысяч лет была символом знания в самых различных культурах.

Эрин оглянулась на свой рюкзак. Предание гласило, что Кровавое Евангелие заключает в своем переплете все знания вселенной. Она снова поглядела вверх, замечая тоненькие линии, которые образовывали причудливые узоры и завитки вокруг этих трех созвездий, сплетая их воедино.

— Они объединены в одно целое, — произнесла Эрин вслух.

На лице Гуго появилась широкая, радостная улыбка, он словно бы хотел поздравить Эрин с высокими достижениями.

Ей хотелось стукнуть его, чтобы он не ухмылялся, а дал ей настоящие ответы.

К счастью, вмешался Джордан, победным жестом вскинув свой телефон.

— Готово!

Эрин подошла ближе.

— Вот ночное небо над Францией.

Женщина посмотрела на экран, увидев, что он обозначил там созвездие Льва.

Мы примерно на сорок третьей широте, — продолжал объяснять Джордан. — В это время года Лев должен находиться над самым западным горизонтом, но на карте, что изображена на потолке, он расположен совсем не так.

Эрин взглянула вверх, осознав, насколько отличается нарисованное там звездное небо от того, что светилось на экране телефона.

— Так где же на планете находится то небо, которое совпадает с этим?

— Далеко на восток и примерно на двадцать восьмом градусе северной широты.

— Может это быть Тибет? — спросила Эрин. — Или, возможно, Непал?

Джордан уважительно присвистнул и снова протянул ей телефон, где в окошке приложения высветилось название:

КАТМАНДУ, НЕПАЛ

27°30’ С.Ш., 85°30’ В.Д.

— Не забывай, — предупредил Джордан, — что это взято в грубом приближении. Однако это тот самый регион мира, которому соответствуют созвездия вверху. По сути, это может быть где угодно в Гималаях.

Эрин представила себе фреску, написанную на стене в доме Келли: там были изображены три горы, окружающие темное озеро. Это должно быть где-то в Гималайских горах в Непале.

«Но где?»

— Как ты заранее догадалась, что это Непал? — спросил ее Рун.

— Из-за звезд и колесиков на потолке. Это буддийские символы. Из всех рисунков, относящихся к разным культурам, они самые многочисленные на этой фреске.

— Эрин теперь говорила быстро, уверенная в своих словах. — Вон то колесо — это буддийское Колесо Преображения. Его обод — это предел, ступица символизирует мир, а восемь спиц — Благородный Восьмеричный Путь, который нужно пройти, чтобы вырваться из круга страданий... — Женщина повернулась к Гуго, словно бросая ему вызов. — Это там вы научились техникам медитации, верно? Во время своих странствий, прежде чем поселиться во Франции, вы побывали на востоке и там обучились этим практикам у буддийских монахов.

Гуго склонил голову в знак правдивости ее слов.

Рун нахмурился.

— Но как буддисты могли помочь вам справиться с вашей проклятой сущностью?

— Потому что эти монахи сами были стригоями.

На лицах сангвинистов отразилось потрясение; даже Элизабет была поражена, но ее одолевало скорее любопытство, чем ужас.

Гуго взглянул на витражные окна.

— После того как покинул Церковь, я странствовал много лет, пытаясь постичь смысл того, чем я был. Я услышал легенды о вечных монахах, по слухам, обитающих на Дальнем Востоке и бессмертных, как и мы. Я перенес великие трудности, чтобы отыскать их; меня направляли все дальше и дальше, пока наконец я не достиг долины, окруженной тремя горными пиками, — и там многое узнал о своей природе и о сущности мира.

Последовало изумленное молчание, которое нарушила Элизабет:

— Вы оставили свидетельства об этом, не так ли?

Гуго удивленно поднял брови — похоже, его лицо нечасто принимало подобное выражение.

— Да, оставил.

Элизабет смотрела на Эрин так, как будто та тоже должна была понимать, о чем идет речь.

И она неожиданно поняла.

«Три горных пика».

Эти слова всё расставили на свои места.

— О чем это толкует Элизабет? — спросил Джордань у Эрин, заметив на ее лице знакомое выражение, свидетельствующее о том, что ее постигло озарение. Она о чем-то догадалась.

Эрин взяла у него из рук телефон.

— У тебя здесь есть копии тех снимков, что я сделала в Венеции?

— Нуда...

Она перелистала файлы, на миг задержавшись на фотографии, где она была снята полуобнаженной, выходящей из ванной. Джордан тайно щелкнул ее, когда они были в Кастель-Гандольфо. Просто не мог устоять перед искушением.

«Я хочу сказать — вы только взгляните на это тело».

Эрин оглянулась на него, послала ему мимолетную улыбку, но это был не тот снимок, который она искала. Наконец она нашла то, что нужно, и подняла телефон повыше.

— На стене в доме Эдварда Келли были изображены три пика. В тот момент это напомнило мне о том, что показала нам в Венеции Элизабет, но потом началась вся эта пражская заваруха, и стало не до того.Эрин повернулась к Гуго.

— В соборе в Венеции есть знаменитая мозаика. По вашему жизнеописанию я поняла, что Венеция была вашим любимым городом в Италии. Вы проводили там много времени.

— А как могло быть иначе? — согласился он. — Это город редкой судьбы, город, смешанный с самим морем. Он — материальное свидетельство двойственности отношений человека с природой. Венеция — пример того, как человек борется за то, чтобы покорить природу и в то же время стать ее частью.

— И там находится базилика Святого Марка, — продолжала Эрин. — Элизабет сказала, что эту самую мозаику заказал алхимик из Праги, тот самый человек, которому вы отдали зеленый алмаз.

Она показала всем снимок мозаики из базилики. Это был триптих, на котором черный дьявол искушал Христа тремя различными способами.

Джордан и сам вспомнил теперь эту мозаику.

— Три искушения Христа.

— За этим заказом стояли вы, не так ли? — спросила Эрин. — Три пика вокруг той долины, где живут монахи. Вот что Келли изобразил на стене в своем доме. Должно быть, вы поделились этим знанием с алхимиками, когда отдавали им алмаз. И то же самое представлено на мозаике в древнем городе, в базилике, простоявшей не один век. Вы оставили свидетельство об этой долине посредством золотых плиток мозаики.

Джордан по-прежнему не понимал, что она имеет в виду.

Эрин увеличила картину третьего искушения — и здесь эта цифра «три»! — и вывела крупным планом ту часть, что находилась под ногами Христа. Он стоял на трех горах, опираясь на округлый пузырь — как будто шел по воде.

— Вы правы, — произнес Гуго. — Подобные знания не должны затеряться во времени. Они слишком важны.

— И что в них такого важного? — поинтересовался Джордан.

Но вместо Гуго ответила Эрин:

— В этом куполе светящейся воды под ногами Христа заключены три чаши. — Она пристально взглянула на Гуго. — Эти три чаши символизируют три камня, не так ли?

— Да, — подтвердил де Пейн.

— Именно там вы впервые увидели их, — продолжила Эрин, — там вы их и нашли. Арбор, Аква и Сангвис. Камни Сада, Воды и Крови.

— Это действительно так. В той самой святой долине, долине божественного просветления.

— Довольно загадок, — взмолился Рун. — Где эти горы?

Гуго проигнорировал его вопрос.

— Вы показали себя достаточно сведущей, Женщина Знания. Эти горы окружают место, известное как Священная Сокрытая Долина Счастья.

Эрин прикрыла глаза и в изумлении покачала головой.

— Ты знаешь это место? — спросила София.

— Только по отзывам. Желала бы я сказать, что это знание пришло ко мне посредством исследований и чтения книг, но на самом деле оно попалось мне в статье из журнала о путешествиях... Чистое совпадение.

— Нет, — возразил Гуго. — Таких совпадений не бывает.

— Тогда что же это было? — с пренебрежением поинтересовалась Эрин. — Я наткнулась на эту статью по велению рока?

— Нет. Никакого рока не существует. Мы сами хозяева и творцы собственных судеб. — Де Пейн очертил круг рукой, включив в него тех, кто прятался в тени. При этом он потревожил ворона, все еще сидевшего у него на плече, и тот раздраженно взъерошил перья. — Ваше осознание и природная любознательность заставили вас увидеть и прочитать эту статью, тогда как другие могли пропустить ее. И ваша внимательность заставила вас запомнить ее. Вы всегда были такой, Эрин Грейнджер. Я подозреваю, что именно это заставило вас покинуть родных и выбрать путь, ведущий вас прочь от слепого повиновения вере вашего отца — чтобы найти собственную дорогу к знанию и мудрости. Рок, удача, совпадение... ничто из этого не имеет значения. Вы просто Женщина Знания. Это ваша истинная сущность. Это то, что привело вас ко мне.

Во время этого откровения Эрин придвинулась ближе к Джордану, потрясенная не только тем, что этот отшельник знает все о ее прошлом, но и тем, как быстро он добрался до самой ее сути.

Стоун притянул ее к себе, чувствуя, как она дрожит. Он начал понимать, почему даже монстры и звери склонялись перед этим человеком.

— Где эта долина? — настойчиво вопросил Рун.

Эрин ответила ему:

— Это долина Цум в Непале. Из-за своей священной истории она лишь недавно была открыта для туристов. Говорят, что когда-то там находилась Шамбала, легендарное королевство буддистов. Или, как ее чаще называют в западной культуре, Шангри-Ла.

Джордан знал эту историю, но только по фильмам.

— Считается, что это место, затерянное во времени, место, где никто не стареет и не умирает.

Это заставило его задуматься: а не было ли основанием для этой легенды то, что в долине жили монахи-стригои?

— Но есть более важная история о Шамбале, которая напрямую связана с нашей ситуацией, — сказала Эрин. — Я читала, что второй Будда, Падмасамбхава, благословил эту долину как место, которое будет заново открыто, когда земля вплотную приблизится к уничтожению, когда мир станет слишком грешным, чтобы жить дальше.

— Очень похоже на то, что происходит сейчас, — отозвался Джордан.

— И эта долина действительно существует? — спросил Рун.

— Существует, — подтвердила Эрин. — Эта долина долгое время была священным для буддистов местом. Там все еще живут монахи и монахини, и в ее пределах запрещено любое убийство.

— Как здесь, — добавил Джордан, гадая, не основал ли Гуго свой скит в качестве персональной долины Цум.

— Эти монахи и научили меня, — объяснил Гуго. — Они живут в этой долине, в монастыре, построенном между двумя огромными деревьями, такими же вечными, как сами монахи. Под кроной одного сидят в медитации. Это дерево именуется Древом Просветления. Под другим пьют священное вино. Это дерево зовется Древом Вечной Жизни.

Эрин высвободилась из объятий Джордана.

— Другими словами, Древо Познания и Древо Жизни из библейской истории об Эдемском саде.

Даже Элизабет была потрясена.

— Вы утверждаете, что эта долина Цум и есть то самое место, где действительно некогда был Эдемский сад?

София нахмурилась.

— Как мог Эдемский сад оказаться в Гималаях?

— Существует школа, которая помещает его там, — сказала ей Эрин. — Некоторые последователи этой школы считают, что легенды о Шамбале достаточно сходны с историей об Эдеме, так что это вполне может быть одно и то же место. По преданию, Шамбала, как и Эдем, была садом, где не существовало смерти и где могут оставаться надолго только безгрешные.

— В тридцатых годах прошлого века нацисты отправили в Тибет экспедицию, — добавил Джордан, призвав на помощь свои знания о Второй мировой войне. — Они искали истоки арийской расы, расы сверхлюдей. Эти бессмертные стригои-буддисты вполне соответствуют такому запросу.

Все обернулись к Гуго за подтверждением. Тот пожал плечами.— Я просто сказал, что в долине есть два дерева. Я не осмелюсь утверждать, будто знаю, где находился Эдемский сад и существовал ли он вообще.

— И тем не менее, — произнес Джордан, возвращая всех к более насущному вопросу, — судя по фреске Эдварда Келли, эта долина и есть то место, где ад вырвется на свободу.

Он вспомнил нарисованное озеро и темные тени, вырастающие из него.

Гуго едва заметно кивнул ему.

— Монахи говорили мне, что этот сад — перекресток добра и зла. По их словам, они были стражами этих врат.

— А что насчет трех камней? — спохватилась Эрин.

— По словам моих наставников, три самоцвета были наделены властью открывать и закрывать эти врата между мирами. Но по мере того как европейцы начали все ближе подходить к границам запретной территории и могли вот-вот обнаружить долину, монахи испугались, что окажутся недостаточно сильны, чтобы защитить эти камни. Поэтому они отдали мне два из трех самоцветов, чтобы я по отдельности укрыл их во внешнем мире.

— Другими словами, — перевел Джордан, — не храните все яйца в одной корзине.

— Нестареющая мудрость, — согласился Гуго.

— Но почему вы отдали столь могущественный артефакт Джону Ди? — спросила Элизабет.

— Если оглянуться на прошлое, это было глупое решение, — со вздохом признал де Пейн. — Когда из пепла Темных Веков восстал мир научных исследований — когда алхимия начала становиться химией и физикой, — я решил, что смогу сам побольше узнать об этих камнях.

Джордан вспомнил, что недавно в такую же ловушку попал кардинал Бернард, решив изучить капли Люциферовой крови. Неудивительно, что эти две личности некогда были лучшими друзьями. У них было много общего.

— Джон Ди был хорошим и мудрым человеком, — продолжал Гуго. — Я думал, что он использует этот камень для обуздания зла, каплю за каплей собирая его в узилище. Но я и понятия не имел, к чему это приведет. После смерти Ди я пытался вернуть себе камень, но жадность вынудила Эдварда Келли продать его, и я потерял след самоцвета.

— Итак, наша цель — взять ваш камень и тот, что лежит у Джордана в кармане, и отвезти их обратно в ту долину, — подвела итог Эрин. — Где монахи по-прежнему хранят третий. Но зачем?

— Я знаю только то, что уже сказал вам, — ответил Гуго. — Возможно, монахам известно больше.

— И не забывайте, — напомнил всем Джордан, оглядываясь на окна и с удовлетворением отмечая, что солнечный свет все еще сияет над водопадом, — что не одни мы ищем эти камни.

Легион все еще пребывал в этом мире.

— Но какое дело до них этому демону? — спросила София. — Что он хочет сделать?

Лицо Руна было угрюмым.

— Вероятно, он хочет посредством этих камней открыть врата в долине Цум и выпустить силы Преисподней в наш мир, освободив при этом Люцифера.

Эрин кивнула.

— И очевидно, что наш долг — воспользоваться теми же самыми камнями, дабы найти способ удержать орду демонов там, где она заточена, и снова запечатать ход в Преисподнюю.

— Звучит достаточно просто, — с наигранной бравадой заметил Джордан. — Но конечно, сначала нам нужен камень, который Гуго прячет где-то здесь.

Отшельник широко развел руками.

— Вы вольны искать этот камень в моей церкви.

— Если Эрин прошла испытание, — спросила Элизабет, гневно сверкая глазами, — то почему бы просто не отдать ей камень?

— Она должна найти его сама.

Джордан посмотрел на Эрин.

— Прости, милая, похоже, настало время для второй части экзамена. Так что доставай свой карандаш номер два и приступай. — Он взглянул через окно на небо, озаренное лучами клонящегося к закату солнца, отчетливо понимая, что у них остался примерно час светлого времени.

«Лучше тебе поторопиться».

Элизабет смотрела на Руна, который так и стоял на коленях, согнувшись и низко склонив голову. Он являл собой живое олицетворение поражения. Элизабет вздохнула: как же хрупки эти сангвинисты, опирающиеся на свою веру, точно нищий на клюку... Выбей ее мимолетным сомнением — и они сразу же упадут.

София играла в этой драме роль греческого хора.

— Рун был нашей единственной надеждой. Он единственный из нашего ордена — за тысячи лет его существования, — кто не пил кровь, прежде чем принять дар Христа.

«Это не так».

Археологиня по крайней мере пыталась бороться.

— Должен быть другой способ. Если взять долото и молот и ударить...

— Я не позволю осквернять свою церковь подобными действиями, — возразил Гуго. — Кроме того, при любой такой попытке самоцвет свалится в реку, протекающую в сердце этой горы, и будет затерян навеки.

— Значит, вы оснастили свое тайное хранилище ловушкой, — заметил Джордан. — Надо сказать, вы умело прикрыли свои тылы.

Элизабет видела, как губы Руна шевелятся в бессильной молитве, и жалела его. Он отдал все своему Богу, и его жертва оказалась напрасной. В глазах Господа своего он был так же нечист, как любой дикий стригой. И эта неудача стала ему наградой за столетия службы Христу.

Так что для Руна наверняка будет особо унизительно увидеть, кто спасет их сейчас, кто откроет тайник, который он не смог отворить.

— Отойдите, — произнесла Элизабет, забирая у Софии нож.

Графиня опустилась на колени рядом с Руном, нагребла горсть соломы и стала вычищать его кровь из углубления в камне.

Корца посмотрел на нее.

— Что ты...

— Молчи, — велела она.

Все еще стоя на коленях, Батори порезала свою ладонь и всмотрелась в кровавую лужицу, набирающуюся в горсти. С блестящей темной поверхности на Элизабет смотрело ее собственное бледное лицо.

«Прости, Рун. Я знаю, что это причинит тебе боль».

Она произнесла положенные по обряду латинские слова:

— «Ибо это есть Чаша Крови Моей, чаша Нового и вечного Завета».

Потом повернула руку, позволяя крови стечь в углубление в полу. Темная жидкость быстро заполнила мелкую чашу.

И когда уровень ее достиг края, графиня почти пропела последние слова ритуала:

— Mysterium fidei.

С тихим скрежетом камень погрузился в пол, затем сдвинулся в сторону.

Элизабет услышала, как все ахнули, не в силах поверить.

Только Эрин рассмеялась.

Остальные повернулись к ней.

— Я поняла, — объяснила Грейнджер. — Элизабет стала цельной, когда в пустыне Рун вернул ей душу. Затем, в базилике Святого Марка, когда Бернард отнял эту новую душу и снова сделал ее стригоем, ей не позволено было выпить крови. Вместо этого она в ту же ночь вынуждена была испить вина.

— И с тех пор я не пробовала ни единой капли крови, — дополнила Элизабет и повернулась к Руну. — Согласно требованиям Церкви, моя сущность оставалась чиста. Я Избранная. И вот доказательство.

Она сместилась в сторону, так, чтобы луч, падающий из окна, осветил углубление. Свет огненным сиянием отразился от поверхности темно-красного камня, сокрытого внутри, его грани словно извергали пламя. Этот блеск словно бы изливался наружу из сердцевины самоцвета.

Хотя глаза у Элизабет слезились, она неотрывно смотрела на алый камень, потрясенная его красотой. За долгие годы своего существования графиня владела множеством драгоценностей. В своей смертной жизни она была одной из самых богатых женщин в мире. Но ни один из этих камней не был столь притягателен, как этот.

И не одна она была захвачена.

Джордан рухнул на колени; алый свет заливал его лицо, точно свежая кровь.

— Он поёт, — простонал сержант.

Легион отнял ладонь от щеки женщины, смахнув с ее лица прядь белокурых волос. Он видел, как ее глаза становятся его глазами. И через эти глаза он мог теперь видеть все великолепие собственного лица. Знания женщины наполняли его. Теперь он знал ее имя.

Франческа.

Посредством десятков других глаз демон наблюдал за тем, как снаружи его охотники загоняют свою добычу, слышал, как вой стаи отражается эхом от горных склонов.

Легион оставался в церкви — у него была собственная цель.

Он уже завладел всеми зверьми и стригоями в храме.

Кроме одного.

Отшельник стоял напротив него, прижавшись спиной к стене, окровавленный, но несломленный. На его гладком лице не было ни следа страха. Его карие глаза спокойно взирали на Легиона.

— Ты можешь остановиться, — произнес человек. — Даже сейчас. Мир и прощение достижимы для любого. Даже для тебя, дух тьмы.

— Ты жаждешь отпустить мне грехи? — спросил Легион, чувствуя веселье, зарождающееся внутри. — Но я вне греха и осуждения, поэтому не нуждаюсь в прощении. Однако, что касается тебя... — Он поднял руку. — Позволь мне забрать твою боль, твое страдание, даже твое ложное ощущение мира. Ты обретешь истинную безмятежность в бездумном повиновении. И, сделав это, ты поделишься со мной всем, что ты знаешь, всем, что ты сказал им.

— Я ничего тебе не скажу.

Отшельник отвернулся, словно намереваясь отгородиться от того, что предложил ему Легион. Но вместо этого руки человека легли на рукоять гигантского деревянного рычага, скрытого в трещине. Невероятным усилием он дернул рычаг вниз. Громкий хруст послышался снизу, пол заходил ходуном — а потом провалился под ними обоими.

Легион нырнул вперед, когда огромный участок кирпича и камня обрушился у него под ногами. Отшельник высоко подпрыгнул, хватаясь за толстые железные прутья настенного канделябра. Легион последовал за ним, вцепившись черной рукой в ботинок человека.

И пока он так висел, остатки пола рухнули в обширную яму, скрытую под церковью, унеся с собой все его войско, остававшееся здесь. Вверх взвилась огромная туча кирпичной пыли и щепок от сломанных балок, и вместе с ней снизу донесся рев текущей воды. Он звучал с огромной глубины, свидетельствуя о том, что корни этой горы омывал могучий поток, несущийся глубоко под землей.

Если б Легион упал туда, он оказался бы навеки заперт в недрах земли, заключенный так же надежно, как некогда был заключен в чреве зеленого алмаза.

Ужас бурлил внутри его.

Демон посмотрел вверх и увидел, что отшельник улыбается ему.

«Не смей», — повелел он человеку.

Но пальцы Легиона сжимали лишь кожу ботинка, а не тела. Отшельник по-прежнему сохранил свободу воли. И, воспользовавшись этой свободой, он разжал пальцы.Они вдвоем — отшельник и демон — полетели во мрак, ждущий внизу.

Эрин сжимала безвольную руку Джордана. Их вертолет приземлился на коровьем выгоне за окраиной французской деревни Лaccep. Несколько мгновений назад воздушное судно вырвалось из гор в предгорья и зависло над этой сонной деревушкой — обычным поселением, где каменные дома перемежались виноградниками и маленькими фермерскими долями.

Опустив машину на землю, Христиан выпрыгнул из кабины вертолета и обошел его, чтобы извлечь из грузового отсека носилки и разложить их. София и Элизабет перенесли Джордана с заднего сиденья на эти носилки. Эрин двинулась следом, стараясь не смотреть на лужи крови, собравшиеся в углублениях дерматинового сиденья.

«Джордан, не смей умирать».

Во время полета Эрин и Элизабет воспользовались аптечкой первой помощи, чтобы продезинфицировать и перевязать самые крупные раны. Графиня действовала умело, похоже, у нее был большой опыт в обработке боевых ранений. Но бинты и антисептик у них кончились еще до того, как они обработали все порезы. После этого Эрин завернула тело Джордана в красное одеяло из аварийного комплекта, но время от времени проверяла его состояние, быстро осознав, что на этот раз не затягиваются даже мелкие царапины. Стоун умирал.

Задыхаясь от страха, она вылезла из вертолета и присоединилась к остальным, потом огляделась по сторонам, заметив изгородь, а за ней — небольшую усадьбу. Во всех окнах горел свет.

«Почему мы сели здесь?»

— Джордану нужно в больницу, — сказала Эрин, не в силах сдержать замешательство и раздражение. — Ему необходима помощь квалифицированных врачей.

— Подойдет и это. — Христиан взялся за ручки носилок с одного конца. — Ближайшая больница слишком далеко.

София ухватилась с другого конца. Рун возился с львенком, запирая его в контейнере для перевозки в пассажирской кабине вертолета. Христиан не стал ждать и направился прямо к дому. Эрин пришлось бежать бегом, чтобы не отстать от носилок.

— Тогда куда мы несем его? — спросила она.

— Здесь живет один врач, вышедший на пенсию, — пояснил ей Христиан. — Он — друг нашего ордена. Он ждет нас.

Когда они приблизились к входу в дом, седовласый старик отворил дверь, придержал ее и жестом пригласил неожиданных визитеров заходить. Он был одет в коричневые вельветовые штаны и синюю клетчатую рубашку. Седые его волосы даже не начали редеть, а из-под кустистых бровей пристально смотрели глаза цвета ирландского виски. На морщинистом лице врача появилось мрачное выражение, едва он взглянул на Джордана. Потом что-то резко произнес по-французски.

Сангвинисты быстрой походкой пронесли носилки через деревянные сени в кухню. Эрин поспешила за ними.

В углу кухни стояла чугунная печь, от которой по помещению расходилось тепло, на плите кипел котел с водой. На стуле лежала стопка сложенных груботканых полотенец, а поверх них покоилась докторская сумка из потрескавшейся кожи. Все это выглядело как реквизит для киносъемок, а не как что-то, способное действительно помочь им.

Сангвинисты перенесли Джордана с носилок на кухонный стол.

Когда Эрин увидела Джордана при свете лампы, ей показалось, что она сейчас упадет в обморок. Алые линии распространились теперь намного шире; они тянулись через всю грудь и вверх по шее, заползая даже на лицо. Пылающие завитки вились на подбородке, достигая губ. И эти полосы составляли жуткий контраст с пепельно-бледным лицом Джордана.

Но по крайней мере было похоже, что мелкие раны уже начали исцеляться.

Затем доктор размотал окровавленный бинт, и у Эрин все сжалось внутри. Глубокий порез тянулся от правого плеча Стоуна до левого бедра. Зияющая рана обнажала кость и окровавленные мышцы.

Огрубевшие руки врача двигались быстро и умело. Он промокнул грудь Джордана одним из полотенец, а закончив, отдал использованное полотенце Эрин. Она держала теплую, пропитанную кровью ткань в руках, не зная, что с ней делать, пока София не забрала у нее полотенце.

— С ним все будет в порядке? — спросила Эрин.

— Он потерял много крови, — ответил доктор по-английски. — Но меня больше тревожит эта большая рана. Она не сильно кровоточит, но и не заполнена свернувшейся кровью. Как будто все кровеносные сосуды перекрыты.

— Что вы можете сделать, чтобы помочь ему? — Грейнджер с отвращением услышала в собственном голосе истерические нотки. Она сделала глубокий вдох, чтобы подавить панику, понимая, что ради Джордана ей нужно сохранять спокойствие.

— Мне нужно сшить артерии и сомкнуть края раны. Но у него очень высокая температура. Я не понимаю почему. При такой кровопотере температура должна была упасть. Мне нужно сбить ее.

— Нет, — одновременно произнесли Эрин и Рун.

— Температура не вызвана какой-либо болезнью, — объяснил Корца.— Это нечто, лежащее вне физиологических причин, — добавила Грейнджер, пытаясь подыскать слова, чтобы объяснить необъяснимое. — В его крови есть нечто, способное помочь ему исцелиться.

«По крайней мере я на это надеюсь».

Врач пожал плечами.

— Я не понимаю этого — и не уверен, что хочу понимать, — но я буду лечить его, как обычного пациента, и посмотрю, что из этого получится. Большего я сделать не могу.

Он принялся за работу, а Эрин придвинула к столу оставшийся стул и взяла Джордана за руку. Эта рука почти обжигала ее ладонь. Женщина провела пальцами по его коротким светлым волосам, промокшим от пота.

Христиан присоединился к врачу:

— Давай помогу, Юго. Ты же знаешь, я умею.

— С радостью приму помощь, — согласился доктор. — Достань инструменты из того котла с кипящей водой.

Эрин тоже хотела помочь, но она знала, что должна оставаться на месте и держать Джордана за руку. В том, что касается физических повреждений, доктор сделает все необходимое, но Грейнджер осознавала, что раны Джордана тянутся глубже материального плана. Она провела пальцем вдоль извилистой линии на тыльной стороне его кисти, одновременно ненавидя эту отметину и молясь, чтобы сила, которая струится в ней, спасла любимого. Она знала, что эта сила может полностью поглотить его, похитить его у нее так же верно, как смерть, но будет ли это плохо для Джордана? Он мог превзойти свою человеческую природу и целиком принять ангельскую. Происходящие с ним изменения, похоже, не тревожили его так, как тревожили Эрин. Как могла она следовать своему эгоистическому желанию удержать его, когда у него есть шанс стать ангелом?

Предупреждение Гуго де Пейна эхом отдалось в ее памяти:

«Не дайте ему забыть о его человечности».

Но что это означало?

Томми бежал по темным улицам к мерцающему куполу базилики Святого Петра. Площадь, лежащая впереди, обычно была полна туристов, бродящих туда-сюда и глазеющих на все подряд, но сегодня она была пуста — из-за комендантского часа. Десятки патрулей обшаривали город — они состояли из вооруженных людей и священников-сангвинистов в мирской одежде.

Но сегодня ночью они проигрывали.

По всему городу завывали сирены, и им вторили крики. Тут и там полыхали пожары, выбрасывая в небо клубы дыма.

Томми споткнулся о край тротуара и упал на одно колено.

Один из трех его охранников-сангвинистов немедля поднял мальчика на ноги. Они получили приказ доставить его с той квартиры, где его держали прежде, в Ватикан.

«Это ради твоей защиты», — сказали ему.

Он пытался возражать, боясь, что Элизабет не узнает, куда его отвезли. Он пробовал звонить ей после заката, испугавшись распространяющегося хаоса, но все линии сотовой связи были перегружены, звонок не проходил.

Впереди, поперек выхода на площадь Святого Петра, кто-то поставил заграждение. Металлические пластины, привинченные к стальным балкам, возвышались на десять футов над мостовой. Наверху стояли снайперы в особых бронированных клетках. У основания преграды горели огромные прожекторы, освещая прилегающие улицы.

Город был в осаде.

«Но кто его осадил?»

Чуть раньше Томми, буквально прилипнув к экрану, смотрел новости по каналу ВВС, передававшему сообщения о ночных атаках по всей Европе и за ее пределами. Крупные города патрулировались войсками, особенно после наступления темноты. Рим был не единственным городом, где был введен комендантский час.

Для Томми это свидетельствовало о том, что стригои стали сильнее и вырвались из-под контроля.

Когда их маленькая группа добралась до заграждения и была пропущена внутрь, мальчик удивился тому, сколько здесь было швейцарских гвардейцев и сангвинистов в сутанах — как на баррикадах, так и на балконах вокруг всей площади. Прежде чем ворота закрылись, в них прошло еще некоторое количество вооруженных людей. Похоже было, что Церковь оттягивает сюда большинство своих солдат, защищая себя и оставляя всех прочих на произвол судьбы.

Томми сопроводили через площадь к базилике. Даже эти массивные двери были обиты металлическими пластинами поверх прежних украшений.

— Эту ночь ты проведешь в безопасности в церкви Святого Петра, — попытался успокоить его один из охранников.

«Может быть...»

Его жгла тревога за Элизабет. Она была снаружи. Где-то там. Кто знал, каким опасностям она противостоит? Томми испытывал эгоистичное желание, чтобы она оказалась рядом с ним. Только тогда он действительно чувствовал бы себя в безопасности. Но он также знал, что существуют вещи, от которых Элизабет не в силах его защитить.

Томми хрипло закашлялся, прикрывая рот ладонью и сгибаясь вдвое от боли.

Когда приступ кашля прошел, мальчик уставился на свою ладонь.

Кровь.

Эрин задержала дыхание: их вертолет неспешно полз вверх, к острому гребню заснеженной горы. Ледяная стена впереди вздымалась на высоту двадцати тысяч футов — верхний предел летной способности для их воздушного судна. Когда они достигли гребня, винты подняли снежные вихри, ветер мотал вертолет туда-сюда. Летучая машина словно попала в ловушку, балансируя на ледяном лезвии, а потом клюнула носом и заскользила вниз вдоль дальнего склона горы.

Эрин громко выдохнула и покрутила головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от напряжения.

— Скоро зайдем на посадку, — сообщил по внутренней связи Христиан с пилотского места, голос его был раздражающе спокойным.

Они только что пересекли последнюю горную цепь — Ганеш-Химал — и теперь снижались над длинной долиной. Гигантские острые пики окружали их со всех сторон. Такой ландшафт вполне объяснял, почему это место так долго оставалось недоступным для внешнего мира. Согласно древней карте, которую отдал им Гуго де Пейн, в центре долины должна была протекать река, но внизу Эрин видела лишь сверкающий покров сплошной белизны. В это время года река, вероятнее всего, замерзала и пряталась под снегом. Может быть, летом эта долина и была изобильной и зеленой, но сейчас она выглядела неприютной пустошью.

«Определенно не Эдемский сад».

Эрин потопала по полу ногами, обутыми в тяжелые ботинки, пытаясь прогнать онемение. Стальные шипы для передвижения по льду клацнули о металлический пол. В кабине работало отопление, Эрин была облачена в теплую зимнюю одежду, но холод этих гор все равно пробирал ее до костей.

А может быть, это был просто страх.

Она глянула на своих спутников, закутанных в белые парки. Сангвинистам с их холодной кровью не требовалась теплоизолирующая одежда, но белый цвет обеспечивал отличную маскировку на снегу. Даже львенок был словно создан для такой экспедиции — его шкура и грива были белоснежными.

Все зашевелились, готовясь к тому, что ждет их впереди.

Эрин, пригнувшись, выглянула в окно и посмотрела на солнце. Оно висело в ярко-голубом небе, на котором белело лишь несколько полосок перистых облаков. До полудня оставалось чуть больше часа.

Джордан заметил, как она вглядывается в небеса, и сжал ее колено.

— Вообще кто сказал, что крайний срок — в полдень?  Может быть, у нас есть несколько больше времени, чтобы захлопнуть эти адские врата.

Она повернулась к нему. От недавних ран на его лице остались лишь тонкие шрамы, но бледная кожа была испещрена алыми завитками и спиралями, покрывшими половину лица. Парка Джордана была расстегнута, он явно не замечал холода. Эрин подумала, что если она снимет рукавицы, то сможет греть руки в тепле, исходящем от его тела.

Женщина глубоко вздохнула и отвернулась, не в силах больше смотреть на эти линии. Она знала, что они отмечают, как мало уже осталось от человечности Джордана. И все же Эрин отчасти чувствовала себя эгоисткой из-за подобной реакции на его состояние. Во Франции он сумел вернуться от самой смертной черты благодаря своей ангельской крови и своему человеческому упрямству. Когда придет время, он должен будет сам решить, каким путем идти. А она должна будет позволить ему сделать выбор, как сильно ни страшилась бы потерять его.

Чтобы отвлечься от этих невеселых раздумий, Грейнджер ответила на его вопрос:

— Времени у нас только до сегодняшнего полудня.

— Почему ты в этом так уверена? — спросил Рун, сидевший с другой стороны кабины. Его лев потягивался на соседнем сиденье, выгибая спину, точно проснувшийся кот.

Прежде чем Эрин успела ответить Корце, это сделала Элизабет:

— Взгляни на луну.

Все повернулись к окнам. Полная луна приближалась к пылающему краю солнца.

Джордан перегнулся через плечо Эрин, чтобы лучше видеть.

— Бернард упоминал, что сегодня будет затмение, — пробормотал он. — Но только частичное, если я правильно помню.

— Частичное во Франции, — поправила его Эрин. — А так далеко на восток затмение будет полным. Я сверялась во время полета. Луна полностью закроет диск Солнца над Гималаями в двенадцать часов одну минуту.

Она вспомнила фреску, нарисованную на стене в доме Эдварда Келли. Кроваво-красное солнце над черным озером — наверное, так художник представлял себе полное затмение.

Зная об этом, она пожалела, что они не могли добраться сюда быстрее. Их «Сайтейшн Икс», пилотируемый Христианом, промчался над Европой и Азией. По пути Бернард регулярно сообщал им по спутниковому телефону последние новости о положении на земле, о всплеске нападений на утонувшие в ночи города, над которыми они пролетали. Стригои и анафемские звери становились все наглее и сильнее по мере того, как прилив зла распространялся, смещая равновесие в их пользу. Но эти монстры были лишь искрами в пожаре. Остальное довершала обычная паника, раздувавшая пламя хаоса все сильнее.

Христиан заложил вираж, огибая очередную гору, и внизу показалась маленькая деревня, притулившаяся на склоне. Из труб, торчащих над остроконечными сланцевыми крышами, тянулись к небу столбы дыма — свидетельство того, что под этими крышами готовили еду, жили, радовались жизни люди. Это напомнило Эрин о том, ради чего она и ее спутники сражаются.

По узкой заснеженной тропе брел одинокий як. Рядом с ним шагала фигурка в ярких одеждах, на ее круглой голове туго сидела отороченная мехом шапка. Темнокожий человек и як остановились, чтобы взглянуть вверх, на пролетающий вертолет.

Эрин приложила ладонь к стеклу, пожелав им обоим долгой и счастливой жизни.

Когда деревня скрылась из глаз, последним признаком того, что в долине кто-то живет, остался буддийский храм, вдоль водостоков на его крыше тянулись гирлянды молитвенных флагов.

Но это был не тот храм, который они искали.

Христиан вел воздушную машину вперед, направляясь к точке, отмеченной на карте Гуго.

— Я не вижу никакого озера, разве что оно скрыто под снегом. Могу сделать круг, чтобы посмотреть.

Когда он поднял вертолет повыше, Эрин заметила справа чашеобразное углубление.

— Туда! — крикнула она Христиану, подавшись вперед и указывая рукой. Он кивнул.

— Понял. Давайте проверим.

Он взял курс на это углубление, промчавшись между двумя пиками. На дне маленькой долины расстилалась заснеженная плоская проплешина размером примерно в половину футбольного поля, но ее поверхность не была идеально гладкой. Под солнцем блестел черный лед — словно трещина в глазури на белой вазе.

— Должно быть, это здесь, — сказала Эрин.

— Есть лишь один способ узнать. — Христиан подвигал туда-сюда рычаг управления и опустил вертолет так низко, что тот завис над снежной гладью.

Ветер от винтов сдул снег, обнажив поверхность замерзшего озера. Эта поверхность была черной, словно обсидиан: точь-в-точь то мрачное озеро, изображенное на фреске в Доме Фауста. С одним отличием — из-под нее не лезли никакие монстры.

«По крайней мере пока».

Эрин взглянула на небо, заметив, что луна уже закрыла кусочек солнечного диска.

— Думаешь, мы нашли нужное место? — спросил Христиан.

София, сидевшая в дальнем углу кабины, произнесла, укавывая вперед:

— Взгляните на утесы на той стороне.

Эрин сдвинулась, чтобы лучше видеть. Ей понадобилась пара секунд, чтобы понять, что же привлекло внимание монахини. Но потом она тоже это увидела. Полускрытые в тени обрыва, два дерева обнимали утес. Стволы их были бледно-серого цвета, безлистные ветви обледенели и были припорошены снегом.

София смотрела прямо на них.

— Разве Гуго де Пейн не упоминал, что в долине, где живут монахи-стригои, растут два могучих дерева?

«Вероятно, Древо Познания и Древо Жизни».

При виде этих деревьев Эрин ощутила разочарование. Они выглядели обычными деревьями — несомненно, древними, но не особо примечательными. И все-таки они соответствовали описанию Гуго.

— Приземляемся, — решила Эрин. — Это должно быть то самое место.

Христиан подчинился, предупредив:

— Будем надеяться, что лед достаточно толстый, чтобы выдержать нас. Это единственное место, где можно сесть.

Он был прав. Берега озера поднимались крутыми уступами, переходя в каменные утесы. Христиан медленно вел вертолет на снижение, пока полозья не коснулись льда. Только когда стало ясно, что застывшая поверхность должна выдержать вес летающей машины, он позволил ей полностью встать на эту своеобразную посадочную площадку.

— Выглядит неплохо, — отметил Христиан, заглушая двигатели.

Эрин сняла наушники и подождала, пока сангвинисты, включая Элизабет, первыми выйдут на лед, выискивая возможную угрозу. Едва дверца вертолета открылась, внутрь ворвался стылый ветер и закружил вдоль стен, словно пытаясь выдуть Эрин наружу. Она запахнулась в парку поплотнее и вздрогнула, но вовсе не от холода. Волосы на голове у нее шевелились, тело покрылось мурашками.

Сангвинисты отреагировали еще более остро. Христиан рухнул на одно колено; София ахнула так громко, что Эрин услышала ее даже сквозь резкий свист ветра; Рун потянулся к кресту, спрятанному под его курткой, и зашатался, точно пьяный, сделав несколько неверных шагов. Элизабет схватила его за локоть и удержала на ногах, хмуро глядя на остальных.

Эрин вспомнила, что уже видела подобное: точно так же сангвинисты реагировали на пребывание в Доме Фауста. Но скверна здесь была еще более сильной.

«Даже я чувствую ее», — подумала она, дрожа от страха.

Сидящий рядом с нею Джордан приподнял плечи, словно пытался прикрыть ими уши, и, морщась, наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую.

— Этот шум... словно ногтями по доске. Нет, как будто кто-то раздирает школьную доску стальными когтями. Боже...

У него был такой вид, словно его тошнило.

Эрин не слышала того, что слышал он, но, в конце концов, лишь один Стоун слышал пение камней. Его уши явно были настроены на совершенно иную частоту, чем ее.

Она выбралась из вертолета и присоединилась к остальным, Джордан выпрыгнул следом за ней. Когда ее подбитые стальными шипами подошвы коснулись льда, ноги сразу замерзли, как будто что-то высасывало тепло ее тела через ступни.

За спиной Джордана из вертолета выскочил львенок, с силой оттолкнувшись, точно пытаясь не ступить на лед, но берег был слишком далеко. Лев приземлился на выпущенные серебристые когти и направился к Руну, изящно поднимая каждую лапу, прежде чем снова опустить ее, как будто вообще не желал касаться этой черной поверхности.

— Что-то здесь не так, — прошептала Эрин.

— В этом озере обитает сильное зло, — согласился Рун. — Давайте уйдем побыстрее.

Несмотря на желание бегом броситься к берегу, они шли осторожно, опасаясь поскользнуться на льду — или потревожить то, что скрывалось под этим льдом. Корца повел их к тому берегу, откуда было ближе всего до двух деревьев в тени утеса.

Ступив наконец со льда на камень, Эрин вздохнула. Она сразу же ощутила во всем теле легкость, как будто рюкзак за ее спиной мгновенно потерял свой вес.

Рун присоединился к ней, распрямив плечи. Покинув озеро, сангвинисты стряхнули с себя мертвящее оцепенение, словно цветы, раскрывшиеся навстречу солнечному свету.

— Я по-прежнему это чувствую, — сказала София. — Оно расползается от озера и наполняет эту долину.

Рун кивнул.

Христиан утер лоб затянутой в перчатку рукой и с тоской оглянулся на вертолет.

— Жаль, что я не приземлился поближе. Даже думать не хочу, как мы пойдем к нему обратно.

«Надеюсь, у нас будет шанс это сделать».

Эрин посмотрела на небо, прищурившись от солнечного света. Луна продолжала наползать на дневное светило. Женщина опустила взгляд к уступчатому каменистому склону, ведущему к двум огромным деревьям. И только тогда она заметила, что валуны на берегу уложены в продуманном порядке — они окаймляли заснеженную дорожку, идущую наверх, к утесам.

— Здесь тропа, — указала Эрин и сделала шаг в том направлении. Джордан остановил ее.

— Держись рядом со мной.

Она оглянулась на него, радуясь тому, что он вновь проявляет свою обычную натуру, желая защитить ее от опасности. Потом взяла его за руку, жалея о том, что нельзя снять рукавицы.

Рун в сопровождении львенка пошел первым. Они осторожно карабкались вверх между валунами, стараясь не поскользнуться на ледяных проплешинах. Вблизи от вершины тропа в последний раз вильнула, и Корца неожиданно остановился, а лев испустил низкое рычание.

— Мы не одни, — сообщил Рун.

Элизабет вошла в храм последней, следуя за остальными, точно незнатная простолюдинка. Она терпеть не могла, когда ее оттирали на задний план, но это позволяло ей самой рассмотреть все, не полагаясь на суждения Руна и прочих. Гуго де Пейн показал ей другой образ жизни, другой способ уравновесить свет и тьму, ночь и день. И эти монахи вживую воплощали то же самый путь.

«Я могу научить этому Томми».

И поэтому она воспользовалась моментом, надеясь узнать как можно больше, прежде чем сумеет сбежать и вернуться к Томми, дабы спасти мальчика от ранней смерти, которой он не заслуживает.

Когда она вступила в сердце храма, то ощутила запах цветущего жасмина, заполняющий помещение. Каменный пол под ногами был покрыт резьбой, имитирующей деревянные доски — должно быть, на это ушли долгие годы трудов искусного мастера. В дальнем конце длинного зала восседал безмятежный Будда. В отличие от статуи снаружи храма этот был изображен с открытыми глазами.

Элизабет задумалась о том, почему храмовый комплекс столь велик, если здесь живут всего лишь три монаха. Она прислушалась, пытаясь уловить присутствие других, но до нее не донеслось ни характерного шлепанья сандалий по камню, ни шороха облачения о кожу, ни перестука четок. Казалось, что в долине остались лишь три стража.

Монахи подвели гостей к большому столу алого цвета, на котором стоял мелкий серебряный поднос. Стол был водружен перед статуей Будды. На поднос была насыпана соль и песок различных цветов и оттенков, и из их искусного сочетания создавалась песочная картина. То была точная копия зимней долины за пределами горы: белый песок изображал снег, черная соль — озеро. На одном берегу были нарисованы два серых дерева, каждая искривленная ветвь их была доподлинно отображена в миниатюре.

Львенок обнюхивал поднос, пока Корца не отогнал любопытное животное прочь.

Три монаха встали вокруг стола и взяли за руки Эрин, Джордана и Руна, подведя их к разным углам подноса. Каждый стоял у своего угла, тогда как два дерева отмечали четвертый.

Цао протянул руку, медленно поворачивая запястье, и его указательный палец очертил круг над крошечной фигурой, изображенной на песке с той стороны озера, возле которой стояла Эрин. Перед этой фигурой монах опустил на поднос крошечный рубин.

— Солнце восходит на востоке, — пропел Цао.

Второй монах встал рядом с Руном и при помощи крошечных серебряных щипцов поместил идеально круглую жемчужину в песок перед фигурой, начертанной с этой стороны.

— Луна садится на западе, — добавил Цао.

Последний из монахов, стоящий рядом с Джорданом, склонился над подносом и осторожно сдул со своей ладони зеленое семя. Оно слетело вниз и опустилось перед фигуркой, нарисованной с этого края.

— Сад вбирает свет с юга, — произнес Цао, потом отошел к оставшемуся углу и указал на два дерева, нарисованных на песке: — В то время как вечные корни удерживают север.

— Что это значит? — спросил Джордан и, щурясь, вгляделся в фигуру, размещенную перед ним.

— Это то, как нам предстоит открыть врата, не так ли? — предположила Эрин.

Цао чуть заметно склонил голову, подтверждая ее правоту.

— Камни следует разместить на столпах, каждый с нужной стороны света. Когда солнце достигнет зенита и его свет упадет на камни, самоцветы отразят сияние, пронзая воздух над озером. Едва их лучи сойдутся вместе, родится новый свет, чистейше-белый.

Эрин, похоже, слегка усомнилась в его словах.

— Значит, вы утверждаете, что три луча отраженного света — красный, синий и зеленый — смешавшись, дадут белый свет?

Джордан выпрямился.

— А что, это осмысленно. Это как на старых телеэкранах, сконструированных на основе RGB-эмиттеров. Red, green, blue — красный, зеленый, синий. Из этих трех цветов можно сделать все прочие оттенки.

Цао предложил более изящный ответ:

— Тьма есть отсутствие света, в то время как внутри белого света таится радуга.

— Полный спектр, — подтвердил Джордан, кивнув.

— И что будет потом? — поинтересовалась Элизабет, не совсем понимая их объяснения, но пока что принимая на веру.

Цао продолжил:

— Этот чистый свет пронзит вечную тьму, что покрывает озеро. И как бывает, когда нарыв прокалывают раскаленной иглой, таящееся под поверхностью зло хлынет наверх. Но не следует страшиться. Пирамида света, созданная этими тремя камнями, удержит порождения зла и не даст им вырваться в наш мир.

Элизабет начала понимать.

— Словно клетка с прутьями, сделанными из света.

— Именно так, — согласился Цао. — Но мы должны соблюдать величайшую осторожность. Если камни сместить, пока врата все еще открыты, созданные из света прутья исчезнут и зло окажется выпущено на свободу, в широкий мир.

— Вы говорите так, будто делали это раньше, — заметил Джордан.

— Именно так в прошлом вы возвращали обратно тех, кому удалось сбежать? — догадалась Эрин. — Как того йети?

Скорбное выражение омрачило черты Цао.

— Это единственный способ вернуть их в темные земли и восстановить равновесие здесь.

Один из монахов осторожно коснулся пальцем одеяния Цао, словно призывая его поторопиться. Для этих душ, привыкших к уединению и тишине, подобный простой жест, вероятно, был все равно что яростное встряхивание за плечо.

Цао кивнул.

— И ныне нам предстоит свершить куда более трудное деяние. В последние несколько месяцев тьма набирает силу. Князь тьмы, что правит там, внизу — тот, кого вы именуете Люцифером, — сумел расшатать свои оковы, и этого будет достаточно, чтобы взломать поверхность озера. Мы должны открыть врата и восстановить его сломанные кандалы, прежде чем он полностью сбросит их.

— И как нам это сделать? — спросила Эрин.

— Мы должны призвать его к вратам, приманить тем, против чего он не сможет устоять. — Цао обвел взглядом трех гостей, стоящих вокруг стола. — Наследники этого мира: Воитель, Женщина и Рыцарь, обуздавший темную кровь, кровь самого князя.

Эрин побледнела. Джордан встряхнул головой:

— Другими словами, мы — приманка.

Даже Рун, казалось, был потрясен. Он неотрывно смотрел на поднос, словно ища ответа в россыпях песка.

— А когда Люцифер будет призван, что мы должны сделать? Как нам сковать его заново?

— Мы приготовились к этому дню тысячелетия назад. Этот благословенный храм был высечен в сердце горы на краю этой долины не только затем, чтобы хранить эти три камня, но и ради того, чтобы оберегать великое сокровище, созданное одной-единственной парой рук. Лишь Просвещенный мог сотворить подобное совершенство.

Цао повернулся и поклонился статуе.

— Будда, — произнесла Эрин с благоговением в голосе.

Три монаха подошли к изваянию, и Цао открыл дверцув животе Будды, настолько идеально сливавшуюся с остальной поверхностью, что даже Элизабет ранее не заметила ее. Из открывшейся ниши два монаха извлекли большой ларец из полированного белого дерева, по бокам украшенный нарисованными цветами лотоса.

Судя по напряжению на лицах монахов, вес ларца был огромен. И все же они держали его на весу, как будто боялись допустить, чтобы он коснулся земли. Так они и стояли, когда Цао откинул крышку — и из ларца хлынул ощутимый поток святости.

Сангвинисты ахнули. Рун подался поближе к ларцу, привлеченный этим источником благой силы. Элизабет отпрянула, ей хотелось убежать прочь — святость, излучаемая ларцом, обнажала темные уголки ее души.

Даже лев склонился перед открытым ларцом, распростершись на животе.

Джордан и Эрин шагнули ближе, чтобы увидеть скрытое внутри сокровище.

— Цепи, — произнес Стоун. — Серебряные цепи.

Его слова лишь в малой степени отражали их красоту. Цепи были сотворены из чистейшего серебра, от них исходил благой свет. Каждое звено было идеально, резьба на них изображала все живое, что бегает и растет под солнцем. Это был сам первозданный мир, воплощенный в серебре.

— И мы сможем сковать Люцифера этими цепями? —спросила Эрин.

Цао посмотрел на нее, затем на Джордана.

— Не вы двое. Лишь существа, подобные нам самим или вашим спутникам, способны пронести это сокровище сквозь грани пирамиды света. Для тех, чьи сердца все еще бьются, пересечение этого барьера станет смертью. Невредимыми смогут пройти лишь проклятые, уравновесившие свет и тьму внутри себя.

Цао поклонился своим собратьям-монахам, затем сангвинистам.

Христиан вышел вперед.

— Позвольте мне пойти. Рун должен охранять один из столпов пирамиды. Но я могу войти в пирамиду и отнести эти цепи к Люциферу.

— Но не один, — вмешалась София. — Я пойду с тобой.

Судя по тому, как напряжены были плечи монахов, державших ларец, нужны были два сангвиниста, чтобы нести этот груз. Возможно, три. Но Элизабет придержала язык. Она не пойдет, если ей не прикажут — а возможно, и в этом случае.

Цао подошел и склонился перед Христианом и Софией, опустившись на одно колено, чтобы поцеловать им руки.

— Наши благословения да пребудут с вами. Этот путь во тьму, заключенную внутри пирамиды света, будет нелегким.

— Хм-м... — пробормотала себе под нос Эрин.

— В чем дело? — спросил Джордан.

Женщина повернулась спиной к монахам и протянула руку к Джордану.

— Дай мне взглянуть на твой зеленый камень.

Джордан залез в свой карман, достал обе половинки камня и протянул их Эрин. Сангвинисты все еще не сводили глаз с ларца и его содержимого, но Элизабет присоединилась к Эрин. Археологиня сложила обе половинки вместе и повернула самоцвет, чтобы взглянуть на рисунок, начертанный на нем. Но на этот раз она смотрела на изображение с другой стороны, так, что символ, напоминающий чашу, оказался перевернут вверх ногами.

— Может быть, этот символ изображает пирамиду света? — предположила Эрин.

Она повернулась к Цао, ища подтверждения своей гипотезе. Камень в ее руках слегка сместился, разделившись на две половины.

Монах взглянул на него и впервые проявил хоть какое-то сильное чувство: его спокойное лицо исказилось, сложившись в гримасу ужаса и неверия.

— Нет, не может быть! — Взгляд его полыхнул гневом, монах угрожающе шагнул к Эрин. — Что ты наделала?

Грейнджер отпрянула, а Рун бросился между ней и монахом.

— Она ничего с ним не делала, — ответил он, и в голосе его звучало предостережение.

Цао покачал головой.

— Камень Сада разбит. В таком виде он не сможет открыть ворота. — Он сокрушенно смотрел на них. — Этот ключ сломан, а значит, будущего нет. Этот день станет днем конца света.

Рун вместе с остальными поспешил прочь из храма и обратно через каменную деревню. Внутренние часы его чувствовали приближение полуденного часа, а струящаяся в крови святость реагировала на прохождение луны по лику солнца. По мере того как тьма наступала, его сила таяла с каждой секундой, точно песок, утекающий через горловину песочных часов.

Впереди, за открытыми воротами, яркость дня потускнела до серых сумерек — тень луны заслоняла солнечный свет от этих гор. Все выбежали наружу и снова оказались в продутой ветрами долине, где зло теперь ощущалось еще сильнее.

Пройдя в низкую дверцу и выпрямившись, Рун посмотрел на небо и увидел, что от солнца остался лишь узкий полумесяц. Его блеск обжигал глаза и леденил душу ясным осознанием: «У нас почти не осталось времени».

Оказавшись под сенью двух деревьев, группа разошлась в разные стороны. Каждому из предреченного трио был назначен в сопровождение один из монахов. Самый высокий из братии быстро повел Руна вдоль основания обледенелых утесов к западному берегу черного озера. Цао взял за руку Эрин, а третий ушел с Джорданом, направившись, соответственно, к южному и восточному берегам.

София и Христиан, сгибающиеся под тяжестью ларца и священных серебряных цепей, начали спускаться прямо вниз, остановившись в тени деревьев у северной оконечности озера.

Двое оставшихся членов отряда следовали за Руном по пятам. Присутствие одного из них не удивило сангвиниста. Львенок топал по снегу позади него, тихо рыча и пригибая голову — он чувствовал зло, исходящее от озера. Эта долина явно так же ранила чувства юного льва, как и чувства Корцы.

А вот то, что с ним отправилась другая спутница, стало для Руна неожиданностью. Элизабет шла рядом с ним широкими шагами, выпрямив спину и неотрывно глядя на озеро. И судя по всему, она испытывала совсем не те чувства, которые одолевали самого Руна и льва. Лицо графини выражало сдерживаемое стремление, как будто она желала выбежать на озеро и прокатиться по его замерзшей черной поверхности.

«Почему ее, судя по всему, не пугает таящееся там зло?»

Элизабет заметила его внимание и прочла на его лице вопрос, но неверно поняла его.

— Я не намерена дать тебе уйти одному, кто-то должен прикрывать тебе спину. Особенно сейчас, когда у тебя нет руки.

Корца ответил ей благодарной улыбкой. Графиня нахмурилась.

— Смотри под ноги, Рун, а то укатишься вместе с камнем.

Он повернул голову. Монах вел их по узкой тропке к высокому путевому знаку, торчащему у берега. Это был постамент из серого гранита, покрытый льдом, высотой по грудь Руну.

Монах почтительным жестом смахнул снег с верхней грани столпа, обнажив вырезанную из камня чашу, точно такую же, как те, что были изображены на мозаике в Венеции. Как и у строений, и статуй в буддийском храме, основание этой каменной чаши без малейшего зазора переходило в верхнюю грань столпа, делая их единым целым.

Корца подумал, что если убрать снег от подножия вехи, то она, в свою очередь, тоже окажется частью горы.

Монах шагнул к Руну, взял у него шкатулку и повернул так, чтобы замок ее был обращен к сангвинисту.

— Камень Неба ждет тебя, — произнес монах, слегка поклонившись. — Ты должен поместить священный самоцвет на предназначенное ему место. В тот же миг, когда это сделают остальные.

Монах кивнул в сторону чаши.

Рун понял.

«Я должен положить Аква в это вместилище».

Протянув руку к шкатулке, он поддел замочек большим пальцем и откинул крышку. Корца почти ожидал увидеть, что в ларце пусто, что в последний миг эти монахи решили предать их. Но внутри на белом шелке лежал великолепный самоцвет. Он сиял синевой, точно ясное небо, — как будто самый идеальный день за все время существования мира был заключен в этом камне, дабы его можно было сохранить навеки.

Вздох благоговения сорвался с уст Руна.

Львенок подошел вплотную, оперся лапами на колено Корцы и задрал морду, так, чтобы тоже видеть камень. Элизабет просто скрестила руки на груди.

Рун аккуратно оттолкнул льва и коснулся пальцами самоцвета, с небывалой горечью ощущая свою недостойность.

«Как может подобная красота быть предназначена мне?»

И все же сангвинист не забыл о своем долге. Он взял камень, чувствуя, как святость самоцвета согревает его ладонь, запястье и распространяется вверх по руке. Когда это тепло достигло груди Руна, он почти ожидал, что его сердце забьется вновь. Но когда этого не произошло, он повернулся лицом к столпу и высеченной на его вершине чаше.

Через озеро Корца видел, что другие уже заняли свои места. Цао склонился к уху Эрин и что-то шептал ей — вероятно, те же указания, которые его собрат передал Руну.

Грейнджер смотрела на Корцу, и хотя она находилась в пятидесяти ярдах от него, он видел страх в чертах ее лица. Он понимал, о чем она тревожится, и тоже повернулся к источнику этой тревоги. Трио должно действовать одновременно, но оставалась последняя задача. 

Рун взглянул на Джордана.

Сможет ли кровь этого человека очистить и воссоединить разбитый самоцвет?

Услышав крик Эрин, Джордан отреагировал мгновенно, повинуясь усвоенным в армии инстинктам. Он кинулся наземь — и длинное изогнутое лезвие просвистело над его головой.

Разминувшись с намеченной целью, стальной клинок скользящим ударом зацепил изумрудный камень в чаше, отчего тот слетел с места и покатился, ударяясь о края чаши. Джордан рухнул на снег у основания столпа, перекатился на бок, выхватил свой «Кольт» и выстрелил в грудь монаху, снова занесшему меч.

Зная, что его противник — стригой, Джордан разрядил в него весь магазин. Монах отлетел назад, выпав из изумрудной сферы, и упал навзничь на мерзлую землю. Плоть на его груди дымилась от соприкосновения с серебряными пулями, под телом расплывалась лужа черной крови.

Джордан развернулся, его тело, все еще настроенное на пение камня, отозвалось неслышным тревожным гулом. Когда вращающийся самоцвет выкатился из чаши и полетел наземь, сержант нырнул за ним, вытянув руку. Но его пальцы лишь скользнули по гладким граням, и Арбор упал в снег у подножия столпа.

Словно от силы этого соударения, громовой удар сотряс землю. Джордан подполз к самоцвету, все еще сиявшему в снегу. Но урон уже был нанесен. Изумрудная сфера вокруг Джордана оставалась целой, по-прежнему сверкая пламенем, но одна из опор пирамиды исчезла.

«Нужно вернуть его, пока не слишком...»

Череда резких хлопков раздалась поблизости, прозвучав с громкостью оружейных выстрелов и эхом отразившись от поверхности озера.

Джордан поднял взгляд и увидел, что лед раскалывается, разлетается осколками, словно зеркало, брошенное на пол. Но то, что прежде отражало это зеркало, было не светом, а тьмою, тем, что не было предназначено для этого мира.

И оно вырвалось на свободу.

Над поверхностью озера возникали существа; они карабкались, ползли и перекатывались по льду. Эта орда спешила к берегу — в основном направляясь к Джордану, к сломанной опоре пирамиды, чувствуя, что там можно проскользнуть.

Стоун отшатнулся, повинуясь древнейшим инстинктам, доставшимся в наследство от дальних предков человечества. Его мозг не в силах был принять то, что видели глаза, но одновременно не мог и отрицать это. Желудок сжимался от созерцания этого ужаса, который разум не мог полностью вместить. Но когда его пальцы коснулись внутренней поверхности огненной сферы, все еще окружавшей его, боль пронзила руку до самого плеча. Он отдернул руку — от почерневших ногтей поднимался дымок.

Стоун осознал, что заперт в этой сфере и не может сбежать из нее. Ах да, монах же предупреждал...

«Для тех, чьи сердца все еще бьются, пересечение этого барьера станет смертью».

Но у мерзких тварей, которые выползали из озера, не было сердец, не было подобных ограничений.

Что-то вынырнуло из воды справа и поковыляло вперед. Оно напоминало человека, но на его плоском черном лице не было ни глаз, ни рта — и все же оно кричало, воем извещая мир о своем прибытии. Слева к камням жалось массивное существо с раздвоенными копытами и бесформенной головой; оно помедлило там — а потом прыгнуло прочь.

Джордан хотел закрыть глаза, но неизвестность страшила его еще больше.

Прямо перед ним из груды битого льда выползала черная тварь, напоминающая формой крокодила — но у нее не было головы, на переднем конце ее тела извивался уплощенный хоботок, отверстие которого окаймлял ряд зубов. За собой она оставляла блестящий слизистый след цвета желчи. Словно учуяв Джордана, тварь быстрее поползла к нему, безо всякого вреда для себя пройдя через изумрудную завесу и принеся с собой смрад серы и гнилого мяса.

Разум Стоуна боролся с невозможностью происходящего, сползая за край безумия. И все же один, самый большой страх не давал ему сорваться в эту бездну.

«Эрин».

Но будучи заперт здесь, Джордан не мог прийти ей на помощь.

Это мог лишь один человек.

Джордан вернул зеленый камень на должное место. Когда самоцвет коснулся поверхности каменной чаши, колонна огня с этой стороны пирамиды ярко вспыхнула. На поверхности озера вновь образовался лед, запечатывая врата между мирами. Несколько тварей оказались пойманы на полпути между тем и этим миром и теперь, извиваясь, вмерзали в лед.

Но его усилия никак не сказались на сотнях тех, что уже успели вырваться на свободу.

Множество их по-прежнему наседало на Христиана и Софию, которые не могли продвинуться дальше по озеру к Люциферу. Элизабет охраняла синий камень — ее одежда была залита кровью, но графиня стойко удерживала позицию. По ту сторону озера Рун стоял на коленях над Эрин — та была еще жива, но жить ей осталось недолго. Вокруг ее тела расплывалась огромная лужа алой крови. Джордану до боли хотелось броситься к ней, в последний раз обнять ее...

Но даже если бы он мог выбраться из своей изумрудной тюрьмы, еще один противник был полон решимости остановить его.

Повернувшись спиной к гранитному столпу, Джордан увидел, как вниз по утесам к нему несется Легион. Словно плащ из живой плоти, его окружали черные твари, похожие на тени. Джордан высадил последний магазин своего пистолета в демона, но всякий раз, как он стрелял, одна из этих теней бросалась вперед, становясь на траектории выстрела и заслоняя хозяина от пули своим трепещущим телом.

Расстреляв все патроны, Джордан одной рукой выхватил из ножен свой армейский нож, потом бросил пистолет и, наклонившись, поднял оброненный монахом меч. Он был рад хотя бы тому, что этот клинок упал внутри сферы зеленого огня.

— Иди сюда! — крикнул Стоун демону поверх черной волны визжащих тварей. — Иди и попробуй меня одолеть!

Черные глаза уставились прямо в лицо Джордану.

— Не торопись так умереть, Воитель Человеческий, я буду достаточно быстр.

«Хорошо... на этот раз я буду готов».

В душе Стоуна полыхал золотой огонь, зажженный его ангельской кровью и его жаждой возмездия. Когда Легион приблизился, Джордан вскинул трофейный меч — длинный изогнутый клинок, с зеленым нефритом в навершии рукояти. Приняв широкую боевую стойку, сержант приготовился встретить демона лицом к лицу.

У Легиона в руках тоже был меч — черное лезвие блестело ядовитым блеском, словно длинная полоса обсидиана. То было оружие не из этого мира — вероятно, его принес сюда и отдал демону кто-то из его своры.

Джордан повел кончиком своего клинка.

— Будем биться один на один? — подначил он Легиона. — Или ты боишься одного-единственного человека?

— Пусть даже ты больше, чем просто смертный, — ответил тот, — я больше не дам застигнуть меня врасплох. Посему — да, положим этому конец.

Высоко воздев меч, демон отослал свою орду и вошел в изумрудную сферу. Без малейшего вступления он сделал выпад, заставив Джордана парировать, и от силы соударения рука человека онемела до локтя. Легион бил снова и снова, медленно вынуждая Стоуна отступать к границам сферы.

«Если меня и не убьет его клинок, это сделает зеленый огонь».

Последовал быстрый обмен ударами. Сталь звенела о черный кристалл, Легион сновал туда и обратно через завесу, используя огненную преграду как щит, зная, что Джордан не сможет последовать за ним.

Наконец стремительный выпад пробил защиту Стоуна и скользнул по его боку. Горячая алая кровь омочила рубашку. Новая серия атак завершилась тем, что лезвие Легиона глубоко порезало руку человека выше локтя. А демон вновь отступил за барьер, смеясь над ним.

Джордан осознал обидную правду.

«Легион играет со мною».

Он отпрянул, уронил кинжал и прижал локоть к раненому боку, по-прежнему, однако, не выпуская меча.

Демон рванулся вперед, явно намереваясь прикончить его.

Как только он начал переступать барьер, Джордан прыгнул навстречу, надеясь, что пламя завесы на миг ослепит противника. Когда нога Легиона оказалась внутри сферы, Стоун ударил ногой, вгоняя стальные шипы на своей подошве в колено демона. Конечность врага с хрустом подломилась. Когда Легион начал валиться набок, Джордан ухватил его за вооруженную мечом руку, рванул на себя и вниз и швырнул черное тело наземь, наваливаясь сверху.

При падении он использовал инерцию, чтобы вогнать свой меч в живот противника и дернуть вверх, к безмолвному сердцу. Легион закричал и отбросил Стоуна прочь с невероятной силой. Тот пролетел по воздуху два шага и покатился по снегу. От удара об огненный барьер его спас только гранитный столп, оказавшийся на пути. Джордан врезался в него с такой силой, что, кажется, сломал ребра.

Демон уже был на ногах. Бросив свой меч в снег, он извлек клинок монаха из своего живота и пошел на Джордана, высоко вскинув оружие. Тот отпрянул, нашаривая оброненный им кинжал. И слишком поздно осознал свою ошибку.

Легион прошел мимо него и с силой опустил меч, обрушив украшенное нефритом навершие на зеленый алмаз. Камень от удара разлетелся на осколки, как и гранитная чаша, в которой он лежал. Колонна зеленого огня исчезла, словно пламя задутой свечи.

Озеро у южного берега вновь взорвалось изнутри. Вся поверхность буквально вскипела, словно в нее что-то врезалось снизу. Теперь оттуда лезли еще более крупные твари, но их по-прежнему с трудом можно было рассмотреть: тут был различим огромный черный вращающийся глаз, там — клубок таких же черных щупалец. Джордан ощутил, что эти существа были древнее и темнее, чем мелкие демоны, выпущенные на свободу прежде.

А над этим скопищем монстров восседал на своем троне Люцифер, глядя вниз, и лицо его было непроницаемо. Конус белого света по-прежнему удерживал ангела тьмы в ловушке, но надолго ли? Безупречно чистая белизна теперь была испещрена потеками тени, отображая урон, нанесенный темнице Люцифера.

Как будто поняв это, темный ангел приподнялся на троне, разрывая всё новые звенья в цепи, которая сковывала его. От его усилий земля содрогнулась, по долине прокатилась череда толчков.

Легион смотрел на Джордана с торжествующей улыбкой:

— Время человечества наконец-то заканчивается.

Эрин балансировала на краю небытия. Хотя глаза ее были открыты, она видела теперь лишь тени. И все-таки сумела различить силуэт Руна на фоне огненной завесы. За его спиною сквозь тени пробивалось сияние возрождающегося солнца, но даже этот свет постепенно мерк в черном тумане, поднимающемся от озера, во мгле, которая грозила поглотить весь мир, если ее не остановить.

У Эрин уже не осталось ни доводов, чтобы убедить Руна, ни дыхания, чтобы высказать эти доводы, но ее разум все равно продолжал искать выход.

Она знала, что подобная битва разыгрывалась уже не раз.

Даже если другим удастся заново сковать Люцифера, это не решит ничего.

«То, что выковано, может быть разорвано снова».

Эрин понимала, что есть лишь один способ раз и навсегда положить этому конец.

«Нужно даровать спасение Люциферу».

Она посмотрела на Руна, чтобы тот прочел истину по ее лицу и смирился с тем, что должно быть сделано.

«Не допусти, чтобы моя смерть была напрасна. Освободи меня, чтобы я смогла выполнить свой долг».

Вместо этого Рун осторожно прижал свои холодные губы к ее лбу. Эрин было жаль, что не Джордан целует ее сейчас, обнимает ее. Но он не смог бы сделать то, что надлежит сделать. Это может сделать только Рун.

«Прошу...»

Когда Рун выпрямился, убрав с ее лба прядь волос, Эрин вложила все оставшиеся силы в то, чтобы выразить мольбу хотя бы взглядом.

По щекам Корцы струились слезы. Он покачал головой, словно действительно ведал ее мысли. Она точно так же легко могла прочесть, о чем он думал. Помнила, какие строки Писания препятствуют ему свершить это действие, лишить ее души: «Ибо что пользы человеку, если обретет он весь мир, но душу свою потеряет? »[17]

Она пыталась заставить его понять.

«Я не обретаю весь мир... я спасаю его».

Рун привлек ее ближе к себе, заглянул глубже ей в глаза.

И впервые Эрин увидела, что его глаза на самом деле не черные. Они были темно-карими, их радужную оболочку пронизывали линии более светлого коричневого цвета — такого оттенка бывает кора секвойи, — и только эти глаза сейчас жили на его бледном застывшем лице.

— Прости, — прошептал он.

Его губы легко скользнули по ее губам, точно холодный ветер с гор.

Грейнджер сомкнула веки, принимая поражение.

А затем эти губы спустились к ее шее, и острые зубы глубоко впились в ее плоть.

Та малая доля крови, что еще оставалась в теле Эрин, хлынула навстречу его жажде в единой блаженной волне.

«Спасибо, Рун».

Эрин хотелось повернуться и кинуться назад, к Джордану.

Рун, должно быть, понял это ее желание — не потому, что они были связаны кровью, а просто потому, что он мог читать в ее сердце, даже в новом, умолкшем.

— Ты должна идти к Люциферу, — напомнил он. — Теперь это твоя судьба.

Она знала, что он прав, и потому продолжила свой путь по льду, прижимая к груди Кровавое Евангелие и черпая из присутствия священной книги сил для того, чтобы идти дальше.

С каждым шагом свет Евангелия разгорался все ярче, разгоняя тьму, пылая даже сквозь густой туман.

Несколько уродливых тварей бросились на них, отделившись от стаи, атаковавшей Христиана и Софию. Что-то черное вырвалось из тумана над головой и спикировало на них. Эрин едва успела разглядеть бесперый, похожий на змею силуэт, прежде чем тот врезался в ореол золотого света, исходящий от книги, и вспыхнул ярким пламенем.

Рун оттащил Эрин в сторону, и горящее тело ударилось о лед. Увидев это, остальные твари отпрянули прочь, удирая от этого света, уползая обратно во тьму, не желая больше соприкасаться с золотистым сиянием.

Эрин и Рун поспешили дальше, обходя трещины во льду и прокладывая путь к Христиану и Софии. Дела у этих двоих шли плохо. Они стояли словно бы на островке посреди бурлящего моря демонов.

Христиан извлек священную цепь из ларца и повесил к себе на шею, хотя тяжелые серебряные звенья должны были обжигать его. Свободным концом цепи он размахивал, словно освященным кистенем, хлеща и отгоняя демонов. Цепь проходила через черную массу, точно эти звенья были сделаны из раскаленной стали.

И все же по лицу Христиана струилась кровь, а его одежда свисала лоскутами.

Софии, стоявшей рядом с ним, приходилось еще хуже. Хрупкая женщина заметила приближение Эрин и Руна первой. Похоже, она только этого и ждала — продержавшись так долго на одной лишь силе воли.

Эрин увидела это по ее глазам.

«Не надо!..»

София сделала последнее отчаянное усилие, развернувшись и ударив в спину тварь, которая пыталась напасть на Христиана. Но при этом сангвинистка сама открылась для атаки. Орда накинулась на нее, сбила с ног, сгрудилась над нею.

Христиан пытался пробиться к Софии, но врагов было слишком много.

Эрин наконец добежала до них, и золотистый свет заставил монстров разбежаться. Что-то темное и шипастое отпрыгнуло прочь, оставив на льду искалеченное тело.

Грейнджер резко остановилась и прижала ладонь к губам.

«Нет!»

Софии, честной и доброй, больше не было.

Эрин дрожала, но Рун заставил ее собраться с силами.

— Значение имеет только книга, — напомнил он. — Она должна попасть к Люциферу.

Эрин кивнула.

 «Иначе жертва Софии будет напрасной».

И все-таки Руну пришлось слегка подтолкнуть ее, чтобы побудить идти дальше. Но вскоре Эрин уже бежала, почти летела по льду, направляясь к конусу света; ее тело переполняла сверхъестественная сила. Демоны расступались перед золотым светом Евангелия, но больше не убегали. Они шипели и рычали вслед Эрин, словно зная, что вскоре заполучат ее.

И у них еще был шанс.

Даже Кровавое Евангелие не могло долго противостоять столь осязаемому злу. Золотой свет начал угасать, распадаться под напором черного тумана, рассыпаться на блики. Чем дальше продвигалась Эрин, тем тусклее он становился.

Рун и Христиан делали все возможное, чтобы помочь, — они шли по бокам от Эрин, отгоняя все, что осмеливалось приблизиться. Христиан взмахнул цепью и ударил скачущую к ним безволосую обезьяну. Шипению обожженной плоти вторил полный боли визг твари, которая поспешила убраться с их пути.

Эрин сосредоточилась на своей цели: на Люцифере, который продолжал попытки порвать свои оковы, расшатывая все новые и новые звенья. Его крылья, оперенные черным пламенем, ударяли в окружавшее его белое сияние. Каждый удар делал свет тусклее, порождал в нем черные прожилки.

Эрин помчалась вперед, стремясь побыстрее преодолеть это расстояние, но ее силы таяли вместе с золотым сиянием Евангелия. Ноги у нее болели, вес книги казался неподъемным для усталых рук, ее вновь охватила невыносимая жажда крови.

Она видела, как Люцифер мечется на своем троне, разрывая сковывающие его серебряные цепи.

Наконец Эрин и ее спутники достигли края этого сияющего конуса.

Последние шаги Эрин едва проковыляла. Христиан обогнал ее и протянул руку к белому свету — и тут же закричал и отпрянул назад; теперь его рука заканчивалась у запястья дымящимся обрубком. Этот свет сжег его руку.

Христиан повернулся к Руну. Сквозь физическую муку на его лице читалась куда более сильная душевная боль: понимание того, что даже сангвинисты не смогут пройти за эту последнюю преграду.

Эрин шагнула ближе к ним, но когда золотой свет коснулся завесы, он угас, лишив ее защиты. Прежде чем сангвинисты успели отреагировать, покрытая хитином черная тварь выскочила из мглы позади Эрин и прыгнула ей на спину, вцепившись в нее суставчатыми лапами и погрузив клыки в ее плечо.

Женщина закричала.

Два дня спустя после событий в Непале Элизабет сидела у постели Томми.

Охранник-сангвинист провел ее сюда и теперь ждал за дверью. Это была мелкая уступка, на которую ей пришлось пойти, чтобы получить разрешение повидаться с Томми и вообще узнать, где разместили мальчика в Ватикане. Элизабет намеревалась оценить состояние Томми и составить план. Она знала, что в худшем случае сможет легко одолеть одинокого стража и похитить мальчика прежде, чем кто-либо спохватится.

Войдя, она обнаружила, что Томми спит, и вид у него был куда более больной, чем ей представлялось. Его сердце повествовало о страданиях и слабости. Бледная кожа почти не отличалась по цвету от подушки, на которой покоилась голова Томми, а руки, сложенные поверх одеяла, были испещрены темными пятнами.

«Я должна что-то быстро предпринять».

Как будто почувствовав ее присутствие, мальчик открыл глаза — карие, круглые и невинные, точно у оленя. Он моргнул, потом протер глаза кулаками.

— Элизабет? Это правда ты?

— Конечно, это я! — Ее слова прозвучали резче, чем она хотела.

— Я слышал, что ты вернулась.

Он с огромным усилием сел, но Элизабет не стала ему помогать, зная, как он ценит свою независимость. И все же, чтобы скрыть потрясение при виде его слабости, она протянула руку и переложила подушки так, чтобы мальчику было удобнее опираться на них спиной.

— Еще я слышал, что вы спасли мир... опять, — с усталой улыбкой сказал Томми. — И что сангвинисты считают тебя героиней.

— Я никогда не хотела считаться героиней среди сангвинистов, — ответила она.

Он нахмурился.

— Но я думал, что ты теперь одна из них.

— Да, я приняла их обеты.

— Хорошо.Она выпрямилась.

— Почему это хорошо?

— Не знаю, — отозвался Томми, пожав плечами. — Но ты сможешь дружить с другими сангвинистами. Тебе не нужно все время быть одной. Тебе даже не нужно охотиться.

Его забота о ней тронула сердце Элизабет.

— Я нашла другой путь.

Она рассказала ему о том, что узнала во Франции — о том, что есть другой способ жить вне пределов Церкви и не стать жертвой собственной свирепой природы.

— Но если ты попытаешься уйти, разве сангвинисты не будут охотиться за тобою? — спросил мальчик.

— Они охотились за мной долгие годы, но я по-прежнему в этом мире.

Томми помолчал, теребя в пальцах край пледа и не поднимая на нее взгляда.

— В чем дело? — не выдержала Элизабет.

— Когда ты уходишь?

Она еще не приняла окончательного решения и именно так ответила ему:

— Я пока еще не решила.

— Тогда, быть может, ты останешься... пока я не умру? — Мальчик смотрел на распятие на стене, на дверь, на закрытое ставнями окно, куда угодно, только не на нее. — Я думаю, что этого не придется ждать долго.

— Я останусь с тобой, — пообещала графиня. — Но не для того, чтобы смотреть, как ты умираешь. А чтобы помочь тебе остаться в живых.

Томми прикрыл ладонью шею, явно понимая, что она имеет в виду.

— Нет.

— Нет?

— Я не хочу становиться чудовищем.

— Тебе и не нужно быть чудовищем. — Очевидно, она выразилась недостаточно ясно. — Я же рассказывала тебе о Франции и Гималаях, о другом пути.

Томми отчаянно затряс головой.

— Я готов умереть. Мне следовало умереть в Масаде вместе с мамой и папой.

— Умереть всегда успеешь, — возразила она. — Не надо с этим торопиться.

— Нет, — повторил он, откинувшись на подушки. Усилия, понадобившиеся ему для спора с Элизабет, дались ему немалой ценой. — Я не хочу быть бессмертным. Я не хочу жить, питаясь кровью или вином. Я видел такую жизнь и не хочу ее.

Она коснулась его руки. Эта рука была теплее, чем ее собственная, но холоднее, чем должна была быть. Его можно обратить без труда. Она сильнее. Она убила и преобразила больше человек, чем могла счесть. Сотни. Но он был бы первым, кого она убила бы из любви.

Томми сжал ее руку.

— Пожалуйста, позволь мне умереть.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Знаю, — возразил он. — Я видел Распутина, Бернарда, Руна и других. Я знаю, как они живут. Они несчастны, и я тоже буду несчастен.

Что он знал о счастье или о жизни? Ему было всего четырнадцать лет, и два года из них он провел в ожидании смерти от страшной болезни. Она могла обратить его. Возможно, со временем Томми сумел бы простить ее, а если бы даже и нет, он все равно остался бы в живых. Ей была невыносима мысль о том, что он умрет.

Его карие глаза смотрели ей прямо в лицо. За короткие годы жизни мальчика эти глаза видели многое, и все же в них отражались невинность и доброта. Глаза у Томми были темными, как у Руна, но Элизабет никогда не видела в глазах Корцы ни простого счастья, ни невинности. Руну тоже было навязано бессмертие, и оно не подходило ему. Он не был убийцей. Он действительно должен был стать священником — тем, кто служит другим. Превращение в стригоя стало искажением его сущности.

Точно так же, как оно стало бы искажением для сущности Томми.

«Как я могу навязать ему свою волю и извратить эту невинность?»

Это деяние было бы продиктовано себялюбием. Она забрала бы его душу, чтобы избавить себя от скорби из-за потери еще одного ребенка. Она не могла оберегать себя от горя, причиняя вред ему. Ни за что.

Должно быть, Томми увидел, как изменилось выражение глаз Элизабет; он расслабился, улыбнулся ей и прошептал:

— Спасибо.

Графиня отвела взгляд и сморгнула слезы. Он будет страдать и умрет, а она не сможет спасти его. Элизабет поднялась со стула, отошла к окну и повернулась лицом к ставням, чтобы мальчик не видел, как она плачет. Она должна вытерпеть это молча и остаться с ним до самого конца. Сделав глубокий вдох, Батори попыталась собраться с силами.

— Быть может, нам выйти на улицу, прогуляться, пока погода хорошая? — предложила она. Ведь можно хотя бы помочь ему насладиться оставшимся у него временем.

Прежде чем он успел ответить, раздался стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в палату влетел Рун, за ним по пятам следовал львенок.

— Извините за вторжение. — Корца переводил взгляд с Элизабет на Томми. — Я услышал, что вы здесь, сестра Элизабет, и...

Она хмуро посмотрела на него, зная, что заставило его ворваться сюда в такой спешке. Рун боялся, что она обратит мальчика.

— Я в порядке, — заверил Томми.

Она улыбнулась ему.

— Это правда.

Львенок промчался мимо Руна и запрыгнул на кровать. Взгляд его золотистых глаз был устремлен прямо в глаза Томми, мальчик и звереныш смотрели друг на друга с неотрывным вниманием.

— Познакомься со львом Руна, — произнесла Элизабет светским тоном.

Томми словно не слышал ее, потерявшись во взгляде юного зверя — они как будто давно знали друг друга.

Корца, глядя на них, тихо прошептал:

— Так же львенок реагировал, когда впервые встретил Джордана. Я думаю, это из-за ангельской крови, которая когда-то текла в них. Все трое в тот или иной момент времени несли в себе ангельскую сущность архангела Михаила.

Львенок подался вперед и потерся головой о щеку мальчика. Тот, словно очнувшись от гипноза, весело рассмеялся.

От этого смеха сердце Элизабет пронзила боль — она знала, как ей будет его недоставать.

Рун подошел к окну и распахнул ставни. Солнечный свет хлынул в комнату, но теперь это не так досаждало Элизабет, как еще несколько дней назад.

Маленький лев нежился под солнечными лучами, распростершись рядом с Томми. В груди у зверя рокотало тихое мурлыканье. Этот звук был полон любви, довольства и незамысловатого наслаждения.

Слушая это мурлыканье, Элизабет почувствовала, как сквозь нее прошла волна странного тепла — и отхлынула, оставив легкое головокружение. Она прислонилась к столбику кровати, ожидая, пока это ощущение уйдет.

«Быть может, я не так привыкла к солнечному свету, как мне казалось...»

Томми поднял исхудавшую руку и погладил белоснежный мех льва, на губах его появилась мечтательная улыбка.

Элизабет была рада видеть эту улыбку на лице мальчика — пусть на краткий миг. Даже его сердце сейчас билось сильнее, кровь интенсивнее потекла по его жилам.

И тут она вздрогнула, потрясенно глядя на бледную кожу Томми.

— Твои руки... — произнесла Элизабет.

Он в замешательстве опустил взгляд, потом на его лице отобразилось такое же изумление.

— Пятна...— ...исчезли, — договорила за него Элизабет.

Разбуженный этой суматохой, львенок поднял голову и открыл сонные глаза. Теперь они были не золотистыми, а просто карими, как у самого Томми.

— Рун... — Графиня повернулась к нему, ища хоть какого-то объяснения.

Сангвинист опустился на одно колено, дотронулся до своего наперсного креста, затем легонько провел пальцами по коже Томми и по шкуре львенка.

— Я чувствую себя лучше, — сказал мальчик, и глаза его расширились, словно от удивления перед собственными словами.

Элизабет улыбнулась. Она пыталась усмирить отчаянную надежду, но та непрошенно проникала в ее холодное сердце.

— Он исцелился?

Рун встал.

— Не знаю, честно говоря. Но похоже, что ангельская сущность покинула льва. Джордан вернулся из Непала без малейших признаков присутствия этой сущности в крови. Возможно, след небесной силы задержался в теле львенка, чтобы свершить это последнее чудо.

Элизабет вспомнила странное тепло, охватившее ее от мурлыканья льва. Что же произошло в тот момент? Но в конечном итоге ее мало занимал механизм этого исцеления — только то, что оно было.

— Мы попросим врачей осмотреть его, — пообещал Рун. — Но я думаю, что он всего лишь обычный мальчик: исцелившийся от болезни, но оставшийся обычным.

Улыбка Томми стала шире.

Элизабет протянула руку и взъерошила его густые темные волосы. Именно этого он всегда и хотел — быть обычным мальчиком.

Попрощавшись и пообещав заходить еще, графиня вслед за Руном вышла в коридор; за ними помчался львенок.

— Я рад, что ты не обратила его, — сказал Корца, едва они оказались за пределами слышимости.

— Ты думал, я это сделаю? — Элизабет широко раскрыла глаза, изображая невинность, в которую, как она хорошо знала, Рун не поверит.

— Я боялся, что ты можешь это сделать, — ответил он.

— Я сильнее, чем ты думаешь, — возразила она.

— Что станет с мальчиком?

— Его нужно вернуть к его дяде и тете, и я прослежу, чтобы это было сделано, — заявила Элизабет. — Я не гожусь быть ему матерью.

— Значит, ты сможешь просто отказаться от него?

— Это будет непросто. — Она вскинула подбородок. — И я не собираюсь отказываться от него совсем. Я буду присматривать за ним, приходить, когда он будет во мне нуждаться, и покидать его, когда такой нужды не будет.

— Я сомневаюсь, что орден позволит тебе дальнейшее общение с ним.

Элизабет рассмеялась.

— Я не их раба и не крепостная. Я буду приходить и уходить, когда мне вздумается.

— Значит, ты покинешь орден? — Корца сглотнул. — А как же я?

— Я не могу оставаться связанной с Церковью. Ты должен знать это лучше, чем кто бы то ни было. Так что пока ты остаешься здесь, мы никогда не сможем быть вместе.

— Тогда вскоре нам придется попрощаться, — промолвил Рун и коснулся ее локтя, прося ее помедлить. Элизабет повернулась к нему. — Я получил разрешение уйти в Затворничество, начать свой срок уединения и размышлений в святилище ордена.

Она хотела поглумиться над ним, высмеять его за то, что он отворачивается от мира, но после того как в его голосе прозвучала такая искренняя радость, Элизабет смогла лишь грустно посмотреть на него.

— Тогда ступай, Рун, и найди покой.