Все биографии начинаются с рождения. Редко когда это событие бывает чем-то особенным для кого-то кроме родителей. И жизнеописания великих вольно или невольно приходится начинать с изложения обычных житейских вещей. Не станет исключением и это издание.

15 октября 1844 года, Германский союз, Рёккен – городишко возле прусско-саксонской границы (единой Германии еще нет). Общепрусский праздник – день рождения короля Фридриха Вильгельма IV. В семье лютеранского пастора Карла Людвига Ницше и его жены Франциски Ницше (Элер) тоже отмечают день рождения, и тоже Фридриха Вильгельма – только не монарха, а их первенца, названного в его честь, – и в будущем, по мнению многих, короля философии и властелина умов XX века.

Фридрих Вильгельм IV Гогенцоллерн (1795–1861) – прусский король (с 7 июня 1840 г.), последний немецкий доимперский монарх

Маленький Фриц Ницше окружен религиозной атмосферой: отец – священник, мать – из семьи священника. Они живут в доме, принадлежащем церкви. Впоследствии это даст повод одним биографам узреть в таком положении истоки «нигилистических» взглядов Ницше, «перекормленного религией» в детстве, а другим – видеть в философских построениях ницшеанства черты новой религии. Но пока это лишь привычный и естественный мир Фрица.

Через два года родится его сестра Элизабет. Она проживет долгую жизнь (89 лет) и сыграет немалую роль в судьбе знаменитого брата и его наследия. Но об этом чуть позже.

Немалое влияние на жизнь Ницше окажут и исторические события – от соблазна связать их с фактами из жизни философа очень трудно удержаться.

Череда революций 1848 года в разных европейских странах не миновала и Германию. Есть мнение, что новости об ужасах революции послужили толчком к резкому обострению помешательства отца Ницше и привели к его смерти в 1849 году. К этому времени в семье родился младший ребенок – Людвиг Иосиф, но ему не суждено было прожить и года.

Тогда же Фриц пережил и свой первый пророческий кошмарный сон: ему привиделся мертвый отец, забирающий в могилу младенца. Не прошло и дня, как брат умер от нервного припадка.

Много позднее Ницше писал об отце: «Он был хрупким, добрым и болезненным существом, которому суждено было пройти бесследно, – он был скорее добрым воспоминанием о жизни, чем самой жизнью». Вообще юный Фридрих, видимо, сохранил довольно ранние воспоминания, что отчасти отражено в написанной им в неполных четырнадцать лет автобиографии «Из моей жизни».

Это несколько странное (самим подходом и темой: много ли подростков пишут всерьез свои биографии?) сочинение косвенно подтверждает мнение исследователей о том, что Ницше с детства придавал повышенное значение собственной личности. В том, что так было в зрелые годы, сомневаться не приходится.

Дом, где жила семья пастора Ницше, принадлежал церкви, и после смерти Карла Людвига его пришлось освободить. Сцена погрузки вещей и прощания с домом нашла свое подробное отражение в упомянутой автобиографии, что явно свидетельствует о сильных переживаниях ребенка в этой ситуации.

Франциска с двумя детьми и прочими домочадцами переехала в городок Наумбург (земля Саксония-Анхальт), где Фриц поступил сперва в городскую школу для мальчиков, а затем в Наумбургскую кафедральную гимназию (после подготовительной школы). Неподалеку от Наумбурга, в Поблесе, жили его дед и бабушка, и Фридрих частенько гостил у них, слушая рассказы о Наполеоне и его войнах, о своем предположительно польском происхождении от Ницких и уже тогда много читая. Тогда же состоялось и приобщение к музыке, чувствительность к которой у Ницше проявилась очень рано и сохранилась на всю жизнь.

Учеба давалась ему легко, но уже тогда стало подводить здоровье. Несмотря на достаточно активный образ жизни – коньки, плавание, вообще все, что связано с водой, в которой с подачи матери он видел универсальную жизненную силу, – в двенадцатилетнем возрасте Фриц был освобожден от учебных занятий из-за проблем со зрением и головных болей. Это, впрочем, ничуть не препятствовало нарастающей потребности в сочинительстве, в том числе и музыкальном.

Одно из его первых, полудневниковых сочинений так и называется: «О музыке». Первыми читателями и слушателями для Фридриха стали, конечно, друзья и родные (что, впрочем, не избавляло его от позитивной и в целом одобрительной критики).

Среди других учеников Ницше выделялся одаренностью и прилежанием. Последнее иллюстрируется довольно известным эпизодом. Попав под дождь при выходе из школы, все дети бросились бежать, а Фриц невозмутимо шел ровным шагом. Такое поведение он объяснил матери тем, что оно в точности соответствует… школьным правилам. Правда, это можно расценить и как подсознательное (а то и сознательное) стремление не быть «как все» или даже любовью к природной стихии, всегда восхищавшей Ницше даже в не самых сильных своих проявлениях. Известно, например, что он любил возбужденно музицировать во время грозы.

Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) – немецкий поэт, отличавшийся смешением философии и лирики. В возрасте тридцати одного года впал в безумие до конца жизни

Тогда же, в четырнадцать лет, по представлению наумбургской гимназии Ницше приняли на казенное обучение в Королевскую школу Пфорта (Шульпфорта) – высококлассное учебное заведение с научно-гуманитарным уклоном, как сказали бы сегодня. Помимо свидетельства успехов сына, для матери Фридриха это стало еще и некоторым финансовым облегчением.

Эту гимназию и весь период жизни, связанный с ней, Ницше вспоминал с тяжелым чувством. Дело в том, что в Пфорте поддерживалась фактически казарменная дисциплина, всегда обременительная для юноши, тем более талантливого и незаурядного.

Все делалось по команде. Отклонения в сторону от изучаемого, мягко говоря, не поощрялись. Послушание, порядок и никаких дискуссий. И вынужденные регулярные прошения о канцелярских принадлежностях и послаблениях по здоровью. И кто знает – возможно, подобная обстановка доведения порядка до абсурда и самоцели, подавление индивидуальности и муштра переполнили чашу природной дисциплинированности Фрица и отчасти способствовали развитию у него склонности идти наперекор устоям и традициям. Если казарма и не раздавила его индивидуальность, то обострила ее и развила до чрезмерных масштабов: не так ли выстреливает не сломленная до конца сжатием пружина?

Впрочем, это рассуждения из области догадок. Хотя, безусловно, понятия воли, самодисциплины и преодоления, игравшие важную роль в жизни и философии Ницше, могли получить в такой обстановке дополнительную закалку.

Тогда же ему впервые довелось столкнуться с неприятием его образа мыслей. Наряду с иными творческими изысканиями Ницше стоит отметить его учебное сочинение о малоизвестном немецком поэте Гёльдерлине, считавшемся сумасшедшим и недостойным. Особенностью этого сочинения было и то, что его автор прямо рекомендовал читать и ценить творения этого «странного» литератора. Оригинальность и самобытность такого подхода были удостоены низшего балла.

И подобная оценка еще не раз повторялась на творческом пути Фридриха Ницше.

Фридрих Ницше (худ. Ганс Ольде, 1899)

Школа Пфорта, куда в 1858 году поступил Ницше (фото ок. 1900 г.)

Боннский университет, где учился Ницше

Не всегда великие люди в молодости отличались успехами в науках. Среди них предостаточно троечников и хулиганов. Так бывает, если человек долго «ищет себя», а талант его проявляется не сразу и в чем-то одном. Но к нашему персонажу это не относится – его карьерный взлет начался сколь рано, столь и стремительно.

Еще учась в Пфортской школе, Фридрих наметил продолжение образования в Боннском университете. Осенью 1864 года он вместе с Паулем Дойссеном, приятелем по Пфорте, приехал поступать в Бонн.

Поначалу Ницше привлекала теология. Это неудивительно, и дело тут не только в воспитании в религиозной атмосфере и не в обилии священников среди родни. Пытливый и независимый ум молодого Фридриха Ницше вряд ли мог удовлетвориться специализацией в какой-либо узкопрофессиональной области. Ему требовалось нечто более всеохватное. А что может быть более общим, широкомасштабным полем познания, чем теология – наука о божественном. Этот синтез науки и религии как нельзя лучше подходил для людей, мыслящих глобальными категориями, видящих общее прежде частного – а к Ницше уже тогда это относилось в полной мере. Вероятно, сказалось также и желание матери.

Смена обстановки, студенческая вольница, так контрастирующая с жесткими порядками Пфортской школы, молодежные соблазны и забавы – погружение во все это было сколь стремительным, столь и недолговечным. Из развлечений Ницше привлекали по большей части интеллектуальные: диспуты, библиотека, студенческая корпорация «Франкония» (хотя заявленная научная ее направленность была весьма относительна) – и художественно-музыкальные: Фридрих активно участвовал в деятельности городского певческого общества, выступая в хоре.

Через год учебы в образовании Ницше случился неожиданный поворот. Записавшись (скорее из любознательности, чем целенаправленно)на филологические семинары к одному из лучших немецких специалистов в этой области Фридриху Ричлю, он всерьез увлекся этой областью знания – настолько сильно, что перешел с теологического отделения на филологическое, а когда любимый преподаватель переехал из Бонна в Лейпциг, последовал за ним, став студентом Лейпцигского университета.

По воспоминаниям самого Ницше, эта перемена укрепила его. Отмечая некоторое несоответствие своих широких познавательских устремлений и ограниченности выбранного направления, он зато перестал метаться между музыкой, теологией и филологией и обрел некую осознанную четкую стратегию обучения. Не без иронии он назвал эти события «бегством из Бонна».

Тогда же произошло и серьезное приобщение Ницше к его главной будущей стезе – философии. Здесь все было не так прямолинейно, как с филологией. Купив по случаю книгу Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление», он буквально «заболел» идеями этого мыслителя – вплоть до бессонницы. Лишь необходимость посещать занятия удерживала Фридриха от умопомрачения (эту характеристику тогдашнего состояния Ницше приводят многие биографы). Однако дальнейшее развитие событий не привело его на философское отделение – по-видимому, из-за негативного мнения нового кумира о философской научной среде и впечатлений от преподавания философии в Бонне. Фридрих стал изучать философские первоисточники: классические труды Иммануила Канта, «Историю материализма» Ф. А. Ланге и другие.

Довелось Ницше побывать и в роли «любимчика», но отнюдь не в обычном смысле. Проявилось это в том, что ценивший одаренность и усердие лучшего и любимого студента профессор Ф. Ричль всячески способствовал его продвижению. В начале 1866 года Ницше принес преподавателю рукопись доклада «Последняя редакция элегий Феогнида» о творчестве древнегреческого поэта. Ознакомившись с ней, Ричль пригласил Ницше, долго расспрашивал его о работе и о нем самом, а затем предложил переделать доклад в небольшую книгу, обещая содействовать ее изданию, – настолько поразила преподавателя глубина и точность написанного. Изначально доклад предназначался для филологического кружка, созданного при участии Ницше, но в результате стал достоянием заметно более широкой научной аудитории.

Осенью того же года Ницше предложили написать университетскую конкурсную работу «Об источниках Диогена Лаэртского», впоследствии удостоенную особой премии. Эта тема получила продолжение и в дальнейшем: на страницах «Рейнского научного журнала» был опубликован целый ряд статей Ницше о Диогене. Эти и некоторые другие работы Ницше сыграли с ним странную шутку.

Разочаровавшись в филологии и пресытившись ею, Фридрих хотел было заняться, как это ни удивительно, химией, на пару со своим другом Эрвином Роде. Но профессор Ричль сообщил ему о возможности (фактически до окончания учебы) получить должность на кафедре греческого языка и литературы Базельского университета в Швейцарии. От такого предложения грех было отказаться, и на многие годы Ницше предстояло оставаться в лоне филологической науки. Его отношение к этой ситуации хорошо видно из письма Ницше к тому же Роде: «Мы всё же крупно остались в дураках у судьбы: еще на прошлой неделе я собирался написать тебе письмо с предложением сообща заняться химией и послать филологию туда, где ей и место: к скарбу предков. И вот уже чертова „судьба" манит филологической профессурой».

Ницше готовился окончить университет защитой диссертации на тему «Понятие органического со времен Канта» (как видим, это не филология, а философия, хотя в диссертации нашлось место и филологическим изысканиям). Но это не потребовалось: в марте 1869 года ученый совет Лейпцигского университета присвоил ему степень доктора наук без защиты диссертации, посчитав опубликованные к тому времени работы вполне достаточной ее заменой.

Для руководства Базельского университета Ницше написал автобиографию, где откровенно выразил сомнения в своем филологическом предназначении и тем более призвании. В ней есть и такие патетические строки (что вообще свойственно Фридриху Ницше): «Мне всегда казалось достойным внимания, какими путями приходят именно к классической филологии; думаю, что некоторые другие науки при их цветущей и удивительно оплодотворяющей силе имеют большее право на приток целеустремленных талантов, чем наша, хотя и еще бодро шагающая, но все же там и сям обнаруживающая дряблые черты возраста филология… Путь, приведший меня к филологии, столь же далеко отстоит от практического благоразумия и низкого эгоизма, как и от того пути, по которому несет факел вдохновенная любовь к древности. Высказать последнее нелегко, но честно. Возможное вообще не отношусь к прирожденным филологам, которых природа отмечает печатью на челе: вот филолог! и которые с полной несгибаемостью и наивностью ребенка идут предписанным им путем».

В Базеле на двадцатичетырехлетнего профессора легла двойная нагрузка: в самом университете он вел занятия по филологии, а в педагогиуме (гимназии при нем)преподавал греческий язык и литературу. И то, и другое становилось ему уже в тягость. По иронии судьбы Ницше достался карьерный скачок в той сфере, от которой он все более желал отдалиться. В начале 1871 года он попытался было занять вакансию на кафедре философии и даже нашел себе замену, предложив руководству кандидатуру друга, Э. Роде, – но получил отказ.

Чем объяснить охлаждение Ницше к филологии, ведь в свое время она его так увлекла? Видимо, в этом и кроется причина. Филология была увлечением, а не призванием, а увлечения рано или поздно проходят (это можно сравнить с поспешным браком, последствия которого остаются на долгие годы после того, как страсть уже остыла).

Работа в университете была однообразной рутиной – менялись студенты, но не предмет. Образ жизни Ницше в Базеле стал приобретать обывательские, бюргерские черты, чем сам Фридрих все более тяготился. Знакомые отмечали, что у него росло отвращение и к филологии, и к преподаванию, и к науке в целом. В одной из публикаций того времени Ницше писал: «Цель науки – уничтожение мира… Доказано, что этот процесс происходил уже в Греции: хотя сама греческая наука значит весьма мало. Задача искусства – уничтожить государство. И это также случилось в Греции. После этого наука разложила искусство».

Иммануил Кант (1724–1804) – основатель немецкой классической философии, автор теории критического познания и «вещи в себе»

О подобных заявлениях Фридриха в статьях и публичных выступлениях немало сожалел его некогда любимый учитель Ф. Ричль: «Больше всего злит меня его неуважение к родной матери, вскормившей его своей грудью: к филологии».

Но на Ницше это уже не могло повлиять. Работа в университете периодически прерывалась, в основном из-за состояния здоровья. Возможно, это был тот редкий случай, когда в своей болезненности он находил некоторые достоинства: она давала ему уважительную причину для отдыха от постылой филологии. И пусть это всего лишь догадки и предположения, бесспорно другое: Ницше становилось все теснее в рамках одного рода деятельности. Тем активнее он стремился заниматься философией, музыкой, культурно-философской публицистикой и литературой.

Но и на этом поприще не все складывалось удачно. Коллеги и научное сообщество не приняли его работы «Рождение трагедии» и «Сократ и греческая трагедия», что усугубило тягостное состояние Ницше. Не находил он понимания и у своих учеников.

Артур Шопенгауэр (1788–1860) – великий немецкий философ, последователь Канта и иррационалист. В молодости Ницше увлекался его трудами

Правда, в 1872 году после цикла лекций «О будущности наших образовательных учреждений» студенты чуть не устроили в его честь шествие с факелами, но Ницше сам отговорил их. Это ему уже было не нужно.

Диоген Лаэртский (III/V вв.) – позднеантичный философ и историк

В 1879 году Фридрих Ницше окончательно расстался с Базельским университетом, получив отставку и пенсию по состоянию здоровья.

Для большинства неспециалистов имя Ницше прежде всего ассоциируется с его философскими воззрениями – именно как философ он главным образом и остался в истории. Это неудивительно, ведь именно философия по сути и была делом всей его жизни. Если здесь допустимы семейные аналогии, то философия была «супругой» Ницше. Но была у него и «возлюбленная», притом появившаяся раньше «супруги» и не оставившая его до самой смерти. Это, конечно же, музыка. Ее роль в жизни Фридриха Ницше столь заметна и значительна, что имеет смысл проследить и описать ее отдельно.

Первоначальное приобщение к музыке у маленького Фрица было вполне заурядным. Как чтению, письму и Закону Божьему, музыке его начали учить дома. При этих словах у многих, вероятно, возникнет образ измученного ребенка, принужденного часами просиживать за ненавистным инструментом. Но к Ницше этот стереотип не имеет никакого отношения. Природные музыкальные способности у мальчика проявились довольно рано, и овладение навыками игры на фортепиано не стало для него пыткой.

Роберт Шуман (1810–1856) – великий немецкий композитор романтического направления, музыкальный педагог и критик, сторонник обновления в музыке

Когда семья Ницше перебралась в Наумбург, Фриц, бывая в гостях у друзей своей бабушки, частенько оказывался там на домашних выступлениях различных музыкантов, приезжавших на гастроли. Это немало способствовало развитию его врожденной наклонности к музыке.

В десятилетнем возрасте случилось, если можно так сказать, глубокое проникновение музыки в душу юного Фрица. На него произвело ярчайшее впечатление выступление церковного хора в Наумбурге, ставшее толчком не просто к обучению, но и к сочинению музыки. Вот как сам Ницше описывал это в своей юношеской биографии «Из моей жизни»: «Я пошел в день Вознесения в городскую церковь и услышал там величественный хор из „Мессии": Аллилуйя! Он как бы заставлял меня присоединить к нему голос; мне казалось, что это была ликующая песнь ангелов, под звуки которой Иисус Христос возносится на небо. Я немедленно принял серьезное решение сочинить нечто подобное. Тотчас же после церкви я приступил к делу и по-детски радовался каждому новому аккорду, звучавшему из-под моих рук. Не прекращая этих занятий в течение долгих лет, я приобрел очень многое и научился, благодаря изучению сочетания тонов, лучше играть с листа».

Рихард Вагнер (1813–1883) – великий немецкий композитор, теоретик искусства и музыкальный новатор, автор ряда опер

Склонность к сочинительству причудливым образом переплелась с растущим интересом к музыке. В одном из первых, еще подростковых произведений (сочинении на вольную тему в Пфорте) темой стала музыка. Оно так и называлось – «О музыке». Там были такие строки: «Бог дал нам музыку, чтобы мы прежде всего влеклись ею ввысь… Ее главное назначение в том, что она направляет наши мысли к высшему, возвышает нас, даже потрясает… Всех людей, презирающих ее, необходимо рассматривать как бездарных, животноподобных созданий. Да пребудет всегда этот дивный дар Божий спутником на моем жизненном пути!»

Последние слова без преувеличения можно счесть пророческими – в жизни Ницше всегда было место музыке.

Современники отмечали, что Фридрих также имел неплохие вокальные данные, хотя сколько-нибудь заметного развития они не получили. Самым примечательным в этом плане можно полагать выступление в составе Боннского хора на фестивале в Кёльне в 1865 году. Правда, в этом коллективе Ницше вряд ли был хоть чем-то заметен, ибо хор насчитывал примерно шестьсот человек – совершенно труднопредставимое количество участников.

До начала 1860-х годов любимым композитором Ницше можно, пожалуй, назвать Шумана. В первых (естественно, полуподражательных) музыкальных сочинениях Фридриха больше всего проявилось влияние именно этого мастера. Но в дружеском юношеском объединении «Германия», участником которого был в те годы Ницше, по подписке распространялся музыкальный журнал, где активно рекламировалась «новая музыка», в первую очередь в лице Рихарда Вагнера. Густав Круг, товарищ Ницше по этому объединению, был большим поклонником творчества Вагнера и настойчиво старался приобщить окружающих, в том числе и Фрица, к его музыке. Приобретя фортепианную партитуру оперы «Тристан и Изольда», выпущенную известным дирижером и концертмейстером Гансом фон Бюловом, Круг нередко играл фрагменты из нее, а Ницше подсаживался к инструменту – да так и «подсел» на Вагнера. Это происходило постепенно, но неуклонно – музыка Вагнера была сколь необычной и сложной, столь и завораживающей.

Окончательно любовь к Вагнеру сформировалась у Ницше ко второй половине 1860-х годов. Удивительно (и даже неправдоподобно), что можно назвать конкретную дату, когда это произошло. После собственного исполнения фрагментов из произведений Вагнера «с весьма смешанным чувством» (как писал сам Ницше) 28 октября 1868 года, слушая увертюру к «Нюрнбергским мейстерзингерам», он пришел к новому, восхищенному ощущению, о чем поспешил написать другу Эрвину Роде: «Мне представляется, невозможно сохранять критически холодный ум, когда дело касается этой музыки. Во мне трепещет каждая клеточка, каждый нерв, я никогда не испытывал такого продолжительного чувства восторга, какой испытал, слушая последнюю увертюру».

Ганс фон Бюлов (1830–1894) – немецкий дирижер, композитор и пианист, концертмейстер Королевского театра

А несколько дней спустя судьба свела Ницше с его новым кумиром. Жена преподавателя Ницше Ф. Ричля, уже знавшая о трепетном отношении любимого студента мужа к Вагнеру и входившая в близкий круг общения композитора, рассказала ему о Ницше, и он захотел увидеть своего почитателя. У Вагнера тогда были личные причины избегать общества, и записка с приглашением Ницше сопровождалась обязательным требованием неразглашения и прочими атрибутами секретности.

Ситуация представляется почти невероятной: известный композитор – и какой-то, пусть и одаренный, студент! – если не знать подтверждаемого многими современниками (и позже – биографами) композитора мнения о личности самого Вагнера. Он был далеко не лишен честолюбия, даже тщеславия, и старался не упускать новых поклонников, откровенно наслаждаясь их обожанием.

Проницательный и высоко ценивший себя Ницше не мог не почувствовать этого отношения. Но ни при первой их встрече в лейпцигском «Театральном кафе» (по другим сведениям – в доме востоковеда Г. Брокгауза, мужа сестры Вагнера), ни после, уже став частым гостем Вагнера, Ницше не противился такому положению вещей, и вовсе не из-за разницы в возрасте в три десятка лет. Самолюбие и гордыня Ницше не восставали против взгляда на него «с Олимпа», ибо основой этой дружбы была муза одного и любовь другого – музыка.

Удивительно, но гордый одиночка и ниспровергатель устоев общества Ницше оказался способен на роль, никак не вяжущуюся с этими его качествами. (Косвенно это еще раз подтверждает глубину страсти к музыке и ее серьезное значение для Ницше.)

Возможно, Ницше решил перебраться в Базель для занятий уже мало привлекавшей его филологией не в последнюю очередь благодаря тому, что совсем неподалеку, на Люцернском озере в немецкой Швейцарии, располагалось местечко Трибшен, где тогда поселился Вагнер. Поездки туда надолго стали отдушиной для Ницше от опостылевшей работы и рутинной жизни.

О Вагнере в тот период Ницше много писал друзьям и знакомым. Отчетливо ощущается тепло и уважение, с которым он относился к великому композитору: «До и после ужина Вагнер играл на фортепиано и включил все ключевые фрагменты из „Мейстерзингеров", имитируя все вокальные партии с постоянно нарастающей энергией. Он удивительно живой, подвижный человек, говорит очень быстро, очень остроумен и делает частные собрания такого рода очень веселыми. Между делом мы довольно долго беседовали с ним о Шопенгауэре; и можешь себе представить, как отрадно мне было слышать, с какой неподдельной теплотой он отзывался о нем, говоря, что многим обязан ему и что это единственный философ, понимающий природу музыки… Потом он прочел кусок из автобиографии, над которой работал, – одну ужасно забавную сцену из его студенческих дней в Лейпциге, вспоминая о которой я до сих пор не могу удержаться от смеха… В конце вечера, когда мы оба уже собирались уходить, он очень тепло пожал мне руку и от души пригласил навестить его, чтобы поиграть музыку и потолковать о философии».

Как вы, наверное, успели заметить, в жизни Ницше ничто не было неизменным (кроме, пожалуй, музыки) – и в конце концов между почитателем и кумиром все же произошел разрыв. Причина его, правда, была далека от музыки, но когда разрыв назрел, дало о себе знать и то, что человек такого интеллектуального масштаба не мог бесконечно оставаться в неравном положении «слуги величия» Вагнера, не терпевшего критического отношения к себе. И тут от Ницше досталось уже и музыке былого кумира – ее обаяние прошло, обернувшись своей противоположностью.

Проявилась и ревность Ницше к почитанию Вагнера на родине, в Германии, где философа почти не ценили, в отличие от некоторых других стран, например Дании, где о его творчестве даже читали лекции.

Ницше выступил с уничтожающим памфлетом «Казус Вагнер», где среди прочего были и такие слова: «Вагнер – художник декаданса… Я далек оттого, чтобы безмятежно созерцать, как этот декадент портит нам здоровье – и к тому же музыку! Человек ли вообще Вагнер? Не болезнь ли он скорее? Он делает больным все, к чему прикасается, – он сделал больною музыку».

Музыкальное новаторство Вагнера Ницше объяснил просто неумением писать классически – убийственно несправедливый удар! Позднее, в письме фон Бюлову, обидевшись на нежелание последнего поставить в Берлине оперу друга и издателя Ницше П. Гаста «Венецианские львы», Ницше писал: «В своей жизни Вы разочаровывались почти в каждом; немало несчастий, в том числе и в моей жизни, идет отсюда… Наконец, Вы осмелились встать между Вагнером и Ницше! Когда я пишу это, мне стыдно ставить свое имя в таком соседстве. Итак, Вы даже не поняли, с каким отвращением я 10 лет назад отвернулся от Вагнера… Разве Вы не заметили, что я более 10 лет являюсь голосом совести для немецкой музыки, что я постоянно насаждал честность, истинный вкус, глубочайшую ненависть к отвратительной сексуальности вагнеровской музыки? Вы не поняли ни единого моего слова; ничто не поможет в этом, и мы должны внести ясность в наши отношения – в этом смысле „Казус Вагнер" для меня счастливый казус».

На этом дружба великих, естественно, закончилась. Но музыка осталась.

К концу 1888 года Ницше отверг отношения с очень многими прежними друзьями. Болезнь и помешательство в начале следующего года удивительным образом практически не сказались на музыкальных увлечениях Ницше.

Приехавший в психиатрическую больницу забирать Ницше его товарищ Ф. Овербек застал больного за роялем. Больничный доктор говорил матери Ницше, что просветление рассудка у того наступало, лишь когда он играл на рояле, стоявшем в общей комнате. Пациенты и персонал имели уникальную возможность слушать музыку – единственную не пораженную недугом часть его личности.

Что это было? Действительные просветления от давно известных целебных свойств музыки? Или проявления того, о чем говорят «руки помнят»? Трудно сказать. Но Ницше и музыка остались верны друг другу до конца. Последний раз Фридрих Ницше музицировал за несколько дней до смерти.

Ницше – студент-теолог (1864)

Фридрих Ричль (1806–1876) – филолог, преподаватель Ницше в Боннском и Лейпцигском университетах

Рихард Вагнер (1813–1883) – немецкий композитор, кумир Ницше в музыке и его друг (фото 1871 г.)

Фридрих Гёльдерлин (1770–1843) – немецкий поэт, оказавший значительное влияние на творчество Ницше

Карл Людвиг и Франциска Ницше, родители Фридриха

Фридрих Ницше (худ. Ганс Ольде, 1889)

На формирование мировоззрения личности не могут не оказывать влияния исторические события современной ей жизни. Но чаще всего это происходит опосредованно, как бы само собой, и лишь иногда судьба страны и народа напрямую вторгается в жизнь конкретного человека – чаще всего такое случается в периоды больших перемен и значительных событий. А таковые в Германии в молодые годы Фридриха Ницше несомненно были, начиная с революционных событий 1848 года, косвенно ускоривших раннюю смерть отца Ницше.

Направляемая твердой рукой «железного канцлера» 0. Бисмарка, Пруссия активно сплачивала вокруг себя германские земли. После победы в 1866 году над препятствовавшей этому процессу Австрией и создания Единой империи германской нации прусские порядки стали распространяться на остальную Германию. В числе таких порядков была и всеобщая воинская обязанность, что в 1867 году непосредственно коснулось и Ницше – его на год призвали в армию. Близорукости оказалось недостаточно для признания его негодным к службе.

Впрочем, сам Ницше не пытался избежать военной службы, скорее наоборот: его отношение к армии было несколько романтизированно-пафосным. Это помогало переносить армейские трудности, как и еще свежие воспоминания о строгих порядках Пфортской школы.

Отто фон Бисмарк (1815–1898) – великий немецкий политический деятель, «железный канцлер», создатель объединенной Германии «сверху, железом и кровью»

Ницше довелось служить в конной полевой артиллерии, причем его полк стоял в том же Наумбурге. Здесь он проникся хорошим отношением к лошадям, заботился о полюбившемся ему жеребце по кличке Балдуин. (Не это ли послужит потом причиной «туринского инцидента»? Но об этом речь еще впереди.)

Армейские порядки, армейская лексика – точная и строгая – не тяготили Ницше, скорее нравились ему. Он даже получил ефрейторское звание и успел немного покомандовать.

Но солдатские достижения были прерваны тяжелейшей травмой: в спешке неудачно попытавшись вскочить на коня, Фридрих сильно повредил грудную клетку. Претерпевая боль, он дождался конца учений и потерял сознание. В лазарете выяснилось, что у него разорваны грудные мышцы, сломаны ребра и вместе с внутренним кровоизлиянием началось масштабное нагноение груди. Несколько месяцев весьма болезненного лечения завершились отчислением с военной службы в августе 1868 года.

Второй раз в жизнь Ницше армия вошла через два года. К этому моменту многое переменилось – ив его собственной судьбе, и в судьбе Германии.

Отправляясь на работу в Базельский университет, Ницше отказался от германского гражданства. Швейцарское или какое-либо другое он также не собирался принимать и навсегда остался лицом без подданства. Это, тем не менее, не означало утраты патриотических чувств к родной Германии, хотя бесхитростный ура-патриотизм очень недолго оставался чертой характера Ницше.

Летом 1870 года Германия решила военной силой устранить главное на тот момент препятствие на ее пути к европейской гегемонии – Францию Наполеона Третьего. Ницше решил участвовать во франко-прусской войне. Причин было несколько. Во-первых, конечно, всплеск патриотизма у немцев.

Во-вторых, в войне Ницше видел способ пробуждения лучших духовных качеств народа, избавления от обывательского равнодушия и конформизма. Ему виделся суровый, аскетичный герой, ведущий некогда инертные массы бюргеров на подвиги и свершения во имя Родины. Философ не хотел и не мог остаться в стороне. Много лет спустя в знаменитой книге «Так говорил Заратустра» он напишет: «Любите мир как средство к новым войнам. И притом короткий мир больше, чем долгий. Говорят, что хорошая цель освящает любую войну. Я же говорю вам, что хорошая война освящает любую цель. Что есть добродетель: спрашиваете вы? Добродетель – смелость».

В третьих, это был неплохой способ на время под благовидным предлогом оставить скучное преподавание филологии и пожить яркой жизнью. Из письма к Э. Роде: «Друг, любезный друг, мы еще раз увиделись на вечерней заре мира… я должен бросить лепту в ящик пожертвований для отечества».

И в-четвертых – компания. Незадолго до начала войны Ницше познакомился с художником А. Мосэнгелем, знатоком французского языка и радостей жизни, также пожелавшим ехать на фронт. Вместе они откликнулись на опубликованный в газетах призыв стать добровольцами и отправились в госпиталь «Эрлангенского общества полевой благотворительной деятельности». Дело в том, что власти Швейцарии, соблюдавшей в этой войне нейтралитет, не разрешили базельскому профессору Ницше стать немецким солдатом – допускалась лишь служба без оружия в руках. Так, после кратких курсов, Ницше попал на франко-германский фронт в качестве санитара полевого госпиталя.

Насмотревшись на ужасы войны, осознав уязвимость человеческого тела и попутно набрав гильз на сувениры друзьям и знакомым, Ницше начал переосмысливать ценность человека как такового. Героика и пафос «войны в искусстве» сменились кровавой реальностью. Полный внутренних парадоксов, Ницше позже умудрится сочетать в своих взглядах и апологетику воли к победе без жалости к жертвам, и отношение к прусскому милитаризму как к величайшей угрозе миру, культуре и искусству.

Наполеон III (1808–1873) – последний император Франции, низложенный в результате пленения и поражения во франко-прусской войне

А пока он, ухаживая за ранеными в дни разгрома и капитуляции французской армии вместе с императором под Седаном, заразился дифтерией и дизентерией и оказался сам на волосок от смерти (дошло до приглашения священника). Однако с помощью не отходившего от его постели Мосэнгеля Ницше все же поправился.

Вернувшись в Базель, Ницше одно время посещал лекции известного историка Якоба Буркхардта, укрепившие его антимилитаристские и антипрусские взгляды, рожденные впечатлениями от войны, на которой он побывал, хотя и совсем недолго.

А в мае 1871 года Ницше постигло еще одно потрясение, связанное с войной: слух о сожжении парижскими коммунарами прекраснейших дворцов Тюильри и Лувра. «Я знаю, что это значит: борьба против культуры. Когда я услышал о парижском пожаре, я был на несколько дней полностью раздавлен и затоплен слезами и сомнениями: все научное и философско-художественное существование показалось мне нелепостью, если оказалось возможным истребить за один-единственный день великолепнейшие творения искусства, даже целые периоды искусства…»

Впоследствии эти переживания и переосмысления станут одной из причин разрыва с любимым Вагнером – музыкальным и духовным апологетом Великого Германского рейха и превосходства всего немецкого, пробудителем в немцах языческого древнегерманского духа. В зрелом возрасте Ницше выступал категорически против всего этого.

Большинство исследователей жизни и творчества Фридриха Ницше отмечают, что в самых разных вопросах он испытал переоценку и порой весьма радикальное изменение своих воззрений. Ницше увлекался до упоения и охладевал до отвращения ко многому, что составляло его жизнь. Так было с филологией, так было с Вагнером, так было с религиозностью, так было и с немецким патриотизмом. А еще Ницше было свойственно, порвав с чем-то, никогда не пытаться вернуть прошлое, всегда идти вперед, как говорится, не оглядываясь на прошлые достижения и ошибки. Обращенность в будущее проявлялась и в пророческих замечаниях Ницше о том, что он будет понят и принят лишь спустя годы и столетия.

Армии и войне больше не суждено было вторгнуться в судьбу философа.

В жизни Фридриха Ницше отношения с семьей можно условно разделить на три периода. Первый – это, конечно, детство и юность, то есть время до начала относительно самостоятельной студенческой жизни в Бонне и затем в Лейпциге. Второй – до начала 1890 года, то есть взрослая независимая жизнь. Наконец, третий – последнее десятилетие, когда Ницше был болен. В каждый из этих отрезков времени связь с самыми близкими для него людьми – матерью и сестрой – имела наглядно выраженные характерные особенности.

В первом периоде ничего экстравагантного не наблюдалось – подросток был окружен родственниками, жил с матерью, сестрой и прочими, ездил в гости к бабушке, а от «казарменного положения» Пфортской школы отдыхал, приезжая к семье на каникулы.

Достаточно типичная картина. Популярные в биографической литературе рассуждения о том, как на будущую знаменитость влияли семейные события, как эпизоды и привычки детства сказывались на непростом творческом пути, как происходило болезненное переосмысление внушенных в детстве истин и жизненных установок и так далее, при известном желании вполне можно применить и к нашему герою, найдя без особого труда такие же параллели.

Воспитание в строгом и упорядоченном прусском обывательском мире – и отторжение в зрелости едва ли не всего прусского, если не сказать немецкого (даже гражданства, хотя и в еще молодом возрасте и по иным причинам). Религиозная атмосфера дома – и трагическое самоощущение от собственных размышлений, приведших к выводу о том, что Бог умер, люди убили его, Бога больше нет. Жестокая травма детства, в чем вполне можно винить революцию (ранняя смерть отца), – и революционность философских воззрений Ницше, который не мог не понимать, что, будучи восприняты и воплощены массами, они неизбежно вызвали бы потрясения и ломку устоев.

И, конечно, то немногое, что оставалось неизменным на протяжении всей его жизни, – любовь к матери. Впрочем, о причинах этого постоянства некоторые биографы (да и, по-видимому, современники) высказывали довольно своеобразное мнение, суть которого стоит привести для лучшего понимания психологии Фридриха Ницше.

Есть достаточно циничное наблюдение: родственников хорошо любить на расстоянии, и чем оно больше, тем любовь прочнее. Применительно к Ницше это выглядело так. Практически с раннего подросткового возраста он постепенно, но неуклонно отдалялся от материнского очага. Сперва он стал бывать дома лишь на выходных, потом – только на каникулах, затем – изредка по праздникам, как, например, на Рождество в год своего тридцатилетия (1874).

Можно проследить это отдаление географически: Пфорта, Бонн, Лейпциг (все это пока сравнительно близко к давно ставшему родным Наумбургу), затем Швейцария, Базель, Турин, бесконечные переезды по югу Европы. Конечно, это всего лишь попутное наблюдение, но в каком-то смысле оно показательно.

Франциска Элер-Ницше была для Фридриха где-то далеко, она не имела возможности (а с годами – и желания) вмешиваться в текущие дела сына. А отсутствие повседневных неизбежных трений делает образ далекого родного человека милее и притягательнее, встречи с ним – желаннее, переписку – нужнее. В сознании этот образ очищается от всего негативного, конфликтного, оставаясь далекой тихой гаванью, где всегда ждут и любят. Вот это-то теплое отношение к матери, не омраченное обыденными сложностями, Ницше и сохранил до последнего дня.

Трудно сказать, насколько такой взгляд отражает реальное положение вещей, но факт остается фактом:

Ницше, не раз на протяжении жизни делавший резкие повороты в отношениях с людьми, с матерью не имел ничего подобного. Из его писем она была в курсе дел сына, что объясняется скорее не материнским любопытством, а склонностью Фридриха говорить и рассказывать о себе – как минимум на бумаге. Ей было отчего радоваться за сына – ранняя университетская карьера, публикации и так далее, – но было и отчего переживать. Как любая нормальная мать, она не могла оставаться равнодушной к двум главным, на ее взгляд, проблемам сына: плохому здоровью и отсутствию собственной семьи. Врядли она глубоко вникала в духовные поиски Ницше – он сам не всегда имел ясное и единое представление о них. Но проблема непонимания, с нарастанием сопровождавшая Ницше в зрелости, почти не касалась матери.

Переписка Ницше с матерью порой была весьма трогательной. Так, описывая длительное проживание у него сестры, он говорил, что Фриц и Лизхен «бегут в упряжке рядышком, как две добрые лошадки». В другой раз он предается мечтательным размышлениям: «как бы я хотел иметь маленькое поместье… стал бы скакать по жнивью, то бишь управлять имением», – в развитие волнующей для матери темы его женитьбы. Ну и, конечно, не обходилось без частых жалоб на здоровье, о чем Ницше писал не только матери, но и сестре, друзьям и знакомым.

«Завтра снова жду приступа… Со вчерашнего вечера не отступает дикая боль… Мигрень усиливается…» или «На мне лежит тяжкое-тяжкое бремя. За истекший год у меня было 118 тяжелых приступов», – типичный лейтмотив писем тридцатипятилетнего Ницше.

Во втором из периодов, обозначенных в начале этой главы, отношения Ницше с матерью имели в основном дистанционный характер, складываясь из переписки и редких визитов. Все переменилось на рубеже последнего десятилетия XIX века и жизни Фридриха Ницше. Получив известие о тяжелой болезни сына, Франциска Ницше отправилась к нему в Базель. Современники описывают их встречу, как очень теплую и нежную. Фриц узнал мать, обнял ее, произнес: «Ах, моя добрая, любимая мама, как я рад тебя видеть!» и принялся было рассуждать о текущих делах, как вдруг разумная речь прервалась возбужденным бредом.

Некоторое время Франциска жила в Базеле, мечась между врачами и церковью и не зная, откуда скорее придет помощь. Упорные молитвы не помогли – ей пришлось отвезти больного сына не в Наумбург, под домашний присмотр, а в Йенскую психиатрическую клинику к доктору Отто Бинсвангеру. Сохранившаяся у Фридриха способность к музицированию и временные просветления все еще давали надежду на возможность его выздоровления. Мать даже отказалась от прав на творческое наследие Фридриха в пользу дочери, полагая, видимо, что после излечения он восстановит справедливость в этом вопросе. Но чуда не произошло.

И все же Франциске Ницше не довелось испытать самое страшное родительское горе – пережить своих детей. Она умерла в 1897 году, за три года до смерти сына.

Рудольф Штайнер (1861–1925) – немецкий (австрийский) философ-эзотерик, автор идеи познания и проникновения в сверхчувственный мир – антропософии

Значительно более заметное и гораздо менее однозначное место в периоде послеуниверситетской жизни Ницше занимал другой человек из семейного круга – его сестра Элизабет. (Заметим, что не все биографы Ницше согласятся с излагаемым здесь взглядом, ведь одни и те же факты можно объяснять по-разному.)

Взаимоотношения Ницше с сестрой невозможно показать без рассказа о ней самой – настолько это переплетающиеся истории, притом выходящие за хронологические рамки жизни самого Ницше.

Элизабет Ницше родилась в 1846 году. По материнской, скорее всего, линии ею было унаследовано хорошее здоровье, позволившее ей дожить почти до девяноста. За первые тридцать восемь лет жизни с нею фактически не происходило ничего сколько-нибудь интересного и существенного. Зато последующие годы были наполнены событиями, деятельностью и известностью, в основе которых лежало творчество знаменитого брата.

Бернард Фёрстер (1843–1889) – маргинальный немецкий общественный деятель, известный своими великогерманскими и ксенофобскими выступлениями, авантюрный предприниматель, покончивший с собой из-за финансовых проблем. Муж Элизабет, сестры Ницше

Образование Элизабет получила сначала в народной школе, затем в Школе для молодых дам. На протяжении всей жизни она периодически что-то изучала: различные языки, «приличные» ремесла, даже прошла краткий философский курс у известного немецкого мыслителя Рудольфа Штайнера, создателя концепции антропософии, – это понадобилось ей много позже, когда она занялась продвижением теорий Ницше. Любопытно, что Штайнер не очень-то лестно отзывался о своей ученице: «У нее полностью отсутствует способность логически распознавать не только тонкие, но даже и грубые материи».

Личная жизнь Элизабет Ницше долго не складывалась – многие исследователи связывают это с тем, что брату она уделяла слишком много времени. Правда, мнения здесь расходятся: то ли из-за отсутствия личной жизни она годами занималась делами Фридриха, то ли наоборот, из-за заботы о брате ей некогда было устраивать свое женское счастье. Так или иначе более десяти лет начиная с 1871 года Элизабет постоянно присутствовала в жизни Фридриха, притом первые восемь из них они практически жили вместе.

Началось это, когда из-за вновь подорванного военными приключениями здоровья Ницше вынужден был попросить руководство Базельского университета об отпуске для лечения. Сестра приехала к нему незадолго до этого и отправилась сопровождать брата на швейцарский курорт Лугано. В 1875 году ситуация повторилась – на сей раз Элизабет поехала с Фридрихом поправлять его здоровье в Баден-Баден.

В промежутках между этими лечебными путешествиями и отъездами домой к матери Элизабет вела текущие хозяйственные дела брата – готовила, следила за домом, делала бытовые покупки. Избавленный от этих проблем Фридрих мог сполна предаваться работе и творчеству. Правда, первое все больше угнетало его, а второе пока еще не стало главным делом жизни.

Ницше старался бывать в различных местах – в гостях, на представлениях и так далее, был принят в доме у Вагнера – и почти везде появлялся вместе с сестрой, которую все находили «послушной, милой и скромной». Теплые на тот период отношения брата и сестры общеизвестны. У Фридриха тоже с созданием семьи дело не шло дальше планов и разговоров, несмотря на увещевания родных.

В 1870-х годах ситуация в жизни Ницше складывалась так, что позже некоторые из множества писавших и рассуждавших о нем (а злые языки, возможно, уже и тогда) осторожно намекали на некоторую вероятность инцеста, не приводя, впрочем, никаких реальных доказательств. (Здесь стоит заметить, что при изучении разных жизнеописаний великих людей нет-нет да и встретишь низкопробную сплетню – и случай с Фридрихом Ницше, увы, не уникален.)

В 1879 году Элизабет вернулась жить к матери – Фридрих настоял на ее отъезде домой, объясняя это «потребностью в уединении». Об истинной причине этого решения можно только догадываться. Возможно, Ницше просто надоела опека и разговоры сестры «обо всем и ни о чем», могло повлиять и соображение, что, состоя при нем, сестра не сможет из-за этого устроить свою личную жизнь, чего он каклюбящий брат не мог допустить. В том же году, уйдя из университета в отставку со скромной пенсией, Ницше начал свои бесконечные переезды по югу Европы – сестре это могло быть в тягость.

В первой половине 1880-х годов идиллические отношения Ницше с сестрой заметно пошатнулись – вплоть до полного разрыва на какое-то время. Причины такого развития событий можно трактовать по-разному.

Во-первых, сестра категорически не приняла начавшийся у Ницше странный роман, а может быть, и самую большую любовь в его жизни – Лу Саломе (этой теме посвящена отдельная глава нашей книги).

Сама Элизабет объясняла свою неприязнь желанием уберечь брата от недостойной и вызывающе экстравагантной особы, желающей лишь использовать Ницше, погреться в лучах его разгорающейся славы.

Иное объяснение можно найти на страницах некоторых биографий.

Раскованное, привлекающее мужчин поведение молодой (двадцати с небольшим лет) женщины было болезненно оскорбительным для одинокой тридцатишестилетней Элизабет, без пяти минут старой девы. Этого оказалось достаточно, чтобы она активно старалась настроить Фридриха против Лу, используя и относительно разумные аргументы, и ханжеские колкости. Естественно, что влюбленный Ницше не желал и не мог спокойно выслушивать ни то, ни другое.

Отто Бинсвангер (1852–1929) – немецкий психиатр, профессор психиатрии Йенского университета, автор работ и методик лечения неврастении, паралича, эпилепсии, истерии и др.

Элизабет стремилась убедить брата в том, что его пассия ни в грош не ставит главное дело Ницше – его философию. Но и этот аргумент, далеко не бесспорный, не возымел решающего действия – Ницше колебался. Даже внешне полудружеские отношения Лу и Элизабет не могли сгладить остроту проблемы. Потом сестра стала распространять отвратительные, вне зависимости от их правдивости, слухи про Саломе. В любом случае Элизабет попыталась встать на пути влюбленности, а такое долго не прощают. Отношения испортились.

Отчасти стараниями сестры (хотя преувеличивать ее роль все же не стоит), отчасти по иным причинам с Лутоже ничего не получилось. Как часто бывало при жизненных неудачах, это привело обескураженного Ницше к болезненному состоянию с нервной лихорадкой и приступами меланхолии.

Второй по времени, но не по значимости причиной проблем в отношениях Ницше с сестрой стали радикальные перемены в жизни Элизабет. В тридцативосьмилетнем возрасте она наконец-то встретила своего суженого. Отторжение у Ницше вызвал, конечно, не сам этот факт, а личность избранника сестры.

Она познакомилась с Бернардом Фёрстером – неординарным общественно-политическим деятелем, носителем и пропагандистом идей «очищения великой германской расы», «построения новой Германии» и изгнания из нее инородцев, в первую очередь евреев. В прошлом школьный учитель, за резкие, шокирующие антисемитские высказывания он был уволен со службы с репутацией, равноценной «волчьему билету». А теперь собирался созвать единомышленников и, эмигрировав в Парагвай, создать там образцовый рейх, так и названный им – «Новая Германия».

То ли эти идеи действительно увлекли сестру Ницше, то ли она безоговорочно приняла и разделила их, ведомая чувством к мужчине, олицетворявшему для нее «последний шанс» на личное счастье и женскую самореализацию, но Элизабет сама открылась Фёрстеру. Поначалу она была отвергнута – Бернард жил «с мертвым сердцем, убитым женщиной, обманувшей его». Но страстные письма и, что немаловажно, предложение вложить в его проект немалые личные финансовые средства переломили ситуацию. В 1885 году они поженились, а в начале 1886 года уехали вместе с четырнадцатью другими семьями строить новый немецкий быт в южноамериканских лесах.

Писателя Максима Горького некоторые считали тайным почитателем и вульгарным последователем Ницше, отчасти из-за внешнего подражания: Горький носил длинный сюртук, почти как у Ницше, и такие же пышные усы, явно не облегчающие прием пищи

Ницше не приехал на свадьбу. Вместо этого он написал сестре полное гнева и одновременно сожаления письмо, подчеркнув, как чуждо ему все то, что стало вдруг жизнью и идеологией Элизабет: «Ты стала спутницей моего антипода! Уберечь Тебя от этого шага должен был инстинкт Твоей любви. „Германство" вызывает, разумеется, мало энтузиазма, но еще меньше у меня желания печься о чистоте этой „великолепной расы". Наоборот, наоборот». Два последних слова очень точно и емко характеризуют то, что позднее сделала Элизабет с философией и памятью самого Ницше.

К 1890 году проект «Новая Германия» окончательно провалился, муж Элизабет покончил с собой, и ей пришлось вернуться домой. Брат к этому времени уже был в сумасшедшем доме.

Но незадолго до помешательства его дела, казалось, пошли в гору: произведения Ницше стали читать и издавать, притом не прежними, жалкими, а вполне приличными тиражами.

За это-то и ухватилась Элизабет, увидев в творчестве брата золотую жилу. Она взяла в свои руки творческое наследие еще не умершего Ницше, угрожая судом убедила мать передать ей все права на написанное Фридрихом, создала архив Ницше, из которого стремилась опубликовать по возможности все, даже совсем сырые наброски.

Элизабет забрала брата из психиатрической лечебницы и поместила его в комнатке на своей новой вилле в старейшем культурном центре Германии – Веймаре. Можно было бы счесть это продолжением заботы о больном Фридрихе, но многим здесь видится простой коммерческий расчет: работы философа лучше продаются, если известно, что он живет дома, а не в психбольнице. Из разрозненных записок Ницше она сама составила одну из самых известных книг философа – «Воля к власти». Вся ее деятельность постепенно стала вызывать недоумение и даже возмущение некоторых интеллектуалов, знакомых с мыслями Ницше «в оригинале», но политика «весь Ницше на продажу» продолжалась.

Все это могло бы быть не так уж плохо – ведь несмотря ни на что стараниями Элизабет с произведениями Ницше ознакомилось огромное количество людей – гораздо больше, чем было бы без нее. Тем не менее основная претензия исследователей к Элизабет состоит в том, какого Ницше они прочитали. Дело не в коммерциализации, а в искажении – до прямой противоположности – некоторых работ философа.

Обрабатывая и исправляя труды брата, Элизабет зачастую вкладывала в его еще живые уста мысли свои и своего покойного мужа: о величии всего немецкого, о немцах как расе господ, о засилье евреев в немецком обществе и необходимости его от них очистить – то, что потом было в буквальном смысле слова из рук Элизабет взято нацистами для своей идеологии.

Было ли это столь глубокое непонимание, отмеченное в Элизабет еще Штайнером? Вряд ли. Больше это похоже на сознательное искажение в личных мировоззренческих целях, поскольку на коммерции никак не сказывалось – в то время покупали бы любого Ницше.

Истинного Ницше постепенно забывали, получая взамен него тот образ, что известен нам сейчас. А ведь еще в 1887 году Фридрих писал сестре, словно предвидя грядущие метаморфозы: «Ты абсолютно ничего не поняла?.. После того как я встретил в антисемитской переписке даже имя Заратустра, терпение мое иссякло – я теперь в состоянии необходимой обороны против партии Твоего супруга. Проклятые антисемитские рожи не должны прикасаться к моему идеалу!!»

В 1913 году вышла биография Фридриха Ницше, написанная Элизабет. Созданный ею образ брата почти мифологичен. К примеру, в одном из эпизодов там рассказывается, как юный Фриц едва не утонул в реке, но вытащил сам себя за волосы! Дело барона Мюнхгаузена живет и побеждает – книга имела большой коммерческий успех.

Сестра бурно радовалась начальным успехам немецкой армии в Первой мировой войне, видя в них сбывающееся пророчество Ницше (ею же приписанное) о величии Германии, а потом тяжело переживала поражение своей страны.

Венцом и кульминацией жизни Элизабет Фёрстер-Ницше стали последние годы ее жизни. В семидесятипятилетнем возрасте ей было присвоено звание почетного доктора философии Йенского университета. Ее дважды номинировали на Нобелевскую премию (правда оба раза безрезультатно), а незадолго до смерти ей было суждено увидеть «воплотителя» идей Ницше (в ее трактовке): ее веймарский архив 2 ноября 1933 года посетил Адольф Гитлер, высоко оценивший заслуги старой дамы. Она торжественно передала ему трость Ницше и текст одного из антисемитских манифестов ее покойного супруга, что окончательно привело их к полному взаимопониманию.

Впрочем, о катастрофически превратном восприятии мыслей Фридриха Ницше мы поговорим несколько позже.

Ганс фон Бюлов (1830–1894) – немецкий композитор и дирижер, чья критика фактически положила конец музыкальному творчеству Ницше (фото ок. 1889 г.)

Лу Саломе (1861–1937) – писатель, философ и психолог, дочь русского дворянина, роковая женщина, повлиявшая на жизнь Ф. Ницше, 3. Фрейда и Р. М. Рильке (фото до 1907 г.)

Друг Ницше Пауль Рэ (1849–1901) – немецкий писатель и врач

Лу Саломе, Пауль Рэ и Фридрих Ницше (фото 1882 г.)

Вопрос, вынесенный в заголовок, можно понимать двояко. С одной стороны – это вопрос о том, что мы понимаем под такими словами, как «философия Фридриха Ницше» и «ницшеанство», а с другой – вопрос о выборе Фридрихом Ницше философии как области деятельности и приложения своих талантов. И прежде чем говорить о первом, стоит разобраться во втором.

В истории человечества есть немало примеров тому, как прославившийся гениальностью человек с самого начала сознательной жизни всеми своими интересами позволял предсказать поле его будущих достижений. Юный Моцарт очень рано проявил дарование в музыке, хотя признание пришло к нему не сразу. По свидетельству некоторых исследователей, Рене Декарт с детства предпочитал математику прочим наукам. Великие умы нередко проявляли себя сразу в нескольких областях знания, не обязательно смежных. Леонардо да Винчи – прекрасная иллюстрация той мысли, что гениальный человек гениален во всем. Михаил Ломоносов остался в истории и ученым, и поэтом, и даже мозаистом. Правда, чем больше знаний накапливало человечество, тем меньше места оставалось гениям-универсалам – применение и развитие талантов требовало все большей специализации, и даже такие величины, как Никола Тесла, не занимались, подобно ученым Античности и Средневековья, многими науками сразу.

Нельзя, конечно, сказать, что в этой череде великих Фридрих Ницше стоит как-то уж очень особняком, – скорее, он относится к тому типу одаренных людей, чей потенциал далеко не сразу обрел единственно верное направление развития.

Как и многие разносторонне талантливые люди, Ницше оказался перед выбором. Способности и любовь к музыке всерьез побуждали думать о музыкальном поприще. Религиозная среда взросления и мнение матери толкали к богословию – и Ницше вполне мог стать крупным религиозным деятелем даже при снижающемся авторитете церкви в век машин и промышленных революций. Затем, волею судеб и увлечения молодости, он было пошел (и вполне успешно) филологической стезей (много ли мы знаем профессоров, не достигших годами и четверти века?), да и литературно-поэтические способности вполне могли вырасти в зрелое мастерство – впрочем, они стали его инструментом.

И только сфера, оказавшаяся его истинным призванием и делом жизни, до поры до времени оставалась в тени, в разряде прочих интересов, хотя и явно более серьезных, чем мелькнувшая на горизонте химия. Почему? Потому, видимо, что философия стала в жизни и творчестве Ницше тем, чем она стала, – постепенно выдвигаясь на первый план умозрения, естественным образом оттесняя и вбирая в себя иные направления.

С другой стороны, а часто ли сам Ницше говорил: «Я – философ, я создаю новое мировоззрение, новое понимание картины мира» и тому подобное? Нет, это говорили его почитатели и исследователи, последователи и подражатели. Фридрих Ницше остался в памяти человечества в первую очередь как философ, при этом формально не готовясь к философии и не занимаясь ею в силу профессии.

Разнообразные интересы, в том числе увлечение в молодости трудами Шопенгауэра, длительное общение с Вагнером – не только композитором, но и носителем определенной системы взглядов, наблюдения Ницше и его размышления о таких глобальных вещах, как роль искусства, культуры, мифологии, морали, религии в существовании человека на протяжении всей известной истории, а также стремление поделиться этими мыслями с возможно большим числом людей – сами собой привели его к философии, ибо в рамках более приземленной, специализированной науки ему было тесно. Выбор состоялся – подспудно, без его объявления.

Философские сочинения Ницше выгодно отличаются от иных произведений этого жанра достаточно свободным отношением к форме представления взглядов философа.

Каким нам видится классический философский трактат? Длинное, размеренно-последовательное повествование, сложные многоуровневые логические цепочки, частые отсылки к цитатам и сказанному ранее. Или популярная с античных времен форма диалогов, применявшаяся Платоном. Ницше порой не чужд таких же конструкций, но ими он не ограничивается. В его работах есть место и афористичности, и резкой эмоциональной оценке, и безапелляционным выводам без предваряющей их череды рассуждений.

Платон (428–348 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Сократа и учитель Аристотеля. Первый античный ученый, чьи труды известны целиком, а не фрагментарно

Порой его тексты ближе к публицистике или вообще к художественной литературе. Конечно, это не всегда облегчает чтение – слишком велика бывает у Ницше гонка мыслей, но она способна завораживать и очаровывать, заставляя работать не только голову, но и эмоции читателя. Пусть несогласие, пусть возмущение – но только не равнодушие.

Такой подход к изложению своих взглядов нередко усложнял не только восприятие, но и публикацию сочинений Ницше. Его часто отвергали издательства, отказываясь печатать вовсе или выпуская мизерные тиражи. Неоднократно Ницше издавался на собственные средства, а заметную часть и без того малого тиража раздавал друзьям и знакомым. Такое поведение, разумеется, не могло сделать его богатым.

Сократ (469–399 гг. до н. э.) – древнегреческий философ, первым обратившийся к изучению человеческих аспектов философии. Удивительная историческая аналогия: спустя много веков Ницше сделал в философии нечто подобное

Но тем ценнее написанное – ведь даже заведомый коммерческий провал не останавливал Ницше. Важна была только внутренняя потребность писать, благо было что сказать возможным читателям, пусть и в будущем. Неудачи огорчали до депрессии, били по самолюбию до физического недомогания – но не гасили работу мысли.

Творческая воля Ницше отчасти подпитывалась уверенностью, что он будет рано или поздно понят и принят – но только не сейчас, не при жизни. Он писал: «Я слишком хорошо знаю, что в тот день, когда меня начнут понимать, я не получу от этого никакой прибыли». Или вот эти слова (чем не сбывшееся пророчество?): «Только послезавтра принадлежит мне. Иные люди родятся после смерти».

В своих размышлениях Фридрих Ницше касался очень многих философских и общественно-культурных вопросов. Рассмотрим те из них, что составляют, если можно так выразиться, центральную доктрину ницшеанства.

Первая относительно крупная работа в этом направлении произвела «антифурор» – ее активно не приняли. Образованные читатели с давно устоявшимися взглядами сочли «Рождение трагедии» интеллектуальным хулиганством. Ницше замахнулся на великие античные авторитеты, на самого Сократа! Чем же ему не угодил классик?

Основная мысль этой и некоторых других работ Ницше на ту же тему состояла в том, что некогда, на заре времен, «до Сократа и Платона», природное, почти «дикое» искусство, естественно идущее от вольного, вакхического духа, несло истинное знание, понимание мира через звуки музыки без посредства слова.

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791) – гениальный австрийский музыкант и композитор

Это патетически-туманное рассуждение часто повторялось потом в «философских эссе» разных авторов. Идея избавления от гнета слов, донесения мысли без их участия, так сказать напрямую, с помощью зрительных и звуковых образов, и сегодня порой встречается в рассуждениях людей искусства и не только. Кто притворно, а кто и искренне сетует: ах, если бы обойтись без слов! Иной раз даже и на Ницше сошлются как на первого в ряду сетующих.

Между тем мысль Ницше – совсем о другом. Чем же плохо слово? И в чем «антизаслуга» всеми до сих пор почитаемого Сократа? Его Слово, слово вообще, своей рационалистичностью привнесло в искусство неестественность, формальность. Искусство стало утрачивать искренность, подлинность. (Добавим, что Ницше ставил искусство в целом выше по значению и возможностям, чем науку.)

«Время сократического человека миновало: возложите на себя венки из плюща, возьмите тирсы в руки ваши и не удивляйтесь, если тигр и пантера, ласкаясь, прильнут к вашим коленям. Имейте только мужество стать теперь трагическими людьми: ибо вас ждет искупление». Это и есть то рождение трагедии, продолжающейся и в наше время.

Рене Декарт (1596–1650) – французский математик и философ, основатель рационализма

Разве можно назвать это «скучными философскими умствованиями»?.. Именно ярким, образным изложением своих мыслей и притягателен Ницше.

А если вы хотя бы немного знакомы с философскими концепциями Востока, то заметите сожаление Ницше об утрате людьми того, что в восточных практиках именуется «прямым знанием», то есть способностью увидеть и постичь истину сразу и целиком, без рассуждений и доказательств. Одна правда и никакой логики.

И вот что стало с людьми и миром в результате этой трагедии: «Мир отвратителен. Он жесток, как дисгармонирующий аккорд. Душа человека так же дисгармонична, как и весь мир, сама в себе несущая страдания».

В дальнейшем развитии этих идей делается вывод о том, что люди, нагромождая вокруг себя противоестественные вещи вроде формальной религии, морали и так далее, утратили Бога, убили его, заменив бессмысленными, но столь привычными суррогатами. «Богумер! – От сострадания «людям умер Бог!.. Бог умер! – Вы убили его. Вы и я…»

И что теперь? Каждый сам себе Бог? Или вокруг нас Великое Ничто, Великая Пустота?..

Ницше считают великим нигилистом, прародителем всех великих ниспровергателей XIX и XX веков, в то время как он, напротив, ужасается наступившему царству всеотрицания, пытается обратить наше внимание на этот кошмар: «Пустыня растет. Горе тем, кто несет в себе пустыню…»

С этими мыслями перекликается и «Человеческое, слишком человеческое». При самом упрощенном трактовании это – обвинение всем нам в утрате величия духа жизни, в погружении в выдуманную самим себе мышиную возню, в текущей бессмысленности человеческого бытия. Но это удел не всех. Кому-то должно быть дано отбросить все эти химеры, подняться над неспособностью толпы видеть дальше собственного носа. И этот «кто-то» – центральная фигура, центральное понятие ницшеанской философии. Это Сверхчеловек.

Леонардо да Винчи (1452–1519) – гениальный итальянский мыслитель-универсал: художник, изобретатель, ученый

«Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади: ибо ему обещано было зрелище – плясун на канате. И Заратустра говорил так к народу:

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?

Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) – великий русский ученый-универсал: естествоиспытатель, художник, энциклопедист

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя. Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяна, чем иная из обезьян.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

Сверхчеловек – смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли! <…>

Поистине, человек – это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – это море, где может потонуть ваше великое презрение. <…>

Не ваш грех – ваше самодовольство вопиет к небу; ничтожество ваших грехов вопиет к небу!

Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – эта молния, он – это безумие! – Пока Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: „Мы слышали уже довольно о канатном плясуне; пусть нам покажут его!" И весь народ начал смеяться над Заратустрой».

Редкая книга о Ницше обходится без этой цитаты из самого известного, главного произведения философа – «Так говорил Заратустра». Самого известного – и самого превратно понятого, самого вульгаризированного.

Заратустра (или Зороастр) – это пророк, Божий посланник и провозвестник, давший древним персам учение и религию – зороастризм, осколки которой, некогда великой и могущественной, сохранились и до нашего времени в виде религиозных общин в Индии, Средней Азии и еще некоторых странах. Этот образ имеет мало общего с персонажем Фридриха Ницше – взято лишь звучное имя, а герой «литературно обработан». По мнению многих исследователей, «Так говорил Заратустра» – самое философское из художественных и самое художественное из философских произведений Ницше.

Остается только лишь догадываться, допускал ли Ницше в своих предвидениях то, как он будет истолкован. Ведь его главная идея столь же опасно балансирует между высочайшим, даже недостижимым гуманизмом и вопиющей бесчеловечностью, как тот канатоходец, которого ждала толпа вместо ницшевского Заратустры. В понимании Ницше Сверхчеловек – это тот, кто нашел в себе силы подняться над толпой червяков, почему-то считающих себя достойными людьми, тот, кто преодолел надуманные и ничего на самом деле не стоящие ограничения предрассудков и заскорузлых обычаев. Это великий гений, способный творить историю по своей воле, не оглядываясь на мнение толпы.

Никола Тесла (1856–1943) – гениальный ученый-физик, изобретатель, инженер сербского происхождения

Способность преодолеть человеческие рамки, обывательскую пошлость и ограниченность, естественным образом выделяет таких Сверхлюдей и дает им право на власть. Серая масса лишь почва для произрастания Сверхлюдей, из которой они берут по потребности все, что сочтут нужным. Именно такие человекобоги составляют, по Ницше, расу господ, а существование остальных имеет смысл лишь как питательная среда для них. Интересами массы не только можно, но и нужно пренебрегать, а отработанный материал – отбрасывать не задумываясь. Сочувствие к черни, к слабым рабам недопустимо, так как тянет великих назад, вниз, на дно возвращения к животному началу. Гении не оглядываются.

Изначальный смысл известнейшей максимы Ницше «падающего подтолкни» – именно исторический прогресс, творческое обновление мира и желание скорейшего избавления от старого и ненужного – в философском смысле.

Но некоторые толкователи трактуют это как буквальный призыв быть безжалостными к слабым! Требование исторической справедливости прогресса опошлено и низведено ими до примитивного права сильного в мышиной возне обыденности, что совершенно недостойно ницшевского Сверхчеловека!

Это значит, что гений так и остается непонятым – им как ширмой авторитета прикрываются все кому не лень, оправдывая свои низменные побуждения. Несмотря на глобальное признание, пусть и запоздалое, Ницше продолжает пребывать в одиночестве. Впрочем, это он не только предвидел, но и шел к этому вполне сознательно: «Плохо понимает народ великое, т. е. творящее… Медленно течет жизнь всех глубоких родников… Беги, мой друг, в свое уединение! Я вижу, ты оглушен шумом великих людей и исколот жалами маленьких… Где кончается уединение, там начинается базар».

Несомненно, Ницше ассоциировал со своим героем себя и свой путь. Возможно, он даже видел в себе его воплощение, полумистически меняясь с ним местами и временами. Предположить это позволяет то, с чего начался ницшевский Заратустра, – с внезапной мысли о вечном возвращении: «Я шел в тот день вдоль озера Сильваплана через леса; у мощной, пирамидально нагроможденной груды камней, неподалеку от Сурлея, я остановился. Там пришла мне эта мысль. Мысль о вечном возвращении… Концепция… набросана на листе бумаги с надписью: 6000 футов по ту сторону человека и времени».

Кому-то в этом увидится модная нынче идея реинкарнации, переселения душ и тому подобное. Сам же Ницше об этом не говорит, но чувствует себя вернувшимся из небытия древним пророком, так же, как он много веков назад, несущим миру откровение о Сверхчеловеке. «И Заратустра говорил так к народу: Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти… Ибо человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью».

Те, кто уже прошел этот путь, – элита, она предназначена вести остальных и властвовать над ними. Но пройти его – необходимость каждого. И каждый имеет шанс – нужна только воля, великая Воля к Власти. Другими словами, призыв философа состоял в том, чтобы в конечном счете ликвидировать рабскую психологию, рабские мораль, законы, религию, обычаи и так далее. Об этом и шла речь в неоконченной работе Ницше, которая впоследствии была опубликована под названием «Воля к власти» в переработанном сестрой виде – от Ницше осталась форма, но суть идеи изменилась до неузнаваемости. У Ницше – воля к победе над рабством, а в новой трактовке, растиражированной и доныне известной, – воля как право порабощать других.

Мы еще вернемся к вопросу об ответственности философа за свою философию и за ее понимание другими. Сейчас же стоит постараться увидеть то, что скрыто и неочевидно, может быть, за броскими фразами и образами, – вольный или невольный гуманизм Ницше. Его одиночество – не мазохизм гордыни, во всяком случае не только это; его одиночество (пусть и среди людей, как часто бывает с гениями) – осознанный и вынужденный выбор познавшего то, что другим еще только предстоит познать. И он хочет помочь людям в этом познании. Он Любит людей, как и его герой. И он обращается ко всем, хотя к лучшим – в первую очередь:

«К созидающим, к пожинающим, к торжествующим хочу я присоединиться: радугу хочу я показать им и все ступени сверхчеловека.

Одиноким буду я петь свою песню и тем, кто одиночествует вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное, тому хочу я обременить его сердце счастьем своим.

Я стремлюсь к своей цели, я иду своей дорогой; через медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя поступь их гибелью!»

Тонкая грань между подрывом всех морально-этических ориентиров и, опять же, попыткой и призывом выйти за рамки человеческих мыслительных шаблонов характеризует, при внимательном рассмотрении, и другую известную работу Ницше – «По ту сторону добра и зла».

«Можно сделать заключение о существовании возле Солнца бесчисленного количества темных тел – таких, которых мы никогда не увидим. Говоря между нами, это притча; и психолог морали читает все звездные письмена только как язык символов и знаков, который дает возможность замалчивать многое» – даже эта вырванная из контекста цитата говорит нам о проблеме, волнующей Ницше. В самом общем виде это проблема зашоренности взглядов. И снова мы сталкиваемся с некоторым противоречием. Познание невозможно без отправных точек, без очевидных аксиом, но со временем они перерождаются в мыслительные штампы, делая нас несвободными даже в мыслях, превращая нас в заложников устоев, когда-то принятых без сомнения.

«Все эти морали, обращающиеся к отдельной личности в целях ее „счастья", как говорится, – что они такое, если не правила поведения, соответствующие степени опасности, среди которой отдельная личность живет сама с собою; это рецепты против ее страстей, против ее хороших и дурных склонностей, поскольку они обладают волей к власти и желали бы разыгрывать из себя господина; это маленькие и большие благоразумности и ухищрения, пропитанные затхлым запахом старых домашних средств и старушечьей мудрости. Все они странны по форме и неразумны – потому что обращаются ко „всем", потому что обобщают там, где нельзя обобщать; все они изрекают безусловное и считают себя безусловными».

Заглянуть за границу добра и зла – эту метафору, увы, нередко понимают как открытие вседозволенности для себя, как бытовое индивидуальное пренебрежение законом и моралью, а не как взгляд на человеческие мыслительные категории словно со стороны, без чего достижение Истины невозможно, ибо часть никогда не постигнет целое.(Это, конечно, гегельянство, но вполне применимое в данном контексте.)

Вообще, какими бы разными мыслями и сюжетами ни вдохновлялся художник, писатель, поэт, философ или любой другой творческий человек, все или почти все его труды будут объединены некой общей концепцией, мировоззрением, идеей. Невозможно исключить влияние личности автора на написанное им, даже если это документальные хроники или школьный учебник. А уж если человек обращается к миру с идеями того же масштаба и оригинальности, что у Фридриха Ницше, – то в этих идеях он весь. Поэтому невозможно понять личность автора и смысл его произведений в отрыве друг от друга. Это в булке может не отразиться личность пекаря, а в книге, картине, музыке, научной теории неизбежно виден – если уметь смотреть – тот, кто ее создал.

Ницше в своих основных работах заложил, без преувеличения, фундамент всей философской мысли грядущего XX века, да и сегодня продолжается осмысление и переосмысление его идей. Лучшие умы еще не раз попытаются пройти той дорогой, что самого Ницше когда-то привела к необходимости «подняться так высоко, как никогда не поднимался ни один мыслитель, в чистый, студеный альпийский воздух».

Более-менее вдумчиво ознакомившись с различными биографиями Фридриха Ницше, вы, скорее всего, уберете из названия этой главы вопросительный знак. Но пусть он пока остается, ибо вопрос о том, что двигало Фридрихом Ницше в его становлении как мыслителя, что определило его взгляды, его философию, заслуживает отдельного рассмотрения. Уже не раз говорилось о нераздельности трудов автора и его личности – теперь попробуем убедиться в этом.

Если перечислять в хронологическом порядке все болезни Ницше, то получится отдельная биография «с медицинским уклоном». Удивительное явление: родители Фридриха словно распределили свое здоровье между детьми без малейшего намека на равномерность и справедливость. Франциска Элер-Ницше благополучно прожила вполне достойный для женщины того времени век – больше семидесяти лет, – при этом не страдая сколько-нибудь серьезными заболеваниями.

Ее муж Карл Людвиг Ницше, напротив, крепостью здоровья не отличался и умер, не дожив до тридцати семи лет.

Их дети словно повторяют родителей.

Элизабет Ницше унаследовала от матери здоровье и долгий век (восемьдесят девять лет), а Фридрих всю жизнь болел и даже собирался несколько раз умирать – особенно в возрасте, когда скончался отец, но все же пережил его на два десятка лет. Причуды наследственности? Очень может быть.

По мнению некоторых исследователей, для истории было бы лучше, если бы Фридрих и Элизабет в смысле здоровья и долголетия поменялись местами. Тогда, по их логике, сестра Ницше не ввязалась бы в авантюрный проект, ставший отчасти предтечей германского нацизма, не исказила бы смысл трудов брата. И они не превратились бы в ту философию человеконенавистничества, каковой предстают в массовом общественном сознании. А сам Фридрих прожил бы долгие годы в ясном уме и создал бы еще много интересных произведений, обретя прижизненную славу и не допустив превратной трактовки своих идей. Но, как известно, история не знает сослагательного наклонения. Все было так, как было.

Первые серьезные проблемы со здоровьем (если не считать слабого с детства зрения и некоторой общей болезненности) у Ницше начались примерно с восемнадцати лет. Любознательному и много читающему юноше мешали заниматься мучительные головные боли. Ситуация биографически ничем, казалось бы, не примечательная, но стоит обратить на нее внимание. Организованный и дисциплинированный, привыкший в своих действиях руководствоваться установленными и уважаемыми (хотя и тягостными порой) правилами и собственной волей, молодой человек вдруг понял, что на его пути стоит то, что бывает сильнее его, – болезни. Воля требовала преодолевать их, но зачастую это было невозможно. Все его естество восставало против такого положения вещей и толкало на борьбу – с переменным успехом. Уязвленное самолюбие для Ницше всегда было мучительным. Значит, понял он, жить предстоит под дамокловым мечом внезапных неудач и слабости из-за каких-то микробов! Рядового человека это всегда угнетало бы (представьте себя в таком положении), а уж молодого Фридриха, исполненного амбиций, – тем более. И это состояние повторялось.

Лето и осень 1865 года преподнесли новый удар – тяжелые ревматические приступы. В этом смысле упомянутая травма в армии психологически была менее трудна – это все-таки не внутренняя болезнь, с которой приходилось бороться постоянно, а внешняя, пусть и очень сильная, – и это пройдет. Правда, не без последствий.

А поездка в порыве патриотизма (и чтобы отдохнуть от рутины на базельской кафедре) на франко-прусскую войну совершенно ясно дала понять Ницше, что подобные приключения и подвиги – не для его здоровья.

Недели на войне обернулись месяцами лечения и даже готовностью к последней исповеди.

Недолеченная фронтовая инфекция напомнила о себе очень скоро: Ницше изводили желудочные боли, отторжение пищи и развившаяся на этом фоне бессонница. Именно из-за этого состояния в 1871 году потребовался приезд сестры, в сопровождении которой Фридрих отправился на лечение в Лугано.

А через пару лет общее недомогание привело к временной неспособности читать и писать – его записи в этот период вел Карл фон Герсдорф, давний друг. Это он под диктовку Ницше записал его «Несвоевременное» – работу, название которой говорит само за себя: автор чувствовал, что опережает современников и эпоху, обрекая себя на отчуждение, непонимание.

Если попробовать представить ощущения Ницше, можно допустить, что физическая немощь и неспособность обходиться порой без чьей-то помощи очень ущемляли его достоинство. Даже если бы Ницше вовсе избавился от высокой внутренней самооценки, у него бы осталось объективное понимание своего интеллектуального превосходства над большинством окружающих. Жестокий контраст с положением физического инвалида, пусть и периодическим! С телом, столь далеким от желанного совершенства, – как велико должно было быть его стремление к вершинам мысли и духа!

Стоит заметить, что тех, кто ему помогал и поддерживал его, Ницше никогда не воспринимал как обязанных это делать – напротив, он был благодарен им. А ведь признанные гении человечества нередко вполне искренне считают, что вклад в мировую культуру возвысил их над окружающими, достойными лишь обслуживать великих. За примерами ходить недалеко – такой подход Ницше регулярно наблюдал в доме у Вагнера, который даже не нуждался в помощи так, как сам Ницше (и это тоже в свое время оттолкнуло его от былого кумира).

В 1876 году здоровье вновь подвело Ницше, и ему пришлось взять отпуск. Он писал своему другу Эрвину Роде: «Мои головные боли усиливаются от лекций, я не могу ни читать, ни писать». Сколько было таких писем!

Еще одно наблюдение: прослеживается зависимость состояния здоровья Ницше от общественного признания его творчества. А оно, в свою очередь, неизбежно испытывало влияние внутренней борьбы Ницше, в том числе с болезнью. Порочный круг: мучительная переоценка «истин» человечества во многом была следствием недугов. Как это происходило? Из-за плохого самочувствия появлялись мрачные мысли, дух восставал против этого, требуя перемен, для перемен необходимо было переосмысление, что приводило к отрицанию, ниспровержению и экстравагантным идеям обновления. А люди, даже высокой культуры и образованности, как правило, поначалу отвергают подобные идеи. Несешь современникам свою мысль, как мать показывает дитя, – а встречаешь отторжение и неприятие. И это повторялось в жизни Ницше раз за разом.

Весной 1878 года вышла в свет работа Фридриха Ницше «Человеческое, слишком человеческое». В доме Вагнера – тогдашнем основном кругу интеллектуального общения философа – книгу дружно осудили. Да и не только там – большинство коллег Ницше были единодушны с вагнеровским салоном в оценке этого труда. Из-за подавленного душевного состояния Ницше вскоре обострились его многочисленные болезни.

Трактовать ли это как болезненное до соматических проявлений самолюбие или как трагедию непонятого? И чего больше хотел Ницше – признания его лично или понимания идей, которые он практически бескорыстно пытался до всех донести? Истина посередине, скажете вы. Наверное…

Следующий, 1879 год стал едва ли не самым тяжелым для Ницше с точки зрения здоровья. Зимой – приступы рвоты до полного опустошения. Лечение в Женеве помогало слабо. У Ницше больше не было сил работать, он попросил отставки, которую и получил по окончании учебного года. Осенью он вернулся домой, в Наумбург, где уже намеревался последовать по стопам отца: ему виделось сходство их судеб и представлялась смерть в том же возрасте. Поползли даже слухи о его кончине. Но к весне следующего года состояние улучшилось. Он ездил на юг, осенью снова несколько недель прожил в Наумбурге, затем опять уехал – в Италию. Написал там «Утреннюю зарю», известную также как «Веселая наука», – заметно менее мрачную, чем многие другие его книги (сам он называл ее «работой выздоравливающего»). Связь между телесным самочувствием и душевным настроем Ницше очевидна – что, в общем-то, естественно.

Все последующее десятилетие периоды сильного недомогания и относительного здоровья чередуются, вызывая даже подобие привыкания к этим «качелям» – если вообще возможно привыкнуть к боли, пусть порой и отступающей. В конце 1887 года в письме своему другу Францу Овербеку Ницше как бы обобщил свое физическое и душевное состояние за прошедшие годы: «Мне кажется, для меня завершилась своего рода эпоха, и самое время осмотреть прошлое. Десять лет болезни, больше десяти лет, и не просто болезни, против которой нашлись бы врачи и лекарства. Знает ли, собственно, кто-либо, что сделало меня больным? что годами держало меня возле смерти, в жажде смерти? Вряд ли. Кроме Р. Вагнера никто еще не подходил ко мне с тысячной долей страсти и страдания, чтобы говорить со мной „на одном языке". Уже ребенком я был один, и я все еще один в свои 44 года. В это ужасное десятилетие, которое теперь позади, я вполне узнал, что значит быть столь одиноким, уединенным; что такое одиночество страдальца, лишенного каких бы то ни было средств для сопротивления, для своей „защиты"».

В этой мини-исповеди болезнь-недуг и болезнь-одиночество сплетены воедино. И от чего больше страдает пишущий – неочевидно. Несомненно только то, что все творчество Фридриха Ницше так или иначе постоянно испытывало влияние этих переменных состояний, а порой и само предопределяло их.

В конце 1888 года у Ницше впервые проявились признаки искажения сознания, в начале 1889 года резко перешедшего в тяжелое помрачение. В оставшиеся годы жизни у него еще бывали периоды некоторого улучшения физического состояния, но разум так и не вернулся к полной адекватности. О творчестве не могло быть и речи. Болезнь тела победила дух, и он продолжал неведомо другим метаться в глубинах помраченного сознания до самой смерти философа.

Какая же загадочная болезнь всю жизнь мучила Ницше? Здесь у биографов также нет полного единства. Основных версий три.

Первая состоит в том, что слабое от природы здоровье Фридриха было к тому же подорвано службой в армии (тяжкая травма груди в 1867 году, дифтерия и дизентерия в 1870 году). Его организм так и не смог полностью восстановиться, и поэтому любое недомогание проявлялось очень тяжело: там, где человек с нормальным здоровьем проболел бы пару дней, Ницше мог слечь на недели и месяцы. Но сумасшествие автора «Заратустры» эта версия толком не объясняет.

Зато это убедительно делает вторая версия, суть которой – наследственный характер всех болезней Ницше (косвенно эту версию подтверждает и младенческая смерть Людвига Иосифа). Многие заболевания Карла и Фридриха были действительно схожи, особенно в финале. Эпилепсия отца, апоплексические удары у обоих, помрачение сознания – Ницше прожил с ним десять лет, а отец сгорел за несколько дней. Неизвестно, почему из генетического «котла» всю гущу недугов сумел вычерпать Фридрих, а весь бульон здоровья достался его сестре Элизабет.

Третья версия имеет слегка желтоватый оттенок, но тем не менее встречается и в серьезных исследованиях. В качестве причины общего нездоровья Фридриха называют сифилис, якобы подхваченный им в молодости и так и не вылеченный до конца. Эта болезнь, весьма распространенная тогда в Европе (причем лечить ее толком не умели), став хронической, постепенно разрушает организм по всем направлениям, и каждая мелкая хворь грозит тяжелыми осложнениями, что и наблюдалось у Ницше. Косвенно эта версия подтверждается проблемными отношениями Ницше с женщинами, но не объясняет зависимость телесных недомоганий от психического состояния. Никаких документальных свидетельств нет, так что это не более чем предположение.

Впрочем, так ли это важно теперь?..

Зависимость душевного и телесного состояния Ницше от признания его творчества дает исследователям немало поводов для размышлений. В самом деле – почему наблюдается такая связь? Да, всем хочется похвалы, признания заслуг – но впадать в депрессию и тем более заболевать от отсутствия этого как-то чересчур. И если уж это происходит в реальности, значит, у такого человека явно не самая простая психика.

Чаще всего применительно к Ницше в этом плане говорят о грехе гордыни – гипертрофированного самолюбия и гордости. И здесь можно усмотреть один психологический парадокс. Гений, как правило, самодостаточен – его внутренняя духовная и творческая жизнь столь богата, насыщенна, что ему просто нет дела до окружающих с их пигмейскими суждениями. Гений не оглядывается – ни назад, ни по сторонам. Он свысока смотрит на толпу, ее мнение для него лишь жалкое блеяние ничего не понимающего стада. Что ему все эти ничтожества! И может найтись лишь несколько человек, чья оценка гению хотя бы небезразлична.

Потребность в признании более широкого круга людей – косвенный признак недостаточной уверенности в себе, проблем с самооценкой. У Ницше таких проблем, по идее, не должно было быть – с ранних лет он постоянно убеждался в своем умственном превосходстве над сверстниками, в своих исключительных способностях. Эта же уверенность сохранилась в нем и в зрелости – вплоть до наступления помешательства. В своем последнем произведении «Ессе Homo» он без малейшего стеснения или сомнения называл главы «Почему я так мудр», «Почему я так умен», «Почему я пишу такие хорошие книги» и так далее. И обстоятельно обосновывал это.

Что же заставляло Ницше впадать в депрессию от непонимания современниками – особенно в зрелости, когда кумиры были отвергнуты, а авторитеты превзойдены? Ему не хватало самосознания своей гениальности? Или все же требовалось некоторое внешнее подтверждение, нужда в котором скрывалась от самого себя? Одни вопросы…

Ницше хотел признания своего величия, не сомневаясь в нем самом. Но чтобы признать его, нужно было его понять – то есть понять его философию, принять ее и вооружиться ею. А поскольку по замыслу эти идеи несли избавление от животного рабства и открывали путь к Сверхчеловеку, счастливому в своем всевластии над миром, то и сам Ницше желал восхождения наибольшего числа людей к этой вершине развития. И страдал от ничтожности подвижек в этом направлении. Так страдает истинный врач, видя свое бессилие исцелить больного.

Это гордыня? Это мания величия? Если и да, то искренняя и в высшей степени гуманистическая и благородная. Вот зачем ему требовалось признание его трудов – ведь признавшие были бы уже на пути к Сверхчеловеку!

В некоторых биографиях приводится такой эпизод из позднешкольной жизни Ницше. Мальчики читали легенду об античном герое Муции Сцеволе, которого захватили враги и склоняли к предательству, внушая, что его друзей ничтожно мало, а противник силен. Но Сцевола молча положил на огонь руку и не дрогнув сжег ее. Враги устрашились мысли, что им противостоят такие герои, и отступили.

Школьники усомнились: это красивый миф, так не бывает, никто не стерпит и секунды в огне. И тут юный Фриц достал из очага горящий уголь и положил себе на ладонь (след от ожога остался у него на всю жизнь). Ребята обомлели – но ни один не попытался повторить это.

Зачем он так поступил? Рисовка, подростковая бравада? Наверное, отчасти и это. Но разве не то же самое делал Фридрих Ницше всю сознательную жизнь со своей душой (и телом, напрямую зависящим от нее)? Что это было – блажь ненасытной гордыни или попытка возвысить людей, пробудить у них стремление к самосовершенствованию, указав им путь к Сверхчеловеку?

Гай Муций Сцевола (524–480 гг. до н. э.) – древнеримский патриций, герой, чей подвиг описан Титом Ливием как подлинный исторический факт

В конце концов его сознание не выдержало этого постоянного ожога.

Ницше сгорел за людей?! Этот аморальный мизантроп, этот ниспровергатель лучших устоев человечества, взамен предлагавший какой-то бред, этот психически больной вырожденец, давший философию нацистам, этот захлебнувшийся своей манией величия выродок европейской культуры?! Но вдруг так все-таки бывает – и Муций Сцевола реален?..

Как юный Ницше верил в реальность подвига античного героя, так взрослый Ницше верил в возможность достучаться до людей и помочь им стать лучше – пусть даже не всем. Искреннее заблуждение, ставшее подлинной музой жизни и творчества.

Вот теперь и подумаем – нужен ли в названии этой главы знак вопроса.

Рисунок из средневекового алхимического манускрипта «Clavis Artis», приписываемого Заратустре

Эрвин Роде, Карл фон Герсдорф и Фридрих Ницше в октябре 1871 г.

Ницше – профессор классической филологии в Базельском университете (фото 1872 г.)

Элизабет Фёрстер-Ницше (1846–1935)

Ницше в 1882 году

Портрет Фридриха Ницше кисти Эдварда Мунка (1906)

Архивом Ницше его сестра Элизабет распорядилась по-своему (фото 1910 г.)

Говорят, что одиноким можно быть и в толпе. Очень часто эту метафору применяют в жизнеописаниях выдающихся людей – и, видимо, не зря. Дело в том, что ощущение одиночества возникаету человека не столько от количественной нехватки общения с себе подобными, сколько от отсутствия понимания. Именно непонимание делает нас одинокими, хотя бы и в кругу близких и даже любящих людей.

Жизнь Фридриха Ницше вполне укладывается в эту картину. Он, если можно так выразиться, заурядный гений, ибо сполна испил эту общую для великих чашу. Впрочем, и в жизни обычных людей подобное развитие не редкость – мы знакомимся с людьми, сходимся, проживаем какие-то отношения и идем дальше, оставляя из прошлого очень немногих, с кем не исчерпан взаимный интерес. Но если в нашем кругу общения нет единомышленников или хотя бы людей со сходными взглядами и интересами, то с близкими остается лишь говорить о погоде и рассказывать бытовые новости. Рутинно, но без этого совсем плохо.

Пауль Дойссен (1845–1919) – немецкий востоковед, исследователь древнеиндийского эпоса. Школьный друг Ницше

Вот и у Ницше, дружившего с весьма разносторонними и образованными людьми, в конце концов осталось лишь нечто подобное. Когда так складывается к старости – это естественно, ведь редко кто в преклонные годы сохраняет живость суждений и любознательность. Но Ницше до старости не дожил, это не о нем.

В житейском смысле слова он почти не испытывал одиночества – все время кто-то находился рядом. Даже годы разъездов не оставляли его без возможности общения, если только он сам не желал его избежать. Притом он вел обширную переписку, ставшую впоследствии частью его творческого наследия наряду с публикациями. Редкое письмо Ницше не затрагивает вопросы, далекие от быта, – в них тоже пульсирует мысль философа.

Постараемся посмотреть на жизнь нашего героя в ее сугубо человеческом, личностном аспекте.

В Пфортской школе Фриц дружил с Вильгельмом Пиндером и Густавом Кругом, сыновьями наумбургских юристов. Подростковые развлечения друзей были интеллектуальными – они организовали музыкально-литературный союз «Германия». Благодаря Кругу, как уже говорилось в третьей главе, Ницше приобщился к музыке Вагнера, а затем и к вагнеровскому обществу.

В школе Ницше сблизился и с Паулем Дойссеном. С ним же он путешествовал между школой и Боннским университетом. Вполне обычное приятельство молодых людей, выходящих в «большую жизнь», – основой этой дружбы стало, по-видимому, сходство положения, а еще – любовь к вакхической античной поэзии.

Фридрих Ричль (1806–1876) – немецкий филолог, латинист, основатель своей филологической школы в науке, выдающийся педагог. Ричль мог увлекательно преподавать даже такой предмет, как история латинского алфавита

Однажды на фехтовальной площадке Пауль, увлекшись, случайно рассек шпагой нос Ницше (до этого он отговаривал Фридриха от подобных забав, зная о его близорукости). Когда дошло до крови, Пауль отвез друга домой и ухаживал за раненым. «Дома я уложил его в постель, усердно прикладывал холод, гостей не впускал, не давал спиртного, и через пару дней наш герой был снова здоров», – писал Дойссен в мемуарах. Похожая ситуация не раз повторялась в жизни Ницше – при физических проблемах кто-нибудь оказывался рядом. С душевными проблемами так не получалось…

Тот же Дойссен вспоминал и другое: «Он никогда не касался женщин». Внимание Ницше к барышням, внешне вполне однозначное, не доходило даже до поцелуев. Оказавшись однажды по ошибке в публичном доме, он заинтересовался только роялем. Насколько это достоверно? И всегда ли так было, или это лишь ничего не значащий эпизод? Но почему тогда в Лейпциге Ницше лечился от сифилиса? Даже воспоминания друзей не избавляют нас от вопросов.

В лейпцигские университетские годы и последующие несколько лет сложилась дружба с человеком, который подсознательно (с обеих сторон) занял место рано умершего отца Ницше. Это был

Фридрих Ричль – любимый преподаватель, сделавший из студента ученого. О нем Ницше писал: «Папа Ричль – единственный человек, чьи порицания я выслушиваю охотно, поскольку все его суждения здравы и непреложны».

Вообще у молодого Ницше довольно естественно складывались дружеские (именно дружеские!) отношения при солидной разнице в возрасте, например с тем же Ричлем и Вагнером, который был старше Ницше на тридцать с лишним лет. Объяснить это можно и ранними научными достижениями Фридриха, ставившими его выше сверстников на лестнице общественного уважения, и психологическим феноменом замещения (да простится здесь столь прямолинейная его трактовка), суть которого в том, что человек, недополучивший общения с отцом в детстве и юности, подсознательно тяготеет к заметно старшим товарищам, стремясь восполнить этот пробел.

Разумеется, это противоречило непомерно растущей самооценке Ницше. Но даже этот конфликт по психологической модели в чем-то сродни внутрисемейным конфликтам отцов и детей. Как видим, ничто человеческое было не чуждо Ницше.

Эрвин Роде (1845–1898) – крупный немецкий филолог классического направления, друг Ницше. Научные труды Роде до сих пор не утратили актуальности

Взаимоотношения с Вагнером как отдельный пласт жизни Ницше уже упоминались, поэтому не будем повторяться и обратимся к друзьям-ровесникам.

В университете Фридрих подружился с Эрвином Роде – недурно воспитанным, знающим несколько языков и небедным студентом из Гамбурга. Помимо прочего их роднил взгляд свысока на окружающих, уже тогда. Это импонировало им обоим. Отзыв Роде о Ницше: «Я люблю его так, как никого не люблю». Дружба и переписка продолжались многие годы. Ницше охотно делился с другом творческими планами, например писал ему в марте 1874 года: «Для меня крайне важно раз и навсегда извергнуть из себя весь полемически накопившийся во мне негативный материал; сначала я хочу живо пропеть всю гамму моих неприязней, вверх и вниз, причем таким устрашающим образом, чтобы „стены задрожали". Позднее, лет через пять, я брошу всякую полемику и примусь за „хорошую книгу". Но сейчас мне основательно заложило грудь от сплошного отвращения и подавленности. Будет это прилично или нет, но я должен прочистить горло, чтобы навсегда покончить с этим».

Из воспоминаний сестры Ницше Элизабет: «Когда я сообщила ему о смерти друга, он после долгого молчания шепнул: „Ах, Роде!" – и слеза скатилась по его щеке».

Во время работы в Базельском университете судьба свела Ницше еще с одним человеком, которого можно назвать его другом. Новую кафедру истории церкви возглавил Франц Овербек, семью годами старше Фридриха. У них было много общего: стол, критическая настроенность к христианской церкви и любовь к музицированию.

Франц Овербек (1837–1905) – немецкий историк церкви, протестантский богослов, друг Ницше. По материнской линии имел русские корни, родился в Санкт-Петербурге

(Правда, в компании с будущей женой Овербека Идой Ротплец Ницше все-таки оказался третьим лишним.)

В надежде на понимание своей «прелюдии к философии будущего», созданной в порыве желания переписать все прежние работы, – знаменитой «По ту сторону добра и зла» – Ницше сопроводил ее текст, посланный Овербеку (а также Роде), такими словами: «И все же, старый друг, просьба: прочти ее всю и воздержись от горечи и осуждения… если книга окажется тебе невмоготу, то, возможно, это не коснется сотни частностей. Может, она послужит разъяснению в чем-то моего Заратустры, который потому и является непонятной книгой, что восходит весь к переживаниям, не разделяемым мною ни с кем. Если бы я мог высказать тебе мое чувство одиночества. Ни среди живых, ни среди мертвых нет у меня никого, с кем я бы чувствовал родство. Неописуемо жутко это».

У них было общение, переписка, хотя каждый жил своей жизнью. Но именно Овербек оказал «первую помощь» помрачившемуся Ницше, сопроводив его в базельскую психиатрическую клинику зимой 1889 года. И одним из первых он осознал с тяжелым сожалением, что в этот момент с Ницше как с мыслителем было «покончено навсегда».

Примерно в те же годы произошло знакомство с Паулем Рэ. Тихий и застенчивый в обыденной жизни, как и сам Ницше, он был на пять лет моложе. Рэ философствовал об этических проблемах, боготворил процесс познания, дающий право презирать менее продвинутых в этом отношении людей, – все это было очень близко Ницше. Их дружба, партнерство – союз избранных (оставалось только убедить в этом всех прочих – и это тоже роднило). В некотором смысле Рэ для Ницше стал «лекарством от Вагнера», его антиподом, хотя бы потому, что Рэ – еврей и космополит, а Вагнер был не только патриотом Германии, но и воинствующим антисемитом.

Рэ сыграл свою роль и в окончательном разрыве Ницше с Вагнером. С подачи известной феминистки и поклонницы Вагнера Мальвиды фон Мейзенбуг, путешествовавшей с друзьями по Италии, друзья нанесли последний визит в дом великого композитора. Рэ фактически не был принят, а вместе с ним и когда-то желанный Ницше. Отношения закончились – еще одно расставание Ницше с некогда важным, на которое он уже не оглядывался.

В свою очередь, мысли Ницше оказывали влияние и на работы самого Пауля Рэ. Так, на экземпляре своей книги «Происхождение моральных чувств», подаренном Ницше, Рэ написал: «Отцу этой книги с благодарностью от ее матери».

Дружба Ницше с молодым композитором Генрихом Кёзелицем, начавшаяся в середине 1870-х годов, имела последствия, далеко выходящие за рамки жизни философа. Генрих так же был робок в быту, да и цель его приезда в Базель не могла оставить философа равнодушным: он хотел слушать лекции Ницше! И это в то время, когда от него отвернулись студенты, бойкотирующие его семинары после неприятия «Рождения трагедии из духа музыки», знаковой для Ницше работы.

Одной из опер Кёзелица, «Венецианский лев», Ницше попытался сделать, говоря по-современному, «промоушен», послав ее для постановки Гансу фон Бюлову – дирижеру и композитору (первому мужу жены Вагнера Козимы Лист), – но ничего не вышло. Последовал разрыв. «Вот он, новый Моцарт!… как убого, искусственно и театрально звучит теперь в моих ушах вся вагнерщина», – писал Ницше.

Генрих Кёзелиц (1854–1918) – немецкий писатель и композитор, друг Ницше (по настоянию которого взял псевдоним Петер Гаст), поверенный в его издательских делах

А Кёзелиц, сменивший по прихоти Ницше имя на Петер Гаст, со временем стал вести для Ницше записи, обрабатывать их и заниматься издательскими делами. Именно благодаря Петеру Гасту работы Ницше постепенно обрели относительно широкую известность. За этим логически последовало все то, о чем уже говорилось: публикации, популярность, коммерческая привлекательность издания работ Ницше, захват сестрой прав на них, оттеснение Гаста и затем примирение ради того, чтобы так или иначе Ницше продолжали издавать, и так далее.

Знал ли молодой почитатель едва нарождающегося ницшеанства, что с него начнется триумфальное шествие миллионных тиражей Ницше и что он не в силах будет остановить лавину искажений трудов своего кумира!

«Линия дружбы» в судьбе Фридриха Ницше довольно интересна и разнообразна. Было, конечно, много и проходных знакомств. С кем-то Ницше не шел на контакт – ему не было интересно (а со стороны это выглядело высокомерием и заносчивостью). Бывали и отношения, на которые современники смотрели с подозрением. Так, длительная (с неполных двадцати лет Ницше) дружба с Карлом фон Герсдорфом, их заметные для всех теплые отношения дали некоторый повод именно ими объяснять отсутствие в жизни Ницше женщин.

Косвенно эта тема затронута в одном из писем Вагнера 1874 года: «Среди прочего я обнаружил, что в моей жизни никогда не было такой мужской компании, которая заполняет в Базеле Ваш вечерний досуг… Но молодым баричам явно недостает женщин: это называется, как выразился однажды мой старый другЗульцер, откуда бы позаимствовать, не крадя? Хотя можно было бы по нужде и украсть. Я думаю, Вам следовало бы жениться или сочинить оперу; то и другое, все равно в хорошем ли или худом варианте, пошло бы Вам впрок. По мне лучше женитьба… Ах, Бог ты мой! женитесь-ка Вы на богатой женщине! Отчего только Герсдорф должен быть мужчиной! Затем отправляйтесь в путешествие и приобретайте вовсю великолепный опыт… и – сочиняйте Вашу оперу, которая наверняка будет исполнена позорнейшим образом. – Какой бес сделал из Вас только педагога!» А сам Ницше писал как-то Герсдорфу: «Мы останемся верными друзьями, сколько бы представительниц прекрасного пола ни встало между нами, не так ли?» Тем не менее, только имея нездоровую фантазию, можно приписать Ницше интимную связь с другом на основании слов Вагнера о Герсдорфе, вырванных из контекста, поскольку в письме речь вовсе не об этом.

Отношения Ницше с прекрасным полом заслуживают отдельного описания. Мучительнее для него были только приступы болезни.

Нельзя сказать, что Ницше совсем не интересовался женщинами, но в этой сфере весьма отчетливо проявились его оригинальные взгляды на окружающий мир. Мать регулярно заговаривала с ним о женитьбе, в которой он видел лишь ее обывательскую сущность, поэтому материнские увещевания не действовали.

Рихард Штраус (1864–1949) – немецкий композитор и дирижер, автор симфонической поэмы «Так говорил Заратустра» (1896), написанной под впечатлением от книги Ницше (ее фрагмент звучит, например, в начале ТВ-игры «Что? Где? Когда?»)

Моменты мечтательности не в счет. Но человеческое начало было в нем, конечно, живо. Сдержанный в повседневном общении и довольно равнодушный к быту (студенческое щегольство давно уже было в прошлом), Фридрих не владел, подобно сверстникам, навыками обольщения, да и не очень к этому стремился.

Его общение с женщинами (как и в целом с людьми) строилось на интеллекте, кругозоре, интересе к искусству и философии, что женщин, недостойных его уровня, просто отсеивало, а достойных обращало в друзей. После философской полемики флирт уже казался чем-то низким и пошлым. Хотя иногда его посещали и иные мысли: женщины созданы, чтобы рожать детей. Об этом он написал однажды Роде: «Время от времени мы должны исполнять и другую нашу обязанность, заботясь о здоровом, духовно и телесно равноценном нам потомстве».

Гектор Берлиоз (1803–1869) – знаменитый французский композитор романтического направления. Его сочинения отличались очень сложной партитурой

Естественно, что в нем накапливалась некая эмоциональная нерастраченность, но выход она находила весьма своеобразный. Познакомившись с очаровавшей его женой Вагнера Козимой, которая была на несколько лет старше Ницше и к тому же беременна, он явно испытал к ней не только дружеское чувство. Но в его основе было редкое сочетание интеллекта и женственности. Много позже, в годы безумия, это чувство проявилось удивительным образом: в бреду Ницше часто упоминал «мою жену Козиму Вагнер».

Следующий всплеск выглядел довольно авантюрно. В 1876 году, побывав с Герсдорфом на исполнении Берлиоза женевским дирижером Гуго фон Зенгером, Ницше познакомился с его будущей женой Матильдой Трампедах – и внезапно сделал ей предложение.

Матильда Трампедах, ученица фон Зенгера и его будущая жена

Рассчитывал ли он всерьез на согласие? Пошел «на авось»? – это на него вообще не похоже. Поступил не подумав? – вообще не о нем. Тогда что это было? Не пространное письмо, не музыка в подарок, что было бы вполне в духе Ницше, – а предложение. Вот такой порыв – накопилось и наболело. Иного объяснения не видится.

Козима Вагнер (1837–1930) – дочь венгерского композитора Ференца Листа, жена Ганса фон Бюлова, затем Рихарда Вагнера, соорганизатор и глава Байройтского ежегодного музыкального фестиваля

Мальвида фон Мейзенбуг, с которой в 1877 году в Сорренто он жил в одном доме вместе с Паулем Рэ и еще одним другом, Альбертом Бреннером, пыталась сосватать за Ницше Наталию Герцен, но его это не вдохновило. «Меня убеждают здесь в отношении Наталии Герцен… Но и ей 30 лет, было бы лучше, будь она на 12 лет моложе. Вообще-то мне вполне подходит ее характер и ум», – осталось в записях Ницше. Возраст не имеет отношения к интеллекту, значит и чисто мужские соображения были не чужды Ницше.

Мальвида фон Мейзенбуг (1816–1903) – немецкая писательница, Нобелевский лауреат. Одно время была преподавателем дочери российского публициста и писателя Александра Герцена Ольги

Однажды Ницше получил любовное послание от женщины – эмансипированной революционерки: «Ни один человек на свете не понимал меня и не пренебрегал мною так, как Вы… Редко кто меня так радовал и причинял мне такую боль… Впрочем, доводилось ли мне вообще испытывать что-либо подобное? Будьте здоровы, желаю, чтобы Вы поскорее вылечили глаза. С глубоким уважением Розалия Нильсен». Но приличной встрече его оттолкнула неряшливость дамы. Оригинальность единственной поклонницы не предопределила отношения Ницше к ней как к женщине: «Страшилище, ты меня обманула». Позже, в «По ту сторону добра и зла», он писал, словно вдогонку этим событиям: «Самую глубокую пропасть образует между двумя людьми различное понимание чистоплотности и различная степень ее».

Самой значительной романтической историей в жизни Фридриха Ницше, без преувеличения его любовью была Лу Саломе. Об их отношениях написано очень много. Дворянка из России, двадцати с небольшим лет от роду, с прекрасным образованием и вкусом, широчайшим кругозором и яркой внешностью, ценила все новое и оригинальное. Идеи Ницше и сам он были ей искренне интересны. Свободное поведение, смелые независимые суждения, знакомство с массой выдающихся людей того времени – такая женщина не могла не привлечь внимание Ницше. Общение складывалось великолепно: Ницше с интересом слушали, когда он поверял Лу свои самые сокровенные мысли, и интимные, и философские.

Он почувствовал то, чего, быть может, у него никогда не было, – родственную душу в женском обличье. Неужели конец одиночеству? Неужели его понимают? Да. Все так. Но он не единственный, к кому Лу так благосклонна. Она предпочла ему общество его же друга Пауля Рэ, хотя и тот не заполучил ее целиком, ибо она принадлежала только сама себе – оборотная сторона интеллектуальной эмансипации. Ницше писал возлюбленной: «Я возлагаю столь высокие надежды на наш план жить вместе, что все… менее значимое мало волнует меня».

Лу Саломе (1861–1937) – писательница, деятель европейской культуры конца XIX – начала XX в. Оставила воспоминания о Ницше

Элизабет винила Лу во всех пороках – и Фридрих порвал с сестрой. Мнение матери, друзей – все было не в счет. Но когда сама Лу отказала Ницше, он пришел в отчаяние. Его так тянуло к Лу, что даже будучи отвергнутым, он путешествовал с ней и ее матерью. Он изучал философию вместе с предположительно более удачливым соперником – лишь бы быть рядом с Лу Саломе.

Но всему есть предел. Порывая с Лу и бывшим другом, Ницше адресовал им обоим строки: «Пусть вас не сильно заботят вспышки моей „мегаломании" или „оскорбленного самолюбия" – и если бы случилось так, что однажды в приступе страсти я лишил бы себя жизни, в этом не было бы ничего, о чем стоило бы чересчур беспокоиться. Что вам мои фантазии!.. Просто отчетливо представляйте, что я, в конце концов, полусумасшедший человек, сбитый с толку совершенным одиночеством. Я пришел к этой (как мне кажется) разумной оценке положения после того, как принял – от отчаяния – огромную дозу опия. Но вместо того чтобы в результате этого утратить чувства, я, похоже, наконец, пришел в них. На самом деле я всю неделю был очень болен».

Крах фантома «идеального друга», какой ему виделась Лу в роли супруги, вверг Ницше в депрессию, не раз подталкивавшую его к самоубийству. А сама Лу Саломе много лет спустя прокомментировала эту историю так: «Поскольку жестокие люди являются всегда и мазохистами, целое связано с определенного рода бисексуальностью. И в этом сокрыт глубокий смысл. Первый, с кем я в жизни обсуждала эту тему, был Ницше (этот садомазохист в отношении самого себя). И я знаю, что после этого мы не решались больше видеться друг с другом».

Она разглядела в Ницше человека с тяжелой психикой – зачем ей такой крест? Да и просто – удовлетворила интерес к оригинальному человеку и отправилась на поиски новых. Жестокая ирония жизни: менее достойные женщины не интересовали Ницше, а достойной он оказался не нужен. На радость сестре и матери.

Эта рана так и осталась в сердце Фридриха Ницше. Умом понимая всю ситуацию, в душе он носил боль и отчаяние будущего, где уже никто подобный Лу ему не встретится. Хрипом отчаяния рухнувших надежд звучат его слова: «Если бы я был господом Богом, я бы создал Лу Саломе иной» (какой – не уточняется).

В оставшиеся годы в жизни Ницше ничего романтического более не наблюдалось: он жил по-прежнему, кочевал по Швейцарии и Италии, болел, относительно выздоравливал, работал, писал – но об истории с Саломе почти не упоминал, оправившись от депрессии лишь несколько месяцев спустя. Не хотел бередить душевную рану? Или переключился на свои труды, целиком занимавшие сознание? Или просто переболел любовью к Лу? Скорее всего, все вместе.

Много ли нам дает это краткое описание личной жизни знаменитого человека? И да, и нет. В этой сфере он не был Сверхчеловеком – дружил, любил, страдал, как большинство людей на планете. Единственный бесспорный вывод из всего этого: один из величайших умов человечества был человеком, а не интеллектуальным биороботом. Запомним его таким.

Биографическая литература, как правило, хронологически структурирована: в таком-то году было то, в следующем – это и так далее. Мы же несколько отошли от этого обыкновения и сделали несколько тематических экскурсов в жизнь нашего героя. Но пора уже вернуться к привычному нам порядку жизнеописания. Мы остановились на рубеже 1880-х годов, когда Ницше наконец добился отставки от службы в университете и с некоторым пожизненным содержанием от него был предоставлен сам себе.

Летом 1879 года Ницше некоторое время жил в швейцарском местечке Зильс-Мария – особенном и знаковом в его жизни и творчестве. Именно здесь родилась (правда, не в этот, а в следующий приезд) идея самого известного и «программного» его произведения «Так говорил Заратустра». Произведения сколь философского, столь и личного. Мысль о неизменности «вечного возвращения» всего сущего в сочетании с осознанием себя создателем и носителем нового учения породила вопрос: а кто из былых великих «возвратился» в его лице? Почему таковым Ницше увиделся древнеиранский пророк Заратустра, почему в его уста он вложил свои мысли? Трудно сказать определенно.

Осенью того же года нескончаемые приступы привели его домой – новый 1880 год он встретил в родном Наумбурге у матери. Несколько оправившись от болезни, едва не приведшей к смерти, в феврале Ницше возобновил свои переезды по южной Европе. Сначала Рива-дель-Гарда, оттуда – в Венецию, с Петером Гастом. Этот город задержал его на некоторое время своим легендарным очарованием. Но летом путешествие продолжилось.

Вообще по этому периоду жизни Ницше можно попутно изучать географию северной и центральной Италии (и не только): Мариенбад, Локарно, Стреза на озере Маджоре, Генуя. Глядя со стороны, Ницше можно только позавидовать. Молодой (нет и сорока лет) свободный человек со скромным, но зато гарантированным доходом разъезжает по прекрасным местам, любуется красотами, занимается философией, общается с кем хочет об искусстве и прочих утехах интеллектуалов, никому ничем не обязан, даже государству никакому не принадлежит – полная свобода. Всем бы так жить – если не знать о растущей плате за эту видимую вольницу. А плата велика: болезнь, непонимание, одиночество. Все еще завидуете?..

Путешествуя, Ницше постоянно пишет. Из-под его пера выходит объемная рукопись «Утренней зари» – около двухсот страниц не очень разборчивым почерком плохо видящего человека. Можно представить себе дружескую преданность Петера Гаста, взявшегося отредактировать это набело для последующего издания!

Летом – тот самый знаковый визит в Зильс-Марию. По значимости для Ницше родившегося там замысла «Заратустры» это место и время – его «Болдинская осень», всплеск и расцвет как философа, хотя и в весьма узком кругу читателей и еще более узком кругу ценителей.

Осенью 1881 года Ницше попал под обаяние творчества Жоржа Бизе – его «Кармен» в Генуе он слушал около двадцати раз!

Жорж Бизе (1838–1875) – знаменитый французский композитор-романтист

Весна 1882 года – новое путешествие: из Генуи на корабле в Мессину, о которой чуть позже Ницше напишет цикл стихов «Мессинские идиллии». А в конце апреля началась уже описанная история любви – в Риме он встретил Лу Саломе. Весь последующий год прошел под знаком этих отношений: плавание в Орту, приезд в конце мая в Наумбург, жизнь в Лейпциге, после – снова всю весну Генуя, затем Рим и Зильс-Мария.

В 1883 году вышли в свет две первые части «Заратустры», в начале 1884 года – третья. Осенью 1883 года – вынужденный приезд в Наумбург на помолвку к сестре. Совсем недавно Фридрих вроде бы помирился с Элизабет и матерью после истории с Лу Саломе, а тут впору рвать отношения снова – выбор сестры сродни «плевку в душу» Ницше, уже давно не выносящего все связанное с великогерманством и антисемитизмом.

Отбыв эту «повинность вежливости», Ницше снова кочует: Базель, Генуя, Виллафранка и наконец Ницца. Этот городок не раз еще становился местом «зимовки» Ницше, если это понятие применимо к благодатному европейскому югу (вообще «открытие юга» – довольно своеобразный феномен Ницше). Он не поехал в столь манящий и желанный некогда Париж, не посетил, имея возможность, другие страны и даже относительно близкие к Наумбургу Берлин, Северную Германию, Данию (где несколько позднее о его работах даже прочтут цикл лекций) – его тянуло к Средиземноморью. Причин тут видится две. Одна – климатическая: воздух, климат этих мест для человека с уровнем болезненности Ницше были однозначно предпочтительнее прочих. Но влекло Ницше сюда отнюдь не только и не столько это обстоятельство. Иная атмосфера жизни – вот что привлекало его. На улицах какого-нибудь итальянского городка запросто можно представить танцующую в полноте страсти Кармен – не то, что в холодном Берлине или заскорузлом бюргерском Наумбурге.

Когда-то отказавшись от немецкого гражданства, Ницше все больше отказывался от всего немецкого, что для него воплотилось в сытом самодовольном немецком лавочнике, патологически неспособном на высокие устремления духа. Где уж тут «учить о Сверхчеловеке»!

В начале 1885 года Ницше завершил четвертую часть «Заратустры» и до начала лета прожил в Венеции, все с тем же Петером Гастом. Об этом городе Ницше писал: «Единственное место, где мне постоянно было хорошо и приятно…»

Затем он снова уехал в Зильс-Марию до осени.

Но дела с изданием книг Ницше так или иначе периодически требовали поездок в Германию (ведь писал он на немецком). Дела эти шли из рук вон плохо. «По ту сторону добра и зла» никто не хотел издавать, и Ницше оплатил минимальный тираж из своих невеликих средств, но и тот остался почти нераспроданным – жестокое доказательство пропасти между Ницше и современниками. Даже былой друг Эдвард Роде описал свое впечатление от встречи с Ницше так: «Словно бы он пришел из какой-то страны, где еще никто не жил…»

А перемещения по северной Италии продолжались, и продолжалась работа над философскими эссе. Иногда философия уступала место поэзии и музыке. Так, в октябре 1887 года в Ницце вышел на суд публики «Гимн к жизни» – одно из немногих завершенных музыкальных произведений Ницше, к которому сам автор относился с грустной полупрощальной самоиронией: «Когда-нибудь, в близком или далеком будущем, его будут петь в память обо мне, в память о философе, у которого не было настоящего и который даже не хотел иметь его». Вот такие, едва ли не лирические мысли посещали «демона философии».

Месяц спустя Фридриха ждала небольшая радость: он получил письмо от датского ценителя его трудов Георга Брандеса – того, кто с начала следующего года будет читать в Копенгагене лекции о его философии. Ницше не могли не понравиться такие строки: «Вы принадлежите к немногим людям, с которыми мне хочется говорить». Завязалась переписка.

В это время у Ницше возникла странная идея переосмыслить и переписать все ранее написанное – явление, в чем-то очень показательное. Творчество обычно не бывает обратимым – оно всегда устремлено вперед. И сам Ницше так жил и работал – разрывая с отжившим и не оглядываясь на прошлое. Так учил и его Заратустра. А теперь он вдруг остановился, новые мысли сменились перетряхиванием старых – признак угасания творческого начала (вспомним также мудрую поговорку «Лучшее – враг хорошего»).

Тем не менее Ницше приступил к этой объемной работе. Знал бы он, чем это обернется для его памяти и доброго имени! Из набросков и заготовок к «Переоценке всех ценностей» через несколько лет его сестра и новая распорядительница творчества скомпилирует и издаст печально известную «Волю к власти», ставшую нацистской библией. И это тоже будет Ницше. Только не Фридрих, а Элизабет. Фёрстер.

Георг Брандес (1842–1927) – датский публицист, знаток литературы, антиэстетист, популяризатор творчества Ницше

Но напоследок Ницше блеснет еще мыслью: вторая половина 1888 года – это «Антихрист», «Сумерки идолов» и лебединая песнь угасающего разума – «Ессе Номо», самохарактеристика и самоисследование пополам с философией.

В это время Ницше жил в недавно открытом для себя Турине – городе, где закончилась его жизнь и началось существование. Спусковым крючком для этого стал так называемый «туринский инцидент». На улице Турина Ницше увидел, как извозчик избивает лошадь (или так, преувеличенно, ему показалось). Что замкнулось в его голове в тот момент? Быть может, оставшаяся с армейских времен любовь ко всем лошадям? Или ему привиделся его жеребец Балдуин? Или это был всплеск жалости к невинному живому существу? Или что-то еще?.. Об этом много писали, но мало выяснили.

Так или иначе это событие привело Ницше к апоплексическому удару и ввергло в помраченное состояние души и рассудка. Дальше были безумные письма знакомым, приезд Фридриха Овербека и матери, клиника в Базеле, клиника в Йене, доктора, рояль в больнице…

В мае 1890 года мать забрала его из больницы домой – мелькнула надежда на выздоровление. Но она становилась тем призрачнее, чем сильнее было материнское желание этого.

Приехавшая осенью того же года сестра начала готовить к изданию все работы Ницше, но тут не обошлось без конфликтов: вмешательство Элизабет в содержательную часть проекта натолкнулось на сопротивление Гаста. Издание затянулось до 1894 года, когда вышла лишь часть работ, а затем в 1899 году появилось третье – полное издание сочинений Ницше. К этому времени Элизабет имела все права на них, она примирилась с Петером Гастом, работа шла, а Ницше жил в каморке дома в мире своих туманных мыслей – живой труп философии.

Так продолжалось вплоть до августа 1900 года, когда Фридрих Ницше умер.

О причинах не болезни вообще, а именно сумасшествия философа было много споров и догадок. Окончательного диагноза нет, но для места Ницше в истории это не так уж важно. Ясно одно: недуг, терзавший его тело долгие годы, в конце концов добрался и до души. Произошло ли это одномоментно – тогда в Турине – или нарастало постепенно и там просто проявилось – мнения расходятся, ибо проследить вторую версию непросто. Ведь человечество еще не научилось четко разграничивать помрачение рассудка и гениальные озарения.

Заратустра с небесной сферой в руке на картине Рафаэля «Афинская школа» («Философия», 1511)

Последователи Ницше

Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955) – испанский философ

Мартин Бубер (1878–1965) – еврейский религиозный философ и писатель

Фридрих Ницше (фото 1870-х гг.)

Старый плотник всю жизнь строил дома, искусно владея топором. Топор был отточен, закален, с удобным топорищем. После смерти плотника топор достался в наследство трем его сыновьям. Один сын колол им дрова. Другой клал как груз на квашеную капусту. Третий по ночам разбойничал с ним. Виноват ли плотник, что оставил топор таким сыновьям? И виноват ли он, что они такие? Эта древняя карельская притча ставит вечные вопросы: кто, что и как остается после нас? И к великому философу XIX века это имеет самое прямое отношение.

Что оставил нам Фридрих Ницше в наследство? Как мы этим наследством распорядились? Двадцатый век показал нам много вариантов обращения с таким достоянием, как философия Ницше. По мере того как Ницше входил в моду, находилось все больше и больше желающих выгодно приобщиться к его идеям, и аналогиями с притчей дело не ограничивалось.

Кому-то мысли Ницше удачно заменяли недостаток собственных. Кто-то успешно раскручивал коммерческую сторону дела – имя философа становилось брендом. Кто-то взял на вооружение броские образы и вульгарно истолкованные идеи и с их помощью воспитал поколение антилюдей-завоевателей. Для всего этого понимание и даже изучение созданного философом оказалось совсем не обязательным.

Но были и те, кому Ницше дал толчок в развитии, импульс нового осмысления жизни человечества, кого вдохновил на новые поиски истины. Философская мысль после Ницше уже не могла быть прежней. Помимо собственно порожденного им ницшеанства он обусловил и кое-что помасштабнее в этой области человеческого знания.

В самом обобщенном и предельно упрощенном виде это означает следующее. До Фридриха Ницше философия как наука о самых общих закономерностях бытия не была (с некоторыми оговорками, способными превратить эту главу в целый историко-философский трактат) обращена к человеку. Его предшественники концентрировали научную мысль на несколько ином направлении: философия пыталась построить картину мира материи и идей, лишь изредка используя человеческие примеры для иллюстрации этих умопостроений. Ницше, если можно так выразиться, повернул философию лицом к человеку.

Концепция «вещи в себе» Иммануила Канта, дихотомия монад и корпускул околоньютоновских времен, диалектика Гегеля, воззрения Платона и Аристотеля на первичность духа или материи (если можно свести их видение мира к этому) и прочие предметы и инструменты изучения – все это не касается человека непосредственно, не дает ему жизненных ориентиров, не трогает умы даже среднеобразованной публики, ибо слишком общо и туманно.

То, что породил, сам того не ведая, Фридрих Ницше, – это философия жизни, философия существования человека, философия смысла и цели именно человеческого бытия, а не бытия вообще.

Позднее широкому спектру взглядов и концепций этого направления найдется относительно точное название – экзистенциализм (что буквально можно было бы перевести как «существованчество»). Множество работ в этой области найдут интерес и отклик в умах и сердцах уже не узкой кучки интеллектуалов, а огромного количества людей, чей кругозор хотя бы немного выходит за рамки «дом-работа-дети» и чей спектр чтения не ограничивается «двумя лучшими книгами» – поваренной и банковской.

В работах мыслителей XX века при желании можно увидеть и прямые отсылки к идеям Ницше, и вдохновленность его творчеством, и даже попытки развития его взглядов. Отталкиваясь от Ницше – осознанно или нет, – они двигались каждый в своем направлении, объединенные интересом к тому, как и чем живет человек, зачем и почему.

Фридрих Гегель (1770–1831) – немецкий философ, один из создателей немецкой классической философии. Центральное место в его теории занимает понятие диалектики, т. е. единства и борьбы противоположностей

Помимо известных из физиологии нескольких природных инстинктов, скорее роднящих нас с животными, чем отличающими от них, в человеке заложен сугубо человеческий «инстинкт цели». Нам непременно хочется понять, для чего все делается, для чего мы живем, в чем пресловутый смысл жизни. Удовлетворению этого инстинкта творчество Ницше если и не отвечает до конца, то служит точно.

Ответ Ницше на «вечный вопрос» о цели и смысле людского существования – самосовершенствование, преодоление животной архаики и порождение великих людей. Да, это не все, это «раса господ» – но господ духа и мысли, а не властительных садистов и бесчеловечных самодуров.

Не нигилистическое богоборчество, а обожествление грядущего Сверхчеловека; не апологетика расовой иерархии и паразитического угнетения, а инициирование высшей расы совершенных людей вне зависимости от цвета кожи, разреза глаз, национальности, языка и так далее; не открытие врат животной вседозволенности посредством отрицания морали, а освобождение от давно ставших формальными и бессмысленными условностей, препятствующих непосредственному восприятию истин мира.

Что из этого мы знаем и помним о Фридрихе Ницше? Увы, не лучшие стороны перечисленных дилемм. Виноват ли в этом сам Ницше? Если и да, то не больше, чем кузнец, выковавший топор, которым потом кого-то убили. Производя инструмент созидания – могли он знать, в чьи руки попадет его творение?..

Справедливости ради стоит, однако, сказать, что философия сложнее топора, а мыслитель, по идее, видит много дальше кузнеца. Конечно, «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется», мы все хотим как лучше, но, как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. И ответственность ученого чуть больше ответственности кузнеца.

Применительно к Ницше это рассуждение обычно выглядит так. Он сам не мог не сознавать, как недоразвита потенциальная аудитория его идей и как чудовищно может воплотиться на практике самая благая мысль людьми, даже дар Прометея обратившими в орудие смерти. К тому же, ниспровергая вполне конкретные устои, он предлагал взамен нечто гораздо менее осязаемое.

В чем же ответственность «властителей дум»? Что было делать Ницше со своим творчеством, понимай он всю возможную опасность его последующего использования людьми, – перестать писать вообще? вернуться в специализированное лоно филологии? обратить больше внимания на доходчивость своих произведений для широкого читателя (не затем ли он задумал «Переоценку всех ценностей»)? Теоретически это было ему по силам – ведь он «так мудр, так умен, пишет такие хорошие книги». А практически?

Нильс Бор (1885–1962) – датский физик, лауреат Нобелевской премии, создатель квантовой физики и теории атомного ядра

Представьте себя на месте человека, которого распирают мысли, который не может не думать и не писать, который просто не может жить без этого. Только на минуту представьте, что вам предстоит отказаться оттого, без чего вы никак не можете, ради чего живете. Отказаться только потому, что кто-то когда-то, возможно, свершит зло, не так поняв вас. Сможете?

Историческая ответственность творца – еще один «вечный» вопрос, «проклятый» вопрос, ибо он будет всегда оставаться без ответа. Гражданин Гильотен, профессор анатомии, сознательно создал машину смерти, чтобы минимизировать мучения казнимого. Он виновен? А Нильс Бор, один из создателей ядерной бомбы, – разве он сбросил ее на Хиросиму и Нагасаки?

Есть очень хороший рассказ Умберто Эко «Оно» – прочитайте его, там есть над чем задуматься.

Остановить прогресс нельзя – остается только помнить Бога.

Да, было бы лучше, если бы Ницше сосредоточился на музыке… Но все было так, как было.

Самый убийственный исторический упрек Фридриху Ницше – нацистская идеология. Из-за этого после Второй мировой войны и Нюрнбергского трибунала Ницше в некоторых странах записали в разряд запрещенных авторов. Опасаясь возрождения нацизма, перестраховщики от греха подальше решили вычеркнуть его из истории мысли, сделав жупелом и пугалом, – опять-таки не вникая в его работы. «Я не читал, но гневно осуждаю!» Чем это лучше нацистской практики сожжения неугодных книг?

На какое-то время (да и сейчас это еще отчасти актуально) с Ницше произошла та же трагическая метаморфоза, что и со знаком свастики. Древний арийский символ солнцеворота, изображенный во множестве святых мест разных индоевропейских религий, в одночасье был дискредитирован, превратившись исключительно в знак абсолютного зла. Из-за этого он оказался вычеркнутым из понятийного поля современного человека – в точности, как Ницше.

Увы, обычная практика человечества во все времена – видеть только одну, внешнюю, самую броскую сторону явления и даже не пытаться задуматься над возможной искаженностью его подлинного, глубинного, изначального значения. В конце XVIII века Франсиско Гойя проиллюстрировал это наилучшим образом в своем офорте «Сон разума рождает чудовищ».

Франсиско Гойя (1746–1828) – испанский художник, среди множества разножанровых картин которого особое место занимают социальнопророческие работы

Единственное средство избежать подобного наваждения, выйти из плена заблуждений и навязываемых представлений – читать первоисточник.

Читать Ницше не очень легко. Его работы объемны, язык сложен и порой чрезмерно афористичен, за мыслью автора не всегда успеваешь, да и сам он не всегда держал ее в узде. Зачастую в тексте очень много отсылок – и прямых, и косвенных – к далеко не самым известным произведениям. Злая шутка эрудиции: то, что многим впервые попадается на глаза, для Ницше – повседневные мыслительные образы.

Можно ли читать Ницше без предварительной подготовки? Пожалуй, да. И лучше делать это до знакомства с работами ницшеведов, дабы не попасть заранее под воздействие чужих домыслов, а составить собственное представление.

Фридрих Вильгельм Ницше оставил человечеству богатое наследство. И хотя оно основательно подпорчено душеприказчиками, пренебрегать им не следует.