У городских ворот сидела с утра до вечера старая кофейно-коричневая, одетая в черное женщина, которая зарабатывала себе на хлеб тем, что рассказывала всякие предания.

Она говорила:

— Хотите что-нибудь послушать, почтенные господин и госпожа? Ах, немало разных преданий, больше тысячи, рассказала я с той поры, когда сама еще слушала от молодых людей красивые сказки про алую розочку, да про два ясных озера, да два пышных лилейных бутона, да четыре шелковистых змеи, что до смерти могли удушить в объятиях. Обучать меня искусству сказительницы взялась уже на старости лет, сморщившись, как лежалое зимнее яблоко, съежившись под милосердным покрывалом, бабка моя по матери, когда-то красавица, много знавшая ласк. Ее же обучила тому собственная ее бабка, и обе они были искусней меня. Да теперь уж оно и неважно, потому что для людей все мы трое стали одно, и мне теперь особый почет, что вот уж целые две сотни лет рассказываю людям всякие предания.

Если ей хорошенько заплатить и если она будет в настроении, она, возможно, и больше вам расскажет.

— Бабка моя, — скажет она, — хорошо меня вышколила.

— Будь верна преданию, — говорила мне старая. — Навеки и неизменно верна будь преданию.

— А зачем мне это, бабушка? — спрашивала я ее.

— Ах, тебе объяснить зачем, желторотая? — кричала она. — Ты сказительницей хочешь стать? Ладно же, я из тебя сделаю сказительницу! И я объясню тебе зачем! Там, где люди верны преданию, верны навеки и неизменно, там в конце концов начинает говорить молчание. Там, где нет и не было предания или же где ему изменили, там молчание — пустота, когда же умолкнет сказительница, до самой смерти хранившая верность преданию, за нее говорит молчание. Как хочешь, так и понимай, девчонка!

И кто, когда сами мы умолкнем, сможет рассказать любую историю лучше нашего? Молчание. Где прочитаешь ты историю интереснее той, какая напечатана на страницах самой дорогой на свете книги красивейшим на свете шрифтом? На неисписанной, чистой странице. Если какое-нибудь королевское или рыцарское перо в высочайшем порыве вдохновения, редчайшими на свете чернилами записало на белой странице свою повесть, где можно прочитать повесть еще более поучительную, и занимательную, и страшную, и забавную, чем эта? На неисписанной, чистой странице!

Старуха сидит какое-то время молча, жует запавшим ртом и чуть заметно усмехается.

— Есть у нас, сказительниц, одно предание про чистую страницу, — говорит она. — Мы не любим его рассказывать. Кто не поймет, тот, пожалуй, и верить нам перестанет. Но вы, я вижу, господа деликатные и чувствительные, и вам я его расскажу.

Раз в год, примерно под Иванов день, старый Кьель надевал припасенное на похороны платье и шагал за две мили к Андерсу в Брёндум. Кьель давным-давно продал хутор и купил себе домишко, где то и дело бранился со служанками, а Андерс жил у сына, которому отошла усадьба. Но когда-то оба были соседями и вечно ссорились между собой и скандалили. Судились из-за межей и дорожных прав, оскорбляли друг друга, как только могли, да что греха таить, доходило у них и до кровавой драки. Много лет людям с одного хутора строго запрещалось иметь дело с людьми другого.

Вражда их вошла в поговорку в приходе — жить так, как Кьель с Андерсом, означало жить хуже, чем кошка с собакой. Потому-то люди и удивлялись, как же это теперь старики умудряются сидеть бок о бок, в одной избе. А может, дури-то с годами поубавилось. И так бывает.

Старый Кьель зашел по пути в лавочку купить полбутылки водки и теперь ковылял, опираясь на толстую дубовую палку. Ему было восемьдесят два, Андерс же был на год старше. Кьель был приземистый, широкоплечий, кривоногий и долгорукий, лицо круглое, ядреное, с большим ястребиным носом, а злобные глазки глубоко запрятались под кустистыми бровями. Шагающий по проселку Кьель походил на мрачного старого беса, который выполз из логова и готов сожрать первую встречную крещеную душу.

Андерс же лежал у себя дома в постели и ждал: пора ведь уже Кьелю прийти в гости. Андерс был высокий и костлявый, а теперь, в старости, и вовсе кожа да кости остались. За последние годы он сильно сдал и теперь все больше лежал в постели.

Подтягиваясь на ремне, висевшем около кровати, он мог видеть, что делалось на дворе, и пожелтелое лицо его грустнело еще больше, ибо все у них там шло как попало. И от доброго совета толку не было: молодежь и слушать не хотела. Андерс всегда смотрел на сына, унаследовавшего хутор, как на несмышленого подростка, хотя тому исполнилось уже пятьдесят и он был председателем местного сельскохозяйственного кооператива.

Зато у Андерса был теперь досуг, и он проводил время лежа и распевая псалмы. Пел он высоким визгливым голосом и больше всего любил петь псалмы погребальные. Он был в великом сомнении насчет того, что же будут петь на его похоронах, хотя и не стоило думать о том, как его похоронят. Народ нынче пошел такой, что пуще всего меру наблюдает и считает за лишнее поить кофеем с коньяком на поминках. В доброе-то старое время покойников небось почитали и провожали на тот свет с почетом. Срам один, как подумаешь, что обходятся чашкой кофея да речью учителя на могиле.

В дверь постучали, наконец-то Кьель! Андерс подтянулся на ремне и крикнул:

— Заходи!

— Все лежишь, Андерс? — спросил Кьель, когда они поздоровались. — Болеть-то не болеешь, поди?

— С чего это мне болеть! Ничего у меня не болит. А вот лежишь да смерти ждешь. Болеть — да я и дня за всю жизнь не баливал. А что люди хворобой зовут, так то все больше лень одна да притворство. И то сказать, Кьель, обленился нынче народ. Им бы спать до полудня, а с полудня до вечера. Когда мы с тобой молодые были, так все иначе велось.

— Твоя правда, — буркнул Кьель голосом, прозвучавшим так, точно он шел из колодца. — И не поймешь, как они себя прокормить ухитряются.

— Надо бы справить нам поесть, — сказал Андерс. — А что, Кьелюшка, хозяйку ты мою не видал?

— Видал, — ответил Кьель. — Сказала, сей минут принесет яичницу с салом. И то дело — я ведь горло промочить принес. Ты, чай, не такой слабый, чтобы не пить.

— Скажешь еще! — сказал Андерс, ласково поглядев на бутылку. — Я так думаю, что от водки здоровье крепче. То-то мы с тобой и дожили до таких годов, что смолоду свое хватили. А молодежь пошла — одно слово, заморыши! Водку пить и то не годятся.

— И страсть какая дорогая стала! В наше время по-другому было, — сказал Кьель. — Помнишь, как ты со мной наперегонки с базару ехал? А я все равно первый вышел.

— А как же! Ты меня в канаву завалил, ключица у меня тогда сломалась. Ладно еще, шею не сломал, — засмеялся Андерс. — А я все ж таки припек тебя потом на суде. Пришлось тебе телегу мне починять. И много же мы с тобой судились — что правда, то правда.

Вошла хозяйка с яичницей и стала потчевать стариков. Пока она была в горнице, они молчали. Выпили молча по нескольку стопок, а когда она принесла кофе, Кьель крепко подлил водки в обе чашки.

— Вот это по-нашему! — сказал оживившийся Андерс. — Сразу чуешь, как тепло по всему телу идет. Лучше всякого лекарства, потому как такое лечение нам от природы указано. На всей земле нет такого народа, который бы водку гнать не научился. Дикие и те выучились.

— Ты завсегда был шибко грамотный, — сказал Кьель.

— Да в этом уж тебе со мною не тягаться было, — ответил довольный Андерс. — Зато и силищи у тебя было! Помнишь, как ты меня раз отделал, домой-то на карачках добирался. А я обратно на тебя судом, за насилие, и пришлось тебе целую кучу денег штрафу заплатить.

— Да ведь оплеухи-то того стоили, — премило улыбнулся Кьель. — А как с тобой иначе-то. И уж признайся, отступился ты все ж таки от межи.

— Так-то оно так, да ты ведь заехал пахать на мое поле, — сказал Андерс. — Да еще скотину на моей земле пас.

— Тот участок теперь мой стал, — отрезал Кьель.

— А суд мою сторону взял, — заявил Андерс.

— А дорожные-то права я тогда получил, а не ты, — улыбнулся Кьель. — Адвокат был у меня больно башковитый.

— Да что и говорить. Я тогда чуть ума не решился. Теперь-то уж могу тебе сказать, подумывал я тогда, не пустить ли тебе красного петушка в сарай. Да ведь ты все так хитро застраховал, что только удружил бы тебе.

— А жалко, не пустил, — сказал Кьель. — Уж тогда-то я упек бы тебя в каталажку.

— А вот и не пришлось-таки порадоваться! — торжествовал Андерс. — А помнишь, как я пристрелил твоего пса за то, что по моей земле рыскал?

— Помню. Крепко я тогда осерчал, — сказал Кьель и нахмурил брови. — Кабы не жена, взял бы я ружьецо да и всадил бы тебе дроби в брюхо. И поделом бы тебе. Да она ревела и слезно молила смилостивиться. Против баб разве устоишь, куда там. Зато я не дал выбрать тебя в управление маслобойни!

— А я не дал выбрать тебя в приходский совет, — засмеялся Андерс. — Да, славные были времена, право же, славные! Воевали мы с тобой не на живот, а на смерть. А теперь что за время нам с тобой пришло?

Кьель грустно покачал головой и снова налил чашки. Нет, и вправду добрые были времена. В старину люди знали, что мужик должен стоять на своем праве. А теперь шапку ломают друг перед дружкой, ровно городские, и ни тебе друзья, ни враги.

— Это все оттого, что мало водки пьют, — рассудил Андерс. — От ней силы в крови прибывает. Погляди-ка на сынов наших. Получили они от отцов по собственному выделу, люди небось думали, мол, покажут нам, старикам, как надо семейную вражду поддерживать. А они сходятся промеж собой да языки чешут этак по-приятельски за кофейком. Худо растили мы детей, Кьелюшка!

— Ну я-то все, что мог, делал. Учил своих ребят держаться от тебя и от твоих подальше, — сказал Кьель.

— А я, по-твому, не то же проповедывал? — сказал Андерс. — Да только не стало ведь у молодых никакого почтения к старикам. Вот нам бы так супротив родителей пойти. Что бы, как ты думаешь, вышло?

— Со двора бы прогнали, — ответил Кьель.

— А нынче времена пошли нежные, — сказал Андерс. — Забыли люди старый завет: «Чти отца твоего и матерь твою». А как по-твоему, не столковались они уже о дорожных-то правах, из-за которых мы столько годов судились? Тогда, выходит, и мы с тобой могли бы помириться.

— Ни в жисть, потому как уважаем себя, — ответил Кьель. — Молодые-то забыли, что нужно стоять на своем праве. Ну вот и пошли на мировую. Да, как тут не пожалеть, что хозяйство им отдал!

— Теперь уже поздно! — вздохнул Андерс.

— Надо бы попридержать нам купчие-то. Глядишь, и на мировую не пошли бы.

— Задним-то умом всяк крепок, — сказал Андерс. — А ведь и то сказать, долго-то мы не заживемся. Прямо видать, как жизнь уходит. А смерть, она на своем праве стоит.

Так вот и сидели они, судача о старинной вражде и давних спорах, и оба сходились на том, что только в старые годы и жить стоило. Наконец бутылка опустела, и Кьель собрался уходить.

— Не застанешь ты меня, поди, в живых-то, как опять-то придешь, — сказал Андерс.

— Тошнехонько мне тогда будет, — сказал Кьель.

— Не век же нам жить, придет и наш черед, — сказал Андерс. — К осени, поди, помру, такая у меня думка.

— Как же я-то без тебя, Андерс? — сказал Кьель. — Ведь славные были у нас с тобой дела в наше-то время.

— Славные, — согласился Андерс. — Да ведь окромя нас с тобой никто про то, чай, и не помнит. Прежде-то вся округа только и говорила, что о наших спорах да драках. А теперь состарились и ни на что не годны стали, вот и выходит, помирать пора…

Старый Кьель отшагал две мили домой, сурово взглядывая на каждого встречного. Спал с лица Андерс и, видать, долго не протянет. У Кьеля сердце щемило, точно теряет он лучшего друга. Ибо можно ненавидеть человека так глубоко, что он становится как бы частью тебя самого, и белый свет не мил будет, когда его не станет.

Под самый Михайлов день, тому уж много лет, на один зеландский хутор заявилась смерть, вломилась в шумное веселье большого дома и жестоко оборвала праздник. И не один год потом висела мрачная тень над соломенными крышами и фруктовым садом. Те, у кого зоркий глаз, видели эту тень. Теперь все позабыто. Сами хозяева, их гости и челядь давно ушли в ту страну, куда отправилась безвинная жертва, столь же мало чаявшая от жизни, как и подававшая надежд. Проживи бедняга подольше, он бы, пожалуй, почти не оставил следа, а вот страшную его кончину, когда улегся переполох, стали пережевывать и смаковать, как смакуют всякую беду, пока не позабудут.

Тем вечером в главном доме сияли все оконца, но свет едва пробивался к дальним углам сырого сада сквозь сентябрьский туман и тьму, равную чернотой со свежей вспашкой. В клубах пара по кухне метались женщины и гремели чугунами и тарелками. Хозяйка переходила из комнаты в комнату, шурша черным шелком нарядного платья и закатав рукава на сильных руках. Стул ее за женским столом почти все время пустовал, и она то и дело вскакивала и, не стирая с пальцев сала и маринада, спешила на кухню по длинным переходам, гонимая хозяйственной тревогой, что пуще страхов роженицы. Пробегая мимо тесной, затхлой людской, едва освещенной двумя свечами, она всякий раз кричала, чтоб ели и пили побольше.

Люди — все хуторские и только два возчика со стороны — ели за обе щеки и без устали прикладывались к водке и старому пиву. Их уже не на шутку разобрало, и они начали приставать к девушкам, а потом затеяли новую забаву — спаивать работника Енса Отто. Зачинщик этой шутки был скотник Йохан. Он царил за струганым столом, как петух в курятнике, причем захватил себе эту честь, даже не померившись силами с соперниками. Его выручала наглость. Красотой скотник не отличался. Ему еще далеко было до тридцати, однако тощее лицо глядело старо, а унылая лень избороздила его морщинами куда глубже тех, что накладывает духовное усилье. Нос был перебитый, кривой, и Йохан сопел. Малый этот, распоясавшийся от выпитого, с детства сохранил шрамы и ссадины — следы потех взрослых парней и побоев старой злыдни, взявшей его на воспитание. Ведьма эта жила на Песчаных Холмах, в покосившемся вонючем домишке, куда люди добрые заглядывали только затем, чтоб погадать на картах или на кофейной гуще. А она много лет кормилась возле ребятишек, за которых ей платил приход. Мало кто из них живьем уходил от ее заботы. Йохан был крепкий и потому отделался сутулой спиной и дурной головой.

Жизнь не баловала скотника, и ему было за что мстить судьбе, да редко представлялся случай. Он отыгрывался, бывало, только на малолетках и вымещал на беззащитных свои обиды. А уж двенадцатилетнего работника Енса Отто он и вовсе терпеть не мог, потому что тот был хорош собой и из лучшей семьи на Песчаных Холмах. Правда, отец у него пил, и нужда не выходила за порог, и дом был полон детей, но все дети были хорошие и славные. Енс Отто был хорош собой, темноглазый и темноволосый, только что ранняя забота слегка замутила его черты.

Скотник пододвинул ему полный стакан и надсаживался:

— Ну давай, пей, не то отведаешь моего сапога!

Щеки у мальчика пылали, и он со смешком отбивался, мол, и рад бы, да не смеет.

— Ну, за кого? За твоего отца? Сам-то он этим делом не брезгует. Недаром ведь вы зиму без торфа сидели, что, неправда?

— Да, было дело, — усмехался мальчик.

— Угощайтесь, угощайтесь, — крикнула хозяйка, пробегая мимо людской и второпях спуская рукава.

— Ну ладно, не тяни, — сказал скотник мальчику. — А то сейчас пастор свое заведет.

В парадной зале, увешанной по беленым стенам старыми олеографиями, все ждали речи пастора. За длинными столами — мужчины и женщины отдельно — сидело добрых три дюжины гостей, все в темных парадных одеждах. Сверкающую льняную скатерть почти без просвета уставили вина, приборы и блюда с гусями, утятиной, жарким и рыбой. Уже два часа прошло за едой и питьем в полном молчании. Но вот языки развязались, зашумела беседа, хозяйка уселась на место, застегнула рукава и глядела на пастора. Ему уж пора было начинать. Гости потихоньку бросали взгляды на его руку, взявшуюся уже за ложку, с тем чтоб вот-вот постучать по стакану.

Однако же пастор медлил. Несмелыми, светлыми глазами он обводил почтенное собрание. К собственному своему удовольствию, он понял, что вконец позабыл заготовленную речь. Это был добрый знак, ибо теперь, он знал, как только он откроет рот, слова потекут прямо из неисчерпаемых тайников сердца. Но в тот самый миг, когда он поднялся, готовый гранить и ковать фразы, ему захотелось говорить совсем, совсем не так, как всегда. Он понимал, чего от него ждут. Может быть, не отдавая себе в том отчета, они заранее вообразили всю его речь. Они ждали такой речи, над которой можно не думать, ждали приправы к прочим блюдам, которая мужчинами позабудется еще до конца трапезы, а женщинам запомнится меньше, чем диковинные заливные и маринады. Но осеннему празднику причитается по праву сладость поэтического парения, и дело пастора ее обеспечить. И вот, вертя в пальцах ложечку, он окончательно решился. Он будет говорить так, чтобы их потрясти. Взгляд вновь скользнул по сытым, спокойным лицам, и на ум ему пришла притча о богатом человеке, рассудившем сломать житницы свои и построить бо́льшие, простой рассказ, но такой страшный, если вдуматься[1]. Он раскроет им глаза, он смутит этих невозмутимых хозяев.

Молодой пастор, часто рассеянный и почти робкий, немного знал людей и хорошо — самого себя. Покуда взгляд его твердел принятым решением, а мысли уже чеканились в острые фразы, он все еще не знал, как подступиться к подобной речи. Помимо всех других соображений, его сковывала простая вежливость. Он сидел с ними за одним столом, он вкушал от их яств, он пил от их вина, он был гость. Велика ль цена горьким истинам, когда сам пророк только что прикладывался к пиршественному пирогу? Другой человек, более непосредственного и наивного нрава, не остановился бы перед этим, но не таков был молодой пастор.

Он чувствовал, что почва ускользает у него из-под ног и что он попросту их всех боится. И, глядя на них, ощущал тяготу своего призвания. Они сидят, все, кажется, на одно лицо, отмеченные одной печатью, вялые, сонные, сытые, необъяснимые, зыбкие как тростник, незыблемые как столп, скопище не имеющих ушей, дабы слышать. А потом это чувство тотчас сменилось другим. Вдруг исчезло все их сходство. Общность раздробилась, и проступили различия. Они были так несхожи: высокие, жилистые и приземистые, плотные; гиганты с маленькими головками и щуплые существа с пивными бочками на плечах. Были тут круглые, сизо-красные лица и длинные, строгие, темные лица, лица стариков без единой морщинки и лица юношей, изборождённые глубокими складками. Прямо напротив сидел некто черногривый и чернобородый, темный лицом, словно кастилец, а с ним рядом старик, чья седая круглая голова наводила на мысль о славянстве. Сам же хозяин, Андрес Андерсен, ничем бы не выделился в толпе калмыков. И чтобы обратиться к этому скопищу, надо бы сподобиться чуда Пятидесятницы и, исполнившись духа святого, говорить на всех языках сразу! Но вот пастор снова огляделся и заприметил тайное сродство, единящее испанца, славянина и монгола в общий облик зажиточного зеландца, в секретный сговор, старинный союз, куда не принимают, членом которого можно лишь родиться, союз, куда не возвращаются, единожды с ним порвав, но и порванные узы тянут до самого гроба. Пастор понимал, что этот сговор, согласно которому человека судят не по писаным, ни даже по неписаным законам, доступным уму, но по темному, неясному чувству — самая неприступная преграда между собравшимися и его словом. Он вовне, и его не принимают всерьез. Пастор был вовне, и ощущал это, и знал, несмотря на дружелюбие и милости, ему выказываемые, знал тем яснее, что некогда сам принадлежал к их кругу. Он был вовне. Так было нужно оттого, что он был священнослужитель. А узы еще тянули, и они сковывали его. Пастору недоставало жгучего палящего проповеднического жара.

Он был светлый, стройный, с благородным лбом, и чужак, уж верно, решил бы, что он происходит от старинного рода государственных мужей или из духовного рода, но он был из тех крестьянских сынов, что рождаются на свет для ученья и вечного беспокойства. Здесь, в приходе, он пробыл недолго, но всеми уже стал любим. На службы к нему ходили, в проповедях его знание о земле, зверье и сельской жизни тонко смешивалось с высокой нежностью божественного, и слушателей это восхищало, но, придержись они его слова хотя бы с воскресенья до понедельника, они бы из крестьян тотчас превратились в мечтателей.

Он постучал по стакану и сказал проповедь о труде работников, о бедняках, чьими трудами спеет колос. К чему полное гумно и безбедный кров, если в сердце хозяина нет благодарности к сеятелю?

После минутной тишины вновь грянуло веселое застолье. Не то чтобы они пропустили слова пастора мимо ушей, но языки развязались, лица разгорелись, и снова в ход пошло крепкое питье.

Пастор уж не раз подумывал о том, что пора уходить, и ждал только удобного случая, но тут взгляд его упал на хозяйку. Она шла через залу, возбужденная озабоченность в ее облике сменилась поразившим пастора спокойствием. Медленно подошла она к мужу и что-то шепнула ему на ухо. Тот посидел, застыв, потом с грохотом отшвырнул нож и встал из-за стола. Заметил все это один только пастор. Взгляд его встретился с взглядом хозяйки, и она подошла к нему. Здоровое, крепкое лицо ее улыбалось, но улыбка сидела на нем как-то косо и углы рта дрожали. Щеки пошли красными пятнами, покраснела и шея. Она помолчала. А потом громко попросила пастора пойти за ней взглянуть на детишек.

С улыбкой выведя его из залы, она прикрыла за собой дверь и остановилась, держась за дверную ручку. В зале снова грянула дробь веселых голосов и раскатился смех. Но с лица хозяйки сполз румянец, и оно стало совсем другим, даже не бледным, а серым.

— Что такое случилось? — спросил пастор.

— Подите поглядите, — шепнула она.

Он последовал за нею пустыми темными комнатами, и вот они оказались в людской.

Со струганного стола убрали утварь, и теперь на нем лежал Енс Отто. Он лежал вытянувшись, тихий, неживой. Темные глаза стыло глядели в черный потолок.

По стенам жались девушки, женщины, работники. Иные фартуками зажимали рот, другие стояли молча, в странном оцепенении. На скамье подле стола сидели только два пришлых возчика да скотник Йохан. Те двое опирались на стол, разглядывали собственные узловатые, натруженные руки и не знали, куда себя девать. Скотник же упирался широкой, сутулой спиной в стену и переводил с одного лица на другое взгляд затравленного зверя. Хозяин прошел прямо к нему и наотмашь ударил по щеке.

— Ах ты… ах ты! — только и смог он выговорить.

Йохан съежился от пощечины и длинными руками схватился за голову, обороняясь. А глаза забегали еще быстрей.

Пастор видел все как во сне. Он снял со стены старое, кривое зеркало и поднес к губам мальчика.

— Ничего не поделаешь, — сказал он хозяйке. — И как же это случилось? — спросил он.

— Напоили его до смерти, — спокойно отвечала хозяйка.

Пастор встретил дикий, бегающий взгляд скотника и отвел глаза. А потом он закрыл глаза покойнику и, вынув из кармана носовой платок, отер пену с уголков его рта. Рассеянно поглядел он на платок, повернулся и положил его в холодную печь. Он понимал, что движения его кажутся обдуманными и привычными, а ведь это было совсем не так. Многих видел он на смертном одре, многих провожал в невозвратную дорогу, но не мог припомнить, чтоб когда-нибудь уже закрывал глаза покойнику. Нет, пока не приходилось, подумал он. Последняя услуга должна быть оказана нежной, доброй рукой, и часто я к этому стремился. А сам ведь всегда боялся их стылого взгляда. Отчего? Сам не знаю. Он такой непостижимый, этот взгляд. И вот я закрыл глаза мальчику, я словно перевел стрелки часов. Что при этом чувствуешь? Ничего, решительно ничего.

Енс Отто казался теперь больше, распластанный на столе в своем залатаном, чистеньком платье, до него ношенном старшими братьями и уже коротком ему в рукавах. Темные кудри прилипли ко лбу. Он был прекрасен. Однако смертная бледность уже легла на это лицо.

Все стояли молча, и наконец пастор понял, что его тут ждали. Сюда достигал шум пиршества, он отвлекал и рассеивал его мысли. И он не сразу понял, как важно то, что надо сейчас сказать. Он обернулся к хозяину и его жене, стоящим за его спиной бок о бок. Пастор вгляделся в лицо хозяйки и спросил:

— А родители его?

Она открыла рот, но ни звука не могла выдавить, и за нее ответила старая, степенная стряпуха:

— На Песчаные Холмы девчонку послали, а то все робеют.

— А врач? — спросил пастор.

— Пошли уж, запрягают, — отвечала стряпуха.

— Как же они со двора-то съедут, ведь слышно будет? — вскричал хозяин и кинулся было к двери.

— Ну так скажешь, что это пастор уехал, — возразила жена. — Господи, и о чем ты печешься, — вздохнула она и подняла передник к заплаканным глазам.

Но муж уже повернулся, подошел к скотнику и снова ударил того по щеке.

— Зачем ты так? — сказал пастор.

— Это все ты, все ты! — вырвалось у хозяина, но странно неотчетливо; он приглушал вспышку ярости.

— Да почему же я? Почему? — бормотал скотник, заслоняясь от него ладонью.

— Знаю я тебя! — простонал хозяин.

— Да почему же я, почему же… о, черт! — оборонялся скотник. Он сидел теперь очень прямо и не двинул рукой и не зажмурился, когда хозяин вновь ударил его по лицу. Он обводил всех расширенным, диким, нестерпимым взором.

Пастор взял хозяина за руку и сказал с тяжелой властностью, самого его удивившей:

— Я не желаю этого видеть. Тут были и другие. И тебе не мальчик важен. Тебе важны твои гости. Так вот, не мешало бы тебе подумать о собственной ответственности.

Хозяин отпрянул и съежился.

— Что мне делать? — заговорил он тихо. — Что мне делать с гостями? Что мне делать с Енсом Отто?

Пастор отчужденно взглянул на него и вдруг понял, чего от него ждут. Он подошел к мальчику и молитвенно сложил руки. Из залы все еще несся веселый шум, но слова молитвы и глухой, неверный голос пастора разом отъединили тех, кто был здесь, завесой тишины от мира пьяного веселья. Все склонили головы, и лишь скотник по-прежнему сидел очень прямо, с застывшим взглядом.

В этой тишине отчетливо раздался тяжелый стук деревянных башмаков. Кто-то прошел по двору, взошел на крыльцо, в кухонных дверях сбросил башмаки и уже в одних чулках прошел по кухне. В дверях вырос отец мальчика. Это был высокий, худой поденщик лет сорока. Время работы только что кончилось, и он пришел прямо с гумна в запыленном рабочем платье. Лицо у него было осунувшееся, жесткое и серое. Он глянул в сторону стола, но не двигался с места, бессильно повесив руки. Хозяйка пошла ему навстречу.

— Бедный… — начала она и запнулась.

Отец смотрел на нее так, будто просил прощения за то, что посмел сюда заявиться, и пастор не понимал, уж не пьян ли он или не осознает, что случилось.

Но отец тихо прошел мимо всех к мертвому. Бережно обхватил он мальчика и взял на руки безжизненное тело. И понес свою ношу мимо всех, к дверям. Слышно было, как заскрипели под ним кухонные половицы, как нашаривает он башмаки. Хозяйка всхлипнула и бросилась за ним следом. Но уже башмаки застучали по крыльцу, по двору и стихли в ночи.

Хозяйка вернулась с девчушкой, ничего не видящей с темноты и от слез. Все плакали.

Пастор пошел к двери.

— Может, побудете с нами? — попросила хозяйка.

— Что нам делать? — взмолился муж.

— Другому я нужнее, — отвечал пастор, и он ушел.

Он знал, что по-над берегом бежит тропка к дому Енса, но в темноте не смог ее отыскать. Пришлось идти по большаку. Когда глаза свыклись с темнотой, он различил было неподалеку причудливые очертания старого вяза, но, стоило ему вглядеться в странный призрак дерева, тот отдалился и растаял.

Дойдя до вершины холма, он остановился.

— И что это я им сказал? — прошептал он, и в ушах его отдались собственные слова. — Другому я нужнее. Господи! Господи! Как, кому я могу помочь?

У него ослабли колени. И он готов был смеяться над своей беспомощностью. Он снова пустился в путь, ускоряя шаг. Новый признак слабости, подумал он и снова чуть было не рассмеялся над собою — как сильно ни шагай, сильней от этого не будешь.

Когда же он свернул к домишкам Песчаных Холмов, он замер от неожиданности. Несмотря на темноту, он понял, что пришел к тому самому месту, где от большака отходит дорожка. На самой обочине стояли два дерева, рядом колодец и камень. На камне сидел кто-то темный. Это был отец. Он держал на коленях тело сына.

— Я пришел тебе помочь, — сказал пастор.

Тот не шелохнулся.

— Я хочу тебе помочь, — повторил пастор.

— Не можешь же ты оживить его, — сказал отец.

Он поднялся и пошел со своей ношей прочь, к домишкам. Пастор смотрел ему вслед, покуда он не исчез во мраке. Потом он сам присел на камень.

— Я же так и знал, — шепнул он про себя.

Он вслушался. Все кругом было тихо. Лишь с куста сорвалась сонная капля и упала в воду. Он сидел и ждал, когда упадет вторая капля. Потом обернулся и раздвинул густые кусты. И заглянул в темную воду, в сточную яму. Он долго глядел на недвижную черную воду.

Пастор не знал, что ему делать. Он не знал, сколько он уже тут просидел. А поднявшись, не знал зачем. Однако же он тотчас поспешил к домишкам. Пройдя первых два, глядящих слепыми оконницами в облетелые сады, он замедлил шаг. Подойдя к третьему, он увидел в окнах свет и стал красться к дому, как вор. Шаги тонули в траве, и он бесшумно подошел к самому окну. Он заглянул в беленую тесную кухню. Отец сидел в глубине, в темном углу подле плиты. А у самого окна стоял стол, и на столе лежало тело. Пастор видел голову мальчика. Рядом, на стуле, сидела мать. У изголовья горела свеча и освещала спокойное, бледное лицо женщины. Она была темноволоса, и черты еще сохранили следы былой прелести. Глаза ее были сухи, и она держала руку сына в своей. Сквозь отворенную дверь слабый отблеск свечи проникал в комнату. И пастор различил детские личики, заглядывавшие на кухню.

Он осторожно отступил и метнулся прочь, пробираясь мимо домишек. Вот по большаку прогромыхала повозка. Врач! Пастор свернул с большака, пошел по полю, напрямки. Ноги вязли в рыхлой влажной пахоте, но он не останавливался. Он миновал местечко и добрался до пасторской усадьбы. Тут он остановился было перевести дух, но черные мысли еще пуще стали терзать его, и он со стоном бросился дальше. Лишь в просторном саду перед пасторским домом он сжал кулаки и овладел собой. Все пережитое на хуторе стерлось, затуманилось, как сон. Но детские личики, которые он едва различил сквозь полуотворенную дверь, — то была явь.

Войдя, он зажег свечу и на цыпочках прошел в спальню, где спала жена и две их девочки, и наклонился над меньшой. Жара у нее теперь почти не было, и она разметалась в глубоком сне. Ему не верилось. Он ниже нагнулся к светлой головке и отчетливо услыхал ровное дыхание. И все же ему не верилось, что она спит, так он убедил себя, подходя к дому, что она будет взята у него за то, что он так нерадив и ни на что не годен.

Жена, увидев его, что-то шепнула, поднялась, закуталась в шаль и прошла следом за ним в кабинет. Он зажег лампу на столе, и жена, поглядев на его запачканные башмаки, тихонько села в кресло. Так сидели они долго, потом он спросил:

— Как Тина?

— Куда лучше вчерашнего.

«Какое счастье, что она жива», — сказал он сам себе.

Она что-то стала говорить, но он перебил ее, он заговорил громко и так, словно сдерживает приступ смеха.

— Мари, это не по мне, я не гожусь, я не могу.

Сперва он сел спиной к ней и к лампе, но теперь обернулся. Ей показалось, что он страшно постарел: измученное, осунувшееся лицо. Улыбка, прежде всегда молодившая его, делавшая мальчишкой (она вспомнила, как впервые его увидала), теперь его старила. Сердце у нее замерло от страха за него, но она не шевельнулась.

Он рассказал ей все. Услыхав о смерти мальчика, она встала, подошла к окну и задернула штору. И вновь тихо села в кресло.

Он принялся обвинять себя, и она сказала:

— Кристиан, я все это уже и прежде слышала. Что ты никуда не годишься. Что ты не достоин сана. Но это же неправда. Отчего же тебя все уважают, отчего верят тебе, Кристиан, за что же они тебя любят?

— Нет, нет, перестань! — крикнул он и наконец-то засмеялся. — Нет, не говори, замолчи. Не то станешь такой же, как я, притворщицей, Мари!.. О, мой друг, прости меня.

— Ну полно, что ты, — ответила она.

— Мари, — заговорил он снова, — мне надо оправдаться. Ах, все не то, снова вздор. Вечно я оправдываюсь, это-то и скверно. Я из тех благовоспитанных проповедников, что вечно оправдываются перед паствой в том, что господь существует. Милая разновидность, правда? Что ты скажешь о такой разновидности, Мари? Скажи, только честно!

Он смотрел на нее, но она не отрывала глаз от неверного, чадящего пламени. А ведь у нее сильный взгляд, подумал он, нет, она не из слабых.

— Мари, взгляни же на скромного служителя господа и ответь мне!

Жена все смотрела на пламя лампы и не отвечала.

«Ее не назовешь красавицей, — подумал он, — то есть в обычном смысле этого слова. В ней другое. В ней отрада».

— Друг мой, как ты хороша, — сказал он.

«О да, — подумал он, — да, она хороша».

И он снова повернулся к письменному столу.

— То ли отличает проповедника, что люди его любят? — сказал он. — Не говори так, Мари. Я-то изолгался, но ты, ты не говори так. Ты ведь тоже меня любишь. Может быть, тебя ослепляет любовь? Конечно, ты замечаешь мои слабости и изъяны и прямо мне о них говоришь. Но о другом, о главном, о моем служении — ты никогда не сказала худого слова. Отчего же? Отчего?

Он обмакнул перо в чернильницу и принялся чертить узоры на промокашке.

— Я любуюсь тобой, — сказал он, помолчав. — Ты тоже виновата, Мари, — вернулся он к прежнему тону, — это не снимает вины с меня, не делает ее легче, ничуть. Я не верю, что ты ничего не замечаешь. Просто ты щадишь меня. Ты слишком любишь меня. На твоих глазах призвание обращают в ремесло, а ты молчишь. Ты боишься причинить мне боль, Мари. А без боли и зуба не выдернешь. Ты тоже виновата, Мари.

— Да, — отвечала она.

Он поднялся было, но тотчас снова сел.

— Детские личики! — продолжал он. — Я не мог их вынести, я убежал. Убежал? Да я бросился прочь, как застигнутый на месте вор. А ведь через несколько лет дети придут ко мне и я должен буду раскрыть им глаза на то, что есть Путь, и Истина, и Жизнь. И это я-то!

— Нет, лучше, что ты не вошел, — сказала она.

— И это я-то! — шептал он. — Но ты что-то сказала?

— Хорошо, что ты не вошел.

— Хорошо… О, возможно. При моем убожестве. Я бы только рассердил малышек и опечалил того, кто все видит.

Он вслушался в треск пламени и в тишину дома.

— Она спит? — спросил он.

Жена встала и прошла в спальню. Он не взглянул на нее, когда она вернулась. Она молча села в кресло.

— Спасибо, — сказал он. — Но я не могу больше служить, Мари, — продолжал он, — я не могу оставаться в церкви после нынешней ночи. Ты понимаешь, какая это ночь. Нет, довольно притворяться, довольно разыгрывать тонкую роль. Ты меня уж не ободришь речами о том, как мне верят, как меня уважают. Велика ль цена проповеднику, которого все любят, но никто не слушает? Что он такое? Церковный кондитер. Да и почему им верить в меня, когда я сам не верю?

— Кристиан, — проговорила она у него за спиной, — что же, по-твоему, только я одна тебя и слушаю?

— Нет… нет, — ответил он, запнувшись, — конечно же, я помню, что еще одно ухо внимает сейчас моим жалобам. Но увы, мой друг. Увы, вера обращается чувствительностью, трусливой привычкой, пустой болтовней. Ведь если б я и вправду верил, я бы помог ему! У меня нашлись бы силы! Все было бы иначе. «Можешь ты оживить его?» Конечно, я и тогда не ответил бы: «Да, могу». Но кто знает, кто знает.

Он чертил узоры на промокашке.

— Теперь я понял. Черту я тоже нравлюсь и нравятся мои проповеди. Он сидит под алтарем и нашептывает: «Браво». Теперь я понял. Мари, — сказал он жестко, — знаешь ты, какая нынче ночь? Завтра ведь 29 сентября, нынче ночь под Михайлов день, день архангела Михаила, грозного судии. Нынче умер мальчик, но его ли будут судить? Кого будут судить? Кто виноват? Скотник ли, один только скотник? Или те, кто был в людской? Или хозяин? Гости? Или я? Я ведь был в доме, где это случилось. А позаботился я о грешнике, предостерег его? Все мы виноваты, но моя вина всех больше, моя вина так велика, что я не смею до конца в ней признаться. Значит, и я подлежу суду. Я не предотвратил беды, и я не облегчил горя. Мари, Мари, понимаешь ли ты, какая случилась нелепость, какая страшная бессмыслица? Понимаешь ли ты? И мы виноваты. Одно я понял. Теперь я понял смысл слов: «Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли».

— Да, — отозвалась она.

— Странно, — сказал он. — Самое простое всегда трудней всего понять. «Голос крови брата твоего вопиет». Вопль звучал всегда, но никогда я его не слышал. Оттого, что еще не жил. Я не страдал, значит, не жил.

— И это ты не жил? Но у тебя же дети, — сказала она. — У тебя же больная дочка, и ты столько раз за ночь просыпаешься, чтоб на нее взглянуть.

Он усмехнулся коротко и ответил:

— Верно. И все же, и все же. Многое прошло, словно во сне. Понимал ли я до конца, что вы мне даны, что я вас знаю? Понимал ли я это до конца? Нет, я теперь только понял. Конечно, Тина… Нет, никогда я до конца не понимал, что она живет на земле. Только нынче ночью мне это стало ясно. И я испугался, что она умрет.

Скрипнула половица, и он, не поворачиваясь, знал, что жена вышла. И тотчас вернулась.

— Она спит, — сказала она.

В гостиной пробили часы.

— Поздно, — сказал он. — Как поздно.

Он в рассеянии, по дурной привычке, вытер перо рукавом, потом повернулся к ней.

— Немного от меня осталось, — сказал он. — Но мне уже не стыдно выставлять тебе напоказ свои обрубки. Я готов у тебя поучиться. Только объясни мне, какой смысл в такой смерти мальчика? Какой смысл, Мари?

— Кристиан, — сказала она, — уж не думаешь ли ты, что я могу сказать что-то такое, чего бы ты не знал?

— Сказать? Ах, сказать, сказать, — вздохнул он. — В том-то, верно, и беда моя, что мне кажется, будто обо всем можно сказать, все можно объяснить… Я ничего не понимаю, но, может быть, ты знаешь больше?

— Так, по-твоему, было б лучше, если б все было легко и просто объяснить?

— Не думаю, — возразил он. — Нет, не думаю. Как вспомню о нашем приятеле пасторе Нильсене, так сразу же мне ясно становится, что слишком просто все объяснять — еще хуже, чем вовсе не объяснять. Но ничего не поделаешь, мой друг. Так я и буду вечно спрашивать и спрашивать. Не могу я уклониться от вопроса. Какой смысл в смерти мальчика, какой смысл во всех тех юных мертвецах, которых мы погребаем? Плевелы, взлетающие над сумасшедшим гумном бытия… Что они такое? Зачем являются в мир, зачем тотчас их из него берут? О, Нильсен бы тут не затруднился. Смысл, сказал бы он, это испытание. Испытание господне. Разумеется, богословская мысль, способна сделать различие между несчастьем, в котором господь не повинен, и просветлением пострадавших, в котором сказывается божий промысел. Только чересчур уж это тонко, Мари. А человеку важны простые истины. Отчего понадобилось так жестоко испытывать именно тех двоих на Песчаных Холмах, а не нас с тобой, Мари? Какая бессмысленная лотерея! Отчего творец дал напиться до смерти ребенку, тем испытывая родителей, чья жизнь и без того безрадостна и жалка? Уж не обратить ли он их хотел на путь праведный? Будто иного средства не было? И вот Енс Отто мертв. А как же сам Енс Отто? Его жизнь? Неужто его жизнь лишь средство образумить его мать? Ничего, ничего не пойму, вижу только, что вы лжецы! Ты лжец, Нильсен. Все вы лжецы. И когда вы утверждаете, будто господь толкает людей в бездну бед и войн, для того чтобы… О, довольно, — оборвал он себя.

— Нет, не довольно, — возразила она.

— Молчи, — сказал он и отвернулся к письменному столу, и она увидела, что у него дрожат плечи.

— Я многому научился сегодня, — сказал он. — Я понял, в чем мое призвание. Придавать смысл бессмыслице. Нести то, что больше, глубже простого утешения и совета. Но как это сделать, я не понял. Я бессилен. Я пришел туда с пустыми руками.

— С пустыми руками, — помолчав, сказала жена. — Я тебе кое-что соберу. Когда ты пойдешь туда, возьми корзинку и…

— Туда? — спросил он. — Когда я пойду туда?

— Теперь, — отвечала она.

— Нет, Мари. Да еще с корзинкой!

— Пойди, — сказала она. — Знаешь, в корзинке может оказаться кое-что такое, чего в нее не клали.

— Нет, я не могу туда идти, — сказал он, — зачем? Я ведь не Нильсен. Будь он на моем месте, он бы уж давно там побывал, пожал бы им всем руки, поглядел всем в глаза, выразил бы сочувствие, нашел бы подходящее место в писании… А сейчас уже сладко спал бы в своей постели… Ох, господи… Я так не могу, Мари.

— А я думала, ты хочешь пойти.

— Да, я хочу, — сказал он и поднялся.

Она вынесла из спальни две сверкающие белизной простыни и положила на стол.

— Может, им не в чем его похоронить, — сказала она. — Где твой бумажник?

— Мой бумажник? — не понял он.

— Ах да, он в комоде. Надо же гроб купить.

— А там у нас хватит?

— Нет, там мало, — ответила она. — Но ничего, что-нибудь придумаем. Завтра посмотрим. Да и хозяин хутора поможет.

Она накинула пальто и вышла в сад, а он надел рясу. Но тотчас снова снял и повесил на гвоздь. Она вернулась с огромным ворохом осенних цветов, навевавших мысль о смерти, — астр, георгинов. И она принялась разбирать цветы, иные облетели на ветру, иные привяли.

И пастор пошел к Песчаным Холмам, мимо колодца, мимо сточной ямы, и сырой ночной ветер холодил ему лоб. Не дойдя до третьего дома, он остановился. Перед ним словно опять выросла невидимая стена. «Я не могу, — подумал он, — это место свято, и я не должен, не смею… Разве захотелось бы мне видеть чужое лицо, если б кто из моих?..»

Но он уже стоял перед дверью, сам не понимая, как он к ней подошел. И вдруг он ощутил в душе странную силу.

В кухне было уже темно. Из комнаты пробивалась полоса света, но на этот раз он не хотел туда заглядывать. На стук его никто не ответил. Тщетно он постучал еще и еще раз и наконец взялся за дверную ручку. Дверь была незаперта. Он ступил за порог кухни и постучался в комнату. Немного погодя отец ему открыл. Долго он стоял со свечой в руке и смотрел на пастора.

— Где вы его положили? — спросил пастор, и в ответ отец посторонился, пропуская его. Меньшие дети уже спали на скамьях и сундуках. Лишь старшая девочка сидела в полудреме у окна. Подле большой кровати горела еще свеча, и там сидела мать. Они положили мальчика на супружеской постели, и пастор заметил, что его простыни не понадобятся, ибо мальчик лежал в единственной белой сорочке отца, в сорочке, справленной к свадьбе. Сорочка была велика Енсу Отто, и все же он, нежный и прекрасный, лежал в ней на той самой постели, где был зачат и рожден.

Увидав пастора, мать отвернулась и заплакала почти беззвучно. Но отец подошел к самой постели, посмотрел на сына и сказал:

— Можешь ты оживить его, пастор?

Пастор заглянул ему в глаза и ответил:

— Если ты поверишь, как я, — Иисус Христос призовет его к себе.

Пастор опустился на колени подле кровати. Он взял руку мальчика в свои и хотел молиться. Рука была холодна как лед. И эта ледяная, жесткая, мозолистая рука в его собственных руках, нежных, ухоженных и ненужных, разом разогнала его мысли, и он не смог молиться. И он снова поднял замученные глаза на мальчика и услышал из кухни пугающий звук. Пастор вышел туда и там, у самой плиты, увидел мужа и жену. Муж рыдал, привалясь к закопченной притолоке, жена стояла рядом.

И пастор понял, что сломал стену и оказал отцу первую, страшную помощь, и он вернулся в комнату, чтобы побыть подле покойного.

Весь мокрый от пота режиссер Бертельсен вошел в свою уборную за сценой, чтобы переодеться к первому акту. Он играл графа. Закрыв дверь, он сел. На сцене еще продолжали ставить кулисы, большая треугольная тень проскользнула по дверному стеклу. «Осторожно, черт побери!» — крикнул машинист сцены. Бертельсен дернулся было, но тут же откинулся назад и грузно осел на стуле. Попробовал насвистывать, но свист прозвучал нелепо. Занялся осмотром своих ботинок, плоских, пропотевших ботинок, сбросил их. Стало немного легче. Но пот по-прежнему выступал изо всех пор, у корней волос, на руках. Пилюли не помогли. Ему было очень плохо.

Дурнота подступила внезапно. Днем все шло как обычно. Он приехал в театр на крыше театрального автобуса, посреди кулис, потом стоял, широко расставив ноги, на сцене и проверял список реквизита вместе с костюмершей, командовал рабочими, пока все не переругались. А потом все уселись вокруг ящика с пивом, покончив с ним, выпили три бутылки портвейна, и он выложил все свои рассказы о Леопольде Хардере. Тогда он ничего не заметил и почувствовал себя плохо, только вернувшись домой. В театрах маленьких городишек никогда нет ничего, что нужно для спектаклей, ему приходилось бегать по всему городу и выпрашивать необходимые вещи. Пальто он продал, ходил в одном костюме, но тут пошел дождь, и в гостиницу он вернулся насквозь промокшим. Вот тогда-то это и началось. Он еле смог снять пиджак и брюки, бросился на кровать и рванул ворот рубашки с такой силой, что отлетели пуговицы. Лежал, извиваясь, как белопузая рыба на песке, пока комната снова не вернулась к нему: окно со скрипучим крючком, дождь и ветер на улице, круглый стол, покрытый плюшевой скатертью, и три письма на нем. Одно от девушки, второе от адвоката и длинное синее с полицейским штемпелем. Он лежал, устремив на них взгляд еще до того, как вновь обрел власть над своим зрением. А встав на ноги, сразу же бросил их в печь. Читать все равно бессмысленно. Он взял семьсот крон аванса, ему грозило увольнение. Вообще-то он не обращал внимания на угрозы увольнения, потому что Хардер обычно на другой же день остывал и все оставалось по-прежнему. Но на этот раз прошло уже четыре дня. Когда боль отпустила, он начал рыться во всех ящиках, нашел две-три таблетки и проглотил их.

Но это не помогло. До поднятия занавеса оставалось четверть часа. Он сидел в режиссерской и чувствовал себя по-прежнему чертовски плохо. Живот вздулся, во рту кислый вкус таблеток. Он схватил стоявшую на столе бутылку с зеленой жидкостью для волос и сделал глоток. Толстый, неповоротливый язык горел как в огне, жидкость отдавала жиром и духами. Это все оттого, что он немного посидел, нельзя ему сидеть. Он вскочил, резким движением снял рубашку через голову, сбросил брюки, манишку надел прямо на потную шерстяную нижнюю рубашку. Стоя перед зеркалом, завязал на шее белый галстук, манишка колом стояла над его огромным животом с белой нездоровой кожей. Холодная, вялая кожа, а под ней словно огонь. Он сделал еще глоток из пахнущей духами бутылки, вылил остаток на волосы, на лицо, на тело, чтобы отбить запах пота. Надел фрачные брюки, белую жилетку, фрак с шелковыми отворотами и, наконец, лаковые ботинки. Готово! С лестницы, ведущей в актерские уборные, послышался глухой голос Леопольда Хардера: «Бертельсен! Бертельсен здесь?» «Здесь!» — отозвался Бертельсен и вышел, щуря глаза от слепящего освещения на сцене. Он шел, как бык, выставив вперед толстую шею. Нет, он взял авансом не семь, а девять сотен. Письма накапливались и мучили его, как насекомые, письма об алиментах, письма от судебных инстанций: «Вам надлежит явиться…» Где-то промелькнул, блеснул на свету шлем пожарного. Может быть, двое полицейских будут ждать его у выхода после спектакля, как это уже было в Рандерсе. Тогда Хардер его выручил, а что теперь? Неизбежное подступало все ближе. Раньше он всегда знал, что у него еще несколько дней в запасе, а теперь с ужасом ждал, что будет, когда опустится занавес. Порылся в карманах, ища список реквизита, вытащил какие-то бумажки, записку. Прошло несколько секунд, пока вспомнил, что это средство от пота ног дала какая-то девушка в Колдинге.

Леопольд Хардер, директор театра, стоял на верхней ступени лестницы в позе принца из пьесы «Это было однажды». Увидев Бертельсена, он стал медленно спускаться, очень медленно, не сгибая туловища: он носил корсет. Собственно, без особой нужды, у него была обычная фигура, но ему нравилось ощущение подтянутости. Его тонкая талия и широкие бедра, выступавшие из разреза фрака, как бы говорили: «Voila». Ему льстило, когда на него смотрели и говорили о его женственности. Он сам говорил об этом всего несколько часов назад, сидя в купе с Ларсеном-Победителем и фру Андре. Он сказал об одном молодом человеке, которого звали Вилли Спет: «Прекрасен как мечта!», сказал, закрыв глаза и как бы наслаждаясь вкусом слова, подобно тому как дегустатор, сделав глоток вина, долго держит его во рту. После этой фразы в купе воцарилось неприятное молчание. Несколько сгоревших спичек и кучка пепла от сигарет прыгали по полу в такт движению поезда. Стояла удушающая жара, окно было закрыто, его закрыл Леопольд Хардер, ссылаясь на больное горло. Ларсен-Победитель и фру Андре надеялись побыть в купе вдвоем, но он навязал им свое присутствие, закрыл окно и сказал: «Он прекрасен как мечта!»

А теперь он спускался с лестницы, изнеженный, затянутый в корсет, и все-таки именно он командовал быком Бертельсеном, который стоял внизу на сцене, выставив вперед голову, как бы для удара. От Бертельсена пахло потом, вульгарными женщинами, дешевыми духами, он олицетворял мужскую силу.

Хардер прошелся с ним по сцене, говоря одобрительно, намеренно одобрительно: «Мило… прелестно… Вы знаете свое дело, Бертельсен. Жаль, что нам придется расстаться, Бертельсен… Но раз вы не можете перестать пить, Бертельсен…» Бертельсен промямлил что-то, он перестанет, он обещает. Но Хардер уже стоял у щелочки в занавесе спиной к нему и говорил: «Нет, милый Бертельсен, я от вас уже отказался». Он произнес это дружелюбно, легко, но почувствовал ненависть Бертельсена, как щекочущее прикосновение к спине, как ожидание, что в него вонзится пара рогов. Но рога не вонзились. Бертельсен не сказал ничего из того, что он обычно говорил в запальчивости. Леопольд улыбался и ждал ответа. Ответа не последовало, и он был доволен. Он даже забыл о Бертельсене, глядя в зрительный зал.

Вилли Спета там не было, и это, пожалуй, тоже было хорошо. Ведь словами «он прекрасен как мечта» совсем не все было сказано. Хардер и не думал, что он прекрасен как мечта, все было гораздо сложнее. Много дней Вилли Спет следовал за труппой из города в город, но Хардер упорно отказывался его принять. И только вчера после спектакля они встретились в гостинице. Началось с того, что Вилли расхвалил спектакль и Леопольда Хардера в роли Гастона. Это было изумительно, гениально. Громкие слова. А эти громкие слова перешли в другие громкие слова: «Я плачу кровавыми слезами, думая о том, как ты со мной поступаешь». Это Вилли прокричал в номере гостиницы, и Леопольд Хардер не остановил его, хотя вентиляция в стене выходила в комнату фру Андре. И только когда Вилли заговорил о двухстах кронах, он отвел его подальше от этой стены и попросил говорить шепотом. Они стояли и шепотом торговались из-за денег, а когда Вилли ушел, Хардер тихонько закрыл дверь, и Вилли на цыпочках крался по коридору, к выходу. Никто не должен был слышать его шагов. Сцена разыгралась сильная, и зачем людям знать, что дело идет всего-навсего о двухстах кронах. Сам Леопольд Хардер не хотел так думать. После ухода Вилли он взял французскую пьесу и начал читать ее вслух на разные голоса. А сегодня в купе поезда он говорил намеками и, прикрыв глаза, объявил, что Вилли прекрасен как мечта.

Вилли Спет получил не двести, а сто крон и исчез. Сегодня в театре его не было. Это и удача, и нет. Леопольд Хардер все же был, может быть, несколько разочарован. Во всяком случае, он с ненавистью смотрел на молодую пару в одном из первых рядов. Он никогда раньше не видел этих молодых людей и никогда больше их не увидит, но он ненавидел их в это короткое мгновение за то, что они сидели с таким идиотски влюбленным видом и делали друг другу глазки.

В то же самое мгновение молодая девушка бросила взгляд на щелочку в занавесе и увидела таинственно блестевший глаз. Может быть, глаз Армана? «Посмотри», — шепнула она своему спутнику. Она фыркала и шептала ему что-то, а потом сделала насмешливую гримаску, резким движением сняла кольцо и постучала пальцами по своему круглому колену, чтобы он видел, что кольца нет. Он неуклюже надел ей кольцо на палец. Кольца он купил сегодня, 28 ноября. Четыре дня они были в ссоре, а сегодня он вдруг принес кольца с красиво выгравированными именами — Кис и Йорген. Она была одна дома, когда он пришел, сначала она поплакала, а когда ее мать вернулась, у обоих были кольца на руках, а у нее — большое красное пятно на шее. Других отметин не было видно, и прическа была в порядке.

Большинство считало, что мертвым бароном прозвали его потому, что его сословие изгнало его и для всех прочих дворян он сделался как бы мертв. За что он был обречен жить одиноко и глухо, не знал никто. Иные говорили, что тут замешана принцесса, он ли ее соблазнил, она ли его обманула, неизвестно. Другие усматривали причину его отверженности в неверии; такого открытого безбожия не терпят дворяне. Кое-кто утверждал, что будто во Франции он предавался самому грязному распутству и потому не вхож в приличное общество. Были, однако, и такие, кому доподлинно было известно, будто, напротив того, во Франции он поступил в монастырь, одумавшись, обратился в истинную лютеранскую веру, бежал из монастырских стен и потом затаился как мертвец, чтоб католическая церковь вновь не опутала его монашеским обетом. Прочие знали точно, что он был отлучен от себе подобных за то, что обходится с простым людом как с ровней. Бытовало и такое мнение, будто он сам бежал людей, чтобы в уединении делать золото и искать философский камень. А может быть, его прозвали мертвым бароном за то, что сам он высказывал сомнение, подлинно ли он существует.

Несомненно, он жил где-то в Хадском уезде, где же именно, не знал никто. Многие утверждали, будто даже видели его дом, одноэтажный, длинный дом в одичалом парке, прежнее владение вдовицы, где-то на отшибе подле Хойбго. Показать же дом никто не мог, и окрестные жители не знали такого дома, и о вдовице тоже ничего не слыхали. Когда именно он жил, тоже оставалось неясно, одним хотелось, чтобы это было во времена католичества, иные считали, что он дожил до наших дней и только год, как умер. Другим решительно было известно, что жизнь его протекла в пору Французской революции и Великого Наполеона и он учился у французских философов. Сам он, уж верно, сказал бы на это, что времени не существует, кроме как в воображении, поэтому относить его, барона, жизнь к определенному периоду — тоже дело воображения.

Он явился в никогда не бывшее место, в воображаемое время с целой свитой, его благородные собратья и сам он прибыли в зашторенной карете с ливрейным кучером на козлах. В другом экипаже ехали двое его лакеев, кухарка и горничная, и еще повозки одна за другой везли мебели на витых ножках, выложенные слоновой костью и пластинами ярких металлов, и многое множество книг, и ковры, и портьеры, и кухонной и охотничьей утвари без числа. Слуги остались с ним, благородные собратья удалились в карете. Немного дней или немного недель спустя неспешный одинокий вороной принес к дому всадницу в дамском седле, и она нежно покачивалась в лад конской иноходи. Так прекрасен был стан ее в узком камзоле, что встречные останавливались и глядели ей вслед, ножки ее в шнурованных сапогах были и того прекрасней, люди бежали за нею, не в силах оторвать от них взгляда. Лицо ее было так ясно и нежно, что плоть его казалась лишь уплотнением воздуха, и глаза сияли, как янтарь. Волосы ее, те пряди, что выбились из-под черной шляпы, были как медь, как бронза по свежему срезу, и даже еще ярче.

Надолго ли она пожаловала, вернется ли еще, о том и речи не шло, она не хотела с ним разлучаться, она хотела остаться тут. Он был непреклонен. Кто-то будто видел, как она осадила вороного у дверей гостиного двора Ергенсена, что в Хорсенсе, знаком хлыста она подозвала к себе слугу, а сама скрылась в дверях. Следом за нею постепенно исчезла вся его челядь: сперва лакей, немного погодя горничная, потом он отпустил и кухарку. Случилось это не в один год, и всякий раз, как он кого отсылал, со двора съезжал и воз с утварью и скарбом. И вот он стал попадаться людям на глаза, вышагивая по валам, по заросшим тропкам и зеленям.

В синем шитом камзоле, в козловых полусапожках с кисточками бродил мертвый барон по нехоженым местам, когда кто нагонял его, он предупредительно сторонился, давая дорогу, если с ним здоровались, снимал бархатную шляпу и церемонно кланялся. Он захаживал к Рассошнику-Енсу, прозванному так за то, что изготовлял рассохи, деревянные крюки, которыми дергают сено из стогов. Енс жил бобылем в простом срубе без служб и без сада, а больше мертвый барон ни с кем компании не водил. Рассошник-Енс просто-напросто окликнул однажды барона, протянул ему руку и спросил, как нравится ему в здешних краях. Мертвый барон узнал, чем тот занимается, и до тех пор не мог взять в толк, как это возможно столь искусно выгнуть дерево, покуда Енс не зазвал его к себе, чтобы показать свою работу. Енс углом гнул ветви молодого ясеня и рассказывал барону, что в прежние времена, когда народ не был еще такой образованный, люди верили в чертей, водяных и троллей. Барон сидел на поленнице, запорошив стружкой козловые сапожки, и не стал отрицать ни чертей, ни водяных, ни троллей. И к чему толковать о прежних временах, ведь что тогда случалось, то и нынче водится, да и всегда будет, время-то мы сами выдумали. Так сказал мертвый барон и ушел.

Но барон пришел снова и снова сидел на поленнице, непрошено, скучным голосом он проповедовал. Человек — существо возвышенное и низкое, человек благороден и подл, человек несравнен и гнусен, человек громоздит горы идей, чтоб штурмовать небо истины, весь в кровавых ссадинах скатывается с кручи, поднимается израненный, чтоб снова ринуться в бой, а сам-то он, возможно, не более как случайная игра несущественностей. Енс согнул киту молодого ясеня и рассудил, что, если человек не делает другому зла, стало быть, он и живет по правде! Главная-то беда человека в том, что он человек, сказал барон, и главную-то неправду человек за собой знает всегда, главная его вина в том, что он существует! Кисточки бароновых полусапожек прошелестели стружкой, и рассошник высказал мнение, что если человек поступает по чести, по совести, так он в своем праве, но барон уже поднялся. По совести поступает тот, кто не изменяет самому себе, и лишь отъявленный себялюбец коснеет в понятии чести и берется судить о том, что такое честь и что такое совесть, сказал он и ушел.

Барон пришел опять, и Рассошник-Енс спросил его в открытую, что такое бог. Барон сидел на поленнице, ворошил стружку тонкими полусапожками и отвечал, что познать бога не дано никому, он только нет-нет да и забрезжит в неосознанном предозарении; лишь всякое самоотреченное смиренье, быть может, есть бог. Бог — наше собственное творенье, притом не из самых удачных. Если в нас нет бога, бога нет вообще. Отчего бы нам не молиться на камень или на комок глины? Раз все преходяще, раз все утрачивает силу, нет ни вечности, ни всемогущества, и отчего бы не предположить всемогущества в глине или камне? Енс заметил, что неверно сделал барон, отказавшись от всего своего состояния, мог бы много пользы людям принесть, и барон тотчас спрыгнул с дров. Самая большая низость человеческая — обременять другого своей благотворительностью, сказал он, и запястье его в кружевных манжетах дрогнуло, а взгляд сделался спокоен. Каждая жизнь имеет свой настрой, и надо оберегать его от чужой благотворительности, и с этими словами барон ушел.

Енс, склонившись над работой, спрашивал поддразнивая, точно ли, что барон, как он намекал прошлый раз, верит в магические знаки и привидения. Гость его тотчас поднялся и отвечал: быть может, и человека-то не существует вовсе, быть может, все мы — лишь плод ленивой фантазии, а жизнь наша — лишь отсвет отсвета, никогда не бывшего, и кто же решится отрицать, что всего возможнее самое что ни на есть невозможное? Тут Енс бесхитростно предложил барону ходить, как наш брат мужик, в замашных рубахах и работать простую работу. Барон в камзоле, шитом позументами и с жабо дорогого шелка, не считал для себя возможным силком вторгаться не в ту борозду, что уготовал ему владыка-случай.

Он опустился на поленницу и долго молчал, а потом медленно, с трудом выговорил, что не придет сюда больше. Если мастеру изготовлять беспримерные рассохи угодно будет к нему пожаловать, он доставит ему истинную радость. Он ушел и больше не наведывался в уединенный сруб. Рассошник-Енс пришел однажды к увитому плющом жилищу барона и постучал дверным молоточком в резные дубовые двери. Он вошел в затянутую лиловым шелком гостиную и сел в новой замашной рубахе в красное шелковое кресло с витыми ножками, а барон, скрестив ноги, услужливо примостился рядом на пуфе. Рассошник-Енс никак не мог напасть на верный тон, и тишь множества нежилых покоев подавляла его.

Барон повел его за собой на кухню и захлопотал у очага, засучив кружевные манжеты. Он накрыл на двоих столик в кабинете, Рассошник-Енс не пожелал есть зелень и морковку, словно скотина какая, ушел и больше не приходил.

Мертвый барон шел однажды воскресным вечером уже выколосившимися ржами, два хозяина вышли порадоваться на поля и прошли к нему по меже.

В церкви только что слышали они слово во славу божью, и вот им явлена его благодать, вот как богато родила земля. Они сказали барону: доброй осенью как не славить бога за то, что благословил наши труды? Он отвечал: правда сурова, бог не более как удесятеренное наше себялюбие, бог — та дубинка, которой мы, лицемеры, бьем по лбу ближнего; лишь очистясь от веры, лишась надежды на спасение, познаем мы истинный страх божий. Такое расхождение в мыслях заставило обоих хозяев свернуть со своей дороги и последовать за бароном. На пути им повстречалась веселая воскресная гурьба мужчин и женщин, молодых и старых, увидав единомышленников, хозяева закричали встречным: он не верует в бога и в его благодать! Толпа молчала, но в этом молчании таился вопрос: кому же тогда молиться и как же быть тогда с вечной жизнью и обещанным за гробом блаженством? Он понял смысл молчания и думал о том, что едва ли есть иная вечность и иное блаженство, кроме вечности и единственности каждого неповторимого мгновенья. Он побрел дальше и все думал, он думал, что нет ничего дороже слепой людской веры и какой стыд, что каждая мысль его, барона, получая окончательное выражение, сама себя отрицает, разбивается взребезги, набегая на другую, и обращается в свою противоположность.

Новый дьячок провожал барона вдоль опушки, по-осеннему пылала листва, послушно пружинила под ногами отава, черные пласты вспашки набухли скрытой предзимней силой, трубы выталкивали дым в ясное октябрьское небо, из денников несло навозом, по дорогам, звеня, катили коляски, дальше к северу коптил высокой трубою кирпичный завод, и новый дьячок подивился, сколь могуча сила творенья, пустившая все это в ход, пусть даже теперь она и устранилась. Заманчивые и непостижимые тайны, составляющие бытие, заметил барон, будни и чудеса вселенной происходят, возможно, от заурядных, простейших и вневременных причин. Дьячку не хотелось оставаться в долгу, и он спросил, не сходно ли это с белизной, как бы бесцветной, но вмещающей все краски? Барон отвечал, что всякая картина, чем ближе к недоступной правде, тем слабей, у плоти и у духа одна тайна, всякая плоть есть дух, какой бы грубой ни казалась. Все вокруг нас, быть может, и есть лишь единственная непостижимая мысль, и однако все временное, все несущественное заряжено такой силой, что нам с ней не сладить, нам до нее не дознаться. Многообразие мира отделено от простейшей первопричины, но любая мелочь — частица того, что не имеет ни конца, ни очертаний.

Юный дьячок и седой барон шли весенним полем, и шумела трава, ковром лежали зеленя; на лугу топтался скот; ожили деревья, люди везли по дорогам грохочущие телеги, и юный дьячок дивился, как это человеческая душа справляется с весенней горячкой. О да, каждому хочется невозможного, хочется соединиться с вечной первопричиной всего. Душа — причудница, дух изменчив и непостижим, в этом вот лучике на траве, быть может, больше души, чем в человеке, а в льнущей к оконнице ночной тьме больше духа, чем может вместить человек. Человек в вечном ужасе перед самим собой, он рвется прочь от засевшего в нем мерзкого карлика. Оттого-то так надо нам очиститься, излить наш жалкий разум, чтоб приникнуть к вечному, которого мы никогда не постигнем, о котором не имеем понятия.

На исходе летних дней быстрые кони примчали карету, и желтели ржи, и скот грелся на солнце, и тяжкие возы тянулись к овинам. За шторами кареты сидела она, волосы ее были белы, лицо — как уплотнившийся воздух яркого майского дня, а глаза сияли, как небо после заката. Кони стали подле увитого плющом дома, она вошла, и отведала вареных бобов и свеклы, и сидела на кушетке рядом с его согбенной фигурой.

— Необузданные мысли твои опутали меня, страсть твоя ножом пронзила мне душу, — говорила она.

— В твоих янтарных глазах сияли глаза всех женщин мира, их девичий покой, их мальчишеская дерзость, доверчивость и задор твоего носика, изгиб твоей шеи свели меня с ума, но я увяз в хлябях своих мыслей, меня связало по рукам и ногам, и я не мог, я не мог вырваться, — говорил он.

— Когда мы родимся заново, мы возьмемся за руки, тебе будет пять, а мне два, мы будем все время держаться за руки, и никто нам больше не нужен, — говорила она.

— Как может земная тварь надеяться на новую жизнь, — говорил он.

— Быть может, мы встретимся за гробом? — так она спросила.

— Бренный человек не смеет требовать вечного покоя, ни противиться вечной муке, — ответил он.

— Я хочу остаться с тобою и закрыть твои глаза, — сказала она робко.

— Но ведь, возможно, я уже умер, меня никогда и не бывало, и с этой смертью я хочу встретиться один на один, мне любопытно поглядеть, обращусь ли я в ничто либо обрету новое измерение, означает ли исчезновение личности переход в личность новую и законченную и не послужит ли потеря моей сомнительной сущности началом сущности прочной и надежной.

Он говорил чересчур долго, ей пришлось уйти и сесть в карету, и она отправилась к гостиному двору Ергенсена, что в Хорсенсе, и там переночевала, прежде чем отправиться дальше, туда, где ей надлежало быть. Зимой барон шел семенящей походкой мимо большого, глубоко промерзшего пруда, девятилетний мальчонка катился по льду на санках, отталкиваясь железным шестом. Заигравшись, ребенок катил санки к самой полынье, что была в северной части пруда. Старик барон метнулся на лед, саням наперерез, крича, размахивая руками, путаясь в полах пальто, он успел отпихнуть санки в сторону и сам попал в полынью. Он хватался за ее края, лед ломался, двое мужчин и женщина вытащили его из студеной воды, зацепив багром. Три дня пролежал он в горячке, бился с самим собой; нет, он не имел права кичиться добрым делом. Он мучился сомненьем, вправе ли он был спасать дитя от смерти, которая, быть может, избавила бы его от горших напастей. Наконец у постели его сошлись благородные собратья и местный поверенный, в самый день смерти, к вечеру, за ним явились дроги с черным гробом и увезли его под свод фамильного склепа.

В отгороженном густым кустарником садике сидит отец со своим годовалым ребенком.

Он говорит:

— Здесь твоя лужайка, твой манеж и твои игрушки, по-настоящему и не игрушки еще — тебе достаточно их трогать, пробовать на вкус и изумляться. Но чего-то вроде бы не хватает, верно? Ведь только вчера еще была тут одна вещь — да нет, не вещь, а живое, сразу же вызвавшее у тебя совсем особенный восторг. Двуногим ты, как правило, улыбаешься, когда же ты его увидел, ты громко рассмеялся радостным своим смехом, перед которым невозможно устоять, ибо он безоблачно ясен. В нашей взрослой жизни не всякий смех станешь слушать, содержание его бывает самое разное, твой же ничем не замутнен… Да, стоило тебе его увидеть, как он вытеснил, можно сказать, всех остальных. Он-то ведь на четвереньках ходил; оттого ты так и привязался к нему в последнее время, обнаружив вдруг, что способен передвигаться самостоятельно, не нуждаясь, чтоб тебя носили. Опираясь на руки и на коленки, то есть именно на четвереньках, устремляешься ты туда, где есть что-то для тебя привлекательное. И нередко привлекательное это было там, где он, и ты устремлялся к нему, катавшемуся в траве на лужайке. Увы, и в твоей коротенькой жизни уже нашлось место для было, оно уже вторглось к тебе. Не привычное, будничное было: что однажды у тебя было воспаление легких или что недавно тебе хорошо было на даче в Юланде. Но иное, серьезное, великое и тревожное было.

Послушай, что я расскажу тебе, покуда ты разглядываешь эти маргаритки, не разумея иного, кроме одного-единственного есть. Цветы, они есть, они тут, твоя мама и я, мы есть, мы тут, а вот он — он был, был тут. Разве не помнят твои пальцы, как теребили они его шерсть — ты вцеплялся всей пятерней, не задумываясь, больно ему или нет, и он позволял себя трепать, потому что прекрасно понимал, что ты пришел, чтобы остаться, ты был не гость, ты был свой. Ты был что-то ему близкое — что-то четвероногое, без возбуждающего, правда, запаха, но что-то из мирка этой кухни; ему выливались остатки твоих супчиков и кашек, и твой мячик был и его мячиком — представляешь, каких-нибудь два дня назад он еще способен был играть с ним. Но одно существенное различие все же имелось: ты был новичок здесь, а он старожил. Ни ему, ни тебе это не было известно, известно было лишь вашей плоти. Он никогда не задумывался над тем, что однажды ты вырастешь и станешь взрослым, а ты не замечал, что он весь в проплешинах, что ноги у него уже плоховато гнутся и что глаза у него стали вроде бы меньше. Про его домашнюю аптечку тебе известно было не больше, чем ему про твою бутылочку с молоком. Ты видел, что он любит играть, как и ты сам, и имеет привычку таскать в зубах какую-нибудь палочку на манер сигары, точь-в-точь как взрослые, и ты смеялся. Ты буквально жить без него не мог. Да вы ведь оба считаете, то есть считали, что все мы жить друг без друга не можем.

Тебя ужасно смешило, что он расхаживает с какой-то штуковиной во рту, как взрослые мужчины, только что дыма нету. И тебе смешно было смотреть, как он все время лазает к себе в корзину и обратно, в корзину и обратно. Мне было не смешно. Ибо я знал, что это тревога. В него, такого с нами неразлучного, такого близкого, вселилось нечто чужеродное — предчувствие конца. Уже задолго до случившегося я стал замечать, что он не рвется, как прежде, сопровождать нас в гости — особенно если чует шумное веселье. С лохматой морды на меня смотрели умные, в чуть красноватых веках глаза: ну как ты не понимаешь, что я уже не щенок? Светская жизнь утомительна… Когда мы шли посидеть к соседям, он старался поскорее улизнуть, и, если мне случалось забежать за чем-то домой, я заставал его лежащим в темноте, в одиночестве, это его-то, такого прежде неотвязного. Мы, взрослые, народ непоседливый; мне, право же, хотелось попросить у него прощения за то, что я опять исчезаю. Ведь он-то считал, что мы друг для друга прежде всего. Все существо его кричало об этом, но он не жаловался.

Надо тебе сказать, что он был моим неразлучным спутником более тринадцати лет.

Позже ты поймешь, что год — это большой оборот, путешествие на карусели из царства белого снега к царству цветения и далее к теплу и птичьему щебету и снова к сумеркам и дождям, когда лес делается похож на тот желтый медный кофейник, с которым ты так любишь играть. Тринадцать оборотов — это немало, такое путешествие ни для кого не проходит бесследно. Чего только не приходится пережить за тринадцать лет! Одних городов сколько перевидано! Пришлось ему пережить и внезапное появление в нашей жизни твоей мамы, а в один прекрасный день он впервые услышал твой голос, наверно еще из коляски, и он признал вас обоих. Ему пришлось пережить и шквал немецких бомбежек, и торжественный час освобождения, отмеченный тихим пламенем свечей; но острее всего переживал он, наверно, все то блаженное и возбуждающее, чем одаривала его природа. Для нас с тобой это закрыто. И вот в конце концов пришлось пережить разлуку. Он, видно, думал, что побывал в гостях у богов; что мы и лужайка эта вечны…

Ты оглянулся. Нет, это не он. Я только что выходил прогуляться, и каждая встречная собака, мельком взглянув на меня, начинала вертеть головой; что такое, куда девался его спутник? Сейчас, конечно, появится, всегда ведь бежал рядом… Да, в прошлом осталась счастливая пора наших прогулок, и мучительная пора мазей, таблеток и рецептов, и пора трогательных выражений сочувствия. Человек и не подозревает, сколько глубочайшего сочувствия вмещают его ближние, покуда не услышит в один прекрасный день, как, отыскав какой-нибудь недостаток у вполне еще жизнеспособной, здоровой собаки, которая, правда, не потянет уже на золотую медаль, они станут говорить, куда-де, мол, это приведет и что, мол, просто жалко собаку, гораздо было бы гуманнее, гораздо человечнее… Берегись «жалостливых», с огоньком нездорового любопытства во взгляде! Эка, мол, важность, всего-навсего собака. Лишь в исключительных случаях люди забывают про это знаменитое всего-навсего — первобытное, собственно, представление, дошедшее до нас из глубины веков и перенятое у простонародья. При чем тут жалость, о ней и речи не было до самого того дня, когда все вдруг покатилось в тартарары — покатилось… помню, как однажды ночью он буквально покатился с крыльца, торопясь выбраться на улицу, перед тем он напился воды, они всегда много пьют, когда почки не в порядке. Кстати, вообще-то он уже довольно давно стал выбираться летом спать на улицу. Мне мучительно было это видеть; прожив столько лет бок о бок с людьми, их жизнью, их интересами, он теперь словно пытался забиться поглубже в кусты, жался к природе.

Но как бы оно ни было, ты ничего не замечал. Ты сиял и хохотал, завидев его, и спал сладко и безмятежно, в то время как я бодрствовал над ним по ночам и он мне жаловался потихоньку, и мне понятно становилось, что вплотную придвинулось нечто до жути ощутимое, до жути реальное, то самое, от чего я всегда надеялся уклониться. Я всегда надеялся уклониться от какого-либо участия в конечном акте, если ты понимаешь, что́ я имею в виду. Увы, тебе не понять. Но, оказывается, может и так обернуться, что в какой-то момент станет по-настоящему жалко. Ему не дано было отойти без мук. В тот момент вся надежда была на меня, я обязан был что-то сделать; ни разу за все тринадцать лет не возникало между нами подобного — казалось катастрофой, что я не могу объясниться с ним, как с человеком. Ведь он — личность. Назови ее, если хочешь, незначительной — к нашей собственной это тоже применимо, — но в любом случае это нечто большее, нежели просто наш отпечаток. Нечто такое, чем мы не вправе распоряжаться по собственному усмотрению, это противно человеческому естеству, сколько ни тверди себе о своих благих намерениях. На заре того летнего утра, когда все, кроме нас, еще спали, в воздухе разлит был странный голубоватый полусвет. При таком именно освещении (так мне подумалось) происходили в старину дуэли; обожди, придет время, и ты тоже будешь зачитываться романами о турнирах и дуэлях. В этом голубоватом свете, когда уже за каких-нибудь полсотни шагов все казалось сказочно-волшебным, и в самом деле разыгралась дуэль, ибо один говорил: нет, ни за что, я не согласен, а другой говорил: решайся же, ветеринар стоит рядом и ждет, ты поднял его среди ночи с постели. Ведь он-то знает, что правильно, не уподобляйся капризному ребенку — ты же сам его позвал, и он начинает терять терпение, уже четыре утра. И он же объяснил тебе, что есть лишь два способа, оба насильственные: пуля либо инъекция. Благодетельное снотворное относится к области несбыточного.

Отвернувшись, продолжая его похлопывать, как похлопывал машинально последние восемь часов подряд (изумительный песик, восхитилась недавно одна шведская дамочка), я решился. Да будет тебе известно, нам приходится решаться, сколько бы ни восставало наше естество. Укол, сказал я не слишком громко. И тут послышалось хр-хр-хр, какой-то хриплый, дикий звук, словно на чужом варварском наречии. Я понял, что ниточка оборвалась, я для него уже ничто.

…Больше ты его не увидишь. Мне пришлось сыпать лопатой землю на его рыжевато-шоколадную шерсть, и я говорил себе: не может быть, это неправда, мы просто играем, вот как дети закапывают друг дружку в песок на пляже. Он разом вскочит и отряхнется, как только ему надоест. Все это было так на него непохоже, словно это и не он был, а лишь его изображение. Признаться, тяжеловато было дотащить его до того места. (Когда-нибудь и тебя одолеет эта странная непоседливость взрослых.) В некоем пыльном уголке моей души было начертано: «Убийца».

Сегодня ты проехал в своей открытой колясочке мимо собаки фру Карльсен, той же породы; рассказывают, ты засмеялся и протянул руку: ведь то был он, закадычный друг первого года твоей жизни. Да и где тебе было заметить разницу? Уразуметь, что этот есть, а тот был. Но вот поживешь и узнаешь, что те, с кем мы соприкасаемся, они исчезают, исчезают. Протянешь руку, а там никого.

Послушай-ка, я упускаю из виду, что ты пока что в манеже и счастлив. Я забегаю вперед; само собой, у тебя есть слезы, но проливались они до сих пор без достаточного повода, так на театральной сцене безо всякого пожара прибегают к оросительной установке. А ты сам — сцена, пока почти пустая, где ставиться будут наши постановки. Когда-нибудь ты станешь разглядывать старую любительскую фотографию — песик на ней как живой, тот самый изумительный песик. Ты не будешь его помнить, и однако ручонки твои держались за него, и как еще цепко держались. Будешь держаться за мамину, за папину руку, да придется отпустить, тебе шагать дальше, чем нам. Отпускать чьи-то руки, чьи-то лапы, цепляться за другие — странный, скажу я тебе, танцуем все мы танец, и к устьям наших морей струится вечная мелодия.

— Нет, лошадь иметь невозможно, — говорит молодой человек. — Лошадь — это только для крестьян да для тех немногих, кто занимает в обществе солидное положение. Да, да, простой человек не может иметь такое громадное домашнее животное, кормить его, гладить, быть его провидением. Об этом я уже и не мечтаю. Но ведь можно получать кой-какую радость и от лошадей, что встречаются на улице, обыкновенных рабочих лошадей и весенних жеребят, — ну есть ли что-нибудь прекраснее, чем недоверчивый жеребенок, преодолевший робость и подошедший, чтобы взять губами пучок травы, которым ты долго-долго соблазнял его? Разве что цветы, означающие приход весны в сердце человека; но с таким же успехом это может быть и легконогий крестьянский жеребенок. Осмелюсь спросить, неужели у вас не делается легче на сердце после встречи с этаким танцующим созданием?

Каковы бы они теперь ни были, нельзя забывать, что все рабочие лошади, все как одна, были жеребятами, а ведь мы не всегда себе это представляем. Разве легко, когда сперва с тобой носятся, а потом заставляют тяжко трудиться? Да это каторга! Может быть, именно поэтому у старых лошадей такой покорный взгляд. У них ничего нет впереди, им не на что надеяться, и человек ничем не может им помочь. Раньше мимо нас каждое утро проезжала лошадь, на которой возили молоко, так она выучилась проделывать такой фокус: здороваясь, она протягивала копыто. Клянусь богом, когда вы протягивали ей руку, она скромно поднимала переднюю ногу, похожую на дубовую плашку, и позволяла вам немного подержать ее в руке. Ей определенно это нравилось, потому что означало интерес и внимание к ее особе; а ведь чаще всего люди проходят мимо рабочих лошадей, вообще не замечая их. Копыта той лошади плохо переносили асфальт, и я был рад, когда на ней перестали ездить в город, — я узнал, что она вернулась в деревню, туда, где земля такая мягкая. Там ей наверняка лучше. У каждой лошади свои особенности, только никто с этим не считается.

Мне пришлось подыскать себе другую любимицу. Ею стала лошадь, которая частенько подолгу стояла возле склада, это был большой тяжеловоз каурой масти с белой звездочкой на лбу. Знаете, такого цвета, какой получается, если смешать молоко с пивом. Об этой лошади заботились хорошо, в холодные дни ее всегда покрывали попоной, но, господи, сколько же ей приходилось выстаивать! Я видел ее, когда выходил из дому и когда возвращался, она все еще стояла там, и мне казалось, что голова ее висит гораздо ниже, чем утром. Людям хорошо: часы ожидания они способны заполнить думами, а у лошадей не бывает дум: для дум необходимы слова. Лошадь просто стоит себе и стоит, стоит целую вечность; может быть, мысленным взором она видит жеребенка, который без сбруи резвится на зеленом лугу — где-то далеко-далеко в прошлом или далеко-далеко в будущем.

Из-за этой лошади я взял себе за правило — выходя из дому, припасать для нее гостинец. Должен признаться, постепенно получилось так, что, если я, переменив в последнюю минуту пиджак, забывал сунуть что-нибудь в карман, я просто не смел идти мимо. Уже издалека, узнав меня, лошадь приветствовала меня негромким ржанием, а у меня ничего не было для нее, кроме слов — одни слова там, где требовалось действие. Нет, я вовремя сворачивал в переулок или, крадучись, пробирался по другой стороне, надвинув на глаза шапку, выпятив нижнюю губу и изменив походку. Но не помогала даже хромота, лошадь все равно узнавала меня. И мне было так стыдно, что я научился проверять карманы, прежде чем выходил из дому.

— Так прошло несколько лет, — продолжает молодой человек, — и я все реже и реже забывал дома гостинец. Я давал лошади кусочек сахара, гладил ее по шее и произносил несколько теплых слов, и, конечно, это хоть немного, а подбадривало ее, пока она стояла и ждала, когда хозяин покончит со своими бесконечными непонятными делами. Неожиданно у нее появилась пара, тоже каурой масти. Возможно, со временем повозка стала слишком тяжела для одной лошади. Как я должен был поступить? Относиться к новой лошади, как к падчерице? Но это было бы неправильно, она была такая же честная труженица, только позже попала на эту работу. И я стал по-братски делить и лакомство и ласку. Глупости, что нельзя дружить втроем.

Однако первой я всегда угощал мою старую знакомую. Так было и в то памятное утро. После нее лошадь номер два получила свою долю, и все это время я смотрел в большие терпеливые глаза первой лошади. Все было, как обычно, я поднял руку, чтобы погладить ее на прощание, как вдруг мое предплечье словно сдавило клещами; казалось, это было заранее задумано. Клянусь, это был настоящий «лошадиный щипок», какими мы награждали друг друга в школе, только гораздо больнее. С яростью и злобой я вырвал руку — ведь сразу не поймешь, что произошло. Слава богу, рука оказалась цела — она слушалась, хотя жгло ее, как огнем.

Всем известно, что остерегаться следует только лошадей с соломенной петлей на шее, и в моей знакомой не было злобы, пока их не стало двое и ее звериной души не коснулось проклятие ревности. Очевидно, она поняла только то, что на нее навалилось нечто неведомое и непоправимое. А я — рука-то у меня до сих пор еще синяя и отекшая, — я теперь хожу по любому тротуару, лошадь всегда зовет меня, но я отвечаю ей сквозь зубы. Я не могу обойтись без руки, мне ежедневно необходимы обе руки, а смысл ее поступка достаточно ясен: она хотела наказать меня так, чтобы мне стало больно, чтобы было задето что-то жизненно важное — это было не какое-нибудь пустячное наказание, которое забывается, не тумак, не оторванная пуговица или кусок плаща.

Теперь я свободно хожу мимо того места, где мой бывший друг стоит на привязи. Вы только не подумайте, что я действительно затаил злобу, нет, но я больше не кормлю ее сахаром — между людьми и животными тоже должны существовать свои джентльменские правила. Злоба… ох, нет, но если бы я мог понять, что за чувство охватывает меня, когда мы с лошадью, как прежде, смотрим в глаза друг другу, понимая в то же время, что мы чужие. И лошадь и повозка выглядят как-то мрачно, подавленно. А я? Уж чего я, во всяком случае, не испытываю, так это ликования по поводу экономии сахара. Так что же все-таки случилось, что за темная полоса началась в моей жизни? Конечно, я мог бы объяснить это словами, но разве слова — это не формула, скрывающая действительность? Я размышляю над этим и вижу, что я не прав. Разве не бывает так, что люди расходятся, а потом поглядывают друг на друга украдкой и понимают, что все у них могло бы быть прекрасно, что так получилось только из-за… А из-за чего, собственно? И я опять остаюсь ни с чем. Ведь ясно, что это глупо, что это слишком ничтожно и недостойно. И все-таки… дьявольское семя, семя этого врага жизни, врага любви… Подумать только, в каких тайниках прячется это бессловесное разочарование, эта своеобразная критика… в пространстве, отделяющем меня от лошади, я это так понимаю, пляшет сейчас не только мокрый мартовский снег, нет, тут пляшут еще и невидимые демоны, они хохочут, тогда как мы с ней горюем.

На лестнице он еще раз попрощался и прибавил:

— Это был очень приятный вечер!

Он помахал супругам рукой, и они помахали ему в ответ.

— Бр-р! Ну и вечерок! — ворчал он про себя, спускаясь по лестнице.

— Приходите опять!

Этого еще не хватало. В первый и последний раз он так глупо попался. Ну и вечерок, боже милостивый, трое на бутылку ликера, ничего себе веселье, черт побери. И ведь не отвертеться никак. Да и тот-то ликер — жертва, принесенная в его честь, серьезный удар по бюджету.

Длинная улица была по-ночному пуста и безлюдна, было нехолодно, но время от времени он все-таки зябко ежился.

Телефона у них, конечно, нет. Если в этой пустыне попадется заблудшее такси, это будет не иначе, как чудо.

Телефон-автомат? И автомата здесь тоже нет, черт побери!

Он взглянул на часы: почти половина первого…

А как они были рады его приходу, как полны надежд, бр-р!

На деньги, унаследованные от родителей (его отец владел лавчонкой в провинции, точнее говоря, в Слагельсе), он открыл собственное издательство; он сменил фамилию и вместо Петерсена стал называться Эрнструп, это была девичья фамилия матери.

Старики не поскупились ему на образование, сперва, разумеется, им было трудновато, но тут началась война, мировая война номер один; потом он попал в учение к книготорговцу, и вот теперь, когда ему за тридцать, он владеет собственным издательством и является кормильцем малой толики людей.

Дела издательства шли бойко, времена были подходящие, он никогда не рисковал и выпускал только ходкие вещи. Недавно ему посчастливилось раскопать художника, который рисовал девочек. Картинки его на грани дозволенного. Пачка таких рисунков обошлась недорого, зато пришлось раскошелиться, чтобы уговорить доктора философии написать к ним предисловие. Тираж разошелся молниеносно, тут же вышло второе издание. Вообще-то он выпускал специальную литературу, на которую всегда есть покупатель, да еще книги для детей — с ними меньше хлопот, и они почти всегда имеют сбыт.

Большую удачу ему принесла его единственная настоящая страсть, владевшая им и в детстве и в юности, — фотографии птиц. На мысль издавать их его навел один голландский писатель, книги которого были известны по всему свету. Он написал этому голландцу, объяснил, что он молодой бедный начинающий издатель, который мечтает выпустить его книги в Дании… Голландец клюнул, он был так польщен, что продал право издания своих книг буквально за гроши. Он здорово заработал, выпустив уже почти все книги этого писателя.

Небольшие изысканные завтраки обеспечивали ему необходимую благосклонность прессы.

В будущем году издательству исполнится пять лет, не ахти какой юбилей, однако и его надо использовать для рекламы.

Благодаря успеху и доходам последних лет он заметно округлился, чем вообще-то был недоволен, ибо привык быть тощим и долговязым; теперь на нем появился жирок, и, может быть, больше, чем нужно. Но у него хватило юмора пошутить: наконец-то всем стало видно то, чего раньше никто не замечал.

Что же именно?

А то, что он сын колбасника, ха-ха-ха!

Его шутка попала в газету — интервью с жизнерадостным издателем.

В целом он был весьма доволен и собой и своей деятельностью. Он был холостяком. Робость перед женщинами, которая столько лет терзала его, исчезла с тех пор, как он стал состоятельным и научился обращаться с женщинами, как они того заслуживают, и бросать их, когда они надоедают.

Постепенно, после долгих лет воздержания и нечистоплотных связей, у него разыгрался аппетит.

Нас было только двое в трамвае — мой сосед и я, и мы скучали, я во всяком случае. Но квартал, по которому мы проезжали, совсем и не располагал к веселью. Это была одна из тех грустных, прозаических окраин, которые рождают мечтателей и фантазеров.

Сосед мой был самый обыкновенный человек, если судить по виду. Среднего роста, средней полноты, среднего ума, средних лет. Он был немного похож на меня самого, и я решил, что, как индивид, он совсем не интересен. Но мне пришлось изменить свое мнение, когда он неожиданно сообщил:

— Наконец-то я понял, как прославиться на весь мир.

Я остолбенел. И не потому, что он заговорил со мной, не представившись — я ведь не швед, — и не потому, что передо мной, кажется, был сумасшедший, — ведь и среди моих знакомых есть такие. Нет, я остолбенел, потому что… Впрочем, лучше мне помолчать. Слишком много у меня недругов, не стоит мне раскрывать тайны своей души. Я немного успокоился и сказал:

— Забавно. И как же вы собираетесь это сделать?

— Дело в том, что я готовлю цирковой номер, — ответил он, — а, как известно, великие цирковые номера всегда завоевывали мировую славу.

Я кивнул.

— Вы правы. Грок, братья Ривельс, Баггесен…

Мой спутник продолжал.

— Я готовлю феноменальный номер, — сказал он. — Вот сейчас я сидел и думал. Теперь мне ясно все в деталях, и если вам интересно…

— Еще бы.

— Но вы, конечно, не злоупотребите моим доверием?..

— Ну, что вы! Фокусов я не краду.

— Так слушайте… Сначала выходят два помощника с реквизитом. Они в ливреях. Я много думал, в каких ливреях: в красных или зеленых, но все же склоняюсь к тому, что они должны быть в зеленых. Красный цвет — это слишком избито. Так вот, темно-зеленые ливреи с золотыми галунами.

— Очень эффектно, — вставил я. Мне хотелось показать, что я внимательно слушаю его.

— Реквизит, — продолжал он деловито, — состоит из стола, аквариума, десятка золотых рыбок и десятка головастиков. Золотые рыбки и головастики — в аквариуме из пластмассы, чтобы он не разбился. Придется, наверное, заказать в Америке.

Служители вносят стол, аквариум стоит на столе, а рыбки и головастики резвятся в аквариуме.

Установив стол в центре манежа, помощники уходят.

— Не помню, сказал ли я, что в аквариуме должна быть также и вода, но вы, наверное, и сами догадались.

Я кивнул. Конечно, догадался.

— Потом выхожу я.

Правда, мне еще не совсем ясно, в чем я буду, во фраке или в обычном костюме. Все же думаю, что остановлюсь на костюме. Да, костюм чуть поновей, чем этот. — Он взглянул на измятые жилетку и брюки. — Но ничего особенно дорогого или слишком нарядного. Представляете, как это ошеломит — слава, богатство и такая скромность в одежде.

На остановке мой сосед смолк: видимо, он боялся, что кондуктор проникнет в его великий замысел.

С передней площадки в вагон поднялся рабочий, и мы снова тронулись.

— Я кланяюсь, — продолжал мой попутчик, — с достоинством, но учтиво. И номер начинается. Оркестр затихает. Понимаете? Почти весь номер должен идти в тишине. Тогда зрители сразу почувствуют: это нечто невиданное!

Я опускаю руку в воду, вылавливаю головастика, маленького, невинного головастика, и бросаю его вверх. Под купол цирка. И он исчезает.

— Исчезает? — перебил я с неподдельным изумлением.

— Да. Становится невидимым. Растворяется в воздухе. Тогда я хватаю золотую рыбку и — вверх. Представляете, как все уставятся?!

— Еще бы, — сказал я. — Вытаращат глаза. Я-то знаю, как реагируют зрители. Они и рты разинут, чтобы лучше видеть.

— Головастик — золотая рыбка, головастик — золотая рыбка и так далее. До тех пор, пока все они не исчезнут под куполом.

Я осторожно спросил:

— Вы действуете внушением?

Но он не ответил на мой вопрос и продолжал:

— И вот очередь дошла до аквариума. Я беру его обеими руками и швыряю вверх. Он исчезает.

— И аквариум?!

— И аквариум.

— Но каким же образом?..

— Тут я хватаю стол. И — в воздух! Стол исчезает. Тает, словно в тумане. А публика сидит ни жива ни мертва. Был стол, и — пшик — нет его!

— Вот черт…

— Я кланяюсь. Учтиво, но с достоинством. И ухожу.

— Уходите?

— Ну да. За кулисы. Музыка тем временем начинает играть что-то торжественное. Скорее всего какой-нибудь гимн. Музыканты могут играть довольно долго. Ничего, что зрители в замешательстве, а может, даже несколько раздражены. Тем сильнее будет эффект в конце. При последних тактах появляются помощники, они несут большую круглую лохань и ставят ее точно на то место, где стоял стол.

Затем они наполняют лохань водой. Я думаю, тут лучше воспользоваться шлангом, ведрами носить слишком долго. Потом все уходят, музыка прекращается, и снова появляюсь я. Кланяюсь. Учтиво, но с достоинством. На арену выходит шталмейстер. На четырех языках он объявляет, что зрителям будет продемонстрировано величайшее чудо циркового искусства! Как все это произойдет, он объяснить не может — это тайна великого артиста. До сих пор никто не смог проникнуть в нее. И никто не знает, что это — гениальный фокус или загадка природы. Шталмейстер уходит. Я немного выжидаю, до тех пор, пока в цирке не воцарится мертвая тишина. И тогда, ничуть не смущаясь, подхожу к лохани, бросаю взгляд вверх под купол и легонько хлопаю в ладоши. В лохань плюхается головастик. Зрители пока еще молчат. Они сомневаются, действительно ли они видели все это. Снова хлопок, и золотая рыбка, блеснув, словно молния, уже плавает в воде. И так я хлопаю до тех пор, пока все головастики и все золотые рыбки не шлепнутся в лохань. Потом я хлопаю два раза — вниз несется аквариум; три раза — стол.

Я кланяюсь… Вы слышите аплодисменты?..

— Слышу, слышу. Это колоссально!

— Ну как, прославит меня этот фокус на весь мир? Как вы считаете?

— Еще как прославит! В этом нет никакого сомнения. Вы затмите самого Чаплина! Но как, собственно, вы собираетесь это сделать?

— Да, вот именно, — произнес он с сомнением в голосе, — я как раз сидел и думал, как мне это сделать? И надо сказать, я еще не совсем понял как, — тут лицо его вдруг прояснилось, — но я пойму и прославлюсь на весь мир.

Я снова был потрясен. У меня даже дыхание перехватило. Это же именно…

Впрочем, об этом я лучше тоже умолчу.

Я сошел на следующей остановке. На две остановки раньше, чем надо. И поплелся пешком по одной из тех грустных, прозаических окраин, которые рождают мечтателей и фантазеров. Рассказ моего попутчика расстроил и смутил меня. Так случается, говорят люди, когда встречаешь своего двойника.

Северная Атлантика иногда даже в самую мрачную зиму ведет себя по-летнему — штиль, теплынь, пронзительный блеск солнца. Удалые моряки былых времен называли такую летнюю погоду в зимнюю пору «гальционовой». Об эту пору зимородок — гальциона — высиживал птенцов, и, пока он сидел на яйцах, боги бури отдыхали.

Такова была погода на море в конце декабря 1919 года, когда пароход «Ботния» вдруг наскочил на плавучую мину между Исландией и Фарерскими островами. Мина эта была полуподводная. Вахтенный заметил ее, когда уже было бесполезно бить тревогу: он услышал, как она шаркнула по борту, и на несколько секунд потерял ощущение реального, перенесясь домой, к молодой жене — ему было всего лишь двадцать, и он недавно женился. Но ничего не произошло, мина не сработала. Может быть, она испортилась, слишком долго находясь в воде. Пароход преспокойно шел своим курсом, а волны веселыми молниями взблескивали на солнце. Вахтенный подумал, что, если бы пароход пошел ко дну, солнце светило бы по-прежнему и все в мире шло бы своим чередом.

Через несколько дней, когда «Ботния» находилась приблизительно в восьмидесяти морских милях к востоку от Фарерских островов, срок высиживать птенцов у зимородка кончился, и три тысячи океанид, которых Нептун прижил со своей женой Фетидой, ринулись проказничать, всячески пакостя добропорядочным кораблям. Им как маслом по сердцу, когда горка посуды съедет с накренившегося буфета и грохнется на пол. Когда несчастные пассажиры без кровинки в лице, с ледяным бисером пота на лбу проходят через неописуемые муки морской болезни, они орут, как детишки на качелях, и помирают со смеху, когда зеленая кипучая водяная гора с белым гребнем валится на палубу и железный корпус содрогается и жалобно стонет под ней.

Больше всего они веселятся и радуются, когда шхуну ударит насмерть, и ничто их так не бесит, как спокойствие и решительность моряков или невозмутимость пассажиров, которые не поддаются морской болезни, а сидят себе как ни в чем не бывало в курительном салоне, попивая грог и попыхивая сигарами.

Особую ненависть злокозненные дочери морского бога питали, видно, к старому капитану «Ботнии» Тюгесену, чье багровое одутловатое лицо всегда сохраняло неуместно веселое и насмешливое выражение; похоже было, что он насмехается над разбушевавшейся стихией. Первый штурман Странге был человек серьезный и тоже не любил эту беззаботность капитана. Он считал ее ненормальной и происходящей, видимо, от старческого склероза. Ведь не было ровнехонько никакой причины ухмыляться в такую мерзкую погоду, когда ветер не меньше десяти баллов, а барометр предвещает бурю, да еще когда идешь по такому фарватеру, где плавучих мин, что изюмин в рисовой каше. Судно уже восемнадцать часов еле тащилось, и шансов вернуться домой в сочельник не осталось. Штурман Странге мысленно видел, как его жена и три дочурки сидят, уныло и растерянно глядя на зажженную елку, если только вообще надумали зажечь ее.

Иб встретил Альфреда впервые, когда ехал на своем трехколесном велосипеде по проселочной дороге, где он никогда раньше не бывал. Вдруг перед ним появился Альфред. На Альфреде была грязная старая рубашка, на босых ногах рваные ботинки, из которых вылезали пальцы. Борода закрывала почти все лицо. Иб остановился и во все глаза со смешанным чувством страха и любопытства смотрел на этого удивительного человека.

— Тебе что, гляделки на обед подавали? — спросил Альфред.

— Нет, я еще не обедал, только завтракал. — Иб не понимал, почему этот человек хочет знать, что у него было на обед.

— Ах, только завтракал. — Альфред засмеялся, и Иб увидел, что у него во рту всего два зуба, один вверху, один внизу. Это ему очень понравилось.

— Далеко ли держишь путь? — спросил Альфред.

— Я еду к болоту. — Иб не знал, что значит «держать путь».

— Так пойдем вместе, — дружелюбно сказал Альфред — я там живу.

— В болоте?

— Да вроде того.

Они отправились. Иб ехал на своем велосипеде, а Альфред топал рядом. За поворотом показался маленький домик.

— Вот я и дома, — сказал Альфред. — Прощай.

— Ты здесь живешь? — Иб воззрился на маленький домик.

— Да, я здесь живу. Хочешь зайти ко мне в гости?

Ибу не разрешали ходить к незнакомым людям, но Альфред так ему понравился, что он ответил:

— Да, спасибо.

В доме Альфреда оказалась всего одна комната. У стены стояла кровать, но на ней не было простыней, как на кроватке Иба, лежала лишь старая перина. А кроме нее, всего лишь стол и два стула.

— Вот мой дворец. — Альфред сел к столу. — Садись, если хочешь.

Иб сел на другой стул. Подумать только, что это дворец. Любопытство его росло.

На столе стояла бутылка. Альфред вынул пробку и сделал глоток.

— Что ты пьешь? — спросил Иб.

— Сок. — Альфред погладил себя по бороде.

Иб сказал, что дома он тоже пьет сок.

— А ты не боишься жить здесь? — спросил Иб, с восхищением глядя на Альфреда.

— Боюсь! — Альфред захохотал. — Нет, если кто и придет, то получит вот это. — Он сжал кулак и согнул руку. Иб увидел надувшиеся под рубашкой мускулы.

— Ты можешь побить всех людей? — спросил он.

— Всех до одного.

— Но бога и Тарзана не можешь.

— Не-ет, — Альфред согласился, что это два исключения.

Альфред выдвинул ящик из стола и вынул кусочек дерева и нож. Он начал что-то вырезать из дерева, время от времени прикладываясь к бутылке.

— Что ты делаешь? — спросил Иб.

— Корабль, — ответил Альфред.

— А кому ты его отдашь, когда он будет готов?

— Отгадай. — Альфред снова отхлебнул из бутылки.

Иб как зачарованный смотрел на Альфреда. Орудуя ножом, новый знакомый рассказывал ему разные истории о диких зверях, о королях, которых он встречал. Он знал массу всяческих историй. Он умел двигать ушами, и ему пришлось снова и снова показывать это. Иб захлебывался от смеха.

— А где ты живешь? — спросил Альфред.

Иб рассказал, где он живет.

— А что делает твой отец?

Вопрос поставил Иба в тупик, он не знал, что ответить. Он стеснялся сказать такому человеку, как Альфред, что его отец просто-напросто сидит в банке и пишет цифры.

— Мой отец машинист на паровозе, — ответил он.

— Машинист, — повторил Альфред. — У тебя хороший отец.

Иб подумал о своем отце, который сидел в банке и не умел вырезать кораблики, и зубов у него полный рог и бороды нет. Он не выдерживал никакого сравнения с Альфредом.

Он просидел у Альфреда до темноты.

— Я пойду домой, — сказал он. — Но завтра снова приду.

— Приходи, — Альфред засмеялся. И опять можно было увидеть два зуба. Иб смотрел на них с восторгом, размышляя о том, как бы ему избавиться от всех своих зубов, чтобы осталось только два. Завтра он спросит Альфреда об этом.

Когда он вернулся домой, мать спросила, где он был целый день.

— Я играл с Альфредом, — ответил Иб.

— Хорошо, что ты нашел товарища, — сказала мать. — Это приличный мальчик?

Ибу никогда не приходило в голову, что о мальчике можно сказать приличный или неприличный, но он чувствовал, что его мать ни за что не отнесла бы Альфреда к категории приличных.

— Да, — ответил он, понимая, что в противном случае ему не ходить больше к Альфреду.

С этого дня возникла горячая дружба между Ибом и Альфредом. Иб приходил к нему почти ежедневно, они шли к болоту, где Альфред находил ему птичьи гнезда, вырезал дудочки, или они сидели в домике, Альфред вырезывал кораблик, шевелил ушами или показывал фокусы. Альфред мог бросить в воздух крону, а потом вытащить ее у Иба из носа. Ибу так хотелось, чтобы Альфред был его отцом.

Мать Иба радовалась, что мальчику есть с кем играть, тем более, что это приличный мальчик.

— Что делает папа Альфреда? — спросила она однажды.

— У Альфреда нет папы.

— Бедняжка, — сказала мать.

Постепенно мать Иба стала догадываться, что Альфред, должно быть, беден. Это ее немного разочаровало, поскольку она считала, что бедные мальчики не могут быть такими же приличными, как состоятельные. Но Иб так хорошо с ним играл. Она стала давать Ибу с собой печенье и другие сладости для Альфреда.

— Очень мило со стороны твоей матери, — Альфред жевал печенье и запивал соком. Ибу казалось, что он слишком уж любит пить сок.

Однажды мать собрала массу старых игрушек и дала их Ибу для Альфреда.

— У этого бедняжки, наверное, не так-то много игрушек.

Альфред раскрыл от изумления рот, когда Иб передал ему игрушки.

— Черт подери, — сказал он. — Это твоя мать прислала мне?

— Да, — Иб кивнул. — Она думала, что ты обрадуешься.

— Твоя мать любит пошутить, — сказал Альфред.

Иб не ответил. Он не замечал, чтобы его мать любила шутить.

Приближался день рождения Иба, и мать спросила его, что он будет делать в этот день.

— Я пригласила тетю Иду, — сказала она. — Но не хочешь ли ты пригласить Альфреда попить с тобой шоколаду?

— Да. — Глаза Иба заблестели. — Неужели Альфред может прийти?

— Конечно, — ответила мать. — Он, наверное, будет рад, ведь вряд ли он часто бывает в гостях.

Иб тоже думал, что не часто.

Через несколько дней Иб передал Альфреду печатный пригласительный билет, на котором были изображены мишка и кукла в красках и где было написано, что Иб будет очень счастлив видеть Альфреда у себя и выпить с ним шоколаду в среду между 14 и 17 часами. Альфред с трудом прочитал написанное.

— А что значит «п. о.»? — спросил он.

Иб тоже не знал, но обещал спросить.

На следующий день он сообщил, что «п. о.» означает «просьба ответить», — то есть разрешает ли мать Альфреда ему прийти.

— Ха, — сказал Альфред. Он взял билет и большими неуклюжими буквами на обратной стороне написал: «Мать разрешает магу приду Альфред».

Мать Иба улыбнулась, прочитав ответ.

— Ходит ли Альфред в школу? — спросила она.

— Нет. — Иб не думал, чтобы Альфред ходил в школу.

В день своего рождения Иб проснулся рано, от волнения он не мог спать. Он не столько радовался подаркам, сколько приходу Альфреда. Никогда Иб раньше так не ждал своего дня рождения.

Он получил много подарков. Ящик с настоящими инструментами, и книги с картинками, и игрушечную почту. Иб сиял от счастья, что он все это покажет Альфреду.

Тетя Ида приехала к завтраку. Она привезла ему прелестный автомобиль, его можно было завести, и он сам двигался.

— Мы с Альфредом поиграем в него! — в восторге воскликнул Иб.

— Кто это Альфред? — спросила тетя Ида.

— Это бедный мальчик, с которым Иб играет, — объяснила его мать. — Он придет после обеда пить шоколад.

Иб не понимал, почему мать всегда называла Альфреда мальчиком. Ему казалось, что Альфред — мужчина.

После завтрака мать Иба накрыла стол для Иба и Альфреда. На столе красовались флажки, маленькие бумажные куколки, два воздушных шара предназначались — желтый для Иба, красный — для Альфреда.

— А можно потом попить соку? — спросил Иб. — Альфред страшно любит сок.

— Конечно, можно. — Мать Иба поставила на стол большой кувшин сока.

Ровно в 14 часов у дверей позвонили. Иб побежал открыть.

Это пришел Альфред. Он был в обычной одежде, но тот, кто видел его раньше, понял бы, что он вымылся. Тому, кто его никогда раньше не видел, обнаружить это было невозможно.

— Это тебе, парень, — Альфред передал Ибу большой корабль с мачтами, парусами и всем снаряжением.

— Не может быть! — Иб сиял. — Ты его закончил?

— Сидел всю ночь, — сказал Альфред. — Хотел закончить к твоему рождению.

— Пойдем, — сказал Иб, — поздоровайся с мамой и тетей Идой. — Он открыл дверь в гостиную.

Когда Иб и Альфред показались в дверях, обе женщины вскрикнули и в ужасе уставились на Альфреда.

— Мама, это Альфред, — гордо произнес Иб.

Прошло несколько секунд, прежде чем мать Иба пришла в себя. Она сделала несколько глотательных движений, прежде чем смогла произнести что-то.

— Вы Альфред? — заикаясь, сказала она.

— Так точно, — ответил Альфред. — Шикарно здорово, что вы пригласили меня, фру. — Он протянул огромную лапу, и мать Иба с ужасом прикоснулась к ней.

— Боже милостивый, — сказала тетя Ида.

— Пойдем, Альфред. — Иб потащил друга за собой. — Мы будем пить шоколад.

— Какой ужас, — прошептала мать Иба тете Иде. — Я думала, что он мальчик. Что же мне с ним делать, не могу же я угощать его шоколадом.

— Лучше угощай шоколадом, — сказала тетя Ида. Она была убеждена, что, если Альфреда обидеть, он их обеих изнасилует и убьет.

— Помоги мне, — дрожащим голосом попросила мать.

Обе женщины отправились на кухню и налили шоколаду в кофейник. Когда они принесли его в комнату, Иб и Альфред уже сидели за столом.

— Вот здорово, — сказал Альфред, разглядывая флажки и бумажных куколок.

— А шар ты можешь взять с собой, когда будешь уходить, — сказал Иб. — Правда, мама?

— Конечно, если господин Альфред захочет его взять. — Мать Иба трясущейся рукой разливала шоколад.

— А если ты хочешь взять желтый шар, мы можем поменяться, — с готовностью предложил Иб.

Альфред ответил, что ему больше нравятся красные шары.

— Ваш муж работает на паровозе, — любезно сказал он матери Иба.

— Что вы такое говорите? — Она с изумлением воззрилась на него.

— Боже милостивый, — сказала тетя Ида.

— Вот сливки. — Иб покраснел до корней волос.

Мать Иба предложила пирожные, у нее было такое чувство, что все это ей снится. Она никогда не бывала в таком ужасном положении и не знала, как из него выберется.

Альфред жадно ел пирожные и выпил бесчисленное количество чашек шоколада. Причем всякий раз издавал звук, напоминавший кряканье уток в воде, только во много раз более громкий.

— Боже мой, — сказала тетя Ида, а мать Иба вынуждена была опереться на спинку стула.

Наконец Альфред насытился, сказал, что больше ничего съесть не может.

— Сыт по горло. — Он открыл рот с двумя зубами и пальцем ткнул в горло, чтобы было ясно, как он сыт.

Губы тети Иды двигались, но она не могла выговорить ни слова.

— Теперь попьем сока, — радостно сказал Иб. — Ты можешь пить, сколько хочешь.

— Да, Иб говорил, что вы очень любите сок, — растерянно сказала мать Иба.

— Тоже правильно, — ответил Альфред, наливая себе большой стакан.

Мать Иба лихорадочно соображала, что ей с ними делать после еды. Первоначально она собиралась послать мальчиков играть. Теперь же она никак не могла этого сделать. Но ей не пришлось решать этот вопрос. Иб все устроил. Он попросил Альфреда продемонстрировать свое искусство.

— Пошевели ушами, — сказал он. — Покажи маме.

Альфред изо всех сил задвигал ушами. Он понимал, что в такой ситуации он обязан стараться.

— Он может даже шевелить одним ухом, — с гордостью произнес Иб. — Попробуй.

Альфред пошевелил правым, затем левым ухом.

— Боже милостивый, — сказала тетя Ида.

— Покажи им фокус с кроной, — потребовал Иб.

— У вас есть крона, фру? — спросил Альфред.

Мать Иба в полной растерянности пошла за кошельком. За ней последовала тетя Ида.

— Хватит ему и пяти эре, — прошептала она.

Альфреду дали пять эре. Он положил монету в свой большой кулак и сделал им несколько странных движений в воздухе. Затем разжал руку, монета исчезла. Тетя Ида порадовалась, что она отсоветовала давать ему крону.

— Посмотрим, не найдем ли мы ее, — сказал Альфред и подошел к Ибу.

— Нет, — сказал восхищенный Иб, — попробуй лучше с мамой.

Альфред несколько поколебался, затем подошел к матери Иба.

— Мне кажется, что у вас что-то сидит в носу, — сказал он. Ухватился за ее нос двумя черными пальцами и сделал вид, что тащит что-то. Через мгновение монета в пять эре лежала у него в руке.

Мать Иба попросила дать ей воды.

Иб был в восторге и полон гордости за Альфреда.

— Сделай фокус с тетей Идой, — попросил он.

— Фокус нельзя повторять дважды, — быстро сказала тетя Ида.

Альфред развлекал их своими фокусами, пока мать Иба не сказала, что теперь ей нужно готовить обед.

— Тогда я исчезаю, — сказал Альфред. — Спасибо, фру. Здорово шикарно с вашей стороны было пригласить меня.

Мать Иба с трудом выговорила, что это для нее удовольствие.

Альфред ушел с красным шаром. Он было забыл о нем, но Иб ему напомнил. Иб стоял в дверях и махал ему рукой, пока тот шел по садовой дорожке с шаром на ниточке.

— Я завтра к тебе приду, — крикнул Иб.

А мама Иба и тетя Ида поторопились распахнуть настежь все окна. Тетя Ида ходила вокруг и нюхала.

— И за несколько дней не выветришь этого запаха, — сказала она.

— Ужасно. — Мать Иба с трудом удерживалась от слез. И как объяснить мальчику, что ему не следует более ходить к этому ужасному человеку?

— Знаешь что? — сказала тетя Ида. — Я возьму его к себе. Он поживет у меня и забудет.

— Замечательно, — сказала мать Иба.

Когда Иб вошел, ему сообщили новость. Он поедет с тетей Идой и будет жить некоторое время у нее в городе.

Иб сначала обрадовался, ему нравилось жить у тети Иды, но вдруг задумался.

— Я не смогу быть так долго без Альфреда, — сказал он.

— Чепуха, — ответила тетя Ида. — Мы пойдем в театр, в зоологический сад, в другие места. У тебя просто не будет времени думать о нем.

Обе женщины пошли в кухню готовить обед. Иб убежал в сад.

Через полчаса пришел отец Иба. Иба позвали обедать, но мальчик исчез. Его напрасно звали.

— Сядем за стол, — сказала мать Иба, — он придет.

Они только начали обедать, как вбежал Иб, красный, запыхавшийся.

— Где ты был? — спросила мать.

— Прощался с Альфредом.

Женщины переглянулись.

— И знаешь что, тетя Ида, — сказал Иб голосом, полным восторга, — Альфред приедет к нам в гости, когда я буду жить у тебя. Он обещал.

— Боже милостивый, — сказала тетя Ида.

Дом стоял в низине, на задах было пшеничное поле, а спереди, вверх по склону, густая трава, дикий малинник и у самой калитки несколько кривых сосенок, прикрывавших дом с дороги.

Когда они приехали, пшеница еще только зеленела, и Осе ходила в своем исландском свитере и длинных брюках, а Ибен она отдала запасную фуфайку, не такую красивую, но тоже очень теплую. Приехали они обе бледненькие, и Осе, бесцветная от природы, почти и не переменилась за лето. Зато Ибен стала преображаться на другой же день, как показалось солнышко. Зубы словно бы побелели, а белки глаз заблестели влажным фарфором на фоне посмуглевшей, упругой кожи. Ворот старенькой вылинявшей туристской рубашки она носила широко расстегнутым, и видна была голубоватая тень в ложбинке между тяжелыми грудями. Странное сочетание: голова мальчишки, а тело женщины.

— Мучение одно, — говорила она, раздраженно подпихивая груди повыше, — можно подумать, десятерых родила.

А Осе косилась на свои холмики, почти и не увеличившиеся с тех пор, как ей было четырнадцать, и вздыхала завистливо:

— А мне бы хоть чуточку побольше.

Ей, однако же, не понравилось, когда Ибен, деловито поджав строгие губы, пощупала их короткими, крепкими пальцами и улыбнулась:

— Господи, да они у тебя чудненькие.

В тот вечер Осе пошла прогуляться одна. Она заметила, что запахи поля и елового леса ощутимее, чем в день их приезда. Окошки хутора, куда они ходили за молоком, светились желтыми квадратиками, как в вагонах поезда, и она попыталась представить себе, что у них сейчас делается внутри. Муж, наверно, сидит слушает радио, а жена штопает чулки, выуживая их один за другим из высокой плетеной корзинки рядышком на полу. Потом, зевая и потягиваясь, встанут, поглядят в окошко, что за погода, обсудят завтрашние дела и тихонечко улягутся, чтоб не разбудить ребят, и желтые квадратики погаснут, и ночь осиротеет. Закрылись глаза на всем белом свете, спят города, спят дома, спят поля.

Спит в далеком городе и ее муж, на бледном лбу бисеринки пота, и бессильная рука откинута в сторону, к ее пустующему месту. На стене над двуспальной кроватью висит акварель, он написал Осе беременной. Она сидит, чуть наклонив голову, сложив руки на коленях под огромным животом. Лицо спокойное-спокойное, волосы собраны большим узлом на затылке, взгляд далекий и безмятежный. Все находили, что вещь изумительно удалась, и она соглашалась. Но она ей противна. Непонятное отвращение овладевает ею, как только взглянет. И сразу портится настроение. Может, потому, что ребенок умер. Она уверяет себя, что дело, конечно, в этом. А он как-то пошутил в разговоре с приятелем: «Мои лучшие вещи Осе, как правило, терпеть не может». Он, кажется, и сам заметил, что шутка получилась невеселая. Она давно уже поснимала со стен свои собственные рисуночки. Очень уж жалко они выглядели рядом с мужниными — но было немножко жаль. Он не стал спрашивать, зачем она это сделала, он прекрасно понимал сам. С тех пор возникла между ними какая-то неловкость. Он настолько боялся ее ранить, что получалось еще хуже, у нее же появилось легко уязвимое местечко, и до тех пор, пока он был рядом, ранка эта не могла зарубцеваться. Она никогда и не мечтала, что из нее может получиться настоящий мастер, — просто прежде ей приятно было рисовать, доставляло большую радость. Теперь же она не чувствовала ничего, кроме тоскливой горечи, когда вдруг вспыхивало былое желание, когда взгляд останавливался на красивом, тонко очерченном пейзаже или на играющем ребенке и пальцы так и зудели взяться за карандаш. Горечь и малодушие. Радость у нее отняли.

А сейчас, гуляя, она снова ощутила знакомый трепет, неслышно подкравшийся к ней на синем хвосте сумерек. И впервые за много лет это не причинило ей боли. Все виделось ей свежо и ярко, точно впервые: светлое поле и фиолетовый контур елового леса на горизонте — на текучем горизонте, где сливаются и смешиваются краски земли и неба. Страх и торжествующая радость укреплялись в ней. Она пока что не отдавала себе в том отчета и уж тем более не подозревала об истинной причине. Она думала: он прав, мне просто необходимо было отдохнуть.

Они долго болтали перед сном. Болтала, вернее, одна Осе. Они лежали в тесной каморке на узеньких раскладушках, так близко, что ничего не стоило дотянуться друг до друга рукой. Осе легко пошла на откровенность. Ибен же так и не подпустила ее поближе. Словно печатью какой-то тайны был отмечен этот низкий, гладкий лоб, и, когда она уснула, Осе долго еще лежала с открытыми глазами, разглядывая маленькое замкнутое мальчишечье лицо, прикрытое, как шлемом, черными, поблескивающими в лунном свете волосами. Она чувствовала себя сконфуженной и одураченной, она вывернулась наизнанку, ничегошеньки не получив взамен. Когда она стала рассказывать про мужа (Ибен, наверно, удивляло, как это она оставила его, больного, на все лето), про тошнотворный запах инсулина, про бесконечные перевязки и бесчисленные инъекции (но ни слова о картинах — ни о тех, что висели, ни о тех, что были сняты), та только заметила: ну что ж, придется тебе привыкнуть, и карие глаза взглянули так холодно, что Осе вся кровь бросилась в лицо, и она ни минуты не сомневалась, что Ибен на ее месте давно бы уж заставила себя привыкнуть и что, будь она замужем, она бы никогда в жизни не стала жаловаться кому-то на своего мужа.

Баба она на редкость порядочная, сказал о ней Херберт, настоящий товарищ. Она была что-то вроде секретаря у них в редакции, и Осе не раз принимала ее у себя дома, когда собирались журналисты и художники из газеты. Трудно было придумать лучшего партнера на лето. Поссориться с ней казалось немыслимым.

Она почему-то никак не могла уснуть. Ветер задувал в открытое окно и приносил с собой странное волнение, словно некто огромный и нежный стоял где-то там, за окном, источая вокруг свет и аромат. Не противься, отдайся — и тебя ждет что-то удивительное.

Она тихонько встала, подошла и отворила дверь. В воздухе прошло движение, точно кто-то живой погладил ее по лицу — кто-то дотоле неведомый пожелал объявиться ей. Она закрыла глаза и не противилась. Медленно поднялись руки и коснулись обнаженной груди. И, словно читая вспыхнувшие перед ее взором огненные буквы, она прошептала: «Я никогда больше не вернусь к нему». Потом, испуганная, затворила дверь, вернулась и села на кровать. На секунду ей показалось, что Ибен приоткрыла и тут же снова сомкнула веки. Нет, только показалось, дышала она глубоко и ровно, как дышат в глубоком сне. Ватное одеяло сползло с нее, она лежала, закинув смуглую руку за голову, и в таком положении грудь не казалась особенно большой. Осе снова покосилась на свои маленькие белые груди, и в ушах у нее прозвучал глуховатый, спокойный контральто Ибен: «Господи, да они у тебя чудненькие», знать бы, искренне она это сказала или просто в утешение. Она вглядывалась в это удивительное существо, столь глубоко, казалось, и безраздельно погруженное в самое себя, что все прочее, бывшее вне магического круга, сиротливо терялось в безвестности. И она почувствовала, что словно бы отделяется от самой себя, и уносится куда-то далеко, и почти уже не ощущает ни холода, ни сонливости, вообще никаких телесных потребностей. Только что-то сосущее у сердца, пустоту и тоску.

Она медленно забралась под одеяло и долго еще лежала и прислушивалась к звукам ночи и шорохам дома, пока сон не сморил ее.

В жаркие дни они обливались по утрам с головы до ног, бегая к водяному шлангу на полевой меже. У Ибен тело было смуглое и крепкое. Она была повыше Осе, широкоплечая. Лодыжки чуть толстоваты. Осе от холодной воды взвизгивала, и кожа у нее съеживалась и покрывалась синими пупырышками. Ибен же спокойно выдерживала направленную на нее струю и обсыхала потом прямо на траве, раскинувшись крестом и подставив солнцу влажно блестевшее тело.

— Ты похожа на коровушку, — сказала как-то Осе, — большую такую, добрую, спокойную коровушку, которая хрупает себе травку на лугу и лениво поводит глазом, когда кто проходит мимо.

Ибен улыбнулась:

— Что ж, я бы не против.

Она была с ленцой, и домашностью они себя не перегружали, поделив между собой только самые необходимые обязанности, большая часть из которых легла на Осе. Это была ее идея-фикс, что человек обязательно должен что-то делать, чтоб иметь право на существование. Так ее воспитали. Она казнила себя за каждую потерянную минуту. Ибен же спокойно могла существовать и в праздности. Молчаливая, неизменно добродушно настроенная, невозмутимая, она, если не возилась по дому, часами могла валяться на одеяле в траве у малинника, закрыв глаза, словно сама была лишь травинкой среди травинок, пригревшейся на солнцепеке пчелкой. Казалось, она терпеливо что-то пережидает, и эти три месяца, собственно, выброшены из жизни — передышка, простой, как бывает, когда беременна или выздоравливаешь после болезни. Как разлапистая ель таинственным полумраком, она окружена была некой тайной. И Осе чувствовала себя с ней очень одиноко. Мы стремимся к людям, когда нуждаемся в них или же когда они в нас нуждаются. Ибен же, казалось, не нуждалась ни в ком и не откликнулась бы ни на чей зов.

Пшеница пожелтела и тихонько волновалась под ветром, наливаясь тяжелым колосом. Рано поутру их будило звонкое ку-ку, то приближавшееся, то удалявшееся, словно кукушке доставляло удовольствие дразнить их. Тогда одна из них слезала с кровати и, сонная, брела к двери, открывала верхнюю половинку и хлопала в ладоши, прогоняя кукушку. Но не проходило и часа, как в поле начинала тарахтеть сноповязалка и солнце, высунув из-за леса желтый лоб, заглядывало в лицо Осе, и та начинала ворочаться во сне, и лицо сморщивалось гримасой отвращения, Ибен же спокойно открывала глаза и сладко потягивалась. Ясный карий взгляд искал взгляд Осе: дашь мне сегодня кофейку? И, получив утвердительный ответ, она снова натягивала одеяло, блаженно вздыхая: «Ты просто ангел!»

Время от времени приходили письма от Херберта: пользуйся, моя девочка, отдыхай хорошенько. Привет Ибен.

Они доживали тут уже третий месяц, и пшеница сушилась, составленная в аккуратные, насквозь просвечивающие крестцы, выстроившиеся как по линеечке. Осе снова влезла в исландский свитер и длинные брюки, а Ибен взяла у нее запасную фуфайку и носила ее с толстой грубошерстной юбкой. Они давно уже не обливали друг друга холодной водой по утрам, и загар у Ибен бледнел, обозначаясь мелкими веснушками у носа. Она выглядела погрустневшей.

— Кончен бал, — говорила она.

— Конец, — вздыхала Осе так, словно наступал конец самой жизни. Слова, что она прошептала той далекой, удивительной ночью, остались в прошлом, как пшеница, как кукушка, как солнце. Но отзвук их отдавался в ней тоской осеннего ненастья. Пора ей назад, к Херберту, и все будет как прежде.

Но все уже не так, как прежде. Незначительные сдвиги в душе делают немыслимым то, что раньше казалось единственно правильным. И однако же невозможно распорядиться чужой судьбой — нужно быть богом или дьяволом, чтобы вмешиваться и менять существующий порядок вещей. Осе не была ни тем, ни другим. Она знала, что однажды, совсем скоро, она проснется утром и увидит рядом окаменелое, потное лицо Херберта и сочащийся в комнату серый свет, перебирающий предмет за предметом своими липкими, заплесневелыми пальцами. А перед внутренним ее взором будет выцветший, полинявший образ лета, а в центре, черным по белому, — изящная головка.

В последнее время она больше стала баловать Ибен, и та преспокойно ей позволяла. Она витала где-то далеко и едва ли замечала, что посуда после обеда перемыта, и пыль стерта, и пол подметен, и плита вычищена. Не потому, что принимала это как должное, просто ей было безразлично, так это или не так.

Осе отлично знала, что отпуск она брала за свой счет и что с деньгами у нее сейчас наверняка плохо, а может, и вообще нет ни гроша. Она не уверена была, заботит ли это хоть сколько-нибудь саму Ибен, ведь деньги ей здесь в общем-то ни к чему, зато Осе это мучило. С тех пор как она вышла замуж за Херберта и заимела вдруг «верный кусок хлеба», она постоянно испытывала какое-то неясное чувство вины перед теми, кто был обеспечен хуже нее. Хотя замуж она выходила вовсе не из материальных соображений. Если и могла она себя в чем упрекнуть, так скорее уж в том, что ей льстила слава Херберта. Он был признанный мастер, большой талант. А несоответствие между его авторитетом и его физической немощью помогало ей — в те времена — не чувствовать себя рядом с ним в тени. Тогда она еще верила в себя, потому что он верил (верил ли он когда-нибудь?). Время шло, вечно он был усталый и вечно завален работой. Сам он никогда не интересовался, а ей не хотелось ему докучать. Но при всей ее внутренней зависимости в ней нет-нет да шевелилось сомнение: не совершает ли она ужасную ошибку, не упускает ли чего-то драгоценного, что происходит за ее занавешенным окном, пока она лежит тут в темноте рядом с мужем, спящим сном тяжелым и беспокойным и все что-то бормочущим, словно и во сне его продолжают мучить заказы, сроки и увесистые бандероли с рассказами, которые надо иллюстрировать.

Один только раз — один-единственный раз — он взял в руки маленький набросок, который она положила рядом с собой у телефона, какие-то деревца у изгороди, и, отнеся на расстояние, оценивающе прищурил глубоко посаженные серые глаза: совсем неплохо, Осе, ты можешь, когда захочешь.

Но было уже слишком поздно. Мысли ее были заняты ребенком, шевелившимся в ней, как плещется в воде рыбка.

Но и это кончилось ничем. Когда вынесли из ее палаты в роддоме пустую колыбельку, ей это стало вспоминаться лишь поселившейся в ней на короткое время мечтой, расставание с которой было очень болезненно и которая никогда уж не возродится вновь. Это было даже и не настоящее горе — лишь немое изумление и беспокоящее сознание своей женской неполноценности. А Херберт был внимателен, ласков и измучен и по вечерам сидел, как прежде, возле нее на краешке кровати, раскручивая метр за метром белоснежные бинты со своих несчастных отекших ног и убеждая ее, что надо попытаться снова, что в следующий раз все будет хорошо, — а она так никогда и не собралась с духом, чтобы пойти к врачу и узнать, передается ли диабет по наследству.

Как-то вечером Ибен спросила: «Но ведь когда-то ты любила Херберта, правда же?»

Этот вопрос, как порыв ветра, раскрутил в ней целую мельницу мыслей. Может, когда любишь, то и сложностей никаких не существует? Может, потому только и было раньше по-другому? Она с трудом могла представить себе тогдашнее свое состояние, тогдашние переживания. Она вспоминала это только рассудком. Память ее чувств безмолвствовала. Она вспоминала, как ей становилось дурно от волнения, стоило ему взглянуть на нее, и как она плакала, когда он в первый раз увидел ее обнаженные ноги. В глубине души она даже радовалась его немощности, она думала, что так ей легче будет удержать его при себе. В первое время замужества она ходила вокруг него на цыпочках, только бы не помешать ему, когда он работает, и наблюдала, как лицо у него застывает в каменном величии пустынного ландшафта. Но в конце концов он стал просиживать за работой дни и ночи напролет, рисовал плакаты, рекламировал хрустящие хлебцы, зубную пасту и новые методы борьбы с туберкулезом и одновременно иллюстрировал французских классиков, весь дом был завален набросками, изображавшими дам под зонтиками и в турнюрах, извозчиков под дождем и целующиеся парочки на фоне церковных куполов. И величественное, вдохновенное выражение его лица все больше каменело, оборачиваясь днем непреходящей мертвенной усталостью, а ночью — каменным сном в их широкой двуспальной кровати. И чем больше слабело его тело, тем меньше он его щадил. Работа и приятели, виски и кутежи. Он растрачивал себя, не умея удержаться от запретного, и сваливался, и вливал в себя огромные дозы инсулина, и корчился от таких болей, что она трясущимися пальцами едва могла набрать номер врача. Дом превратился в проходной двор, никогда нельзя было угадать, явится он сегодня к обеду один или же с приятелями-газетчиками, и редкий день она могла распоряжаться своим временем. Но он был ласков с ней — разве что немного рассеян, утомлен, но ни разу ни грубого слова, ни раздраженного жеста. Только в ней что-то постепенно разрушилось и рухнуло, одновременно с ее смутной девятимесячной мечтой, а может, это случилось немного раньше или немного позже.

Она почувствовала тяготу своего существования. Ее стало тошнить от запаха инсулина, и она запиралась иногда в мастерской или же в детской, где все так и стояло нетронутым, доставала свои девические рисунки и смотрела на них с тем грустным чувством, с которым перебираешь порой свои детские фотографии. Она знала, что не сможет больше рисовать, и чем сильнее три пальца на правой руке зудели взяться за карандаш, тем ощутимее становились тоска и страх. Она сделалась нервной и раздражительной.

Херберт наконец это заметил и заботливо предложил ей снять домик на лето.

Но она побоялась жить там одна.

Пшеницу загодя убрали от дождя, и колкое жнивье глядело теперь печально, как покинутая дача в октябре.

— Ты спокойно могла бы остаться еще немного, — сказала ей Ибен. Но Осе печально покачала головой:

— Холодно очень, и потом я уже написала Херберту, что приеду.

В один прекрасный день они увидели спускавшегося к ним вприпрыжку почтальона, он принес письмо для Ибен. Они сидели за завтраком, и Ибен, положив письмо рядом с тарелкой, стала его читать, а Осе любопытно на нее поглядывала. Дочитав, она спокойно сложила его и сунула в карман своей потрепанной синей куртки, и по лицу ее было не разобрать, какое впечатление произвело на нее письмо и произвело ли вообще. До тех пор писем она не получала ни разу, редко когда открыточку из редакции. С этим письмом явно было что-то не так, даже почтальон, когда отдавал, почему-то замешкался и посмотрел на нее долгим любопытным взглядом. Получая письма от Херберта, Осе всегда прочитывала вслух забавные места — во-первых, чтобы посмеяться вместе, а кроме того, она всегда признавала право бывших с нею рядом как-то участвовать в ее жизни.

Они продолжали завтракать, обсуждая болвана почтальона, который вечно хвастался близким знакомством с местными знаменитостями и не упускал случая загадочно намекнуть на свое участие в борьбе за свободу. Хуторские говорили, что он отчаянный враль.

Потом они убирали со стола, и Осе чистила и мыла плиту — и все время думала про письмо в кармане. От любовника? Но как же можно, любя человека, спокойно просидеть целых три месяца в деревне? Непонятно. И разве можно себе представить, чтобы Ибен смотрела на мужчину влюбленными глазами, нежно склоняла голову ему на плечо или же целовала? Эти холодные, рассудительные глаза явно не способны затуманиваться нежностью, а узкие губы, с таким трудом складывающиеся в улыбку, совсем не приспособлены покорно раскрываться в самозабвении страсти.

Осе мыла посуду, Ибен вытирала. Когда она протягивала руку, ставя тарелку на место, письмо в кармане тихонько шелестело. Осе хотела сказать: представляешь, мы целых три месяца прожили с тобой одни, а вместо того почему-то сказала:

— Мы целых три месяца не видели ни одного мужчины, если не считать почтальона.

Тонкие губы Ибен сложились в чуть заметную снисходительно-лукавую усмешку:

— Ты забыла хозяина хутора. Один тебе, один мне, никому не обидно.

Осе поняла, что письмо ее развеселило, и у нее засосало на сердце. Ни с того ни с сего она подумала: «Все лето просидела на нашем иждивении». Она выплеснула воду за порог, взяла веник и стала подметать. Когда Ибен хотела пройти мимо, она распрямилась и согнутой рукой отвела с лица волосы:

— У нас сахар кончился, и мука тоже.

Ибен достала из кармана спичечный коробок.

— Давай тянуть. — И стала вытаскивать спички.

Внезапный гнев охватил Осе — желание возмутить покой этого карего взгляда, как разбивают камнем гладь лесного озера.

— Я все лето гоняю в лавку, — зло выкрикнула она, — а как тебе, так будем тянуть. До того обленилась, что шевельнуться боишься.

На глазах выступили слезы, а Ибен молча, изумленно уставилась на нее. Потом пожала плечами, подбросила коробок в воздухе, поймала и положила в карман.

— Успокойся, — сказала она и стала расстегивать куртку. — Где эта лавка?

Слезы душили Осе, и голос у нее сел, но непонятная злость не проходила.

— Мимо хутора и направо по дороге, — ответила она коротко и принялась мести возле самых ног Ибен. — Там спросишь.

— Ладно, — кивнула Ибен и, насвистывая «Путь в Мэндалай», вошла в комнату и стала натягивать свой черный дождевик. Потом вышла, продолжая насвистывать, и, руки в карманах, стала в дверях кухни. — Что купить?

— Сейчас напишу.

Осе заглянула в кладовку и записала на бумажке, что надо. Не глядя на Ибен, протянула ей записку. Рука чуть дрожала.

Ибен повернулась было уходить, но задержалась и, колупая ногтем краску на косяке, сказала убежденным тоном:

— А я на твоем месте все же осталась бы. Пригласила бы двух-трех из наших, и покутили бы, чтоб не скучать.

Осе промолчала.

Она смотрела, как Ибен, подавшись вперед, ведет велосипед в гору и полы дождевика хлопают на ветру.

Потом отвернулась и приложила ладони к пылающим щекам. Все сразу отодвинулось куда-то далеко, словно ушло в невозвратное прошлое. Она не понимала, что с ней происходит и почему она так делает. С трудом переставляя ноги, она подошла к куртке Ибен, висевшей на крюке за дверью, и нащупала в кармане зашуршавший листок. Снаружи послышался какой-то звук, сердце у нее екнуло, и она испуганно замерла, сжимая в руке письмо и даже не догадываясь сунуть его обратно в карман. Потом пошла в каморку, служившую им спальней, села на свою не сложенную еще с ночи раскладушку и под громкий стук в висках прочитала расплывающиеся перед глазами отпечатанные на машинке слова: «Любимая моя Ибен…»

Она думала: еще несколько дней все у нас будет, как было. Я буду приносить ей по утрам кофе в постель и буду смотреть, как она сидит и пьет — такая здоровая, загорелая, в полосатой мужской пижаме, с черным крылом волос на лбу, и жует спокойно и неторопливо, как коровушка на лугу, и смотрит ясным взором на восходящее солнце.

Но страх скорого конца сковывал мысли, заставлял их вертеться по кругу, возвращая все к тому же, и она так и не запомнила, что было в письме, запомнила только ту новую Ибен, что вставала с его страниц: влюбленную и смешливую девочку, скрывавшуюся, оказывается, бог его знает где — в этом сонном создании. Кто-то ее любит. Кто-то в их большом городе тоскует по ней, думает о ней и ждет не дождется ее возвращения.

Ее самое тоже ждут. С тяжким треском отваливались один за одним куски, вырубаемые в каменной плите времени, и стена, отделявшая ее от Херберта, делалась все тоньше и тоньше.

Он вспоминался ей чем-то нереальным и далеким, а их совместная жизнь — лишь неким состоянием, в которое ее скоро вернет быстро мчащийся поезд, как вывез совсем недавно, когда поля были еще зеленые, а вечера холодные, но не такие ясные, как теперь.

Они рано стали укладываться спать и, раздеваясь, избегали смотреть друг на друга. Осе громко зевала, с затаенной тревогой ожидая, что скажет Ибен. Низкий голос ударил ее пулей в сердце:

— А не поехать ли нам завтра домой?

— Что ж, можно, — услышала она свой сухой ответ.

Ибен откашлялась и сказала серьезно, с ноткой смущения в голосе:

— Меня это, конечно, не касается, но ты никогда не думала развестись с Хербертом?

Внутренне онемев, она лежала и слушала громкий стук собственного сердца, наполнявший, казалось, всю комнату.

Потом сказала:

— Да ведь, собственно, ничего такого между нами не было — он ко мне очень внимателен.

Но у обоих было такое чувство, что слова сами по себе ничего не значат и разговор-то совсем о другом.

Ибен ничего не ответила, и в голове у Осе пронеслась вдруг дикая мысль — предчувствие, догадка.

Приподнявшись на локте, она посмотрела на Ибен — та лежала недвижно на спине, заложив руки под голову и уставясь в бревенчатый потолок, и рот ее хранил странно строгое выражение.

И с той же ясностью, как если бы истина родилась в ней самой, а не явилась со стороны, она поняла вдруг все, решила головоломку, составив цельную картину из маячивших в безмолвной, светлой тьме обрывков: нежелание Ибен говорить о Херберте — рассеянная внимательность Херберта — его усилия устроить ее отъезд — письмо без подписи, манера надписывать.

Она закрыла глаза, и постепенно к ней пришло чувство, что затеплился где-то в мире огонек, для нее для одной.

Она взглянула еще раз на притихшее, серьезное существо и сказала мягко, с расстановкой:

— Спокойной ночи, Ибен.

От этого голоса Ибен вздрогнула, как вздрагиваешь иногда перед погружением в сон.

— Спокойной ночи, — сказала она и покосилась на Осе.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Осе улыбнулась, и Ибен застенчиво улыбнулась в ответ, и лицо ее в уходящем свете дня показалось Осе юным и ребячливым. Осе хотелось объясниться, но Ибен уже повернулась на другой бок и свернулась калачиком, как делала всегда засыпая, и Осе позабыла, что она хотела объяснить ей, и молча лежала, глядя в пространство ясным, изумленным взором.

Перед ней всплыло лицо Херберта, окаменелое, усталое, вечно в бисеринках пота, и неизъяснимая радость подхватила ее и унесла за много миль отсюда. Она увидела картину на стене, где она сидит беременная, и всю их просторную спальню в городской квартире, и каждый предмет в этой спальне виделся ей теперь по-новому, отчетливо и необычно. Она знала, что теперь она сможет нарисовать все это, и она почувствовала непреодолимое желание вскочить и сделать набросок с Ибен, спавшей крепким сном и не ведавшей о том огромном, чем полнился сейчас мир. А еще лучше просто лежать вот так и представлять, какое это наслаждение — теперь, когда знаешь, что сумеешь. В голове у нее теснились планы. До чего все на свете замечательно, как интересны люди, их лица! А завтра поезд умчит ее к свободе, в голубой простор, и на вокзале не будет ни единого провожающего. Волны снова будут плескаться и подгонять ее кораблик, нарушивший их плавный бег. Блестящими глазами рассматривала она Ибен, которая снова повернулась на спину и, верно, не спала вовсе. В ее лице не было уже ничего таинственного. Как просто теперь расстаться. Жизнь многокрасочна, и ни единая ночь со всеми ее невозвратимыми сюрпризами не ускользнет теперь от нее, минуя ее занавешенное окно.

Она соскользнула с кровати, пошла и распахнула дверь навстречу ветру и голому жнивью. Волна благотворного одиночества подкатила и захлестнула ее. В этой холодной вышине она обретала самое себя. Муж остался где-то далеко, а Ибен — всего лишь маленькая спящая девочка, и завтра все они будут счастливы.

Девочка стояла на площадке лестницы, ухватившись обеими руками за перила и свесившись вниз; затаив дыхание, она прислушивалась к скрипу калитки и далеким шагам в надежде, что это шаги ее матери. Но шаги останавливались этажом или двумя ниже, и стук захлопнувшейся двери уже в который раз гасил эту надежду.

Вернулся домой и Хансен с третьего этажа, и Кэтти, что работает на содовой фабрике, и жена кочегара Хенриксена, работающая на заводе вместе с мамой; конечно, она поднялась бы и предупредила, если бы что-то случилось. А может, она не решается зайти или просто не знает? Завод большой, почти каждый день «скорая помощь» с воем увозит кого-нибудь в больницу.

В тревоге девочка наступила ногой на ногу и долго так стояла, давя изо всех сил на пальцы, чтобы слезы, которые тяжелыми каплями падали в пролет лестницы, имели хоть какую-то видимую причину. Это повторялось каждый вечер, иногда она ждала долго, иногда — не очень, все зависело от того, насколько в этот день задерживалась мать. Перед ее приходом девочка неизменно стояла на своем посту, прислушиваясь к шагам.

Ее бледное неподвижное лицо чуть светлело в темноте, словно тускло горящий фонарь. Из-за приоткрытой двери кухни слышалось бульканье картошки в кастрюле. Стол в маленькой комнате был накрыт на двоих. Посреди стола на клеенке стоял горшок с цветущей пеларгонией, этот горшок, место которому было на подоконнике, а не на обеденном столе, всегда вызывал на лице матери тень улыбки.

Едва только девочка отпустила перила и села на верхнюю ступеньку лестницы, горько и громко рыдая, словно хотела внушить судьбе, что она уже достаточно наказана и что над ней пора сжалиться, как услышала, что во дворе отворилась калитка, и какой-то неуловимый звук, может быть стук каблуков по брусчатке, заставил ее вскочить, броситься в кухню, зажечь свет и выключить огонь под картошкой, и все это в лихорадочном невыразимом ликовании: мама идет! Вот она ставит велосипед под навес, вот бежит по лестнице, ближе, ближе… Мир наполнился светом, сердце — покоем.

Девочка стояла спиной к двери, волосы, как два черных крыла, падали на щеки. Когда мать вошла, захлопнув за собой дверь, девочка выкладывала горячую картошку в глубокую тарелку.

— Ох, ну и холодина!

— Я уже поджарила фрикадельки, их надо только разогреть.

Голос у девочки был грубый, как у мальчиков в переходном возрасте. Она была почти такого же роста, как мать, но очень худая, словно больная собачонка, — из-за того, что весь день была предоставлена самой себе. Лицо у нее было маленькое, грустное, с острым подбородком и серой, нездоровой кожей. Но на этом маленьком некрасивом лице сверкали большие темно-голубые и серьезные глаза.

На «фрикадельки» мать ничего не ответила, они вообще больше не сказали друг другу ни слова; когда сели за стол, мать с чуть заметной сладкой улыбкой на подкрашенном лице поднялась и переставила закрывавшую все пеларгонию обратно на подоконник. Садясь на место, она не забыла остановить рукой голую, без абажура лампочку, которая раскачивалась из стороны в сторону и бросала тени на выцветшие обои.

Мать ела быстро, между ее тонкими выщипанными бровями залегли две глубокие морщинки. Обесцвеченные волосы у корней были неопределенного темного цвета, они были лишены блеска, так же как и ее усталые близорукие глаза. За последние десять лет все дни были так похожи друг на друга, что женщина вряд ли замечала перемену, происходившую с ее лицом. Подкрасить губы и щеки, провести по лицу пуховкой, мазнуть маленькой черной щеточкой по редким ресницам — в утренних сумерках перед осколком зеркала время казалось неподвижным и каждый новый день был похож на предыдущий. Когда румяна кончались, она покупала новые, да и пудры на свете было столько, что она могла бы пудрить свое изнуренное лицо хоть целую вечность. И томимых жаждой мужчин на свете тоже было столько, что поток пустых бутылок немилосердно тек по конвейеру быстрее, чем ее проворные руки успевали хватать и мыть их. Конечно, ее жизнь можно было назвать невеселой, но когда она жаловалась на жизнь, то делала это скорее по привычке, да еще потому, что жаловаться на жизнь считалось хорошим тоном. Так оно было удобнее, чтоб не думать обо всей этой пудре и обо всех этих жаждущих мужчинах, да и о девочке, с которой она слишком мало разговаривала.

Пока мать ела, девочка, не отрываясь, смотрела на нее. Мать уходила рано утром, девочка еще спала, вместе они проводили только несколько драгоценных часов перед сном.

Девочка не помнила отца. Моряк — обычно только гость в своем доме, да и вообще ей было всего три года, когда она видела его в последний раз. Она питала к нему такую же естественно-необходимую ненависть, как и мать. А может, и это тоже объяснялось лишь условностями и привычкой. «Вот мерзавец», — говорили про него женщины на заводе и соседки по дому. «Пусть только попробует явиться сюда», — говорила мать. А ненависть девочки была безмолвной и питалась той покровительственной нежностью, которую она испытывала к матери.

После еды девочка убрала со стола. Посуду она обычно мыла на другой день, когда возвращалась из школы.

На кухонном столе валялся кошелек матери, он был открыт, и из него выкатилось несколько монеток. Отношение девочки к деньгам складывалось из смеси почтения и горечи. Из-за этих денег ее мать отсутствовала весь долгий день, они были виной бесконечных часов труда, страха и одиночества. Каждое эре стоило частички маминых сил, частички ее усталых глаз, которые портились оттого, что она беспрестанно проверяла на свет чистоту бутылок.

Девочка была совсем маленькой, когда она спросила у матери, зачем та ходит на работу, ведь дома гораздо приятнее. И узнала, что мама ходит на работу для того, чтобы у них была еда и одежда. А в воскресенье девочка озабоченно поинтересовалась, будут ли они есть сегодня, ведь по воскресеньям мама не ходит на работу.

Девочка удивилась, что кошелек так небрежно брошен на стол, и начала собирать деньги. Она опускала в кошелек монетку за монеткой, как вдруг заметила, что за спиной стоит мать. Девочка вздрогнула, она не слышала, как та подошла. Она смущенно положила кошелек, откинула рукой с лица волосы и встретилась с враждебным, подозрительным взглядом матери. Девочка вспыхнула и уставилась на мать широко открытыми испуганными глазами, заставившими глаза матери наполниться гневом, потом упрямством и неуверенностью, наконец по лицу матери скользнула тень стыда, и она, не выдержав этого испуганного взгляда, отвернулась не то смущенно, не то раздраженно и ушла в комнату.

Неподвижно и безмолвно стояла девочка возле кошелька и грязных тарелок. Она тяжело дышала, мысли, опережая друг друга, теснились за ее бледным горячим лбом: она подумала, что я хочу украсть… подумала, что я беру у нее деньги… может быть, она думает, что я и раньше брала их… разве она сама-то не тратит на меня деньги… хоть бы этот кошелек не лежал на столе… хоть бы все было, как раньше… боже милостивый, сделай, чтобы все было, как раньше… чтобы этого не случилось.

— На что ты там уставилась? — крикнула мать из комнаты.

Голос у нее был враждебный и раздраженный, такой же, какими только что были ее глаза, в нем жестоко звучала обида, словно мать защищалась против страха и нежности, которых не умела проявлять. Она достала из буфета, стоявшего рядом со столом, мешок с чулками, отложенными для штопки, и, прежде чем сесть перед закапанной скатертью, завесила тряпкой голую лампочку. Потом она вытащила из мешка рваный чулок и принялась его разглядывать, будто удивляясь, что на одном чулке может быть сразу столько дырок. Она беспокойно прислушивалась к тому, что делается в кухне, и на ее резко очерченных накрашенных губах появилось выражение страдания. Она не хотела признавать, что случилось что-то особенное, но в сердце у нее росла тревога, словно у животного, которое чует опасность и, прислушиваясь, ищет ее глазами.

Наконец она позвала девочку нежным странным голосом, который ей самой показался чужим. Девочка вошла и села напротив, ее маленькое худое лицо светилось надеждой, совсем как на лестнице, когда она, стоя в темноте, воображала себе, будто шаги, которые она слышит, принадлежат матери, пока хлопнувшая где-то дверь не лишила ее этой надежды.

«Сейчас она что-нибудь скажет», — подумала девочка.

Тишина, царившая в комнате, причиняла боль. Девочка нервно взглянула на громко тикавшие часы, как будто они своим тиканьем могли спугнуть те неизвестные спасительные слова, что витали на губах матери. Девочка смутно чувствовала, что эти чудесные, никогда прежде не произносившиеся слова должны исходить от матери, и вовсе не потому, что мать была неправа, а потому, что самой девочке было с этим не справиться. Она не могла сказать: «Я не крала», — во-первых, это сделало бы все таким определенным, что потом уже нельзя было бы притворяться, будто ничего не случилось, а во-вторых, именно так говорят все воры, и, если бы она действительно украла или собиралась украсть, никто бы не помешал ей произнести их. Это была новая, еще не вполне осознанная истина, она испугала девочку и открыла перед ней страшные перспективы несправедливости, которая отныне ей угрожала. Приоткрыв рот, девочка, не отрываясь, следила за губами матери. Эти слишком красные, резко очерченные губы редко дрожали от слез, их линия никогда не смягчалась, произнося нежные и ласковые слова. Губы фабричной девушки, их целуют мимоходом и тут же забывают о них.

Мать все еще рассматривала чулок, словно забыв, для чего она его вытащила; молчание девочки она ощущала, как боль, как крушение их спокойной жизни. Она плохо понимала, что именно произошло, но страх девочки каким-то неведомым тайным путем передался и ей. Мысли беспомощно бились у нее в голове. Ведь она не знала, что мы всегда можем помочь тому, кого любим. Она поднимает глаза и встречается взглядом с девочкой. У матери испуганные, умоляющие глаза, словно она ребенок, уронивший на пол драгоценную вазу. Она откашливается и тихо произносит:

— Сделай себе гоголь-моголь.

Она видит, как бледное, острое лицо смягчается и расцветает улыбкой, девочка вскакивает и, смешно выбрасывая длинные ноги, бежит на кухню.

— И тебе тоже, мама! Я и тебе сделаю гоголь-моголь!

И мать спокойно начинает штопать чулок.

Лица, лица. Их так много. Румяные, небритые, здоровые. Слишком он стар, где уж их различить. Он их не узнает, не разбирает, где кто. Это семья Августа, только на Августа они вовсе не похожи. У Августа большие тихие глаза и худое лицо в таких тенях, будто на него все время светит солнце или навели прожектор. Лица, лица, румяные, веселые, и он их уже не узнает, оттого что он стар. Хотя нет, Нильса он узнает, это который самый румяный, да и то больше по голосу, очень уж у него голос громкий, а лицо такое же, как у всех в семье Августа. Нильсу только семнадцать.

Старому Хенрику видно их всех.

Славная стена, приятно опираться об нее спиной. Выходит на юг, и рядом смежная комната, так что Карен удобно его звать. И в высокой приступочке такие славные дырки для его деревянных ног.

В углу костыли, их сработал для него Август. Задумали было поставить тут скамейку, да он не согласился, когда сидишь, деревяшки торчат и всем мешают, может, оно и ничего бы, ну да ладно… Не хотелось ему мешать Августу и Карен.

Он много думал. И все об одном. Новые мысли как-то не приходили. Прежде, бывало, о чем только не думалось, а теперь что-то испортилось в голове и все мысли были старые, уже думанные-передуманные, да и всех-то их одна-две, вертятся и вертятся. Сколько лиц, сколько лиц…

Всего минуту назад были только лица Августа и Карен, да его собственное в оконном стекле. Карен с Августом стояли на солнце и толковали, что и куда надо переставить. И так хорошо ему было. Эти два лица он умел различать. Даже не глядя, он узнавал их. Они говорили, а он думал все то же, привычное. Он думал о том, что стал никому не нужен. И странно было на душе, и тяжело, и сладко. И тут осеннее солнышко мазнуло его по лицу и согрело лоб, и он подумал, что еще пригодится им, когда станут сажать картофель: он пойдет впереди, а Карен с Августом следом, и в ямки от костылей и деревяшек удобно кидать картошки — только поспевай.

— Когда картошку будем сажать? — спросил он и ясно услышал, какой старый и дряблый сделался у него голос.

Карен улыбнулась быстрой, ласковой улыбкой — точно такая была у ее матери.

— Что ты, отец, кто же осенью картошку-то сажает. Вот погоди, весной посадим картошку. Много картошки. Тогда ты нам и поможешь. И лук посадим.

Он постоял и подождал, пока в него войдет то, что ему сказали. Он теперь всегда так ждал, пока поймет. И не всегда понимал. Но сейчас он понял. Надо будет и лук сажать. Это была новость, прежде он думал только про картошку. Что ж, хорошо.

Он поудобней привалился к стене и стал думать про весну, когда земля такая мягкая, теплая. И осеннее солнце, светившее ему в лицо, стало даже будто пригревать по-весеннему, и воздух будто запах землей, картошкой, луком.

Но тут явились эти здоровые, румяные лица и разогнали его мысли, потому что, куда ни посмотришь, всюду наткнешься на румяное лицо.

Они прикатили в машине, напустили синего бензинного чада, а когда затормозили, шины даже запищали. Не успела машина стать, они повысыпали из нее, и так торопились, что чуть не попадали друг на друга. Последний таращился, страшно смотреть, и со всей силы жал на тормоз, чтобы машина не врезалась в стену.

Это семья Августа, но вовсе они на Августа не похожи, у них румяные, заросшие, небритые лица, и одного от другого не отличить, разве что Нильса еще отличишь, он самый румяный и самый заросший, хоть ему пока семнадцать.

Где баба, где мужик, тоже не разобрать, все они в брюках, в деревню только так теперь одеваются. Грех старому человеку и смотреть на такое. И называют же они его — старый Хенрик.

Когда он был молодой и здоровый и у него были целы ноги, посмел бы его кто так назвать! Его уважали. Он был отец своей дочки Карен, и семья Августа снимала перед ним шапку. А теперь что… Теперь он старый Хенрик.

— А, никак это старый Хенрик собственной высокой персоной?

Какой же он высокий? И никогда-то он высоким не был. Но он не стал отпираться и кивнул. А в глазах было так пусто. Он помолчал немного, потом сказал, просто для разговора:

— Я им помогу сажать картошку.

Минуту все тупо смотрели на него. Картошку? Недоуменно затрясли головами и тотчас обернулись на входящих Карен с Августом.

— А, здравствуйте!

Август и Карен поздоровались в ответ и улыбнулись, но у Карен сейчас была не обычная быстрая, ласковая улыбка, а широкая — для гостей. И он тоже стоял и улыбался, привалясь спиной к стене. Только улыбка застряла где-то во рту и никак не шла наружу, как он ни кривил губы.

Но тут Нильс спросил, не болит ли у него часом зуб, и ему сразу расхотелось улыбаться, он сжал рот и опять у него было всегдашнее строгое лицо.

Он стоял, смотрел. И не понимал, почему они тут хозяйничают.

Вот кто-то пошел проверять окна в хлеву, постучал по ним кулаком, нечаянно выставил две рамы, удивленно оглядел пустые дыры и отбросил ногой осколки.

— Фу ты, да они без замазки!

Старик заерзал. Тут бы Августу и сказать, что у него времени не было замазать окна, а старую замазку поклевали синицы. Но Август никогда ни перед кем не оправдывается.

Старый Хенрик снова заерзал. Надо подсобить. И он открыл рот. Но вдруг позабыл, что он такое хотел сказать и что бы, на его взгляд, должен сказать Август, и в голове гудело только «подсобить, подсобить», и чем больше он напрягался, тем громче гудело «подсобить, подсобить», и уже ничего больше не осталось, только «подсобить, подсобить» без конца. Никаких других слов не было. Мучение. Все так быстро на него свалилось. Как гром на голову. Вот они кричат что-то про хлам в гараже, а у него грудь разрывается. Это ведь одна из его мыслей, а они ее отбирают. Он так часто думал про этот хлам в гараже. Это его собственность. Это мое. Что же вы все-то у меня отбираете?

Они говорят, перебивая друг друга. Какие громкие у них голоса — так и бьют по барабанным перепонкам. Румяные, небритые лица пляшут перед глазами, и среди них грустное, маленькое лицо Августа и большие тихие глаза.

Наконец один всех перекричал:

— Мы же приехали вам помочь! Что надо делать?

И чего это люди так любят совать нос в чужие дела? Своих, что ли, мало?

Выстроились, как рота солдат, румяные, здоровые, сильные, и руки у них чешутся взяться за работу, и никому это не нужно. Один от нетерпения даже шевелит пальцами, а Нильс — тот так расправил плечи, что на нем чуть не треснула куртка.

— Ну, — сказал Август, — если уж помогать, может, внесете дрова?

Хорошо, что Август собрался наконец открыть рот. Правильно, пусть внесут дрова. Хоть ничего не поломают, не попортят. Скоро зарядят дожди, дрова нужно укрыть. Молодец Август.

— Дрова? Это ты сам перетаскаешь. Тоже работа… Нет, мы вот тут поглядим…

Один за другим они заходили в гараж, и старый Хенрик слышал, как они там шуруют. Высунулась чья-то голова. В волосах застряла паутина. Кто-то залез на старую побитую молью тахту, иначе ему так высоко не забраться.

Голова подмигнула. Это Августу — не бойся, мол. Сейчас все будет в порядке. Сейчас приналяжем и разгребем твой хлам.

— Надо все вытащить. А то ничего не видно.

— Да, — сказал Август.

До чего же громкий голос у этого Нильса. Он говорит:

— Странный ты, Август. Парень ты вроде неглупый, и мы же сказали тебе, что приехали помочь. А ты вроде и не рад.

— Точно, — поддержал другой. Он выкатил из двери старое запыленное колесо. — Прямо обижается вроде.

— Да, — снова сказал Август.

Старый Хенрик заерзал у стены. Почему же Август им не скажет, что вещи стоят по своим местам и пусть стоят до поры, а потом он позовет торговца и тот их посмотрит.

Старый Хенрик снова раскрыл рот, задвигал челюстью.

— Вещи… — выговорил он.

Но голос у него совсем слабый, они его не слышат.

— Вещи… — повторил он и показал на гараж. Рука дрожала, и он старался унять дрожь, а она делалась все сильней.

Один повернулся к нему: старый Хенрик что-то сказал?

Но тот так разволновался из-за того, что его наконец приметили, что все мысли разом разбежались. Помнил только, что сказал: «Вещи», слово застряло в голове и стучало, стучало, а к чему эти «вещи» — неизвестно. Но на него уже не смотрят. И опять он видит большие, тихие глаза Августа. Август переводит их с одного лица на другое и говорит:

— Да.

И всякий раз, как из двери летит какая-нибудь вещь, Август подходит, говорит «да…», и видно, что ему очень хочется внести ее обратно.

За полчаса гараж расчистили, а весь двор завалили рухлядью. Уедут — Августу придется все одному вносить.

— А это что у тебя?

Август испуганно разглядывал багровое лицо и лоб в росинках пота. Тихие глаза заметались. Взгляд перебегал от лица к курятнику.

— Это у меня курятник, — сказал Август.

— Курятник? Да ты что, серьезно?

— Именно, — сказал Август.

Старику снова захотелось вмешаться.

— Насест, — сказал он.

Ему хотелось, чтоб Август сказал, что курятник поставили только так, до поры. А когда будут доски, они построят новый. А завтра уже будут куры, и куда же их девать, пока не построили новый курятник?

Но уже кто-то схватил лом и принялся рушить стенку.

— Вот гниль-то! — сказал он.

— Да, — сказал Август.

И когда доски затрещали, кто с лопатой, кто с топором, кто с ломом, а кто с граблями — все навалились на курятник, и через минуту курятника не было, а была только куча старых щепок да ржавых гвоздей.

Как только я поверну за угол на дорогу к даче, мной овладевает неуверенность. Все такое знакомое! Дорога ничуть не изменилась, будто ровно ничего не произошло за эти годы. Я знаю имена тех, кто живет или жил в больших дачах за плотными изгородями и высокими частоколами. Снова я узнаю этот тяжеловатый запах осенних плодов и вновь узнаю игру красок на клумбах. Так же вот было здесь и тогда. А вон там, на белой даче, которую отсюда из-за двух канадских сосен плохо видно, жила Анета. На студенческом празднике со мной была она. А потом все что-то мешало, то одно, то другое. Но мы однако встретились еще раз, перед моим отъездом отсюда. Рядом жили евреи, которые, убегая, навесили на калитку замок — как будто это могло остановить немцев. А там… впрочем, неважно. В следующем доме жили мы. Въездные ворота открыты. В нескольких окнах горит свет. А что, если у отца гости? Вот будет досада… Я перекладываю сверток с бумагами старика в другую руку. Дурацкий сверток. Не нужно мне было брать это на себя… Или надо было послать его по почте, ведь это так просто. Нечего мне здесь делать. Не испытываю даже любопытства. Одно отвращение.

По голосу в телефонной трубке не слышно было, чтобы отец очень удивился, а я думал — удивится.

— Ну, конечно же! Выберись как-нибудь вечером, — сказал он. — Позвони сперва или сразу приходи — как хочешь.

В этом старик виноват. Он никак не мог оставить меня в покое. Другие, главный врач и его помощник, остерегались и рысцой обегали палату вместе со старшей сестрой и кучей сиделок. У меня же часто выпадало ночное дежурство, даже по воскресеньям, и надо было делать обход одному. Тогда он останавливал меня. С трудом приподнимался на локте и, кивая мне головой на тощей птичьей шее, начинал говорить через всю палату, даже если я стоял в этот момент в дверях. И всегда об одном — с другими тоже, не только со мной, — о пребывании в концентрационном лагере и о тех временах. Я терпеть не могу говорить с человеком, о котором знаешь, что он умрет и что никто ему не в силах помочь. В таких случаях надо быть жестким, не распускаться — и чужие слова тебя не заденут. Поначалу мне было легче оттого, что он такой старый. У нас редко бывают пожилые пациенты, по-моему, молодых гораздо больше жаль. Но он отнял у меня и это утешение.

— Я не такой старый, как вы думаете, — сказал он, словно читая мои мысли. — Можно иметь много лет за плечами, когда тебе всего пятьдесят три… и очень хотеть жить. Но они добились своего, свиньи собачьи. Со мной кончено, я-то знаю. Я видел, как другие загибались. И каждый раз говорил себе: «Это не я». Жить-то ведь хочется, верно? А теперь мой черед. Мне бы надо остаться подольше у адвоката, тогда они, может, и не взяли бы меня. Там я чувствовал себя спокойно…

В один из первых дней он сказал:

— Вы его сын, да?

А я отперся. Сам не понимаю зачем. Разницы-то никакой. Он мне не ответил. Может быть, он не слышал меня. А может быть, не поверил. Он никогда к этому не возвращался. Однако продолжал говорить об адвокате.

— Удивительный был человек, — сказал он. — Собственно, какое ему до нас было дело. И все равно он никогда не отказывал, лишь бы заранее попросили. По-моему, он никогда не думал об опасности, которая грозила ему самому. Позже, знаю, он помог и моей жене. А у нее ведь ни гроша не было. Я столяр… и мне долго нельзя было показываться в мастерской, разве я мог отложить на черный день?

— По вечерам он частенько заходил потрепаться, — сказал он в другой раз. — Из той комнаты, куда он поместил нас, была дверь в его собственную комнату, помните ведь?

Старик говорил так, словно и не слышал, как я сказал, что я не сын тому человеку.

— Это было очень удобно: мы оба могли уйти, если б понадобилось. Через окно на крышу сарая и в соседский сад. Самому мне тогда ни разу не понадобилось, а вот ему пришлось воспользоваться этим способом, и это меня не удивляет. Вообще-то место было на редкость надежное, но сам он легко мог навлечь на себя опасность. Не способен был помалкивать на людях. Про нас-то он, ясное дело, никогда ничего не говорил, не по нем было хвастаться или героя корчить. Но не мог он никак держать свое мнение при себе, а ведь он бывал в таких местах, где это было куда как некстати, так я понимаю…

Старик мог пробыть у нас еще долго. Мне все больше и больше претило открывать дверь в его палату. Я чувствовал, что он как бы намеренно изводит меня. Прошло больше полугода, как его увезли, а через пять месяцев из госпиталя сообщили о его смерти. Но разговоры его до сих пор во мне сидят.

Вот, видно, почему я и позвонил отцу. Так живо мне вспомнилось то время. Примечательно, что я никак не припомню его в то время. Но тогда у нас жило столько разного народу, а отец держал их по большей части подальше от нас. Кроме того, старик, вероятно, несколько изменился. Если б он не сунул мне этих бумаг, я вряд ли бы выбрался сюда.

Делать мне здесь нечего. Огни в окнах меня пугают. Может быть, гости — и уж во всяком случае я встречусь с женщиной, которая теперь его жена. И которую я никогда не видел и никогда не желал видеть.

Я мог бы навестить отца в конторе. Но и там бы мы встретились при чужих. Не стану заходить. Отошлю сверток завтра. Так вот и разделаюсь.

Но, как раз когда я выхожу на дорогу, чтобы перейти на другую сторону, к воротам подлетает автомобиль и тормозит прямо передо мной. Дверцу отворяет отец.

— Никого не застал? — спрашивает он. Он, видно, думает, что я был в доме. — Ну заходи, я только вот машину поставлю.

Путь назад отрезан, и я медленно плетусь вслед за машиной к воротам и пересекаю лужайку, направляясь к дому. Невольно меня тянет влево, чтобы обойти красный бук, и я вдруг вижу, что на лужайке нет никакого дерева. И видно, срубили его уже несколько лет назад, потому что трава на том месте, где он стоял, такая же густая и пышная, как везде.

Как раз у этого бука утром в январе они застрелили Горма. Помню, как собаку словно отшвырнуло к дереву.

Я сам выпустил Горма и уже собирался кликнуть его домой, перед тем как идти в школу. Но не успел я выйти в прихожую, как услышал скрип тормозов. Я выглянул в окно и замер, не в силах оторвать ноги от пола. Семь-восемь человек выскочили из двух маленьких «ситроенов» и гурьбой повалили в ворота. Горм тоже увидел их и рванулся навстречу, скаля зубы и яростно рыча. Все произошло быстро, как в кино. Один из них вскинул автомат, и я увидел, как Горм завалился на правый бок и его буквально отшвырнуло к красному буку, прежде чем мои уши услышали выстрел.

Мама, которая сидела в столовой за завтраком, в тот же миг стремительно вскочила, и звон посуды, когда она толкнула стол, примешался к шуму со двора. Пасть Горма все еще скалилась, но кровь хлестала из раны в голове и из раны сзади. Я видел только вторую. Тут я услышал, что отец спускается по лестнице в прихожую и словно издалека прозвучал его голос:

— Явились. А дверь-то хорошо заперта? Как вы думаете, сами управитесь? Или мне остаться?

Я хотел крикнуть, чтобы он остался, но не мог выговорить ни слова.

— Да торопись же. Нам ты не поможешь тем, что останешься, — сказала мама. Она стояла теперь прямо у меня за спиной.

— Хорошо, — сказал он. — Мне чертовски не хотелось бы, чтобы здесь еще пошла стрельба. Но если ты не уверена и хочешь, чтобы я остался…

— Да ступай ты, ступай же! — сказала она, и на этот раз голос у нее дрогнул. Я думаю, что не нарочно.

— Они застрелили Горма, — крикнул я.

Но она взяла меня за плечо, силой отвела к столу и велела есть, а они названивали в колокольчик и стучали прикладами в дверь. Она тоже села. Мне показалось, что это длилось целую вечность. Наконец ворвалась горничная — в то время у нас была только одна — и как сумасшедшая закричала, что явились немцы.

— Ну так отворите же им, — только и сказала мама. — Вы же слышите, что у людей срочное дело.

Они ввалились в дом.

Прошло много времени, прежде чем они поняли, что приехали попусту. Они пробыли четыре часа, все перерыли и перевернули вверх дном. Нам они ничего не сделали, но мы должны были сидеть все время за столом.

А они расспрашивали маму. Она сказала, что его взяли в конторе, а мы со служанкой, услышав это, уже знали, что нам говорить.

Потом пришел дедушка. Они тотчас накинулись на него с лаем и тыкали в него автоматами. Но дедушка спокойно объяснил, кто он, а через секунду вошел немец чином выше, с которым он, видно, уже прежде потолковал, и выгнал их всех до единого.

Горм все еще лежал на дворе под буком. Они хотели, чтобы я закопал его, но я не захотел. Пришлось дедушке сделать это за нас.

— Ну, ты замечтался! — говорит отец. — Старые воспоминания, наверно? Пойдем же!

Он стоит на лестнице и ждет. Мы входим в дом.

Лишь здесь, при ярком свете шестирожковой люстры, которую я так хорошо помню, я по-настоящему разглядел его и поразился. Неужели он такой старый? Неужели десять лет так его состарили, или же это я плохо помню? Фигура его, как и прежде, такая же гибкая и стройная, но от волос остался только жиденький венчик на лысом черепе, а остро очерченный нос кажется еще длиннее. Он взмахивает руками, когда снимает пальто, этими своими длинными руками, которые, я помню, никогда не бывали в покое.

Он открывает дверь из прихожей в комнату, но, по-видимому, никого не застает, потому что закрывает снова.

— Садись, а я приготовлю выпить перед едой. — Он показывает на угол возле камина. Это было его излюбленное место. Он возится с бутылками в шкафу, потом отходит и кричит наверх около лестницы:

— Я пришел. Скоро обедать?

Ответа нет. Он пожимает плечами, идет к шкафу, приносит виски, вермут и воду и ставит на стол.

— Ты что будешь?

Я выбираю вермут. Себе он наливает виски, похоже, очень крепкое.

— Ну, вот ты теперь какой! — говорит он. — Да, долго же ты искал сюда дорогу.

Я не знаю, что отвечать.

Через секунду он опять встает со стула.

— Интересно, а где же жена? Куда все подевались?

Он идет по коридору, по-видимому, в кухню. Я сижу, осматриваюсь, и мне трудно заметить хоть какие-нибудь перемены в этой комнате, которую я так хорошо помню, но я все-таки чувствую, что что-то тут изменилось. Просто не могу уловить глазом, что же именно.

Он возвращается и, не садясь, идет опять за содовой.

— Жена в городе. — Он торопливо взглядывает на часы. Уже в третий раз, как мы вошли. — Наверно, разговоры с приятельницами. И неизвестно, когда вернется. Будем есть или подождем? Ты голодный?

— Нет-нет, — поспешно отвечаю я. — Есть я вообще не буду. Я договорился встретиться кое с кем. Зашел только для того, чтоб вот это передать.

Протягиваю ему сверток и, видя его в руках у отца, чувствую великое облегчение.

— Ну, спасибо. — Отец вертит его, рассматривает с обеих сторон, кладет на стол между нами и торопливо начинает меня расспрашивать. Оттого, быть может, что я сказал, что скоро уйду. Нравится ли мне моя работа? Сколько я получаю? Скучаю ли по Копенгагену, или мне и там хорошо? Намерен ли специализироваться в этой области?

Но немного погодя он снова берет сверток со стола, может быть, мои ответы кажутся ему чересчур лаконичными.

— Так что это такое, говоришь? — спрашивает он, распаковывая сверток. — Отчет?

— Я не читал. Я получил это, как сказал тебе по телефону, от одного старика, который лечился у нас в санатории. Ханс Вильгельм Хансен. Пообещал, что передам тебе.

— И, говоришь, он знал меня?

— Да. Он когда-то жил здесь, во времена подполья. Он был, кажется, столяр…

— Столяр? А, помню… мы звали его Якоб. Он, я слышал, умер не так давно. Что ж, не молоденький был. С одной койки на другую переходил. Жена его была у меня несколько раз…

Развернув бумагу, он сидит и читает первую пачку листков, исписанную крупным косолапым почерком. Я тоже читал эту первую пачку, где старик пишет, что он хочет рассказать нечто, случившееся десять лет назад, «потому что я много лежу и мне некуда девать время, хотя нового тут, наверно, особенно ничего». Дальше я не читал. И не подумаю читать.

— А он сказал, что это для меня? — спрашивает отец, листая галопом бумаги.

— Да. Он много говорил о тебе.

— Обо мне? Вот как. Жаль, что с ним так получилось. Чудак он был порядочный. Зато пропасть жизненной энергии… и ярости. Помнится, я еще раздумывал, что могло втянуть в это человека его лет. Да что там, я сам был немногим моложе. И оба мы не слишком годились. Не то что молодые, для них это — вступление в жизнь, скверное начало, что и говорить, но всему должно быть начало. А для нас это было по-другому, словно завершение… Которому, однако, никогда не будет конца. Да, для него по крайней мере…

— Он постоянно твердил то же самое.

— И тебе, как я вижу, это порядком наскучило, — говорит отец. — Для вас это, верно, и всегда скучновато, вы ведь, можно сказать, не испытали на собственной шкуре.

— Не испытали? Думаю, отец, что я испытал достаточно. Больше чем нужно. И не понимаю, отчего это всем вам беспрерывно хочется вспоминать, вроде как этому старику, времена оккупации. Ведь больше десяти лет прошло. Кому же интересно слушать, когда все уже слышали столько раз?

— Может быть, ты и прав. Ты тоже, конечно, пережил, но ты был слишком молод, чтобы понять. Понять, что́ это, в сущности, значило и сделать выбор. Так мне кажется…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ах, мне просто подумалось, что часть твоих сверстников все же участвовала. Хотя для них, конечно, это было не так опасно.

— Оставь, пожалуйста. Тебе очень даже хотелось, чтобы я тоже участвовал.

— Нет. Это неверно. Ты был мой сын, и я любил тебя. Я не желал, чтобы ты связался с чем-то таким, чего б не осилил и что, быть может, погубило бы тебя. Видя, что дело затягивается, я боялся, я очень боялся, ибо знал, что все ближе надвигается тот день, когда может прийти и твой черед. Вот тебе правда. Но верно и другое: мне больно было чувствовать, что ты не мог выбрать между дедом и мной.

— Значит, тебе все же хотелось, чтобы я участвовал. А сделать это я мог бы, только попросив тебя дать мне задание.

— А я бы отказал.

— Но ты бы гордился мной.

— Допустим. К счастью, этого не произошло, так что ты избавил меня тогда от душевных мук, — говорит отец и, улыбаясь, опять наливает себе рюмку.

Но мне видится в улыбке его насмешка.

Как и раньше, когда он также издевался надо мной… и я ощущал это каждый раз словно вызов. Если я расспрашивал о тех, кто жил у него на первом этаже, он улыбался и только пожимал плечами.

— Чего ты не знаешь, о том уж никак не станешь рассказывать другим. А ведь в доме у деда ты со всяким народом встречаешься.

Он знал, что это неправда, уж такого-то сорта люди никогда не бывали у дедушки. Но отец без устали издевался над тестем за его отношения с немцами, а надо мной — за то, что я не порывал с дедом, как он сам.

А в другой раз получилось из-за Анеты. Я как раз выходил из дверей, уже вечером, когда запрещено было выходить из дому, и вдруг является он сам, уже порядочно после комендантского часа, и спрашивает, куда это я собрался. А я сказал, как и на самом деле было, что хочу только мигом перебежать дорогу.

— А, все еще Анета, — сказал он. — Ну, на Анету можно положиться. А зеленых ты там не встречаешь?

И такое презрение было в его голосе, что я рассвирепел. Я мало что знал об отце Анеты, но считал, что это уж никоим образом не касается моих отношений с девушкой.

Может быть, захаживали и немцы, но я этого не знал. А если и так, то что особенного, у родителей других моих знакомых тоже бывали иногда такие гости, гости как гости, в собак не стреляли, их спокойно пускали в дом, угощали и обделывали с ними дела за рюмкой виски.

В первый раз они себя так показали в тот день, когда вломились к нам в дом и застрелили Горма в саду. А в следующий раз сорвали замок с калитки у еврея и перерыли пустой дом. Но с тех пор многое изменилось, и легче стало разбираться, что к чему. Деду тоже теперь визиты немцев были неприятны. Однако отношения у них с отцом по-прежнему были скверные.

— Ну, ладно, — говорит отец, находя, очевидно, паузу слишком долгой. — Поговорим о чем-нибудь повеселее. Кто нас заставляет.

Он чуть ли не с досадой отпихивает бумаги старика.

— На них мы и остановились, — говорю я, словно что-то меня толкает.

Отец лишь пожимает плечами.

— Ответишь ты мне на один вопрос? — спрашиваю я. — То, что я не попросил тогда у тебя задания, сказалось это впоследствии на твоем отношении к дедушке?

Он снова пожимает плечами.

— Вот уж не помню. Но вы, во всяком случае, переоценивали мое влияние. Я все равно не смог бы ничего поделать.

— Это неверно.

— Нет, верно, — говорит отец. — А, впрочем, ведь со стариком ровно ничего не случилось.

— Он же был интернирован!

— Да. Просидел три дня в школе на жестком стуле и чувствовал себя мучеником. Но впоследствии ему щедро заплатили за причиненное неудобство командорским крестом и несколькими миллионными заказами. Жаловаться ему нечего.

— Ты никогда не понимал его. Представляешь, что это должно было означать для такого человека, как он! Да еще когда забрали таким образом. А все соседи торчали в окошках и не скрывали своих чувств.

Отец опять только улыбается. Той же насмешливой улыбкой. И в этот миг я вижу, что все-таки изменилось в комнате. Две миниатюрные искусной работы модели мостов, в строительстве которых участвовал дедушка, уже не стоят на стеклянной полочке на стене. Как же это я сразу не увидал! Ребенком я часами стоял перед ними и не мог оторваться.

Отец собирался снять их вскоре после начала оккупации. Но мама остановила его взглядом.

— Ты постоянно забываешь, чем ты обязан папе, — сказала она, чуть не плача, как это часто бывало.

Отец вернулся домой через несколько месяцев после визита немцев. Сперва на день или на два. Потом, очевидно, почувствовал себя увереннее и оставался на более долгие сроки. А в другое время его не было. Я тогда думал, что он боялся, как бы снова не нагрянули. Позже мама объяснила, что не только потому. У него тогда была связь с какой-то молодой женщиной. И каждый раз его отсутствие объяснялось дома страхом перед немцами. В ту пору они не говорили об этом — по крайней мере при мне. Но часто ссорились и бранились, и всегда из-за дедушки. Мама боялась за его судьбу, а отец только злобствовал и насмешничал. Он вышвырнул вон старика, когда тот пришел к нему — конечно, с кое-какой суммой, которую хотел пожертвовать Сопротивлению.

Странное было настроение у нас в доме весной сорок пятого. Отец нервничал и беспокоился, то был мрачен и зол, мучаясь мыслями о том, как пойдут здесь у нас последние бои, а в другие дни бывало воспрянет духом, носится со всевозможными слухами и уверен, что капитуляция произойдет уже в ближайшие часы. Мама тревожилась из-за дедушки, ее и дедушкина тревога заражала меня, и все виделось мне в каком-то бестолковом тумане. Сперва перевернули все вверх дном, так что белое стало черным, а черное — белым, а теперь все смешалось для меня в одну серую массу, где я уже не мог отличить фальшивые цвета от настоящих. Я только радовался, когда отца не было дома. Его лихорадочная бездеятельность, беготня взад-вперед, из комнаты в комнату, действовали на нервы и мне. И каждый раз, как мы встречались, я чувствовал на себе его испытующий взгляд, хотя в то же время мне казалось, что он не замечает нашего присутствия, ни моего, ни маминого.

Потом произошла капитуляция. Я помню тот вечер. По многим причинам. Это было двадцатилетие папиной и маминой свадьбы — 4 мая, они решили отпраздновать его у кого-то из друзей. Отношения у них тогда улучшились. А я решил сбегать за Анетой, когда они уйдут. У нас с ней не очень что-то ладилось. Никогда не было где побыть вдвоем. Надо воспользоваться случаем, думал я, и нетерпеливо ожидал их ухода. Но тут объявились двое, которым зачем-то понадобился отец. Мама была уже одета и ждала в нетерпении, пока отец говорил с этими двоими в прихожей. Прошло много времени. И у меня иссякло терпение. Они включили радио, чтобы послушать новости из Англии. Но там не было ничего особенного, и они продолжали что-то обсуждать. Потом вдруг все трое замолкли и прислушались. Отец подошел и открыл дверь в комнату, где ждали мы с мамой. И мы все услышали, как диктор повторял сообщение о капитуляции.

Потом заиграли национальный гимн, и мужчины орали наперебой, а мама стояла и плакала. Отец пустился в пляс, не зная, как выразить свой восторг. Вдруг он ринулся в погреб.

— Угощаю в честь победы! — весело крикнул он, возвращаясь из погреба с виски. — Припрятал для нынешнего вечера.

Золотистая влага забулькала в рюмки, мы торжественно подняли их и чокнулись.

— Ну, нам пора, — сказал один из гостей. — Дел теперь будет по горло.

— Конечно, — ответил отец.

— Но не тебе, в сегодняшний-то вечер, — сказала мама.

— Нет, и мне, видит бог, — сказал он. — Надо только ружье прихватить.

— Ружье? Это у тебя-то? — ухмыльнулся один из пришедших.

— В саду закопал. — И отец засмеялся, как школьник, которому удалось сыграть с учителем шутку. — Оно у меня хорошо упаковано.

Я знал, где оно лежит. Немцы топтались в тот день как раз на этом месте. Отец часто туда поглядывал. Иногда и меня тянуло поглядеть.

Он вернулся вскоре с ружьем в руке, а руки испачканы землей. Гости чуть заметно улыбались, но он этого, конечно, не заметил. А я заметил, и мне стало стыдно, что он в таком виде: рубашка в грязных пятнах, волосы в беспорядке, а сам держит неуклюже, но гордо длинноствольное ружье.

Мама загородила ему дорогу.

— Мы обещали прийти, — сказала она. — И нас ждут.

— Господи боже! Да у них теперь праздник. И без нас.

А как же я? — спросила она. — Ты забыл, какой сегодня день?

— Разумеется, нет. Но это совсем иное. Я слишком долго бездействовал. Сидел и ставил крестики на дурацких карточках в картотеке. Теперь мой черед. Разве ты не понимаешь, что теперь и от меня польза будет?

Он покосился на гостей, которые опрокинули остатки виски и переминались с ноги на ногу. Подошедший сосед на радостях получил свою долю.

— Ступай, — сказал отец. — Я приду попозже, если смогу.

— Ничего подобного! — рассердилась мама. — Ты думаешь, что я поеду на вечер одна?

— Да, а мне надо идти, — ответил он коротко и нацепил на себя ружье.

— Тогда и я уйду, — сказала она. — И не вернусь больше.

— Как хочешь, — ответил он. И словно смысл этих слов дошел до него с запозданием, прибавил уже сердито: — Только смотри, не ходи к отцу. Там теперь неспокойно.

— Как ты смеешь! — закричала она.

— Я только предостерегаю тебя, — ответил он.

— Постыдился бы!

— Его я предостерегал давным-давно, — сказал отец. — Но он и слушать не хотел.

И он ушел. А на другой день мама уехала, забрав меня с собой.

На улице солнечные лучи косо падают на мостовую, внутри столы и скамейки прячутся в мрачных сумерках. Дверь распахнута навстречу мягкому летнему вечеру, из садов доносится пение птиц. Мужчины, сидящие в трактире за столиками, пьют водку, пиво и негромко беседуют. Говорить почти не о чем. День тянется медленно, события его подытожить недолго: несколько городских сплетен да слухи из большого мира. Дни чертовски похожи друг на друга.

Неожиданно в трактир заходит незнакомец и садится на скамью возле стены. Он заказывает кружку пива и водку. Негромкая беседа почти стихает, мужчины украдкой поглядывают на пришельца, отмечая про себя каждую мелочь. На плечах тонкий слой пыли, костюм поношен и покрой его характерен для южной части страны, по сапогам видно, что незнакомец прошел много миль. Вскоре удается втянуть его в разговор, но он не из болтливых, цедит неохотно слово за словом, к таким мужчины обычно быстро теряют интерес. Этого мало, чтобы поддерживать беседу. Однако незнакомец чем-то приковывает их внимание, разжигает любопытство. Есть в нем что-то загадочное, какая-то странность, может быть, тайна. Его подчеркнутая неразговорчивость вызывает раздражение. И почему он сидит, засунув правую руку под куртку, будто держится за сердце? Может, он прокаженный или прячет обрубок руки? Кружку он держит левой рукой, и видно, что ему это привычно.

Надо выяснить, в чем дело. Это важнее, чем все мировые проблемы, которые вообще-то довольно тревожны и запутанны; господи помилуй, это гораздо важнее, чем все местные сплетни, — ну что же такое прячет он у себя под курткой?

Плут он, этот незнакомец, он разгадал их мысли. Куртка оттопыривается как раз в том месте, где находится рука, но никто ничего не спрашивает. Да и с чего это он станет отвечать на их вопросы? Он ждет и потягивает пиво. Пиво — продукт местного трактира, оно не отличается ни вкусом, ни крепостью, и если незнакомец прибыл с юга, он должен был привыкнуть к лучшему пиву, однако по нему этого не скажешь. А может, его жажда одолела? Незнакомец высок и худ, темные волосы вьются над высоким лбом, карие глаза сидят глубоко, кожа задубилась от ветра и солнца. Нос у него крупный, с горбинкой, плечи угловатые, левая рука мосластая и сильная. Одет он, как ремесленник, и видно, что он много прошел, во всяком случае каблуки у сапог сбиты.

Они угощают его пивом и водкой, обычно это развязывает язык. Но нет, он дружелюбно улыбается и болтает о погоде, об урожае, о болезнях. Они люди вежливые, эти завсегдатаи трактира, местные жители, к тому же они ютландцы. Кроме Хенрика, который и не вежлив и не ютландец. Хенрик — зеландец, работает помощником мясника, он невоздержан на язык и в обращении с девушками, первый драчун в городе, и, главное, он еще ни разу не промазал, нанося удар по темени быку или волу. Здесь его уважают.

Наконец он решает — довольно!

— Скажи, что ты прячешь под курткой?

С десяток мужчин собираются полукругом возле стола незнакомца, и, когда тот вытаскивает правую руку, они понимают, что у них будет о чем поговорить в ближайшие дни. В руке он держит птицу, черного дрозда. Им видны только голова и хвост. Незнакомец разжимает ладонь, дрозд стоит на столе и расправляет перышки. Потом стучит клювом о стол — быстрые, уверенные удары, тайный знак. Незнакомец разговаривает с дроздом низким глуховатым голосом, слегка растягивая слова:

— Ну что, проголодался? Вижу, вижу.

Он шарит в кармане куртки и достает зерно, дрозд снова стучит по столу, незнакомец на ладони подносит ему зерно. Дрозд быстро и жадно клюет, вот он насытился.

Дайте немного воды в блюдце, — просит незнакомец.

Хозяин подает воду, точно перед ним знатный гость, и дрозд пьет. Незнакомец отодвигает блюдце, дрозд все время стоит на одном и том же месте, он медленно вертит головкой, будто разглядывает лица, окружившие стол.

— Он тебя знает?

— Конечно.

— Давно он у тебя?

— Да уж больше года.

Еще в детстве меня увлекла идея сочинить роман наподобие американских, солидный и объемистый, создать эпопею о великом трагизме будней. В самом деле, разве мало у нас своих трагедий, разве мало будней?! У нас, в Дании.

Между тем, когда многолетний труд мой был уже близок к завершению, я понял, что время подобного рода романов, пожалуй, прошло — как и наше с вами время проходит безвозвратно, — что люди, обыкновенные, будничные люди, так хорошо знакомые и вам и мне, просто не успевают теперь читать толстые книжки о серых буднях, потому что сами ушли в них с головой.

О, как много разных судеб в большом городе! Ведь каждый имеет свою судьбу, да только не знает об этом.

В ограничении залог мастерства, так сказал Гёте, в ком Западная Германия видит великий буржуазный идеал, а Восточная Германия — неукротимого народного демократа. Он, однако ж, упустил из виду, что применительно к судьбам нашим ограничение отнюдь не означает совершенства. Мы шагаем каждый своей обособленной тропкой, большой город напяливает на нас тесную смирительную рубашку. Город забирает себе нашу жизнь, взамен же дает нам работу, горбатит наши спины, подрезает крылья нашим мечтам, изматывает наши нервы. И певец поет, писатель пишет, столяр столярничает, распутница распутничает, иного им не дано — город каждого втиснул в жесткую рамку.

Чтобы мой пространный опус не погиб втуне, я его сократил. Мне кажется, отчетливая ясность изображения ни в коей мере не пострадала оттого, что я выкинул несколько тысяч страниц. Скорее наоборот. За каких-нибудь четверть часа вы становитесь свидетелем крушения судеб, перед вами проходит человеческая жизнь, изменчивая и быстротечная.

Но разве не замечательно?! Все мы рождены жить. Почти все. Так это ли не хорошо!

…День-деньской безостановочно текут людские толпы, никто ни на кого не смотрит, все спешат, спешат. Под землей грохочет подземка, на земле трамваи визжат и трезвонят, скрипят и глухо лязгают на поворотах — этакие адские машины, дребезжащие на одних и тех же поворотах, — покуда не окажутся на свалке, в точности как мы с вами. Они словно символ нашей собственной судьбы.

А для него трамвай как раз и стал судьбой. Был он вагоновожатым, одним из тех, что стоят, держась за рукоятку, — трамвай тронулся — остановился — снова тронулся — снова остановился. Романтически настроенный юноша, он поступил работать на маршрут номер четырнадцать с твердой решимостью выполнить свой долг до конца, никогда не сворачивать с правильного пути.

Однако время шло, он постепенно менялся. Разумеется, долг свой он по-прежнему выполнял: переводил, где положено, стрелку, отставал от расписания, как водится, минуты на четыре и едва тащился к Центральному вокзалу, когда людям надо было поспеть на поезд.

Но отчего же сгорбилась его спина, отчего помрачнело его лицо, отчего облысела так скоро его голова? Разве не был он в трамвае постоянно окружен своими ближними, самыми различными людьми, молодыми и старыми? И разве не бывало, что красивые девушки, стоя у него за спиной, дышали ему прямо в затылок? Как же, конечно, бывало, и довольно часто.

В начале своей карьеры, держась вот так за рукоятку, он обращался к пассажирам, отпускал остроумные замечания и вообще чувствовал себя в своей стихии. Но с годами на душе у него становилось все более и более скверно. Все реже и реже слетали с его уст веселые замечания, да и в тех появился какой-то горький призвук, а под конец ничего в них, кроме горечи, и не осталось.

Горечь же вызвана была тем, что никто ни разу, ни единого разу не откликнулся на его слова, не сказал ничего ему в ответ.

Вот что его мучило, вот какой вопрос немолчным эхом перекатывался по ночам в голове и совсем лишил его покоя. Неотвязный вопрос: почему люди никогда с ним не разговаривают?

Так проходили годы. Спина его еще больше сгорбилась, лицо еще больше покрылось морщинами, последний блеск погас в глазах. Ближние так и не удосужились в них заглянуть, а то бы они ужаснулись. Но люди никогда не заглядывают друг другу в глаза, и потому никто не видел глаз старого вагоновожатого, отмеченных печатью бессонных грез.

Да, у каждого человека есть своя судьба. Судьба — какое гулкое, зловещее слово. Однако же у большинства из нас не та судьба, что была нам предначертана. Ненасытный город перемалывает в своей пасти наши исконные, личные судьбы. Судьба-то есть, только все равно она человеку не достается. Так уж устроена эта поганая жизнь.

В какой-то момент проклюнулся в душе его росток протеста против жизни, против этой беспросветной жизни, — и стал крепнуть, зреть, медленно, как зреют все значительные мысли и идеи.

Когда наш романтически настроенный вагоновожатый был еще молод, он обзавелся квартиркой, в которой одному ему было более чем просторно, но он надеялся в один прекрасный день заманить к себе симпатичную женушку. Увы, за все долгие годы ни одна женщина, кроме той, что приходила убирать, не побывала у него дома.

А ведь как раз в то самое время, когда он поселился в этой квартире, в квартире напротив поселилась его судьба.

Сорок лет они прожили потом рядом, дверь в дверь, он и его судьба. И не знали об этом.

В ту пору она была молода, свежа, хороша собой. И думала, что не сегодня-завтра явится суженый и переманит ее к себе. Это были приятные, сладкие мысли. Ее совсем не трудно было переманить.

Чтобы заработать на обзаведение, она нанялась сиделкой в больницу, потому что за это хорошо платили. Ночь за ночью проводила она без сна, в мечтах о светлом и счастливом будущем, сидя возле больных, которые со стоном метались на своих койках.

Когда же наступало утро, она отправлялась домой и ложилась спать. Вставала далеко за полдень, шла за покупками, потом приходила и готовила себе поесть. А поздно вечером ехала опять на работу. На трамвае, только не на четырнадцатом.

Но отчего же сгорбилась ее спина, отчего помрачнело ее лицо, отчего слиняла ее свежесть и потускнели волосы? Она так ни разу и не встретилась с тем, кто был ее судьбой, потому что работала по ночам, а днем спала. Они уходили из дому и возвращались в разное время и поэтому никогда не сталкивались.

Зато довольно часто случалось, когда на дворе сияло утро или опускался тихий вечер и он уже был дома, а она еще только собиралась уходить, или наоборот, — случалось, что оба они выходили на балкон и, с тайной тоской воздевая руки к небу, вздыхали тяжело, как вздыхают лишь наедине с самим собой. Но балконы их были разделены фанерной перегородкой, поэтому они никогда друг друга не видели, а стоны всегда вырывались у них из груди в одно и то же мгновение, поэтому ни один из них не слышал стенаний другого. Ах, души их были так глубоко созвучны! Тайные, невидимые узы соединяли их.

Настал день, когда старый вагоновожатый почувствовал, что больше не может. Почти сорок лет с ним никто не говорил. И если сам он изредка еще раскрывал рот, слова его были горьки, как желчь, и звучали злобно, как хриплый крокодилий кашель в вонючей тине. Он умел так объявить название остановки, что людей мороз подирал по коже. Это отнюдь не входило в его обязанности, но иногда он просто не мог удержаться.

И вот после того, как он сорок лет, находясь среди ближних, был окружен непробиваемой стеной молчания, нервы его не выдержали, чувство протеста взяло верх над рабской покорностью большому городу. В порыве неуемного буйства, ощущая глубокое внутреннее торжество, которое неизменно сопутствует поступкам, совершаемым наперекор всем законам и установлениям, он свернул на путь, не имевший абсолютно никакого отношения к четырнадцатому маршруту. Потом резко затормозил, так что искры взметнулись, и, обернувшись к пассажирам, крикнул с укоризной и в то же время с отчаянием:

— Почему вы никогда мне не отвечаете, когда я с вами заговариваю?!

Сначала они с удивлением воззрились на него: бывает, конечно, что люди теряют рассудок и начинают вытворять всякие глупости, но об этом обычно узнаешь из газет. Потом молча указали на табличку, прикрепленную под самым потолком в кабине вагоновожатого. «Во время движения вагоновожатому воспрещается отвечать на вопросы пассажиров», — гласили неумолимые руны таблички.

Потрясенный, он спрыгнул со своего трамвая, сорвал с головы опостылевшую форменную фуражку, швырнул ее на землю и зашагал прочь под исступленный трезвон трамваев, выстроившихся в хвост за его четырнадцатым номером.

Он шел, подставив сравнительно свежему городскому ветру свою облысевшую макушку, и думал, до чего же все-таки злы люди и в особенности трамвайный управляющий. Ибо не в том ли состоит первейшая и благороднейшая обязанность человека, чтобы отвечать на вопросы своих ближних?

Словно в резком, слепящем свете молнии предстала перед ним трагедия его жизни: да кому же придет охота разговаривать с человеком, к которому даже с вопросом нельзя обратиться?

В сердцах старый вагоновожатый зло буркнул себе под нос название какой-то остановки.

Медленно добрел он до дому, вошел в свою пустую квартиру. Теперь даже уборщица к нему не заглядывала. У нее обнаружилась вода в коленке. Что тут было возразить.

Непонятное чувство страха овладело им, страха и беспокойства. Свобода — вот что его пугало, непривычная, огромная, головокружительная свобода: ведь он мог теперь делать все, что ему заблагорассудится и когда ему заблагорассудится. Твердая каменистая почва большого города глушит вольные ростки в человеческой душе, первоначально созданной для безграничной свободы, и он ощущал свободу как непосильное бремя.

Но не так уж долго пришлось ему нести это бремя. Наша достославная полиция, которая всех нас так или иначе держит под своим неусыпным наблюдением, очень скоро материализовалась в образе двух мрачноватого вида стражей порядка, решительно форсировавших лестницу и позвонивших в дверь старого вагоновожатого. С тем чтобы забрать его, препроводить в полицейский участок и призвать к ответу за совершенное им ужасное преступление.

Да, дорогой читатель, жизнь — странная и жестокая штука. И все же бывают в ней мгновения, исполненные рокового драматизма, когда не думаешь, хороша она или плоха, когда в сердце с шумом плещутся волны прибоя, составляющего самую жизненную суть, когда словно приподнимаешься над буднями, возносишься на головокружительную высоту и ощущаешь биение могучих крыльев жизни. А произошло вот что: как раз в тот момент, когда двое неподкупных стражей порядка вели вниз старого вагоновожатого, выглядевшего еще старее обычного, по лестнице поднималась старая сиделка, старая, седовласая сиделка.

И они наконец встретились, эти двое, что жили в одном доме, дверь в дверь, и были предназначены друг для друга. Впервые встретились их глаза, и нежная любовь вспыхнула в их старых сердцах. О, в эту секунду они с готовностью простили городу все причиненные им страдания и одиночество. Люди ведь так великодушны, стоит им только получить от жизни хоть капельку радости.

Даже суровые и неподкупные стражи порядка ощутили свою сопричастность чему-то великому, что было выше их разумения, вселяло в них некоторую неуверенность, а может быть, и страх, во всяком случае, они вдруг остановились посреди лестницы, и вместе с ними — зажатый с двух сторон грешник. А старая сиделка подошла к нему совсем близко, глаза ее сияли, какое-то слово трепетало на губах, просилось наружу помимо ее воли.

— Ключ, — прошептала она горячо, почти сладострастно, — ключ! — Как заклинание.

И он, словно ожившая статуя, начал шарить рукой у сердца, потом просунул два пальца в жилетный карман, вытащил ключ от своей квартиры. И вручил этот ключ ей. А затем двинулся дальше в сопровождении двух неподкупных стражей, с высоко поднятой головой, с ликующим взором, как один из тех мучеников-подвижников, каких описывают в исторических романах. Как человек, не побоявшийся пойти собственным путем, хоть и ступивший на него с большим опозданием.

На том, собственно, и кончается мой длинный, захватывающий роман о человеческих судьбах в мозглой атмосфере большого города.

Но ведь это только в романах наступает конец, на котором все обрывается. В жизни же всегда остается спасительное «может быть». Им-то мы все и живем, этим «может быть».

Вот так и старушка сиделка. Оставила свое жилье и поселилась у старика вагоновожатого. Прежде чем сунуть ключ в замочную скважину, она нежно поцеловала его. И стала жить в его квартире, уповая на «может быть». Может быть, он вернется, может быть, им еще дано будет вкусить супружеского счастья.

И, проводя жизнь в ожидании и бдении, она поливала его чахлые комнатные цветы, питалась консервами из его припасов, платила за него в больничную кассу и просматривала его скудную почту.

Старого вагоновожатого приговорили к исправительно-трудовым работам на неопределенный срок с лишением свободы.

Так что, может быть, он еще и выйдет. Любовь все способна преодолеть, она дает человеку силы выстоять даже в самых тяжких условиях.

Может быть…

Это история про улицу, которую уже и не назвать было улицей, про людей, ютившихся по развалинам, и про старую обезьяну, воротившую улице ее прежнюю жизнь.

Когда умолк грохот бомб и вернулась тишина, люди поняли, до чего же они устали, и всем захотелось одного: забиться в свои норы, и забыться, и спать, спать без снов.

Но некуда было забиться. И началась долгая, трудная работа. Улицу сначала расчистили от обломков взорванных стен, а потом устроили норы по подвалам и среди обломков и стали жить дальше, ведь жить дальше — самое простое и естественное.

В один прекрасный день на улице появилась обезьяна. Старая обезьяна с сединой на висках. Это была обезьяна из бродячего цирка, но война положила конец его существованию, разогнала зверей и циркачей, и старая обезьяна, умевшая показывать карточные фокусы, ездить на велосипеде и много кой-чего еще, сделалась никому не нужна.

И вот она осела на старой улице. У нее были длинные, сильные руки, способные к трудной работе. Она таскала тяжелые балки и камни ловчее любого мужчины, и высекала каменные кубы, и складывала их в аккуратные штабеля, ничуть не уставая. Непрестанно стучал ее топор, непрестанно трудились сильные, жилистые руки.

Ее работу ценили. А всем известно, что за труд полагается платить. Но у них почти ничего не было. Однако немного еды всегда для нее находилось. С миру по нитке, как говорится. Ну и переночевать ее пускали — то в одну семью, то в другую. Спала она, правда, на сыром тряпье по грязным погребам, но о лучшем и не мечтала — людям самим жилось ничуть не слаще.

Только уже после завелось у нее свое постоянное жилье, но про то, как это случилось, будет рассказано дальше.

Итак, обезьяна ни в чем не нуждалась. Ее кормили, и, пока была работа, все шло прекрасно. Но вот развалины расчистили, уцелевшие стены привели в порядок и оставили в покое до тех лучших времен, когда пойдет постройка новых домов, и обезьяна слонялась без дела, неприкаянная.

И пошли пересуды, что вот, мол, какая-то обезьяна наслаждается жизнью и нагуливает жирок, а нам, мол, самим есть нечего. И статочное ли дело, чтоб зверь жирел, когда человек тощает. Да и кто она такая и откуда взялась, и зачем всякую приблудную тварь кормить?

Обезьяна делалась все несчастнее. Кое-кто еще жалел ее, ее подкармливали, но норовили сунуть кусок незаметно. Она бродила как призрак и горько тосковала о прежних деньках, когда выступала на манеже под сладостный хохот детей и взрослых, и когда можно было пойти в зоосад поболтать с другими обезьянами, и когда на шее у нее был красный шарф, и она курила сигареты. А теперь люди от нее отворачиваются и знать ее не желают.

Дети, видя, как тоскует обезьяна, собирались иной раз в кружок поглазеть на ее проделки. Но родителям это не нравилось. Прямо они не высказывали детям, почему нельзя водиться с обезьяной, но давали понять, что тварь бессловесная — она и есть тварь, и незачем ей тут жить, раз толку от нее никакого. И стоило обезьяне вылезти на улицу, как за ней обязательно кто-нибудь увязывался, ее дразнили и швыряли в нее камнями. Она уже не показывалась на свет божий, только по ночам выбиралась из прибежища. И о ней позабыли. Поговаривали еще, правда, будто она крадет, где что плохо лежит. Но это был совершенный вымысел, потому что недалеко от околицы жила одна старая дама и каждый вечер она выставляла обезьяне поесть. Она очень любила животных, эта дама, прежде у нее были и собаки, и кошки, и канарейки, и на всех хватало ее нерастраченного сердца. Никого из этих зверушек не осталось в живых, вот она и взяла на себя заботу о бедной старой обезьяне. Но и она боялась опекать обезьяну в открытую и в дом ее не пускала — боялась, что люди осудят. Если хочешь жить сносно, надо ладить с соседями — это уж закон.

Весь ее дом и был всего-навсего сырой закуток, заставленный разной рухлядью, вытащенной из-под дымных развалин той страшной ночью. Она оберегала хлам, это была память о добром, милом времени. Ну а обезьяна… Обезьяна, пожалуй, чем-то напоминала ей мужа, давно уж покойника: те же горемычные глаза, те же длинные руки, та же волосатая грудь. Сходство это сильно разогревало сердобольную душу. Недаром ведь она частенько говаривала обезьяне: «Каждому свое. И надо друг другу помогать — в этом вся наша надежда».

Старая дама дружила с Янсеном, который жил у самой околицы. Он был шофер и потерял жену ночью, когда их разбомбило. У него была дочка Эльза, и старушка за ней приглядывала, а иной раз брала домой кое-что из их тряпья — залатать или поштопать. Один только Янсен на всей улице знал, что она печется о бедном животном и подкармливает его. Ему она решилась открыться, и он сказал ей, что она молодчина.

Мало у кого на улице было настоящее жилье о четырех стенах, а у Янсена было. Весь дом раздавило, а боковая пристройка уцелела, словно чудом. И крыша осталась, и лестница, только со стен осыпалась штукатурка, и они стояли голые и сизые, как привидения. В этой-то уцелевшей комнатенке и помещался он вместе с дочкой и все старался позабыть ту ночь, когда жена вышла в соседнюю комнату, да так и не вернулась. Дверь, открывающуюся в пустоту, Янсен заделал досками и обклеил газетами — старыми газетами, начиненными военными сводками и описаниями подвигов, о которых теперь никто не вспоминал.

У Янсена оставалась во всем свете одна Эльза, и попятно, что он души в ней не чаял. Только благодаря ей он и чувствовал себя человеком: ведь ему еще было что терять.

И вот как-то под вечер Эльза играла возле своего облезлого дома. Янсен ушел на работу, а старая дама отправилась в город стоять в очереди, так что приглядеть за девочкой было некому. Чудесный дворик, где чего только не было в старые времена, теперь превратился в покореженный пустырь. Прямо за спиной у девочки торчала стена, высокая, голая и неуместная.

Эльза играла и поджидала отца. Ему уже время было возвращаться. Вот он придет, улыбнется своей всегдашней улыбкой, и возьмет ее на руки, и погладит по головке, и что-нибудь расскажет, а она будет нюхать его спецовку, которая так приятно пахнет.

Поднялся ветер. Но за стеной было тихо, да и солнышко, уже низкое, пригревало, и Эльза спокойно играла со своей щепочкой. Щепочку звали Эсмеральда, и Эльза закутала ее в лоскуток. Нельзя же ходить голой, когда так холодно…

По улице уже шли и шли — возвращались с работы. Эльза смотрела, как они идут — запыленные, замученные, сгорбленные. Все проходили мимо и не заговаривали с Эльзой — слишком уж устали, и те крохи доброты, что им удалось уберечь за день, пригодятся дома, для своих. Если, конечно, у них остались свои. А не то просто не терпелось добраться до места, называемого домом, и сесть, и уставиться пустым взглядом в пустоту.

Ага! Вот и папа! На тощеньком, бледном лице Эльзы мелькнула улыбка. Но она только ниже склонилась над Эсмеральдой, не подавая виду, что его заметила. Она по нему соскучилась. Вот сейчас он ее увидит, постоит тихонько и потом подкрадется к ней незаметно сзади, и уж потом только она кинется к нему.

За стену пробрался резвый ветерок, принялся ворошить пыль. Потанцевал ради Эльзиного удовольствия, но вдруг расшалился не в меру и дохнул прямо ей в лицо. Эльза зажала руками глаза, в них попала штукатурка. Она таращилась, но так было еще больней и страшней, она зажмурилась, по щекам потекли слезы, в ушах у нее шумело, словно кто-то рядом точил ножи, а штукатурка засела в глазах и не выходила.

Сколько раз толковали о том, что стену надо снести. Ведь она может рухнуть когда угодно. Но было столько других забот, и это дело все откладывалось.

И надо же было случиться такому, чтоб стена вздумала падать, когда рядом сидела Эльза. Единственное сокровище Янсена, единственное его утешение. Такого коварства трудно было ожидать даже от судьбы.

Стены надежны и верны. Они стоят и стоят, пока их не выветрят века — и как благородна их старость. Но что могут поделать стены, если люди крошат их бомбами, сносят, вспарывают им нутро? Эта стена была совсем не старая стена. Она была молодая и стройная и осталась свидетельницей страшного времени, которому нет оправдания. В ночь, когда рухнули соседские стены, а дом занялся огнем, она так дрожала, что утратила навсегда свою крепость и стойкость. И с тех пор ждала только смерти. Иногда ей снилось, что рядом по-прежнему живут люди, что в голубой кухоньке стряпают, что в кранах журчит вода, а по лестницам бегают непослушные дети. Но сны были смутные, неотчетливые. И стене хотелось одного — рухнуть и умереть.

Янсен остановился. Кажется, Эльза плачет? Он словно прирос к месту. В голове завертелись страшные мысли.

Есть вещи, которые ты обязан забыть, если хочешь выжить, мысли, которые надо глушить и душить. Эльза сидела на пустыре, на месте исчезнувшего дома, за нею высилась голая стена. И сердце у Янсена защемило, у него потемнело в глазах.

На секунду приподнялся страшный занавес. Дома, и окна с занавесками, и на них цветы, и лавки, люди, жизнь. И мать Эльзы в чистенькой квартире с занавесками и цветами, милая жизнь, милая болтовня, милые, невозвратимые мелочи. Он зажмурился, пытаясь удержать то, что смог оценить только теперь, то, что не ценил прежде, но глаза пришлось открыть, и все снова исчезло. Из странного столбняка вывел его Каспар, сосед, он остановился неподалеку и что-то говорил.

— Холодает, — сказал Каспар.

Янсен кивнул вместо ответа.

— Нешуточное дело, зима на носу.

— Да, нешуточное дело.

Сосед все не уходил. Ему хотелось переброситься с кем-нибудь словцом, но ничего больше на ум не приходило, а Янсен не помогал беседе. Тут взгляд Каспара упал на старую обезьяну.

— А, идет, бедная, — сказал он. — Невесело ей, видать. Да ведь что же. Зверь — он не человек. Не можем же мы кормить ее, когда самим не хватает. Времена-то крутые.

Янсен поднял глаза и увидел обезьяну. Она шла широким, валким шагом, размахивая руками, ссутулясь, глядя прямо перед собой грустным взглядом. Янсен подумал — до чего же она старая и тощая. Но ведь он уже давно ее не видал.

Подойдя к соседям, она остановилась. Те смолкли. Им стало совестно своих слов. Зверь-то она зверь, но в темных глазах у нее такое одиночество и такая тоска, что впору человеку. Только что задних мыслей у нее нет.

И тут Эльза кричит от боли, глазам больно, их жжет, а отец, она знает, где-то здесь, рядом.

Этот крик отзывается у него в сердце жалобным, тоненьким звоном, словно монета звякнула о каменный пол. Он стоит как в столбняке. Время раздувается, как воздушный шар, — вот-вот оно лопнет с ужасным треском. Стена! Она, кажется, шатается… Она дрожит на ветру…

Каспар кричит, кричит как безумный:

— Стена!!! Стена!!!

Янсен стоит, Янсен ждет, секунды растут, пухнут, от них разламывается голова, ноги ватные, в ушах шумит. Прозрачная стена отгораживает его от всего на свете.

— Эльза, беги, беги, девочка моя!

Но Эльза ничего не видит, она закрыла глаза руками.

С невообразимой быстротой бросается обезьяна к девочке — плавный, бесшумный скачок, а руки болтаются, словно два взбесившихся маятника.

Стена гнется, устало клонится к земле, вот отделился один кирпич и — все рассыпалось, как кубики, выброшенные из коробки. Обезьяну и Эльзу запорошило густой пылью и обломками, накрыло тяжелым грохотом.

Тотчас на место происшествия сбегаются люди, все спрашивают, спрашивают, никто ничего не знает. Янсен, белый как бумага, только тычет пальцем в одну точку. Каспар кричит, объясняет. Кто бежит за лопатой, кто тотчас бросается разгребать обломки голыми руками. Янсен вдруг очнулся, тоже кинулся разгребать обломки. Он плачет в голос.

Их находят на том самом месте, где стояла стена, где еще кое-что от нее осталось. Сначала видят волосатую обезьянью спину, всю в кровоподтеках. А у самой стены, невредимая, но без сознания, лежит маленькая Эльза. Обезьяна сообразила прижать ее к стене. Это был верный расчет — у основания стены осколки бьют не так сильно.

Долго болела обезьяна, долго не затягивались раны на старом теле. Но лежала она дома у Янсена, за ней любовно ходили, и она была очень-очень рада. В доме стоял крепкий обезьяний дух, но Янсену он не мешал: каждому свой запах, обезьянам — обезьяний.

Когда Янсен уходил на работу, за обезьяной ухаживала старая дама. Она вся сияла: наконец опять появился кто-то, кому она нужна. Но болезнь обезьяны касалась не только Янсена, Эльзы и старушки. Вся улица принимала в ней участие. Все чувствовали, что на их улице пророс росточек странной радости, и все навещали обезьяну, которая была тому виной.

Спустя несколько недель обезьяна уже прогуливалась вдоль улицы с сигаретой в зубах и в длиннющем шарфе, трижды повязанном вокруг шеи. Шарф связала старая дама.

Прошла пора сиротства и отверженности. Обезьяне кланялись, улыбались, с ней останавливались поболтать. Ей предлагали закурить и обсуждали с ней разные житейские мелочи, как с добрым соседом. Ведь это из-за нее, из-за обезьяны, ожила улица.

И было решено, что надо сделать ей подарок. Долго судили и рядили, что бы ей такое подарить. И вот Каспар предложил одну затею и с помощью соседей взялся ее выполнять.

Вся улица знала, что это за подарок. Одна обезьяна ни о чем не догадывалась. А меж тем работа кипела.

И вот подарок готов. Запакованный, он доставлен на тот самый пустырь, где в злополучный день Эльза была спасена от неминучей смерти. Все сошлись на пустыре, все волновались, поджидая, когда же покажутся Янсен, Эльза и обезьяна. И вот они появились. Обезьяна шла посередке, Янсен и Эльза по бокам. При виде толпы обезьяна чуть поежилась.

Каспар устроился на возвышении. Он попросил внимания, хоть в этом и не было нужды, и начал. Он сказал о подвиге обезьяны, о значении обезьяны в жизни улицы, о том, что маленькая Эльза осталась в живых, а их всех вновь посетила радость.

И в заключение протянул ошеломленной обезьяне большой плоский пакет и попросил развернуть.

Обезьяна принялась неловко сдирать бумагу. Все вытянули шеи, хоть прекрасно знали, что в пакете. Но может быть, всем хотелось увидеть, какое выражение будет у обезьяны?

Когда обезьяна наконец развернула велосипед, маленький, красный, с педалями, колесами, рулем, точно такой, как тот, на котором она когда-то каталась по манежу, она уронила голову и тихонько заплакала.

Все притихли; у всех в горле застрял комок. Постояли, помолчали, потом кое-кто пошел домой. Скоро все разошлись.

Последними ушли Янсен, Эльза и обезьяна с красным велосипедом.

И вот на улице организовался бесплатный цирк. Пустырь каждый день густо облепляют дети, обезьяна носится на красном велосипедике, зажав в зубах сигарету, и далеко развевается по ветру красный шарф.

А взрослые, проходя, улыбаются блестящим детским взглядам и чудным цирковым выкрикам обезьяны.

Серовато-синие брюки висят на актере мешком. Карманы окаймлены грязной полоской. На каждой штанине по несколько стрелок, и они едва заметны. Видно, он вертится по ночам в постели или у него дрожат руки, когда он перед сном кладет брюки под простыню.

Отвороты у брюк широкие, и прикреплены они плохо, только в швах. Низ обтрепался от ботинок, потому что актер так и не удосужился подшить тесьму. Когда он приобрел эти брюки и гордо прогуливался в них по главной улице провинциального городка, любуясь собой в редких витринах, которые были, однако, достаточно велики, чтобы отразить его фигуру во весь рост, тогда брюки плотно облегали его талию, теперь же они безнадежно висели мешком. Все пуговицы были на месте, но материя вытянулась, а может, он похудел, возможно, он просто убавил в весе.

Рубашка выпущена поверх брюк, полосок на ней почти не видно, она явно нуждается в стирке. Воротничок валяется на умывальнике, актер только что собирался потереть его намыленной щеткой для ногтей. И услыхал скворца. Он подошел к маленькому окошку и отворил его. Теперь он стоит, высунувшись из окна.

Он стоит, скрестив ноги, удобно упершись в пол кончиками пальцев левой ноги. Руки тоже скрещены, он опирается ими об узкий подоконник. Сейчас, когда на нем нет воротничка, он не чувствует, что ему необходимо подстричь волосы на затылке. Под кожей, на самом болезненном месте, там, куда обычно упирается край воротничка, назревает чирий. Актер широкоплеч, но, чтобы это было заметно, ему следовало бы держаться более прямо. Рубашка у него не заправлена, брюки висят мешком, но ноги скрещены, и левая ступня непринужденно и надменно упирается пальцами в пол.

На дереве под окном распевал скворец. Определенно, это был скворец. И актер, стоявший возле умывальника, огорченный и грязной полоской на воротничке, и счетом, который, он это предчувствовал, оплатить будет довольно трудно, распрямил согнутые плечи и в зеркале, прибитом к стене над умывальником, встретился с собственным взглядом — усталые, тусклые глаза, редеющие у висков волосы, дряблые складки на шее, свидетельствующие о хорошем питании в прошлом и о недостаточном — теперь. Уже не молод, сказало ему зеркало, не совсем молод. И тогда в этих уже не совсем молодых глазах вспыхнул огонь, настоящий молодой огонь, которого никто, кроме него, может, и не заметил бы. Ни один посторонний не заметил бы этого огня — со сцены он был не виден, он мог быть передан только с помощью голоса, мог проявиться лишь в дрожи голоса, в его интонациях, подчеркивающих душевное волнение героя. В кино — да, это другое дело, объектив способен уловить даже малейшие искры, горящие во взгляде.

Скворец за окном. И актер сознательно попытался заставить свой взгляд вспыхнуть огнем, сделать так, чтобы этот огонь был безусловно заметен, он улыбнулся, но улыбка застряла в губах, раскрыл широко глаза, но это было совсем не то. Он отложил воротничок и намыленную щетку, решительно подошел к окну и распахнул его.

Теперь теплый воздух от печки и дым его сигареты поднимаются над его плечами и колышут короткую бахрому занавески, грудь, живот и ноги актера чувствуют, как с улицы тянет холодом. Он берет двумя пальцами бахрому и теребит ее. Внизу, на телеграфном столбе, висит афиша. Грязно-желтый лоскут бумаги, где только актер не видал его, на каких только трактирных дверях! На желтом фоне черные уродливые буквы и нелепые, обозначенные пунктиром строчки, на которые вписывалось название города и дата:

Сюда он приехал из Оденсе вчера с последним автобусом. Ему не хотелось уезжать из Оденсе, все-таки это город. Огни, магазины, толпа, кафе. Он едва не проморгал последний автобус. А денег на гостиницу в Оденсе у него не было. Ему досталось крайнее место на узком сиденье сразу за кабиной водителя; в автобусе было шумно, окна запотели, но он мог смотреть в ветровое стекло из-за плеча водителя, жужжащие дворники освобождали от влаги два больших полукруга. Черное мокрое блестящее шоссе, деревья вдоль обочин, неестественные, с подрезанными кронами, два резких луча от автобусных фар, которые застенчиво опускали взгляд при появлении встречного автомобиля. А за спиной, в темноте автобуса, — шум, местный говор, частые, бурные взрывы смеха. У актера почти исправилось настроение, вернее, оно стало каким-то странным, ни плохим, ни хорошим, своеобразно колеблющимся между полной беспросветностью и дерзким Ça ira![3]. Он повернулся к своему соседу, занявшему чуть не все сиденье, мужлану в черном, который посасывал короткую трубку, зажав между жирными, туго обтянутыми ляжками большую сучковатую палку. Повернулся, чтобы сказать что-нибудь веселое, но сосед сидел с закрытыми глазами, неприступный, довольствующийся собственным обществом, он не спал, потому что выпускал из губ дым через равные промежутки, — слова застряли у актера в горле, умерли в груди, остались навсегда в нем, превратившись в боль и принеся тяжесть, обиду и безнадежность.

Автобус часто останавливался в маленьких селениях, возле одиноких домов, у невидимых проселков, ведущих к усадьбам, которые выдавали свое присутствие далекими ждущими огоньками. Там люди не спали, они ждали того, кто должен был приехать, наверно, у них готов кофе, они сидят в большой теплой кухне, на конфорке урчит кофейник, на блюде горой лежит домашнее печенье.

— Вот ты и дома, Мария, — сказал шофер, он повернулся на своем сиденье и зажег в автобусе свет. — Ты тут болтаешь, а твои там заждались и кофе давно готов.

Все заулыбались, а Мария, прихватив свои пожитки, которые она везла из города, сошла через заднюю дверь, сказав: «Спокойной ночи!» — и весь автобус ответил ей: «Спокойной ночи, Мария!» И актер улыбнулся и увидел свою улыбку в продолговатом зеркале, висевшем над водителем, но улыбка погасла одновременно с верхним светом, когда автобус тронулся дальше.

Они все знали, где, когда и кому выходить. Они могли ехать совершенно спокойно, шофер не зевал. И кто-то ждал их дома, в усадьбе, с кофе и домашним печеньем.

— Не забудь высадить меня у трактира, — сказал актер, наклонившись к плечу водителя.

Ответом ему был взгляд в зеркале и кивок.

Это уже что-то, это может пригодиться, сказал актер себе, это часть моего искусства или может стать ею. Я должен наблюдать за манерами этих людей, за их интонациями, разговором, за их лицами. Возможно, мне все это пригодится.

И он наблюдал за людьми.

До городка, куда ехал актер, было так далеко, что к концу пути в автобусе уже почти никого не осталось. Автобус остановился перед трактиром, который стоял запертый и не освещенный в этой мокрой непроглядной ночи.

— Спасибо, — сказал актер, выйдя из автобуса и вытащив свой чемодан.

— Спокойной ночи, — отозвался шофер и уехал. Над красным задним фонарем клубился горячий дым из выхлопной трубы.

Актеру пришлось долго-долго нажимать на маленькую кнопку справа от двери, прежде чем дом ожил. Над головой актера распахнулось окно, и сонный голос спросил, что ему нужно. Актер назвал свою фамилию.

— Что нужно? — снова спросил голос сверху, совершенно равнодушно.

Хозяин сам светил актеру, когда тот поднимался в отведенную ему комнату. В старой конюшне на чердаке имелось жилье для приезжих. Крутая узкая лестница вела в холодную сырую каморку. Они ждали его только утром. Служанка уехала домой, хозяйка спит, с едой придется подождать до утра. Как билеты, распроданы? Нет. Затопить?

Комната была летняя с маленькой строптивой трехногой печуркой, которая начала тихонько чадить, когда хозяин, недовольно ворча, разжег огонь и положил в нее брикеты. Дощатый чулан, венчающий крутую узкую лестницу, убогое помещение, сколоченное на пустом чердаке старой конюшни, на стенах обои в розочках, кровать с деревянными бортами, обнимающими перины, перед низким окном стол и стул, которые он теперь, когда ему захотелось посмотреть на скворца, отодвинул в сторону. Окно затенялось синей клетчатой маркизой, именно эта маркиза заставила его вспомнить о лете. Сидеть бы здесь наверху за столом летним вечером, быть бы обыкновенным приезжим, без этой афиши, там, на телеграфном столбе, смотреть бы на открывающуюся перспективу улицы с высоким и длинным зданием трактира на переднем плане, перед трактиром на мелком гравии небольшие столики, может быть, с зонтиками, окно открыто, вот как сейчас, уютные городские звуки, прохладный ветерок, который чуть-чуть шевелит маркизу, легкий ветерок, бегущий по липовой аллее.

Ночью, когда актер лег в постель, в комнате было еще очень холодно и очень сыро. Он лег в кальсонах и в рубашке, и все-таки ему было так холодно, что у него стучали зубы. Он долго ворочался, пока не вспомнил о брюках, положенных для разглаживания под простыню. Торфяные брикеты наполняли комнату удушливым дымом.

Но утром, когда он проснулся, в комнате было теплее. Он вскочил, нашел в ведерке брикеты, развел огонь и умылся. Сияло солнце, и при его ярком свете он разглядел грязь на воротничке. Долго смотрел… И вдруг услышал скворца.

До сих пор весна была безжалостной, холодной. Но не наметилась ли в воздухе какая-то перемена? Сверкает солнце, оно сверкало и раньше, но не стало ли оно немного теплее, не набрало ли силу? Скворец. Актер принюхался. Да.

Дорогой Эгон,

…Грелль мертв. Я убил его. Я совершенно спокоен. Поверь мне, хотя я знаю, что это мое последнее письмо, я совершенно спокоен. Исчезло все, что терзало меня долгие годы. Умерло вместе с Греллем.

Я не понимаю, как можно убить человека и все же быть спокойным. Ничто меня не мучит. Совесть не обвиняет. Моя воля вылилась в действие, и я чувствую себя спокойным и свободным. Только страшно усталым.

Если бы заснуть. Так хочется растянуться и забыть обо всем. Только спать. Но сначала нужно написать это письмо. Хочу, чтобы ты все узнал от меня. Наши братья жили и умерли вместе, и мы с тобой жили вместе. Теперь мы разлучаемся, и я хочу, чтобы ты знал почему. Почему я должен был убить Грелля, хотя он и уплатил свой долг обществу.

Ты не знаешь его последних слов. Он сказал их, когда однажды вечером мы оказались вместе:

— Твой брат умер, а я жив. В борьбе всегда один проигрывает, другой выигрывает. На этот раз выиграл я.

Странно, что я помню это так отчетливо. Прошло два долгих месяца с тех пор, как он это сказал, а я до сих пор вижу его улыбку. Он огорченно пожал плечами и сказал:

— Твой брат умер, а я жив.

И вот Грелль тоже умер. Я убил его. Закончив письмо, умру и я, я это знаю.

Какой страшный мир. Люди умирают, людей убивают. Как ты и твои друзья могут верить в то, что человек властвует надо всем?

Поверь мне: я не ухожу от ответственности, говоря, что не я сам убил Грелля. Я знаю, моя рука подняла пистолет. Мой глаз нацелился. Мой палец нажал гашетку и произвел смертельный выстрел.

И все-таки убил его не я. Что-то во мне хотело, чтобы это произошло. Это желание зародилось во мне в тот день, когда Грелля помиловали, и только теперь я чувствую себя свободным. Потребность, росшая во мне, умерла вместе с ним.

Но, увидев его мертвым, я понял, что ты, несмотря ни на что, прав. Новые люди будут продолжать его дело. Грелль будет жить, пока есть те, которым он нужен.

Поэтому я признаю, что проиграл. Человек, выдавший наших братьев, умер, но есть другие, готовые выдать нас.

И поэтому я должен рассказать тебе все, что произошло. Лишь бы ты понял, что я не мог поступить иначе, тогда все в порядке. Ты, идущий другим путем, может быть, извлечешь урок из того, что сделал я, из моего поражения.

Я хотел действия. Не слов, а действия. Нас пытались задушить словами. Больше всего на свете я ненавижу пустые, громкие слова. Они убивают мысли, лишают человека радости. Все, что имело для меня какое-то значение, растворилось в этих словах. Действия не было. Одни слова. Мы пытались улучшить мир, побороть зло, взрастить добро. Словами.

И вот. Однажды мы с Греллем оказались вместе. Пустыми словами я попытался сразить зло, убившее наших братьев.

— Я выиграл, — сказал он. — Я выиграл. И выиграю снова.

За его словами скрывалось действие. Я это знал. Мне стало страшно. И страх заставил меня действовать. Одними словами мы никогда не сможем побороть зло. Мы должны действовать, в противном случае нас разобьют.

И я стал действовать. Я убил Грелля. И все же признаю, что проиграл. Ибо я боролся в одиночку, вел свою личную борьбу. Однажды ты сказал, что мы можем победить только сообща. Потерпев поражение, я понял тебя.

Поэтому я и пишу тебе все это, Эгон. Может быть, я не допишу письма, но и написанного уже достаточно.

Остальное только объяснение…

Свен вгляделся, прислушался к мраку. Было почти совсем тихо. Он только догадывался, что где-то шумят морские волны. Ветер, игравший с листвой деревьев, казался легким несмолкаемым шепотом.

Он выглянул в окно. Он ничего не слышал, пока писал. А теперь ждал голоса, который скажет:

— Пойдем. Пойдем вместе. Тихо и спокойно.

Но он не хотел идти за этим голосом. Он хотел быть в одиночестве. Он уйдет, скрытый великим мраком.

Его мучила боль. Буравила спину словно нож. Снова и снова. Пронизывала все тело. Иногда казалось, что он больше не сможет вздохнуть. Каждый вздох грозил разорвать грудь. Он попытался встать. Как он устал!

Керосиновая лампа начала дымить. Он прикрутил фитиль, и светлое пламя вновь ожило.

Он горько улыбнулся, повернув страницу в большом блокноте.

Что за судьба. Он, Свен Биркер, брат павшего Кая Биркера, молодой многообещающий педагог, двадцати лет от роду, пишет завещание. Он, мягкий и добрый человек, вынужден скрываться в ночи потому, что убил. Он, для кого война и насилие были историей и заголовками в газетах, убил одного из тех, кто внушал наибольший ужас в годы войны.

Встретив этого человека впервые, он рассматривал его с любопытством. Грелль был худ и бледен после пребывания в тюрьме. Грелль, внушавший такой ужас, Грелль, которого так ненавидели, сидел с рюмкой коньяку в дрожащей руке.

Свен подошел к нему. Он не мог не подойти. Ему нужно было услышать голос этого человека, увидеть его глаза.

— Ты меня не знаешь, — сказал он.

Грелль только улыбнулся. Снисходительно и дружелюбно.

— Это не моя вина, — ответил он. — Хочешь выпить?

Свен не спускал с него глаз. Ему нужна была ясность.

— Я брат Кая, — сказал он, — брат Кая Биркера.

Грелль посмотрел на него вопросительно. По-прежнему с улыбкой, как бы защищаясь. Но улыбка постепенно застывала. Значит, он помнил. Потом он снова попытался улыбнуться. Боже мой, все это уже забыто.

— Да, — проговорил он. Это прозвучало так равнодушно. — Ты брат Кая Биркера. Вас было всего двое?

Ответа не требовалось. Это знали оба. Совершенно неважно, было ли их двое или десять. Грелль знал, что дело идет об одном Кае Биркере. А он умер. Грелль почти его забыл, но вот кто-то помнил. Брат Кая Биркера.

Когда нужно сбросить важные бомбы, обычно выбирают для этого сочельник, потому что в канун рождества в голову лезут всякие посторонние мысли и из-за них солдаты противовоздушной обороны вполне могут прозевать бомбардировщик, хоть это солидная и внушительная машина.

Такой вот бомбардировщик летел однажды высоко над замерзшим морем сквозь молоденький небесный снежок, направляясь к вражескому государству. На заднем сиденье сидел молодой солдат с бомбой на коленях, и бомба эта была столь богата содержанием, что могла вмиг уничтожить все вражеское государство, если только попала бы в нужное место. Но даже самая тяжелая бомба может сбиться с пути из-за ветра, который дует, куда ему вздумается. И потому солдат, который лучше всех умел прыгать с парашютом, получил приказ прыгнуть с этой бомбой. Ну и он, конечно, прыгнул.

Времени обдумать свое последнее слово у него было достаточно, потому что до земли было далеко. Мужественный прощальный рев самолета вскоре стих, лишь ветер рыдал, как обиженная женщина, а звезды испуганно моргали своими сияющими глазами. Солдат, чтобы приободриться, стал думать про самый прекрасный момент своей жизни, но почему-то никак не мог вспомнить, с ним произошло это прекрасное или с кем-то другим. К тому же его отвлекали — красивое одноголосное пение раздавалось все ближе, все громче, и только он успел оглядеться по сторонам, как прямо к нему спустилась гурьба белых ангелов. Он обвел сердитым взглядом их светлые лики, но, увидев, что все они на одно лицо, принялся с любопытством рассматривать каждого в отдельности и обнаружил, к своему удивлению, что каждый из них был все же самим собой, а не то чтобы случайно одним из прочих. Он было начал им улыбаться, но спохватился, заметив, что ни один из ангелов не улыбается ему в ответ. У них лишь слегка подрагивали от смущения уголки алых губ. А черные круги под глазами вырисовывались на их белых лицах отчетливо, как оправа от очков. Быть может, эти существа, добрые как ангелы, каковыми они, похоже, и были, скорбели о его близкой кончине, во всяком случае, допев до конца свою одноголосную песню, они стали молча смотреть на него своими большими и печальными голубыми глазами.

Ему захотелось дать им понять, что он солдат и не боится смерти, и он попытался, раз уж им все равно по пути, завязать с ними легкую беседу, полный, однако же, решимости не касаться строго секретных военных вопросов.

— А звезды-то вроде как мигают, — сказал он, указывая на них свободной рукой, потому что теперь, когда он падал, бомба казалась легче и он мог смело доверить ее одной руке.

Ангелы долго летели, молча переглядываясь, пока не отозвались все вместе, хором, через уста ближайшего к нему ангела:

— Скажи нам, так ли мы понимаем, что несомый тобою на землю свет ярче даже сияния звезд?

— Это уж точно, — хмуро проронил солдат, он сразу сообразил, что ангелы хотят у него что-то выведать, ему даже пришло в голову, что, может, это вообще замаскированное подразделение авиадесантных войск противника. Тем более был он удивлен, услышав, что они возносят хвалы в гармоническом песнопении, и увидев, что они со сверхъестественной резвостью жонглируют крыльями. Когда же он увидел, что они еще и перевертываются вверх ногами и парят вниз головой, он, как опытный парашютист, счел своим долгом вмешаться.

— Вниз головой лететь вредно, — крикнул он и тут же с испугом заметил, что ветер почтительно стих и ему совсем не нужно кричать.

— Кровь приливает к голове, и трудно удержать заданный курс.

Ангелы тотчас снова повернулись вверх головой и вниз ногами и чинно полетели рядом с ним, но щекам их было очень стыдно.

— Мы ведь так долго тебя ждали, — виновато молвили они. — Тебя, что должен с неба сойти на землю, чтобы спасти людей.

Солдат хитро подмигнул одним глазом.

— Я послан сверху, чтобы уничтожить огромное государство, — твердо сказал он. — И никто не помешает мне выполнить мой солдатский долг.

— Нам о том уж ведомо, — пропели в ответ ангелы, — господству князя тьмы настанет конец, аллилуйя, аллилуйя!!

— Гм, — сказал солдат, — а вы что же, за нас?

— Да, о господи, — воскликнули ангелы с неподдельным изумлением.

— Гм, — повторил солдат. — Так чего же вы толкуете про князя, когда вражеское государство вовсе республика?

— Беспредельна мудрость твоя, — отвечали ему ангелы, — а нам и не понять таких трудных слов, но мы верим, что ты всегда творишь одно добро.

— Да? — обрадовался солдат. — Мне это, если честно говорить, приятно. Сам-то ведь я не задумывался, добро оно или зло, просто выполняю свой солдатский долг. А если я своей смертью доброе дело сделаю, так и подавно со спокойной душой умереть можно.

— Да, — кротко отвечали ангелы, — нам ведомо, что тебе предстоит умереть вместе с разбойниками ради спасения людей, как тебе уже однажды пришлось умереть, прежде чем ты вознесся на небо.

— Мне пришлось умереть? — оскорбленно переспросил солдат, ибо он покамест был жив и, естественно, подумал, не иначе как ангелы насмехаются над солдатами военно-воздушных сил. И тут свободная рука его, не сдержав охватившего ее возмущения, влепила ближайшему ангелу звонкую пощечину, а поскольку тот незамедлительно подставил вторую щеку, то рука и по ней шлепнула, да еще сильнее.

— Солдаты военно-воздушных войск — парни живые, — изрек солдат наставительным тоном и, грозно сверкнув очами, увидел, что щеки у побитого ангела вспухли и превратились в безобразные кровавые раны, а так как он был ретивый санитар, то единственной бывшей в его распоряжении рукой мигом вытащил из кармана тюбик мази и со знанием дела смазал ею щеки ангела, которые снова стали белыми как снег и алыми от радости. И ангел подлетел и поцеловал его в щеку — солдат досадливо отерся, — а тем временем голоса остальных ангелов слились в ликующий благодарственный хор:

— Славься, вовеки славься, чудо сотворивший!

У солдата вертелись на языке крепкие солдатские ругательства, но они так и застряли во рту и только жгли ему язык. Ну как было, в самом деле, бросить им слово упрека? Голубые глаза светились такой невинностью, а в голосах было столько детской радости, что за их речами не могло скрываться ничего дурного. Просто небось такой ангельский жаргон, подумал солдат, у нас же в авиации тоже свой жаргон есть. Ну, пороху они не выдумают, это ясно, но и то сказать, кто в здравом рассудке, тот разве станет ангелом?

— Вот чего, давайте с вами дружить, — сказал он, — что нам за интерес ссориться-то, да и сказано ведь, бог не на мозги смотрит, а на сердце.

Но вместо того, чтобы пожать его протянутую руку в знак дружбы по гроб жизни, ангелы склонили головы и повернулись к нему спиной, и, хоть на спине у них были премилые ангельские крылышки, ему это показалось невежливым. Сжав протянутую руку в кулак, он погрозил в их сторону и крикнул:

— Или, может, солдат вам не компания, а, мирные ангелочки? Вас-то любая медкомиссия негодными признала бы к строевой службе.

Ангелы не отвечали, они плакали, громко шмыгая носом, так что солдату вновь пришлось пожалеть о своих жестоких словах, однако он не мог так с ходу переключиться на более мягкий тон.

— Что уж, понятно же, если у человека нервы на пределе в такой момент, ну да ладно, ладно, прошу прощения.

— Отпусти нам вину нашу, о господи, тебя лицезрим, и глазам нашим должно как солнцам сиять. Но ответь нам, быть может, в сердца наши проник холод от непрестанных полетов между небом и землей в любую погоду? Отчего бог не хочет больше знать нас, отчего замкнул он врата к себе на небо, отчего никогда больше не посылает нас с радостной вестью к людям? И не потому ль он тебя, сына своего, на землю шлет, что мы ему более не угодны?

У солдата от этих слов голова пошла кругом, да так, что он бы упал, если б это было возможно. Некоторое время он опускался в мучительном безмолвии, старался не смотреть на ангелов, отыскивая знакомые созвездия, но звезды по-прежнему так нервно мигали, что трудно было удержать их взглядом, а ангелы окружили его со всех сторон тесным кольцом и умоляюще засматривали в глаза. И тут его сердце принялось биться гораздо мягче, чем положено мужскому сердцу, навернулись непрошеные слезы — и это как раз в тот момент, когда потеплевший, хотя и холодный, воздух возвестил о том, что он приближается к земле и пора провести ориентировку.

— Эй, вы, а ну-ка прочь! — крикнул он.

— Прости нам, господи, наше непослушание, но ты не должен, о нет, ты не должен так покидать нас. Если бы ты послал с нами какой-либо знак отцу своему, быть может, он вернул бы нам свое благоволение.

— Да пустите же вы меня! — заорал он, ибо эти истеричные ангелы не давали ему падать по его усмотрению, а вместо этого, ухватив за руки и за ноги, волокли горизонтально над близкой уже землей.

— Не держите же меня, я с курса собьюсь!

— Грешны мы, грешны, плачем и рыдаем, но, господи, зачем тебе большой мяч, что ты держишь в руке, ведь на этот раз ты сойдешь на землю взрослым, дозволь нам передать его богу с приветом от его дитяти!

— Свихнуться можно! — сказал солдат холодным деловым тоном — ему очень хотелось сохранить ясность мысли, — но уже в следующее мгновение все, что только было подвижного в его теле, задергалось, затряслось и он разразился хохотом. Он хохотал и хохотал, а ангелы, не понимающие толка в смехе, широко раскрыв глаза, с беспокойством взирали на него, пока он не смог наконец, правда все еще давясь от смеха, приступить к ответу:

— Ох вы, мирные ангелочки, умилительные вы создания, ладно уж, возьмите этот большой мяч, отнесите его отцу моему небесному, коли знаете, где он проживает, да скажите, что это ему подарок рождественский и пусть, мол, делает с ним что хочет, но только пусть не роняет, а сами не вздумайте по дороге в мячик играть, препроводите его в высочайшее жилище с такой бережностью, словно бы это спящий ребенок и надо, чтобы он не проснулся!

И зажглись тогда сияющие солнца в небесных очах ангелов, а уста их стали целовать освободившиеся руки солдата. Без всяких взаимных препирательств они разделились на две стаи, одна повлекла дремлющую бомбу наверх, к богу-отцу, а другая — трясущегося солдата вниз, на землю.

— Снег холодный и скользкий, ты можешь упасть и больно ушибиться, — говорили они, по всей видимости не питая особого доверия к парашюту на солдатской спине. Тихонечко поставили они его на белую равнину, не коснувшись снега своими ногами, — они-то ведь были босиком, а солдат — в добротных армейских сапогах.

— Благодарим тебя, господи, прощай, прощай! — восторженно затянули ангелы и, энергично захлопав крыльями, устремились вдогонку своим коллегам, державшим путь к богу. Солдат прислушивался к их пению, пока оно не смолкло, а потом наклонился и, зачерпнув холодного снега, приложил ко лбу. Но это не помогло, и тогда он во весь свой рост растянулся на снегу, который тотчас обратился в пот.

— Что же я наделал, — простонал он, — подарил нашу единственную комбинированную Ат-Бак-Хим-бомбу первому попавшемуся богу — страху смерти поддался, вот и примерещились всякие прекрасные видения, а я, дурак, поверил к них, но теперь-то я спустился обратно на землю, а бомба где же, бомба-то была настоящая, или бомба мне тоже только привиделась, раз я все еще живой?

Он поднялся на ноги, чтобы осмотреться, потому что, когда стоишь, видно дальше, чем когда лежишь, и увидел неподалеку вражеские пушки, нацелившиеся в небо, и, хотя они по случаю сочельника были убраны еловыми ветками и елочными украшениями, он перепугался и хотел бежать. Но тут перед ним возникла какая-то фигура. Судя по ее беспокойным очертаниям, это был человек, однако человеческие черты были неразличимы, все скрывалось за некоей пеленой, казавшейся то темной дымкой, то трепетным светом. Надежда на спасение затеплилась в юной душе солдата: у незнакомца не было солдатской выправки, быть может, это мирный старик крестьянин, который согласится дать ему приют. Солдат, не владевший языком противника, принялся жестикулировать руками и ногами, пытаясь объясниться, но тут незнакомец заговорил вдруг на его родном языке, не то чтобы совершенно безупречно, мешкая и запинаясь, но с каким-то трогательно мягким акцентом.

— С рождеством тебя, солдат!

— Ты поможешь мне? — радостно воскликнул солдат и ринулся навстречу незнакомцу, но упал, споткнувшись о ледышку, и остался лежать, распластавшись на земле, — лишь голову приподнять достало силы, когда он увидел глаза старца, светившиеся такой теплотой, что собственное его сердце стало от этого расти, расти, даже комбинезон на груди лопнул, а он все равно не почувствовал холода.

Но вот незнакомец заговорил с ним на иностранном языке — или на его родном, но только с неправильным произношением — речь звучала так знакомо, даже привычно, она будоражила душу до самых ее детских истоков — и все же оставалась непонятной.

— Я не очень-то силен в языках, — сказал солдат, — не пойму я этого.

— Когда-то вы это понимали, — прозвучал печальный ответ, и теперь солдат понимал, однако же ему вдруг стало казаться, что он лучше понимал раньше, когда ничего не понимал.

— Что ж, солдат, слушай тогда на понятном тебе наречии, тронул ты мое сердце, послав ко мне ангелов с рождественским подарком.

Точно бомба разорвалась.

— О боже, — прошептал солдат и сильно, до крови, вжался коленями в острые ледышки, чтобы стать еще коленопреклоненней, и он забыл, что он солдат, и заплакал как дитя, не в состоянии произнести ни слова.

— С давних времен храню я для вас подарок, который вы все никак не хотите принять, ибо для вас куда проще купить, чем принять подарок. Так давай, человече, с тобой поменяемся: ты отдаешь мне свою хитроумную бомбу, а я тебе — вечную истину, что спрятана вот здесь, в моей правой руке.

Из сумрачного сияния протянулась к солдату осторожно сжатая в кулак старческая рука, на вид в ней не много могло уместиться, но солдат верил, верил, что бог-отец истинно говорит.

— Вечную истину, — смиренно пролепетал он, — но это слишком много, мой тебе подарок не стоит того. И если уж честно говорить, это ведь не я придумал, а твои же собственные ангелы, так что я вовсе и не заслужил, чтоб она мне досталась.

— Прошу тебя, сын мой возлюбленный, не погнушайся ею, передай истину людям, о коих тоскует душа моя, и они снова познают меня!

С удивлением глядел молодой солдат на дрожащую руку, протянутую к нему снизу, хотя он был на коленях, как будто незнакомец тоже опустился на колени, хотя он был сам бог-отец.

— Отче, — сказал солдат, — благодарю тебя за великую милость, но ты бы не мог еще немножко подержать у себя свою истину, а сперва сделать так, чтобы я оказался в безопасности? А то я ведь во вражеской стране, и мало ли что может случиться, если она попадет в руки врага.

— О род человеческий! — услышал солдат ласковый голос бога, но когда он с улыбкой поднял голову, бога уже не было. Перед ним на снегу одиноко лежала грозная бомба и трепетала, как огромное трепещущее сердце.

Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать не больше, чем теперь. Так вот: жил-был добрый старый оптик, и сидел он у своего плавильного тигля. Раз он был в особенно скверном расположении духа, и его угораздило смастерить такие очки, что, если через них смотреть, все негодное и безобразное представлялось таким же хорошим, как и то, что вправду неплохо. Даже вареный шпинат через эти очки выглядел как прелестнейшие зеленые ландшафты, а люди, потерявшие на войне одну ногу или же родившиеся с тремя, сразу начинали выглядеть замечательно нормальными. Старый оптик стал вдруг смотреть на все более радостно и мастерил свои очки, так что любо-дорого! Вот вам и начало конца.

В большом городе, где столько домов и людей, что для всех не хватает места, жили в малюсенькой комнатушке молодой человек и молодая женщина. Правда, это запрещалось, потому что для здоровья вредно, когда два разных человека живут в одной и той же комнате, но они все же потихоньку вселились в нее, потому что жить на улице тоже не разрешалось. Молодой человек, которого звали Герт и который целыми днями ходил на работу, любил вечером возвращаться домой, к жене, но жена, которую звали Кайя и которая не ходила на работу, скучала в тесной комнатушке и начала днем ходить гулять. Прогулки ее делались все длиннее, а стало быть, и обратный путь тоже, и все потому, что ее особенно тянуло к лучшим в городе домам, а до них-то и было дальше всего. Ей очень хотелось жить в таком доме вместе с Гертом, и вот один раз из одного такого дома вышел один молодой человек, и когда он на нее посмотрел, она увидела, что глазами он похож на Герта, хоть он и был в очках. Поэтому она не могла оторваться от его глаз, и после того, как они некоторое время молча шли рядом, она попросила его снять очки, чтобы получше их разглядеть. Но едва он успел галантно снять с себя очки, как они не смогли больше смотреть друг другу в глаза и обиженно разошлись по сторонам.

Кайя заторопилась домой, к мужу, но, чем ближе она подходила, тем безобразнее казались ей дома, и на следующий день ее снова потянуло к аристократическим домам. Все чаще встречались ей там молодые люди, которые приветливо поглядывали на нее и все до одного были в очках. Однажды, когда лил дождь и дул сильный ветер, она промокла и озябла и заторопилась домой; но тут к ней подошел молодой человек в очках и сказал: «Какой сегодня прекрасный день, только и гулять в такую погоду!» Кайя рассердилась и хотела ответить ему, но он так дружелюбно смотрел своими глазами, что она не смогла ничего сказать. «Вам нравятся мои новые очки? — спросил он, заметив, что она не может оторвать от них глаз. — Нате, попробуйте!» На мгновение он показался ей отвратительно навязчивым, но у очков были такие хорошенькие стекла, что она их надела и посмотрела на него через них.

— Какие у вас прекрасные глаза! — сказал он, а ей тоже он сразу понравился, и поэтому она совсем не обратила внимания, что мимо как раз проезжал Герт с оконным стеклом в руках (он ведь был подмастерьем у стекольщика). Лишь когда он выронил стекло, что не могло произойти беззвучно, она его заметила и, бросив незнакомого мужчину, побежала за собственным мужем, но он ехал на велосипеде, и за ним было не угнаться.

— Держите вора! — раздавалось вслед Кайе, пока она бежала к дому. Сердце у нее колотилось, она поняла, что шла запретным путем, и лишь достигнув узких улочек, почувствовала себя дома, старые дома обступили ее, как старые друзья, и укрыли от преследователей, а когда она увидела свой собственный дом, ее охватила радость свидания и слезы выступили на глазах. Еще сильнее стали радость свидания и слезы раскаяния, когда она увидела своего мужа и бросилась ему на шею, но он отбросил ее от себя. Сидя на полу, она смотрела на него и думала, что ему идет быть сердитым. А что он остался без работы, уронив дорогостоящее стекло, об этом она и слезинки не проронила.

— Значит, ты меня любишь, и когда стекло разбилось, у меня внутри будто тоже что-то разбилось, что-то твердое, — радостно сказала она.

Но Герт закричал:

— Почему ты в его очках?

Она про них и забыла. Герт сорвал с нее очки — и тут она почувствовала, что это уж слишком: а она-то пришла к нему, полная раскаяния и любви, хотя он нищий и безработный! Она увидела его перекошенный рот и сощуренные глаза, почувствовала, как грубо он схватил ее за руки, и завопила: «Я тебя ненавижу!» — и вопила, пока он не отнял руки, чтобы спрятать в них свое лицо.

Кайю это не разжалобило. Назло ему она подобрала очки и решительно водрузила их на нос. И тут ей стало жаль его, он же безработный, и она взяла его руки в свои, и она увидела его слезы сквозь свои собственные, но Герт вырвал у нее руки, чтобы утереть их, и крикнул:

— Почему ты опять в его очках?

— У меня стало неладно с глазами, — сказала она, потупившись, — вот я и приобрела себе очки. Глазам так хорошо в очках.

— Так это что же, оптик был? — спросил Герт, которому, конечно, не хотелось верить в худшее. — Прямо так, посреди улицы?

— Ну да, — солгала она. — Я очень боялась тебе сказать, ведь многие считают, что женщинам не идет ходить в очках. Зато теперь я прекрасно тебя вижу.

— Дай-ка мне попробовать, — сказал он, протянув руку. Она протянула ему очки, недовольная недоверчивым мужем, который надел их и сказал:

— Но они же совсем не увеличивают, это обычное оконное стекло. Уж не обманул ли он тебя?

Она чуть не сказала: «Уж не обманулась ли я в тебе?» — но как раз в этот момент встретила его опечаленный взгляд из-за очков.

— Какие у тебя красивые глаза, — сказала она.

Давно уже экспериментами с новым стеклом занялась наука, а производством его — государство. Почти все ходили в очках — и увидели почти все, что все хорошо, а до них только бог один увидел это в самом начале. Любовь к отечеству не знала границ, если не считать границ родной страны, а постепенно и их перешагнула: очки экспортировались во все передовые страны, которые, таким образом, все стали представляться одинаково передовыми.

Но были и отсталые страны, жители которых сами еще не увидели, в каких идиллических условиях они живут, что просвещенные люди могли увидеть хотя бы в кинофильмах, и, чтобы внушить им более радостный взгляд на жизнь, в эти страны тоже начали экспортировать очки. Слаборазвитые люди, поддерживавшие свое существование несколькими зернышками в день, надевали очки, и зернышки представлялись им божьим благословением. Правда, стоило положить их в рот, как впечатление изобилия исчезало, но весь окружающий мир был красив, как цветной кинофильм, даже солнце, убивающее все живое, представлялось великим источником жизни, и они прославляли жизнь, умирая голодной смертью.

В передовых странах применение очков создало больше трудностей, однако при ближайшем рассмотрении они оказались вовсе и не трудностями. Все представлялось одинаково хорошим через новые очки, и люди тоже все представлялись одинаково хорошими: те из них, которые до сих пор особенно нравились друг другу, непонятно по какой причине, вдруг увидели, что и все остальные им нравятся не меньше. Исчезло различие между красивым и безобразным, между умными и глупыми; осуществилось равенство, а с ним и братство, даже браки растворились, как сахар в чашке чая: зачем же разбиваться по двое, когда все сплотились воедино? Если же некоторые беспокоились за детей, то другие им разъясняли, что всякая невоспитанность — лишь следствие недовольства, а у подрастающего поколения нет причин быть недовольным, оно же ходит в очках с самого рождения.

У Герта и Кайи в их комнатушке тоже родился ребенок, что было строжайше запрещено; к ним явилась санитарная инспекция, одетая в очки, которая заявила: «Для троих лиц это первоклассная комната», после чего ушла. Герт возмутился: раньше супружеские пары с детьми могли претендовать на настоящую квартиру; а Кайя была счастлива, что санитарная инспекция стала гуманнее, она лежала на кровати в очках, и ее сморщенный ребеночек казался ей прелестнейшим существом на свете.

— Герт, — сказала она, — сходишь, купишь очки нашей Гердочке, ты же у меня милый, а?

— Нет, — сказал он.

— Нет милый, — сказала она.

— Но я не пойду, — сказал Герт.

Кайя же только рассмеялась и сразу уснула, она была еще слаба после родов.

Как уже много раз прежде, Герт снял со своей спящей жены очки. Он позволил ей оставить их, желая сохранить мир в семье, и она, исключительно из благодарности, всегда была довольна и никогда больше не жаловалась, что их комната и его заработок слишком малы. Она слышала, что спрос на стекольщиков скоро должен повыситься, потому что уже начали изготовлять оконные стекла из нового стекла, и тогда Герт как опытный подмастерье сможет получить повышение. Он ей заявил, что вовсе не собирается иметь дело с новым стеклом, но Кайя лишь улыбнулась и сказала: «Какой ты смешной!»

Как уже много раз прежде и как всегда трясущимися руками, Герт надел очки своей жены, но они по обыкновению упорно отказывались увеличивать комнату. Кайя во сне шевельнулась, и он поспешно надел ей очки, но так неловко, что она проснулась и сказала:

— Герт, я вот думаю, когда ты перейдешь на новое стекло, ты бы мог и нам другие стекла вставить. А то вид у нас нехороший.

— Я не буду работать с новым стеклом, — ответил он.

— Какой ты милый, — сказала она и снова уснула.

Герт спать не мог. В постели не было места для него, но он больше думал о том, что в их комнате нет места для ребенка. А чтобы приобрести квартиру-люкс — в эти добрые времена других не строили — надо было работать с новым стеклом-люкс. Но из-за этого стекла все и так ослеплены, даже санитарная инспекция и его жена, которая не устает повторять, что живет в раю.

И однако, как же это может быть ослеплением, если государство и наука одобрили стекло и провозгласили старого оптика благодетелем всего человечества? В голове у Герта все так перепуталось, что в конце концов он стал ходить на популярные философские лекции по теории познания стекла. Все присутствовавшие, кроме Герта, были в очках и с восхищением взирали на очкастого магистра, который с неменьшим восхищением взирал на своих слушателей. В познании достигнут коллективный прогресс, заявил магистр. Раньше нельзя было спорить о вкусах и поэтому было просто нелепо, как это делали некоторые философы, пускаться в спекулятивные рассуждения о том, что же в самом деле имеет большую ценность, а что меньшую, ибо тогда это были всего лишь пустые спекуляции, так как спорить о вкусах было нельзя. А теперь стало возможно спорить о вкусах, ибо вкус у всех один и тот же и всем нравится одно и то же. И теперь всем стало ясно — причем не сами по себе очки дали людям это ясновидение, а скорее можно сказать, что они прояснили человеческое видение, — что все одинаково ценно и что слово «ценность», таким образом, не имеет смысла. И это не только прогресс в области познания, но и социальный прогресс. Действительно, разве не бывало раньше, что оторвавшиеся от народа круги утрачивали непосредственность народного взгляда на вещи и утверждали, что ценным (если уж пользоваться этим выражением) является то, что видно только им — или, вернее сказать, то, к чему привели их спекуляции! А теперь всем и каждому видно, что то, что всем видно, то и является — ну, опять-таки — этим ценным!

Когда Герт не мог спать, в ушах у него непрерывно звучали слова магистра одновременно с плачем дочери и словами утешавшей ее жены, всегда твердившей одно: что скоро у Гердочки будут настоящие хорошенькие очечки. Дело в том, что сам он всегда причислял себя к народу, и он никогда не думал, что именно народ способен увидеть ценное (он не без трепета пользовался в мыслях этим выражением). Он считал, что у народа всегда был слишком жалкий мир перед глазами и поэтому народ воображал, что — ну, это ценное-то находится за пределами его жалкого мира. А если у народа всегда был непосредственный взгляд на вещи, так зачем же он теперь ходит в очках? И почему в его, Герта, глазах все представляется таким жалким, даже когда он надевает очки своей жены?

Уж не сам ли он имеет какой-то порок зрения, настолько серьезный, что он единственный, кто им страдает?

А может быть, это от недосыпания? По утрам он шел на работу, так и не сомкнув за ночь глаз, и все, что он видел, так резало их, что слезы текли по щекам. Штукатурка осыпалась на старых домах, кирпичи выпадали из стен и насмерть зашибали людей на потеху другим людям, никто и не думал приводить дома в порядок, они ведь так живописно выглядели. Только стекла считали нужным обновить, не дожидаясь, пока старые разобьются.

— Прекрасные настали времена, — сказал мастер, когда Герт пришел на работу, — на будущее прекрасные виды — вот, получили первую партию новых оконных стекол. Не пойму, зачем они людям понадобились, придется же снимать очки, чтобы новые стекла были в радость. Кстати, ты ведь у нас без очков, — а ну-ка, кинь взгляд на вещи, сразу станешь по-другому смотреть на это стекло!

Герт стоял с закрытыми глазами.

— Не будешь же ты вставлять стекла вслепую? Распахни гляделки, герой!

Герт, конечно, подумал о своем новорожденном ребенке, который так никогда и не выберется из их опасной для жизни комнаты, если он откажется иметь дело с новым стеклом. Но возьмись он за эту работу, он, быть может, утратит способность видеть, что ребенку на пользу и всем людям на благо.

— Ты сам себе счастья не желаешь. Ты мой лучший подмастерье, ты можешь заработать себе целое состояние. Ты своей семье счастья не желаешь. Ты эгоист.

Тут Герт бросил на своего хозяина взбешенный взгляд. Но мастер стоял, укрывшись за куском оконного стекла, и Герт увидел то, чего еще никогда не видел: что мастер вовсе не какой-нибудь старый выжига, а добродушный старикан, который печется о его счастье и поставляет своим заказчикам лучшее стекло. И стекло в мастерской сверкало, как бриллианты, а улица, до того знакомая, что на нее уж и смотреть не было охоты, вдруг открылась перед ним, исключительно благодаря близкому знакомству, в таком многообразии, что пришлось ему закрыть глаза, чтобы вынести это зрелище.

— Ну? — сказал мастер, отставляя от себя стекло. Герт осторожно открыл глаза, но при виде хозяина почувствовал такое отвращение, что, схватив стекло, поспешил прочь.

Всюду, где он проходил, люди толпились вокруг него и кричали «ура», и Герт вынужден был держать стекло прямо перед собой, чтобы не видеть, какие они дураки, а их восторгам не было конца, пока он не вставил последнее новое стекло. Когда он после работы пришел домой, комната являла собой такое печальное зрелище, что он заявил:

— Скоро переедем отсюда.

— Переедем из нашей комнатки, где сердцу так просторно, — воскликнула Кайя, — где наше счастье не знает границ!

— Начал работать с этой блестящей дребеденью. Покупаю квартиру-люкс.

— Разве нет у нас и так всего, что нужно? Что нам богатство и люкс, если мы с тобою вместе! И если ты вставишь новые стекла, вид сразу станет лучше.

Герт не ответил. Он смотрел и думал, что у жены его какой-то жалкий вид. Или она еще не оправилась после родов? Когда она уснула, он опять трясущейся рукой снял с нее очки — и что же, во сне она была круглая и румяная, как когда он впервые увидел ее спящей. Он хотел было с нежностью надеть очки ей на нос — но что это, нос у нее был острый, как шило, и он швырнул очки прочь, так что они разбились вдребезги, и Кайя с криком проснулась, и девочка тоже, и всю ночь они обе кричали, и особенно громко — мать, ни одного дня она не желает больше здесь жить.

— Завтра я принесу новые стекла для окна, — сказал Герт.

Это успокоило Кайю настолько, что она перестала кричать — утром, когда Герту уже надо было уходить. Голосом глубоким и звучным — от нежности или от бессонной ночи — она сказала ему на прощание:

— Какой у тебя жалкий вид.

Герт не был единственным, кто ходил без очков. Правда, во время скитаний по городу ему попадалось все меньше людей без очков, но чем меньше их оставалось, тем больше входило у них в обычай кивать друг другу при встрече. Когда безочечных осталось совсем мало, они по временам стали попадаться ему целыми кучками, и он понял, что они начали между собой объединяться. Однажды вечером, когда он шел домой, его окружила такая кучка.

— Почему ты, — заговорил один из них, на которого остальные смотрели с почтением, — сам не носящий очков, способствуешь распространению ослепления, вставляя оконные стекла, не приносящие пользы очкастым, но приносящие вред тебе самому и нам? Всякий раз, как ты встречаешься нам в городе со своим сверкающим стеклом, мы ловим себя на мысли, что правы не мы, а это стекло. Но как только ты скроешься и глаза наши вновь наполнятся пустотой, мы ясно видим, что именно ты усерднее всех других содействуешь нашему разложению. Сколько безочечных из-за тебя до того запутались в собственных взглядах, что приобрели себе очки! Мы много о тебе говорили, и кое-кто из нас по-прежнему считает, что мы сможем продолжать свою работу только в том случае, если ликвидируем тебя.

У Герта затряслись поджилки, но он шел в сопровождении такого количества безочечных, что было кому его поддержать, если бы он упал. Все люди, которые им встречались, были в очках и весело потешались над безочечными, не зло, а скорее с мягкой снисходительностью, как если бы это были дети. Дети были менее снисходительны, показывали на них пальцами и кричали: «А они без очков!»

Но невзирая на окружение, к тому же все больше погружавшееся в темноту, безочечные продолжали процесс над стекольным подмастерьем. А один из них беспрестанно подталкивал обвиняемого в спину, рассчитывая тем самым ускорить процесс.

— Но так считают, пожалуй, лишь слабейшие из нас, — продолжал лидер. — Или, возможно, мы, остальные, питаем слабость к тебе, оттого что часто смотрели на тебя через твое же стекло. Одно можно сказать в твою защиту: мы знаем, как мелькает в глазах, когда смотришь на твое стекло и на новые окна, появившиеся уже почти во всех домах, — нам приходится все время опускать взгляд, а ведь у тебя этот суетный блеск каждодневно перед глазами, и раз ты все еще ходишь без очков, значит, у тебя сильный характер. Поэтому предоставляем тебе выбор: или ты будешь ликвидирован, или оставишь свою работу и возьмешься за нашу.

Герт чувствовал, что если он не даст себя ликвидировать, это будет в некотором роде проявлением трусости; но все же он счел, что дать себя убить за чужие взгляды на жизнь это слишком уж большая храбрость.

— У меня жена и ребенок, — сказал он, не придумав ничего другого.

Безочечные перебросились улыбками.

— Если нет очков, считай, что и жены с ребенком нет, ведь жены и дети не могут устоять перед соблазном надеть очки, а стоит им только надеть очки, они очень скоро теряют способность видеть, что их муж и отец лучше всех других мужей и отцов.

— Моя жена не такая, — сказал Герт, и безочечные, среди которых все же были отдельные молодые женщины, засмеялись над его словами. Самому ему было не до смеха: он знал, что они правы, хотя и он тоже прав: его жена не такая, она не считает, что другие мужья не хуже его, как только наденет очки, — нет, она только как наденет очки — начинает считать, что и он не хуже других. С тех пор, как он сорвал с нее очки, ему пришлось пережить семейных раздоров намного больше, чем за всю их предыдущую совместную жизнь. Хоть и незначительно, но полегчало, когда он вставил новые оконные стекла, зато теперь Кайя весь день простаивала у окна, спиной к комнате, а ведь в этой комнате как-никак жили и они и маленькая Герда, которую Кайя совсем перестала замечать.

— Ну? — спросили безочечные.

— Но мне нужна новая квартира, — признался им Герт. — У меня такое тесное жилье, что ребенок чахнет, но когда жена в очках, она говорит, что ребенок у нас цветет, когда же она без очков, она просто вида его не выносит. А если мы переедем в лучшую квартиру, так ведь очки ей станут не нужны!

Безочечные ничего не ответили, и от этого у Герта сделался такой несчастный вид, что даже прохожие видели это сквозь темноту и свои очки. Они громогласно потешались над безочечными и говорили: «Глядите, какую они затеяли игру!»

Герт шел к своему дому, и безочечные не становились ему поперек пути, а следовали за ним, будто личная стража. «Будто личность, взятая под стражу», — подумал про себя Герт.

— Он думает, — говорили они и шикали друг на друга.

Наконец они подошли к входной двери. Герт стал медленно подниматься по лестнице, заговорщики, громко топая, следовали за ним, и старая лестница под ними ходила ходуном. Из комнаты, как всегда, доносился детский плач, только на этот раз громче обычного. Герда была одна, стоя на подоконнике, она била кулачками по темному стеклу. Герт схватил ребенка, но заговорщики вошли в комнату задом и всадили локти в оконные стекла. Осколки со звоном посыпались во двор, и Герт вспомнил тот день, с которого все началось: когда он уронил стекло и был уволен в первый раз. Это лишь повторение.

— Ясно тебе? — спросил лидер безочечных. Герт стоял, так низко опустив голову, что можно было и не кивать.

Мало-помалу до людей дошло, что безочечные желают, чтобы их воспринимали всерьез, и поэтому над ними еще больше стали потешаться. Они являлись маленькой кучкой на самую большую в городе площадь, выстраивались перед памятником старому оптику и принимались ораторствовать. Площадь быстро заполнялась слушателями, которые громко смеялись над ораторами: при всей своей молодости они производили впечатление ископаемых, остатков далекого прошлого! Но если в прошлые времена проповедники слова божия, которых старики еще помнили, утверждали, что должно пребывать в убожестве на земле, чтобы обрести блаженство на небесах, то безочечные ограничивались утверждением, что должно пребывать в убожестве на земле, а некоторые договаривались даже до того, что на земле и пребывают все в убожестве, — и это они говорили своим слушателям, которым никогда еще не было так хорошо, как теперь. Да и что за люди были эти ораторы, что они, магистры философии? Нет, это, например, бывший подмастерье-стекольщик, который сказал так:

— Разве были вы довольны положением вещей до того, как надели очки? Нет, не были, по крайней мере если задумывались над разными вещами. Но разве вещи с тех пор изменились? Да, изменились, но вовсе не к лучшему. Разве дома стали лучше оттого, что вам кажется, будто они теперь лучше выглядят? Разве воспитание детей улучшилось оттого, что матери их бросают? Разве сами вы стали лучше оттого, что стали лучшего мнения о себе? Почему вы хорошего мнения о плохом — потому что не хотите видеть плохого, потому что вы в очках!

— Слушайте, слушайте! — раздались голоса в толпе, грянувшей такими продолжительными аплодисментами, что у стекольщика было время подумать. Однако он так и не нашел, что бы еще сказать, совсем растерялся, глядя в сверкающие очки своих слушателей, и, качая головой, сошел с возвышения. Но толпа продолжала аплодировать, словно хотела послушать еще, и тогда еще один безочечный взобрался на постамент памятника.

— Так снимите же очки, и вы увидите, что мы правы! — крикнул он, и тут поднялся нескончаемый хохот. Если люди носят очки, так уж, наверное, затем, чтобы лучше видеть!

И все же было в толпе немало слушателей, которые нашли молодых людей такими трогательными, что с улыбкой вняли их призывам и сняли с себя очки. Но стоя с очками в руках, они очень скоро перестали улыбаться. Какие-то зарвавшиеся юнцы стоят там и строят из себя умников, хотя сразу видно, что это за шушера!

— Вон их отсюда! — раздались с разных сторон крики слушателей, но большинство, предусмотрительно не снявшее очков, весело потешалось над безумием ораторов и не менее весело — над безумием слушателей: они же вели себя как тронутые, сперва по дурости послушались ораторов, а теперь сами же орут: «Вон ораторов!» Тут возмущенные слушатели устыдились, что дали себя уговорить, надели очки и смущенно заулыбались. А безочечные всей кучкой потянулись прочь, но большая куча людей пошла за ними следом в надежде, что их позабавят еще одной речью.

На какое-то время безочечные сделались чуть ли не любимцами всей нации. Все их знали, потому что они ходили без очков, и чуть ли не сожалели о том, что их оставалось все меньше. Ведь даже безочечные набирались ума и заводили себе очки или же, наоборот, в припадке сумасшествия лишая себя жизни, тем самым доказывали, что всегда были сумасшедшими.

Но когда безочечные отказались от казавшихся забавными высказываний и когда проявления сумасшествия приобрели более серьезный характер, они утратили свою популярность. В ночное время случалось время от времени, что они на темных дорожках, которыми очкастые и в ночное время пользовались со спокойной душой, потому что в их глазах они были не более темными, чем все другие пути, выскакивали из подъездов и подвалов и срывали очки с мирных граждан, случалось также, что они бросали камнями в чужие окна, так что по улицам не пройти было из-за осколков стекла. Но люди и не думали выметать эти осколки, ведь в солнечном и лунном свете они сверкали, как бриллианты.

У тех же, кто столь прискорбным образом лишался своих очков, открывались глаза, и они видели, что что-то не так, но, заполучив новые очки, тотчас признавали, что нападение на них было совершено в порыве молодого задора. Того же мнения были и власти, привыкшие к тому, что все идет хорошо само собой.

И все же — возможно, потому, что все больше становилось людей, которым разбили очки или оконные стекла — появились вдруг признаки известного недовольства, даже власти стали недовольны недовольными в обществе. Впервые за долгие, доселе столь счастливые времена начали поступать вороха жалоб, что в домах выбиты стекла, что на улицах проходу нет от ничьих детей без очков и от осколков стекла, что никто не чувствует себя в безопасности из-за безочечных, которые не должны разгуливать без очков. Власти читали, читали эти послания, пока глаза не стало резать, так что пришлось им снять очки и протереть глаза. И вдруг получилось, что все они сидят без очков и рассматривают друг друга как изменников родины, а когда они с лихорадочной поспешностью снова надели очки, то все равно не стали смотреть друг на друга приветливее.

И тогда они увидели ясно, как никогда, что необходимо что-то предпринять. Во-первых, надо было принять меры, чтобы стало невозможно срывать с людей очки: следовало в законодательном порядке заменить очки стеклами, которые могут устанавливаться прямо на глазном яблоке. Но так как очки, по-видимому, перестали быть эффективными, ибо глаза успели к ним привыкнуть, следовало сделать стекла более сильными, что должно было дать очевидный эффект, исключающий всякое надувательство. Разумеется, отдуваться пришлось ученым и стеклодувам, но и властям хватало дела. Наступил критический момент в общественном развитии, и в эту переломную эпоху безочечные, несмотря на свою малочисленность, имели немалое влияние. Поэтому надо было не упустить их, пока эти опасные элементы еще отличались от всех остальных тем, что были без очков. Но так как безочечные утверждали, что они не живут в свободном обществе, — какой абсурд, ведь они жили, и общество не чинило им препятствий — то теперь нельзя было их арестовать, чтобы они не оказались правы. Ведь они же не были преступниками — ну, то-есть, были, конечно, но все привыкли смотреть на них просто как на людей незрелых. Однако причиной их незрелости, определенно, была болезнь, предположительно болезнь органов зрения; следовательно, необходимо было установить, не изменится ли к лучшему их психическое состояние, если они какое-то время походят в очках или, стало быть, с глазными стеклами. Никого ни к чему не собирались принуждать, просто можно положить человека в больницу на исследование: после выписки каждый волен решать, носить ему стекла или нет. А до тех пор можно по крайней мере успеть окончательно ввести в употребление глазные стекла, так что безочечные — или как уж их теперь называть — не смогут срывать с людей очки.

В этот период безочечные потеряли друг друга из виду. Они не решались открыто показываться, опасаясь, что их поместят в глазную больницу. Но хотя им пришлось прекратить свою деятельность, их труды не пропали даром: все больше становилось людей, разделявших их точку зрения и сбрасывавших с себя очки, от которых теперь мало было радости. Повсюду валялись стеклянные осколки, и от хождения по ним многие в кровь ранили себе ноги; дома стояли без стекол, и пребывание в них было опасно для здоровья, почти все пребывали на улицах, и поэтому круглосуточно происходили уличные беспорядки. Власти делали все возможное, чтобы с улиц убирались осколки и чтобы недовольные обеспечивались новыми глазными стеклами, — и постепенно люди опять стали более радостно смотреть на вещи: большую часть осколков убрали, а те, что еще валялись, в сущности, выглядели очень красиво. Было объявлено, что отныне и впредь все недовольные должны обращаться не к властям, а в глазные больницы, ибо всякое недовольство вызывается болезнью и может быть излечено. Наученные горьким опытом, власти предусмотрели, что и глазные стекла придется со временем заменить более сильными. Но пока можно было считать, что опасность миновала, власти опять с удовлетворением смотрели друг на друга через новые стекла, а страна несказанно богатела на экспорте глазных стекол, которые вывозились в страны почти столь же передовые и находившиеся под угрозой катастрофы. И даже мода оставлять на улицах блестящие стеклянные осколки распространилась во многих передовых странах.

Посмотрим же теперь, что было в это время с Гертом. Он никогда не отваживался днем выходить на улицу, не из страха, что его положат в больницу, потому что теперь все ходили без очков, а из страха перед роскошными оконными стеклами, сверкавшими во всех домах, и перед манящими витринами, украшавшими все магазины. Лишь по вечерам выбирался он из дому, и то ходил всегда согнувшись, чтобы не видеть фасады домов и глаза своих сограждан. Он не знал никого из тех, кто ему встречался, но однажды вечером один из тех, кто ему встретился, по-видимому, узнал его и крикнул:

— Герт! Старый дружище, старый боевой товарищ, рад тебя видеть, а ты все такой же!

Герт дал потрясти себе руку — и, потрясенный, признал в нем старого лидера безочечных, хоть это было не просто, потому что теперь он был в красивой одежде и в теле.

— Замечательно, — продолжал лидер, — что мы теперь можем встретиться свободными людьми. Я тебя частенько вспоминал, частенько испытывал желание обменяться мнениями по поводу хода развития, ты же золотой был человек, или, скажем теперь, стеклянный, а, ха-ха! Помнишь, как мы ораторствовали на Площади Оптика, — да, памятник-то взорвали во время революции, но теперь возводится новый, увеличенный вариант. Не то чтоб я питал особую симпатию к старикашке, но все же я тебе скажу: преемственность, верно ведь? Собственно, кому бы надо поставить памятник, так это тебе…

— Мне? — переспросил Герт.

— Ну да, тебе! Ты же всех нас вдохновлял — со своим стеклом и без очков! Ты был пионером. Что ж, теперь небось большие деньги зарабатываешь на стекольном деле, да по тебе и видно, что живешь припеваючи.

Герт чувствовал, что того гляди умрет.

— А твои речи — кладезь премудрости! Ведь не кто-нибудь, а мы совершили эту небывалую мирную революцию. Если б не мы, все бы до сих пор ходили в очках, и как же бы тогда выглядел мир? Кстати, ты где живешь? На старом месте? Мы чуточку сентиментальны, а? Да, преемственность, я всегда говорю, преемственность и связь, старых друзей не забывают. Ну, мне пора в министерство, заглядывай как-нибудь, а? Всего, брат, хорошего, да у тебя и так все хорошо, я уж вижу, жаловаться не приходится, верно? Ну прощай, брат, всего!

Герт снова поднялся к себе домой, где по-прежнему не было стекол в окнах. Несмотря на вечный сквозняк, маленькая Герда еще жила, хотя и с трудом. Отец ее не мог поступить на работу, ведь сразу бы обнаружилось, что он без стекол, и его бы поместили в глазную больницу. А кто ж бы тогда позаботился о ребенке?

С ключом в руке я спускаюсь по лестнице. Очевидно, сегодня суббота и время уже перевалило за полдень, потому что Марта, престарелая служанка лавочника, у которой блеклые, расплывчатые черты лица и грубые руки поломойки, скоблит во дворе крыльцо. Когда Марта орудует шваброй, ее сероватые жилистые руки порхают, точно трепещущие крылышки пойманного насекомого. С утра до вечера Марта трудится со слепой одержимостью фурии, хозяева не нахвалятся на нее. Им никогда не приходит в голову, что Марту с ее угловатыми порывистыми движениями подгоняет бессознательная ненависть, горькая ненависть прислуги к тому тираническому порядку, который посягает на все дни ее жизни.

Марта даже не поднимает головы, когда я сбегаю по мокрому крыльцу. Она не допускает, чтобы какие-то помехи окружающего мира замедлили процесс ее самоистребления. Я пересекаю залитый солнцем двор, открываю дверь сарая и, ослепленный, вхожу в сумрачный, пугающе узкий коридор, в который выходят двери четырех уборных. Ветер захлопывает за мной входную дверь, и я поспешно, страшась темноты, распахиваю дверь локтем. Потом я выглядываю во двор. К счастью, там нет мальчишек. Их презрительных криков я боюсь еще больше, чем темноты. Я подсовываю под дверь палку, чтобы она не могла закрыться.

Когда я своим ключом отпираю дверь нашей уборной, там рядом с бочкой сидит крыса. Она пристально смотрит на меня черными блестящими глазами-бусинами.

Встретившись с ней взглядом, я чувствую, что с моих глаз, как говорится, спадает пелена. Кажется, будто вспыхивает яркий свет, как от ветровой спички, и я вижу крысу всю целиком, во всей ее сущности. Отвратительная морда, черные воронки ушей, облезлый затылок, покрытая коростой спина, голый хвост, змеей извивающийся у передних лап, — все это с беспощадной ясностью предстает перед моим взором.

Господь знал, что делает, когда ради нашего же душевного покоя снабдил нас для ежедневного употребления несколько затуманенным зрением, способным воспринимать вещи по частям, а не в их устрашающей целостности.

Я отскакиваю назад и захлопываю дверь.

— Марта! Марта! — ору я. — У нас в уборной крыса!

Марта неуклюже бежит через двор.

— Что? Где? — кричит она на бегу таким голосом, словно сердито обвиняет меня в беспорядке.

Я, дрожа, показываю на дверь. Марта упирает в бока красные руки и взглядом оценивает обстановку. Потом она показывает мне на дырку в двери у самого пола и командует:

— Смотри, чтобы она не выскочила через эту дырку, я сейчас… Заткни дырку ногой!

И она убегает. Заткни дырку ногой!

Я не смею ослушаться. Слово Марты у нас во дворе равносильно закону, я даже не смею представить себе, что может произойти, если я ослушаюсь. Лучше пойти на верную смерть или встретиться с самим дьяволом.

Крыса скребется в дверь. Заткни дырку ногой!

Я решаюсь на верную смерть и на встречу с самим дьяволом.

Я затыкаю дырку ногой.

Марта семенит через двор за шваброй. Когда она бежит обратно, я уже чувствую крысу. Я ощущаю скрежет ее зубов своим бедром, и сведенными мышцами живота, и похолодевшей кожей затылка. Крыса грызет мою подошву.

Но я не отнимаю ногу, я не осмеливаюсь на это, потому что Марта не спускает с меня глаз, пока она бесконечно долго бежит ко мне через двор, стуча деревянными башмаками. Я плачу, не подозревая об этом, только слышу тихие жалобные всхлипывания. Оказывается, это мой голос.

— Выпускай эту бестию! — приказывает Марта. Она стоит, широко расставив ноги и подняв швабру, и ее лицо, как всегда, невыразительно и полно тупой решимости.

Я отпрыгиваю и тяну за собой дверь. Я не вижу удара, направленного в открывшуюся щель, но слышу его глухой мягкий звук, который отдается эхом во всем моем теле. Марта отступает на шаг и по привычке упирается рукой в бок. Но вот рука ее бессильно соскальзывает с бедра, плечи опускаются и черты лица застывают в изумлении.

— Что, не нравится? — спрашивает она, как бы не понимая, и отступает еще на один шаг, потому что крыса, стуча коготками по цементному полу, направляется прямо к ней. У крысы выбит глаз и перебита передняя лапа. Она ковыляет, почти касаясь моих башмаков, но я не отодвигаюсь.

— Что, не нравится? — кричит Марта и бьет снова, бьет с яростью. Она хочет ударить еще раз, но, подняв швабру, вдруг, словно против воли, делает плавное, мягкое движение. Швабра падает у нее из рук, и я вижу, как Марта бежит к дому, прижимая к щекам сжатые кулаки, и мне кажется, будто в ней что-то надломилось.

Я остаюсь в сарае наедине с крысой. Я прохожу мимо нее, глаза мои отказываются смотреть, уши глухи, я слышу только один высокий звук, звенящий у меня в голове.

В дверях я спотыкаюсь о швабру и останавливаюсь в нерешительности, не понимая, что со мной происходит. Какая-то непреодолимая сила заставляет меня нагнуться, поднять швабру и замахнуться ею, как для удара.

— Что, не нравится? — испуганно шепчу я мертвой крысе. — Что, не нравится?

Крыса дергается, по ее туловищу пробегает дрожь, и от этого кажется, что ее живот поднялся и опустился. Я чувствую, что при виде крови, сочащейся у нее из угла рта, к горлу у меня подкатывает тошнота. Я бросаю швабру и убегаю. И когда я оказываюсь в укромном уголке возле помойки, меня начинает рвать.

Локе крался вдоль стены, держа хлопушку наготове.

Маленькая кучка мух, штук семь-восемь, четыре из которых (две и две) заняты были совокуплением, сидела еще в углу возле двери на веранду, за шторой.

Локе прицелился, рассчитал траекторию и с оглушительным треском обрушил на стену пластмассовую лопаточку.

Одна муха, жужжа, снялась с места.

— Семерых за раз, — пробормотал Локе, успокаиваясь.

Он придирчиво осмотрел кухню. Беззаботная муха-дуреха кружила в разведке по белому потолку. Он подкрался к этому месту, пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться, положение было неудобное, но он стиснул зубы, махнул вверх и не достал как следует, муха бочком вылезла из-под хлопушки, расправила крылья, тут он пристукнул ее легким шлепком, пришедшимся на заднюю половину тела, но она продолжала ползти, ну-ка еще разочек, теперь готово, он соскреб ее с потолка. Неаккуратно получилось.

— Живучая, чертовка, — проворчал он.

— Да брось ты, — сказала Трутти, помешивая в кастрюле.

— Мух надо истреблять, — сказал Локе.

— Будто их много, — сказала она.

— Они действуют мне на нервы, — сказал он. — Я не желаю сидеть в загаженной кухне. Они жужжат и спариваются. Прикажешь спокойно смотреть, как они спариваются у меня на глазах?

— Подумаешь, — сказала Трутти, — даже интересно.

— Все равно ничего не видать, — сказал он, — только догадываешься.

— Оставь ты их в покое, — сказала Трутти, — не обращай внимания.

— Они лезут в пищу, — сказал он и встал со стула.

Он подкрался к стене. Там сидела муха. Он прихлопнул ее точным ударом. Ага, еще одна. Так, готова. Мухи сыпались дождем. Еще одна возле двери. Обреченная на смерть, она в последний момент почувствовала спасительный страх, видно только что залетела с холода, чувствительность не утрачена, от тепла они делались ленивы и самоуверенны. Муха взвилась, увернувшись от удара, ныряющим учебным самолетиком пересекла по диагонали кухню, потыкалась у стены, вернулась по диагонали же обратно к двери на веранду, скользнула вдоль окна, ударилась легонько об стекло, кувырнулась, но тут же оправилась, сделала вираж и полетела опять наискось к входной двери.

Шейные мускулы охотника на мух свело от напряжения.

Неужели ничто не соблазнит? Неужели так никуда и не сядет?

Она вылетела через дверь в прихожую, откуда вела лестница наверх, набрала было высоту, снизилась и взяла курс на лампу, облетела ее и пошла по второму кругу.

В конце концов она пристроилась, обыскав предварительно весь многоугольный плафон в стремительном и на посторонний взгляд сумбурном тыкании. Дьявольская муха.

Локе замер под лампой, размышляя, как быть. Согнать ее на другое место или прихлопнуть тут же осторожным, точно рассчитанным ударом, чтобы не разбить лампу. Не хотелось ее упускать, муха была хитрющая.

Он шлепнул ее легонько по спине. Она упала, но еще изо всех сил дрыгала лапками. Он наступил на нее.

— Подмети-ка мух, — сказал он Трутти.

— Сейчас, — сказала она с некоторым недовольством в голосе.

— Не сейчас, а сию минуту, — сказал он. — Противно, валяются на каждом шагу.

— Ладно, — сказала она и стала доставать из шкафчика веник и совок.

Он уселся за белый кухонный стол, положив на него одну ладонь. Обозрел кухню.

Еще одна возле двери. Отсюда они и лезут. Заткнуть бы чем-нибудь дверь, так ведь пролезут через окно, хоть затыкай, хоть нет. Пролезут где угодно, сквозь любые затычки. Мухи обладают свойством пролезать в любую щель, а может, плодятся прямо в доме. Он представил себе это отвратительное мушиное размножение, личинки, постепенно разбухающие и лопающиеся, и проталкивающиеся наружу мрачные рогатые мушиные головы с шарами глаз. Он ненавидел мух. Они садились ночью ему на губы, они ползали по лбу, они запутывались утром в волосах, жужжали и строили из себя невесть что. С какой стати.

— Хватит на сегодня мух, — зло сказала вошедшая Трутти, выбросила трупики в помойное ведро и убрала все на место.

— Хватит строить из себя, — сказал он и забарабанил пальцами по столу.

Некоторое время он предавался этому занятию, минута успокоения, полной бездумности. Потом встал, постоял, что-то насвистывая, взял со стола хлопушку и направился к двери на веранду. Повернул ключ, нажал на ручку и приоткрыл дверь. Так и есть. Пять-шесть штук, сидевших тесно в кучке, сразу всполошились, заползали в холодноватом полумраке.

— Поди полюбуйся, — сказал он Трутти, — целых пять штук. Отсюда они и лезут.

Она, помешкав, подошла.

— Ну и что, — сказала она.

— Отсюда они и лезут, — сказал он. — Мы заколотим дверь, забьем большим листом фанеры, чтоб ни щелочки не осталось. Завтра же позвоню плотнику, и все будет в порядке. Наконец-то избавимся от мушиных следов на обоях.

— Н-да, — сказал он, когда Трутти поглядела на него. — Этим, пожалуй, не спасешься.

— А представляешь, как было бы здорово, — сказал он, — если б жить в герметически закупоренном доме.

— Чтоб не войти и не выйти, — сказала Трутти.

— Шлюз, а там обработка ДДТ, — сказал он, — и в доме идеальная чистота. — Он не стал трогать мух. Закрыл дверь.

— Пойду поставлю машину, — сказал он немного спустя.

— Локе, — окликнула она его, когда он был уже в прихожей.

— Локе, — окликнула она снова.

— Локе.

Он обернулся.

— Понимаешь, Локе, — сказала она. — На машине пробили вмятину.

— Вмятину! — крикнул он.

— Ну да, — сказала она, — небольшую вмятинку.

— Небольшую, большую, — сказал он, — мне-то какое дело.

— Ну, уж не знаю, — сказала она.

— Не знаешь, — сказал он. — А откуда ты знаешь про вмятину?

— Мимо проехал грузовик, — сказала она. — Я как раз гравий разгребала у тротуара.

— Номера не заметила, — сказал он, беря ее за плечо.

— Нет, — сказала она. — Он мчался со страшной скоростью, я не сразу сообразила, отчего звякнуло, уж потом только увидела.

— Звякнуло, — сказал он.

— Ну да, — сказала она, — звякнуло. Сзади у него болталась цепь, и она стукнула по заднему крылу.

— Почему ты не посмотрела, какой у него номер, — сказал он, стискивая ей руку ниже плеча. — Почему не посмотрела? Не захотела, так и скажи, что не захотела. Небось подумала: «Так ему и надо».

— Я не успела, — сказала она.

— Положим, — сказал он, — был момент, когда ты вполне могла успеть, услышала, что звякнуло, подняла бы сразу голову, посмотрела на номер, взяла блокнот и тут же записала. Но тебе же безразлично, помято ли крыло, не помято ли. Неряха.

— Я, Локе, правда не успела, — сказала она. — Зря ты нервничаешь, вмятина совсем крошечная, почти и незаметно.

— Я эту машину с места трогать не собираюсь, — сказал он. — Пусть стоит, где стояла, а то еще полиция подумает, будто я сам пробил вмятину.

— Да вмятина-то малюсенькая, — сказала она, — ну просто крошечная.

— Вмятина есть вмятина, — сказал он. — Не хочу я такой машины. Уж лучше б сразу вдребезги. К чертям собачьим. Для меня она испорчена.

Она увидала, что он чуть не плачет.

— Да ты пойди хоть взгляни, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он, — я пойду.

Он взял фонарик. Ему теперь все равно. Не нужна ему эта машина.

Он посветил на левое заднее крыло. Ничего вроде не заметно. Он внимательно осмотрел всю плоскость. Ага, маленькая, с палец шириной, ссадина на лаке, до самой грунтовки, просвечивает желтовато-серым. Нет, такое его не устраивает.

Ну что, скажите, за идиотство: чтобы сзади висела цепь, пусть, мол, болтается во все стороны.

Он вернулся и учинил ей допрос насчет грузовика. Белый, большой, борта выше обычных, как для перевозки скота. Ей кажется, она его и раньше видела. Ну да, конечно, он появляется ежедневно в одно и то же время, действительно огромный, изгороди у вилл вон какие высокие, и то видно, как борта мотаются.

— Завтра я никуда не иду, остаюсь дома, — сказал он.

— Позвонил бы в полицию, — сказала она.

— Номер нужно записать, и вообще будет лучше, если я сам потолкую с этим типом. Остановлю, и все.

— Стоит возиться, — сказала она. — Какое это имеет значение.

— Какое значение, — сказал он. — Очень даже большое. Выходит, пусть эта колымага носится себе, где ей вздумается, и махает своей цепью. Так недолго и насмерть человека убить. Поразительно, до чего люди безответственны. А, пусть его едет. Авось обойдется. Нет, не обойдется. Попомни мое слово, не обойдется. Я не из тех, кто станет попустительствовать, нет уж, не надейтесь. Пусть оплатит мне новую машину.

— Новую машину? — сказала она.

— Эта мне теперь ни к чему, — сказал он. — Для меня она испорчена. Вконец. Лично я хочу иметь машину без вмятин.

— Так и эта без вмятин, — сказала она. — Можно сказать, почти.

— Почти, — сказал он. — Ну и ну, ты думаешь, меня устраивает почти. Нет уж, почти мне не надо, мне надо совсем. Совсем. Тебе ясно?

— А кричать зачем, — сказала она.

— По-иному ты не понимаешь, — сказал он. — Ты известная неряха, тебе хоть свинарник вокруг. А я не могу и не хочу.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказала она.

— И не возражай мне, — сказал он. — Могу я в конце концов делать, как мне хочется?

— Ты кофе не хочешь? — сказала она.

— Нет, спасибо, мне еще надо подумать.

— Может, ляжешь?

— Нет, ложиться я вообще не собираюсь, все равно не засну.

— Глупости, — сказала она.

— Ложиться я не буду.

— Тише, соседи сбегутся.

— Пусть сбегаются, — сказал он. — Небось они и подкупили шофера, чтоб он покалечил мою машину. Увидят ее, так аж зеленеют от зависти. За своими смотреть не умеют, только и знают, что другим завидовать. Пусть сбегаются, я им скажу, что я о них, подлецах, думаю.

Трутти убирала посуду. Он уселся за белый кухонный стол, подперев голову рукой. Покончив с посудой, она, как обычно, пошла принять перед сном ванну.

Он выпрямился на стуле, сидел как аршин проглотил. Ему пришла идея просидеть так всю ночь до утра.

— Что это ты как сидишь? — сказала она, выйдя из ванной. — Уж не заболел ли?

— Я сижу так, как человеку следует сидеть. Привыкли сидеть развалившись.

— Иди-ка лучше спать, — сказала она. — Вмятинка-то почти незаметная.

— Ах, незаметная, — сказал он, подскочил к шкафчику и схватил молоток. — Ну, так иди смотри. — Он вылетел из дверей, пронесся по плитам дорожки, налетел на калитку, злился, что никак не может отодвинуть засов, кричал, что же она, пусть идет.

— Ну, смотри, смотри, — закричал он, завидев приближающуюся белую ночную рубашку.

Он с размаху грохнул молотком по крылу.

— Ну как, теперь тебе заметно, — сказал он. — Теперь тебе, может, достаточно, нужна тебе теперь эта уродина.

Она стояла, крепко сцепив руки под грудью, до боли вдавив палец под ребро.

Он поднял молоток.

— Хватит, — сказала она. — Не нужна она мне вовсе. И так уж было здорово заметно.

Он обошел машину, стоял и смотрел на нее спереди. Он так мало на ней ездил, берег ее.

— Испорчена машина, — сказал он хрипло.

— Пойдем, Локе, — сказала она, открывая перед ним калитку. — Пойдем, выпьешь чашечку кофе.

Едва войдя в дом, он разрыдался.

— Почему все у меня вечно испорчено, — всхлипывал он.

— Можно отдать ее в ремонт, — сказала она.

— На что она мне, — сказал он. — Жутко тонкий металл, не могла уж выдержать такой ерунды.

— Да, верно, — сказала она. — На этих новых марках металл всегда ужасно тонкий.

Как-то утром Ньюс, известный читатель газет, проходил мимо того места, где Грейвс объяснял строителям, как возводить фундамент нового дома.

— Материалы-то снова вздорожали, — заметил Ньюс Грейвсу, уже направлявшемуся к машине.

— Ничего не поделаешь, — проворчал Грейвс. Он не любил, чтобы посторонние совали нос в его дела.

— Ха! — сказал Ньюс. — А вот я тридцать пять лет читаю газеты и такой премудрости там набрался, что придумал верный способ, как строить дешевле. Я тебе открою этот способ бесплатно, только на одном условии — что ты им воспользуешься.

— Ладно, — сказал Грейвс и двинулся было дальше.

— Лучше я тебе все сразу выложу, — сказал Ньюс. — Просто надо строить дома без материалов, от этих материалов никакого проку. Пусть себе машины ездят, будто их подвозят, грузчики делают все то же, что и раньше, подносчики пусть подносят, а каменщики так же кладут стены, только без кирпичей. Тогда на постройку дома уйдет примерно то же время, люди заработают те же деньги, а материал сэкономится. Цена на квартиры, конечно, останется примерно прежняя, и я не сомневаюсь, что очень многие захотят вселиться в такие дома.

— Блестящая мысль, — сказал Грейвс и остановился, — прекрасная мысль. Не будем откладывать дела в долгий ящик.

Грейвс объяснил каменщикам, что кирпич и цемент им больше не понадобятся, а понадобится только воздух. Дом будет той же высоты, как задумано, но незачем надстраивать леса. Просто когда кончится один этаж, надо сойти с лесов, а когда начнется следующий, надо снова на них взобраться. Потом, конечно, кровельщики покроют дом крышей, материала, разумеется, у них не уйдет нисколько, но крыша получится превосходная, это уж точно. Пусть каменщики не беспокоятся, заработки будут те же, что и раньше, пусть только стараются так же, как и раньше.

Каменщики очень обрадовались такому приказу и сказали, что им очень нравится новое строительство.

Потом Грейвс пошел к подносчикам и сказал, что им не нужно больше подносить кирпич и цемент. Зато очень важно, чтобы дело выглядело так, словно они все это подносят. Для постройки нового прекрасного дома надо вовсю стараться, чтобы все шло в точности как раньше, и тогда они заработают столько же, а может быть, и получат надбавку.

Подносчикам понравились эти усовершенствования в области жилищного строительства.

— Стройка, конечно, дешевле будет, — сказал один.

— А людям будет хороший дом, — сказал другой.

— Лучше прежнего, — сказал третий.

Потом Грейвс пошел к грузчикам, которые грузили и разгружали машины, и сказал, что им больше не придется таскать тяжелые мешки с цементом и кирпичи. Им больше не придется надрываться, потому что строительство пойдет без материалов, чтобы снизить цены на дома. Он обещал им прежние заработки, а за примерную работу даже надбавку, пусть только делают все в точности, как раньше. Пусть все силы кладут на то, чтоб казалось, будто им тяжело, иначе они завалят работу. Ведь если они не будут делать все, как раньше, подносчики разболтаются и каменщики окажутся без помощи в их нелегком труде. И людям придется долго ждать нового жилища.

Грузчики заверили Грейвса, что он может полностью на них положиться. Они видят, какие выгоды сулит новый способ, и не сомневаются, что многодетные семьи избавятся от тесноты, не затрачивая лишних средств.

Грейвс не мог обещать, что выигрыш будет значительный, потому что, как он объяснил, главный расход при строительстве — это жалованье рабочим, но некоторое удешевление жилищ, конечно, ожидается.

— Лучше синица в руке, чем журавль в небе, — сказал Грейвс грузчикам.

Те отвечали ему, что это сущая правда.

Потом Грейвс пошел к водителям огромных самосвалов, которые ездили на стройку и со стройки и привозили строительные материалы. Он рассказал им, что отныне работа у них будет намного трудней, но в виде возмещения они получат надбавку. Больше им не надо возить материалы на стройку. Накладные по-прежнему будет выписывать лично он сам по подсчетам архитектора, и накладные по-прежнему будут им нужны для каждого рейса, зато грузы будут не нужны. Для нового строительства это лишнее.

Каменщики теперь обойдутся без кирпичей, плотники без досок, жестянщики без труб, стекольщики без стекол, маляры без белил. А у водителей останется одна забота — делать все, как раньше. Опускать и поднимать кузов в точности, как раньше, и так далее. А если они не будут исполнять этого предписания, то разболтаются строители, а там разболтаются подносчики, а там, глядишь, разболтаются и каменщики, и все дело кончится тем, что людям некуда будет вселяться. Так что на плечи водителей ложится тяжелая ответственность.

Водителям понравился новый порядок, и они пообещали делать все в точности, как раньше, и в точности теми же темпами, чтоб никто не мог сказать, будто они подводят товарищей.

Стройка пошла своим чередом. Этаж вырастал за этажом. Прохожие собирались поглядеть на новый дом, и все соглашались, что он обещает быть великолепным зданием с удивительной чистотой линий.

— Сделайте его вдвое выше, — сказал как-то, проходя мимо, Ньюс, читатель газет. — Такая легкая конструкция выдержит еще много этажей. И экономия больше. Крыша-то останется прежняя.

Грейвс согласился с ним и переговорил с архитектором, и тот не возражал, при условии, что в данном квартале не противопоказано строительство многоэтажных зданий. После некоторой перепалки с городскими властями удалось добиться разрешения на двадцать этажей.

Во время праздника по случаю окончания работ архитектор, начальник стройки и рабочие говорили, что не упомнят такого образцового строительства, а тем более многоэтажного здания.

— Часто говорят, будто многоэтажные здания подавляют соседние, — сказал архитектор, — но вот наконец мы нашли архитектурное решение, благодаря которому здание практически совершенно не заметно.

«Дом будущего», — писали газеты.

Списки желающих вселиться в новые квартиры заполнились на много лет вперед. В контрактах черным по белому было написано, что от съемщиков новых недорогих квартир требуется одно — положительные отзывы. Никто из съемщиков не возражал. Даже напротив.

К первому дому уже спешили грузовые автобусы. Переехавшие делали все, что полагается. Входили в лифты, поднимались в новые квартиры и жили, так же как раньше. Все были очень довольны.

— Знаешь, что я подумал, — сказал Ньюс Грейвсу, когда опять встретил его на улице. — Дом-то бомбоустойчив. Об этом еще не упоминалось.

— Да, надо будет упомянуть, — сказал Грейвс, и с тех пор началось победное шествие нового строительства по всей земле.

Строительная компания, учитывая заслуги Ньюса, предложила ему бесплатную квартиру в новом доме, но он отказался. Он объяснил, что у него такая слабость: он любит, чтоб дом было видно. Однако у него есть одно желание, ему хотелось бы открыть киоск и продавать газеты для всего нового квартала.

Грейвс долго думал. Потом он объяснил Ньюсу, что как раз этого желания никак нельзя удовлетворить. Такой киоск не только повредил бы стройке, он повредил бы всем жильцам, которые давно уже перешли на новый способ покупки газет. Ньюсу, должно быть, неизвестно, что и тут введен новый способ.

— Да, для меня это уж слишком, — сказал Ньюс.

— Это прогресс, — сказал Грейвс. — Погляди кругом. Случайная мысль, кто б мог подумать, что она будет иметь такие последствия?

— Все переселятся в эти кварталы, — сказал Ньюс, — и я потеряю весь доход от моей торговли шоколадом. Мне надо жить. А у меня больше никто ничего не покупает.

— Переходи на новый способ, — сказал Грейвс. — С ним не пропадешь.

— Нет, — сказал Ньюс. — Мне остается одно. Я буду выписывать страховки всем, кто сомневается. Ладно?

— Никто не сомневается, — заметил Грейвс.

— Ну а если кто-нибудь провалится сквозь этажи и закричит, что тогда? — возразил Ньюс. — Ведь тогда все провалятся.

— Никто не провалится, — сказал Грейвс. — Дома исключительно прочные.

Сырой и теплый южный ветер продувает долину насквозь, и кругом быстро тает.

Редко когда наметало такие горы снега, как в этом году, и редко выдавалась такая упрямая затяжная зима, но теперь уже недолго ждать, пока достаточно растает. Наконец-то пришла оттепель.

Марта стоит у окна, впившись взглядом в сероватую поверхность снега. Много, нет, еще слишком много. Эти громадные сугробы, знакомые ей до мельчайших подробностей, как они открываются из окна ее дома, весь этот леденящей белизны ландшафт, въевшийся в ее сознание, к весне посеревший, перекроенный вьюгами, преобразившийся, — она впитывала его глазами до тех пор, пока не перестала видеть все остальное.

Снежный пейзаж с нею неотступно, куда она ни обращает взор, снег видится ей на стенах комнаты, снег стоит в глазах, когда веки смыкаются для сна. Навсегда врезалось ей в память, как небо в эту зиму раскидало по земле свои дары.

И вот наконец потеплело. Тает, но все еще слишком много снега. Ей надо поберечь свои силы, превозмочь тягостный страх ожидания, пока не настанет час идти. Туда. А она все стоит у окна, как стояла перед тем много месяцев подряд, часами, день за днем. Она изматывает себя этим стоянием, изматывает себе душу и знает об этом.

У нее за спиной, в комнате, ни звука, тишина чуткая и тревожная. Две пары глаз не отрываясь смотрят ей в спину, боязливо следят за каждым ее движением. Неужели сегодня?

Дети сидят за столом с остатками недоеденного завтрака, но им не до еды. Они знают, что она высматривает, настороженно вглядываются в очертания узких острых плеч на фоне забрезжившего света — не упустить, когда это случится, они понимают: теперь скоро. Она им ничего не скажет, едва ли выдаст себя заметным движением, но они все равно сразу узнают. Им страшно, как и матери, но их страх шире, огромнее, ибо вбирает в себя и ее самое, помимо того ужасного, что надвигается на них.

Каждый день, чуть рассветет, Марта занимает свое место у окна и начинает изучать неуловимые изменения, происшедшие за ночь в снежном покрове, лишь потом посылает детей в хлев. Они сразу узнают, если что-то изменится.

Если что-то изменится… Они гонят от себя эту мысль, стараются не думать о том, что́ неизбежно должно случиться, но чего им так хотелось бы избежать. С тех пор как начало таять, в матери произошла перемена, они бы не сумели объяснить какая, это что-то, чего не увидишь глазами; она стала другая внутри, охватившее ее возбуждение накаляет всю комнату, передается им, они явственно ощущают напряженность взгляда, пронзающего серые груды снега, хотя она стоит к ним спиной.

Порою она забывает о них и начинает что-то бормотать, и эти звуки, которых они не понимают, не могут расчленить на слова, повергают их в ужас. Это уже не их мать, это человек, чужой и страшный, человек в заговоре со снегом там, за окном. И, оцепенев от испуга, боясь шевельнуться или вздохнуть, они ждут, когда она снова сделается своей, понятной. И потом сидят, уставив глаза в стол, со странным чувством стыда, будто только что видели ее раздетой. А когда она оборачивается, ее светлые глаза смотрят дико, кажутся темными, почти черными, и им жутко встретиться с ней взглядом.

Марта их видит и не видит. Знает, что они есть, как есть стол и узкая скамья. И только. Всю зиму простояла она у окна и все ждала, ждала, все думала об одном и том же, снова и снова. Хватит ли сил выдержать, хватит ли сил увидеть его еще раз. Ничего не делала, только думала. Едва занимается утро, словно колдовская сила притягивает ее к помутневшему от грязи окошку, она не может иначе, ей это необходимо. Стоять и глядеть на снег. Часы напролет. Нильсу и Ионне приходится самим смотреть за домом, самим ухаживать за скотиной, без них ничего бы не делалось.

Две коровы. Еда и полы. Огонь. Следить, чтобы не потух. Они не говорят об этом между собой, вообще почти не разговаривают, будто опасаясь, что слова помешают им слушать. В этом их теперешнее существование, они живут, постоянно прислушиваясь. Так было все время с того дня, как разразился буран, и так продолжается до сих пор. Сами они вряд ли знают, к чему прислушиваются, спроси их кто-нибудь, они бы не сказали, что ждут, когда наступит изменение. Так продолжается до сих пор. И так будет продолжаться, пока не сойдет снег, они догадываются об этом каждый про себя, но друг с другом ни о чем не говорят. Они доят коров и выгребают навоз, делают все тщательно, как никогда прежде, словно надеются своим покорным усердием отвратить нависшую беду. Они живут в страхе. Оба. Все время. Из хлева — домой, стол и безмолвный силуэт матери. И тишина.

Им необходимо как-то заполнить время. В этой новой обстановке так много для них непонятного, так много взрослого, что они невольно стремятся выказать предельную исполнительность и старательность, чтобы только не стало хуже. Они не отдают себе в этом отчета, не задумываются, каким образом или почему так получилось, просто повинуясь неясным внутренним побуждениям, они взяли на себя все то, что обыкновенно делали их родители. Но они все делают бесшумно. Раньше они и не подозревали, какую власть имеет тишина. Она исходит из дома. Но даже когда они в хлеву, достаточно далеко, чтобы мать не могла их услышать, они всячески избегают шума. Никто им ничего не наказывал, и никто, кроме них самих, не услышал бы, как грохнет об пол ведро или скребок лязгнет о желоб, но так уж все сложилось в эту зиму, они живут в безмолвном, чутко прислушивающемся мире, их поглотила тишина, и они инстинктивно противятся всему, что может нарушить ее и привлечь к ним внимание.

Сами того не сознавая, они переняли закон гор и лесов, внесли его в свой дом. Вынужденная осторожность. Но открытое пространство, отделяющее хлев от дома, они всегда проходят быстрым шагом и всегда вдвоем, тесно прижавшись друг к другу.

А теперь наконец наступила оттепель.

Марта пытается собраться с мыслями, душа застыла в неподвижности, окаменела. Так долго все тянулось. За окном крупные ледяные капли скатываются с крыши, падают, падают. Оттепель. Тает. Непослушные губы с трудом выговаривают слова, нет, она не забыла, что они означают. В них заключено веление, они несут в себе все то, чего она, страшась, ждала целую зиму и перед чем теперь, приблизившись вплотную, испытывает смутное содрогание. Внутри у нее все белое, немое, недвижное — плотно слежавшийся порошок, готовый рассыпаться в прах, стоит лишь слегка коснуться, задеть его. Она давно уже мертва, теперь ей вновь предстоит умереть. За окном неумолимо стучит капель.

За все время она ни разу не вышла из дому. Она даже к двери ни разу не подошла с того кошмарного дня, когда вьюга стихла и она, исступленно рыдая, расшвыривала бесконечные снежные завалы, перепахивая пространство между домом и хлевом, еще и еще раз, туда и обратно, охваченная бессильным отчаянием перед лицом того, что ее постигло.

Андреас.

Она кричала снова и снова, ведь он спал. Спрятался где-то в снегу и спал. Еще можно было успеть, если поторопиться, и она неистово сражалась с сугробами, раскапывая их до самого основания, скорее, скорее, она молила и проклинала, звала. Звала. Сутки прошли, как он не вернулся, один день и одна ночь, о, ей не забыть тот день и ту ночь, но она знала: он еще жив.

Андреас, Андреас…

Когда она сдалась, она стала вдовой.

Оттого что сдалась. Вернувшись в комнату, она смотрела в окно на развороченный снег вокруг дома, уже почти стемнело, а завтра — завтра слишком поздно. Марта не плакала, у нее сил не было плакать, она хотела, старалась умереть, стоя перед окном и глядя на искореженные сугробы. Оттого что она сдалась? Она? Но от нее осталась лишь порожняя оболочка без содержимого.

Зима стерла следы причиненного ею опустошения, припорошила метины от ее рук и тела свежим пушистым снегом, заровняла и пригладила. Марта осталась стоять перед окном, снег вошел в нее, был у нее внутри. Она не плакала. Четыре месяца простояла она перед окном — белый столбик из тонкого порошка, готовый рухнуть и рассыпаться, как только наступит оттепель. А оттепель все не приходила. Надо было ждать. Ждать.

И пока она ждала, мысли низались кругами, сжимались вокруг нее холодными железными ободьями, давили, все те же неизбывные мысли. Четыре месяца была она вдовой, так и не приняв своего вдовства. И разве могло быть иначе, ведь ей еще предстояло вновь увидеть его. Андреаса. Ведь ей еще предстояло увидеть его, когда наступит оттепель и снег разольется рекой и покажет, где́ она не искала, где ей надо было искать. Как близко, как ужасающе близко был он от нее, когда она его не нашла, быть может, оставалось сделать лишь шаг в сторону, быть может, всего один метр отделял его от места, где она буравила руками глубокий снег.

Как он примет ее теперь? С каким лицом встретит он ее взгляд? О, сколько можно было лежать под снегом, и оставаться в сознании, и жить, помнить и ждать? Сколько можно ждать человека, который сдался? Он дошел до хлева, она видела, что он там был. Уже потом, возвращаясь, он сбился с пути, потерял дорогу к дому. Марта знает: именно так все было. Уже возвращаясь, он сбился с пути, потерял дорогу к собственной жизни. В десяти шагах от двери…

Коровы, сказал он, когда она попросила его остаться, не ходить. Коровы. В самом тоне, каким он это произнес, содержался ответ на ее единственную робкую попытку не пустить его — он свою скотину не оставит, неужели она не знает его? И он с задорным удивлением взглянул на свою хрупкую, пугливую жену. Не думает же она, что нужно совсем забросить бедных животных из-за того, что насыпало чуточку снега? В дверях он обернулся, кивнул ей с улыбкой, и Марта осталась одна, наедине со своим страхом.

Ждать. Надо было ждать. В десяти шагах все тонуло, растворяясь в снежном вихре, — они оба знали об этом, и она и Андреас. Но ничто, никакие доводы не способны были удержать его, заставить отказаться от своих замыслов. В этом она убедилась за четырнадцать лет, прожитых с Андреасом, — четырнадцать счастливых лет в непрестанном страхе, что долго так не может продолжаться. Что с ним что-нибудь случится.

Андреас прекрасно понимал, что может случиться, но полагался на свою волю, верил, что осуществит задуманное наперекор всему. Поэтому он и в хлеву не захотел остаться.

Стоя в комнате у окна, Марта старалась сосредоточить мысли на этом одном: чтобы он остался в хлеву, пока не уляжется метель. Она напрягала всю свою волю, силясь передать эти мысли ему, пока не поняла, подсознательно не ощутила, что все напрасно. Она слишком хорошо его знала. Он все равно пойдет обратно домой, чтобы не напугать ее, как будто она и так уже не была напугана до предела. Он непременно захочет вернуться, чтобы она, чего доброго, не отважилась пуститься на поиски. Они слишком хорошо знали друг друга, и она не сумела достаточно сконцентрировать свою волю, потому что не верила по-настоящему, что из этого что-нибудь получится.

Она могла сколько угодно проклинать свое отчаяние, но не в силах была от него избавиться, и у нее было такое чувство, будто это она, ее собственный страх, снова толкнул его навстречу бурану, будто это из-за нее потерял он дорогу, из-за ее опасений, что он может заблудиться. Это ее страх сбил его с толку, лишил обычного умения ориентироваться — и удача изменила ему.

Но он обязательно должен был закопаться в снег, заметив, что прошел мимо. С ним уже однажды так было, и все обошлось благополучно. Где-нибудь в снегу Андреас должен был вырыть углубление и улечься спать, свернувшись калачиком, как собака. Где-нибудь под снегом, неподалеку от домашнего очага он уснул навек, покинув ее и детей. Ионну и Нильса. Она не сумела его найти. Она не нашла его. Вот наступит оттепель… Всю зиму мысли ее останавливались, дойдя до этой точки. Она вновь увидит его, и лишь тогда его смерть станет для нее явью, а до тех пор надо ждать. Ждать. Бездна так близко, что можно до нее дотянуться.

Ну а потом, после того, как она его увидит, что тогда? Потом, когда это будет позади и она станет вдовой? Вдовой?

Умом Марта понимала, что у нее нет больше мужа, что никогда уже Андреас не будет ходить, или стоять, или лежать рядом с ней, но сердцем она не могла этого принять. Оттепель — вот рубеж, дальше которого не шли ее мысли. Ничто в мире не существовало, кроме снега и ожидания весны. Она даже горя не чувствовала, для нее не настало еще время горевать, она не чувствовала ничего, ибо внутри у нее был снег, один лишь снег, все остальное умерло, когда ей пришлось сдаться. Андреас все еще там. И уже вот-вот пробьет час выйти и встретиться с ним.

У нее за спиной беззвучно дышат Нильс и Ионна. В сознании Марты мелькает мысль о детях. Как же с ними? А как с ней самой? Но они-то живые, она видела, как они ходят от дома к хлеву и обратно, быстро, тесно прижавшись друг к другу. Они живые, и им страшно. Как же с Нильсом и Ионной?.. С крыши катятся капли.

Но нет, Нильс и Ионна — это все не то, она и Андреас — вот что главное, от этого никуда не деться, с этим надо как-то разобраться, кончить. Ведь у нее всегда было предчувствие, что у них с Андреасом все слишком хорошо, чтобы долго продолжаться, что это скоро оборвется, разве не так? Или она просто боялась? И не это ли тайное сознание виною тому, что, когда надо было действовать, у нее опустились руки и она сдалась? Потому что в глубине души считала, что все равно ничего не поправишь?

Неужели она действительно сама, по собственной доброй воле признала свое поражение еще до того, как оно стало окончательным? Или так уж заранее было предопределено, что она его не найдет? А что если она втайне, скрываясь от самой себя, желала этого? Из страха? Раз ей так или иначе суждено его потерять? Нет. Нет. Не может быть, это неправда. Марта прислоняется лбом к холодному стеклу, не может быть, что она во всем виновата. Но она должна была удержать его, не словами — что проку в словах? — руками, телом своим обвиться вокруг него и не пустить, не дать ему уйти, почему она этого не сделала? Ничто не могло бы удержать Андреаса, и все же разве не должна была она хотя бы попробовать? Ведь ее молчаливый страх уже тогда означал, что она от него отреклась, отпустила. Он же ушел.

Коровы, сказал он. Что ж, они уцелели, их она сохранила. Да разве это было важно? Две самые обыкновенные коровы, как все другие в округе, зато после бурана им цены не стало, так дорого за них заплачено. Какова цена корове? А задавался ли кто вопросом, какова цена человеку? Ну да, без коров им пришлось бы тяжело, а теперь разве легко? Теперь не тяжело? После бурана Марта ни разу не видела своих коров, она ничего не видела, один только снег — белый сыпучий порошок, — потом он стал серый, грязный, а теперь начинает растекаться водой.

Каждое утро, как только сделается светло, она идет к окну посмотреть… посмотреть, не показался ли Андреас, и с каждым днем ей становится труднее. Она чувствует: теперь скоро. В глазах лихорадочный блеск, руки на подоконнике беспокойно дергаются, с каждым днем нарастает страх, и все больше нужно усилий, чтобы подойти к окну. Она знает, теперь этого можно ждать когда угодно. Сегодня. В любой момент.

Марта не пыталась заранее представить себе, что она будет делать, когда наконец увидит его в снегу. Это сразу станет ясно, ведь все мгновенно изменится.

Но потом ей придется спуститься в долину, кого-нибудь позвать. Чтобы пришли помочь, так принято. Да чем они ей помогут? Ведь Андреас будет уже мертв, и разве может тут кто-нибудь помочь? Или утешить? Только похоронить они могут. Закопать его в землю.

Они живут на отшибе, зимой всегда отрезаны от остальной части долины, глубокий спуск опасен даже для хорошего лыжника. Обычно они спускались, лишь когда снежные обвалы больше уже не грозили. В этом году ей рано придется идти.

В то утро, когда она заметила темное зияние в снегу, у нее затряслись руки, пришлось крепко сцепить пальцы, чтобы унять дрожь. Руки холодные как лед. Все тело холодное как лед, а сердце колотится гулко, стук отдается в висках. Это дальше от дома, чем она предполагала, и не в той стороне. Между домом и лесом. Так далеко он зашел. Андреас. Марта бегло оглядывает себя, надо переодеться, она не может идти в тряпье, которое проносила не снимая всю зиму. Нет, она не может пойти в таком виде.

Нильс и Ионна приникли друг к другу и, сжавшись в комок, затаив дыхание, следят за ее лихорадочными движениями. Ужас застыл в их глазах, но Марта их не замечает. Она не видит их. Ей надо торопиться, скорей, надо торопиться. Воскресное платье, оно подойдет, руки дрожат, она никак не может застегнуться. Он там, в снегу. Ей надо торопиться. Да, еще волосы — о, эти волосы, она столько времени их не расчесывала — пригладить ладонями, она не может больше ждать, повязаться платком. Платок. В последнюю минуту, почти уже за дверью, вдруг вспомнила про псалтырь и закружила по комнате. Засновала взад и вперед. Скользнула диким невидящим взглядом по детям — мертвенно-белое лицо, обрамленное черным платком, выбившаяся прядь, ярко-красные пятна на щеках — и исчезла. Дверь раскачивается от толчка, незатворенная.

Марта глотает ртом воздух, с трудом прокладывает себе дорогу через мокрый снег, ветер бьет ей в лицо, заставляя дышать часто и натужно. В другое время она с наслаждением вдыхала бы острый аромат весны, сейчас, после месяцев сидения взаперти, он кажется ей чересчур жгучим.

Как потемнела на нем одежда! От долгого лежания? Снег полупрозрачный, заледенелый, в глубине слышится местами бульканье сочащейся в землю воды. Марта медлит. Поразительно, до чего потемнела одежда. Потом наклоняется и перевертывает его. Андреас. Его лицо…

Она с криком отшатывается назад. Это не Андреас. Нет, ничего похожего, это совсем никакой не Андреас. Зажав рукою побелевшие губы, она устремляет на мертвого безумный взгляд выкаченных глаз. Чужой человек, она впервые видит его. Это не Андреас.

Внутри у Марты что-то надломилось — сухой, затвердевший до бесчувствия столбик из белого порошка рухнул и растекся слезами. Где же Андреас? Всю нескончаемо долгую зиму готовилась она к встрече с ним — и вдруг не он, чужой. Горестное разочарование, смешанное с облегчением, всколыхнулось и бурно разлилось, затопляя все на своем пути, потерянно и недоуменно смотрит она на покойника, оказавшегося на месте Андреаса. Как он сюда попал? Она была так уверена, что это Андреас! Но где же он тогда, почему это не он?

Незнакомец… Из лесу, что ли, шел на огонек у них в окне? У нее в окне? Может, она как раз потушила свет, а он, может, устал к тому времени. Но когда? Сколько он здесь пролежал?.. У Марты такое ощущение, словно незнакомый человек своим присутствием осквернил что-то, что было между ней и Андреасом, принадлежало им одним. Часы, проведенные у окна, думы, снег, да, и снег. Где же ей теперь искать Андреаса? Она затравленно озирается по сторонам среди пронзительно-хмурого ненастья… Прикоснулась к чужому, незнакомому человеку — непроизвольным движением она отирает ладони о платье, — что ему надо было от них? Или просто заблудился? Откуда ей знать, она устала, она бесконечно устала, вот и все.

Но как же так, это оказался не Андреас! И опять в ней все возмутилось, снова прорвалась душа тем же яростным отчаянием, с каким она после бурана крушила сугробы вокруг дома, той же бессильной жаждой сделать невозможное. Уже нет позади месяцев томительного ожидания, а будто лишь вчера он докинул ее, и надо торопиться, торопиться, а то будет поздно. Найти его, поскорее найти, он же где-то здесь, под снегом.

Жалобный зов Марты катится вниз по скалистому склону, теряется вдали, натолкнувшись на какую-то преграду, возвращается обратно. Раздробленный. Удвоенный. Андреас. Марта рыдает, псалтырь падает у нее из рук, обливаясь слезами, она нащупывает его в снегу. И словно струна в ней оборвалась, когда она дотронулась до мокрого заледенелого снега, она шарит руками вокруг себя, глубже, глубже, наваливается на рыхлую оседающую массу всей тяжестью своего тела, где же он, где он.

Она больше не смотрит на незнакомца, шарит в снегу, дальше, дальше от места, где он лежит, она не хочет его знать, что ей за дело до какого-то чужака? Что за дело им с Андреасом до какого-то чужака? Время исчезло, минувшая зима еще едва начинается, совсем недавно стих буран, но уже тает — оттепель, значит, она должна встретиться с Андреасом. Стужа вонзается в тело сквозь промокшую одежду, снег облепляет, оковывает, Марта ничего не чувствует. Андреас, о, Андреас ушел.

Надо просто закопаться поглубже в снег, так он ей сказал. Просто поглубже закопаться, она не может уйти, оставить его одного. Свернувшись калачиком в вырытом углублении, Марта присыпает себя сверху снегом, становится темно, а снегу надо еще много. Ногти цепляются, царапают оледеневшую массу, она забрасывает себя снегом, скорее, скорее к Андреасу. Завтра она снова увидится с ним.

Меня ужасно мучает, что я похож на других людей. Я, правда, не утверждаю, что похож на всех других людей, есть немало людей, которые выглядят совершенно иначе, на них я не похож, но есть и такие, причем это основная масса, которые более или менее похожи друг на друга. На них я похож. Более или менее. Это меня мучает.

Наружность мою можно описать двумя способами: друзья говорят, что я на вид довольно обыкновенный, недруги — что я самый что ни на есть ординарный тип. На этом все описания кончаются. Как все, что не имеет отличительных признаков, я, по сути дела, неописуем.

Я не стыжусь, что похож на других людей, вовсе нет. Это было бы недемократично. А просто меня это мучает. Вот недавно был я в одной компании, где было множество людей, которых я не знал и они меня тоже не знали. И тем не менее один из гостей, когда нас познакомили, вдруг заявляет:

— Сдается мне, я уже где-то видел ваше лицо.

Я с готовностью сдаюсь:

— Вполне возможно, пару лет назад я служил официантом на перевозе через Большой Бельт.

Но тут выясняется, что означенный господин много лет провел безвыездно на острове Эрё, пока несколько дней назад не переселился на жительство в наш город. Мне оставалось лишь выразить сожаление по поводу того, что ноги моей никогда не было на этом острове.

— А может, у вас родственники на Эрё, скажем, брат, родной или же двоюродный?

— Родной брат у меня действительно есть, но только он живет на Борнхольме, и к тому же нисколько на меня не похож!

— Тогда, выходит, у вас есть двойник, во всяком случае, я уже видел вас когда-то.

Самое мучительное во всем этом деле, что тебя вечно путают с другими, а других путают с тобой. Это же обычное явление, что на улице меня окликают начисто незнакомые мне люди: «Здорово, Сёрен!» или «Даниэльсен, спасибо вам большое, передайте привет вашей тетушке!» — и я не знаю, что делать: отвечать на их приветствия или нет. А с другой стороны, такое же обычное явление, что мои знакомые с кислой миной отпускают в мой адрес замечаньица вроде:

— Ты что же, совсем перестал узнавать, на улице так даже и не здороваешься.

— Извини меня, пожалуйста, — мямлю я, краснея. — Разве мы с тобой виделись? Значит, я просто не обратил внимания. Когда же это?

— Вчера вечером, в центре, — слышу я в ответ, или: — В прошлое воскресенье, возле Зоосада.

И сколько я ни распинаюсь, что, мол, в указанный день и час я вовсю малярил у себя на кухне или копался в саду, это неизменно воспринимается как беспомощная отговорка.

Речь тут идет не об одном каком-нибудь двойнике, а о сотнях, даже тысячах. Тысячи людей имеют самую обыкновенную внешность и, насколько я могу судить, чувствуют себя преотлично. Ну, бывает, конечно, кое-кто сходит в кино, а на обратном пути размечтается о славе, позавидует звездам, но потом вернется домой, попьет чайку со своей половиной, да и подумает: нет уж, вся эта маята с известностью, толпы журналистов, записки поклонников, засекреченный номер телефона, развод, газетные сплетни, испорченные нервы, — ну его, себе дороже, то ли дело вот так, отдыхаешь, никто на тебя глаза не пялит — куда приятней и для здоровья полезней.

Я и сам держусь того же взгляда, а все-таки нет-нет да и пристану к своей жене, а что, дескать, не предпочла бы она иметь мужа с чуточку более броскими чертами лица, вообще с более своеобразной внешностью. А она в ответ выпаливает этак напористо, чтобы я не усомнился в ее искренности:

— Да ты что, конечно, нет! Я тебя вот именно такого и люблю, у тебя как раз такая наружность, перед которой я совершенно не могу устоять.

На мгновение это очень меня успокаивает, но уже в следующую секунду — мороз по коже: уж не означают ли ее слова, что она и на двойников моих, коим несть числа, с тем же благорасположением поглядывает, что на мне она по чистой случайности остановилась, а не подвернись я ей вовремя, может, ничего бы и не было. А ну как возьмет да и влюбится в одного из моих многочисленных потенциальных соперников, чем черт не шутит! Я стал серьезно опасаться за наше счастье и, как мы куда пойдем, начал за ней присматривать. Чуть увижу, что она с ординарным типом беседует, тут же стараюсь под тем или иным предлогом ее увести и познакомить, наоборот, с какой-нибудь яркой личностью, у которой наружность более своеобразная. Первое время внезапные проявления такой заботливости с моей стороны, кажется, несколько удивляли ее, но недовольства она не выказывала.

Однако я понимал, что мне самое время приняться за дело активно. Я стал рассуждать практически. Речь шла не о том, чтобы радикально изменить свою внешность, что, во-первых, невозможно, если только не раскормить себя до безобразия, или не довести до полного истощения, или же не поуродовать себе физиономию, приняв участие в автомобильной катастрофе, а во-вторых, и нежелательно, раз уж моя жена отдает предпочтение моей заурядной внешности. Речь могла идти самое большее о какой-нибудь мелкой деформации, об отдельной своеобразной черточке, не настолько бросающейся в глаза, чтобы она меня из-за этого разлюбила, но все же достаточно заметной, чтобы ей легче было отличить меня среди массы других. Чего бы я только не дал за безобидный пупырышек на лбу, кривой зуб или хоть одно оттопыренное ухо!

А надо сказать, что я в некотором роде увлекаюсь спортом, хотя сам, в общем-то, не спортсмен. И от моего внимания не могло ускользнуть, что в результате тренировок у боксеров и борцов утолщаются мышцы туловища и рук, у велосипедистов — мышцы ног и так далее. А раз тренировками можно воздействовать на свое тело, то, вероятно, с таким же успехом поддается тренировке лицо, почему бы и нет, в конце концов оно лишь часть общего целого, хотя именно та часть, по которой прежде всего судят о человеке. Я приступил к тренировкам лица, часами сидел перед зеркалом, разучивая разные своеобычные выражения, пока не открыл одно такое, которое явно было мне к лицу и в то же время не искажало первоначально присущего мне облика: лоб наморщен, одна бровь чуть выше другой, а уголки губ опущены таким образом, что придают мне страдальческий вид, словно злой рок подверг меня суровым испытаниям. Путем упорных тренировок мне удалось добиться того, что эта интересная мина сохранялась на моем лице все более длительное время, — я довел его почти до трех дней, но тут жена посоветовала мне взять отпуск, чтобы немножко отдохнуть, а то у меня переутомленный вид. А так как из-за смещений в натуральных ординарных чертах моего лица у меня постоянно болела голова, то я даже с некоторым облегчением отказался от этого внешнего приема в пользу иного метода, внутреннего.

Лицо — зеркало души. Иной раз встречаешь лица, которые своими чертами или же пропорциями не отличаются от большинства других, однако, несмотря на это, выделяются чем-то необычным, чем-то особым во взгляде, словно бы свечением, исходящим откуда-то изнутри, из-под наружного лица, из центра душевной энергии что ли, возникшего и развившегося, как я себе представляю, на основе глубоких переживаний, длительных размышлений, тяжких внутренних терзаний, разочарования и мудрого смирения. Я срочно переключился на этот путь, обложился книгами об иноплеменных вероучениях и стародавних мистических концепциях, до поздней ночи корпел над великими философами от Платона до Кьеркегора. На первых порах, верно, никакого терпения не было: как дойдет до меня вдруг великая мысль, такая, что почву из-под ног вышибет и все мои жизненные установки вверх дном перевернет, я стремглав бросаюсь к зеркалу, посмотреть, не наложило ли отпечатка пережитое душевное потрясение. Ну, и всякий раз возвращался к письменному столу разочарованный и упрямо принимался готовить почву для следующего душевного кризиса. Но прежде чем новый метод принес плоды, произошло событие, заставившее меня позабыть восточных философов и средневековых мистиков.

Как-то в гостях я по своему обыкновению спас жену от одного типа, в нестерпимой мере напоминавшего меня самого, и познакомил ее с известным журналистом, чьи саркастические реплики, мефистофельские брови и длинный нос внушали мне больше доверия. Немного погодя я развлекал одну даму глубокомысленными рассуждениями о восточном мистицизме, как вдруг подходит ко мне хозяин дома и шепотом говорит:

— А ты, я погляжу, храбрец, каких мало!

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.

— Ты же ее собственноручно зверю в пасть отправил. Да я бы с этим борзописцем наедине не то что жену — бабку свою престарелую на две минуты оставить не решился!

— Наедине, — спокойно пожал я плечами. — Тут-то, слава богу, полно народу.

— Между прочим, они с четверть часа в саду пропадают, или где уж они там. А этот за четверть часа столько может успеть, что тебе и не снилось, поверь мне!

— Да ну, — отмахнулся я, — моя жена не из тех, кого голыми руками возьмешь. К тому же это совсем не ее вкус.

— Дело твое, я только потому говорю, что меня зло разбирает: ты же знаешь, я к твоей жене сам малость неравнодушен.

Я постарался его успокоить и с улыбочкой дал понять, что разговор окончен, после чего вновь попытался сосредоточиться на Будде и Тао, но не тут-то было. Убедившись вскоре, что земная жизнь пока еще имеет надо мной слишком большую власть, я извинился, сказав, что должен выйти в туалет, и покинул свою ученицу. В самом же деле я направился к стеклянной двери в сад и уже собирался ее открыть, когда женский голос позади меня воскликнул:

— Ах, это вы пришли, где это вы столько пропадали?

Обернувшись, я увидел свою жену и журналиста, они только что вошли в комнату и теперь усаживались за стол рядом с другими гостями. Я принялся внимательно разглядывать лицо жены: щеки что-то уж очень румяные, и глаза, пожалуй, чересчур блестят, да и губы вроде бы пухлей обычного, а? Все так, но я должен был себе признаться, что она и раньше всегда так выглядела после долгого веселья в шумной компании с вином и танцами. И посему я решил, что не буду пока ничего предпринимать, а подожду до завтрашнего утра.

Хотя мы поздно легли и я знал, что на следующий день мне рано вставать, я никак не мог заснуть. Ворочался с боку на бок и представлял себе во всех подробностях, что могло произойти за то время, пока я посвящал свою компаньонку в тайны восточного мистицизма. По временам начинал прислушиваться к глубокому, ровному дыханию жены, но с ней не бывает, чтобы она во сне говорила, так что я был целиком предоставлен собственной фантазии. Четверть часа это продолжалось, ну, допустим, даже двадцать минут, — срок, в общем-то не вызывающий особых опасений, но этакий прожженный сердцеед и развратник чего не ухитрится успеть за двадцать минут, если я за то же самое время чуть ли не обратил свою даму в таоизм. И что меня больше всего мучило: как у меня повернется язык упрекнуть жену, если я, можно сказать, самолично вверил ее попечению этого чудовища?

Наутро жена, проспав всего четыре часа, выглядела свежей и бодрой, а я препогано себя чувствовал и кофе пил буквально через силу.

— Ну что, понравилось тебе вчера?

— Ой, ты знаешь, даже очень, — защебетала она. — Я просто не помню, когда мне еще было так хорошо в гостях.

По-видимому, в этот момент все и произошло. Я почувствовал, как у меня в голове будто что-то лопнуло, но, продолжая сидеть совершенно спокойно, заставил себя выпить еще глоток кофе и лишь после этого нейтральным голосом начал:

— Кстати, я хотел у тебя спросить…

— Сейчас я приду, дружочек, там еще осталось немножко кофе, нам с тобой после вчерашнего очень не мешает как следует подкрепиться, верно?

Она сходила на кухню за кофейником.

— Ну а ты, тебе тоже вчера понравилось? — спросила она, подливая мне в чашку кофе.

Я приподнял голову, перед тем тяжело покоившуюся на моих руках, и в это мгновение она на меня взглянула.

— Что это? — испуганно вскрикнула она.

— О чем ты?

— Ты что, нервничаешь?

— Да на что ты там смотришь?

Я потрогал себе лоб, щеки, попытался поймать свое отражение в ее испуганных глазах. Она принесла зеркало — и тогда я увидел.

Прямо под правым глазом через равные промежутки времени длительностью примерно в десять секунд возникала отчетливая вибрация, которая, подобно миниатюрной молнии, прорезывала всю верхнюю часть щеки и исчезала бесследно и так же внезапно, как появлялась.

— У тебя же тик! — воскликнула жена и кинулась ко мне. Обежав вокруг стола, она склонилась надо мной, любовно притянула к себе мою голову и поцеловала в пораженное место.

— Зачем так нервничать, родной мой, это все потому, что ты переутомляешься, разве можно столько на себя взваливать! О чем ты хотел меня спросить?

— Да так просто, ни о чем, — сказал я. Я был рад, горд, взволнован! Месяцы труда, раздумий и надежд не пропали даром, мои усилия увенчались успехом.

Жена тут же позвонила на работу и объявила моему шефу, что у меня страшно расшатались нервы, совершенно очевидно, по причине тяжелого переутомления — вы же знаете, как добросовестно мой муж относится к своей работе, надо прямо сказать, слишком добросовестно, если учесть, какую должность и какие полномочия предоставляет ему фирма, не говоря уже о жалованье, — и что мне необходим отпуск по крайней мере на три дня, иначе дело может кончиться полным психическим расстройством.

Надо ли говорить, что с тех пор мы зажили счастливо? Все меня уважают, проявляют заботу и внимание, а это укрепляет мою уверенность в себе, так что я теперь чувствую себя гораздо свободней в разговоре и в обращении. К моим словам прислушиваются, с ними считаются, пользуясь показаниями кожного манометра, следят за моим расположением духа, вычисляют интервалы между мелькающими подергиваниями и, исходя из полученных данных, решают, как себя дальше вести. Жена меня боготворит и не заставляет вскакивать с постели ни свет ни заря, а дает подольше поспать. Мне прибавили жалованья, повысили меня в должности, правда, я стал начальником и в силу этого должен принимать самостоятельные решения, а это лишняя нервотрепка, но так как опять же в силу этого я могу поддерживать свой тик в состоянии боевой готовности, то я не жалуюсь или, во всяком случае, только на словах.

Но… Потому что есть-таки одно «но». Вначале все было просто, я мог пускать в ход свои нервозные подергивания, когда мне было удобно или выгодно, — стоило только мысленно вернуться к вопросу о том, что же все-таки произошло за те двадцать минут. Жену я, понятно, так и не спросил, надо бы еще, не рубить же мне сук, на котором я так удобно сижу. Но постепенно дело осложняется, промежутки между приступами тика угрожающе растут. Пока это еще не вызвало каких-либо изменений в моем положении, в фирме я добился такого признания на своем новом посту, что кажется просто невероятным, чтобы меня могли сместить, а жена по-прежнему ревностно печется о моем благе, хотя, надо сказать, ее заботливость уже утратила характер истерического самопожертвования. Но что будет дальше? Тут та же история, что со спиртом или наркотиками: привыкаешь — и надо все время увеличивать дозу, чтобы достичь желаемого эффекта. Ну хорошо, сейчас мысль о том, чтобы опять оставить жену наедине с распутным журналистом, еще может повысить частоту моих тиковых подергиваний, но ведь мне всего тридцать с небольшим, так к каким же средствам придется прибегать через десять лет? К тому времени эта мысль, скорей всего, давно перестанет меня возбуждать.

Сейчас я счастлив. Я достиг своей цели, а потому у меня больше нет никакой цели в жизни. По ночам я лежу без сна, уносясь воображением в будущее: жена — в гареме, продана нефтяному шейху, я сам — в непрекращающихся конвульсиях, с пеной вокруг рта.

Утром просыпаюсь усталый, издерганный. Жена на меня смотрит, говорит озабоченно:

— А тик у тебя все не проходит.

— Ну, что ж поделаешь. Да и можно ли с этим что-нибудь поделать?

Да, да, понятно, будет и о деле: известно, ежели кто в явном меньшинстве, как вот я, с того один спрос — давай ближе к делу, а которые в большинстве — с них объяснений не требуют, их много — вот тебе и все объяснение. Говорите, поменьше деталей, да ведь не так это просто, с лету, бывает, и не скажешь, что важно, а что нет, взять, к примеру, моего молочника, у него один глаз стеклянный, вроде и ни при чем это тут, ан причем, я у него тут полфунта масла купил, хотел его на хлеб намазать, а оно на меня и вытаращись немигающим оком. У молочника теперь глаз на номер больше, а я так и не очухался, пришлось на маргарин перейти, а через него детство вспомнил, вкус какой-то знакомый, черный хлеб с маргарином, и столько всего всплыло, — потому я, должно быть, и брюки те купил.

Я когда маленький был, меня, понимаете ли, в дураках оставляли с одежкой, за братом все донашивал, потасканные сапоги, рубашонки, носки чиненые-перечиненные, курточки, тоже книги его мне переходили, игрушки, — бузу я всякий раз закатывал отчаянную, а все одно, никуда было не деться, каждый изволь соблюдать свой черед. А теперь вот дело уж к старости, и живу один, и одежу себе могу купить, какую хочу, — так на тебе, хожу роюсь в ящиках с поношенным барахлом, в костюме на заказ я как все равно голый. У старьевщика покупаю, а то на торгах, обувь чужую, одежу, часы, подтяжки, брюки, шляпы, — сразу аж полегчает, как влезешь в этакие брючки, не ждать, пока обомнутся, уж они и обхожены, и обсижены, а когда, может, и обделаны. Покойно так станет, куда и печали все подеваются, не иначе за отвороты штанин упрячутся, так часом вывернешь да и вытряхнешь их с прочим сором и трухой, что туда понабьются. Я гляжу, нынче не шьют с отворотами-то, так заодно бы уж и сточные канавы, что ли, отменили, пусть бы грязь свободно по воздуху летала. С отворотами по крайней мере знаешь, где вся грязь копится.

От этого маргаринового вкуса во рту все и пошло, вижу, не обойтись мне без пары чужих потасканных брюк, уж больно потянуло опять все то же перечувствовать. Ну, вчера и откопал себе штаны в лавчонке, куда обычно захаживаю. Темно-коричневые, зад еще не так отвислый, зато на коленях мешки — ну чисто с коняги их сняли, а только я на это не смотрю, что красоты мало или там не совсем впору, мне главное — чтоб свое лицо имели, настрой чтоб собственный чувствовался. Эти хоть наверняка в чистке побывали после предыдущего хозяина, однако ж своим пахли, грусть мне почудилась в ихнем запахе, и еще верность, и оттого они мне по душе пришлись и вместе интерес разожгли, думал, до дому не дотерплю, так надеть их загорелось. А я вам скажу, со мной такая история: как напялю на себя такой вот старый хлам, настрой-то его мне вовнутрь просачиваться начинает — меня ровно подменят, и держу себя не как всегда, и тянет меня в улочки да закоулки, где ни разу до того не был, и с людьми заговариваю, каких никогда не знал, одеже они что ль знакомы?

Ну, эти брюки меня в порт потащили, да не в те места, куда я обычно наведываюсь, а по портовой улице на самую окраину, уж приличные заведения кончились, забегаловки пошли — брюкам все неймется, у последнего кабачка остановились. Окна занавешены, каково внутри, не узнаешь, снаружи вид захудалый, невзрачный — по своей-то охоте кто ж бы туда пошел, да что поделаешь, коли брюки так порешили.

Верно, внутри оказалось ничего себе, бывает хуже, не то чтоб уж прямо скатерти на столах, нет, линолеум зеленый, в самый раз костяшками чечетку отстукивать. И народ приличный, горлопаны малость, а так не больно и под градусом, все как положено, одежа на себе, шляпа рядом, костяшки-то закатиться под нее норовят, отодвигать приходится, может, уж лучше на пол ее — знай шляпами да бутылками двигают, пыль столбом. Я, как был в пальто, сел, заказал один портер, одно королевское. Брюками я вполне был доволен. Сперва-то я засомневался, а теперь, гляжу, зря, похлопал их даже, сидишь — одна приятность: в коленях ни вот столько не давят, не то что новые.

Да. Замечаю я, в углу дамочка сидит сама по себе, завлекательная такая женщина, тридцать с чем-нибудь, больше не дашь, черное пальто, меховая шляпка на манер русской, мордашка пухлая, глаза темные, под портер, пожалуй что, а губы будто разреветься хотят. Вы не подумайте, что я сидел на нее любовался, нет, я на этом деле крест поставил. Последняя у меня была, Рут звали, так лежим мы с ней раз дома на диване, любовью занимаемся, а она и брякни: «Тебе бы, — говорит, — Карл, потолок побелить не мешало». В самую точку угодила. Ну и с тех пор — баста, они же мне все без интересу, что Рут, что другие, одна только была у меня, пугливая девчоночка, давным-давно уж, помню, мокрые деревья, мокрые скамьи, маленькие ручки в больших карманах и большие руки — в маленьких, угощеньице — ромовые конфеты да шоколадные батоны, — вот мне чего не забыть, а прочее все так, ватная дребедень. Рут я, само собой, выставил, а ведь если разобраться, я бы ее еще благодарить должен за те слова, яснее не скажешь. С того времени пиво в разных местах покупать стал, неохота людям глаза мозолить, потребляю-то теперь больше. Портер, ну и шнапс, без спиртяги сальные мысли разве отчистишь. Да, да, будет вам и о деле, да ведь это все тоже к случаю касательство имеет. Вы бы лучше об том беспокоились, как бы я чего не пропустил, я вот, например, беспокоюсь. Да, так как же с этой дамочкой получилось, это все брюки, то ли они ее заприметили, то ли она их. Она, значит, на меня глянула, но, по-моему, она и на них глядела, и что-то вдруг заерзала, в сумке стала рыться, помаду вытащила, обратно сунула, рюмку свою приподняла и поставила, на официанта обернулась, а только он заметил — враз опять на меня или на брюки на эти. Я так полагаю, одна могла быть причина ее беспокойству: было что-то такое промеж ней и этими брюками, может, поджидала она их, да только не меня в них. И тут так все чудно получилось — только уж обещайте теперь меня не перебивать, — эти самые брюки давай вдруг давить мне на коленки, я это поднялся и прямо к ней пошагал, вот они что надо мной сделали. Вы небось думаете, что ж, мол, тут чудного, старый кот и все, — так я вам на это скажу, слушать надо было лучше да в детали вникать, в них суть-то, а не в чем другом. Брюкам это занадобилось к ней пересесть, а я человек стыдливый, пришлось и мне с ними. Ну вот, сел я. Брюки — они безъязыкие, опять мне выходило за них отдуваться. Я сперва все сидел и старался в толк взять, чего они хотят.

Да, сперва я, как водится, спросил: «Чего, говорю, пить будете?» Дурость, видел же, что у нее рюмка с ликером. А она мне на это: «Спасибо, — говорит, — у меня есть». Не знаю, как вам, а мне сдается, неспроста такой ответ. Она бы что сказать-то должна? Или, мол, оставьте меня в покое, чего пристаете! Или же: «Спасибо, золотко, как у тебя с деньжатами?» А она сказала, как я сказал, так уж яснее ясного, что она эти брюки довольно-таки близко знала. Как я только сел, она руки свои на стол положила и больше уж ими не шевелила. А я себе думаю, погоди, спокойно, давай-ка разберемся что к чему, коли брюкам этим чего надо, они мне знак подадут. Затаился, как мышь, и жду, а в меня и впрямь проникать начинает. Чувствую, где-то что-то неладно. Обидели кого-то, ее ли, а может, этого, чьи брюки, или их обоих вместе. Брюки на мне вроде осклизли, волгло в них стало, у меня аж мурашки по ногам поползли.

Сижу я, на руки ее уставился, они прямо против моих лежат, кончики пальцев легонько так зеленого линолеума касаются, и мои морковки тут же, по соседству, когтищи четырехугольные, желтые, растресканные, и будто на ее ноготки глазеют, а те тоненькие, прозрачные, что лепестки у цветка, ежели на свет посмотреть. И вдруг она взяла да пальцы-то свои и подогнула, а мои тут вовсе ошалели, потянулись в ее сторону, поползли по столу да хвать ее за руку, это чтоб пальцы ей обратно разогнуть — брюки опять же, ихние проделки, — а она рук своих не отстранила и пальцы не разжала, а позволила моим наполовину под свои влезть, и тут я только ей в лицо посмотрел. Глаза у ней теперь были круглые и черные, сперва я подумал, она на меня глядит, потом нет, должно быть, позади что-то.

Слышу над ухом: «Что тут происходит?» Голос — будто малец под взрослого подделывается, пронзительный и ломкий. И вдруг гляжу — здоровенный мужик к столу подходит, я чуток оторопел. Лапы свои отдернул. И ее руки прыг в сумочку — и схоронились.

«Да нет, — говорит, — ничего, просто…» — и осеклась, а сама улыбнуться силится. Она бы, может, и сказала, мол, просто брюки знакомые, да ведь он-то бы навряд ее резоны в расчет принял. Я сижу помалкиваю, от брюк никаких инструкций нету.

Личность его мне сразу не приглянулась, но тут опять-таки мои резоны в расчет принять надо, у меня, к примеру, есть дружки ничуть не краше его обличьем, а мне хоть бы хны, и мурло толстомясое, опухшее, с подозрительными лисьими глазками, точь-в-точь как у этого, и пасть такая же, со спесивым оскалом, я сроду не мог понять, чего бабы находят в этаких образинах, а так товарищи они мне хорошие, мы бы небось и с этим сошлись и не одну бутылку вместе распили, кабы встретились и брюк бы этих самых на мне не было.

Ладно. Он, значит, ей: «Лез он к тебе?» А она: «Да нет, что ты, мы сидели болтали, ерунда, ты не беспокойся».

Болтали. Мы с ней слова не молвили. Вот как меня выгораживала, я, правду сказать, даже умилился на нее, хоть и знал, что дело все в брюках, а еще говорит «ерунда». Ей право, умилился, и от сердца отлегло, но вместе и досада меня взяла, тьфу ты пропасть, думаю, до чего ж бабы перед мужиками этими, здоровыми да нахальными, принижаются, ревности ихней боятся. Встал я из-за стола. Он ко мне поворачивается и сладким голосом: «Никак, — говорит, — вы уходить собрались, аккурат когда я пришел, странно что-то».

Ну, я, стоя-то, маленько приободрился. Верно, он меня на целую голову выше был, но я уж давно приметил, с долговязыми вся шутка вот в чем: ежели когда перед ними стоишь, хуже нет голову назад запрокидывать и к ихним ноздрям обращаться, — им только того и нужно, уж они возрадуются, и нос свой поудобней прилаживают, и ноздри блаженно раздувают, и по плечу тебя похлопывают, будто старый должок прощают. А я прямо на галстук его уставился, с широченным узлом, не чета моему, этот на заворот кишок смахивает, и говорю: «И то, — говорю. — Вот вы теперь сказали, так и взаправду довольно странно. Пойду, — говорю, — обмозгую это дело».

Он тогда в сторону отступил. Костяшки все примолкли, только слышно, как она опять лепечет, слова мои загладить хочет: «Я правду тебе говорю, он очень даже вежливо себя держал». А он ей: «Как же, я видел, ручку даже пожимал».

Вышел я из пивнушки, холод, ветер, брюки по мне полощутся. Я быстрым шагом прочь зашагал от того места.

А осень уж на дворе. Как туда-то топал, я про нее не думал, не до того было, нетерпелось посмотреть, куда нас занесет, меня с этими брюками. А теперь ясно увидел: осень. С вами так не бывает? Давно уж осень стоит, а ты вроде как не замечаешь, то есть знать-то знаешь и спроси у тебя кто, мол, какое нынче время года, разом бы ответил, осень, мол, само собой. Но потом в какой-то день вдруг и дойдет: листья валяются на дороге растоптанные, ветер задувает в штанины, сердце как-то по-чудному сжимается, будто глотка во время еды, о-хо-хо, осень пришла, — и удивительно станет, как же раньше невдомек было, ведь знал, уж которую неделю осень идет, только мимо все мелькало, а теперь вот сам в нее влез, и захочешь — да так просто на ходу не спрыгнешь. Сам ты теперь такой листок, грязью заляпанный, раздавленный, — и ни хрена с этим не поделаешь. К слову сказать, и с весной вроде того же бывает, как подумаешь, — ну ладно, ладно, давайте об осени. Шел я, значит, и на потасканные листья глазел, должно быть, совсем повесил голову, только и запомнил, что плиты под ногами, булыжники, окурки, собачье дерьмо, серебряные бумажки, серебряных бумажек прорва была, знаете, в какие конфеты заворачивают да шоколадные батоны, жалость одна смотреть на такие вот выброшенные, скомканные серебряные бумажки, затоптанные мокрыми башмаками, тоска проймет. Шел я и ужасно как переживал из-за той истории, но, думаю, черта ли без толку сокрушаться-то, твое дело сторона, сами как-нибудь разберутся, выкинь из головы, думаю, не похоже это на тебя, нюни распускать, своих, что ли, мало печалей, вот и думай о них, может, утешишься. Ну спасибо, чего проще было — то и дело оскользался на пожухлых серебряных бумажках. Она ведь меня боялась, та малютка. У меня худого и в мыслях не было, а вот поди ж ты. Одно ей только помогало — шоколадные батоны, и я ее пичкал, не скупясь, да какое там, во всей Дании столько шоколадных батонов не наберется, чтобы ее, бедняжку, успокоить. Было ей лет семнадцать, а мне двадцать с небольшим. Я уж тогда не новичок был, но с ней — не как с другими, всяких таких вещей и в помине не было, — приголубить ее хотелось, порадовать, как младшую сестренку, у меня только братья были, заботиться, как о сестренке, одевать покрасивше, добрым с ней быть, ласковым, в кино водить на что поприличней и чтоб она иногда хоть улыбалась — только уж тут вы меня не перебивайте, а не то я вовсе замолчу.

Н-да. Ничего у меня не вышло. И хуже всего, что я ее потом как-то встретил. От одного этого запить бы можно, кабы еще раньше с круга не спился. Я, помнится, ходил, высматривал, где бы дернуть, и нацелился зайти в одно такое местечко, знаете, над входом красная вывеска светится, а за дверью сразу швейцар, стреляный воробей, так тебя глазами и сверлит, — ну и как раз пара оттуда выходит, я отступил их пропустить, — жирный потаскун с девчонкой, узнал я ее, она меня, слава богу, не видела. Идет и громко хохочет уж не знаю над чем, да лучше б мне того хохота вовсе не слышать. От шоколадных батонов так не смеются. Так вообще ни от чего не смеются. На всем свете столько шоколадных батонов не наберется, вот какое дело.

Да, ну вот, шел я, значит, руки в карманы, борода в воротник упрятана, и про все про это раздумывал. Дороги не разбирал, не помню, как на набережной, возле воды, оказался, тогда лишь очнулся. Ветер дул крепкий, брызги в меня летели. Зябко было у самого края стоять, я, однако ж, не уходил, сам не пойму отчего, как наваждение какое. «Тебе бы потолок побелить не мешало». Ну и что будет, побелю, а дальше-то что?

Я, надо сказать, довольно далеко забрел вдоль набережной, — глухо, жилья нет, только пакгаузы закрытые и краны, в голых железинах ветер свищет. Какая-то одна посудинка, огни потушены, качается, поскрипывает на швартовах, другие все суда дальше в глубь гавани стоят, в тепле да уюте, там и свет, и людей много, и кабаки. Теперь, думаю, небось уж домой пришли, эти двое-то, перекоряются из-за меня, а может, из-за него, чьи до меня брюки были. Поди, еще и всыпал он ей, боров толстомордый, с такого станется, озлился, что со мной промашку дал. А она небось ревела, заискивала перед ним, потом отбиваться стала, шляпкой меховой в него кидалась, сумкой. А сама, может, думает, и поделом ей, раз она с другим-то так обошлась, отшила его, он и пропал, много дней на глаза не показывался. И, поди-ка, не раз, и не два так было, а он под конец все ж таки опять к ней приходил, но бабы, им ведь беспременно испробовать надо, сколько им спускать будут, они этим будто измерить чего хотят, красоту ли свою, мужскую ли любовь. Ну, меряла она, меряла, да напоследок и промерялась, через край хватила, а он тогда пришел, вот как я, на это место, и сиганул небось в воду.

Да что, думаю, за напасть, ведь уж решил, что не буду об этом. А и свое ворошить не было охоты. Чем же бы, думаю, потешить себя, будущее, разве, представить, то-то радости, новые ломти хлеба с маргарином, новые собутыльники, вроде меня же бедолаги, к ним и с горем-то своим не полезешь, самим не сладко, — еще, может, попалось бы что стоящее в киношке, да с этим я тоже покончил, не хожу. Не уследить мне стало, что на полотне делается, я все больше в зал смотрю, там жизнь-то. Люди вокруг, много, по двое сидят, им есть с кем, две руки в пакетике с конфетами встречаются, большая и маленькая, пакетик лопается, конфеты под стулья закатываются, гремят, как игральные костяшки, там, глядишь, шоколадный батон пополам разламывают, он ей галантерейно всю серебряную бумажку уступает, — до картины ли тут, я ее почти и не вижу, зато другого сверх меры насмотрюсь, так уж лучше дома, пара бутылочек с яркими наклейками, сидишь, в потолок глазеешь. Побелить бы его не мешало. Ну и что будет, побелю, а дальше что? И чего ты меня боялась, дурочка ты, я ж тебе только добра желал. О дьявольщина, опять, — нет, надо совсем перестать думать, кончить и все.

Там такой причал был, внизу, над самой водой, точно ящик выдвинутый, каменные ступеньки к нему, я стал спускаться, все старался не думать. Сошел, мокро, волны накатываются. Я потоптался взад-вперед, хотел было обратно наверх податься, вдруг как зачерпну воды одним башмаком, да сколько — на зависть глоточек, — а, плевать, я уж когда ноги-то мыл, — и остался, стою, вода по шнуркам плещется. Только не давать себе думать, покончить с этим. Ведь ты уж со многим покончил, так отчего и с этим не покончить, отчего совсем все не кончить — развязаться, соскочить, — положа руку на сердце, кто о тебе пожалеет? Продрог я весь, руки в карманах, в одном зажигалка — к черту ее! Даже не булькнуло. Ничего не различить средь прочего бульканья и плеска. Один всплеск среди прочих. Капелька на пробу, предвестье. Трубка лежала в левом кармане — и ее туда же! Вот и с куреньем покончил, заодно уж. Теперь пальто долой! Оно распласталось, рукава по волнам раскинуло, унять их хочет, утешить. Потом одна пола затонула, а оно все сверху болтается, воздух, видать, в карманах остался. Мне это надоело. Башмаки все одно мокрые. Шнурки никак не развязать было, оборвал. Первый не попал, перелетел, второй на пальто плюхнулся, в самую середку, оно наконец-таки ко дну пошло. Вот когда я не на шутку промерзать стал, да невелика беда, скоро и с этим будет покончено. Подогнул коленки, руки вперед вытянул — нет, отставить, ни дать ни взять пловец перед прыжком в воду, — в том-то и вся штука, чтобы не поплыть. Пожалуй что, лучше просто ступить через край — и провалиться. Вдруг в голову ударило: терпеть не могу, когда вода в уши заливается. Порылся в карманах пиджака, все есть, только ваты нет. Ага, во внутреннем кармане табак, набил в каждое ухо по хорошей затычке. Ну, вроде готов. Только вот какой ногой первой ступить? С какой я всегда-то первой ступаю? Попробовал вспомнить, да куда там, это ж такая вещь, все никак не удосужишься ясное понятие себе составить, а как понадобится — и стоишь, глазами хлопаешь. А в таких обстоятельствах опыта да познаний ой как не хватает. Можно ведь и боком сойти, а то задом, или лечь наземь и скатиться через край. Стою я, прикидываю и так и сяк и только все больше запутываюсь. Штанины у брюк снизу промокли, к ногам липнут, что ж это, думаю, неужто брюки ничего подсказать не могут, как-никак они начали-то. Глянул на них — и аж поджилки затряслись, только теперь не от холода. Да это ж, думаю, брюки меня сюда и затащили, это через них я приседания-то выделываю по колено в воде, сам я так полагаю, житьишко наше не сказать чтобы разлюли-малина, жизнь — она тягота, а все ж таки и плюсы в ней кой-какие имеются, вот хоть бы портер, — да нет, это все брюки окаянные, это им крайняя нужда пришла к недотепе утопшему прибиться. Он в тот день, должно быть, новенькие брючки-то нацепил, не причастные, а старые да верные на произвол судьбы бросил, вот они теперь к нему и рвутся, — ну и на здоровье, думаю, только уж без меня. Вмиг их сдернул и зашвырнул подальше. Гляжу, сперва одна штанина под воду ушла, завихлялась там из стороны в сторону, будто чего искала, потом другая следом опустилась, они промеж собой к полному согласию пришли, куда путь держать, и — раз-два — утащили за собой отвислый зад и все прочее. А я воротник пиджака на уши натянул, вверх по лестнице, и что было духу восвояси.

Я, конечно, понимаю, чего не подумаешь, ежели у тебя на глазах человек во весь опор по улице мчит в пиджаке, подштанниках и мокрых носках, но теперь я вам все как есть доподлинно объяснил, а что не остановился я по первому вашему окрику, так это же табак, его никак было из ушей не выковырять. Я, господин полицейский, и переночевать не прочь у вас в участке, я же знаю, вам не втолкуешь, что я давненько такой трезвый не был, как нынче, — а тем паче коли вы мне пару брюк уделите, до дому дойти завтра утром. Только уговор: прежде вы мне про те брюки кой-чего расскажете. Кто ихний хозяин был, пьяница ли запойный, сутенер или, может, шлюха мужского рода. Сами понимаете, после такой истории поневоле разборчивей сделаешься.

В столовую входит какой-то тип, переводит дыхание — он промок до нитки.

И вдруг садится. За столиком сидят, но он не спрашивает разрешения, плюхается себе и все. Упершись руками в колени, уставился в стол и шмыгает носом.

Один из соседей по столику говорит:

— Здесь самообслуживание.

Промокший человек поднимает глаза.

— А-а.

— Сходите и возьмите себе, что вам нужно.

— Ага.

Промокший человек не трогается с места. Вода льет с него ручьями. Он кладет на пластиковый стол руку. До чего ж он вымок! С его руки тут же натекла лужа.

Другой сосед говорит:

— Вон, видите? Слева кофе, справа горячие блюда. Вы что, не будете есть?

— Н-нет, спасибо, — говорит промокший человек, — пожалуй, не буду.

— Ну, знаете ли, он даже и есть не будет, — громко говорит сосед, брезгливо разглядывая промокшего человека. — Мотал бы ты лучше отсюда, приятель!

— Я только капельку посижу. Простите.

Это длинный парень, он сидит сгорбившись. С его шляпы льет, как из водосточной трубы. Что-то тут нечисто, во всей этой истории. Дождя нет и не было, наверно, целый месяц. Теперь уже весь зал смотрит на него, перешептывается. Женщина в халате кричит ему что-то из-за стойки. Он — ноль внимания. Ей-богу, сейчас он захрапит. Народ начинает волноваться. Над самым ухом у него громкий голос произносит:

— Ладно, кончайте этот цирк. Слышите? Вы что, больной?

Промокший человек снова на секунду поднимает глаза: нет, он не болен, просто он хочет капельку посидеть.

Женщина за стойкой опять что-то кричит, потом подбегает. Хватает его за плечи, тут же отпускает — на ощупь он как губка — и говорит:

— Вы будете есть? Нет — так убирайтесь. Смотрите, какую грязищу развели.

— Простите, — говорит промокший человек. — Нет… Не… Не найдется ли у кого сигареты?

— Еще чего, — говорит женщина в халате. — Убирайтесь отсюда, да поживее, а не то…

— Простите, — произносит он снова, — вы… не дадите мне сигарету?

— Совсем дошел, — обращается женщина к соседям по столику. Она принюхивается к его дыханию, пожимает плечами, слегка подталкивает его:

— Идите, идите…

— Нализался, скотина? — спрашивает кто-то.

— Вроде нет, — говорит женщина, — не пахнет. Но все равно нечего ему здесь рассиживаться. Смотрите, какую грязь развел. Кто вы такой? — обращается она к промокшему человеку. — Скажите хоть вашу фамилию и адрес.

— Дал бы мне кто-нибудь сигарету, — говорит промокший человек.

— О’кей, держите-ка!

Из угла высовывается рука с сигаретой. С трудом дотянувшись, промокший человек хватает сигарету, чуть не раздавив огромными пальцами, но ему нечем ее зажечь. Появляется чья-то рука с зажигалкой, сигарета чадит, она уже промокла. Все равно он делает несколько затяжек, кашляет, поднимает глаза на женщину.

— Я только капельку посижу. Я так промок.

— Представьте себе, это заметно, — говорит она. Лицо у нее широкое и красное, судя по всему, она здесь какое-то начальство. — Будьте любезны, фамилию и адрес.

Промокший человек улыбается и кашляет еще сильнее, сигарета вот-вот погаснет.

— Какая вам разница, — говорит он, — сейчас я ухожу.

Но не уходит. Хочет докурить. Несколько клиентов поднялись, делают женщине знаки, она кивает в ответ.

Они берут его за плечи.

— Давайте, давайте! Нечего тут рассиживаться. Имейте совесть. Давайте, давайте!

Они не могут сдвинуть его с места. Он устало улыбается.

— Позвоните лучше в полицию, — говорит один из вышибал-добровольцев.

Женщина в нерешительности. Желтый халат шуршит — она качает ногой.

— Как вас угораздило так вымокнуть? — спрашивает она.

— Да так…

— Вы упали в море?

— Да, я нечаянно упал в море.

— А как же это получилось, что вы упали в море?

— Так как-то…

— Совсем дошел, — говорит чей-то голос. — Пусть катится к дьяволу! Пусть разбирается полиция! Идите и позвоните. Или хотите, я позвоню?

— Не стоит, — говорит женщина. — Я уж как-нибудь сама справлюсь. — И снова промокшему человеку: — Где вы живете?

— Я просто упал в море. Оно тут в двух шагах.

— Расскажите это своей бабушке, — огрызается женщина. — Где вы живете, я вас спрашиваю? Придется доставить вас домой, раз вы в таком состоянии.

— Можно чашечку кофе? — примирительно говорит промокший человек.

— Нет, нельзя. — Женщина в желтом халате шуршит и испепеляет его взглядом. — Убирайтесь вон! Смотрите, какую грязищу развели. Где вы живете?

— Вы все равно не знаете, где это…

— Валяй, приятель, чеши отсюда, — говорит один из клиентов.

— Это очень далеко, вы все равно не знаете, где это. Черт-те что! Взять и вдруг упасть в море! Здесь так глубоко. Я промок до нитки. Может, дадите мне чашечку кофе? Одну-единственную, христа ради.

— Я не могу разрешить вам здесь сидеть.

— Ужас — вот так вот вдруг упасть в море, — говорит промокший человек. — Я ведь буквально чуть не утонул. Это же страшная глубина! Море здесь в двух шагах, и оно такое…

— У вас есть деньги?

Женщина в халате склоняется к тому, чтобы напоить его кофе, но не хочет сдаваться слишком легко. Не слушая, он продолжает:

— Честное слово… подумать только… представляете — вдруг очутиться в море? Черт-те что! Мне бы чашечку кофе. У вас не найдется чашечки кофе? Просто кошмар, я так вымок…

Она кивает молодой девушке у кофейного автомата. Сама идет за кофе и ставит чашку перед ним.

— Пожалуйста, с вас крона, — говорит она резко. — Между прочим, к вашему сведению, здесь самообслуживание.

Он хватает чашку, пьет маленькими глотками. Никого не замечает вокруг. Костюм облепил его, как приклеенный. Руки красные. Сигарета погасла. Он кладет ее в пепельницу с рекламой фирмы Мартини. С его руки капает. По столу протягивается широкая мокрая дорожка. Промокший человек пьет. Двое вышибал-добровольцев стоят, не зная, что делать — вернуться на места или попробовать еще раз, когда он кончит.

— Садитесь себе, — говорит женщина в халате. — Он выпьет и пойдет. Зачем лишние скандалы?

Они обиженно садятся.

— Слыхали, что вам сказано? — со злостью обращается один к промокшему человеку. — С вас крона! — И, повернувшись к залу: — У него ж, у паскуды, ломаного гроша нет. Самое милое дело — пойти да позвонить в полицию.

— У меня нету сил, — бормочет промокший человек. — Может, здесь есть где-нибудь кровать?

— Еще чего!

— Совсем дошел!

— Гнать его отсюда, попрошайку!

— Хватит вам с ним цацкаться!

— Я бы на вашем месте…

— У вас есть кровать? — спрашивает промокший человек, устало глядя на женщину, которая по-прежнему стоит рядом, нервно двигает ногой и шуршит. Ее рука все еще протянута: «С вас крона!»

— Я бы капельку отдохнул и пошел… Я же упал в море, чтоб его… Оно тут в двух шагах.

Она опускает руку — она дарит ему кофе. Ропот, доносящийся из углов, показывает, что публика недовольна.

— Ужасно спать хочется, — говорит промокший человек. — Наверно, от кофе. Извините.

И тут же засыпает, положив голову на стол. Широкие мокрые плечи плоско нависают над головой, как будто его покрыли листом картона. Ноги засунуты под стол. Ботинки расстегнуты — шнурки развязались, то есть одного вообще нет. Из ботинок сочится вода, а одежда начала испускать пар. Вокруг распространяется запах сырости. Запах гнили или ржавчины. Шляпа сбилась на затылок. Хорошая шляпа, хоть и попорченная водой. Просто удивительно, до чего у него растерзанный вид — он не только промок, но и весь какой-то помятый, грязный, склизкий. Он похож на утопленника. Из-под шляпы торчат волосы, тоже мокрые и слипшиеся.

Женщина в халате некоторое время наблюдает за ним, пожимает плечами. Потом возвращается за стойку, передвигает какие-то чашки, не упуская промокшего человека из поля зрения.

Соседи отодвигаются вместе со стульями. Сидеть за одним столом с утопленником — удовольствие ниже среднего. Один за другим они поднимаются и медленно выходят из столовой. Кое-кто косится на женщину. Многие косятся. Напрасно она это допускает, что и говорить. Столовая держится на постоянной клиентуре. А кому охота терпеть такое? Девушка у автомата тоже косится. Старуха, собирающая со столов грязную посуду, вполголоса беседует с завсегдатаями. И она не одобряет всю эту историю. Она обходит стол, где расселся непрошеный гость. Две чашки, из которых пили его соседи, остаются неубранными. У женщины в халате делается напряженное лицо, но уборщица уже занялась другими столами. Проснется он когда-нибудь или нет? И неужели ей еще не надоело любоваться его непотребным видом? А грязи сколько! Под стулом настоящее болото. Так недолго и в трубу вылететь. Уборщица увозит столик на колесах с грязной посудой и спешит в туалет, прежде чем она успевает сказать хоть слово.

Один завсегдатай поднимается и подходит к женщине в халате, которая расставляет горячие блюда.

— Зря вы это, — говорит он.

— Что для вас?

— Два бифштекса с луком, с гарниром. Послушайте, зря вы позволяете этому попрошайке…

— В одну тарелку?

— Да, спасибо. Так вот, стало быть… кому охота терпеть такое? Будь эта лавочка моя…

— Прошу. — Она сует клиенту тарелку и смотрит на него в упор невидящими глазами — она не желает вступать в дискуссию.

— О’кей. — Клиент с кислой улыбкой несет бифштексы к своему столику. Оглядывается на женщину в халате, предпринимает еще одну попытку: — Я хочу сказать: ведь у проклятого попрошайки явно не все дома. Неужели вы не видите? Не будьте размазней! Зря вы позволяете ему…

— В кассу, пожалуйста, — коротко бросает она.

В столовой становится холодно. Снаружи вовсю сияет солнце, а здесь температура понижается и понижается, как будто от промокшего человека исходит холодная сырость. Девушка у автомата с усердием чистит свою машину.

— Он псих, — говорит завсегдатай своему приятелю, сев на место. — От таких надо держаться подальше. Мало ли что он натворил.

Завсегдатай проглатывает бифштексы и величественно удаляется. За ним тянутся остальные. В конце концов в зале остается один промокший человек. Он храпит. Из него сочится грязная вода. Женщина в халате безумно злится на себя, но ничего не может решить. Сама не знает, чего хочет. Бросает взгляд на телефон. Заходят несколько случайных посетителей, замечают промокшего человека и снова выходят. Уходя, они втягивают носом воздух. Он гнилой, промозглый.

Уборщица возвращается из туалета. Долго возится с грязной посудой на каталке. Исподлобья посматривает на женщину в халате. Та говорит:

— На столике возле того господина стоят две чашки.

— Ну?

— Убери их.

Уборщица сморкается, топчется вокруг своей каталки, она явно не спешит. Тоже мне господин! Она близко не подойдет к этой мрази. Кто его знает, что он натворил. Она нюхом чувствует, что дело тут нечисто. И здорово нечисто. Жутковатый тип! И ведь не из простых, а что себе позволяет! С такими бывает, с каждым на свой манер. Но уж этот до чего докатился — смотреть тошно.

Не будет она убирать за ним. Ни за какие деньги. Пускай она сама убирает, если ей так хочется.

— Он не взаправду спит, — говорит девушка, с любопытством высовывая голову из-за своего автомата.

— Оставь его в покое, — говорит женщина в халате.

— Он не спит. Глядит одним глазом.

Женщина в халате тоже смотрит. Внутри у нее происходит борьба. Почему бы просто-напросто не выставить его вон? На что он ей сдался? Но выставить его нельзя. Она сама не знает почему.

Она кричит:

— Эй, вы! Спите, нет?

Промокший человек не отвечает. Но приподнимает голову. Он все еще весь мокрый. Сухие у него одни глаза. Странные какие-то глаза. Он не из простых, но что-то тут нечисто. Где его угораздило так вымокнуть?

— Что же дальше будет? — спрашивает девушка.

— Не твое дело, — говорит женщина в халате. — Скоро я его выпровожу. У него нету сил. Он упал в море. Недотепа несчастный.

— Он же всех клиентов распугал.

— А ну их, — говорит женщина. Она нервничает, но вместе с тем преисполняется твердой решимости позволить ему сидеть здесь, сколько он захочет. Промокший человек смотрит на нее, улыбается.

— Спасибо за кофе, — говорит он.

— С вас крона, — отвечает женщина.

— Я согрелся, — говорит он. — Даже разомлел. Простите.

— Эй, вы, — говорит она, — далеко собрались?

Промокший человек сделал попытку встать. Вдруг у нее пропало желание от него избавляться. Ей хочется, чтобы он побыл здесь. Подольше. Хочется поговорить с ним. Как его угораздило так вымокнуть? Почему ей это не безразлично? Девушка начищает свою машину. За окном сияет солнце. Люди проходят мимо.

— Да нет, это я так, — говорит промокший человек. — Я как будто начинаю обсыхать.

С него течет вода.

— Вы правда упали в море? — спрашивает девушка.

— В море? — растерянно повторяет промокший человек. — Правда, упал в море, чтоб его…

Он улыбается.

— Дайте мне сигарету.

Женщина в халате бросает ему сигарету. Он ищет, чем бы ее зажечь. Женщина покорно тащится к нему с зажигалкой.

— Кто вы, где живете?

Он встряхивается. Костюм на нем сел.

— Я не нарочно, — говорит он. — Думаете, я нарочно?

— Что не нарочно?

— Ну, я хочу сказать: это был просто — как его… несчастный случай. Дурацкий несчастный случай.

— Фамилия и адрес?

— Да ну, чего уж там…

— Как вас угораздило свалиться в море? Средь бела дня! Ерунда какая-то…

— Правда! Оно же в двух шагах. И такое…

Он умолкает, закашлявшись.

— Что с вами? Вы нездоровы?

Уборщица сморкается. Девушка с любопытством выглядывает из-за своей машины.

— Н-да, — говорит женщина в халате. — Шли бы вы лучше домой. Всех клиентов распугали. Так и прогореть можно. Понятно?

— Мне ужасно неудобно. Дайте же чашечку кофе.

Женщина в халате колеблется, потом кивает девушке, и та наливает новую чашку. Женщина ставит ее перед ним. Он пьет маленькими глотками. С него больше не течет. Уборщица косится на грязную лужу под стулом.

— Как интересно, — говорит промокший человек женщине в халате. — Вы вылитая Марион. Ведь правда, интересно? Марион была как две капли воды похожа на вас. Такие же волосы и вообще. Отличный кофе. Это ваша дочь?

Девушка у автомата фыркает.

— Вам пора домой, — говорит женщина. Она всматривается в его лицо. — Где вы живете?

— Хорошо бы Марион тоже увидела вас и вашу дочь! Потому что тогда бы она… Я как будто начинаю обсыхать. Подумать только!

— Это же брехня, что вы свалились в море. Так или нет?

— Ка-ак булькнет! Вот это был плеск! Вы не можете себе представить. И вода, вода кругом… Чудно, что я всплыл на поверхность, правда? Потрясающий кофе!

— Вы бросились с моста?

Женщина в халате смотрит ему в глаза. Никакой реакции. Но она и так знает. Она сама не раз испытывала это ощущение: стоишь там наверху, и в общем-то всё дерьмо, а вода внизу так и манит. Наконец-то она догадалась! Ну, конечно. А потом он испугался. Она сразу почувствовала — это самоубийца! А потом он просто испугался.

— Успокойтесь, — говорит она. — Сейчас отвезем вас домой.

— Да ну, чего уж там…

— Думаете, бросился? — спрашивает девушка.

Женщина не отвечает, пристально глядя на промокшего человека. Он из порядочных. Он скоро придет в норму. Она правильно сделала, разрешив ему остаться. Другие тоже поймут это и перестанут ее осуждать. Внезапно она рассердилась на него. Быстро отходит в сторону.

— Конечно, бросился, — отвечает она девушке после паузы. — А потом струсил. Слабачок. Пусть посидит, придет в норму. Уберется же он рано или поздно!

За окном начался дождь. Теперь на улице так же холодно и сыро, как в зале. Промокший человек удивленно смотрит на город, заштрихованный водяными черточками. Таращит глаза. Кротко улыбается, прихлебывает кофе.

— Ну, теперь все равно вымокнешь. Интересно, правда? Просто смех, до чего вы похожи…

— Он совсем чокнутый, — говорит девушка. Женщина кивает — между зубов у нее сигарета. — Вообще-то ведь это страшно, правда? — продолжает девушка. — Если человек доходит до того, чтобы сам… правда? Надо же! С какого он моста?..

— Ну, я, пожалуй, пойду, — говорит промокший человек, но не может заставить себя подняться.

— Погодите, пока дождь перестанет, — говорит женщина. — А то опять вымокнете.

— Да, интересно, верно? Мог бы спокойно остаться там… в море, то есть. А, как по-вашему?

Теперь, когда они в курсе дела, их отношение к нему меняется. Девушка глаз с него не сводит. Уборщица подходит и забирает чашки. На лице у нее совсем другое выражение.

— Ничего, не расстраивайтесь, — говорит она. — Перемелется — мука будет. Вот увидите, стоит солнышку выглянуть…

За окном дождь как из ведра. Вдоль тротуара вырастают зонтики. Из-под автомобильных шин летят брызги.

— С одной стороны, — говорит промокший человек, — я думаю, Марион была бы довольна. Она похожа на вас. Она потрясающе похожа на вас. Как по-вашему, она была бы довольна?

— Наверняка, — говорит женщина в халате.

Эта Марион ее раздражает. Ее тянет подойти к большому мужчине, обнять его за плечи. Может, теперь они уже не похожи на губку. Ей очень хочется к нему прикоснуться. Но она берет себя в руки.

— Вызвать ему санитарную машину, что ли? — говорит уборщица.

— Узнать бы его фамилию, — говорит женщина в халате, ни к кому не обращаясь.

Вообще-то необходимости в этом нет. Полиция выяснит. В больнице выяснят. Но ей жалко расставаться с ним, ведь он чудо: он плюнул на все. Сейчас он раскис — раскиснешь после этакой передряги! — но он полежит в постели и придет в норму, он из порядочных, сейчас он раскис, но у него хватило духу плюнуть на все. От него несет промозглой сыростью, и под стулом у него лужа. Он распугал всех клиентов. Девчонка ни черта не смыслит, а старой карге мерещится всякая чушь. Но ей он всю душу разбередил. Изо дня в день сюда приходят одни и те же люди, нормальные, разумные люди, работяги. Аккуратно платят, калякают о том о сем, никогда не отпугнут даже пижона с главной улицы. Их не в чем упрекнуть. При этом у всех что-то не так, вечно они брюзжат, жалуются, все у них не слава богу, все никуда не годится. Их заедают будни. У них полно всяких забот. Но никогда они даже не пытаются что-нибудь сделать. Только языком болтают (и бывает, высказывают то, что у нее самой наболело). А лица у всех какие-то незначительные. Недовольные, но смирившиеся, опустошенные лица. Поначалу они еще сохраняют упрямство и задор. А потом устают. По лицам видно, что они напрягают все силы, чтобы не сорваться (некоторые все же исчезают, сходят со сцены тихо и незаметно, как будто рассыпаются в пыль). У нее самой такое лицо. А он другой. Сейчас он раскис, но лицо у него настоящее. Ясное, как у ребенка. У него хватило духу с этим покончить. Пусть он потом испугался, но сначала ведь он плюнул на все. Такого не каждый день встретишь. С ним жалко расставаться.

— В подсобном помещении у нас есть кровать, — говорит она вдруг. — Полежите, может, надумаете, куда вам теперь надо.

— А что случилось с вашей Марион? — спрашивает девушка.

— Спасибо, — говорит промокший человек. — Вообще-то мне некогда. Но раз такой дождь…

— Пошли, пошли, — говорит женщина. — Сейчас мы вас устроим.

Промокший человек наконец поднялся. Ну и верзила! Девушка меряет его взглядом с головы до ног: нет, ей определенно не хотелось бы повстречаться с ним в темном переулке…

— Да вы что? — говорит уборщица женщине в халате. — Это уж чересчур!

— Пошли и все… Чересчур…

Женщина в халате берет промокшего человека под руку. Она радостно возбуждена. Спасая его, она вырастает в собственных глазах. Он опирается на нее. Она теплая. Он шмыгает носом. Халат шуршит. Она очень похожа на Марион.

— Марион, — говорит он. — Хорошо, что ты была дома.

— Совсем чокнутый, — говорит уборщице девушка.

— Зря она тащит его в комнату, — говорит уборщица.

Женщине не до них. Сейчас большой мужчина ляжет в постель. В подсобке. Теперь она и есть Марион. Уж она-то не даст маху.

— Вот он, голубчик! Порядок! — слышится знакомый голос в дверях.

Это вернулось несколько завсегдатаев, портовых грузчиков. С ними полицейский. Он внимательно смотрит на промокшего человека. Направляется к нему, оставляя на полу мокрые следы.

— Здравствуйте, фру, — говорит полицейский. — Что, наделал он вам хлопот? А ну-ка…

— Его надо уложить в постель.

Женщина в халате выпустила промокшего человека, он пошатывается и шмыгает носом.

— Мы же говорили, — бормочут завсегдатаи. — Мы сразу смекнули — с этим парнем дело нечисто.

— А ну-ка, — повторяет полицейский, беря промокшего человека под руку и легонько подталкивая его к выходу. — А ну, давайте по-хорошему…

Женщина стоит и смотрит. Один из завсегдатаев говорит извиняющимся тоном:

— Ну вот, теперь все законно. Надо же, до чего дошел. Вперся на машине прямо в море. А в машине — баба. Сам-то он, сука, выбрался. Ну еще бы! А баба, значит, так и осталась сидеть мордой в тине. Крепко, а? Понятно, кто-то это видел. Народ видел, как он вылез и смылся. Ну, что, по-вашему, можно, его, гада, за человека считать? Я так и знал — тут дело нечисто.

— Будете брать что-нибудь? — спрашивает женщина в халате.

— О’кей. Положите нам два бифштекса. С гарниром.

— В одну тарелку?

— В две, пожалуйста. Да, знаете ли, чудно — вдруг увидеть эдакого фрукта своими глазами. Про такое только в книжках читаешь, так или нет? И всегда думаешь, приврал писатель маленько. Взял да и вперся, паскуда, с бабой и со всеми причиндалами. Стрелять таких надо, верно?

— Что ж, так оно и будет, — говорит женщина, подавая бифштексы.

Они платят в кассу.

Уборщица начинает подтирать грязь.

Снаружи льет как из ведра. Теперь он снова вымокнет — промокший человек среди других промокших людей. Черт-те что!

Для нас было полной неожиданностью, что выступать надо уже завтра. Никто не думал, что это произойдет так внезапно — большинство вообще вряд ли думало, что это когда-либо произойдет. Мы успокоились в своем привычном беспокойстве, перестали замечать свой страх: он казался нам присущим самой жизни.

Утром в городе прекратилась всякая работа. Первые слухи испуганными зверьками заметались из квартала в квартал. За ними следовал надутый человек с энергичным голосом и ногами; он рысью носился по улицам, рассыпая отрывистые удары палочек по барабану, висевшему у него на животе. Его голос был беспощаден — он непрерывно выкликал нараспев пронзительным дискантом: генерал приказывает… все мужчины города, способные носить оружие… завтра в девять часов на площади…

Если в нашем безбожном городе поклонялись какому-то божеству, то это был страх. Но, боясь взглянуть ему в лицо, мы никогда не спрашивали себя о его причинах и редко сознавались в нем, хотя он все больше овладевал нами. Его увеличивали тревожные вести из далекого истерзанного мира — о переворотах, о беззакониях, о пытках, о массовых убийствах. Могущественные города, далекие, как другие планеты, подчинили нас себе угрозами и многозначительными улыбками. Мы не успевали разобраться в событиях, вести обгоняли друг друга, не проникая в наши мысли сквозь оболочку страха и недоверия.

Но последняя новость — объявление войны — касается нас непосредственно. И вдруг мы получили возможность признаться в своем страхе. Он обрел реальный объект.

Можно было ожидать, что теперь страх достигнет апогея. На какое-то мгновение нас действительно захлестнула паника, но потом страх изменил форму, превратившись в своего рода решимость и мужество. Перед нами встал выбор: относиться к войне как к трагедии, или принять ее как неизбежность. Большинство выбрало спокойствие.

Вечером я собрал свое снаряжение. Гертруда заштопала мой мундир. Она молчала, глотая слезы. Она проявляла удивительную самоотверженность.

Я проверил запасы лекарств, перевязочного материала, хирургических инструментов. Все упаковано, и моя маленькая повозка готова завтра тронуться в путь.

Заходил сосед, который обычно помогает мне с различными поделками по дому. Он казался взвинченным, советовался со мной о вещах, которые, без сомнения, мог решить и сам. Он похож на рыбу, вынутую из воды. Жаль беднягу! Но это у него не прежний страх. С прежним страхом покончено. А это всего лишь беспокойство из-за предстоящей завтра разлуки с женой и детьми.

В городе жизнь бьет ключом, все охвачены лихорадочным оживлением. Известие о войне вызвало не столько тревогу, сколько облегчение. Мне пришла в голову удручающая мысль: война развязана не против нас, а внутри нас.

Мы маршировали целый день. Когда стало смеркаться, разбили лагерь. Все это больше похоже на военную игру бойскаутов, чем на настоящую войну. Горланят дурацкие песни. Все как будто вырвались на свободу. Завязывают дружбы, дают клятвы, изливают души. Наша армия напоминает стаю кочующих лемингов или пьяную компанию.

Мы расположились у большого озера, куда я однажды в юности ходил в поход. Я узнаю эти причудливые нагромождения скал. Тогда я был отчего-то счастлив, и теперь озеро и его окрестности вызывают у меня ощущение счастья, как будто оно исходило от них, а не заключалось во мне самом. Так бывает, когда смотришь на старую фотографию.

Быстро опускается ночь.

Мне отвели специальное отделение в одной из больших палаток. Вокруг — мои ящики и инструменты. Несколько человек уже обращалось ко мне с несложными травмами и заболеваниями ног: растяжение связок, воспаление вен и тому подобное. С язвой желудка, обычно надоедающей мне с утра до вечера, не обращался пока никто.

Мы еще ничего не знаем о враге, с которым нам предстоит сразиться. Завтра командование даст разъяснения. Сейчас генерал, полковник и подполковник собрались в желтой палатке в центре лагеря. По слухам, они там пьют и давно уже шапками закидали противника.

Соображать мне не положено, однако я сам насчитал вокруг себя шесть свечей. Свечи все зажжены и горят слабеньким пламенем. Я лежу под своим сапогом, выставленный на улицу, головой к порогу своего дома. Каждый в нашем городишке уже прошел мимо меня дважды, как оно и полагается, в дом и из дома, кроме одной только пасторовой экономки, та, уж конечно, вошла черным ходом. Она помогает сейчас моей вдове на кухне.

Соображать мне вообще-то не положено, но я прекрасно понимаю, что веревку, на которой висит над моей дверью сапог, давно пора сменить. Все то время, что я проработал в этом городишке сапожником, над дверью у меня для завлечения клиента висел латаный сапог с правой ноги покойного цирюльника. Помогать, правда, не больно помогало. Сапог, вообще говоря, совсем как новенький. Подошва и каблук крепкие, сами можете убедиться. Врать мне ни к чему. Разве вот только кожа на голенище покоробилась от дождя да от снега. Зимой, случалось, я забывал набить внутрь бумаги, прежде чем снег пойдет. Случалось, он так и висел всю зиму набитый снегом, да ведь кому теперь придет в голову с меня спрашивать, хоть я-то прекрасно знаю: веревку пора сменить; иначе, неровен час, свалится кому на голову.

Над сапогом одно небо. Болтается он себе в небе, будто флаг или пичуга на ветке. Он всем в этом городишке нравится. Гляди-ка, нашего сапожника сапог, он ему достался от вдовы покойного цирюльника, говорят люди друг дружке, проходя под сапогом.

Ужасно неприятно, как подумаешь, что вдова моя обязательно раздарит всю мою одежду, когда меня похоронят. Не один уж пощупал на мне пиджак и брюки за то время, что я лежу тут. Всяк о своем.

И неприятно, как подумаешь, что больше четырех лет изо дня в день работал в тех самых брюках, что были на двоюродном брате пасторовой экономки, когда он спьяну налетел головой на угол дома. Помер, конечно.

У него-то было всего четыре свечки, и дом их выходит не на улицу, поэтому он стоял у них в кухне. Теснотища была, и ничего не видать. Я хорошо помню, как кошка то и дело влезала в миску с молоком. Его вдова не удосужилась убрать миску с прохода. Она вытаскивала кошку из миски, и с лап текло молоко. Неприятная история, ее уж не стали потом обсуждать, зачем огорчать покойника. Да и вдову вроде жалко.

Мой сапог поскрипывает над головой. Ветер взялся его раскачивать, и никому ведь не придет на ум сменить веревку. К чему тогда и шесть свечей, если он самому мне грохнется на голову. На каблуке к тому же все гвозди в целости. Цирюльник не успел износить свои сапоги. Будь у меня левый, правый бы тут не висел. Самому бы пригодились. Обидно, как подумаешь, что левый, может, валяется где-то без толку.

Ну и жаден ты, Петрус, говорила моя вдова всякий раз, как я заговаривал про левый. Иди поищи, авось найдешь, или уж помалкивай.

Крепкая она баба, ничего ей не делается. Всегда надеялась пережить меня. Стала откладывать деньги мне на свечи через неделю, как поженились. Обо всем, бывало, подумает. Все же схитрила она сегодня, не поддела мне в воскресные сапоги носки. А может, просто побоялась надевать их сырыми. Как раз только что выстирала. Боялась, как бы я не простудился в такой торжественный момент. Наверняка так и подумала. Обо всем всегда подумает.

По свету на сапоге видать, что дело к вечеру. Пора уж начинать меня оплакивать. Жаркое зажарено, хлеб испечен, вино разлито по бутылкам с черными опоясками на горлышках. Самая лучшая наша простыня расстелена на столе заместо скатерти. Теперь вдове моей положено оплакивать меня.

А покуда оплакивает, думает-то она, конечно, о разных практических вещах. Пусть себе думает на здоровье. Надо бы мне выбросить на улицу два горшка с цветами, чтоб осколки полетели, или посильней вцепиться себе в волосы, думает она. Она знает, что меня это порадует.

Надо всем показать в этом проклятом городишке, как сильно я его любила, хоть он и желтый сейчас до безобразия. На самом-то деле он и сроду такой, мне это ничего, я привыкла. Я всегда буду помнить его ноги, он был хороший человек с красивыми ногами, и я уж им покажу, как я по нем горюю.

Только вот зло берет, что приходится ни за что ни про что выкидывать на улицу совсем новенький горшочек с розовой геранью. А не выкинешь, станут говорить, что пожадничала в такой-то день!

Шесть свечек, красиво получилось, горят только очень быстро. Чудные свечечки. Он-то понимал, как я его люблю, когда, бывало, я припрятывала деньги ему на свечи. И откуда только знаешь, кто умрет первым. Я всегда была уверена. Он, могут сказать, слишком хорош был для этой жизни. Зато и похоронен будет как следует. Ведь надо же, собственный сапог свел в могилу. Слава богу, успела хоть обратно пристроить, пока никто ничего не видел. Взял и свалился ему вчера прямо на голову, когда он по обыкновению заявился к ночи, переспав по обыкновению со своей потаскухой-экономкой. Хорошо еще, она взялась мне помочь, ну а как же иначе после всего-то, что вместе пережито. Вошла небось черным ходом. Да мне-то наплевать. Мне он был законный муж. Царствие ему небесное, то была божия кара, что сапог сам свалился, все равно что сам. Сапог-то был тяжелый, намок под дождем. Я быстренько пристроила его обратно, когда уж втащила тело в комнату.

Он мне рассказывал, что любуется закатом всякий раз, как они рядышком лежат. Он был немножко поэт, слава богу, что на улице не было ни души, когда он заявился. К тому же еще и пьяный, споткнулся о свой же собственный порог и стукнулся головой о свою же собственную колодку.

Как-никак, а для всех же лучше, что я рассказываю, будто он упал, стараясь закрепить попрочнее сапог, чтоб не оказаться потом виноватым в смерти какого-нибудь бедняги. Он умер как порядочный человек, и не мне его судить. Судила, покуда жив был.

Я спросил у нее как-то раз, когда мы хлеб с ней пекли, видала ли она когда закат. Она сказала, что вроде бы нет.

Уже улицу подметают. Красивый это обычай подметать улицу, когда мертвый отправляется в свой последний путь, думает она, и шарканье метлы наводит на нее грусть. Она вспомнила, как я подметал улицу, когда хоронили цирюльника, гроб они ему тогда купили слишком тесный.

Совесть его, говорили, чиста, а потом в чем только не обвиняли. Будто бы он жену за глаза поносил и проиграл ее семейную реликвию, лампу на высокой ножке, какому-то лавочнику. Разве узнаешь, правда ли. Откуда, например, кто узнает, что это я раскопал тогда длиннющий гвоздь, который пастор будто бы собственными руками вытащил из Христова распятия, а потом положил в маленьком гробике за алтарь. Бессовестное вранье, а ведь люди понемногу уверовали в тот гвоздь, и теперь уж никто и не сомневается. Цирюльник будто бы еще и потаскивал из церковной кружки. Очень даже может быть, что его сапог над моей дверью такая же святыня, как пасторов гвоздь. И я еще за это отвечу, когда предстану перед Страшным судом.

Она уже кончила оплакивать, свечи лучше бы пока погасить. Все равно никто больше мимо не ходит, а так их не хватит до ночи-то.

Чем больше я про это думаю, тем больше уверяюсь, что на самом-то деле это она меня прикончила. Не прямым образом. Да оно и неважно, она достаточно наказана, вдовой-то ей нелегко придется. Я ей не завидую.

Бог с ней, я ей прощаю, она ведь пока не знает, сколько я задолжал кабатчику за вино, которое носил экономке. Теперь уж узнает. А я, по счастью, мертвый, представляю, как она будет проклинать меня, реветь от злости и радоваться, что швырнула в меня сапогом, когда я зацепился за порог и грохнулся. Она, может, и сама еще меня подтолкнула, кто ее знает.

Она, я уверен, и прежде уже пробовала всякие такие штуки. Может, подсыпала яду в колбасу или еще во что повкусней. Может, в ту как раз колбасу, что съела тогда собака, собака ведь после подохла. Если хорошенько подумать, что-то не верится, чтоб просто от старости подохла. Хотя кто его знает. Она тогда, помню, сильно убивалась. Я-то знаю, она и до сих пор все думает про эту собаку, какое с ней горе приключилось.

Я-то знаю, что он дал собаке крысиного яду, думает она, кто ж еще. Самого бы лучше отравить, стоил того.

Я это, конечно не всерьез, но, ей-богу, иногда так и подмывало, когда заявлялся от своей коровищи. Вечно несло от него ладаном. Наверно, курили пасторовым ладаном, чтоб выкурить мух. Каждую воскресную службу, бывало, только про них в церкви и думаю, теперь-то уж я его простила, и ее заодно. У меня ведь тоже хватало.

Он, конечно, думает, что это я его убила, я всем рассказываю, что он упал, ушибся головой и умер. Ну так что, тоже ведь чистая правда. Зачем бы мне понадобилось убивать его. Давно прошло то время, когда мне что-то надо было от других. Я и вправду его люблю, хоть кобелюшка он был порядочный. Да ведь муж как-никак, а уж ноги были какие красивенькие и щупленькие, он сам всегда говорил, что и сапожником-то стал ради своих собственных ног. Не ради чужих.

И жили мы с ним как-никак дружно, всегда были заодно и старались показать людям, какая должна быть настоящая семья.

Я выбросила сейчас в окошко герань. Вдребезги разлетелась. От горшка одни осколки, а поломанные цветы вперемешку с землей валяются посреди улицы. Пусть попробует сказать, что не выбросила ради него на улицу самое мне дорогое, или что не рвала на себе волосы, или не испекла хлебов с излишком на долю бедных, как оно и положено.

Ему бы самому и в голову не пришло, жадюга был и вечно денежки припрятывал. Ему же на свечи приходилось у него же деньги таскать.

Больно они быстро горят. Придется погасить, думает она, прекрасно зная, что из всех соседних домов за ней следят любопытные глаза. Знают ведь, что все так делают, но каждому охота поглядеть.

Без свеч сразу стало темней и холодней, и ей, наверно, тоскливо, бедняжке.

Как-то она будет теперь без меня, как-то я буду теперь без него, думает она, и на душе у нее тоскливо. Хорошо, что они вдвоем остались, и злобе их теперь конец. Всей злобе конец. Они судачили обо мне целых семнадцать лет, я-то знаю, и я устал от этого. Я устал от них и от их злобы. Другим не понять, но так оно было.

Я-то знаю, что я собирался повеситься, старый способ, взять да и повеситься у нас в сарае. Действительно ведь собирался, если разобраться, чтоб наказать их.

Они часто спорили из-за моей жизни, да я прежде их нашел выход, а теперь уж я им прощаю, что уготовили мне другой конец.

Все будут говорить, какой я счастливый, что оставляю двух таких хороших женщин. Они и вправду были хорошие.

Угощение их порадует весь городишко, и скоро они снова зажгут мои свечки. Так отчего не лежать мне теперь под своим сапогом счастливому и улыбающемуся, отчего их не уважить. В один прекрасный день он упадет и угробит кого-нибудь. Может, одну из них. Да меня это теперь не касается. Я умер.

В июне у кого-то из них день рождения. В разное время суток они одеваются, раздеваются, едят. Были у них и дети, бессловесные слюнявые существа с неисчерпаемыми запасами слез, но потом они покинули родительский дом и теперь относятся к ним с презрительным снисхождением. Иногда они с трудом узнают свое жилище, потому что все дома на их улице одинаковые. Он работает в маленькой душной конторе, где в его обязанности входит собирать всю бумагу, которую шеф, сидящий по другую сторону письменного стола, швыряет на пол, она стоит у конвейера на фабрике. Обоим очень хочется изменить друг другу, но за всю жизнь так и не нашлось с кем. По воскресеньям он рыщет по парку среди плешивых газонов и обрывков бумаги из-под бутербродов в отчаянных поисках свойских ребят, которые приняли бы его поиграть в футбол, а она сидит за кустиками в трусах и лифчике и продирается сквозь огромные вороха газет, которые должен же кто-то прочесть, раз уж они потратились на подписку. У них нет холодильника, и они вывешивают продукты и пивные бутылки за форточки, отчего в их двухкомнатной квартире всегда темно. По утрам они мчатся друг за другом вниз по лестнице, торопясь каждый на свою работу, застегиваясь на ходу, они всегда бегут по левой стороне лестницы, потом перепрыгивают две с половиной плиты, составляющие тротуар, и против навеса для велосипедов вскакивают в трезвонящий трамвай. Вообще-то он не любит показываться с ней на людях. Под лампой в кухне у них всегда болтается на веревке колбаса на случай нежданных гостей, которые никогда не приходят. Иногда они получают некоторое удовольствие от близости в постели, а иногда сидят каждый в своем углу кровати, вцепившись в общее одеяло, и попрекают друг друга запахом пота. Иногда они так ссорятся, что заспанные соседи звонят в полицию, но полиция тоже хочет иметь покой по ночам, и оттуда никто никогда не приезжает. По вечерам, всегда в одно и то же время, он приближает лицо к загроможденному продуктами кухонному окну и тихо беседует с голубями, чтобы приучить их к своему голосу. В начале совместной жизни по пятницам они разъезжались по родительским домам, где разговаривали, по-детски коверкая слова, но в одно лето, когда была сильная жара, родители перемерли как мухи. На фабрике она стоит между другими женщинами в халатах у конвейера и подталкивает круглые шоколадки к круглым отверстиям, в то время как другие подталкивают продолговатые, квадратные и овальные. Тридцать лет она следит глазами за ядовито-зеленой стрелкой часов: «Вот сейчас биржа труда открылась», а во второй половине дня: «Теперь уже поздно». Каждое утро они едят овсяную кашу.

Трамвай, как всегда, битком набит, примелькавшиеся хмурые лица с одинаковыми неподвижными взглядами. Кондукторша сидит на трех телефонных книгах, чтобы доставать до веревки звонка, которую она дергает, когда трамвай трогается, не захватив всех желающих. Пассажиры толкаются, пробираясь вперед, он, как обычно, стоит на задней площадке и показывает ей женщин, более привлекательных, чем она. «Билет берите!» — кричит кондукторша старику, забывшему застегнуть штаны, и он с перепугу платит второй раз. Она пытается смотреть в окно, но никак не может отвлечься от своих мыслей, в голове медленно движется конвейер с подпрыгивающими шоколадками, круглыми, продолговатыми, квадратными и овальными и их профсоюзный уполномоченный, семипудовая тетка, вдруг замирает с открытым ртом, уставившись на свою раздробленную руку без кисти, из которой хлещет кровь, и все работницы визжат и хотят домой. Теперь она с каждой остановкой приближается к цеху, где в двух метрах от ее места у конвейера пол был залит кровью. Когда вечером они сидели в кухне и ели рыбу, потому что был четверг, она не рассказала ему о несчастном случае. Он был в плохом настроении, как всегда по четвергам, потому что это был день получки и он позволил себе роскошь приехать домой на такси: в день получки он всегда с шиком прикатывал на такси, но при этом сидел в машине, впившись напряженным взглядом в цифры, с треском сменяющие друг друга на счетчике, и когда-то она находила это смешным и трогательным. А после того, как они с поникшими от усталости головами доели рыбу под кухонной лампой, они больше ничего не делали, каждый скрючился в своем старом кресле перед телевизором, на экране которого то появлялась, то исчезала масса орущих голов. Она не рассказала ему о несчастном случае, хотя пальцы у нее все время дрожали и она не могла думать ни о чем другом. В то же мгновение кто-то остановил конвейер, и уполномоченная потянула руку к себе, она все тянула и тянула, но из машины больше ничего не появлялось, и тогда тучная женщина без сознания упала назад, на сложенные штабелями крышки от конфетных коробок. У всех работниц были синие губы, все они никак не могли прийти в себя, но, лишь только унесли тяжелые носилки, им сразу же по радио велели приступить к работе. Ночью она то и дело просыпалась, ее так трясло под общим одеялом, что он проснулся тоже и ногами вытолкал ее из постели. «Я кому сказала — заходите в вагон!» — кричит кондукторша, хотя до этого она ничего не говорила. Он остается стоять в толкотне задней площадки и держит ее за рукав пальто, так что она тоже не может зайти в вагон и от этого нервничает.

Трамвай, покачиваясь, скользит мимо кладбища, где растут настоящие деревья, которые уже начали желтеть. До глубокой осени они проводят воскресенья в парке, но зимой, в слякоть, когда в парк идти невозможно, они причесываются и идут в кино, на фильмы про любовь жующих резинку американцев, от которой он раскисает и в которую она не верит. Они поженились, потому что к тому времени все остальные на их улице уже переженились, она не верит, что на свете бывает любовь, кроме как в кино. Они были не прочь иметь сына, но родились у них две дочери. В холодные дни они сидят, закутавшись в пальто, накрывшись с головой шерстяными одеялами, потому что они условились по очереди ходить за керосином для печки, но никак не могут договориться, чья очередь. «Вот завтра устроюсь на другую работу и уйду от тебя!» — кричит она в промерзшей комнате и бултыхает ногами в тазу с горячей водой, которая давно уже остыла. А изредка о разводе заговаривает он, чтобы расшевелить ее и возбудить в ней желание лечь с ним в постель. Но оба ничего не предпринимают. Чтобы скоротать бесконечно долгий вечер, она иногда решает устроить скандал из-за того, что он забыл закрыть дверь в ванную, если, впрочем, сама об этом вспоминает. Ему сходить раньше, чем ей. «Ну», — говорит он. «Что ж», — говорит она. «Пока», — говорит он, спрыгивает на ходу и чуть не падает, он всегда чуть не падает.

Стоит ему смешаться с другими прохожими на тротуаре, как она уже не может вспомнить, как он выглядит. Вчера вечером она немножко посидела на подоконнике, хотя обычно смотрела в окно только на рождество. Вечерами руки у нее сводит судорога после целого дня в огромном цеху, наполненном женщинами в халатах, которые подталкивают к отверстиям шоколадки под грохот машин, под грохот музыки по радио, и все те, кому за пятьдесят, придурковато улыбаются и продолжают подталкивать шоколадки в воздухе во время перерыва на завтрак. «Опять ты не завинтил крышечку от зубной пасты», — закричала она вчера, как только открыла дверь в квартиру; крышечка была завинчена, но он тут же побежал в ванную и отвинтил ее. Тогда она выхватила из кухонного шкафчика кастрюлю и начала колотить по ней, но конвейер продолжал двигаться у нее в голове, лента конвейера с шоколадками, круглыми, продолговатыми, квадратными и овальными, медленно выползала из машины. Конвейер тут же опять пустили, потому что иначе остановилась бы вся работа фабрики, и никому не было дела до искромсанной руки, которая смешалась с шоколадом, была разложена по коробкам, упакована и запечатана. Наверное, засохшая кровь до сих пор осталась в трещинах пола, потому что уборщицы никогда не моют пол, а садятся на пустой конвейер и катаются на нем, поджав ноги. Вдруг она соскакивает с трамвая; тем, кто приходит на работу вовремя, ставят красный штемпель на контрольной карте. В канале течет вода.

Вереница завывающих автомобилей проносится мимо, им нет конца, и она спасается бегством. Садится на ступеньки лестницы, в животе у нее что-то с силой сжимается, как тогда, когда мастер, костлявая кляча из Борнхольма, неожиданно выскакивает из-за штабеля коробок и хватает кого-то, кто стащил шоколадку с конвейера или смотрел в окно. Ступеньки холодные, от волнения она принимается за свой завтрак, но, съев половину, спохватывается и сует его в сумку.

По улицам медленно идут люди, теперь основное население города составляют женщины, которые катят в колясочках свое потомство. Внизу у канала сидит мужчина и чинит велосипед, компания стариков вспугнула тучи машущих крыльями голубей, на углу, покачиваясь на каблуках, стоит полицейский. Ей не заплатят за сегодняшний день, вот сейчас вахтер со своей слюнявой улыбкой выбирает все карточки с красным штемпелем и отмечает их по списку. Но она наконец сделала это — впервые за тридцать лет сошла с трамвая не на той остановке. Он сейчас сидит в своей маленькой душной конторе, помогает шефу снять пальто и должен выходить в уборную всякий раз, когда шефу звонит жена и ругается с ним по телефону. А у нее выходной, она встает, осторожно потягивается. Сегодня будет не так, как каждый вечер, когда она еле-еле добирается до дому, и голова у нее кружится от усталости, и еще надо готовить ужин, а он в это время полеживает себе на диване в темной комнате и разглядывает свадебные фотографии в газетах, выбирая, с кем из невест ему хотелось бы переспать. Никогда больше не будет она, запыхавшись, мчаться на фабрику, не будет возвращаться в эту проклятую берлогу, она уже и так зря растратила половину жизни.

Гудят автомобили, продавец в сосисочном киоске строит карточные домики на прилавке. Такой счастливой она не чувствовала себя с той зимы, как умер дворник, который дудел на трубе в котельной прямо в топку, и в доме наконец наступил покой.

По всему городу трепещут, свешиваясь с крыш, выцветшие флаги. Сегодня, во всяком случае, не Штурм Фридрихштадта, то в октябре, как раз в этот день ей вырезали аппендицит, хотя никакого аппендицита у нее не было, она просто была беременна. Нерешительно она влезает в совершенно чужой трамвай, полный орущих школьников с мокрыми пахнущими хлоркой волосами и затравленной учительницей — бойкая ребятня, мечтающая стать взрослыми, а тогда они будут мечтать снова стать детьми. Вагон движется по красивым улицам, она все время удивляется, какие у них здесь огромные рекламы кинофильмов. На лестнице биржи труда она смачивает брови слюной. Контора полна горластыми людьми, она занимает очередь и, улыбаясь, репетирует, как она попросит его прислать ей ее платья и сковородку, а деньги она ему вышлет по почте. Многоногая очередь медленно продвигается вперед, у стены сидят несколько старичков, угощающих друг друга жевательным табаком. Вот и ее очередь. «Здравствуйте, фру». Дама за круглым окошком поднимает глаза: «Вам что?», сзади нетерпеливо напирает очередь, она снова сникает и крепче хватается за свою сумку: «Мне, пожалуйста, место, где я могла бы также и жить». Дама брюзгливо опускает уголки губ и протягивает ей в окошечко кипу формуляров и карточек, их надо заполнить и снова встать в хвост. Заливаются телефоны, одна девушка мажет лаком ногти, а потом, растопырив пальцы, начинает печатать на машинке, на стопке писем стоят две молочные бутылки и кофе. Формуляры оказались неправильно заполнены, снова в хвост, у окошечка один мужчина раскричался, потому что ему предложили работу на фабрике, где запрещены забастовки. Наконец ей суют в окошко белую карточку. В телефонной будке она неверными пальцами набирает номер и так долго откашливается, что потом почти не может говорить. Ей отвечает дружелюбный мужской голос, за стенами будки шумят машины, может ли она зайти поговорить во второй половине дня, часов в пять, дом с современными удобствами, у нее будет отдельная комната, разведенный отец с сыном. «Спасибо», — лепечет она всякий раз, как он делает паузу. Он вешает трубку.

В открытых кафе на тротуарах, под хлопающими на ветру навесами сидят люди и ругают холодную погоду; непрерывно меняются огни светофоров; за шторами роскошных ресторанов пожилые дамы в мехах высматривают бедных молодых людей. Вся эта уличная толпа как будто единое существо, чужое и далекое, она робко жмется к стенам домов. Зато она была на бирже труда, она позвонила по телефону, который ей дали, надо только убить время до пяти часов. У перехода ее затолкали какие-то молодые парни, она виновато улыбнулась им.

В большом универсальном магазине душно и тесно, женщины лихорадочно возбуждены, прилавки ломятся от товаров, повсюду зеркала, которые отражают ее стоптанные каблуки, поношенное пальто, желто-серые волосы на висках. Руки продавщиц нажимают на пульверизаторы, протягивают флаконы понюхать, над тремя дамами, на которых демонстрируют косметику, стоят облака сухой пудры, у выхода ее подхватывает и уносит с собой толпа. На углу, посреди орущих торговцев фруктами, она вдруг осознает, что, собственно, Она сделала. Но голос у хозяина приятный, дом с палисадником в пригороде и свободный вечер после того, как вымоешь посуду. Ей повезло, что там нет хозяйки, которая кричала бы на нее, валяясь в постели, зато есть лужайка перед домом. Никогда больше она не будет стоять как дура в передней или сидеть в туалете, пока он бегает по комнатам, чтобы не потерять форму, он боится постареть и опуститься, с семнадцати лет он боится постареть и опуститься. На тротуаре люди с замкнутыми лицами расталкивают друг друга, рассыльный на велосипеде врезался в стайку школьниц, посреди мостовой, завывая, мчится санитарная машина. А теперь куда? Сердце бьется где-то у самого горла. В таких случаях полагается прощаться со знакомыми, а у нее нет знакомых, кроме дочерей. Наверняка обе они, изумленные, всплеснут руками, начнут давать ей советы, может быть, теперь у них появится капелька уважения к ней и они угостят ее кофе. Через три минуты на фабрике начнется перерыв на завтрак.

Она звонит в звонок, который не работает, но все равно дверь открывает молодая особа, которая была когда-то их маленькой дочуркой с рахитичными ножками в ползунках. «Тс-с-с», — шепчет молодая особа, волосы у нее обильно смочены вонючей обесцвечивающей жидкостью, дверь осталась приоткрытой, а в комнате среди груды игрушек сидит на полу маленький мальчик. Молодая мать с обесцвеченными волосами только что в третий раз разошлась с одним и тем же мужем и как раз собиралась поставить варить треску. На полу стоит полный ночной горшок. Она осторожно садится на кресло между стопками пеленок, молодая особа мажет кисточкой корни волос. «У меня все хорошо, — говорит молодая особа, не дожидаясь вопроса, — ведь правда малыш чудесный?» Она нервно теребит край пеленки. «Боюсь, что я сделала сегодня большую глупость». — «Что-что? — переспрашивает молодая особа. — Знаешь, когда он видит собаку, он говорит гав-гав». Малыш ползет по полу и кусает диван, мать в восторге. Сейчас перерыв кончится, интересно, кого они посадили сегодня на круглые шоколадки? Когда-то на их бесконечно длинной лестнице жила рыжая женщина, которая однажды, встретившись в подъезде, поздравила ее с рождеством, хотя был уже почти Новый год, но, кроме этого случая, Она ни разу не разговаривала ни с кем из соседей по подъезду, в котором всегда воняло кислой капустой и который красили только на первом этаже, где жил новый дворник с женой, со скуки бросавшей шкурку от сала в прорези для почты на дверях у жильцов. «Нельзя!» — кричит молодая особа и замахивается на малыша, который лежит под диваном и лижет пол.

Поднялся ветер. Во дворе она садится на деревянный ящик и проглатывает остатки слипшегося завтрака. За воротами шумят, проносясь мимо, машины, какой-то старик вышел во двор и снова вернулся в дом. У нее разболелась голова. Прошло ровно полчаса, она встает в то самое мгновение, когда встает из-за стола ее смена в фабричной столовой. Теперь ее смена, рассыпавшись на мелкие группки, медленно возвращается в огромные цеха, где люди в халатах с лихорадочной быстротой, чтобы поспеть за конвейером, укладывают шоколад в коробки. На вокзале сутолока людей и вещей, сварливая баба за стеклянным окошечком дает справки об отправлении поездов. Подкатывают такси, из них выкатываются опаздывающие, целый взвод солдат обнимает на прощание одну и ту же девчонку. Еще слишком рано, голова у нее болит все сильнее. Она медленно отправляется пешком через деловые кварталы к младшей дочери, которая играет на треугольнике и служит в Ополчении, потому что зимой она мерзнет, а в Ополчении выдают форму. На двери висит табличка, призывающая стучать сильнее. Она стучит руками, стучит сумкой, открывается соседняя дверь, оттуда высовывается рука и манит ее. «Здравствуйте, — говорит она смущенно, — вы не знаете…» Рука опять манит ее, и дверь распахивается настежь. Она беспокойно оглядывается, но, может быть, дочь сидит у соседки и чертит на картоне мишени. В передней темно, а в комнате на полу — электрическая плитка, на которой варится дымящаяся картошка, и нет ни души, стоит коричневый диван, шторы спущены. Из-за линялой занавески доносится шорох, и оттуда выходит уродливая старуха, совершенно голая. Она выбегает, хлопнув дверью, бросается вниз по лестнице и со стоном опускается на одну из муниципальных скамеек в убогом парке, но слишком поздно обнаруживает, что на другом ее конце уже сидит какой-то маленький человечек, в руках у него консервная банка с дождевыми червями. «Простите», — бормочет она, еще более растерянная, а человечек вскакивает и поднимает консервную банку высоко над головой: «Не трогайте моих червей!» Хлопнув калиткой, она выбегает из парка.

Уличное движение стало еще более оживленным, ватага мальчишек дерется портфелями, мелькают автобусы, из окон которых усталыми глазами смотрят туристы. И не с кем слова сказать! А вдруг в этом пригороде ей будет до смерти тоскливо, может, там бродят по дорогам бездомные собаки и воют. Хоть бы только сын был послушный мальчик, хоть бы он не шатался по дому по ночам и не плакал бы, что он хочет к маме. Может, они едят заграничные блюда, которые она не умеет готовить, по части подливок она никогда не была сильна, а когда она моется в ванне, она всегда забывает потом ее ополоснуть. Может, этот господин думает, что она молодая и здоровая и у нее есть силы полоть клумбы в саду? И вдруг она останавливается посреди улицы — с этим типом наверняка что-нибудь нечисто, раз его бросила жена, как она не подумала об этом раньше? Через три часа она будет сидеть у них в гостиной и надо будет что-то говорить, так что же она скажет? Расскажет о своих родителях и о том, что в школе она один раз оставалась на второй год и не переболела двумя из детских болезней? Но, возможно, у этого господина всего лишь дурные привычки, он скрипит зубами, курит за столом или засыпает по вечерам на диване. Возможно, он иногда напивается, приползает домой на бровях, потеряв портфель, и ломает мебель в доме. Если так, то ничего страшного, во всяком случае, это ерунда по сравнению с фабрикой; в первую неделю, когда она поступила на фабрику, сразу же после конфирмации, она часто уходила на склад, ложилась на пол и стучала ногами по пластиковым стенам, а потом как-то обошлось, все восемь часов, что она подталкивала и подталкивала шоколадки, она была как в полусне. Когда на фабрике появлялись новые девушки, нежно поглядывавшие на рассыльных, они в первое время тоже выбегали из цеха и лягали ногами стену или вдруг начинали бить кулаками по нескончаемому конвейеру и кричать, а потом становились совсем тихими, и из глаз у них исчезало всякое выражение. Но если она совсем ни с кем не познакомится в новом месте, то будет каждый божий вечер сидеть одна как перст в своей комнате при стеариновой свече, ведь она уже немолодая, и вдруг она поняла, что наверняка уже не найдет себе другого мужа. В самом начале не так уж плохо они и жили, тогда они ругались просто так, хуже стало потом, когда они стали по-настоящему оскорблять друг друга, критиковать внешность, поносить родителей, так что приходилось закрывать окно. Он выливал ей в постель холодный чай и кричал, что, попадись ему хорошая жена, он бы всем нос утер. Она хватала портреты его родителей и швыряла их на пол в кухне, а он кричал. Потом они ставили воду для кофе, ощупью пробирались по темной комнате и сидели в старых креслах, уставясь в пол, она засыпала и просыпалась с затекшей шеей. Скоро пора идти на вокзал и покупать билет. Две молодые девушки в обнимку семенят мимо нее, какой-то мужчина присвистнул им вслед. Конечно, пожилой толстой тетке вроде нее никогда не найти себе нового мужа.

Она берет билет в кассе-автомате. На перроне ветрено и холодно, повсюду кругом рельсы и пронзительно визжащие поезда. Начались часы пик, люди кричат, толпятся и отталкивают друг друга от дверей. Новый поезд подкатывает к перрону, ее поезд, она оказывается позади всех в толпе дерущихся, в вагон уже набилось полно народу. Вдруг она поворачивается, выбирается из давки и уходит. В просторном туалете старуха, спавшая на табурете, просыпается, говорит, что английских булавок у нее нет, и снова засыпает. Нельзя же показаться перед чужими людьми, не приведя в порядок прическу, не вымыв руки. Потом она снова выходит на перрон. Прижатая толпой к стене, оклеенной рекламными плакатами, она решает позвонить туда и извиниться, сказать, что она приедет позже. Подождать час-другой и приехать действительно намного позже, если она просто приедет следующим поездом, он рассердится на ее неаккуратность, покачает головой и закроет дверь, а сын будет торчать на подоконнике и печально высматривать ее из-за цветочных горшков. А дома он уже пришел с работы, заглядывает за занавески, но она не спряталась, потом он запрет входную дверь и начнет шарить по ее ящикам в поисках денег. Накрапывает дождик, хорошо, что она повесила белье позади дымовой трубы. Мимо катится инвалидная коляска, управляемая слабыми руками. Только бы он опять не заболел, не лежал бы с открытым ртом, уставившись в стену остекленелыми глазами, ведь теперь некому будет, приподняв его, поменять ему простыню и вымести крошки из-под кровати. В прокуренной столовке она снова встает в очередь, в зале сидят друг на друге, у раздачи толкотня, хлопотливые красные руки мелькают над прилавком, дымится кухонная посуда, повар, которого видно через окно раздачи, лоснится от жира, голова у нее болит до тошноты. Сейчас незнакомый господин в пригороде смотрит на часы, раскачивается на стуле и сердится. Но все произошло так быстро и неожиданно, у нее даже не было времени подумать, неуверенно держа поднос, она подходит к столику, где сидит мужчина и сморкается в скатерть, за столиком в углу старик кормит с ложечки собаку. Группа молодежи в спецовках громко смеется. Она чувствует себя такой потерянной посреди всего этого гама, никого она здесь не знает, а он сейчас слоняется один по квартире в своих брюках с пузырями на коленях, и некому накормить его ужином. Мужчина напротив высморкался в скатерть, и вдруг сквозь дребезжащий шум она слышит его голос: «Я живу вдвоем с матерью, и у меня болят зубы». Она роняет вилку и низко нагибается над тарелкой разваренных макарон. Женщина с тряпкой забирает ее поднос, в свалке у прилавка раздается звон — кто-то толкнул поднос с чистыми стаканами. И снова голос: «Я, можно сказать, один — когда у меня гости, мать сидит в кухне». За соседним столиком компания пожилых женщин, провозглашая тосты, пьет кофе; одни посетители поднимаются и уходят, другие подходят, держа уставленные едой подносы. «Простите», — говорит она смущенно и смотрит в потолок, где, жужжа, крутится картонная реклама. Рука мужчины медленно ползет по столу, приближаясь к ней, она вскакивает, опрокинув стул, и выбегает через стеклянную дверь, которая автоматически захлопывается за ней.

Трамвай подходит к остановке. Навес для велосипедов, две с половиной плиты, составляющие тротуар, и подъезд. Чувство усталого облегчения охватывает ее при виде старой ненавистной улицы, высоких домов, подъезда, воняющего кислой капустой, и бесконечно длинной лестницы. Сейчас она накормит его, голодного, ужином, может быть, в следующее воскресенье они немножко прогуляются по улице перед кино, хоть он и не любит появляться с ней на людях. Рано или поздно на фабрике возьмут нового уполномоченного. В темной прихожей она наступает на маленькую кучку кожуры от сала, громкие звуки музыки доносятся из квартиры наверху, где старый холостяк пенсионер непрерывно играет на пианино, чтобы не чувствовать себя одиноким. Она осторожно пробирается через темные комнаты, он сидит у кухонного окна и тихо беседует с голубями, которые до сих пор так и не привыкли к его голосу. «Черт знает что, — говорит он ворчливо. — Я думал, ты под машину попала». Шум самолета разогнал голубей за окном. «Вечно ты оставляешь открытой дверь в ванную», — кричит она и швыряет сумку на пол.