Над площадью висел вертолёт с беспомощно болтавшейся на канатах машиной «скорой помощи».

Что-то здесь было не так. Мне очень не нравилась эта машина. Как не нравилось многое за последние три недели: неожиданно кстати и как бы случайно подъезжающее такси; порция мороженого не из автомата; чашка кофе из рук незнакомой барменши; неведомо откуда появляющиеся шариковые ручки в моём портфеле; букет цветов, присланный неизвестно кем… Многое, что могло бы стать роковым, прими я его за чистую монету…

— Встали!.. Живее, девочки! — скомандовала наша классная дама, одним махом пересчитав нас, как цыплят. И мы, обалдевшие после «монорельса», пять минут назад оказавшиеся на суше, постарались проснуться и не забыть свои вещи.

Автобус затормозил у стеклянных дверей отеля, и подошедший швейцар тем временем распахнул дверцу.

В отель мы входили под неусыпным взором второго швейцара и стрекотавшей у меня за спиной телевизионной камеры.

Нас снимали. Идеальная дисциплина, вышитые золотом воротнички и старомодные передники — выпускной класс «Королевского колледжа», да ещё тот, в котором училась сама Наследница, а мне так хотелось выкинуть какое-нибудь коленце!.. Развязать кружевную наколку впереди стоящей девочки… Состроить рожки телевизионщику!.. Я таки оглянулась и, подмигнув ему, показала на вертолёт: не нас ему надо было снимать. Как же я оказалась права!

Вертолёт тем временем снизился со своим грузом, он явно хотел опустить машину в центре благотворительного базара, на единственном пятачке свободного пространства — между шикарным открытым «классиком» с разодетыми дамами- устроительницами и рядами праздничной распродажи, где на столиках сверкали клетки с лучшими экземплярами Королевской коллекции певчих птиц. Умные птахи за золотыми прутьями привычно задирали головки и выводили рулады, почти не слышные в вертолётном гуле.

Я была последней в очереди у дверей. Шум вертолёта уже просто заглушал все звуки, но дамы-учредительницы в просторном автомобиле продолжали ослепительно улыбаться, демонстрируя на весь мир свои туалеты — уж они-то знали, что их снимает сейчас не одна скрытая камера. На площадь выбежал полицейский и, протестующее подняв руки, замахал лётчику.

— Тринадцать! — громко просчитала директриса и на миг запнулась, почти проглотив «четырнадцать», но я услышала и посторонилась, пропуская её вперёд (она всегда шла за Региной). Двери за мной закрылись. Сделанные из прозрачной брони — пуленепробиваемые, звуконепроницаемые — двери отеля… В контрасте с уличным шумом тишина внутри была гнетущая — отель вымер. Всех выселили — как считалось, ради нашей безопасности… Делалось так всегда, поэтому выбирали гостиницу не из дорогих. За три дня перед нашим приездом здание освобождали и опечатывали. Сутки через кондиционеры подавался ядовитый газ… Потом запускали ищеек, вывозили трупики крыс и приблудных кошек. Не знаю, попались ли хоть раз мёртвые террористы… Ещё два дня — дезинфекция и проветривание — и всё это уже при запломбированных дверях, под строжайшей охраной. А потом приезжали мы, со своей кухней, своей челядью, охранниками и наставниками. И конечно же, со службой Королевского Телеконтроля… Поэтому каждые каникулы весь мир глядел на наши физиономии. В кадре, конечно, одна инфанта, но так как я — в паре с Региной, то и моя рожа знакома здесь всем и каждому. Поэтому у нас двоих вшиты к поясу гримировочные пакеты. И все инструкции на случай нападения, похищения и тому подобного приходилось прорабатывать нам обеим. Чему нас только не обучали! С первого класса гоняли на тренировки, курсы развития интуиции и всячески натаскивали по вопросам выживания в обстановке смертельной опасности. Я могла бы справиться врукопашную с любым бандитом, применить «гипноприём» и повалить на лопатки чемпиона по борьбе, разумеется, с помощью подстраховывающего гравиустройства. Оно тоже умещалось в специальном корсете с эластичным бронежилетом. Разумеется, всё это было секретно и сверхсекретно!

— Внимание, девочки! В лифт по парам! — директриса почему-то нервничала и то и дело оглядывалась по сторонам. Я не видела поводов для беспокойства. Ведь Регина в последний миг заболела — её не было здесь! Чего стоило опасаться? О Регине тоже было объявлено в новостях…

Два грузовых лифта работали почти бесшумно. Двери открывались и закрывались… Директриса отдавала распоряжения автоматически и беспрестанно моргала.

Нет, это не был страх за Регину — не то привычное беспокойство сделать что-то не так, допустить промашку, потерять работу…

Регины не было. Это был страх за себя.

Последняя пара шмыгнула в лифт. Створки дверей съехались перед моим носом.

Мы остались только вдвоём. Так было в первый раз. Обычно мы с Региной, как нечто чуждое, но и как что-то надёжное и дающее нам защиту, ощущали рядом огромную тушу нашей атлетической опекунши. Директриса всегда была для нас «третьей», она ходила с нами на все тренировки… Но она посещала и занятия по интуистике — её натаскивали, как и нас, воспринимать, угадывать невидимую опасность. Поэтому я ощутила сейчас родившийся в ней страх — знакомое, шевельнувшееся и во мне ощущение тревоги.

Лифт опускался вниз — постукивал и поскрипывал где-то совсем близко. Я чувствовала привычный холодок в груди. Вечный ужас, что сейчас перережут трос, взорвут кабину, что откажет гравизащита…

Наклонившись, директриса привычно потрогала кнопку на моём поясе. Это входило в её обязанности — проверить, включили ли мы с Региной механизм гравитационной защиты. Такие пояса были только у нас двоих… Может быть, поэтому мы и последними садились в лифт…

И тут меня осенило… Гравизащита! Я-то хорошо знала: доставкой грузов по воздуху занималась Служба Королевского Телекинеза… Тогда почему?.. Конечно! Вот почему мне не нравилась эта машина! Она висела на самых обыкновенных стальных тросах!

«Скорая помощь» с синей эмблемой службы гравитационной доставки и… простой вертолёт!

Я не заметила, как мы вошли в лифт. Лицо директрисы в свете кварцевой лампы было страшным.

— Закрыть глаза! — сказала она машинально. Голос у неё дрожал. Конечно же, она поняла всё сразу!.. Медслужба подчинялась Королевской власти — все машины «скорой помощи» были собственностью государства. Их не было ни на одном айле. Вертолёт же мог принадлежать и частной фирме, и государственной. Но если бы он принадлежал последней, то грузы бы доставлялись с помощью телекинеза. «Скорая помощь» не висела бы на стальных тросах.

Итак, государственную машину доставлял на айл через кордоны и контрольные службы вертолёт неизвестной фирмы. Вот! Неужели такое возможно? И неужто полицейский этого не знал?

Директриса уже не следила за своим лицом, она была подавлена и растеряна. Рука машинально тянулась к выпуклому карманчику на груди с мобильником аварийной службы.

— Машина? — спросила я одними губами почти неслышно и увидела в её глазах страх.

В такой ситуации мы были в первый раз. Если бы с нами была Регина, директриса бы тотчас же вызвала спецслужбу одним нажатием кнопки на своём мобильном телефоне… Она подняла бы панику, включила блокировку гостиницы, к нам бы уже спешили орды спасателей… Но всем было хорошо известно, какое это дорогое удовольствие! И, наверное, существовали инструкции на случай отсутствия особы королевской крови, потому-то директриса не знала сейчас что делать.

Нет! Знала… Только это у неё не получилось, растерянность в её лице сменил ужас. Она в панике шарила у себя на груди — по нагрудному карманчику для мобильника… Телефона с одной единственной кнопкой вызова спасательной службы, нажать которую могли мы с Региной, даже если директрису убьют… Но карман был плоский. Там не было ничего…

Двери лифта открылись — и я ощутила совершенно особый страх. Это было уже знакомое ощущение — словно я вспоминала конкретный страх, который пережила. Как чувство «уже виденного», «уже слышанного»…

Теперь-то, оставив всё позади и раскачиваясь на волнах, отделённых тысячелетиями от того мира, мне легко сознавать, что всё это уже было. Я знаю, что так оно и случилось — я оставила позади этот страх, я его уже однажды пережила — и сейчас мне действительно под силу извлекать его из своей памяти всего лишь как воспоминание. Неприятное воспоминание, и только. Но откуда я знала тогда, выходя из дверей лифта, что это всего лишь память? Быть может, замкнулся круг — не в тот миг, а когда-то раньше, но в ту секунду, когда я шагнула в открытые двери лифта, — всё последовавшее затем уже было воспоминанием? Быть может, всю свою жизнь, совершенно того не осознавая, мы только лишь то и делаем, что движемся по уже давным-давно не по нашей воле замкнувшемуся кругу? И круг нашей реальной, как нам кажется, жизни есть круг уже свершившихся когда-то воспоминаний… А времени в линейном понимании — не существует! Есть только одно-единственное мгновение, растянувшееся для нас до размеров вечности, имя которой — жизнь. Время — как чётки, которые мы перебираем в своём сознании, и в каждый момент нашей жизни мы — внутри вечности этих чёток, как внутри замкнувшейся вокруг нас судьбы. Мы касаемся своей душой одной-единственной бусины, которая и есть для всех нас это самое «сейчас» — неуловимый миг настоящего, так обманчиво переходящий в следующую бусину перебираемых нами чёток — чёток времени и судьбы.

Я первой шагнула на мраморные плиты пола, наш лифт благополучно доехал до верхнего этажа, и мы оказались на просторной лестничной площадке перед стеклянными трёхстворчатыми дверями в наш Королевский люкс…

— Жди здесь! — скомандовала директриса, и я поняла, почему её колебания исчезли и она решительно зашагала налево по коридору мимо туалетов к незаметной двери в комнату технического персонала. Я знала: там должен быть секретный телефон экстренной связи со службой безопасности. И ещё я вдруг поняла, что это не Королевский люкс, — да нет, я просто видела это сквозь трёхстворчатые стеклянные двери! А такого не могло быть. Двери и окна в «люксовских» номерах всегда прозрачные изнутри и чёрные снаружи. Напротив меня, за лестницей, что вела наверх, большое окно, в котором ослепительно сиял океан, было, как и положено, прозрачное, двери же не укладывались в привычную картину. Двери, перед которыми я стояла, должны были быть чёрными, и я б не могла видеть сквозь них, что творится внутри… Всё было наоборот!

И что-то здесь было ещё не так… Мне почудился какой-то звук. Шорох. Оттуда, с лестницы, ведущей вдоль огромного окна наверх, исходила опасность. Лестница вела на крышу…

Я почувствовала себя незащищённой. Инстинкт подсказывал, что надо спрятаться. Я подошла к дверям и потянула на себя неплотно прикрытую большую створку посередине. Она подалась вправо, и я распахнула её до отказа, так что она упёрлась в стену, закрыв собой правую, гораздо более узкую створку дверей. Та оставалась плотно закрытой, и я скользнула в замкнутое пространство между двумя створками и стеной. Я оказалась защищена с трёх сторон и была невидима из комнаты и с лестничной площадки, сама же видела всё. Видела, как директриса исчезла за дверью и не появлялась… Видела, как баловались наши девочки, оставшиеся без присмотра: включали подряд все люстры и экраны, резвились на роскошном ковре, устраиваясь в мягких креслах и прыгая на широких кушетках. Это был не Королевский люкс — обычный гаремный номер! Огромный зал на весь этаж, чтобы какой-нибудь нефтяной магнат, приезжающий в Оперу с отдалённого айла, мог разместить с комфортом всё семейство. Прямо напротив меня вдруг заорал огромный телевизор. Он стоял далеко, у непривычно чёрного окна противоположной стены, но я всё прекрасно видела. Начался анонс вечерних новостей. Какая-то помеха исказила заставку — алый пятилепестковый цветок на синем фоне — пять частей света в океане. Потом, как всегда — снятые в натуралку со спустника части света: восемь искусственных Европейских островков, наращенных на естественных возвышенностях левее огромного синего пространства, где ушла под воду Россия. Восточней — Китай: вытянутые в длину острова на месте бывших горных хребтов: Урал, Тибет, Айлы Алтая.

Опять возникла помеха и полностью закрывала экран несколько секунд… Появился ведущий новостей. Г олос диктора успокаивал, как всегда — сперва новости с Европейских айлов… Промелькнули снятые с птичьего полёта крошечные островки Японии. Калифорния: наращен новый участок суши. Новости мировой культуры. Светская жизнь. А это про нас: выпускной класс Королевского колледжа в полном составе отбыл на Айлы Нефтяных Эмиратов в связи с исполнением «Реквиема» Верди первым составом Королевской Оперы…

Если бы дверь была прозрачная, как положено, изнутри, я бы, наверно, увидела себя: съёмка велась камерой от противоположной стенки… Но сперва на экране мелькнуло здание Оперы, наш сорокаэтажный отель — вид не с площади, а, кажется, с крыши оперного театра. И сразу же — гаремный номер… Камера захватила резвящихся на ковре выпускниц напротив двери, за которой стояла я… А потом… дверь открылась, и я просто не знала, куда мне смотреть — на экран, где развернулась бойня, или прямо перед собой, на голубой персидский ковёр, на котором расплывались пятна крови… Девочки падали как подкошенные от ножей махэньзи, одетых в короткие белые сутаны. Везде была та же самая бойня.

Ревел телевизор. Отрывок из реквиема чудовищным образом сочетался с тем, что происходило на экране… Я посмотрела влево через стекло…

С лестницы бесшумно спускалась вереница махэньзи в белых рубахах и коротких шароварах… Так же неслышно, по-кошачьи проскальзывали они мимо меня за дверь к новым жертвам.

Мелькали ножи и руки с синими браслетами на запястьях… Каждый махэньзи находил только одну жертву и тут же исчезал, пробегая мимо меня — обратно и вверх по лестнице… Сквозь рёв телевизора я расслышала гул вертолёта на крыше.

Всё кончилось через минуту.

Тела, лежавшие на ковре, — тела, застывшие на экране… потом появилась заставка вечерних новостей, и наступившая вдруг тишина вывела меня из прострации…

Теперь — поступать строго по инструкции, которая сидела, казалось, не только в мозгу, но в каждом мускуле ног…

Я бросилась через лестничную площадку к дверям женского туалета. Да, это был туалет для обслуживающего персонала. Захлопнув за собой дверь, опустила задвижку, как требовала инструкция, и нажала секретную кнопку на дверном косяке. Где-то внутри щёлкнул электронный запор.

Во множестве зеркал отражалось моё сосредоточенное, повзрослевшее в один миг лицо. Волосы, остриженные перед поездкой, встали дыбом и разлетались от бега — так быстро я мчалась к последней кабинке, где на двери должен быть изображён огнетушитель. Я дёрнула за дверную ручку, но дверь не открылась, тогда приложила мизинец к замочной скважине — и, оказавшись внутри, захлопнула за собой дверь.

В комнате стояли кушетка и столик с аптечкой для оказания медицинской помощи. На двери — зеркало и лампа инфракрасного света, а справа — конечно же, не окно. Стеклянная дверь, что ведёт на пожарную лестницу. На крюке висели два чёрных рабочих халата, под ними — коробка с обувью. Я выбрала «шпильки» и рабочие башмаки.

Сняв школьную форму, засунула её в рукав одного халата. Сорвала с пояса гримировочный пакет. Из рукава другого халата вытащила ажурное бельё и длинное вечернее платье и, быстро надев, подвернула платье до пояса, потом закрепила специальным ремешком. Затем занялась гримировочным пакетом. Надевая парик, вспомнила добрым словом директрису, заставившую нас с Региной обрезать волосы, — парик натянулся теперь так легко! Длинные светлые волосы, закрывавшие плечи и шею, непонятным образом изменили моё лицо. Перед зеркалом доведёнными до автоматизма движениями я молниеносно нанесла грим и выбросила пакет в мусорное ведёрко. Из зеркала на меня смотрела совершенно чужая, вызывающе накрашенная незнакомка.

Надев чёрный халат и завязав капюшон под подбородком, я похлопала себя по карманам — там были лёгкие босоножки на шпильке. Потом открыла окно и поставила ногу на пожарную лестницу.

Подо мной сиял голубой океан. Дух захватывало от высоты и воя ветра. С высоты сорок первого этажа сам айл казался чьей-то брошенной на воду шляпой. На площади всё так же стоял крошечный автомобильчик с кукольными фигурками распорядительниц благотворительного базара. По другую сторону белел купол Оперного театра и сияли разноцветной рекламой торговые кварталы… А дальше отражал солнечные лучи гранит набережных, извилистые венецианские каналы с голубой водой открывались прямо в океан. Г лядевшие в них дома были так прекрасны, что у меня ещё сильней захватило дух. Я различала портики и колонны, огромные окна дворцов… Говорят, что венецианские улицы точь-в-точь повторяли древний город, только эти дома были построены целиком из мрамора — белого, розового и разных золотистых оттенков. За домами, уже в воде, колебались в волнах, как три надувных матраца, красно-зелёные островки овощных плантаций — перца и томатов… А далеко в океане до самого горизонта темнели разбросанные в синеве чёрные точки: самая богатая и процветающая Пятая часть света — Айлы Нефтяных Эмиратов.

Ближайшие островки размером с футбольный мяч и с торчащими усиками нефтяных вышек были так хорошо видны, что различались окна в домах под кронами густых деревьев. Всё просматривалось — будто на ладони. Всё было так открыто и не защищено! Ведь сейчас уже не существовало созданных на Земле технологий. Все вернулось к нефти и электричеству. При желании, со всем этим было очень легко покончить. Почему же столько усилий затрачивалось только на то, чтобы уничтожить каких-то одиночек вроде Регины?..

Рассматривая океан с островами, я, тем не менее, не забывала, что нужно пристегнуть страховочный ремень на моём поясе. Ремень закреплялся на поручнях лестницы — особых вторых перилах — и скользил по ним, так что при необходимости можно было, повиснув на этих импровизированных качелях, сигануть вниз, словно с горы… Непросто было только затормозить, пользуясь довольно сложной верёвочной системой. Это было самым увлекательным во время тренировок — кататься с пожарных лестниц! После первых же занятий руки у нас с Региной стёрлись до крови, потом зажили, но на всю жизнь остались бугры на ладонях под указательным пальцем, и по этим мозолям можно было безошибочно найти нас с Региной — особу королевской крови и меня — среди всех прочих выпускниц колледжа. Впрочем, об этих мозолях знала лишь служба безопасности. А точней, ещё один человек…

Внезапно меня пригвоздил к лестнице страх. Вертолёт, который всё время гудел где-то на крыше, висел прямо надо мной: я увидела лицо водителя в открытом окне кабины и белые фигуры в других окошках.

Появление вертолёта решило все проблемы — «сигать» было нельзя, это сразу вызвало бы подозрение. Оставалось только медленно спускаться, переставляя ноги в рабочих башмаках, как положено горничной отеля, под которую я и маскировалась в своём чёрном форменном халате…

Я спускалась, пригнув голову в капюшоне, но косилась на вертолёт, не спуская глаз с окошка, где темнела голова водителя. И вдруг… У меня никогда не было галлюцинаций, но мне показалось, что голова исчезла… А ещё через какую-то секунду мотор заглох и в наступившей тишине вертолёт перевернулся. Он перевернулся ещё раз и, как пустая детская игрушка, камнем стал падать прямо в океан.

Я могла дать гарантию, что в вертолёте никого не было. Но зловещая чёрная голова лётчика, напряжённо глядевшего в океан и, как показалось мне, на меня секунду назад, когда вертолёт заслонил собой небо, — эта страшная голова отпечаталась в памяти навсегда. Даже черты лица были хорошо различимы… и сидели в памяти так отчётливо, что казались знакомыми, виденными уже когда-то.

Это теперь, покачиваясь на волнах бесконечно древнего — гораздо более древнего в сравнении с моей конкретной личностью и телесной оболочкой — моря, я могу испытывать это «чувство уже виденного» вполне оправданно… Даже потом, сидя в баре у телевизора и увидев того самого лётчика в программе новостей, я могла сказать, что вижу его не впервые, но вспомнить его лицо, переставляя ногу вниз, на следующую ступень пожарной лестницы, я решительно не могла. Вернее, не понимала тогда, отчего такое возможно…

У меня было вдоволь времени обдумать это, сидя в самом дальнем уголке бара у телевизора, куда я забилась, чувствуя себя довольно неловко в шикарном вечернем платье, каких я отроду не носила.

Я всё представляла и представляла, как пустой, совершенно пустой вертолёт, переворачиваясь в воздухе, падает в океан, как он поднимает сверкающий столб воды, раскачав на волнах две овощные плантации, словно два красно-зелёных надувных матраца…

И вспоминалось, как ноги гудят от бесконечного спуска и как продолжает казаться, что лестница сотрясается подо мной, когда вдруг внезапно закружилась голова, едва я ступила на твёрдую землю у мусорных ящиков на заднем дворе отеля. Оттуда были хорошо видны площадь и яркие дамы-благотворительницы в шикарном «классике»… Всё произошло так стремительно, что они ещё, кажется, ничего не знали. А я знала, что сюда уже спешат спасатели из Службы безопасности (мы их знали в лицо) и нужно поторапливаться к месту встречи, как предписано по инструкции… Но я завороженно наблюдала за дамами в ярких, как помидоры, шляпах. Зачем здесь автомобиль? На этом айле, который можно объехать за пять минут?

Пять минут, которые нужно было выждать, чтобы прийти в форму — совершенно прийти в себя, эти пять минут пролетели, и я направилась через служебный вход в подсобку, где сняла халат и, ещё раз оглядев в зеркале незнакомку в слишком открытом вечернем платье, направилась в незаметную дверь подземного перехода, который соединял отель с домом на другой стороне площади.

Из подсобки в нижнем этаже жилого дома, где был ресторан, я прошла мимо кухни и складских помещений прямо к маленькому туалету для обслуживающего персонала. Ещё одна незаметная дверь вывела меня в туалет для посетителей круглосуточно работающего бара… Шум, музыка, яркий свет в холле подействовали угнетающе, я чувствовала себя не в своей тарелке. Хорошо, что хоть людей в это время дня было немного, и приглушённый свет в контрасте с ослепительным сиянием в холле чуточку меня успокоил. И здесь, в самом тёмном дальнем углу у телевизора на стене, я сидела, как мышка, чтобы никто меня не заметил, а сама не спускала глаз с входной двери.

Спасателей было всего двенадцать — мужчин и женщин, и мне достаточно было мельком взглянуть на входящего человека, чтобы не ошибиться.

Но посетителей — входящих и выходящих — было довольно мало, и — ни одного знакомого лица! Тихо играла музыка, танцевали редкие пары у входа. Если входила женщина, я спокойно рассматривала её лицо среди танцующих. Если же появлялся мужчина — старалась скорее спрятаться за спинами впереди сидящих, чтобы не привлечь внимание какого-нибудь праздного ловеласа. Широкоплечий бородач, за спиной которого я так удачно пряталась, беседовал с известной оперной примадонной и с большой вероятностью мог оказаться каким-нибудь знаменитым меценатом или другой выдающейся личностью. В этом случае за ним могла наблюдать не одна скрытая камера, и моё то и дело выглядывавшее из-за его спины лицо тоже могло привлечь к себе нежелательное внимание. Я пересела, чтобы укрыться за дамой внушительных габаритов, и продолжала свою игру в прятки: то выглядывала, то скрывалась.

Когда в дверях появился Лен, я просто застыла, глядя на него в изумлении. Хотя чему удивляться, я знала, что сегодня он должен петь в «Реквиеме»… Лен Гордон Харрис, лучший бас Королевской Оперы, любимец публики и кумир наших девочек, в которого были влюблены все выпускницы нашего класса… Он стоял, заслоняя дверной проход, в небрежной позе убийцы-телохранителя из «Риголетто». Нет, его место не на Королевской сцене, ему бы играть громил в исторических боевиках! На руке небрежно висел чёрный плащ — принадлежность какого- нибудь театрального реквизита. Лен пристально изучал публику, пока его взгляд не остановился на мне.

Только в дверях я попыталась освободить руку от его мёртвой схватки и прошептала:

— За мной скоро придут спасатели!

Он накинул на меня плащ и ответил только на улице, где не было ни души:- Хорошо же они тебя сегодня спасли! Я видел всё! — голос звучал со злостью и как-то неестественно громко в гулкой тишине среди быстро сгустившейся тьмы под ещё ярким, по-южному синим небом. — Думаю, их старания не понадобятся! Ты ими сыта по горло… Ужасов на сегодня хватит!

Я не знала, как он ошибался! Я не знала, что здесь так быстро темнеет, хоть и читала об этом. Южная ночь была прекрасна. Прошёл страх. Мне стало так легко и свободно, как ещё не было никогда, даже в присутствии самого надёжного сотрудника Секретной службы… Я не знала, куда он меня ведёт, и не хотела знать. До начала концерта было ещё два часа…

— «Реквием»… не отменили?

— Нет! — ответил он всё с той же злостью. — Решили, что это как нельзя кстати…

— Соответствует событиям… — пробормотала я. — Но я всё-таки спаслась…

— Этим ты обязана только самой себе! Я видел… всё… — повторил Лен.

— Я тоже видела… в новостях. Но… там же меня… не оказалось!

— Ты ошибаешься! Я видел тебя и понял, что ты жива…

— Ты не мог видеть! — улыбнулась я и вспомнила, как стояла между двумя чёрными створками и стеной…

— Мог. Я разыскивал тебя по всему городу, прежде чем нашёл в этом баре. Я видел твой силуэт за дверью и узнал сразу!

— Силуэт? — От неожиданности я остановилась. — А, впрочем, как ты меня узнал сейчас? Разве этот грим… этот парик…

Он засмеялся:

— Какие же дураки у вас в спасательной службе! Хотя, возможно… — он внимательно меня оглядел, — этот грим — достаточная защита от тех, кто хочет тебя убить. От них он тебя спасёт…

— А от кого — нет?

— Да от тех, кто тебя любит… — он некоторое время молчал, почти проглотив последнее слово, и закончил громко, почти со злостью: — Не спасёт от тех, кто тебя знает с детства! Ты помнишь, как тогда тебя называли?

Я помнила, как меня называли в школе. Актёры, учителя. Я была для них «деревянной девочкой» — рыжей, неловкой, диковатой… Но с тех пор прошло много лет.

— Ты думаешь, что особенно изменилась? — Он опять рассмеялся, изучая моё, видимо, удивлённое лицо.

Мне в последнее время только и говорили, что я непонятным образом изменилась. Словно проявились какие-то другие гены — я сама это видела, с недоумением рассматривая старые детские фотографии. Куда только подевались веснушки, бледность, рыжие волосы, тонкая шея… Даже прямые, как палки, волосы стали виться… и потемнели.

— Ты стала совсем другой! Но та особая грация… Грация скованной и неловкой, всех сторонящейся «деревянной девочки»… в тебе осталась. Я узнал тебя по фигуре. Силуэт за чёрным стеклом… Ты стояла за дверью: тень, которую я не мог спутать ни с кем…

Мне вспомнились пятна крови на голубом ковре.

— Почему этот мир так жесток, скажи!?

— Нет, он не жесток, Ди! Это самый прекрасный мир, в котором когда-либо жил человек, и ты это отлично знаешь!

— Ну да, — передразнила я: «мир, который не знает двух самых страшных вещей… Нищеты и ненависти»… Мы это выучили в первом классе…

— Но это так! — удивился Лен. — Серьёзно: золотой век! Рай, без ненависти и нищеты, рай, построенный человеком на земле.

— Но рай без суши! Может быть, он и стал таким, если бы не Потоп…

— Явная чепуха! Потоп спас людей!

— Спас?

— Чему вас учили в школе? Он избавил человечество от религий! От страшной мировой войны!

— Как это?

— Очень просто! Конечно, Потоп положил конец старой человеческой цивилизации, но спас человечество от собственной катастрофы! Оно уже балансировало на грани — две монотеистические религии не могли ужиться на планете, особенно когда отжили своё и сделались орудием экстремистов.

— Кого?

— Сумасшедших… Безумцев… и стали опаснее, чем случившийся Потоп. Пойми же, если религия изживает себя и уже научила людей всему, чему вообще способна научить в принципе, — исчерпала свои возможности как учителя, она превращается в экстремиста… Она делается оружием, потому что те, в чьих руках религиозная власть, не желают её терять. Потоп отрезвил людей. Мир стал моральным и без религии. Люди поняли главное: никто никому не враг. Забыв про Аллаха и про Христа, мы живём по законам мусульман, потому что это хорошие законы, — не пьём, не курим, содержим гаремы, не преследуем «голубых»… Не грешим, не делаем зла обществу и соседу. Без нищеты и ненависти — как вас учили. Чем не рай, построенный для человечества на Земле? Правда… перед самым его исчезновением… с этой самой Земли…

— Ну, вот видишь!..

Лен улыбнулся и покачал головой:

— За всю историю — лучшего мира, лучшего дома… у человека не было никогда!

— Почему же его так… убивают в этом раю?

— Ну… убивают не всех. Наш враг — тот, кто хочет теперь уничтожить человечество, стреляет с метким прицелом.

— В таких, как Регина?..

Он молча смотрел на меня с каким-то особенным выражением.

«Регина… Я никогда не понимала, чем она могла быть опасна…»

— Почему ты думаешь, что им нужна Регина?

«И в самом деле, — думала я, — почему? Её не было! Регина заболела! Её не было с нами сегодня, и об этом объявили в новостях».

Я уставилась на Лена, словно видела его первый раз в жизни. Он взял меня за руку, и мы пошли. Мы прошли мимо пустых торговых кварталов, мимо Оперного Театра. В темноте его огромный купол казался каким-то пережитком старины.

— Значит, им нужна была не Регина? Но наши учителя…

— Почему бы им не сказать тебе правду? Ваши учителя! Почему бы её не сказать, если они не в силах больше тебе помочь?! Сказать — самое время! Охота идёт за тобой. ИМ нужна ты! И твоё спасение зависит лишь от тебя!

— Но откуда ты это знаешь?

— Знаю. С тех пор, как приезжал в вашу школу…

Я глядела в небо, туда, где горели яркие южные звёзды. Такие огромные я видела только в Тибете, где училась в тот год, когда к нам приезжал Лен. Он вёл у нас класс вокала, он очаровал всех и был моей первой детской любовью.

— Ты влюбился в меня… тогда?

— Нет, разумеется, нет! Если хочешь знать, я ехал туда специально… чтобы увидеть тебя. И убедиться в обратном.

— Зачем?

Он молчал.

— Объясни, мне непонятно.

— Если бы я жил в прошлом, далёком прошлом, я бы не верил ни в какие пророчества и в те времена. Даже теперь, зная будущее, я не хочу поверить… А тогда, зная всё, не захотел подчиняться судьбе. Я думал, что всё смогу изменить. Надеялся, что судьбу изменить можно, и уехал от вас с облегчением, довольный тем, что, как мне казалось, оказался прав.

— Но я всё равно не понимаю…

— А я только теперь стал понимать. Как был не прав. Я встретил тогда неловкого и застенчивого «гадкого утёнка». Все ваши учителя поражались твоей удивительной скованности и, посмеиваясь, называли тебя «деревянной девочкой». У тебя не было никаких музыкальных способностей… Но я-то знал, что тебя поместили сюда, потому что Музыкальный колледж в Тибете был самым надёжным неприступным местом. Ты жила там ради собственной безопасности, а не ради сольфеджио и уроков танца…

Как я ненавидела эти уроки! Я терпеть не могла танцы! Меня заставляли заниматься не моим — не любимым делом. И ещё я не понимала: зачем девочки играют в куклы, что в этом интересного? Но однажды в школьном подвале, где стояли старая мебель и расстроенные инструменты, среди всякой рухляди я нашла допотопную телекинетическую установку, такую же, как когда-то была у моего отца, только без пульта и батарей, и уже тогда начала первые опыты с куклами…

Я хорошо помнила мрачный монастырский подвал и первые удачи… Само здание монастыря, прилепившееся к голым древним горам Лхасы. Первозданный древний кусок настоящей суши, сохранившейся после конца света… Внизу у подножья гор — заповедный лес, где росли цветы, настоящая — не посеянная — трава и древние деревья, помнившие те времена, когда Земля была ещё сушей, а не одним сплошным океаном…

Лен улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Я уехал тогда успокоенный…

— Почему?

— Потому что знал: мне суждено умереть из-за любви к тебе… — он продолжал улыбаться. — Я был так рад оттого, что не влюбился в тебя. А когда это произошло — ты, надеюсь, знаешь…

— В самолёте?

— Та случайная встреча. Да!.. Я увидел тебя и понял, что от судьбы не уйдёшь.

— При чём здесь судьба?

— Это разговор особый. — Лен стоял у ступенек, которые вели в ярко освещённый подъезд с дверью, похожей на резное венецианское окно, украшенное деревом и бронзой. К двери вели ступеньки из белого мрамора.

Кажется, мы пришли. Было совсем темно. Силуэт невысокого — всего лишь четырёхэтажного дома — возвышался над нами, как древняя башня. Я знала, что центр этого айла построен в стиле старинной архитектуры. А эти несколько кварталов были скопированы с какого-то древнего итальянского городка эпохи Ла Скала.

Лен поднёс руку к глазам, взглянув на часы, светившиеся в темноте.

— До начала ещё больше часа. Я думаю, мы пойдём в театр вместе, а пока…

Он открыл дверь в подъезд, довольно узкую дверь, и я застыла в проходе…

Казалось — это музей в Венеции, где сохранились дома из прошлой эпохи! Нас возили в такой однажды. Но для музея всё было здесь слишком ярким, слишком чистым и каким-то новеньким, всё сверкало и блестело и из-за этого было неестественным, словно поддельным. Да это и была подделка. Мрамор… белоснежная раззолоченная лепнина на потолке со сверкающей хрустальной люстрой. Это в подъезде-то! А лестничная площадка… Пол! Нет, это была не кафельная плитка. Мозаика, как в том венецианском музее, выложенная в яркий, с золотом, орнамент. Кованые решётки лестницы — сверкающие, точно из серебра. Из полированного дерева лестничные перила и мраморная лестница наверх…

Я застыла, разглядывая всё это, а сзади нетерпеливо ждал Лен. Он подошёл ко мне, желая поторопить — ему просто надоело торчать в дверях… «А пока…» — повторил он и неожиданно замолчал. Возможно, он хотел сказать: «Надо перекусить… Надо передохнуть. Выпить кофе. Ты, наверно, голодная…». Но он этого не сказал. Он только прошептал: «Проходи!» и, прислонившись ко мне, положил руки на плечи… Он не сказал ни слова, положив мне руки на плечи, и я поняла, что это судьба.

А дальше мы шли наверх, словно в темноте, боясь оторваться друг от друга, и я уже не замечала, какая была лестница — будь она даже мраморная или золотая, я бы не различила, — какая мозаика на полу, какие стены и дверь в квартиру. Я даже не запомнила миг, когда мы в неё вошли, и был ли свет в прихожей — всё началось с того, чем должно было кончиться, а не начаться. С меня срывалось моё вечернее платье, моё бельё, к которому я ещё не успела привыкнуть, мой парик… Кажется, это было в темноте, потому что в окно над роялем светили непривычно большие южные звёзды…

Поднос с едой Лен принёс мне прямо в кровать. Он включил свет, и в окне я уже не увидела звёзд. Зато был заметен дымок над кофе в простой белой фарфоровой чашке. Крепкий, но переваренный кофе без сливок и бутерброды с прекрасным непальским сыром и суховатым, а потому совсем несъедобным хлебом… Лен явно не ценил мелких радостей жизни. Хотя на окне в изящном сосуде из стекла стояла лилия. Три белых ещё не распустившихся бутона.

— Я не хочу оставлять тебя здесь одну. Безопасней затеряться в театре среди публики.

Я кивнула. Да и послушать «Реквием» мне хотелось.

Зрительный зал с публикой, одетой в траур, являл собой тягостную картину. Ни обычного радостного оживления, ни милых сердцу диссонирующе-легкомысленных звуков «настройки» из оркестровой ямы. Стояла гнетущая похоронная тишина. Настоящий траур. Каждый знал, что это траур по человечеству, и если так просто расправились с теми, кого охраняла секретная служба, то его собственную жизнь сохранили лишь потому, что кому-то, кто решал теперь всё, эта жизнь была не нужна… показалась менее важной, чем жизнь одной из этих несчастных девочек…

Зал был уже заполнен, затянувшееся молчание становилось гнетущим. Люстры горели в полсилы, впервые я видела чёрный занавес, и даже красный бархат лож и балконов задрапировали чёрным атласом. Лен дал мне билет за несколько минут до начала, у самого входа в театр и, втолкнув меня в гущу толпы, отпустил мою руку. Так мы расстались. У меня было чувство, что больше я его не увижу… И поэтому, сидя в переполненном зале где-то с краю в партере, боялась глядеть на сцену. Даже когда свет потух и краем глаза я всё же заметила, как раздвинулся занавес, посмотреть на заполненную оркестром сцену не хватило духу. Я зажмурилась. Я хотела открыть глаза при первых звуках оркестра, чтобы увидеть наверняка слишком громоздкую даже на сцене фигуру Лена… Увидеть внезапно или… не увидеть никогда. Я мысленно представляла, как занимает свои места хор, как один за другим появляются солисты… Всё проходило в неестественной тишине, без аплодисментов. Ведь был траур… Но когда родились первые звуки, я не смогла открыть глаза, я заплакала. Оркестр играл замечательно. Музыка была божественной, и я вдруг разрыдалась, как в детстве, когда была чувствительной и ранимой «деревянной девочкой» — одинокой и несчастной. Я и сейчас была одинокой. И сейчас была несчастной — слёзы текли по моим щекам без удержу: ведь я плакала впервые в этот страшный день. Я рыдала, всхлипывая, как ребёнок. Этому следовало случиться со мной, когда я стояла за дверью и смотрела через стекло на трупы моих одноклассниц и мелькавшие передо мной окровавленные ножи убийц… Я вспомнила о своей маме, о бабушке — я оплакивала их сейчас, потому что не могла сделать этого раньше — ведь я их не знала, знала только, что умерли они ровесницами, едва дожив… Словом, они были немногим старше меня. Так погибали от руки убийц последние поколения женщин в нашем роду… Я оплакивала их судьбу без надежды на утешение, без надежды на встречу в какой-то другой жизни и без веры в бога — как можно верить в того, кто создал самое страшное в этом мире — смерть, смерть самых любимых и дорогих? Я оплакивала их сейчас и плакала над собой — меня, судя по всему, ждала та же судьба…

Я забыла про «Реквием» — про то, где я нахожусь, про публику вокруг — даже про Лена… Музыка унесла меня в те миры, которые, наверное, существовали там, куда отправляется наша душа, покидая эту земную жизнь.

Разбудил меня голос Лена, я вернулась назад, разум вырвался из тех миров, где хотелось ему навсегда остаться. Это была реальность, и мне вновь стал понятен язык страданий и боли. Я услышала боль в голосе Лена. В нем звучала ещё тревога, что-то было не так, он звучал как-то странно — не то чтобы срывался и был на грани срыва, но я встревожилась. Я поскорее открыла глаза и постаралась улыбнуться Лену — да-да, он смотрел на меня, и впервые я была в этом уверена, глядя на него из зала, и пел он для меня тоже. Голос его совершенно окреп, вошёл в прежнюю силу, Лен встретился со мной взглядом, успокоился и улыбнулся мне в ответ. И пел он как никогда. Зал, совершенно забыв про траур, разразился овациями.

И тут случилось нечто неожиданное. Я сразу поняла, что это за звуки. Палили из автоматических пистолетов с глушителями… Выстрелы звучали едва слышно, просто пули ударялись о стены в ложе, пустующей ложе справа, предназначенной для нашего выпускного класса… Головы в зале поворачивались туда…

В нашей ложе корчились окровавленные белые фигуры… Целая дюжина махэньзи с поблескивавшими клинками в руках.

И неожиданно зал прошила оглушительная автоматная очередь. Строчили из ложи напротив прямо над головами публики, сидящей в первых рядах. Теперь уже белые фигуры потемнели от крови. Головы застывших людей поворачивались в противоположную сторону. Я тоже заворожено глядела налево, в Королевскую ложу, на тёмную фигуру с автоматом, которая вдруг исчезла, словно мираж. Наступила леденящая тишина.

Мне, конечно же, было всё понятно. Я даже не тратила времени на обдумывание, пока служба спасения убирала трупы и усиливала охрану на верхних ярусах. Всё было ясно как день. Нас ждало дубль-покушение. На случай, если бы первое почему-то не удалось. Так как ложа была пуста, спасатели перестреляли террористов гипнопулями, желая сохранить в живых для следствия. Но кто-то убрал нежелательных исполнителей, дав очередь из автомата.

Это было настолько привычно в нашем «лучшем из миров», что не нарушило действа на сцене, как просто-напросто затянувшиеся аплодисменты. Я думаю, многие ничего и не заметили бы, если бы не автоматная очередь.

И как ни странно, после случившегося в ложе зал оживился, он снова разразился аплодисментами, чувствовалось оживление, лица вокруг уже не были каменными. Это была неудача врага, неверный ход, тактическая промашка — запланированное заранее не сумели переиграть, не сумели отменить операцию, в которой уже не было нужды, — и этот маленький промах говорил: те, кто вели охоту на нас, — не всемогущи! И каждый думал, наверное, до самого конца «Реквиема»: враг может ошибаться!

Из театра мы вышли вместе. Лен ждал меня на ступенях. Небо стало уже совершенно тёмным, но звёзды были такими огромными, каких всё равно не бывает на наших Шотландских Айлах. Да и луна сияла так ярко, освещая нам обратный путь, что свет фонарей в сравнении с её сиянием казался тусклым и совершенно лишним.

Теперь я могла хорошо рассмотреть дом Лена. Улочка была слишком узкой, и окна в окна на противоположной стороне стоял дом с изумительно красивыми стальными решётками на балконах. Узор из прутьев чернел в свете луны, как ажурные кружева. Похоронные кружева… — почему-то вспомнилось мне.

Окна были такими же тёмными, кроме двух на третьем этаже, в которых угадывалось слабое свечение, точно где-то в глубине комнат горела свечка. И это мне совсем не понравилось.

Дом Лена над нами тоже казался нежилым.

— Какие здесь твои окна? — спросила я, запрокинув голову.

— Эти два над эркером. А спальня выходит на океан, по другую сторону…

Подозрительные окна были точно напротив квартиры Лена.

— Поверь моему опыту, — сказала я. — Лучше нам сегодня не зажигать свет.

— От судьбы не уйдёшь! — ответил он и опять взглянул на меня как-то странно.

— Почему же тогда второе нападение не отменили? — сказала я то, что сидело в моей голове всю дорогу. — Значит, они не смогли действовать идеально.

Лен кивнул.

— Об этом-то я и хотел поговорить. Многое от тебя скрывали. И ещё большее не общеизвестно. Всё это поручил рассказать тебе Клайв Гордон.

— Кто?

— Мой дядя. Нападение было спланировано… Скажем так, не совсем обычно. Отменить его было уже нельзя…

На лестнице горел очень яркий свет, поэтому, входя в квартиру, я совершенно ослепла.

— Погоди, — задержала я руку Лена над самым выключателем и подошла к окну. Я хотела задёрнуть шторы.

Шторы оказались двойными, между ними был защитный экран. Я постучала по нему пальцем, пытаясь определить, из какого материала он сделан…

— Вот видишь, — с усмешкой проговорил Лен, видимо, услыхав стук, — у меня тоже есть опыт. Но эта штука нас уже не спасёт.

— Плюмбанит — надёжная вещь… — неуверенно сказала я.

Лен зажёг свет и нажал ещё одну кнопку на стене. Перед дверью опустился плюмбанитовый экран — такой же, что и на окнах.

— Пока я жив, не стоит терять время. — Он повёл меня в комнату. — Мы не знаем, сколько его осталось. И если за мной послан убийца, ему не помешают никакие стены. Никакие экраны… Ты найдёшь меня застреленным вот в этом кресле… — улыбнулся Лен, опускаясь в кресло у письменного стола. — А на полу будет валяться газета и… дымящийся пистолет… И тогда…

— Перестань!

— И тогда у тебя останется один выход, — Лен открыл верхний ящик и достал синий массивный браслет — точь-в-точь такой, как на руках махэньзи.

— Такой был знаешь у кого?

— Знаю! Весь мир видел это по телевизору… У убийц в отеле!

— И у тех, вторых, в ложе… Значит… вправду они вампиры, бестелесные существа? — Я рассказала Лену про пустой вертолёт.

— Чепуха! Очаровательный детский фольклор. Ты наслушалась его в школе?!

— Кто из нас не слыхал в детстве таких историй!

— Ну так вот… Когда всё это происходило, я смотрел в ложу, прямо в пустую тёмную ложу, где всегда привык видеть тебя. Мне непривычно было, что ты — в зале. И вдруг они появились… прямо из воздуха. Они не вошли, не ворвались — а просто оказались на своих местах в боевых позах и тут же стали размахивать ножами, ещё не осознав, что жертв нету… Всё это заняло секунды. Спасатели не оплошали. Стреляли метко, почти без шума… Конечно же, гипнопулями. Но всё было зря — убийц убрали, не дожидаясь, пока они исчезнут тем же способом, который наводит на мысль о привидениях и вампирах… но их схватили бы прежде.

— А убийца?…

— Вот тот исчез. Стрелял он из ложи напротив.

— Я видела. Значит, всё-таки…

Лен вздохнул.

— Но ты же видела и как убирали трупы… Разумеется, это зомби, обученные, запрограммированные автоматы — уже не люди, но и не бестелесные духи.

— А как же тогда «небестелесный дух» проникнет в комнату с плюмбанитовой защитой?

Лен пристально взглянул на меня:

— До открытия, сделанного твоим отцом, понять это было в принципе невозможно.

— Нам? Да? А они… Умели это делать всегда?..

Я начала кое-что понимать. Открытие, сделанное отцом… Синие тэмпомаркёры. Цвет — символ бесконечного времени. Я вспомнила синий крест на машине медицинской помощи. Синий треугольник на двери в подвал, который в давние времена принадлежал не школе и служил вовсе не для хранения старого хлама… Две синих шкалы на старенькой установке, присобаченной к обыкновенному компьютеру, который был отремонтирован нашим школьным техником после моих упрашиваний: мол, мне надо — пишу реферат об устаревшей технике. А когда установка заработала…

Я взяла в руки синий браслет. В середине стекло, как на часах, но шкала не замкнутая в кольцо — ровная прямая линия.

— Так это и есть ручной «тэкатор»?

Лен объяснил, что это декорация. Две главных шкалы были на внутренней стороне браслета.

— Шкала и всего три цифры? На весь период существования вселенной…

Лен медленно покачал головой:

— Он охватывает всего лишь историю человечества. Сто тысяч лет. Но этого хватит для бегства. Он спасёт тебя, если со мной… что-нибудь случится.

— А не может он, — усмехнулась я, зная, что Лен прекрасно меня понимает, — спасти сейчас нас с тобой?

— Нет, это устройство рассчитано только на одного человека.

— Откуда он у тебя?

— Это твой браслет. Я хранил его у себя по просьбе Клайва, который был другом твоего отца… Ты знаешь. Тот просил сохранить его для тебя. Передать, когда придёт время… Это — страшная редкость. Наши темпо-кинетические установки и сейчас ещё огромных размеров…

Я опять представила гаремный номер, девочек на ковре и руки убийц над ними. Да, именно сейчас человечество пополнит свой запас ручных «тэкаторов» — целой дюжиной, снятой с трупов махэньзи…

Лен тоже сидел с отсутствующим видом, и я не знала, о чём он сейчас думал. Он был явно не здесь… Может быть, душа его была там, где была и моя, когда час назад я слушала его голос…

Я никогда не считала себя суеверной. Но если всё наше прошлое, как выяснилось, не исчезает — если оно существует вечно и любое его мгновение можно «остановить» — поймать и увидеть воочию… И пусть это только волны… волны Эфра — Райта, промодулированные световой волной, — возможно, в чём-то мистики были правы… И правы были идеалисты, хотя Платон и описывал всё другими словами, ведь теперь известно — реальность вокруг существует не только материально, но и в «отражённых» отблесках, в виде световой волны — «идеальной картинки», вечной, дублирующей наш мир «голограммы». И пусть это взгляд лишь с одной стороны, научной, но, если сказать иначе, — в этих волнах записана наша жизнь. А что если наша душа — наша память… тоже запись всё тех же волн? И пусть это только волны, но это есть, и оно существует… И, может быть, существует там — в той реальности, куда отправляется всё наше прошлое и наша душа после нашей смерти и куда она может порой проникнуть, когда ей делается нестерпимо плохо в этом мире или, наоборот, хорошо, как было мне час назад, когда я слышала «Реквием», когда я слышала голос Лена.

Сам он был чем-то, кажется, потрясён. Застыл в кресле, не сводя глаз с газеты, валявшейся на полу, — он сидел с тем же отсутствующим видом, словно душа его была уже не здесь, а делала разведку в иных пространствах, предчувствуя скорый уход.

Я потрясла его за плечи:

— О чём ты думаешь, Лен? Скажи!

— Я вспоминаю… Ты помнишь свой первый дипломный кукольный спектакль? Почему ты выбрала этот сюжет?

Почему? Конечно же, я всё помнила… Это был второй приезд Лена. Меня перевели в Театральный колледж. «Кукольный»… Как называла я нашу школу в настоящем старинном замке на одном из Апеннинских Айлов, недалеко от музея в Корно, куда свезли ещё до Потопа все шедевры Флоренции и галереи Уффицы. Сама атмосфера и близость Греческих Айлов, куда нас возили на экскурсии, настраивала на исторический лад. Но главное — наш колледж был при театре «Итальянских кукол». Именно поэтому я так и рвалась в этот колледж… Мои первые опыты с куклами в монастырском подвале породили одну мечту: поставить спектакль с настоящими итальянскими куклами в рост человека, но новым способом — не дёргая за верёвочки, а перемещая во времени и пространстве…

— Теперь ты молчишь, — проговорил Лен. — Так почему ты выбрала эту тему?

— Чисто случайно…

— Ну нет! Я просто не знаю теперь, что такое случайность.

— В вещах отца была старинная видеозапись…

Лен кивнул.

— Качество — так, не очень, — продолжала я. — Словно снята любителем. Но сам фильм! Никаких «три-де» — лишь одна реальность! Такие фильмы ставили только до Потопа в Г олливуде. Знаешь, как будто настоящая жизнь, заснятая с натуры? Так вот, это был фильм с историческим сюжетом — известный миф об Афродите…

— Это был не фильм… — пробормотал Лен.

— А что? Компьютерная программа?

— Потом, потом, — торопливо прервал он меня. — Скажу после. Сейчас меня интересует твоё мнение об этой съёмке.

— Она меня потрясла. Всё было так реально. Эта чудная природа, сказочные луга, цветы. Снежная вершина… И эти люди — боги — были изображены… или сыграны как обычные люди. Но главное — их отношения. Вполне человеческие. Но я так и не поняла, за что они изгнали Афродиту, чем она их рассердила. Словно существовала ещё предыстория фильма — предыдущая серия, события которой остались неизвестны, а это была уже вторая серия фильма об Афродите, когда гнев богов решил её участь. Кстати, в мифах, изданных до Потопа, мне об этом вычитать не удалось… А тебе?

— Меня это мало интересовало. Как тебе сама Афродита?

— Актриса великолепная. Я даже думала — не сыграла ли её моя бабка? Не поэтому ли запись хранил отец?

— Твоя бабка? — Лен рассмеялся. — Сара Леви? Ты видела её фотографии?

— Они, кажется, не сохранились. Мне подумалось, может быть, вот это — она?

Я нащупала на груди медальон, который всегда носила, и, протянув в руке, не решалась почему-то отдать Лену…

Это был тот, с лунным камнем в оправе из маленьких алмазов, который он привёз мне в Музыкальный колледж вместе с видеозаписью и другими вещами отца. Открыла заднюю крышку и, не снимая, показала только портрет. Лен протянул руку к медальону, потом снял с моей шеи цепочку и положил его на ладонь лунным камнем вниз.

— Да нет, это не Сара Леви…

— А кто?

— Ты давно на него смотрела? — Лен усмехнулся, подбросив в руке безделушку, щёлкнул меня по носу и пристально посмотрел в глаза.

Я недоумевала. Он громко расхохотался, вскочил с кресла и, заключив меня в объятия, закружил по комнате. Нас охватило радостное веселье. «Не к добру», — успела подумать, и мы очутились в кровати.

Ночь прошла, как одно мгновение. Комната наполнилась ароматом — на лилии успел распуститься нижний — самый крупный — бутон. Во мраке горели белые восковые лепестки; тучные, как желток, тычинки и тёмный пестик. А из окна на меня смотрели большие южные звёзды. Они всё ещё сияли в фиолетово-чёрном небе, которое уже начинало светлеть над морем. Лен долго возился на кухне, звонил по телефону, кому-то открывал дверь, что-то грел, открывал банки. Он принёс мне чудесный кофе, консервированные ананасы с настоящей земляникой и бутерброды из свежей французской булки, намазанные чёрной икрой.

— Вот это да! — вырвалось у меня невольно.

— Перед смертью — самое то! — сказал Лен.

— Ты опять об этом?!

— С этим я живу двадцать лет, понимаешь? Держу в своей памяти миг своей смерти. И только сейчас я понял, как это будет на самом деле — в реальности, хоть с детства вижу зрительно эту картину… Я сижу в кресле, точно таком, как это, с дырой в груди, кровавой дырой, а на полу — газета и ты… Ты, голая и прекрасная, как Афродита, стоишь на коленях и смотришь на пистолет. Я увидел это в тринадцать лет, когда был мальчишкой.

— Но как?!

— Мы с отцом были в подземелье у Клайва, стояли перед темпоральным экраном, и отцу захотелось узнать мою судьбу. Миг смерти.

— Разве это возможно, Лен?

— Возможно. Только нужны огромные энергетические затраты. Ведь это изобретение твоего отца. А они втроём были друзьями — Клайв, мой отец и твой. По дружбе Клайв показал нам тогда будущее. Знаешь, ведь я подумал, что меня убила ты, я был ребёнком… Дядя, помню, сказал отцу: эта девушка — дочь Леви… Тогда тебе было всего два года, и я возненавидел тебя в тот миг. Я ничего не понял, знал только, что это — будущее, которое меня ждёт.

— Но, Лен, разве всё это кем-то предрешено?

— Не кем-то, Ди. Судьбой, можно сказать и так. Всё, что произойдёт во Вселенной, заложено в ней самой в минуту её рождения, в момент Большого Взрыва. И всё, что случится с любым её атомом и телами, созданными из этих атомов, всё изначально определено, всё записано в первозданном вселенском коконе, рождающемся из вселенского вакуума, как генотип в жёлтой пылинке — пыльце… — Он бросил взгляд на окошко. — …Если клетка пыльцы попадёт на пестик и превратится в семя, из которого вырастет потом другая лилия… Её цвет, и запах, и особенность каждой части листа записаны в генах одной жёлтой пылинки — пыльцы, той самой клетки, судьба которой также была определена в момент рождения.

— Но какие гусеницы или тля поселятся в листьях лилии и какие вредные землеройки подгрызут луковицу… — сказала я, — вряд ли записано в генах жёлтой пылинки.

— Ты права, Ди. Это записано уже в «генах» нашей Вселенной — совсем другой «пылинки» — и возникло в тот самый миг, когда из вселенского вакуума рождалась эта «пылинка».

Сквозняком донесло дурманящий, но приятный цветочный запах.

— Лилия… древний символ.

— Она распустилась. Я купил её для тебя, как только увидел за чёрным стеклом тень — гибкий, напоминавший лилию, силуэт твоего тела. Всё это тоже определено судьбой. Если бы мальчиком в тринадцать лет я взглянул на экран, отражающий теперешнее мгновение, эту комнату и нас с тобой в эту минуту, я увидел бы белую лилию на подоконнике.

— А что будет завтра? — спросила я.

— Завтра я встречу день… в эйфории, которую дарит любовь. И это будет легко. А на тебе должен быть синий браслет и вот это… — он взял у меня из рук пустую чашку, поставил её на столик и протянул тот самый медальон с лунным камнем, который когда-то привёз с вещами отца и просил меня надевать его всякий раз, отправляясь в театр. «Я найду тебя среди публики по блеску этого камня, когда в зале погаснет свет. А в антракте игра бриллиантов поможет найти тебя в зале…» Четыре крупных алмаза словно по концам креста обрамляли платиновую оправу овального и в самом деле какого-то необычного по игре света лунного камня. Это была старинная часть медальона, который позже был превращён искусным ювелиром в шкатулку с секретом. На открывающейся крышечке с задней стороны медальона был изумительный голографический портрет и надпись «Афродита».

Я нерешительно протянула медальон Лену:

— Ты, может, знаешь… Я думала — это она…

— Твоя бабка? При её жизни не существовало такой техники изображения.

Да, она умерла сразу после Потопа, благодаря ей я живу в этом мире… Знаменитая голливудская актриса Сара Леви.

Мне припомнилось, как в школе, знакомясь с новыми ученицами, мы старательно выясняли, благодаря чему — деньгам, заслугам или исключительно здоровым генам — наши предки «оказались в ковчеге». Это было устойчивое словосочетание, появившееся в наше время. Оказаться в ковчеге значило выжить в Потоп, получить место на «Сейлоре», чтобы после жить на каком-либо искусственном айле.

— Помнишь, в детстве мы всегда выясняли, откуда были наши предки: из Америки или из России?

— Глупые в детстве у тебя были друзья. Наверно, одни девчонки? — скривился Лен. — Я уже в семь лет знал, что всё это миф. Выжил тот, кто вовремя убежал из Америки и из России. Эти страны погубили друг друга, их вражда направила технологии не в то русло, они тратили силы на «про», а когда осознали, откуда грозит опасность, времени не оставалось. «Сейлоры» строили китайцы и арабы, а нас, европейцев, брали туда исключительно из соображений полезности нашей собственности или наших талантов.

— По истории мы учили совсем другое.

— История… — поморщился Лен. — Меня сейчас интересует реальность, настоящее прошлое, потому что тебе предстоит выжить.

— Не пугай меня. Я не хочу выживать одна.

— Если бы это зависело от нас… — Он взял в руки медальон и внимательно рассматривал портрет. — Нет, это не твоя бабка. Я видел старые голливудские фотографии.

— А я на неё похожа?

Лен вдруг развеселился.

— Станешь этак через двадцать лет. Хотя она умерла молодой. Просто гены иногда проявляются не сразу, может быть, только к старости… Гены — вещь вообще поразительная. И хоть чаще передаются лишь музыкальные и математические способности, случаются исключения из правил. Меня всегда поражало, что ты, совсем не зная о сути открытия твоего отца, если не повторила его целиком, то применила, по крайней мере, в новой сфере. Почему тебя заинтересовала случайно найденная ТК-установка? Вряд ли это тоже случайность…

Я всегда думала, что случайность. В школе я себя чувствовала не в своей тарелке. Слуха я была лишена совершенно, занятия по сольфеджио были для меня мукой. Математические способности в этой школе не требовались, но загадочность времени — то, к чему у меня с малых лет вызвал интерес мой отец, — сидела в душе, как заноза. А компьютеры были моей детской игрушкой…

— Ты, конечно, не знала, что прежде в монастыре размещалась лаборатория твоего отца?

— Нет. И тогда в подвале… я увидела древний компьютер, пристроенный к странному прибору. Там было две шкалы. Синяя — темпоральная, и другая — определявшая скорость перемещения предметов в пространстве. Были общие кнопки управления. Была камера для манипуляций с предметами. Я засунула как-то раз туда мою куклу… и с этого началось. Я догадалась, что, исчезая, кукла перемещается во времени. На следующий день я находила игрушку, которая исчезала в ходе эксперимента. Потом однажды обнаружила в дальнем углу камеры мяч, который засуну туда через месяц, и только тогда, решив сделать это, — всё пойму: вспомню о давней находке. Так постепенно я начала понимать, что всякое перемещение предмета во времени обязательно сопряжено с его перемещением в пространстве. Я клала куклу в одном углу двухметровой камеры, через несколько минут находила её в другом. Компьютер помог мне разработать программу для точно заданных манипуляций с предметами, а потом и с отдельными частями — так стали двигаться руки и ноги кукол, и куклы при этом не исчезали. Но только через год я стала мечтать о целом кукольном спектакле. Сложнейшую программу я составляла сама…

Всё это я рассказывала Лену долго-долго, пока за окном не начало по- настоящему светать. Мы так и не включили свет.

— Я хочу есть, — вдруг спохватился Лен. — И хочу спать.

Есть я совсем не хотела, а вот в сон меня тоже начало клонить порядком, но привычка логически доводить до конца что бы то ни было всё равно не дала бы уснуть. В разговоре остались, по крайней мере, две не выясненные вещи, которыми меня заинтриговал Лен: какого происхождения фильм на видеоплёнке отца и в чём подоплёка мифа об Афродите, который я положила в основу моего спектакля…

— Ты не ответил ещё на два вопроса!

— Я думаю, их не меньше, чем двадцать два, и на все тебе ответит Клайв. Он велел мне доставить тебя к нему, позвонил сразу же после выпуска новостей, показавших убийство в отеле. Он тоже понял, что ты жива… Утром мы отправимся с тобой к нему. Если всё будет хорошо. Если то, что должно случиться, случится ещё не завтра… — Лен замер, горестно покачал головой. — А если всё будет плохо… Ты поедешь туда одна. На монорельсе. Добираться тебе крайне просто. Клайв живёт на одном греческом айле, построенном ещё до Потопа Эмиратами, выкупившими этот остров у Греции за долги. Поэтому айл особого типа — укреплённый, внутри горы. Там есть и естественная суша: парк, остатки реликтового леса на скалах… теперь этот айл — дядина собственность. Дар Королевской власти за открытия, которые сделал Клайв.

— С ним ты теперь часто видишься?

— Я живу у него после второго развода — почти всё время между спектаклями.

— Но как туда добираться?

— Адрес всегда с тобой! — Лен протянул руку и взял со столика медальон. — Это — маленькая «шкатулка». — Он надавил со стороны портрета, и медальон открылся после едва слышного щелчка. — Видишь, на внутренней стороне крышки код?

Сетка едва заметных штрихов на серебристой поверхности и вправду была похожа на монорельсовый код. Мне ни разу не пришло в голову открыть крышку и рассмотреть её внутреннюю поверхность…

— Эту хитрость придумал он. Четыре бриллианта с лунным камнем и яркий портрет с другой стороны так отвлекают внимание, что… обратная сторона медали совсем не бросается в глаза. Ну, я пошёл на кухню?

— Нет! — всполошилась я. — Я с тобой. Ты меня так напугал…

Лен усмехнулся:

— Я давно уже привык жить, считая каждую минуту последней.

Я бросилась ему на шею, и мы опустились на кровать.

Лен улыбнулся мне через минуту:

— Хоть от судьбы не уйдёшь, я привык считать каждую минуту последней. И поэтому не уйду на кухню, не задав тебе один вопрос.

— Какой?

— Мне всегда была непонятна твоя любовь к куклам. Кажется, это не твой стиль?

— «Судьбу нашу определяют не только наши нравы»… — процитировала я.

— Что-что?

— Судьбу определяют и всякие мелочи. Среди личных вещей в детстве у меня был компьютер и две куклы — Красная Шапочка и негритянка, — доставшиеся ещё от бабушки. Она их взяла с собой на «Сейлор», а в детстве шила им одёжки, которые были на этих куклах. Я, в общем-то, не умела с ними играть. Но это первое, что я засунула в камеру установки: куклы всегда были под рукой… Наверное, и любим мы тех, кто просто оказывается рядом. — Хотя… — Я взглянула на Лена. — Не только я, но и все девочки нашего класса были влюблены в тебя… А какая у них судьба?

— Что? — подскочил Лен. — Значит, ты была в меня влюблена?

— А почему это тебя удивляет?

— Я всегда считал, что ты была равнодушна ко мне. В лучшем случае… А может быть, презирала. Тогда… в самолёте ты побоялась отдать мне чемодан.

— Только сначала!

— Да, я знаю. Потом ты меня узнала.

— Не только… Тогда я и влюбилась в тебя.

— Но потом?… В Лондоне, в подворотне… Ты прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону…

— Так это был ты?

«Не выдумка! Не галлюцинация… Лен у стены подъезда, у почтовых ящиков — в том же светлом пальто, с гитарою за спиной… и с той же улыбкой, которая меня тронула в самолёте…» Это воспоминание, словно кадр из фильма или миг яркого сна, сохранялось в памяти моей всю жизнь. Когда мне делалось очень плохо или, наоборот, очень хорошо, я видела эту галлюцинацию.

— За кого ты приняла меня в самолёте? За прощелыгу или мелкого вора, способного не отдать твой чемодан?

— Сначала — да… — ответила я, как во сне, — а может быть, за неумелого сыщика или телохранителя, которые мне так надоели… Но… тогда — в подъезде дома, где жила Рэг, был ты?

Я думала, что мне просто мерещится… Я встала и пошла на кухню. Мне надо было куда-то идти, бежать, но я остановилась как вкопанная. На кухонных окнах не было никаких экранов, и два окна напротив отличались от всех остальных, которые были чёрными и глухими.

Два окна были слабо освещены, и оттуда тянуло каким-то леденящим предчувствием. Мне хорошо было знакомо это идущее изнутри чувство страха.

Лен подошёл сзади и обнял меня, как тогда, в первый раз — в подъезде этого дома, похожего на музей. И я снова увидела другой подъезд — на Лондонском Айле, в белом огромном доме, построенном в стиле «модерн» для королевской аристократии и тоже сохранявшемся как музей, только другой, более поздней эпохи. Что было бы, если бы Лен обнял меня тогда? Как это изменило бы нашу жизнь? Я гостила в тот день у Регины, но меня поселили не в Королевской Резиденции, а у тётушки Рэг — какой-то принцессы крови… старой карги, которой так никогда не пришлось стать королевой. Как и Регине… если бы она поехала слушать Реквием вместе с нами… Но ей повезло, и теперь, сразу же после брака с Али, она должна будет надеть корону! Правда, на коронации не будет с ней наших девочек. Завтра… их будут хоронить в Тибете. И всё это… Всё это — из-за меня? Я гнала, гнала от себя сейчас эти мысли. Перед глазами у меня был Лен, молодой, в светлом пальто на фоне белой стены у почтовых ящиков… А сзади меня обнимал сейчас тот, с кем не судьба была встретиться пять лет назад. Встреча эта была суждена теперь. Две встречи и два подъезда.

— Вот и думай теперь, что такое судьба! — вслух высказал мои мысли Лен. — От тебя повеяло тогда таким холодом, и ты глядела почти с высокомерием и со страхом, словно была за тысячу километров от меня… не позволяя приблизиться ни на миллиметр. Я оцепенел и не смог произнести ни слова, когда ты стремительно проходила мимо. Так и слетал тогда, как дурак, в Лондон…

— А я знала прекрасно, что ты поёшь в Риме, — и не могла допустить, что это действительно ты стоишь в подъезде лондонского дома… Ты ждал меня? Я просто не могла этому поверить.

Я понимала, что сейчас думает Лен.

— И вот… Это тоже произошло помимо нас. Словно мы — куклы.

— В спектакле, который разыгрывается по своему сценарию?

— Деревянные куклы…

В словах Лена был какой-то особый смысл.

— Что ты хочешь сказать?

— Пусть лучше расскажет Клайв.

— И всё-таки…

— Знание своей судьбы… может убить любовь, но если это и происходит, то тоже благодаря «сценарию» и тоже лишь для того, чтобы то, что должно случиться, случилось в нужном месте и в нужный час…

«Да-да, по „сценарию“… — мысленно повторила я, — по сценарию, записанному в том самом „вселенском коконе“, в миг рождения нашей Вселенной — записанному вихрями излучений, атомов и нейтрино в минуту Большого Взрыва, подобно тому как цепью простых аминокислот в наших генах записаны… наша душа и тело, судьбу которых определяет тот самый „сценарий“… Замкнутый круг…»

— Я помню тот ледяной холод, Ди! А сегодня!.. Значит… — Лен вздрогнул. — Нет, я этого не боюсь! И ещё не сегодня, нет! — На миг он отпрянул, но я отвернулась от окна, приникла к Лену, и мы снова замерли, словно боясь оторваться друг от друга. — У меня ещё будет время обо всём тебе рассказать, Ди, у нас впереди долгая, долгая жизнь… — шептал он. — Я знаю, за что боги осудили Афродиту… Это у нас с тобой будет то, чего боги ей не простили…

Он не знал, как он ошибался. Если бы я не поверила его словам, если бы я не расслабилась, не пустила всё на самотёк, не уснула… а вспомнила бы о том, чему учили нас на уроках опытные асы, испытавшие на себе игру со смертью!..

Мне не надо было спать так долго, не надо было слушать, как шумит за окном океан, заливая комнату утренним голубым светом. Надо было не отпускать Лена за газетой, а самой встать, спуститься к почтовому ящику, приготовить завтрак, проверить защитные экраны. Или…Нет! Почту ему принесли ночью, он два раза открывал дверь и ещё удивлялся, что много писем…

Письма лежали кучей на столе в прихожей. Защитные экраны на окнах и входной двери были опущены. А когда я услышала слабый хлопок и выскочила из спальни — всё было уже кончено. Лен сидел в кресле, точно в таком же, как и во всей квартире, с газетой в руке, а в груди… Алое пятно расползалось и расползалось по рубашке… И на ковре, как он и предсказывал, лежал ещё тёплый пистолет… Тёплый от чьей-то руки. Я машинально схватила его и стояла так, прижимая к груди, пока не заколотили в дверь… Я помнила, что до того, как очнулась, я ещё бросилась к телефону и вызвала на своё имя усиленную реанимационную бригаду. Но сперва я в беспамятстве опустилась на пол и попыталась нащупать пульс… Мне ли было не знать, что это смерть? Я судорожно осмотрелась в поисках синего крестика на какой-нибудь стенной нише. У Лена должна была быть личная реанимационная установка — сейчас ценилась жизнь каждого человека, а о таком, как Лен, нечего и говорить. Она должна была быть!

Установка оказалась в спальне, за роялем. Я протащила через комнаты гибкие провода, укрепила на голове маску искусственного дыхания, включила АИК и ввела иглу капельницы в вену правой руки. Только тогда я почувствовала, что у меня нет сил… Я опустилась на пол, обняла колени Лена и позволила себе разрыдаться, как тогда в театре.

Вдруг я оглохла от звона бьющихся стёкол и грохота пуль об экраны. А в дверь колотили и колотили… Тогда я в последний раз поцеловала Лена и набрала номер, который помнила даже во сне… Назвав свой шифр, сказала несколько слов и тут услышала вой сирены… Скорая помощь. Пальба прекратилась, и я опомнилась. Подняв плюмбанитовый экран на входной двери, поскорей натянула своё вечернее платье, накинула на себя плащ, который принёс Лен, встречая меня в баре. Пистолет я держала под мышкой и, бросившись в спальню, открыла ящик письменного стола: там была сумочка, которую Лен собрал для меня… Как он сказал, «на всякий случай»… Засунув в сумку пистолет, я прижала её локтём покрепче, а в обе руки взяла браслет. Две настоящие шкалы были как на моей детской «машине», только расположены иначе — двумя полукругами на внутренней стороне браслета. Деления на внешнем круге означали сутки от 1 до 365, на внутреннем — годы от бесконечности до бесконечности, и тогда я совсем не поняла, что это значит. Вдруг завыла сирена, завыла совсем близко, и снова заколотили в дверь. Это были уже санитары. Я слышала, как вышибли дверь и они занялись Леном… В ванной, куда вела дверь, прикрытая ширмой позади кровати, я зажгла свет, закрылась и судорожно пыталась разобраться, как передвинуть стрелку на сутки вперёд. В зеркалах вокруг я видела отражения бледного чужого лица — лица перепуганной золотоволосой незнакомки в парике — и старалась всеми силами взять себя в руки. Но рука моя дрогнула, и в итоге я ошиблась на двое суток…

Душа ушла в пятки, я зажмурилась. Потом досчитала до трёх, чтобы, собравшись с духом, приоткрыть дверь… Но как только я открыла глаза — оказалась в темноте.

Произошла смена декораций: в ванной полная тьма, а в дверную щель просачивается свет… Это значило: где-то там, двое суток спустя, свет в ванной выключили, а в спальне его зажгли.

Чуть приоткрыв дверь, я выглянула в комнату. Розовый шёлк ширмы горел, как в свете пюпитров. Далёкий гул — рокот людской толпы доносился из глубины квартиры.

Это был конец. Это были…

Я не могла туда идти, не могла вот так стоять, не могла даже плакать и сказать себе, что это были похороны Лена.

Его не спасли. Я опять закрылась и привалилась к двери. Я рыдала, пока не успокоилась. Никто меня не тревожил, в дверь не стучали, не пытались войти. В крайнем случае, меня бы приняли за какую-нибудь истеричную поклонницу.

Когда я выплакала все слёзы, когда наступило спокойствие от полного опустошения и истощения сил, я вновь приоткрыла дверь и, сделав несколько шагов вправо, высунулась из-за ширмы…

Яркое, но уже вечернее солнце палило сквозь лёгкие шторы, заливало светом пространство, заполненное людьми, и через дверь, которую мы никогда не открывали, посылало свои лучи в длинную анфиладу комнат…

В нос ударил похоронный запах свечей, траура и живых цветов, которые всегда в таких случаях пахнут смертью. Негнущимися ногами я обошла ширму слева и между спинами и стеной стала пробираться к дверям в прихожую. Там, в залитом солнцем холле, откуда тоже вынесли всё, я смешалась с потоком людей, и меня, сдавленную со всех сторон чужими телами, опять понесло назад, к дверям в спальню.

Она уже не была спальней, не была комнатой для репетиций. Не было ни кровати, ни рояля. В огромном пустом и чужом зале стоял гроб.

У гроба сидели женщины в трауре. Я узнала оперную примадонну в чёрной мантилье; злое, расплывшееся лицо бывшей жены Лена; скорбный профиль его уже немолодой сестры в чёрной кружевной шали. Я смотрела на чёрные кружева… Потом из глубины комнат зазвучала музыка. Первый концерт Шопена. Это стало сигналом для организатора с чёрной повязкой, и он жестом велел людям идти. Толпа, обтекая гроб, пронесла меня мимо Лена… Я оглянулась, и тут мне стало досадно, словно Лен был во всём виноват. Он лежал там чужой, изменившийся… успокоенный и устранившийся от всего. Я тут была совсем не нужной. Никому не было до меня дела. Я была никто и ничто, толпа несла меня по анфиладе комнат, вернее, по череде квартир целого этажа, где срочно вынули перегородки, чтобы уместилась такая уйма людей. Никто тут меня не знал, я была самым лишним человеком здесь. А ведь этот дом мог быть моим… В следующей комнате, вернее в огромном зале, размещался оркестр. Я протиснулась из движущейся толпы к роялю и дослушала берущее за душу вступление оркестра. Когда бодро заиграл пианист, двинулась дальше.

Толпа повернула к лестнице. Я чуть не грохнулась на ступеньках. Они были такие же, как и те, по которым мы поднимались с Леном: белый, с прожилками мрамор. В нём и тогда было что-то похоронное. Нет!.. Это я была во всём виновата, если бы не эта история со мной, Лен по-прежнему бы жил здесь, он счастлив был бы тут со мной или без меня, а его голос всё так же звучал бы под сводами всех театров мира…

Дверь не хлопнула, не закрылась, как в прошлый раз, она была распахнута настежь, и из неё вытекала и вытекала толпа… Откуда столько людей? — подумала я; и только позже, из новостей, узнала, что половина населения планеты побывала в тот день в доме Лена.

Солнце ослепило меня после полумрака мраморного «музея», но там было тепло, а тут я стала дрожать. Несмотря на солнце и синее небо, с моря дул холодный ветер. Люди толпились на улице, видимо, в ожидании похорон.

Вот и всё!.. Лучшая страница в моей жизни перевёрнута и захлопнута навсегда. Или даже не так… Это страница — вырванная из книги, и её унесло ветром, а всё, что от неё осталось, — только то, что в памяти и в душе. Только то, что во мне, — и больше ничего. И больше ничего… Больше ничего… впереди не будет. Дальше книгу читать неинтересно…

Так думала я, вдыхая солнечный ветер и запах водорослей. Путь мой лежал по той же Венецианской улице, по которой мы шли с Леном: мимо театра — я видела впереди его купол — и дальше прямо на пристань. Я не знала, как оплачивался монорельс: был ли у меня оплаченный Клайвом кредит или же код моего медальона давал только право на посадку и указывал конечную цель маршрута?

Мне надо было где-то присесть, изучить содержимое моей сумочки, потом найти магазин. Следовало купить кое-что из одежды, я продрогла, на мне не было нижнего белья, я успела натянуть только платье и плащ.

Ветер, дувший с моря, делался всё холодней, или мне так казалось, с каждой минутой я всё больше замерзала и к тому же давно не ела.

Улица повернула вправо. Над домами высился купол театра, а дальше виднелся сквер. Вдруг повеяло опьяняюще-нежным запахом живых цветов — настоящих живых цветов, разогретых весенним солнцем.

Я опустилась на скамейку под зацветавшей магнолией. Кто знал, какое сейчас время года? Осень или весна? Климат на затопленной океаном Земле повсюду стал одинаково ровным, довольно тёплым. Вечнозелёная и вечноцветущая магнолия ни о чём не говорила, и только некоторые растения, что цвели раз в году, хранили старую земную память, и по ним судили о временах года. Сейчас на клумбах цвели нарциссы. Из зелёной травы торчали лиловые головки крокусов. Жужжали золотистые пчёлы, и бабочка-кирпичница то садилась, то вспархивала с моего колена. Была весна.

Просидев минут пять в этом раю, на солнце, в защищённом от ветра уголке, я немного согрелась и изучила содержимое сумочки. Стараясь не вытаскивать пистолет, сосчитала монеты — их хватило бы оплатить самый дешёвый номер на одну ночь. Потом миновала сквер и свернула налево, в сторону моря, оказавшись как нельзя кстати на узкой торговой улочке. Её продувал ледяной ветер. Тротуары у магазинчиков были пусты. Город вообще словно вымер — все спешили проститься с Леном.

Я выбрала самую дешёвую лавочку, в которой, однако, торговали всем, и, отворив дверь, оказалась в тёплом маленьком помещении, где была только лестница вниз. Спустившись в пустынный зал супермаркета, я долго озиралась. Конечно, он уместился бы лишь на дне под океаном. Зал был огромный, и ни одного покупателя. Говорят, в прошлом, в магазинах были продавцы, сначала люди, потом роботы, но в них не стало никакой нужды… Пройдя вдоль рядов, я нашла себе удобную большую сумку, прочный безразмерный мешок для продуктов из растягивающегося гутилена, нижнее бельё, майки с брюками, спортивный костюм и тёплое шерстяное трико. Потом запаслась продуктами — набор бутербродов со всякой всячиной, фрукты, булочки, а для Клайва взяла увесистый кусок окорока, сёмгу и черную икру. Вряд ли у него на острове были такие редкие деликатесы. Свой счёт, доставшийся от отца, я почти не трогала. В школе мы жили на всём готовом. Наш класс содержал спонсор — будущий муж Регины шейх Малик Александр-Али, один из самых богатых людей на Земле.

Вновь погрузившись в грустные мысли, я подошла к кассе, приложила средний палец левой руки к сенсору и стала машинально подносить к кассовому окошечку бирки со штрих-кодом. Потом с корзиной покупок зашла в совершенно пустой туалет и быстро натянула на себя бельё, тёплое шерстяное трико и спортивный костюм. Остальное судорожно запихала в сумку и мешок из гутилена — в голове стучало, как набат, прочно вбитое в школе: одна секунда может спасти жизнь.

Однако торопилась я напрасно. В порту меня ожидало полное разочарование: все сегодняшние рейсы были отложены до завтрашнего утра. Платить надо было наличными. Кабина до Корно стоила больше того, что было в моём кошельке. Оставалось одно: обычный поезд.

В пустынном зале вокзала я поняла, что за мной следят, — безлюдье, как оказалось, пошло на пользу… А чтобы убедиться окончательно, я зашла в туалет и тут же вышла: светлый мужской силуэт скрылся в кабине телефонной связи на другой стороне зала. Я вспомнила: та же фигура маячила на площади перед театром, пока я сидела на скамейке в сквере, но тогда я не придала этому значения. Теперь я знала и кто этот человек: я узнала его по костюму, приземистой коренастой фигуре и быстрым движениям. Такою же быстрой была у него и речь — как у многих боксёров из-за ударов по голове. Именно он знал о наших с Региной мозолях на ладонях, оставшихся навсегда.

С чувством огромного облегчения и грустью я пошла, не оглядываясь, по бесконечной набережной айла, слева от меня шумело словно потемневшее перед штормом море, справа вдоль безлюдной аллеи чередой выстроились кипарисы… деревья скорби…

Погода, кажется, портилась. Солнце всё реже показывалось в голубизне между тёмных туч. Но чем дальше я шла, огибая остров берегом моря, тем оживлённее становилось на причалах и в глубине прилегавших улиц. Причаливали многочисленные моторки и быстроходные яхты, в небе кружили вертолёты. Вскоре я увидела площадь у злополучного отеля, сплошь заставленную этими разноцветными, блестевшими на солнце стрекозами. В самом центре чернело оцепленное пространство, куда один за другим опускались вертолёты, высаживали пассажиров и тут же устремлялись прочь. Запруженная толпой площадь шевелилась, как муравейник. Ноги сами принесли меня туда, откуда я убежала бы сейчас на край света. Это был тот же столик под телевизором в правом дальнем углу бара.

С нависшего надо мной экрана со скорбным видом, в какой-то дурацкой чалме, которую он отродясь не носил, вещал что-то на весь белый свет мой… в недалёком прошлом будущий наречённый муж Малик Александр-Али…

Я тупо уставилась на экран. Али изображал скорбь, но вид у него был цветущий. Он старался изо всех сил сдержать радость, а потому гримасничал и выглядел комично. Он нёс какую-то чушь насчёт безвинно загубленных душ своих невест… Обращался к каким-то мифическим, едва ли существовавшим в этом «лучшем из миров» бесприютным сиротам и предлагал им, если такие найдутся, своё вечное покровительство и свои тоже осиротевшие навек «руку и сердце»… Я задумалась. Не был ли это «камушек в мой огород»? В конце концов, чем заниматься поисками отеля, отчего бы не переночевать у Али? Уж ночлегом-то на одну ночь мой бывший неосуществившийся супруг мог меня обеспечить… Бояться мне было нечего, все знали, что данный брачный контракт заключался исключительно в интересах Алекса и Регины. Али привлекала королевская власть, а Регина была без памяти влюблена в него… Все остальные тринадцать «невест» скорей получали «крышу» и охрану на те несколько месяцев пребывания как бы в гостях у новобрачной пары, в течение которых жених оказывал благотворительность по отношению к подругам своей невесты.

Конечно, в условиях «военного времени» — а для человечества, исчезавшего с лица земли, это военное время кончиться не обещало, — в условиях этого трудного времени и брачный контракт с целым выпускным классом был делом обычным — даже на Европейских Айлах не придерживались моногамии. Но королевская семья была единственным исключением и не признавала многожёнства. Финансовый же статус семьи Маликов обязывал Али иметь не менее дюжины обитательниц в его гареме. Однако все знали, что Али метит на королевский престол, и поэтому в порядке исключения был заключён необычный моноконтракт. Это было не просто исключением, но почти нарушением закона, и для того, чтобы как-нибудь в этой патовой ситуации обойти закон, Али был вынужден заключить ещё с каждой из нас липовый брачный договор… с тем, чтобы потом его нарушить. Никто из подруг Регины и не собирался этот договор выполнять, все бы мы добровольно отказались от брака из уважения и любви к Рег, но чтобы все выглядело безупречно ещё и юридически, хитрыми юристами был придуман особый пунктик: измена невест, о которой было бы объявлено при свидетелях, уничтожала контракт. Мы только считались невестами Али и собирались пожить в его гареме, пока каждая не решит какие-то свои проблемы. Поэтому мне ничто не мешало воспользоваться гостеприимством Али, тем более что он и сам сейчас предлагал его всем и каждому. «И если найдётся такая страждущая душа, — вещал уж в который раз у меня над головой сладкий голос, — я окажу ей свою искреннюю помощь и гостеприимство…»

Кто-то тронул меня за плечо. Я отвела глаза от лица на экране и подумала, что с головой у меня не всё в порядке: слева надо мной нависло второе лицо Али…

Два Алекса смотрели на меня в упор: один в дурацкой чалме со скорбно-фальшивым выражением печали, а второй — выглядевший как всегда — с таким откровенным торжеством пожирал меня глазами, что это заставило меня задуматься и отрезветь.

— Ну вот!.. — с облегчением сказал он, усаживаясь напротив и почти заслонив собой телевизор. — Я рад тебя видеть, Эдит…

— Я тоже, Алек, — ответила я, удивляясь тому, как может человек измениться за столь короткий срок — мы не виделись всего три месяца. Теперь это был не тот статный, но тонкий и стройный юноша с точёным лицом и выразительными глазами лани. Лицо Али отяжелело и расплылось, сам он окреп и выглядел более приземистым и каким-то мрачным. А в глазах у него была… Нет, я не хотела относить на свой счёт какие-то чувства Али. Возможно, он вспомнил Регину. Увидел меня — и думает сейчас о ней…

Сдвинувшись, чтобы видеть экран, я прислушалась: там как раз перешли от похорон Лена к новостям с Европейских Айлов. Показывали Регину: «Королевская чета с наследницей завтра отбывает в Тибет, где состоится погребение…»

Али даже не оглянулся на экран, он продолжал рассматривать меня, как довольный кот мёртвую мышку, желая с ней поиграть… или скорей как ребёнок, дорвавшийся до долгожданной игрушки. Ребёнок, которому невтерпёж взять её в руки и посмотреть, что внутри…

— Ты ведь знаешь, что Регина жива?

— Конечно, — сказал Али.

— Почему ты не поехал к ней?

— Да?.. — протянул он с блаженной улыбкой. — Она сама приедет сюда.

— Когда?

— Завтра… — продолжал врать Али. Он даже не слышал того, что орал телевизор. И он совсем не удивился нашей встрече. Я задумалась, стоит ли его просить о помощи…

К столику подошла официантка. Она застыла в ожидании, поставив на белоснежную скатерть блюдо, полное фруктов, хлеб и поднос с меню в виде театральной программки.

— Поужинаем? — как-то неопределённо спросил Али и тут, наконец, словно проснулся — ошеломлённо взглянул на меня, в лице его отразились недавняя боль, смятение и снова — радость. — Ты ела?

— Погоди… — покачала я головой и посмотрела на официантку. — Я не хочу есть…

Али отослал её взмахом руки.

— Алек, я, конечно, не откажусь, я не ела… с тех пор, как убили Лена…

Али замер. Что-то творилось с его лицом. Возможно, он пытался сдержать ярость. А может быть, он страдал.

— Я буду благодарна тебе за ужин. Но у меня к тебе более серьёзная просьба. Понимаешь… Моё положение… Почти безвыходное. Мне негде переночевать. Платить по своему счёту — значит светиться. А денег у меня… только на билет. Завтра утром я должна уезжать.

— Как же твои спаса…тельные…

— Спасатели? — помогла я. — Как видишь, они меня не спасли, мне повезло случайно. И, как видишь… Я думаю, мы все понимаем — настал момент, когда безопаснее для меня обойтись без их помощи…

— Конечно, — подхватил Али почти с воодушевлением. — Они знают, что я о тебе позабочусь…

— Нет! Лучше мне обойтись без чьей-либо вообще помощи… — Я посмотрела ему в глаза. — Скажи… ты смог бы снять для меня самый дешёвый номер на одну ночь?

— Ди… Я не понимаю… Мы же не посторонние люди. Ты знаешь! Я искал тебя! Все эти дни! Я сбился с ног… нанял всех здешних… соглядатаев! — он перестал кричать и усмехнулся. — Я же прекрасно знал, что ты жива! Я видел…

— И ты? — перебила я. — И ты видел меня по… — Я замолчала.

— Да! По телевизору! А кто ещё видел?

По его интонации я поняла, что он прекрасно знает ответ, но не желает услышать от меня. И ещё какая-то надежда была в его голосе.

Я сказала:

— Лен. Я вообще не понимаю, какая тебе разница.

— Никакой, — как-то быстро и нарочито безразлично ответил он. — Это не имеет никакого значения. Главное — ты жива. И теперь мы вместе. Я теперь за тебя отвечаю. Я люблю тебя, Ди…

— Я думала, тебя интересует Регина.

— Совсем не интересует, — равнодушно сказал Али. Этого я не ожидала. Предвидела нечто подобное, но не ожидала такой прямоты.

— Увы, — сказала я так же напрямик. — Нас уже ничто не связывает, Алек. Вошёл в силу важный пункт нашего договора… — Я видела в его лице злорадство и даже торжество.

— Ты заблуждаешься, — покачал головой Али. — Этот пункт из договора исключён.

— Пункт об измене? — уточнила я.

Он утвердительно кивнул.

— Алек! Я тебе изменила, понимаешь? Прошлую ночь я провела… с другим человеком.

— С кем?

— Ты прекрасно знаешь.

— У гроба? — усмехнулся он. — Тебя там не видели…

Я растерялась. Не могла же я объяснить…

— Позапрошлую ночь, — уточнила я.

— Где свидетели? — усмехнулся Али.

Это был полный бред. Уж такого я не могла себе вообразить.

— Зови свидетелей, — сказала я. — И я всё скажу… как положено в договоре.

Али принял наигранно-скорбный вид, но внутренне по-прежнему ликовал:

— После того как моих наречённых невест постигла столь печальная участь, в отношении остальных, которым удалось спастись, был изменён пункт брачного договора. Тот, что гласил о последствиях возможной измены. Учитывая непредвиденные обстоятельства, которые могли возникнуть помимо воли несчастных, пункт был аннулирован вообще. — Али радостно взглянул на меня. — Ты по-прежнему моя жена, я — твой муж.

Ссориться с Али было опасно.

— Хорошо, — сказала я. — Надо подумать…

Али подозвал официантку. Та молниеносно очутилась рядом с нами и достала из кармана счётчик-меню. Али небрежно махнул рукой. Девушка вернула миникомпьютер в карман передника.

— По классу А, пожалуйста, — сказал Али и подмигнул официантке.

Я знала, что это кафе, как и весь отель, принадлежит Али. И сразу вспомнила всё, чему меня учили… но тут я почувствовала сумасшедший голод.

— Знаешь, Алек, чтобы я была спокойна, закажи мне номер!

— Ты права! — он встал и, успокаивающе коснувшись моей руки, добавил: — В одну минуту… Отели переполнены. Лучше поторопиться.

Я уже знала, как защищаться от Али. Но не исключалось, что придётся и драпануть. Надо было ещё запастись едой и утолить голод, пока Алекс отсутствовал. Половину хлеба, который был на столе, я незаметно засунула в мешок с покупками, стоявший у моих ног. Туда же переправила три апельсина и принялась уплетать банан, заедая его хлебом… Когда вернулся Али, я успела съесть ещё два куска хлеба и огромное яблоко.

Видя, как я усердно работаю челюстями, Али насторожился.

— Сейчас принесут обед… — произнёс он.

Я усмехнулась. Мы поняли друг друга.

— Пойдём отсюда, я сыта, — расставила я точки над «и». Мне вовсе не улыбалось после сегодняшнего роскошного угощения проспать завтра утром свой монорельс.

Мы вошли в чёрный ход небольшой пристройки к отелю. Меня удивил номер, который снял для меня Али. Это была маленькая убогая комнатка с двумя кроватями и одёжным шкафом, а в прихожей едва помещались двое и была только ещё одна дверь в туалет с душем. «Всё занято, ты сама знаешь, — пробормотал Али. — Не прогонять же людей… — быстро добавил он. — Тех, кому не хватило мест в отелях, будут отправлять вертолётами всю ночь…Мне пришлось потеснить свой собственный персонал…» Он виновато посмотрел на меня и поставил на пол две чёрно-белые коробки, которые держал в руках. Больше поставить их было некуда. Нам вручила их у входа в бар симпатичная девушка. Я узнала солистку с чудесным «меццо-сопрано», она пела в Реквиеме вместе с Леном. Чёрная театральная маска на крышке коробок была символом театрального общества, которое позаботилось, чтобы каждый вот таким образом помянул Лена. Коробки стояли горами у дверей отелей, баров и ресторанов, где, конечно же, не хватило бы места всем, кто приехал на остров. Зато для каждого был поминальный ужин…

Мы замерли на пятачке меж трёх дверей. Али щёлкнул выключателем и приоткрыл дверь справа. Запахло морем. На белый кафель капала вода.

— Можешь принять душ, пока я принесу стол, — сказал Али и ушёл. Ещё он добавил, что в пристройке для обслуживающего персонала в душ, к сожалению, подают морскую воду.

«Экономит на собственных людях! А как промыть волосы морской водой?» — думала я, разглядывая в зеркале длинные локоны своего парика.

Это была не волшебная зеркальная ванна, как у Лена, которой я по-настоящему и не воспользовалась, но восхитительные полотенца и чудные шампуни подняли мне настроение, мои остриженные волосы промылись совсем неплохо, и после горячей морской воды я почувствовала удивительную бодрость. На вешалке висел роскошный восточный халат, уж не знаю из какой потрясающе воздушной искристой ткани. Я надела, полюбовалась собой и повесила обратно. Экипировалась в шерстяное трико и спортивный костюм, чтобы сбежать в любую минуту. Парик решила надеть потом и засунула его в сумку, а вот гримом пренебрегла. Да и не было другого гримировочного пакета.

Увидев меня, Али заморгал от изумления:

— Ты стала ещё прекрасней. Ди! Господи, ты совсем ребёнок!

Да, грим старил меня на десять лет.

Стульев в комнате не было, мы придвинули стол к кровати, поставили на него коробки и сели рядом. Вдруг я почувствовала себя так, будто открыла Америку или оказалась в другом, параллельном, мире. Али чуть-чуть повернулся и посмотрел на меня своими восточными глазами лани, словно хотел меня обнять, но в этом не было необходимости, мы были одним целым. Мы были погружены друг в друга, в то радостное ощущение любви — в ту эйфорию, о которой говорил Лен.

Я никогда не рассматривала Али как предмет любви. Мне и в голову не могло прийти, что в него можно влюбиться. Он принадлежал Регине, а я всю жизнь думала только про Лена. Но сейчас мир перевернулся. Вместо Лена рядом со мной был Али, и я его любила.

Нужно было оторвать взгляд от его глаз. Я заметила на коробках чёрно-белые квадраты. На крышке — театральная маска, по бокам — шахматная доска.

— Почему здесь шахматы?

— Лен… был гроссмейстером… Ты не знала? Как-то раз выиграл чемпионат мира. Потому обо всём этом, — Али кивнул на коробки, — позаботились театральное общество и ФИДЕ.

— Они такие богатые?

— Конечно, дал средства Всемирный Фонд, но занимались этим они. Рестораны Эмиратов поставили дело на поток, коробки завозили вертолётами.

— Давай откроем…

Вверху оказалась белая сложенная скатёрка с тёмной каёмкой и портрет Лена в блестящей черной оправе, под ней — нож с вилкой, завёрнутые в салфетки, и три тарелки. Чудесная отбивная с овощами и жареной картошкой. Два салата. В небольших бутылочках — сок, вода и коньяк. Я поставила фотографию на столе и смотрела на Лена. Али смотрел на меня…

Есть не хотелось, но всё было так вкусно и так красиво. А после коньяка меня одолел сон.

— Если хочешь, поспи, — сказал Алек, — мне надо уладить кое-какие дела.

Он ушёл. Проспала я несколько часов, забравшись в шерстяном трико под одеяло, и наконец, согрелась. Услышала, как отворилась дверь, но продолжала лежать с закрытыми глазами.

Али тихо опустился на кровать в другом конце комнаты и сидел, не говоря ни слова. Мне стало его так жалко. Как жаль было Лена, и наших девочек, и всех, кто жил в этом «прекрасном» мире, где никакая армия и никакое оружие не могли защитить людей, где люди оплакивали себя живыми, потому что каждую минуту мог прийти их срок. Срок пришёл для меня, и я не хотела, чтобы с Али случилось так, как с Леном.

Он увидел, что я не сплю, и встал. Неловко развёл руками:

— Понимаешь, Ди… Я отдал свой номер. Пришлось так сделать. Там были больные и дети… которые не переносят вертолёт. Мне негде переночевать, кроме как у тебя. Но если ты против, я могу побродить по улицам… до утра.

Я сказала, чтобы он не выдумывал. Здесь две кровати, и нечего ходить по улицам. Пусть ложится и спит, а мне надо будет уйти очень рано, на первый же монорельс, пока в порт не нахлынула толпа.

— Уйду тихо, чтобы не будить тебя, — добавила я. — Не просыпайся.

Он пересек комнату двумя стремительными шагами.

— Ты никуда не уйдёшь, Ди! Я ни за что тебя не отпущу! Ведь я люблю тебя, и ты любишь меня, разве не правда?

— Правда. Но тебя убьют. Как поступили с Леном. Только за то, что он был со мной… — Я не видела в его лице понимания. Поэтому решила воздействовать на разум и чувство долга. — А как же Регина, Алек? И потом, тебе же… нужна королевская власть…

— Мне? — искренне рассмеялся он. — Мне? Как ты могла поверить? Ты знаешь, как я богат? Зачем мне власть, что она такое? Я в тысячу раз богаче королевы, я владею здесь всем, и у меня есть всё… кроме тебя. И только ради тебя я затеял историю с вашим классом, взял его в свой гарем — потому, что там была ты…

— Но Регина! Она же любит тебя, Али…

— Почему ты думаешь, что она любит меня?

— Но, Алек?!.. Ты был у нас в школе на Новый год, и вы с Региной казались мне самой любящей, нежной парой, которую я видела в своей жизни.

— Это был не я! Ди… Ты думала, я могу поступить так низко? — Он покачал головой. — Это был мой братишка-клон, или, скажем, близнец — неотличимый ничем, только на шесть лет младше… А сам-то я больше года не бывал у вас в школе… В пять лет, Ди, у меня было двенадцать братьев и сестёр, но отец выделял меня особо, любил меня больше всех и решил клонировать… боясь меня потерять. Это безумно дорого, но теперь у меня два младших клона. Отец сделал меня наследником, полагая, что я лучше других стану заботиться обо всей семье. А если что-то со мной случится, есть замена. Два таких же, как я. Один из них по уши влюблён в Регину. Они должны пожениться этим летом…

Я просто не знала что сказать и задумалась.

— Пойми… — повторила я. — Я должна знать, почему меня хотят убить. Зачем была нужна смерть Лена… И об этом известно только Клайву. Я вернусь к тебе, обещаю…

Али тем временем вернулся к своей кровати и снял пиджак. Он стал развязывать галстук и бросать на кровать одежду… Он был, конечно, старше своего брата. Разумеется, для меня не было секретом, что очень богатые люди клонируют своих детей, это было дорого, но Всемирный Фонд стал давать и менее состоятельным семьям почти безвозмездные кредиты. В последнее время клонирование детей всячески поощряла Королевская власть. А вот про Али я не знала… я была совсем не готова к такому повороту событий. Между тем он стоял и смотрел на меня.

— Ложись, — прошептала я. — Убери одежду в шкаф. Спокойной ночи.

Он так и сделал. Взял всё в охапку и бросил в шкаф, но возвращаться к своей кровати не стал, а подошёл к моей и лёг со мной рядом.

— Ди, мы созданы друг для друга. Я никуда тебя не пущу… — сказал он.

Не было смысла возражать. Я думала как мне быть, глядя на портрет в чёрной оправе. Между нами был Лен. И Регина, что бы там Алек ни говорил. Но дело было не в этом. Я любила Али, как любила Лена, однако не могла допустить, чтобы с ним случилось то же самое.

Ночь прошла как одно мгновение. Мы не сомкнули глаз, и Али сказал, что это была самая счастливая ночь в его жизни, хотя мы лежали, не касаясь друг друга. В этом не было нужды. Мы были погружены в то чувство, которое дарит любовь, ощущали его каждой клеткой. Только под утро я начала гладить Алека по груди, чтобы он уснул. И он уснул.

В порт я пришла до рассвета. Шторм так и не разыгрался. Было тихо. Серое море лежало под серым небом. В порту бродили только старики, которым не спится по утрам. Над входом в здание вокзала светилось табло: все рейсы сегодня были бесплатные, за счёт Всемирного Фонда.

Сняв с себя медальон, я поднесла штрих-код к ячейке для флэшек на кассовом автомате, и на экране появилось время и номер рейса: четвёртый. У меня оставалось в запасе три минуты.

Бегом, с вещами я успела к четвёртому доку. Мой поезд был тот, что стоял параллельно причалу слева, метрах в двадцати, и к нему шёл узкий, слегка покачивающийся на воде понтонный трап. Кто придумал такое название — «монорельс»? Какие рельсы могли быть на поверхности океана? Но сейчас, я кажется, поняла. Поезд, стоявший справа на пятом пути, бесшумно дрогнул и двинулся вперёд вдоль причала, а когда ушел, стал виден блестящий металлический остов в воде — барьер высотой в полметра и в длину поезда, он и вправду немного напоминал рельс… И на этот «рельс» просто-напросто опирался поезд во время стоянки…

Технология монорельса была разработана до Потопа и уцелела. А флот погиб. Теперь человечеству не под силу было строить огромные корабли. Да и зачем? Монорельс был гениальным спасительным изобретением.

Я побежала к моему поезду. Вагонов было, как всегда, пять, трап вёл к тому, что посередине. Первые два, как обычно, представляли собой открытые платформы — для автобусов и автомобилей — и были пустыми. На здешних айлах транспорт не нужен, это у нас в Шотландии есть дороги, по которым ездят машины, особенно много их в Лондоне, а в Королевской школе у каждого класса был автобус, и мы приехали в своём собственном — на такой вот платформе…

Я вовремя добежала до двери в средний вагон, и как только прижала крышечку медальона к контрольной ячейке — двери разъехались, а потом сомкнулись с такой быстротой, что другой человек уже не успел бы войти. Сделав несколько глубоких вдохов, я позволила себе передохнуть. Потом, отдышавшись, двинулась влево. В школе нам прочно вбили в голову, что ехать нужно обязательно в конце поезда. На вопрос «почему» был ответ: спасатели станут искать тебя в последнем вагоне. В двух первых людей было очень мало, в третьем не было никого.

Стоя в дверях, я осмотрела вагон — зелёные стены, окна и лавки — и, не заметив ничего подозрительного, заняла, как нас учили, последнюю скамейку в том ряду, что был от меня слева, чтоб видеть причалы и острова во время остановок, а мою голову в окне мог заметить спасатель. Вагон был определённо длинней других. Расстояние между моим и ближайшим окном тоже было значительно больше, скамейка между ними отсутствовала, а на стене светилась надпись: «Аварийная дверь». Ниже — кнопка открытия и стоп-кран. Я села по ходу поезда и вещи засунула под сиденье.

Поезд тронулся. Он плыл легко и бесшумно. Скорость не ощущалась. Только в окошке сияли море и голубое небо — так быстро наступил рассвет.

Внезапно от скорости заложило уши. Замелькали гребешки волн.

Неслись назад облака и чёрные точки островов на горизонте.

Но я закрыла глаза, я видела Лена в гробу, видела чёрное ночное небо в Гималаях — мёртвый космос с осколками звёзд над вершинами замёрзших ёлок. В этой чудовищной пустоте существует наш мир, и мы приходим в него, чтобы пожить и уйти. И никто не знает зачем. И куда девается весь человек, когда он умирает и остаётся только тело. И тело — уже не тайна. Она из него уходит. Живой, существующий человек — вот что загадочно и невообразимо сложно. И в сравнении с этим даже существование придуманных нами духов и потустороннего мира было бы вполне допустимо и ничтожно! Реальный мир — куда более невероятная загадка. И что держит человека в этом мире даже тогда, когда ему не хочется жить? Что заставляет его радоваться в этом страшном «лучшем из миров», где у человека есть всё кроме возможности выжить, гарантии встретить завтрашний день? Зачем я сижу в этом поезде и куда-то несусь? Что гонит меня навстречу смерти и что даёт человеку силы? Сначала это детский интерес к жизни. И потом — тоже… Человек борется, пока в нём не умрёт ребёнок. И, конечно, любовь. Блаженное состояние любви. Оно приходит на смену врождённому жизнелюбию ребёнка…

И тут я поняла, что думаю не только о смерти, я думала про Али, я его любила. Эту ночь надо было провести именно так, чтобы всё понять. Утром он мне сказал, что такого счастья не испытывал никогда. Он был счастлив только лишь от того, что был вместе со мной. «Богиня моя, богиня… Богиня любви…» — шептал он. А ведь это и есть любовь — когда наслаждаешься присутствием человека, которого любишь. И это единственное, что запретить невозможно. Это единственное, что всегда с тобой. Я страдала уже без Али, я его любила. Но зачем я сейчас от него бежала? Куда и зачем?

Просто во мне победил «детский интерес к жизни». Я ехала к незнакомому человеку, чтобы узнать, зачем меня хотят убить. Кому и чем я так помешала, почему на меня идёт такая жестокая охота? И из-за этого уже погибли Лен и весь выпускной класс королевского колледжа — двенадцать ни в чём неповинных девочек, каждая из которых была, быть может, в тысячу раз лучше меня?

«Я всё выясню и вернусь к Али, — думала я. — Вернусь. Ведь уже сейчас мне кажется, что нас разрезали пополам, я без Али тоскую. А что же чувствует он? Нельзя так бессовестно поступать! Ведь его любовь ко мне сильнее, чем любовь Лена. Того знал и любил весь мир. И он сам кого только ни любил в своей жизни! А другой любовью было для него творчество. И если бы судьба не загнала меня к нему в постель, неизвестно кто оказался бы в тот день на моём месте. Наверняка оно бы не пустовало. А вот Али любил только меня. Всю жизнь он делал и знал лишь своё дело, работал ради своей семьи. Случайно увидев меня, потерял голову и купил весь Королевский класс — содержал его, чтобы получить меня. Наверное, он не мог это сделать проще. По причинам, которых я не знаю, но собираюсь выяснить, Секретная Служба не разрешила бы ему это, не могла выпустить меня из-под опеки. Наверное, Али что-то знал. С его деньгами он мог выяснить всё… Но он обманул всех, сделав вид, что хочет стать королём. Пришлось покривить душой перед Региной…»

Вверху перестали плыть облака, потому что поезд останавливался. В окне появился прямо-таки райский остров. Вагон оказался вплотную к суше. Это был цветущий уголок. Аварийная дверь открылась прямо в чудесный сад, в вагон внесло запах влажной земли, скошенного газона и аромат цветов. Где-то журчала вода. Щебетали птицы. Зелёные ветки заглядывали прямо в дверь.

Впорхнули четыре женщины, яркие и нарядные. Они несли цветы и коробки с подарками, украшенные ленточками и бантами. Последним вошел мужчина, и дверь закрылась.

Он стоял и смотрел на меня, пока его женщины шумно рассаживались у окошка. Глаза у него были, как у Али. Наверное, у всех тут были такие глаза. В них хотелось смотреть. Наверное, он был из тех, кого я могла бы полюбить… Я теперь знала, что любить можно не одного человека сразу.

Его женщины расселись напротив меня и оживленно болтали, это были восточные красавицы. Утончённые. Томные и очаровательные. А он стоял, смотрел в мою сторону, и с ним что-то происходило.

Ему осталось единственное место возле меня. И он сел. Он сел, и с ним что-то произошло. Я не знаю, что делается с мужчинами, но что-то с ними происходит. Не знаю, со всеми ли, на всех я не обращаю внимания. Но с теми, на кого я это внимание обращаю, что-то случается. Что делаю с ними, я не знаю. Не знаю и не могу знать. И этот человек, севший возле меня, застыл, словно видел сон наяву. Его женщины весело переговаривались, о чём-то его спрашивали, шутили, но он ничего не слышал. Словно читал книгу, от которой нельзя оторваться. Я тихо сидела рядом, и мне было хорошо. Возможно, мы могли бы быть счастливы с ним вместе.

Когда поезд снова остановился, в окне показался ещё один райский остров. Аварийная дверь открылась, и женщины стали вспархивать со своих мест.

Но тот, кто сидел со мною, не мог очнуться. Женщины ждали его у открытых дверей. Наконец, одна из них подбежала, смеясь, подхватила за руку, и все они благополучно выскочили из поезда. Дверь закрылась. Я с тревогой подумала: остановки не объявляют, и как я сумею выйти именно на моей. Знала, что называлась «Остров Гордона», но острова никогда и в глаза не видела…

Долго думать мне не пришлось. В конце вагона, в дверях появился широкоплечий человек в светлом. Это был тот, кто следил за мной на вокзале, я узнала его по приземистой крепкой фигуре и по костюму. Он подбежал ко мне, схватил за руку, провёл пальцами по мозолям у основания пальцев на ладони. «Это ты, — быстро проговорил он. — Непривычно видеть тебя блондинкой… Тебя не узнать в этом парике… Скорее!» Мы были уже у окна напротив. «Смотри! — сказал он. — И быстро давай сюда медальон!»

Высоко в небе висели четыре «тарелки», четыре золотых диска цвета луны светились в безмятежной голубизне, выстроившись друг за дружкой. Казалось, они нацелились прямо на наш вагон.

Я на ходу сняла медальон, и меня уже оттащили от окна. Мы стояли у задней стены поезда, глухой, зелёной пластиковой стены, а он прикладывал медальон к какому-то месту над моей головой… Это был самый конец состава, и за стеной был только океан! Неужели мы сейчас прыгнем в воду?

Стена раздвинулась. Я увидела почти круглое помещение повыше вагона, без окон и обитое чем-то мягким и белым.

— Что это? — прошептала я изумлённо. — Я же видела при посадке весь поезд. Мой вагон был последний. А этот?.. Его где-нибудь прицепили? По дороге?

— Нет. Просто ты его не могла заметить. Над кабиной — защитная голографическая картинка.

— Иллюзия? Мимикрическая голография?

Он кивнул.

Я слышала про такое. Когда цвета меняются под цвет воды и неба в зависимости от погоды и освещения.

— И мы сейчас в этой штуке отцепимся? И спасёмся?

— Отцепляться нет времени.

— Надо позвать других!

— Поздно! — прокричал он, втаскивая меня в дверь. — На настройку при погружении батискафа нужно время, а болтаться на волнах нет смысла. И у нас цель другая. Меня нанял Малик доставить тебя к Гордону. Тебе нужно добраться туда во что бы то ни стало… Только там ты окажешься в безопасности, его убежище глубоко внутри гор, под скалами гранитных пород.

Он по-прежнему держал меня за руку, не отпуская, и нежно привлёк к себе… Склонил голову к моей ладони и поцеловал мозоли, о которых знал только он. Я всегда знала, что он меня любит. Ведь он тренировал нас с Региной, был нашим тренером по науке выживания, учил приёмам самозащиты, поддерживал и подхватывал на лету, когда мы учились прыгать с высоты, вкладывал пистолет в мою руку… И сейчас он прижался губами к ней с такой страстью, как будто целовал меня всю до кончиков пальцев ног…

Раздался какой-то звук. Мы глянули в дальний угол слева, если круглый изгиб стены можно назвать углом. Там, на полу, утопая в мягкой подушке, спал котёнок, и это он стал урчать, урчал всё громче, но мы разглядели его, только подойдя ближе.

Маленький «голубой британец» спал, свернувшись калачиком, как все коты этой породы — в позе эмбриона, обнимая хвостом и лапками свою крупную ушастую головку с пушистыми усиками. Они топорщились во все стороны, как антенны.

Я с удивлением рассматривала три посудины, что крепились к стене, — кошачий туалетик с решёткой и две миски из пенопласта: с водой и кормом.

— Зачем тут котёнок? — удивилась я.

— Господи не приведи узнать… — прошептал он. — И сядь скорее… Дай мне свой медальон.

Я опустилась на что-то упругое и сняла цепочку. Незаметный издали мягкий валик вроде длинной подушки опоясывал здесь стену. Сидеть было удобно. Дверь, в которую мы вошли, очевидно, была сейчас напротив, я и не заметила, как та закрылась. На уровне человеческого лица там виднелся небольшой пульт — белая доска с кнопками, где мой спаситель что-то проделывал с медальоном.

— Следующая остановка — твоя. Дверь откроется, ты пройдёшь через поезд к знакомому тебе выходу в среднем вагоне… одна, если меня не станет.

Внезапно завыл котёнок. Он выпрыгнул на пол с подушки, поднял головку и заорал противным голосом, как орут мартовские коты. В этом вопле было столько безнадёжности и тоски, что стало страшно.

— Он же маленький. Как у него получается? — попробовала я пошутить. И по-настоящему испугалась: стоявший напротив человек обернулся ко мне. Я его хорошо знала, но таким его никогда не видела. В лице было отчаянье. Полное отсутствие надежды. Он обречённо указал на потолок:

— Они там, над нами. «Тарелки»…

— И что теперь будет?

Кот продолжал орать.

— Он их чувствует?

— Да. Только эта порода… «Голубые британцы» с большой головой наделены особой чувствительностью.

— Так что же нам делать?

— Вопрос только в том, какой выберут способ нас убить. Повезёт — если голография их обманет. От нейтронного… и всех других излучений кабина нас защитит. Но если…

Где-то над головой зазвучал далёкий, леденящий душу однообразный напев. Словно электронная музыка или завывание метели. Мы посмотрели на потолок.

— Вот… Самое страшное. Они предпримут иголочную атаку…

«Атака иголками»! Об этом я тоже знала. Потоки тончайших игл, проходящих сквозь всё, как сквозь масло. Через металл и пластик. Но внедрившись в живое, они останавливаются. Проникают в тело не глубже двух сантиметров. Этого достаточно, чтобы поразить мозг. А попав в человеческое тело, иголки начинают вертеться, как винт в мясорубке, и приносят мгновенную смерть. Спасти может лишь многометровый слой гранита.

Поющий небесный звук леденил душу. Это было пение эфира — волшебная музыка сфер, о которой я где-то читала. Вдруг звуки сделались громче, усилились, как зубная боль…

— У нас ещё две минуты… Ди, я должен тебе объяснить… Спасёшься ты и котёнок.

— Как?

Он невесело усмехнулся:

— «Голь на выдумки хитра», знаешь ли… Когда-то существовала такая поговорка. Люди всегда что-нибудь да придумают! Один не спасётся, нет. Только если их двое. Двое выживут из четырёх. Десять из двадцати… Понимаешь?

— Да.

Я понимала. Спастись могли только люди. Способные закрыть других своим телом. Разумные. Способные к самопожертвованию. Животные погибнут все.

Он протянул мне котёнка.

— Положи его на пол. И ложись сама. Руки… по швам… вытяни так, чтобы кот оказался между ними, на него будет меньше нагрузка… Не бойся, мы его не раздавим. Кошки живучие. Он выдержит наш с тобой вес…

Я заплакала. Слёзы полились сами, но рыдания не принесли облегчения. Как тогда в театре…

— Не плачь!.. Мне совсем не страшно. Так умереть будет для меня счастьем. Как можно было с этим смириться? Меня сотрясало от прорвавшейся боли. От горьких рыданий, неподвластных разуму и воле. Я не могла их остановить.

— Перестань! Мы теряем время. Погибнем все…

Наконец, мы с котёнком устроились на полу. Он лёг рядом.

— Это пока. Я прикрою вас в последний момент.

— Слышишь?

Воющий звук делался всё слабей.

— Нам осталась минута. Атаку начнут, когда настанет полная тишина…

И он дал мне последние инструкции. Лежать что бы ни случилось, не высовывая даже палец — иначе тот превратится в кровавый фарш. Лежать даже тогда, когда всё кончится, пока не зазвучит сигнал. Объявят: «Остров Гордона». Я должна взять только котёнка. О вещах не думать. Они остались там, под сиденьем у окошка… И бежать, мчаться к выходу в среднем вагоне. На выживших не обращать внимания — чем скорей отправится поезд, тем скорее к ним придёт спасение… Это было всё. Звук сделался еле слышным… и наступила тишина.

— Теперь потерпи…

От донёсшихся из вагонов душераздирающих криков я потеряла сознание.

Спасение ждало меня за дверью. На причале стоял человек с собакой. Для Клайва он был слишком молод, казался невыспавшимся и одетым слегка небрежно.

Дверь у меня за спиной беззвучно закрылась. Тотчас обдало гудящим ветром и солёными брызгами. Я оглянулась, но поезда уже не было. За спиной был только синий бесконечный океан.

А передо мной был остров. Не плоский искусственный айл, как во время предыдущих остановок, а самый настоящий остров — гора, покрытая сосновым лесом. Левей горы — там, где далеко в море был виден сделавшийся совсем маленьким, как игрушечная «Голубая стрела», мой поезд, там, в вышине, синей, как океан, белел над нами то ли Везувий, то ли Олимп — заснеженная вечная вершина.

— Шеф не сумел вас встретить, у него эксперимент, — сказал человек с улыбкой. — Я у него — вроде ассистента.

Котёнок, которого я прижимала к себе, зашипел и стал вырываться. Пёс — огромная, хорошо обученная овчарка — продолжал стоять смирно, но существо у меня на груди превратилось в чертёнка. Вцепилось в меня когтями, оскалившись, продолжало шипеть и в безмерном ужасе раздирать мне руки, продолжая вырываться с поразительной силой. Я не смогла его удержать. Одним прыжком преодолев неширокую полосу причала, котёнок помчался по песку к соснам и исчез в лесу. Я бросилась следом.

— Попробуйте поискать на склоне, — крикнул мне человек с собакой, — но далеко не ходите. Отыщется.

Я побежала по горячему песку. Он подступал прямо к скалам. На скалах зеленел дрок, росли можжевельник и какой-то вечнозелёный кустарник с бутонами вроде рододендронов. Преодолев пологие каменистые уступы, я оказалась в лесу.

Стало легче не выпускать из виду мелькавшие впереди серую спинку и хвост… Под ногами была земля, покрытая сухим слоем хвои. Длинные рыжеватые иглы сосен красиво лежали на валунах и выступающей кое-где гранитной породе. Пахло разогретой смолой. Я увидела впереди умывающегося котёнка. Он сидел на пеньке, заметил меня и бросился вверх по склону горы.

Подниматься за ним делалось всё труднее. Подъём становился круче. Сосны теперь стояли реже, под ногами снова местами был песок, в котором белели древние морские ракушки. «Всё уже было, было не раз. И здесь когда-то шумело море…» Подумав о древности этого мира и подняв взгляд от молодых травянистых побегов, я глянула в небо и залюбовалась сосной над каменистым уступом, её ярко-зелёной кроной — ветка с пышными иглами свесилась прямо в пропасть… И в синеве сквозь хвою я увидела золотой диск цвета луны. Диск явно приближался: размер тарелки увеличивался с каждой секундой — она словно падала мне на голову. И вдруг в голове разорвалась чёрная бомба. Чёрная. Но беззвучная. А когда наваждение прошло, всё вокруг оказалось белым. Небо над пропастью сделалось цвета молока, и в нём густо летали белые мухи… А на земле лежал снег — нежный, мягкий и неглубокий. Внезапно я оказалась в зимнем лесу. Снег лежал на кустах и ветках сосен. Он падал сейчас крупными мягкими хлопьями. Было бело и тихо…

— Бегите! — раздался крик снизу. — Бегите назад скорей! Ко мне! Быстро! Иначе — смерть!

Я помчалась, не осознавая что делаю, — столько в голосе было убеждающей силы. Он кричал снова одно и то же. Кричал и кричал, а я бежала, не задумываясь о том, что бегу уже по траве и сухим иголкам и в лёгкие мне врывается горячий запах смолы…

Наконец, я увидела берег и синюю воду. Она была за спиной человека с собакой. Он махал руками и бросился мне наперерез, схватил за руку, а потом потащил куда-то уже по асфальтовой дорожке через парк. Я заметила кипарисы. Над нами цвела огромная, как шатёр, магнолия, вокруг пестрело множество ярких цветов на клумбах.

— Осторожно, ступеньки! — крикнули мне прямо в ухо. — Ступеньки вниз! Не упадите!

За нами что-то захлопнулось.

Человек сзади грубо схватил меня за шиворот, иначе бы я упала. Тотчас же восстановила равновесие и побежала по лестнице, перепрыгивая через ступени. За мной бежала собака. Её хозяин спускался вслед за нами.

Ступеньки кончились. Я увидела дверь. Дверь открылась. Нас встретил немолодой растрёпанный человек в мятом белом халате, из-под которого небрежно торчали расстёгнутые манжеты и воротник клетчатой красной рубашки. Худой, импульсивный, с измождённым лицом и орлиным носом — в молодости он был красив, да и сейчас карие живые глаза оживляли его лицо, в них светилось много энергии и какого-то детского обаяния. Он захлопнул за нами дверь, и тотчас от потолка к полу выехала стальная заградительная панель вроде второй мощной двери.

Мы оказались в уютном ярко освещённом холле, где множество диванов и кресел стояло вдоль глухих белых стен между большими прямоугольными зеркалами и такими же освещёнными проёмами распахнутых дверей. Чуть подальше в центре стояла полная пожилая женщина в кухонном переднике и с умным лицом учёного.

Собака, не останавливаясь, побежала мимо неё через холл, к одной из открытых дверей и исчезла там, словно знала, куда ей надо.

Человек в халате и женщина с ужасом смотрели на меня. Я оглядела свою пропитанную чем-то красным одежду, но ничего не понимала.

— Она в крови, — проговорил ассистент. — Очевидно, «атака иголками»… А это Клайв… — кивнул он в сторону немолодого мужчины и обернулся ко мне. — К счастью, шёл эксперимент. Была включена установка… И Клайв сместил время, чтобы вас спасти. Это, знаете ли, затратно, но счастье, что удалось…

— Счастье? — воскликнула я, глядя на свои руки. Они были красные… красные от запёкшейся крови. Чужой крови. Это была не моя кровь, и я вспомнила красные фигуры в поезде, сидящие и лежащие в её лужах. — Счастье? Зачем было меня спасать? Я не хочу, чтобы из-за меня убивали людей, слышите?

Клайв вздрогнул. Все смотрели на меня с жалостью и молчали.

— Зачем вы меня жалеете? Меня надо ненавидеть! Из-за меня столько убито, и, похоже, это будет продолжаться. Я не хочу… Не хочу, чтобы меня спасали. Это глупо. И подло. Подлецы все, кто меня спасают… ценой таких жертв. Я этого не хочу! Не хочу — слышите? Мне не хочется жить! Убейте меня и бросьте мой труп на набережную. Так будет честно! Пусть эти, в «тарелках», подавятся — пусть этот труп увидят! Пусть делают с ним что хотят — режут на куски или жгут!.. А, кстати, кто ОНИ? Скажите… Кто?

Все молчали.

— Скажите мне, кто ОНИ такие? Вы знаете? — я посмотрела на Клайва, но тот не проронил ни слова..

Я заплакала. Эти красные трупы стояли у меня перед глазами. Разбухшие. Страшные. Они сидели и лежали в лужах крови. Я видела их, пока бежала к выходу через вагоны. Теперь они будут всегда со мной. И мне от них не избавиться никогда. К ним не придёт помощь. Не к кому приходить. Правда, там плакало несколько маленьких детей… А я бежала, как мне было велено, «не обращая внимания», и стыд переполнял меня…

— Убейте! И бросьте мой труп на берег!..

— Сделайте ей укол! — не выдержал Клайв. — У нас есть морфий?

Женщина бросилась в одну из дверей и вернулась со шприцем. За это время тот, что был ассистентом, усадил меня в кресло. И я почувствовала, что кресло пропиталось кровью от моей одежды…

Женщина подошла, уложила мою руку на подлокотник и поднесла шприц.

— Остановитесь! — вдруг закричал Клайв. — Я дурак, я совсем забыл! Ей нельзя никаких лекарств! Никаких абсолютно!! Стойте! Какой я идиот!

Все замерли, ничего не понимая, а я с удивлением на них смотрела.

— В ванную! Нет, подведите её к зеркалу, а потом ведите туда и смойте кровь! А вам… — он повернулся ко мне и погрозил пальцем — он смотрел со злостью, как на взбесившего его ребенка. В детстве на меня так смотрели… — Я вам всё объясню завтра. Скажу только — знайте! Если только мы вас убьём… или вас убьют… Ничего не будет! Ничего, слышите?! Никого из нас, не будет человеческой цивилизации вообще!

«„Эффект бабочки“… Это какой-то „эффект бабочки“?» — спрашивала я себя, не открывая глаз и почти совсем проснувшись.

Я мучительно обдумывала вчерашнее и безуспешно пыталась разгадать последние слова Клайва. Было ясно, что хитроумные покушения на людей — и в отеле, и тогда в театре, и, конечно же, убийство Лена — планировались не из нашего времени и совершались с использованием временных перемещений. А это, как известно, чревато всяческими, порой неожиданными, катаклизмами в текущих событиях. И, возможно, «загадочные террористы» не столько стремятся убить кого-нибудь, добиться чей-нибудь смерти, сколько желают достигнуть таким путём этих самых временных сдвигов в истории! И сдвигов, катастрофических для человечества.

Увы, я оказалась одной из таких «бабочек», и, без всяких сомнений, пути назад у меня не было. Безусловно, я не вернусь к Али. Нельзя было допустить больше жертв — жертв новой охоты. А за мной охотиться не перестанут — это тоже было ясно как день. Те, кто меня преследуют, не отступятся и не оставят своих намерений. Это значит: я «ИМ» нужна. Потому что я — «бабочка», в чьей смерти очень заинтересованы «террористы». Чья смерть вызовет такой временной сдвиг и такое глобальное нарушение привычной истории, после которых, как сказал Клайв, «не будет цивилизации вообще». Но она есть — цивилизация существует, человечество не погибло, оно развивается до сих пор, и именно поэтому его пытаются уничтожить. Пытаются. Но пока безуспешно. Значит, меня не убьют. Пока…

Скрипнула дверь. Я увидела сквозь ресницы, что в комнату заглянула женщина в переднике. За ней показался Клайв. Они осторожно вошли. Клайв держал в руках поднос с завтраком и поставил его на столик возле кровати. Не открывая глаз, не поворачивая головы, я приготовилась сказать им всё, что о них думаю. Я их ненавидела, как и себя.

— Так меня не убьют?

— Нет, — согласился Клайв.

— И вы это знаете!.. Вы уверены, — сказала я, постаравшись вложить в свои слова как можно больше сарказма. — Путешествуете во времени и подглядываете в замочную скважину…

— В этом нет нужды. Есть другой способ.

— Другой? Не связанный со временем?

— Он тоже связан. Но путешествовать… физически перемещаться в будущее или в прошлое было бы слишком затратно. Нужна колоссальная энергия, а её нет, это невозможно. Наблюдать можно по-другому.

— Как?

Клайв вздохнул.

— Это осознать непросто. Но само по себе это… Проще пареной репы — как говорили когда-то… Просто, как всё гениальное. Главное — понять сущность. Главный принцип нашего мира — замкнутый круг. Постичь мироздание невозможно. Главный исходный принцип — непостижимость главного.

— Что-что?

— Змея, кусающая свой хвост. — Он помолчал и взглянул на меня. — Поймите: «Замкнутый круг — основа сущего». Нет начала и нет конца. Точнее, их не найти.

Вечный вопрос: что первично — курица или яйцо? ДНК, в генах которой записан ответственный за её сборку белок-фермент, — или всё-таки сам этот фермент, синтез которого невозможен без информации ДНК? Что появилось прежде, что первично? На это ответа нет! Вселенная — это сразу и курица и яйцо. Всё, что случится, уже было определено в момент рождения нашей Вселенной, а после Большого Взрыва длится вечно… Но существующее в реальности ещё существует и в другой форме — и тоже существует всегда. Вне времени и вне пространства. Оно существует, записанное в световых отблесках, странствующих по Вселенной. Это волны Эфра-Райта. Открытие твоего отца. Картинки, записанные в этих волнах, вместе с солнечным светом отражаются от всего вокруг — от луны и земной поверхности — и курсируют меж звёзд и планет — вечные, как свет во Вселенной. В прошлом, настоящем и будущем — ибо время едино, как та змея, кусающая свой хвост. Потому что в момент Большого Взрыва фактически было определено всё, что потом будет происходить вечно. Понимаете?

Я кивнула.

— Волновые записи можно уловить. Как приёмник улавливает и воспроизводит радиоволны. Всё можно увидеть на экране… только звуковые волны затухают, а свет вечен. Понимаете?

Да. Я понимала. Мне всегда было жаль, что жизнь вокруг нас проходит зря… Жалко, что отцветает цветок и умирает пчела, укусив вас за палец. И что бессмысленно умирает человек, и его жизнь, и любовь, и вся сидящая в голове бездна воспоминаний — канут в лету и пропадут напрасно… Для чего всё это?

Теперь я знала: не совсем зря. Получается, что мы живём вовсе не напрасно?

И я сказала:

— Выходит, жизнь существует вечно?

— Наверно, творцу, который создавал этот мир, показалось глупым создавать одноразовую игрушку. И он сотворил вечность…

— Вы сумасшедший?

— Да, я знаю, человечество отказалось от религий и давно не верит в Творца. Но по-прежнему не известно, существует ли Он на самом деле… Вопрос до сих пор не снят.

Я опять подумала о цветке, который на самом деле никогда не отцветёт и будет цвести, пока существует мир, и о пчеле, которая не умрёт для вечности, после того как, истлев, превратится в сухую пыль. И почему-то на душе стало легче.

— Значит — «рукописи не горят»? Даже если сгорают… И ничто не пропадает бесследно?

— Это так.

— И наш мир — долгоиграющая игрушка? Для кого? Мы всё равно умираем. И что нам с того, что «фильм» о нас существует вечно? Он нам ничем не поможет. «Того света» нет, и нет другой жизни. Для кого снимается этот фильм?

— Для творца.

— Вы опять…

— Да, я знаю. Человечество давно ушло от религий и мыслей о боге. После Потопа стало ясно: если он есть, на нас ему наплевать, а это всё равно, что его нет. Ни одна церковь не удержала своих позиций. Тот бог, в которого верили люди, был придуман людьми. Религия помогала одним обуздывать других, и в этом был смысл.

И смысл этот имел право на жизнь, пока играл свою роль в обществе. Он помогал выжить. Но когда люди стали высокоморальными без религии и поняли, что убивать друг друга нет смысла, потому что скоро убьют их всех, в религиях надобность отпала. Отпала нужда в карающем выдуманном боге.

— Так вот как, — удивилась я. — Тот бог, в которого верили, был сочинён людьми. Но это не значит, что другого нет. Да? Что другой отсутствует… Может, он-то и хочет нас сейчас уничтожить?

— Нет. Ведь мы говорим о творце. А вовсе не о том, выдуманном, боге. Выдуманный мог карать и наказывать, уничтожать. Творец уничтожать не может, иначе это вовсе не Творец.

— Так кто же стремится нас уничтожить?

— Неизвестно.

Я удивилась:

— Как? Разве не те… в «летающих тарелках»?

— Те самые, — согласился Клайв. — Но мы не знаем, кто они такие. Мы их никогда не видели, мы с ними не встречались и никогда не входили с ними в контакт. Они — загадка.

— А может, их сотворил этот ваш «творец»?

— Не похоже. Потому что они — глупцы. Они пытаются выжить нас с Земли, освободить для себя планету, и они совершенней нас в техническом отношении. Их «тарелки» неуязвимы, их оружие совершенно. Они ни разу не дали нам себя победить. Но они не понимают главного — борьба бессмысленна… Им не выиграть.

— Почему они этого не понимают?

— Потому что, скорей всего, их наука не открыла то, что известно нам, — те самые волны Эфра-Райта, благодаря которым мы видим будущее. И прошлое… И знаем, кто выиграл эту войну…

— Почему же они не открыли этого?

— Им не хватило чего-то, их науке.

— Но почему?

— Я долго об этом думал и пришёл к выводу, что они однобоки в своём развитии. Неполноценны: недостаточно моральны. Их наука — да, она создала технику и технологии, но им, кажется, была неведома философия, и вероятно, у них не было искусства, рождающего истинную духовность. Не лживые химеры религий, что зиждятся на запретах и потому рождают неполноценную мораль. А истинное искусство, которому нет цены.

— И в результате они оказались недостаточно моральны?

— Иначе бы смогли предвидеть, как можно противостоять их оружию. Придумав «атаку иголками», они не способны были сообразить, что это оружие стопроцентно успешно в животном или бездуховном обществе и что человек способен, пожертвовав собой, спасти другого. Того, кого любит больше, чем себя. Любимую. Кота. Ребёнка. У них не было искусства, рождающего философию любви ко всему живому в природе. Поэтому они оказались неполноценны — духовно, а отсюда — потерпели фиаско со своей техникой…

«Нет-нет, — подумала я, — дело тут вовсе не в философии. Дело в любви…»

Я повернулась к ним спиной, чтобы не видели, что я плачу. И они ушли.

— Спускайтесь, когда позавтракаете, — донёсся голос Клайва. — Вниз по лестнице и направо.

Дверь они не закрыли.

Завтракать мне совсем не хотелось. Моя сухая и абсолютно чистая одежда лежала рядом на кресле.

Когда я спустилась, холл был пуст. Но тотчас прибежала собака и стала негромко лаять. Вышел Клайв. Он был в очках и погружён в себя.

— Пойдёмте! — позвал меня, сделав приглашающий жест рукой.

Я вошла за ним в большую комнату, где горел камин. Книги на полках, старинная мебель, вазы и безделушки, письменный стол у зашторенного окна. На столе лежала раскрытая папка с рукописью и стояла чашка с недопитым кофе.

Клайв сел в кресло у стола, жестом указав мне на диван справа от себя, потом развернулся с креслом, чтобы быть лицом ко мне. Я рассматривала кучку антикварных вещиц на столе — старинные фарфоровые статуэтки, серебряный канделябр-семисвечник… Внимание привлёк большой прозрачный кристалл на тонком металлическом стержне, который крепился к подставке из зеленоватого нефрита.

— Это ваше, — кивнул он на стол. — Вещи вашей прабабушки по материнской линии.

— А камень?..

— «Орлов»! Слышали о таком?

— Не слыхала.

— Благодаря ему Сара Леви получила место на «Сейлоре». В награду за открытие вашего отца Всемирный Фонд возвратил семейную драгоценность с правом наследования потомками.

— Это что, такая ценность?

— Ещё бы! — Клайв выглядел удивлённым. — Наследие русских царей. Вы знаете, что происходите из России?

Я усмехнулась:

— Лен сказал, что выжил тот, кто вовремя убежал оттуда…

— Конечно. Россия ушла под воду, как и Америка. Как почти все континенты. Но корни ваши в России — и матери, и вашего отца. Как и наших с отцом Лена родителей. Поэтому мы все дружили. Это была страшная страна. Чудовище. Она- то и породила терроризм.

— Нас в школе учили, что Россия — родина коммунизма.

— Это одно и то же. Точнее одно связано с другим. Это бесчеловечная идеологическая религия, выгодная тем, кто у власти, и рабски подчинявшая весь остальной народ. Власть в России пыталась всячески насадить её в других странах — в Азии, Африке, где угодно. Везде, куда проникали коммунисты, начинались войны, торговля оружием, убийства и терроризм. Страна была опасной для всего мира.

— Но почему так не повезло России?

— России не повезло с религией, она была мрачной наследницей Византии — косной, убогой и бездуховной. Та в итоге ничего не дала миру, сгинув бесследно. Их религия, как и все прочие, была нетерпима к иным верам и жестоко преследовала неправославных, а в ответ террористы стали «бомбить» царей, бросать бомбы в чиновников без разбору. Но ещё хуже, что эта религия оказалась плохим учителем для народа — не сумела привить ему моральных норм, научить законам, это была только проповедь подчинения. Поэтому вплоть до Потопа власть, сросшаяся с религией, жировала…

— С религией?

Он кивнул:

— Коммунизм — продолжение православия… Суть одна. Находка для подлой власти. А народ, ненавидевший эту власть и обессиленный ею целиком, духовно убитый, прозябал в отвратительной нищете и пьянстве.

— Значит, мы — монстры, раз происходим оттуда? И поэтому меня хотят убить?

— Чепуха. Вас пытаются уничтожить…

Я вздрогнула.

— …совсем по другому поводу. И те, кому в голову не придёт связывать вас с Россией. Хотя не исключено…

— Что не исключено?

— Что наши таинственные враги научились у нас самих, как смести нас с лица земли. Переняли методы терроризма…

— А может, это ОНИ породили в России терроризм?

Клайв взглянул на меня из-под очков:

— А знаете… — глаза у него были умные и живые. — Мне это не приходило в голову. Хотя… Преследование ваших предков началось в России… с царских времён. Вырисовываются удивительные вещи, — он кивнул на рукопись. — Рассказ царской фрейлины, который записан вашей… прапрабабкой… Похоже, перед революцией существовал проект спасения царской семьи в случае переворотов и катастроф. Проект заключался в охране двух похожих семей — престолонаследной, царской, и семьи-дублёра — то же количество дочерей, сын… младший и не совсем здоровый… Аналогичный состав всех членов семьи. Обе усиленно охранялись, и планировалось в случае революции заменить царскую семью дублирующей. И каков результат? Царскую расстреляли, дублирующая спасена. Вы происходите из семьи-дублёра.

— Выходит… спасали..

— Получилось так, что спасли именно её…

— И кто… это всё организовал тогда?

— Вот именно! Об этом ничего неизвестно!

Мне вспомнился очень похожий случай: «Мы с Региной»… Кого из нас, как выяснилось, охраняли? Но, конечно же, я промолчала.

— Прочтите вот эту рукопись! Её написала бабушка Сары Леви… когда была молодой. В вашем возрасте. У неё была трагическая судьба…

«У всех у нас трагическая судьба…» — подумала я и вздохнула. Но Клайв словно услышал мои сокровенные мысли и возразил:

— Нет, вы кончите благополучно, насколько это возможно в нашем «прекрасном» мире. Вас ждёт добропорядочная старость…

Я вздрогнула. Мне стало противно.

— Да-да… вы встретите старость никому неведомой благополучной женой весьма успешного и вполне обеспеченного учёного в двадцать первом веке. До Потопа. Вас похоронят на старинном кладбище в Париже. Но до этого вы испытаете массу приключений… И совершите подвиг во имя человечества. Да-да. Свой «подвиг», из-за которого вас хотят убить.

— Правда? — усмехнулась я, постаравшись, чтобы это прозвучало с иронией. Мне казалось, он должен был надо мной смеяться.

— Вам хотят помешать совершить этот «подвиг», но не смогут, и я всё это говорю вполне серьёзно, чтобы вы знали — помешать не удастся. Говорю для того, чтобы вы не боялись сделать то, в чём заключается ваше предназначение.

Я посмотрела на своё запястье. Синий браслет был там. Его никто не снял, он словно сросся со мной, я к нему привыкла так, что уже не замечала…

— Хотите посмотреть своё будущее на экране?

Нет, этого я не хотела. И поспешно сказала:

— Ни в коем случае!

Я, как Лен, ничего не желала знать.

— Не люблю никаких пророчеств. Мне ясно только одно — мне тут не место, и придётся бежать, чтобы не было новых жертв. Но куда — не представляю… Не стану об этом спрашивать, спрошу только одно: почему всё-таки меня хотят убить?

— Ох, как не хочется мне вам это объяснять… — он застонал, обхватив голову руками и совсем приведя в беспорядок свои нечесаные, давно не стриженные слегка вившиеся волосы, в которых была добрая половина седых. — Поживите здесь. Действуйте… согласно своему сердцу. Думаю, всё случится… само собой.

— Вот этого я как раз не могу, мне надо знать! Я не хочу «видеть», но мне надо знать! Знать точно свою судьбу, что меня ждёт в итоге, и я не могу тянуть. Лучше сразу. Вас спросит Али — где я? Что вы ему ответите? А так меня здесь не будет…

Он взглянул на меня живыми, глубоко посаженными глазами — энергия и светящийся ум тоже могут очаровать. Сначала он смотрел с любопытством. Потом смутился, с ним что-то стало происходить. Он отвёл взгляд.

В этот момент в комнату вошёл ассистент. С другой причёской… И весь он выглядел как-то по-другому, более подтянутым и словно выспавшимся, что-то изменилось в одежде и внешнем облике, но я не могла сообразить что. Поздоровавшись бодрым голосом, он сказал:

— Полдень, шеф! Уже почти двенадцать…

— Ах да! — Клайв повернулся ко мне. — Мы уходим. Возьмите рукопись. Вам сейчас принесут второй завтрак.

— Я и первый не съела…

— Простите. Мы должны торопиться. Эксперимент…

Сначала рукопись мне не очень понравилась. Она оставляла гнетущее впечатление. Я видела фильмы о тех временах — голливудские и советские. Голливудские были слишком яркие и эффектные — вероятно, далёкие от жизни, — а советские — серые и примитивные. Но лучше бы жизнь была по Голливуду… Жить в этом сером безрадостном мире было страшно. Я трогала ломкие полуистлевшие страницы, выведенные не на принтере, а как-то иначе, и каждая буковка кириллицы была словно отпечатана особо. Часто они отпечатывались нечётко, разбегаясь вкривь и вкось… Но в папке была ещё одна пачка листов — рукопись на английском и на новой бумаге — видимо, сделали перевод. Я устроилась на диване и листала страницы с неохотой — поначалу делая над собой усилие, чтобы не бросить. Потом стала читать запоем, забыв про собственные горести и про время…

Передо мной вставала убогая и унылая, совершенно безрадостная реальность. Было страшное чувство: впереди — ничего, и не ждёшь перемен к лучшему. Но написано было легко и просто. Я читала, олицетворяя себя с автором, словно сама в страшные давние времена прожила какую-то другую жизнь. Словно бы это я только-только закончила учёбу в медицинском университете и начинала трудиться врачом в том месте, куда меня назначили, по принуждению, без всякого на то желания. Живя то ли где-то в глуши в провинции, то ли в колонии коммунистической державы, я ощущала себя в тюрьме. Держава эта как раз начинала рушиться. Тюремная дисциплина, неприкрытая ложь властей, пьянство и диссидентство — всё достигло своего предела. Приближался крах, полный развал всего — бедность, нищенские зарплаты. Пустеющие полки магазинов. Запущенные жилища — быстро пришедшие в упадок бетонные новостройки.

Передо мной вставали кварталы серых пятиэтажных трущоб — гнетущие и однообразные. Такие же люди, похожие друг на друга, с мрачными серыми лицами, стоящие на морозе в очередях. Я видела их такими у магазинов, идя на работу по скользким улицам, которые редко чистили от почерневшего снега, пробираясь напрямик грязными вытоптанными дворами мимо воняющих мусорных ящиков, замызганных детских песочниц и тёмных дверей в подъезды с разбитыми стёклами на мрачных лестничных пролётах. И каждое утро видела очередь закутанных в платки хмурых тёток у входа в гастроном. Они толпились перед дверями до открытия, чтобы успеть схватить исчезавший повсюду с прилавков сахар. С каждым днём кучка тёток у магазина становилась больше. Потом из них стала выстраиваться очередь. Каждое утро она делалась всё длиннее. Хвост спускался по лестнице с первого этажа. Вытягивался у стены вдоль дома. Превращался в толпу. Но однажды — у магазина не оказалось никого. Сахар, наконец, исчез из продажи. Потом пришло горестное известие — в столице умирала младшая бабушкина сестра. Я привыкла звать её «тётей Марусей» — она была младше других сестёр моей бабушки, а будучи в детстве самой маленькой и самой разбалованной любимицей в семье, не очень-то повзрослела, дожив до седых волос. Наша бабушка заменяла ей мать до самой своей смерти. И вот я словно бы сама отправилась в ту поездку — отстояв в очереди, купила билет, собираясь за ночь добраться поездом в столицу — в тот самый город, где жил и писал Достоевский. Но город тогда уже назывался по-другому. Я будто своими глазами видела этот провинциальный «сталинский» вокзал с буфетом, полутёмное купе поезда, трясущегося среди снежных пустынь с редкими огнями на горизонте, и покрытый копотью вокзал в Питере, не изменившийся со времён Достоевского и Толстого. Таким же величественным после однообразных трущоб-новостроек показался мне и сам город — с европейскими улицами девятнадцатого века и заснеженными чёрно-белыми бульварами, со старинными архитектурно изысканными каменными домами с уцелевшей кое-где яркой, с золотом, мозаикой на фасадах, кариатидами и атлантами… Но выглядели эти дома ужасающими полуразвалинами — всё было грязное, серое, приходящее в упадок. Я видела «толстовский» дом, в котором жила бабушкина сестра, — действительно принадлежавший Толстому, — его внутренний двор с арками и поворотами, огромный и гулкий, как двор средневекового замка, видела набережную Фонтанки с ажурным мостом над замёрзшей рекой, куда выводил ближайший к нам выход из двора — огромные, из чёрных чугунных прутьев ворота. Меня восхищало былое великолепие «парадных», смотрящих на набережную, где под морозным солнцем вселяло восторг холодное и вечное сияние гранита в окружении снега и льда; ужасали грязь и заброшенность «чёрных лестниц» — их волнующий запах старины и смрад современной жизни. В бабушкину квартиру на последнем этаже можно было попасть только из внутреннего двора вот по такой «чёрной лестнице», а в квартиры на других этажах существовал ещё вход с улицы через «парадный» — другой подъезд, с мраморными ступенями и величественными перилами помпезной лестницы. Лифта, конечно, на нашей «чёрной» лестнице не было. Высокий, серый от копоти свод над головой, с изломами на лестничных пролётах; вечный запах мышей и кошек. Грязные крутые ступеньки. Через каждый лестничный пролёт — на площадке дверь. Резная, высокая, покрытая облупившейся тёмной краской.

Я приехала с ключом от такой двери. Огромная, бестолково перепланированная полутёмная квартира из шести комнат, похожая на сарай, — теперь коммуналка. Комната «тёти Маруси» — в просторной прихожей, в конце совершенно тёмного, с поворотами, коридора. Рядом слева — кладовка, справа и впереди — дверь в сорокаметровую комнату, где жила большая семья, а ещё между ними была забитая досками высоченная дверь на «парадную» лестницу. Но дверью пользовались и теперь, только «изнутри», в одностороннем порядке — гвозди в досках на дверном косяке были вырваны «с мясом», а изуродованная дверь была закрыта на большую медную щеколду. Можно выйти, подняв защёлку, только чтоб за тобой закрыли, но уже не зайдёт снаружи никто чужой. И «жильцы» пользовались этой дверью, чтоб пройти через переулки прямиком на Рубинштейна. Возвращаться, если тебя не ждали, приходилось «чёрным ходом».

Я листала страницы, и мне казалось, это я стою в полумраке старой ленинградской квартиры. Стучу в резную, выкрашенную белой масляной краской дверь, бронзовая ручка которой, вычищенная до золотого блеска, — просто произведение искусства. Мне открывает седая благообразная петербургская старушка. Её улыбающееся лицо с розовыми щёчками — копия с портрета императрицы Марии Федоровны, что висит в Гатчинском дворце-музее. Но кокетливый румянец — от болезни, лихорадочное дыхание — от пневмонии, а ноги в растоптанных тапочках — как колоды. Уже неделю ей не надеть никакую обувь, чтобы спуститься в кафе-автомат на Невском. Продукты ей принесла молоденькая соседка — парикмахерша при гостинице. Да только вот «тётя Маруся» никогда себе не готовила. Не привыкла, прожив одинокой всю жизнь — без семьи и привычки о заботиться ещё о ком-то. Но главное — мне её удалось спасти, приехала я не напрасно — чтобы дать сильный антибиотик и мочегонные, на ночь поставить банки и сделать массаж. А утром влажные хрипы исчезли. Ноги стали получше. Вся обувь, однако, по-прежнему не годилась. Пришлось покупать ей в Пассаже широкие молодёжные сапожки цвета светлой морской волны, на молнии, но не кожаные, а подбитые стёганой болониевой тканью и с искусственным мехом внутри. Она посмотрела на них скептически, но надев, одобрила. Пришлось закупить и запас продуктов, которые вывешивались в сеточке на мороз за окном. А ручка, надо сказать, на том окошке тоже была изящным произведением искусства из начищенной до золотого блеска бронзы…

И когда все выложенные продукты не уместились на круглом старинном столике у буфета, «тётя Маруся» всплеснула ручками: «Да как же ты, милая, поистратилась!» И послала внучатую племянницу к соседке, что жила этажом ниже.

Соседка была древняя старуха «из бывших», и жила она в той квартире всю жизнь. Не тронули её в революцию каким-то чудом, а жила она сейчас тем, что продавала свои старинные вещи. «Продаст стул — и живёт три года…»

«Стул?» — удивилась я. «И другое тоже… — сказала „тётя Маруся“, доставая откуда-то с верхней полки „кузнецовскую“ сахарницу царского фарфора. — Иконы-то свои продала сразу… Учёная! В бога не верила, а теперь продаёт мебель… Держи!» В руках у меня оказалась серебряная папиросница — возможно, такая ж, какую бедняга Раскольников заложил с горя старухе-процентщице, — и было в той папироснице поболее чем с полкило потемневшего серебра. «Шкатулку-то положи в сумку, потом забуду, — с собой возьмёшь. Сохрани на память. А это, — она запустила в сахарницу свою нежную ручку и нащупала прозрачный камешек. — Графиня тебе сменяет… Ей уж под сто, но в своём уме, куда там! К ней теперь иностранцы ходят, долларами американскими дают. Раньше его у меня не брала, — покачала головой „тётя Маруся“, рассматривая игристый камушек. — Денег, говорит, этаких просто нет — денег он огромных стоит… А нынче к ней иностранцы приходят, покупатель может сыскаться… Летом мне говорит: „Неси. Только внучку лучше Клавдину, говорит, пришли“. Сказала я ей: „Не дай бог, что со мной… худое случится, так ты приедешь…“»

Положила внучатая племянница сверкающий камешек в карман чёрной цигейковой шубы и пошла к соседке, помня наказ: «Позвони два раза. Лиза тебе откроет. Она за графиней ухаживает, приходящая. К самой проведёт. Ты поздороваешься: от Марь Фёдоровны. Внучка Клавдии… так и так, и всё расскажешь. Доллары бери, не отказывайся. Алка-парикмахерша их сменяет. К ней-то тоже сейчас иностранцы повадились приходить…» И двери на щеколду за внучатой племянницей закрыла: «Громко стучи, когда вернёшься. Услышу!»

А дальше был самый настоящий детектив. С тайным сокровищем царской семьи, леденящим ужасом и убийством. Я словно видела эту квартиру-музей, всю в «кузнецовском» фарфоре, старинных зеркалах и картинах, будто из Эрмитажа, с резной потемневшей мебелью и паркетом, натёртым свежей мастикой. И дальше я уже читала с интересом:

«У большого стола рядом с пустой инвалидной коляской в огромном кресле лицом ко мне сидела величественная старуха. В дряблых контурах обвислых щёк чувствовалась порода. Ей и впрямь было под сто лет. Такие долго живут и до конца сохраняют разум.

— Подойди… — голос у неё был властный и хорошо поставленный. В её-то годы!

Я представилась, как велела „тётя Маруся“. Протянула камешек. Хозяйка склонилась над ним и стала внимательно рассматривать. Голова её по-старчески дрожала. В благородных чертах удивляло несовместимое, казалось бы, сочетание высокомерия и доброжелательности. Таких лиц нынче нет, такое лицо не выработаешь в течение жизни, его получали аристократы — с генами, от отца с матерью. У нынешних начальников, пусть они даже весь свой век командуют людьми, лица ничего из себя не представляют. А сами они и в подмётки не годятся этой дряхлой парализованной старухе. Даже моя „тётя Маруся“ в сравнении с нею выглядела легкомысленной, особенно прежде, когда делала перманент и венчик белоснежных волос в сочетании с несходившей с лица улыбочкой придавали ей сходство с глуповатым престарелым ангелочком. У этой же волевой аристократки, пусть она и сидела за обеденным столом в домашнем халате, всё было строгим и безупречным, даже волосы, абсолютно седые, с голубизной, были по-светски убраны в классическую причёску.

— Дай я на тебя посмотрю… Похожа… Похожа на Серафиму… — прикрыла она чёрные старческие глаза, в которых я сразу увидела тот особый лучистый блеск, что считался в Древней Колхиде принадлежностью „детей солнца“.

Она вновь на меня посмотрела. Глаза её испускали внутренний свет. Такие глаза были у моей бабушки и даже у легкомысленной „тёти Маруси“. А теперь народ вырождается — я не помню у моих знакомых таких сияющих изнутри, и вправду „солнечных“ глаз.

— Да, ты похожа на Серафиму, старшую из сестёр…

Мне говорили, что та была самой красивой — настоящей красавицей.

— А слышала историю с поляком?

Я кивнула. Это была семейная легенда о трагической смерти Симы и её мужа. Он был польским послом. Их нашли застреленными — они сидели в креслах друг против друга, а на полу между ними лежал пистолет… Только-только вернулись с какого-то бала или приёма… Нет, балов тогда, кажется, уже не было: дело было при большевиках. Потом так и не узнали, кто из них стрелял. Наша родня и поляки спорили, обвиняя друг друга. Симу похоронили на Васильевском острове, её мужа — в Польше. Я не была на этих могилах.

— И всё случилось из-за него!.. — старуха уронила руку на стол, из расслабленных пальцев выпал прозрачный камень. Он лежал на скатерти, как осколок чистого льда.

Она включила настольную лампу, всю из ажурной бронзы и разноцветной эмали, в оранжевом старинном абажуре, — и алмаз заиграл яркими цветами радуги.

— Из-за него! — повторила старуха. — Из-за проклятого „Орлова“!..

Вот тут я с удивлением на неё посмотрела. Она кивнула:

— Не знает никто, даже твоя Маруся. Знал только мой муж. Он тоже был иностранец. Посол Германии. Поэтому нас не тронули. Не могли тронуть, хоть я была фрейлиной при дворе. К тому же мужа парализовало… Он долго потом лежал — двадцать лет. А теперь это случилось со мной. — Она кивнула на инвалидную коляску. — Бывает, что беда спасает жизнь.

Нельзя было с этим не согласиться.

— Да-да… — вздохнула она опять. — Трудно было выжить тогда… — Проклятые. Проклятые большевики! Теперь-то, когда раскрываются их делишки… и все эти якобы „самоубийства“… Ты знаешь… о чем идёт речь — об убийствах поэтов! Так вот теперь, когда всё делается известным, ясно, кто убил Симу с мужем. Они! Из- за „Орлова“! Всё из-за этого проклятого камня! — она снова держала алмаз в своей розовой ручке — несмотря на возраст, маленькой и изящной. Камень играл всеми гранями в свете лампы.

— Неужели это „Орлов“?

— Не тот, о котором ты читала. „Орловых“ было на самом деле три. Камень распилен был не на две — на три части. Один пропал, как известно. Царские семьи владели двумя, а не одним „Орловым“, но это тоже держали в тайне. В революцию большевики стали расплачиваться с Европой всем, что попадало в руки. А попало к ним всё… Как только уцелел Эрмитаж! Решили тогда отдать какие-то свои долги „Орловым“, да, видно, задумали его вернуть обратно. Или просто нашлись подонки, которые знали, кому передали камень. Известно, какие были большевики… — Она опять повертела алмаз в руке. — Он самый! Убили из-за него их обоих. Только напрасно, камня убийцы не нашли. Муж поручил сохранить Симе, до отъезда в Европу. А та отнесла к матери. Там он и был до её смерти — в доме, где жила твоя бабушка.

— На Серпуховской!

— Да. Только не в той квартире. А в комнатке в полуподвале, где жила ваша прабабушка. Она так устала от своих девятерых детей, что под конец жила совсем одна. Никому не пришло в голову там искать. Перед смертью, в блокаду, отдала камень Марусе. Глупыха не знала, что хранит. Могла променять на хлеб, дура… На буханку! — графиня поймала мой удивлённый взгляд. — Ясное дело — дура… Она, как и твоя бабушка, нигде не училась. Образование получили только старшие в семье. Братья. Да все сгинули в революцию. Только фото в альбоме… А младших всех спас отец… — она презрительно усмехнулась. — Капиталов не нажил. Да… Жена у него была… из богатых. Родители имели шикарную кондитерскую на Невском! А дочь против их воли вышла за простого русского купца. Они её не захотели знать. Жила в бедности — девять детей, прокорми-ка! Да только потом, в революцию, её этот „простой купец“ спас — вывез всю семью в деревню. Купил им корову, так и прожили они там до самого НЭПа, нанимаясь на подённую работу. Не учились, однако выжили. Никто их не тронул. С началом НЭПа он привёз их в город, купил магазин, и опять все дети работали. Старшая Сима сидела за кассой, там её и увидел, и влюбился в неё польский посол. — Старуха тяжело вздохнула. — Бедная Сима! Писала стихи, а не застрели её большевики, умерла б от чахотки. Кашляла. Всё время мёрзла, куталась в шаль. Где-то у твоей Маруси должны быть её записки о том, как выжили в революцию… Будь проклят „Орлов“! — старуха протянула мне камень. — Держи Симино наследство!

Я взяла. Её старческая рука задрожала. Графиня смеялась — беззвучно, чуть- чуть дёргая головой:

— Летом Маруся мне показала. Я так и обмерла… тотчас вспомнилась Сима. А дурёхе сказала: храни, никому не показывай и знай, что вещь дорогая. За такую могут убить!

Вдруг раздался мелодичный звон — это били большие напольные часы между высоким старинным зеркалом и буфетом. Старуха встрепенулась.

— Я, может быть, не сказала б, не будь ты похожа на Серафиму… — прошептала она чуть слышно. — Да к тому ж — что его хранить!? Дело опасное. Узнают — убьют! Могут за него убить… будь уверена! А ко мне сейчас придёт оценщик. Вовремя тебя сюда Бог прислал! Знать, судьба!

Она властно поманила меня к себе рукой и, приблизив губы к самому моему уху, быстро прошептала инструкции. Перевела дух и, заглянув мне в глаза, повторила: „Помни! Дверь не будет закрыта! Лиза её не запрёт. А в чулане запрись и жди, пока антиквар не уйдёт из квартиры. Потом возьмёшь у меня камень и сиди — ожидай второго прихода. Он придёт с покупателем. И как только услышишь мой громкий разговор, выскользни на лестничную площадку, оставив дверь чуть приоткрытой, и поднимайся на самый верх. Так, на всякий случай… Жди у чердачной двери. Коли не позвоню в колокольчик, дождись, пока выйдет из квартиры. Значит — беда. Сиди три дня у Маруси и носа не высовывай. Ей скажи — камень украли. Вы всё узнаете… Храни его. Может, дети твои когда-нибудь продадут на аукционе. Дело в стране идёт к переменам…“

Графиня позвонила в колокольчик, и мы с Лизой усадили её в инвалидную коляску. Камень я отдала ей. Потом пошла было одеваться в прихожую, но старуха крикнула: „Лиза, принеси шубу. Тут оденется, надо поговорить…“ Спросила, есть ли перчатки, и велела надеть. „Пойдёшь в чулан, не снимай. Отпечатки… На случай чего. Поняла?“ Лиза меня проводила и закрыла дверь. Я чуть-чуть постояла перед дверью и, как мне было велено, поднялась к чердаку через наш этаж — на последнюю лестничную площадку. Спряталась там за ящиками, но сама хорошо видела всю лестницу, шахту лифта и дверь в квартиру графини. В скорости дверь открылась, и ушла Лиза. Я, как было мне, опять же, велено, мигом забежала в квартиру и закрылась в чулане. Там стоял стул, но только я села, в квартиру кто- то вошёл. Я обрадовалась, что успела, и в щель увидела старичка. Значит, пришёл оценщик. Пробыл он недолго, и буквально вылетел на лестницу, не захлопнув дверь. Я бросилась в комнату к графине. Она отдала мне камень и сказала:

„Знаешь… Предчувствие у меня недоброе. Иди-ка сейчас на лестницу к чердаку и жди там за ящиками. Будь всё хорошо, сама приеду в каталке и в дверь тебя крикну…“ Потом перекрестила меня на прощанье и добавила: „Прийти должные двое. А если кто-то один придёт, без старика, — значит, дело плохо. В квартиру сама больше не входи. Дождись, пока человек уйдёт, чуть выжди и беги к Марусе… Я своё отжила. Скажешь ей, как уговорились!“ Она ещё раз меня перекрестила, и я подумала, что это плохая примета…

Теперь на лестнице мне пришлось ждать долго, может, час, может, полчаса. Часов у меня не было. Совсем стемнело. Тускло светила только лампочка на стене у двери в квартиру. Я взмокла в своей толстой цигейковой шубе, но даже перчаток не сняла. Уселась на ящик у стены и едва не задремала. Подумала, что „тётя Маруся“, конечно, волнуется, но что было делать? Уходить было уже нельзя. И вдруг снизу послышались чьи-то шаги. Очень тихие и осторожные. Мне стало не по себе, хоть в плохое тогда ещё не верилось. Человек был один. В пальто, без шапки. Поднимался он тихо, но спешил — шёл очень быстро и дышал тяжело. Перед дверью он почему-то задержался… Я увидела, что в руке у него шарф — тоненький, не из пряжи, а задержался он для того, чтобы свернуть этот шарф и положить в карман. Душа моя ушла в пятки. Вот теперь мне стало страшно. По спине прошёл холодок. Как перед экзаменом. Но тут было похуже, чем экзамен. Меня охватила паника: закричать, побежать в квартиру? Поднять на ноги соседей — квартира-то коммунальная, как наша, и в ней шесть комнат, кто-то да будет дома! Черт с ним, с этим проклятым камнем и с продажей. Не сейчас — так после. Я бросилась было вниз стучать соседям, но застыла перед самой дверью: а решится ли кто убивать человека в коммуналке?

И я подумала, что я дура: жизнь всё-таки, не детектив. Какие там в наше время „Орловы“?! Поверила столетней старухе! В лучшем случае — кусок горного хрусталя. Хорошо, если дадут за него десятку. Я вернулась на ящик у стены и опять уселась. Однако успокоиться не удалось. Подмывало пойти в квартиру и узнать, что там делается, но здравый смысл останавливал: Лизы нет, кто откроет? А просто войти… Явлюсь я к ним, и что я скажу? Вспомнились высокомерный вид старухи, её надменный взгляд… И вдруг дверь распахнулась. Выскочил человек. Теперь я увидела его лицо. Но в нём была только злость и ярость — никаких индивидуальных черт. Он так же держал в руках шарф, но не остановился на этот раз, а быстро повязал его на шею и, на ходу застёгивая пальто, сбежал по лестнице.

Нет, я не могла не войти в квартиру, хоть и помнила наказ старухи. А вдруг действительно она ранена и не поздно позвать на помощь, позвонить в „скорую“? Сердце подсказывало: всё-таки что-то там случилось!

И предчувствие меня не обмануло. Я увидела её в инвалидном кресле — ноги сползли на паркет, руки висели как плети, голова тоже съехала, опираясь на спинку кресла… Подбородок почти упирался в грудь, но на шее с боков всё же виднелась толстая сине-багровая полоса — шрам… от шарфа… Раздутый язык, как всегда в таких случаях, вывалился наружу. Вытаращенные глаза смотрели на меня в упор — спокойно и отрешённо. В них не было страха, но не было и внутреннего света, это были уже самые обычные глаза, и были они не чёрные, а светло-карие — с маленькими, как булавочные головки, зрачками. Я знала, что это конец, но всё же попробовала нащупать пульс и поднести волосок к губам… Помочь ей было уже нельзя. Тем не менее я бросилась к дверям соседей… Я не стала стучать — распахнула дверь и ворвалась в комнату, над которой жила моя „тётя Маруся“, ждавшая теперь напрасно моего стука в дверь… Но, к моему удивлению, комната оказалась кухней с плитой — двухкомфорочной газовой плиткой — и раковиной с водопроводным краном, а в углу ещё стояла ванна. Я распахнула дверь, которая вела в туалет, и туалет был туалетом. Только поменьше нашего. А рядом была стена, она перегораживала коридор, который у нас в квартире вёл к другим комнатам, кухне и „чёрной лестнице“!

Здесь не было никаких соседей, квартира была перегорожена — разделена на две! Графиня жила одна… и убийце это было известно! Я почувствовала себя идиоткой! Я виновата была в её смерти. Но теперь меня обуял страх — вдруг убийца вернётся? Я побежала в комнату и увидела, что обыск убийца толком не успел сделать, только верхний ящик буфета был вывернут и вместе с разбросанным по ковру содержимым валялся на полу.

Теперь я не раздумывая бросилась вон из квартиры, сбежала по лестнице и вышла через парадный в морозную темноту переулка. Потом, обогнув дом, быстро пошла вдоль пустой набережной к нашим воротам во двор „толстовского дома“.

У ворот я опомнилась: „Зачем мне сюда? Там, у двери в „парадный“ ждёт в квартире „тётя Маруся“ и сходит с ума от страха!“

Но я не нашла в себе сил вернуться и пройти по парадной лестнице мимо квартиры, где лежала убитая графиня. Я вошла в ворота. Промчалась пустым двором к чёрному ходу, взбежала по лестнице до нашего этажа и зашла в квартиру. Ключ у меня был с собой в кармане шубы. Соседи ещё не вернулись с работы. Квартира казалась мёртвой и пустой. Я прошла через тёмную кухню, через извилистый коридор мимо соседских дверей. Дверь в нашу комнату была открыта и на „парадную“ лестницу тоже…

„Тётя Маруся“ ждала меня на лестничной площадке — она бросилась ко мне, дрожащая и заплаканная, на ней не было лица! „Да, убили!“ — сказала я, когда она закрывала дверь на щеколду. „Господи! Я его видела! Хоть ты жива! Какое счастье!“ — прошептала она сквозь слёзы.

„Ничего себе, счастье!“ — подумала я и с плачем бросилась ничком на диван.

Внимательно прислушавшись у двери, „тётя Маруся“ вынесла мою шубу и повесила на крючок в прихожей. Про камень она даже не спросила. Мы посидели, не включая свет, словно ждали чего-то. Потом я открыла форточку. Во дворе было тихо. Я почему-то ждала, что залают милицейские собаки. Но в форточку над раскалённой батареей врывался только морозный воздух с особым запахом зимнего Ленинграда. В те годы на высоте крыш воздух был свеж и пахло сосновым лесом. А поздно вечером стали возвращаться соседи, но мы не выходили и ни с кем не разговаривали. Уже ночью услышали, как вернулась Алка. Она забарабанила в дверь соседки, с которой дружила, и мы услышали её крик: „Послушай, что делается! Я возвращалась сейчас по Рубинштейна! Там и на набережной полно милиции! В нашем парадном нашли задушенного старика!“

Утром „тёте Марусе“ принесли пенсию. Почтальонша с ужасом рассказала, что в квартире под нами убили старуху и её пенсию некому было отдать. Хоронить её тоже некому. Свой труп она завещала анатомичке. „Надо же, — восклицала почтальонша. — Какой ужас! Как страшно, когда тебя некому хоронить!“

„Тётя Маруся“ закрыла за этой тёткой дверь и стояла, прислонившись спиной к косяку: „Люди… Какие глупые! — усмехнулась она, пожав плечами. — Разве страшно, что тебя некому хоронить? Страшно, когда людей убивают! А сожгут тебя, закопают в землю или станут изучать студенты — какая разница? Ты уже ничего не будешь знать, и тебе будет всё равно!“ Она стояла, с глуповатой детской улыбкой, лицом к окошку, и её глаза излучали внутренний свет…

Воистину, я происходила из семьи прирождённых атеистов. Никто из нас не верил в бога и в загробную жизнь на том свете. Никто никогда этого не обсуждал, но я впитала это с молоком матери. А вот люди с иным ощущением мира были для меня загадкой. Но только в тот самый миг я поняла, что именно с такими людьми и можно было построить эту чудовищную коммунистическую страну, где миллионы верили в какое-то светлое будущее для потомков, а сами вместе с детьми и внуками соглашались жить в полном и абсолютном дерьме…»

В дверях показался Клайв. Посмотрел на меня и, кажется, собрался уйти, уже повернувшись спиной, но я окликнула, и он вошёл в комнату.

— Прочитала! — сказала я. — До конца. Всю рукопись. Это кошмар. И неужели я выберу этот мир, это время — этот двадцатый век, чтобы «кончить в благополучии» свою жизнь, как вы сказали?

— Ну… Это было не самое плохое время. А в других странах жизнь в это время была совершенно иная. В процветавшей тогда Америке, Швейцарии или где- нибудь на юге Франции… в Альпах, на берегу тёплого моря — люди жили совсем неплохо — лучше, чем в другие времена. И даже у вашей далёкой родственницы юность в той ужасной стране была вполне счастливой. Важно, в какой среде, какой семье и каком окружении ты жил… Есть её другие записки… Ещё одна рукопись.

— Нет, — возразила я. — Не… сегодня, — добавила, чтобы усыпить его бдительность. — Хватит кошмаров… — я чувствовала себя совершенно разбитой. Усталость не ушла со сном, и меня это мучило. Я была не готова к побегу отсюда сию минуту — не в силах была сделать сегодня то, что должна была сделать не откладывая… Должна! Ведь ОНИ… Эти, в «тарелках», не отступятся. Не оставят меня в покое, не прекратят охоту! А где найти место, где меня не поймают? И не станут убивать других людей? Куда мне бежать? От НИХ не скроешься даже в прошлом! Я обхватила голову руками и, кажется, что-то сказала вслух.

— Вас спасут! — прошептал Клайв.

— Спасут? Кто?

— Боги! Я подумала, что он шутит. И промолчала.

— Вы попадёте в такое время, где вам будет обеспечена безопасность. Там вы окажетесь под защитой.

— У кого же?

— У тех, кого люди когда-то считали богами…

Я не могла подумать, что ослышалась. Он подошёл к окну и раздёрнул штору. Открылся вид на море и на заснеженную вершину.

— На Олимпе жила могущественная раса, когда человека ещё не было на Земле. Я имею в виду «человека разумного».

Он сказал это таким тоном, что я не могла его не спросить:

— Есть, по-вашему, и человек неразумный?

— Есть. Для меня их два, живущих сегодня: человек разумный и человек прямоходящий. Homo sapiens и homo erectus. Первый обладает разумом, второй теряет свою разумность лет после десяти. И, к счастью, это не два разных вида в смысле биологическом. Это один вид. «Оба» способны мыслить и усваивать информацию, но настоящим умом, творческими способностями или гениальностью обладает лишь «хомо сапиенс». В его генотипе есть гены, не позволяющие потерять разум к периоду половой зрелости. Через несколько поколений в потомстве человека «прямоходящего» может родиться человек «разумный». Эти гены разбросаны в человечестве, и не предсказать, как «тасуется колода»… Проследить это очень трудно. Однако наши враги поставили именно такую цель: сейчас они «бьют в корень» — стараются уничтожить только тех из нас, кто является носителем генов человека разумного. Ибо именно он — творец и создатель человеческой цивилизации, отличающей нас от всех звериных сообществ, от обезьяньей или волчьей стаи. Он — тот, кто во все времена был творцом, создателем и борцом против глупости, косности и тирании. Именно он — «сапиенс» — создавал живопись и язык, математику и религию, он был бунтарём и протестантом, восставал против всего, что его не устраивало в этой жизни. «Эректус» же всё принимал как есть — подчинялся любой религии и любой власти, одобрял любое насилие и любую подлость. Как правило, он сам был способен на подлость и на насилие и стремился к власти. Человечеством правили «эректусы» — из них происходили властители и диктаторы, «сапиенсов» же власть, как правило, не интересовала, они были творцами и стремились к творчеству. Тех, кто пытается уничтожить человечество, «эректусы» не волнуют.

— Им нужны «сапиенсы»?

— Конечно. Враги человечества могущественнее, чем мы. В последнее время они пытаются нас уничтожить, вмешиваясь в природный механизм одной из тех вселенских первооснов, которым я дал название «замкнутый круг».

— Это какие-нибудь сакральные знания?

— Нет, сакральные знания — совсем другое: из разряда вполне познаваемых реалий. Они всегда были и всегда скрывались. Например, сведения о «летающих тарелках». Всё это не афишировалось. Сейчас примером сакральных знаний является то, что нас выживают с планеты, стремятся уничтожить человечество и делают это давно, а мы не знаем, кто это делает, и даже не ведаем, кто они такие. Как никогда не знали, что такое «летающие тарелки». И думаю, не узнаем. Но вполне можем узнать. Всё это постижимо и не относится к тем абсолютно непознаваемым загадкам, которые я называю «замкнутый круг». Понятно?

Я кивнула:

— Сакральные знания — те, которые есть, но скрываются. А первоосновы — то, о чём знаний нет, — что пока ещё остаётся «незнанием». То, что нам неизвестно.

— Есть такие вопросы, на которые человечество не ответит никогда, а если ответит, стремление человека познавать потеряет смысл.

Теперь я с сомнением покачала головой.

— Загадка неразрешима тогда, когда есть «замкнутый круг», — сказал Клайв. — Понятно? Всё тот же вечный вопрос — что первично? Яйцо или курица? Ген или клетка? Матричная вселенная или… Первичный кокон в момент Большого Взрыва. Такие загадки придают науке смысл, и если их разрешить, наступит, думаю, конец науке. Так вот, чтобы нас уничтожить, наши враги решили прервать один из таких замкнутых циклов в природе.

— Название этого «замкнутого цикла» — время? Они устраивают теракты во времени?

— Не только это. После множества неудачных попыток применить оружие, после того как отец Лена придумал принцип защиты от нейтронной бомбы, они решили повлиять на самый главный и ключевой момент в истории человечества. Тот момент, с которого разумное человечество началось. Поэтому они сосредоточились на… — Клайв посмотрел мне в глаза и отвёл взгляд. Он опять обхватил голову руками и привёл в беспорядок и без того взлохмаченную шевелюру. Он был похож на школьника — ученика, с трудом излагающего урок. Его чуть глубже, чем нужно, посаженные глаза были трогательны по-детски, они смотрели на меня с любовью, в них был тот внутренний свет, о котором я читала в рукописи моей прабабки, и я подумала, что могла бы полюбить и его.

Я почувствовала, что краснею. Он смутился ещё сильнее и, кажется, потерял тему разговора.

— Вам некуда торопиться. Вы здесь, под землёй — в полной безопасности. Можете даже выходить на некоторое время. Погулять в лесу, искупаться в море. Разумеется, под контролем и соблюдая осторожность. Благодаря нашим мощностям и темпоральной установке, можно всегда в опасный момент чуть-чуть сдвинуть время… Вы можете здесь прожить полгода… Даже семь или восемь месяцев…

Некий странный намек и мысли о чём-то смутно знакомом догадками завертелись в моей голове, но я постаралась вернуться к теме:

— Так каким же способом они думают уничтожить людей?

— Не знаю, как объяснить… как подойти к сути. Ох! Ещё раз! Тот ключевой момент, с которого началась история человечества… Я уже говорил, оно — неоднородно. Есть человек «прямоходящий» и человек «разумный». Но всё-таки это один вид. Гены человека «разумного» рассеяны в человечестве. И слава богу!.. Потому что уничтожить всех носителей этих генов невозможно. Но беда в том, что все эти носители происходят от одной единственной особи, которая положила начало предкам человека разумного. И эту особь уничтожить можно… Всё случилось сто тысяч лет назад. Это и есть точка отсчёта, с которой и началась настоящая история человечества. И оно должно исчислять свою историю с этого самого момента. Так оно и делало всегда. Создало и сохранило в памяти в виде мифа. Помните миф о Прометее?

— Конечно. Цивилизация началась с того момента, когда Прометей подарил людям огонь.

— Но не тот, о котором сказано в мифе. Не обычный огонь, который зажигает молния и который людям всегда было проще простого добыть при лесном пожаре. Стоило ли сочинять об этом миф? Речь идет об огне в переносном смысле. Прометей подарил человечеству огонь разума. Огонь гениальности, творчества и таланта… Поэтому ОНИ сосредоточились… на тебе! Ты попадёшь отсюда на сто тысяч лет назад. Туда! — Он показал на Олимп. — И яркая видеозапись, попавшая к тебе с вещами отца, — оттиск прошлого, запись с натуры. Согласно легенде, боги изгнали Афродиту, и она нашла защиту у Прометея. Тот тайно сохранил её детей. Благодаря нашим плохим переводам с первозданного, неведомо какого источника, считалось, что первым у Афродиты родился гермафродит — двуполое существо, сочетающее в себе женское и мужское начало. Это не так, и заглянув в прошлое, легко узнать, что у неё родилась двойня — мальчик и девочка. Близнецы. Это и был тот «огонь», похищенный Прометеем у богов и подаренный человечеству. Собственно, это и было началом человека разумного, создавшего нашу цивилизацию.

Мне стало как-то не по себе. Ясно, что Клайв боялся именно такой реакции, что совсем неудивительно! Как жить, зная, что будет дальше? Но жить, помня всё, что уже случилось, тоже было совсем нелегко. Я глубоко вздохнула:

— Ну что же… Я получила «прививку» против ужасов, которые впереди.

— Никаких ужасов! Всё страшное — позади. Считайте, что вы отправитесь в турпоход. И жить вам придётся с «туристами», очень похожими на людей. Бог знает, откуда они взялись в те времена на Олимпе.

— И кем были?

— Вот именно, поди узнай! Внешне похожи на нас, только умнее, сильней физически и выше ростом. Короче, древние греческие боги. Как будто большая компания туристов решила пожить на природе и отправилась вот в такой поход — очутившись в прошлом, в чудесные времена, когда природа была нетронутой, первозданной. И никто не мешал «богам» наслаждаться этой чудной природой среди зелёных альпийских лугов, ручьёв с ключевой водой и водопадов на склоне снежной вершины… Естественно, они рассердились на вас, и ещё больше на Прометея! Ведь вы и он, помогая вам, положили начало… фактически помогли появиться новой человеческой расе, которая в будущем грозила положить конец их легкомысленному времяпрепровождению на Олимпе и вообще каким-либо развлечениям на Земле — у планеты появлялся её законный хозяин — разумная человеческая цивилизация!

— Так может, они сейчас и пытаются нас уничтожить, чтоб вернуть себе Землю и развлекаться дальше?

— Ну нет! Поверьте, всё это можно проследить… Те были благородными — ушли сами, когда настал срок! Они обладали высочайшими технологиями, позволявшими им иметь все блага цивилизации, не захламляя природу техническими устройствами и техническими отходами. Они были могущественны, у них было всё, и они получали всё необходимое, как из «рога изобилия». Вспомните другой известный миф!

— Да, помню, — кивнула я.

— Возможно, это и был высший пилотаж технологического производства чего угодно! И, кроме того, у них было оружие, способное давать защиту. Они защитят и вас. Только у них вы найдёте укрытие и окажетесь в безопасности от тех, кто преследует вас сейчас.

— Вот и думай что хочешь… — сказала я, склоняясь к мысли, что и вправду, возможно, всё в жизни предрешено. Зачем оказались в прошлом эти «туристы»? Не для того ли, чтобы спасти беглянку из будущего, которая положит начало человеческой цивилизации? — Голова идёт кругом… — вздохнула я. — Воистину, замкнутый круг! Надо всё это как-то переварить.

— Совершенно верно! — улыбнулся Клайв, глядя в окно. — Лучший способ — пойти к морю и искупаться. Сейчас не жарко — солнце как раз зашло за тучи.

Нет, я бы не сказала, что это были тучи. Просто небо заволокло какой-то дымкой, словно перед дождём, и море по-прежнему было тихим. Волн не было. По берегу бегала собака. На причале стоял небольшой контейнер с мусором. Пёс обнюхал его и побежал к пляжу. Там, на песке, пестрел полосатый зонтик, но яркие оборки тента не шелохнулись…

Ни звука не доносилось снаружи. Казалось, там — полное и даже какое-то неестественное затишье.

— Но ведь это не может быть… вид из окошка? — я помнила, что мы внутри горы.

— Конечно, мы — глубоко под землёй. А это лишь вид с того склона горы, где вы искали котёнка.

— Он… погиб?

Клайв отвел взгляд.

— Может быть, ещё найдётся… — сказал он уклончиво.

— Попробую поискать! Если и вправду можно отсюда выйти…

— Можно, — поспешно ответил Клайв уже совсем другим тоном — врать он явно не научился, и я поднялась с дивана, но тут произошло что-то чудовищное…

Внезапный шквал урагана, казалось, проник сюда, в комнату, и оглушил меня диким рёвом. Порыв, налетевший с моря, в одно мгновение сорвал яркий брезент пляжного зонтика и перевернул контейнер. Послышался звон бьющегося стекла. Пса отнесло из нашего поля зрения, вверх взметнуло всяческий мусор, и знакомые мне картонки с чёрно-белым шахматным рисунком полетели прямо на нас.

— И вам их… привезли тоже? Сюда?

— Конечно… Вертолёт доставляет грузы на причал… и увозит мусор в контейнере.

Я подумала, что у Клайва, конечно, в таком случае есть портрет Лена, и не один, и вспомнила про бутылки в коробке — коньяк для поминального ужина. Проведя всю жизнь в школе, я плохо знала реальную жизнь, в голове сидели слова Лена, сказанные о людях: «мы не пьём, не курим…» Здесь было явное противоречие, и вопрос, который хотела задать ещё Али, я задала Клайву.

Он был, кажется, удивлён:

— Противоречия никакого нет. Люди «не пьют» в том смысле, как когда-то это было болезнью. У современного человека не возникает пристрастия — навязчивой тяги к одурманиванию, которая его губила. Зависимость была обусловлена генетически, и люди, отягощённые этой напастью, ради своих детей давно уже стали исправлять генотип наследственных клеток, удаляя вредные гены. Многие поколения людей живут без этой губительной для человека… и многих других болезней. И люди теперь не боятся пить, как не боятся использовать морфий, чтобы унять боль в ране.

Ураган снова взвыл, его новый порыв налетел с моря. Казалось, в наше стекло швырнуло кучу песка и тучу сосновых игл. Стало видно, как их закрутило и понесло вверх, а потом назад к морю. Туда же летели теперь и чёрно-белые коробки. Смерч, как штопор чёрного дыма, взвился прозрачным винтом, неся их высоко в небо.

«Вот и всё… — думала я. — Лен… Последняя память о нём. Неужели это всё, что осталось от него людям, которые плакали, слушая его голос?»

И я спросила:

— Почему же тогда убили Лена, а не меня?

— Как видно, им было важней избавиться от него. Прежде вывести из игры Лена…

«Из сценария, — думала я. — Но разве можно изменить сценарий, написанный самим творцом?»

— Лен был просто артист, да… И казалось бы… — Клайв загадочно улыбнулся. — Но отец Лена придумал защиту от нейтронной бомбы, а дед получил место на «Сейлор» благодаря своему величайшему открытию. Ему удалось вывести новую формулу, которая установила зависимость между массой, энергией и гравитацией. И стало возможно изменять вес тел воздействием на гравитацию. Монорельс — его изобретение. Так что, возможно… — Клайв посмотрел на меня с лёгким вызовом и в смущении отвёл взгляд. — Гены Лена оказались для них опаснее, чем твои…

— Завтрак! — сказала женщина, появившаяся в дверях.

Ураган закончился ночной грозой. Утро после грозы было солнечным — тихим и тёплым, а море — спокойным, когда я всё-таки решила искупаться и, кажется, заплыла очень далеко, но поняла это слишком поздно. Плавать я всегда любила, держась на воде без малейших усилий, и научилась этому в ранние годы, когда мы с отцом жили где-то в тёплых краях. В Шотландии и в Тибете плавать особенно не приходилось, но навык, приобретённый в детстве, сохраняется навсегда.

Лёжа в тёплой воде, я вспоминала случившееся со мной. Рассказанное вчера Клайвом не было для меня откровением, особенно то, что касалось времени. С некоторых пор я жила с чувством, что уже шаг за шагом прошла свою жизнь и события в ней мне знакомы. И сейчас, раскинувшись на спине и глядя в небо, перестав чувствовать тело, я покачивалась на волнах памяти и переживала всё, начиная с лифта, с лифта в отеле — с того момента, когда мы входили в лифт без Регины, с того мгновения, когда над площадью завис вертолёт… И я поняла, что всё это было во мне изначально. Даже рукописи, которые я прочла, и старая видеозапись отца сидели там, в моей памяти… только — другой, живущей во мне с того мгновения, как стала помнить себя… Зато теперь я знала… Я знала теперь, что движет миром, и если сбудется всё, что предсказал Клайв, — я повторю снова: миром движет любовь… Почувствовав прилив энергии, я поплыла с новой силой.

Тревожное чувство заставило меня оглянуться. Я легла на спину, быстро развернувшись в воде: в синеве, безмятежной, как океан, висел серебряный диск, и я машинально набрала воздуха, чтобы погрузиться с головой в воду. Как будто это могло кого-нибудь обмануть! Проплыв, сколько могла, вынырнула лицом к берегу. Заплыла я далековато. Люди отсюда выглядели как куклы — две маленькие фигурки бежали к причалу через парк, и я видела, что они отчаянно мне машут…

Над парком и над людьми висела ещё одна «летающая тарелка». А на склоне горы, где я искала котёнка, чернела ужасная выжженная плешь: лес там выгорел целиком, я узнала лишь сосну над обрывом. Теперь это был её мёртвый обуглившийся скелет.

Я машинально нащупала на руке браслет. Ещё в квартире у Лена я изучила долговременную шкалу и знала, что стрелку можно перемещать, не снимая браслет с руки, лишь двигая крошечным, с булавочную головку, рычажком который легко нащупывался на боковой поверхности странного синего материала — не металла и не пластмассы, — скорей напоминавшего камень, но более тёплого, чем вода.

У меня был только один выход — отвести рычажок до упора. Не раздумывая, я так и сделала.

Ещё не открыв глаз, почувствовала перемену: море сделалось неспокойным, меня сильней подбрасывало на волнах — в воде, тёплой, как парное молоко. Я развернулась в направлении волн и открыла глаза.

Берег был совсем близко — голый, выжженный солнцем… Он возвышался над морем, обрываясь скалами в воду. На узкую кромку песка взбегала пена…

Над берегом высился храм, а над храмом белел Олимп, и, глядя на фигурки людей у колонн храма, я поняла, что совершила ошибку. Попала ещё в то время, когда люди уже научились строить храмы. Парадоксальность построения фразы меня несколько отрезвила.

Я попробовала встать на дно, и ноги мои коснулись земли… Я стояла, смотрела на бурый раскалённый берег, на расплывавшийся в мареве храм с людскими фигурками и думала. Оставалась надежда, что стрелка шкалы не передвинулась до конца. Надо было исправлять ошибку. Собравшись с силами, я нащупала рычажок на боковой поверхности браслета и изо всех сил надавила вниз. Он и впрямь сдвинулся до упора — всего на какой-нибудь миллиметр! А мир вокруг тотчас же стал другим: я оказалась в ледяной воде, дно ушло из-под ног, и волна накрыла меня с головой.

Борясь со штормом, я старалась плыть на волнах, даже не зная, куда меня относит. Берег нельзя было различить сквозь пелену дождя.

Сколько я проплыла, не знаю. Дождь кончился, но я боролась с волнами до полного истощения сил. Земля была теперь совсем близко. Я знала, что доплыву, и позволила себе отдохнуть — просто вытянулась на воде вниз лицом…

Но врагом моим стал холод. Руки и ноги сделались деревянными в ледяной воде. Мозг отключался, погружаясь в небытиё. Стараясь побороть сон, я шептала мысленно своё имя — Э-дит… Эфр… э-эфр-э-дит… эфр-э-дит… — и совсем погружала голову в воду, выныривая лишь за тем, чтобы глотнуть воздух… И тогда меня вновь оглушал рёв и грохот волн. Он то накатывал, то стихал, напоминая своим чётким ритмом громыхание вертолёта… Я плыла, ничего не видя и уже забывая всё, только в ритме волн повторяя собственное имя и пугавшую своим смыслом мысль: «Неужели всё-таки миром правит случай?.. И я сейчас замёрзну?..» Но когда совсем неожиданно колени упёрлись в песок и меня подхватили чьи-то сильные руки, я увидела впереди девственный зеленеющий берег, далёкий лес и сияющую снежную вершину высоко в небе.