Зима, первый снег. Я вылетала из Гамбурга; миниатюрные снежинки, которые ветер швырял в окна аэропорта, были не видны, лишь угадывались. 29 ноября 2012 года, начало первого пополудни. Примерно через три часа, точно по расписанию, мы заходили на посадку над Москвой. На часах, которые я заранее перевела вперед, стрелки образовали вертикальную линию: шесть вечера и уже темно; единственное, что я разглядела в свете бесчисленных, все приближающихся огней, — цельное, огромное, пышное снежное одеяло, окутавшее всю Россию. В отблеске прожекторов я увидела, как крупные снежинки пляшут вокруг крыльев самолета. Меня совсем не удивили расстилающиеся подо мной бесконечные белые просторы. Мне все казалось, что вот сейчас подъедут сани, и Юрий в зимнем пальто и меховой шапке помашет мне рукой.

Юрий?

Разве не так обычно зовут героев русских фильмов про любовь?

Откуда вдруг такой вопрос?

Неужели я страдаю от неразделенной любви?

Ничего подобного.

Или все же страдаю? Разве покидает нас когда-нибудь тоска по настоящей любви? Даже если такая любовь у нас уже есть? Не знаю, почему я вдруг задалась этим вопросом. Вообще, я хотела рассказать про погоду. Про снег. Про зиму. Мне хочется крикнуть: «Это так по-русски — все тоскует! По любви, по жизни. И даже снег тоскует (и уж он-то больше всех!)». Честно говоря, не помню, видела ли я вообще этот фильм, а если и видела, то наверняка давно, когда была еще маленькой. Моя мама любила романтические фильмы, и по вечерам, когда она сидела одна (а чаще всего так и было), мне разрешалось смотреть телевизор вместе с ней до тех пор, пока я не засну. Я совсем ничего не помню. Только какого-то Юрия и бескрайний белоснежный пейзаж в вечерних сумерках. А может, мне это просто приснилось, когда я, сидя на диване у мамы под боком, после нескольких кадров, как обычно, погрузилась в мир сновидений...

На следующее утро все было серым. Хотя — что значит «утро»! Рассвело только ближе к десяти. И что значит «серым»! Снег: московский ноябрьский мокрый, цвет: серый сверхинтенсивный. Широкие улицы были заполнены машинами. Для Юрия и его саней не нашлось ни места, ни подходящего предлога, так что я совсем про него позабыла. То утро вообще не располагало ни к поэзии, ни к любовным переживаниям. В автобусе по дороге в Гете-Институт я, несмотря на шум, пыталась разговаривать с Екатериной Ивановой (организатором семинара), пока сидящая рядом женщина не попросила нас вести себя потише. Мы покраснели, как школьницы, которым сделали выговор. Я лично не люблю людей, которые заставляют окружающих слушать их разговоры. А едва приехав в Москву, кажется, сама стала такой же. Мне было не легче от того, что женщина не понимает немецкого. «Verzeihung»[1], — пробормотала я. Женщина покачала головой и отвернулась к окну. Но за окном ничего не было видно; сплошная серая каша...

Вскоре я уже знакомилась с руководителем семинара профессором Ириной Сергеевной Алексеевой, гостьей из Казахстана профессором Гульнарой Абдрахимовой и четырнадцатью переводчицами со всей России. Это было впечатляюще! Так много лиц, так много голосов будет у моей книги в русском переводе. «Ни одного мальчика», — заметила я. «Конкурс был честным, строгим и анонимным. Мы отобрали лучших», — ответила Ирина Сергеевна. Никаких сомнений в этом не осталось, как только начался семинар и мы погрузились в обсуждение содержания книги. Переводчицы оказались не только прилежными, но и умными; они не просто хорошо подготовились, но и задавали замечательные вопросы, свидетельствующие о глубоком понимании текста. За обедом Екатерина Иванова рассказала мне, как были распределены четырнадцать рассказов из моей книги. Каждая участница прислала названия двух рассказов, которые ей больше всего хотелось бы перевести, и, как ни удивительно, это сработало: каждая получила на перевод именно то, что хотела.

1 декабря на Ярмарке интеллектуальной литературы «Non/fiction» прошла презентация нашего семинара. Ирина Сергеевна выбрала несколько отрывков из разных рассказов. Переводчицы читали их вслух, каждая по-разному, каждая по-своему. Создавалось впечатление, будто они читают свои собственные тексты. Я была под сильным впечатлением. Каждый писатель хочет поделиться с другими своими мыслями и чувствами, и мне это удалось — неожиданно и очень необычным образом. Четырнадцать переводчиц пропустили мои рассказы через себя и переложили их на свой язык. Часть меня стала частью их.

За все время пребывания в Москве я ни разу никуда не ходила одна. Найти дорогу без знания русского языка или хотя бы кириллицы было действительно непросто, а мои русские друзья вовсе не хотели, чтобы я где-нибудь потерялась.

После презентации мы все вместе пошли в ресторан. Большой стол, одни женщины. То-то было радости у официантов-грузин, да и мы охотно отвечали на их шутки. Потом переводчицы отправились в гостиницу на метро. А я решила прогуляться до своей гостиницы пешком — и притом одна. Екатерина Иванова изо всех сил старалась меня отговорить, но я стояла на своем. Дорогу я посмотрела по карте, конечно, не запоминая названия улиц, чисто визуально: с моста налево, прямо, прямо, второй поворот направо. Я быстро шагала вперед сквозь пургу и темень. Меня словно опьянили оживленные беседы с переводчицами, грузинское вино, вновь обретенная свобода и морозный воздух; мне хотелось прыгать от радости. У меня мерзли уши. Где же гостиница, там, впереди? Я ускорила шаг. Как же мне теперь перейти дорогу? Восемь полос, по четыре в каждом направлении. Бегом! Я неслась изо всех сил. Не успела я перебежать на другую сторону, как мимо меня, сигналя, пронеслась машина, так близко, будто хотела увлечь меня за собой. Я подняла глаза и увидела Юрия, он сидел за рулем в меховой шапке и махал мне рукой. Но где же сани? И куда он так спешит?

— Ты торопишься? — крикнула я ему вслед.

— В другой раз! — прокричал он в ответ и уже исчез из вида.

— Ладно, договорились, — радостно пробормотала я.

Так что, надеюсь, после выхода русского перевода книги меня еще раз пригласят в Москву. В конце концов, надо же мне попасть на назначенное свидание...

Говорят, будто бы памяти золотых рыбок хватает всего на три секунды. Через три секунды они уже ни о чем не могут вспомнить.

— Поэтому, — сказал мне как-то ночью (а точнее, ранним утром) тот человек, который об этом рассказывал, — золотые рыбки счастливы. Если бы их кто когда и обидел, они бы уже давно об этом забыли.

Я возразила:

— А если бы с ними случилось что-то прекрасное, они и об этом бы тут же забыли. Как можно быть счастливым без прекрасных воспоминаний?

Человек, которого я, кстати говоря, ни разу в жизни больше не видела, махнул рукой: «Забудь об этом». Чего я, однако, не сделала, и в этом можно легко убедиться: иначе как бы я написала эти строки?

Дверь открывается — за ней стоит мать. «Ах, это вы», — с первых же слов ясно, что она не утратила профессиональных интонаций опытной секретарши. «Входите». Скупая дежурная улыбка на миг искажает ее лицо — словно нацепленный впопыхах, съехавший набок свиной пятачок, — и пропадает. Была улыбка — и вот ее уже нет. Появилась — исчезла. Мать провожает меня, хотя я знаю дорогу. «Шарлотта уже ждет», — в ее голосе неприкрытый упрек. «Я вовремя», — отвечаю я с такой же секретарской интонацией, на что она оборачивается и смотрит на меня с жалостью. Я чувствую «Шанель № 19» и сигаретный дым, оба запаха, кажется, исходят от ее украшенных жемчугом ушей.

Лысая голова Шарлотты еще больше усохла. Меня передергивает. Я поспешно улыбаюсь, чтобы скрыть это, чтобы изгнать из памяти усохшую голову, всю неловкость ситуации, цель моего визита и, разумеется, ее мать.

Видимо, это подействовало, по крайней мере отчасти, мать «наконец оставляет нас наедине». Угрожающая интонация, «Шанель № 19» и запах сигаретного дыма не покидают комнату еще несколько минут.

— Как ты хорошо выглядишь! — Шарлотта светится от счастья. Кожа у нее не усыхает, или усыхает медленнее, чем сама голова, собираясь толстыми складками вокруг рта и глаз, которые на фоне бледного лица кажутся еще более голубыми, чем обычно.

— Чушь, — отвечаю я ворчливо, как всегда, когда она щебечет ерунду своим детским голоском. — Прекрати, теперь уж мои лучшие годы точно позади. Выгляжу я паршиво, а вот чувствую себя отлично.

— Обожаю тебя, — она растроганно качает головой.

— Ты своей болтовней действуешь мне на нервы, — бурчу я, обнимаю ее и торопливо целую, как обычно. — Сколько у нас времени? — Мой вопрос вполне в духе ее матери.

— Бена заберут в четыре. — И она моментально добавляет: — Хочешь посмотреть свежую фотографию?

— Нет, — отвечаю я мрачно. — Благодарю покорнейше, дорогая. Ты же знаешь, детские фотографии портят мне настроение.

— Ладно, — она задета за живое. — Давай начнем. Ты все с собой взяла?

Я киваю, снимаю сумку с плеча и достаю из нее блокнот.

— Секунду, — говорит она. — Сейчас вернусь.

Она выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Шаги сразу стихают. Через некоторое время до меня доносится шум льющейся из крана воды, и она кашляет — наверное, в ванной. И как кашляет — беспрестанно, не прекращая ни на мгновение. Постоянно повторяется один и тот же звук, именно из-за однообразия и продолжительности он настолько мучителен. Чтобы чем-нибудь занять себя, я напряженно соображаю, на что же похож этот монотонный кашель. На кряхтенье старого лодочного мотора, подающего последние признаки жизни, — на Меконге я как-то слышала примерно такое — как мне казалось, бесконечно, пока наконец все не стихло и я, как и остальные пассажиры, не поняла, что наша прогулка по реке окончена. Лоттель перестала кашлять. Я больше ничего не слышу. У меня колотится сердце, меня как будто кто-то душит сзади. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не броситься на ее поиски.

Беззвучно открывается дверь. Лотта просовывает лысый череп в проем и улыбается мне морщинистым ртом: «Это снова я».

Она опасается, что задача будет не из легких.

Она готовит себе еще чашку растворимого кофе. Сбрызгивает телефонную трубку дезинфектором. Чистит межзубные промежутки. Набирает номер, слышит первый гудок и кладет трубку.

В приготовленном заранее блокноте она записывает время, затем его зачеркивает, предварительно пройдясь кончиком языка по каждому зубу, как будто проверяя, все ли на месте.

Повторный вызов.

Длинные гудки.

Он прокашливается. Голос звучит хрипло.

— Я вас разбудила?

— Откуда у вас мой номер?

— Я журналистка.

— Тогда скажите: что делать, если по утрам тошнит от своей физиономии в зеркале?

— Не знаю.

— Премного благодарен.

Он вешает трубку.

Она бросает ручку и чертыхается.

Женский голос:

— Алло?

— Здравствуйте, я бы хотела поговорить с господином Брандтнером.

— Его нет.

— Только что был.

— (Неуверенно.) Его нет.

— (Подчеркнуто дружелюбно.) Пожалуйста, передайте ему трубку.

Дама (Кто она? Домработница? Племянница? Сиделка? Секретарша?) прикрывает рукой трубку; несколько секунд ничего не слышно, затем раздается треск. Похоже, он резко вырывает трубку из рук своей работницы.

— Послушайте, вы зря теряете время!

— Отнюдь.

— Вы действуете мне на нервы!

— Сожалею.

— Я кладу трубку. Оставьте меня в покое, я устал, я не в духе, у меня дурно пахнет изо рта.

Длинные гудки. Пять подряд. Включается автоответчик, электронный голос сообщает: к сожалению, в данный момент никого нет дома.

— Доброе утро, господин Брандтнер. Пожалуйста, перезвоните мне, номер указан в шапке моего письма. Спасибо.

Вдруг накрывает усталость. Не успев опустить голову на подушку, она по привычке хватает с ночного столика книгу. Дитмар Брандтнер, «Коротко-не-ясно». Свыше семидесяти хайку, по одному на каждый год. Она швыряет книгу обратно в кучу.

Он и правда перезванивает.

— Сто лет ваше письмо с номером искал. Ну как, получше?

— Получше?!

— Настроение у вас получше?

— У меня? — Выдох. — Ну а вы как, зубы уже почистили?

— Я вчера поздно лег.

— Гости были?

— Не будьте столь прямолинейны.

— Да я так, из вежливости.

— Кино смотрел, один, как и всегда. А вы?

— Что это была за дама?

— Если бы со мной была дама, я бы заметил.

— Та, что сняла трубку.

— Это не дама. Это Аннегрет, она мне помогает.

— В каком смысле?

— Я же вам написал, что никаких интервью сейчас не даю, оставьте вы эти ваши вопросы.

— Я хотела бы с вами встретиться.

— Исключено.

— Мне нужно поговорить с вами лично.

— Боже упаси!

Две недели назад она отправила ему письменный запрос на интервью. В ответ — пришлите мне фото, мне же нужно знать, с кем я имею дело. Теперь ей стыдно вспоминать об этом, но тогда ей это польстило — она приняла такое требование за интерес к своей персоне и в тот же день выслала ему фотографию. О чем почти сразу же пожалела. Он подумал и решил, что в обозримом будущем интервью давать не будет, написал он ей. Оправившись от удара под дых до состояния, когда хотя бы не трясутся губы, она схватилась за телефонную трубку.

Она опускает солнцезащитный козырек и нажимает на газ. Кругом стригут растительность: тут садовники еще трудятся на своих стремянках, там уже оставили после себя обстриженные кусты и деревья. На полях еще лежат остатки снега, но земля все равно уже чуть проваливается под ногами крестьянина, который стоит посреди поля и смотрит в небо, — домой он придет с грязью на ботинках. Она сигналит, он отводит взгляд от неба и оборачивается, и она, проносясь мимо, машет ему рукой. В зеркале заднего вида она замечает, как он провожает ее взглядом.

— Почему вы живете на природе?

— Я живу в помещении. — Он встает, снова наполняет свой бокал и оглядывает комнату.

— Вы знакомы с соседями?

— Вы первый критик, которого я пустил в дом.

— Я не критик.

— Критики — совершенно бессовестный народ. Каждый критик написал роман, который он случайно взял с собой и хочет мне навязать.

— Спасибо, у меня уже есть издатель.

— Браво. Что и требовалось. И где издаются ваши произведения?

— Вообще-то это я должна задавать вам вопросы.

— Нет у меня соседей, я их не знаю.

— А я одного видела по дороге, я даже его поприветствовала.

— О чем вы хотите поговорить?

— О вас. Начнем с ваших последних стихов.

— Боже упаси!

— Это ваша любимая фраза?

Он озадачен.

Она ждет уже тридцать две минуты. Он сказал, что ему нужно выйти. Минутная стрелка за толстым выпуклым стеклом напольных часов показывала половину часа. Теперь уже две минуты часа следующего. «Мне нужно выйти», — записала она и за это время успела заштриховать все тринадцать букв жирными линиями. Со своего места на диване она в который раз оглядывает комнату. Обстановка не говорит о нем ровным счетом ничего. Мебель всем своим видом показывает, что она здесь случайно, что ее кое-как впихнули, но никто не вложил в интерьер хоть какую-то мысль. Картин нет, если не считать азиатского иероглифа без рамки, висящего на гвозде рядом с напольными часами, на уровне глаз десятилетнего ребенка. Книжные полки ровно такие, какими она их представляла. Чтобы их рассмотреть, она на пару минут вставала с дивана. Прошлась взглядом по всем книгам, ряд за рядом. Да, все тут, вся тяжелая артиллерия, и да, самой младшей книге примерно сорок лет. Коллекция, пожалуй, потянет на муниципальную библиотеку провинциального городка образца семидесятых годов.

— Что вы вообще читаете?

— Ничего. Я смотрю фильмы.

— Совсем ничего не читаете?

— Что читаю, внимания не заслуживает.

— Это любопытно! Кулинарные книги?

— Нет. Так, скачу с одного на другое, чтобы аппетит появился. В этом смысле вопрос о кулинарных книгах был отнюдь не плох. Правда, с аппетитом не связан.

— У вас что, нет чувства голода?

— Нет. Совсем.

Она показывает на иероглиф.

— Это японский?

— Да.

— Что он означает?

— Понятия не имею.

— Вы же довольно долго прожили в Японии.

— Нет, был несколько раз, но недолго. Давно уже.

— Зачем вы тогда это повесили?

— Я повесил? Не знаю. Могу спросить Аннегрет.

— Спасибо, не нужно.

— Мы нисколько не продвинулись в разговоре.

— Да уж.

— Где вы были так долго?

— Записывал кое-что.

— Вы пишете в другой комнате?

— Только когда вы здесь. Не могу писать, когда я не один.

— Я думала, вы в туалете.

— Я там и был.

— Откуда вы черпаете силы?

— В смысле — как человек? Как мужчина? Как пациент?

— Как художник.

— Все запасы исчерпаны.

— Ваше позднее творчество доказывает обратное.

— Позднее творчество? Я пишу хайку, потому что мне больше нечего сказать, а эти финтифлюшки доставляют мне удовольствие. Я имею в виду, что это безделицы, — поясняет он. — Смешные, никчемные стихи! Творчество мое закончилось, когда я написал «За горой». Об этом — пожалуйста, можем поговорить, но не о моем загнивающем теле и не о моей загнивающей поэзии. Оставь мне мою повседневную псевдояпонскую забаву! — Он случайно переходит на «ты».

Она пропускает это мимо ушей.

— Вы каждый день пишете по хайку?

Он кивает. Вид у него уставший. Тишина; она смотрит на часы, проходит с полминуты. Затем он говорит речитативом, как ученик у доски:

— Nulla dies sine linea. Ни дня без...

— Понятно. Сегодня вы уже что-то написали?

Он кивает.

— Сейчас... вот:

Она смотрит ему в глаза.

— Хайку из пустоты.

— Именно! — Он улыбается. — А теперь идите домой, я вас прошу.

— Но мы же только-только...

— Пожалуйста. — Он идет к двери и открывает ее.

— Вы всё рубите на корню.

Вид у него совсем изможденный.

— Да нет же. Если хотите, приходите завтра. Я попрошу Аннегрет, она обед приготовит.

Она убирает блокнот и карандаш в сумку и встает.

Он вдруг возвращается к жизни.

— Кстати, вчера я посмотрел прекрасный фильм. Может, и вы его видели...

— Нет, не видела.

Она берет куртку и выходит из дома.

Этот ни на что не похожий запах до сих пор ее преследует. Она крутит ручку, опуская оконное стекло. Когда она проходила мимо него, ей показалось, что на висках у него находятся пахучие железы с датчиками движения — кто подойдет слишком близко, того обдает запахом, будто ливнем окатывает. Она пытается разгадать этот запах, но он не дается, он рядом и в то же время ускользает от нее. Сквозняк ничего не меняет. Запах пляшет у ее носа, пристает к деснам, щекочет шею — пыльный, немного затхлый, что-то вроде запаха ржаной муки, но сильнее, гораздо сильнее.

Ей снился его рот. Он говорил, смотри, это же я! Она его не узнала. Он осклабился: а теперь узнаешь? Да, но она сказала, что нет. Он стал забавляться с языком, то молниеносно высовывая, то убирая его. Брандтнер, ты свинья, сказала она, на что рот рассмеялся, как разбойник Хотценплотц[2].

По дороге она тщетно пытается высмотреть вчерашнего крестьянина. Проезжая мимо его поля, она все равно сигналит.

На Брандтнере свежая рубашка, и еще он причесан.

— Хочу вернуться к вопросу об аппетите. Вчера вы сказали, что у вас нет чувства голода.

— Так и есть. Я с удовольствием орудую приборами, кладу еду на язык, играю с ней. Как только становится слишком пресно, выплевываю. Я быстро теряю интерес. Раньше все было не так, во многих отношениях.

— Вкусное рагу.

— Передам Аннегрет.

— Вам доставляет радость смотреть, как едят другие?

— Сам сейчас об этом задумался. Да, пожалуй, это весьма забавное зрелище, и вы довольно смешная, когда едите.

— Вот как?

— Теперь я испортил вам аппетит.

— Испортили. Сегодняшний стих уже готов?

— Нет.

Она цитирует его же слова:

— Nulla dies sine linea.

Он прерывает ее движением руки.

— Так же верно и другое: nulla regula sine exceptione[3]. Кстати говоря, моя любимая еда — это простые, банальные на первый взгляд блюда, которым только сам язык придает вкус, если вы меня понимаете.

— Не вполне. Хотя... с хорошим хайку дело обстоит так же. Поиграй со мной, приглашает вас стих, сделай что-нибудь из меня, придай мне вкус.

— Меня приглашает? Типичный стиль немецких критиков. Вы имеете в виду читателя.

— Вы пишете строго по схеме пять-семь-пять?

— Я тут вчера интересный фильм посмотрел, может, знаете, все-таки классика! «Бешенство» называется.

— К сожалению, не смотрела. А как этот фильм связан с хайку?

— Никак. Значит, не смотрели? Это фильм ужасов.

— Давайте все же еще немного поговорим на нашу тему? Так вы пишете каждое хайку по схеме пять-семь-пять слогов?

Он вздыхает.

— Да.

Тишина.

— Господин Брандтнер, поговорите со мной!

Ему явно скучно.

— В этом вся соль. Хайку — это всего лишь короткий веселый стих, не более того. Именно в этом суть, даже если говорить о дзисэй, о стихах смерти, — снова переводит он между прочим, — понимаете, в них должен быть юмор. Маленькая формочка, а в ней маленькая шуточка. — Сам того не замечая, он набирает обороты. — Вы Хаббелла[4] знаете? Он замечательно написал дзисэй, такое и за свое выдать не стыдно:

И в моем переводе:

Он весь светится, глядя на нее.

— Ну?

— А где шутка?

— Где шутка?! Сил моих нет с вами!

Они ушли с кухни и теперь сидят в его комнате, как и вчера, друг напротив друга, она на диване, он в своем кресле.

— Как обстоят дела с вашим либидо?

— Чего вы от меня хотите?

— Ответа.

Он смотрит в потолок. Затем произносит таинственным шепотом:

— Хочу узнать, как ты выглядишь изнутри!

— Что?

— Это цитата.

— Из этого, как уж его...

— «Бешенства»? Нет.

— Попахивает фильмом ужасов.

Он кивает.

— Полагаю, это реплика кровавого убийцы.

— Именно.

Он шепчет:

— Я вытащу твои внутренности наружу, чтобы хорошенько их рассмотреть!

— Как обстоят дела с вашим либидо?

— Этот вопрос уже был. Дальше.

— На самом деле цитата была не из бешеных ужасов?

— Нет.

— А откуда?

— Забыл. Но вот помните сцену, где в этой нежной белой подмышке вдруг вырастает фаллоподобное жало? Ах да, вы же фильм не смотрели. Жало, что любопытно, вырастает у молодой девушки.

— Возвращаемся к нашей теме. Половое влечение.

— А я и не отклонялся от вашей темы!

— Наша тема — это вы, а не какой-то там хоррор. Что интересно, ваши стихи крутятся вокруг плоти.

— Это да.

Вот вам и ответ.

Он выходит из комнаты, но ненадолго. Возвращается он с умытым лицом.

— Зачем вы здороваетесь с моими соседями?

Она смотрит на него непонимающим взглядом.

— Вчера вы сказали, что поздоровались с моим соседом. Зачем?

— А! С крестьянином! Поздоровалась, да. Зачем — не скажу.

— Тогда я вам скажу: чтобы сократить дистанцию. Вы постоянно к этому стремитесь! Думаете, достаточно изобразить интерес, и близость возникнет сама собой. Но откровенного разговора не получается, по крайней мере у нас. Из ничего не будет ничего.

— Профессия у меня такая — вопросы задавать.

— Да, но она не дает вам карт-бланш! Вот моя профессия — слова соединять. Только при этом я отвечаю за каждую написанную строку.

— Неужели? Вот об этом хорошо бы поговорить.

— Не уводите разговор в сторону. Теперь я задаю вопросы. На что вы живете?

— На доходы от журналистики.

— Ради чего вы живете?

— Ради собственной свободы. Я служу своей совести и своим же представлениям о правде.

— Хорошо сказано! И еще вы пишете. Что именно?

— Прозу.

— Почему вы пишете?

— Не могу иначе.

— А теперь повторю свой вопрос: чего вы от меня хотите?

— Я хотела с вами познакомиться. Уже давно.

— Вы меня утомляете. Но я еще с вами не закончил. Приходите завтра.

Сощурив глаза, она едет прямо на ослепительное солнце. По лицу, щекоча кожу, бегут слезы. Она яростно их смахивает. Тупой вонючий баран. Она шмыгает носом и принюхивается. Куда подевался его запах? Неужели она настолько к нему привыкла, что уже его не замечает? Пока они разговаривали, запах без конца налетал на нее, садился на одежду, на кожу, а теперь его нет.

Он встречает ее прямо у входной двери.

— Прошу прощения, — говорит он, — я сегодня не в духе. Устал.

— Слишком много фильмов ужасов посмотрели?

— Да. Наверное. Я плохо спал. Может, пройдете? Я сейчас.

Она не верит глазам. На стене висит ее фотография, пришпиленная кнопкой, между напольными часами и японским иероглифом, но выше, примерно на уровне его глаз, когда он стоит. Та самая фотография, что она ему присылала!

Он усаживается.

— Не хотите раздеться?

— В данный момент, пожалуй, нет. — Она удивляется, что нашлась что ответить, хоть и запнулась.

Он смотрит на нее, она — на свою фотографию на стене напротив.

— На чем мы остановились?

Она пожимает плечами.

— Сейчас послушаем.

Она включает диктофон: Почему вы живете на природе? — Я живу в помещении...

Вместе они прослушивают все их беседы за прошедшие два дня. Он скрещивает руки на груди и смотрит в пол. Она делает вид, что усердно что-то записывает, хотя на самом деле неумело рисует схематичную фигурку девочки. Краем глаза она пытается за ним наблюдать.

Я хотела с вами познакомиться. Уже давно.

Вы меня утомляете. Но я еще с вами не закончил. Приходите завтра.

Она выключает и убирает диктофон.

— Вчера, когда вы ушли, я вдруг понял, что вы мне кое-кого напоминаете.

— Правильно. Мою маму.

— Я знаю вашу маму?

— Вы ее не помните.

— Может, и помню.

— Вы с ней пару раз переспали, не более того. Потом вы ее не узнавали.

— Когда это было?

— В семидесятых.

— М-да. Давно. Уж не намерены ли вы прикинуться моей дочерью?

«Прикинуться», — пишет она каракулями рядом с фигуркой девочки. Смотрит на написанное.

— Пожалуй, мне пора. — Она встает. — Материала я собрала достаточно, этого должно хватить. Я вам пришлю интервью на проверку.

— О Господи, сядьте на место, я вас умоляю! Мое тело неумолимо гибнет, и ладно бы постепенно, незаметно, — так нет же, каждый день я маленькими, но уверенными и ощутимыми шагами приближаюсь к могиле, я ее так и вижу. Это ужасно. Отнеситесь же с пониманием к тому, что я не все помню.

— Да ладно вам. Мою мать вы не узнавали, когда мне пять лет было. Мужчины всегда живут в настоящем — так она у меня говорит. До свидания.

— Но Аннегрет рассчитывала, что вы останетесь отобедать. И еще: если позволите, я хотел бы кое-что добавить под запись. Хайку и хоррор! — произносит он, будто резюмируя все произошедшее.

— Может, сделаю такой заголовок. Спасибо. А может, и нет.

— Давайте поговорим об этом за обедом. — Он смотрит ей в глаза. — К тому же я хочу вам еще кое-что рассказать. Прошу вас.

— Вкусно?

— Да, только аппетита нет.

— Ко мне ведь, знаете ли, давно уже никто не приходит. Вчера, когда вы уехали, я посмотрел на вашу фотографию, и мне так захотелось, чтобы вы вернулись, погасили свет, бросились на меня и повалили меня на диван. Или на письменный стол. В кладовой. Или в подвале. Кругом темно, и только ваше обнаженное тело было видно в свете фонарика, который я держал в руке и направлял на вас. Вы же моего тела не видели, и оно заработало, как машина после ремонта. А вы были механиком. Теперь мне так трудно расстаться с этими видениями. Все ведь всегда упирается в наше тело, разве нет? — Он ударяет себя в грудь. — Мы пишем и пишем, чтобы одолеть его, а в итоге все равно проигрываем. Когда я написал свой первый роман, а он целиком посвящен моему чуждому подростковому телу, я повернулся лицом к миру, к другим, я вознесся над плотью, по крайней мере, до некоторой степени, какое было счастливое время! Теперь же я вернулся в себя, в чуждое мне хиреющее тело. Такова жизнь. Судьба всего земного.

— Вы говорите только о себе.

— Да, это ужасно. Я же совсем иначе хотел сказать. Можно еще раз?

— Последний шанс.

— В зеркале моем

   Я — и ты ко мне близко

   Некуда ближе.

— Спасибо, что накормили.

— Спасибо, что пришли.

Чему я научилась, так это улыбаться. Когда я спрашиваю себя, что мне принес прошедший год, что нового, поднялась ли я по лестнице жизни, я отвечаю одной фразой: я научилась улыбаться. Обычно итоги подводят в день рождения или под Новый год — только в эти дни мы достаточно снисходительны к себе, — но если я сегодня, прямо посреди года, в ничем не примечательный для меня день, не связанный ни с какими памятными событиями, встану перед зеркалом, загляну себе в глаза и вспомню весь прошедший год, то скажу себе в лицо: я научилась улыбаться. Я улыбаюсь, и это уже доказывает, что я продвигаюсь по лестнице жизни. Конечно. Кто бы мог подумать, всего год назад подумать о том, что я через каких-то сто дней этому научусь. Вот какая лестница, удивительная, непостижимая, красивая лестница жизни.

Она стоит на перроне, запрокинув голову, изучает расписание поездов и бормочет себе под нос: «Сяду вот на этот. В двадцать два пятьдесят восемь. У меня еще восемь минут. Билет купить? Покурить?»

Она ходит туда-сюда по платформе с сигаретой, при каждом шаге пристукивая одной ногой о другую, как будто ей холодно. Какая-то женщина останавливается неподалеку и смотрит в ее сторону. «Да, если я курю, я должна стоять в этом квадратике, обведенном желтой краской, знаю, но, как видите, я этого не делаю. А вы что делаете? Ну сделайте хоть что-нибудь!» Женщина качает головой и идет дальше. «Чокнутая!» — бросает она, но произнесенное слово рассеивается в воздухе вместе со звуком ее удаляющихся шагов. «Чокнутая? Да, пожалуй. Чокнутая, это точно!»

Я ходила за ним по пятам. Снова и снова. Впервые, когда мне было тринадцать. Во время большой перемены увидела его на набережной. Смеясь, он шел под руку с какой-то незнакомой женщиной и как раз показывал на воду, когда увидел меня. На мгновение улыбка с его лица исчезла, он посмотрел на меня испытующим взглядом, но затем, словно я дала согласие на соучастие, громко рассмеялся над чем-то, что нашептывала эта женщина, и обнял ее за талию. Мы разминулись, будто незнакомы. Внутри у меня похолодело, мороз пробежал от груди до живота, сковав внутренности сияющим льдом.

Я досчитала до десяти и пошла за ними, еще несколько сотен метров, пока он не обернулся. Я стояла неподвижно, уставившись на него. В ответ он бросил лишь короткий взгляд, но этот взгляд я не забуду никогда. Это был быстрый аккуратный разрез. Связь оборвана.

Я смотрела ему вслед, ему и этой женщине, просто стояла и смотрела на неспешно уходящую пару, которая, как дрейфующий корабль, все дальше и дальше удалялась от берега.

По вечерам мы все вместе сидели за круглым столом. «Расскажи что-нибудь», — просила меня мама. У нее был грустный вид. Я развлекала семью во время ужина, потому что не выносила тишины. Я рассказывала очень смешные или очень страшные истории. Я их выдумывала. Некоторые были реальные — их я приукрашивала. Речь шла или о каком-нибудь однокласснике, которому удавалось так ловко нахамить, что у всех рты открывались от удивления, а с учителем случался удар, или об отце какой-нибудь одноклассницы, который уплывал на лодке в открытое море, чтобы застрелиться на закате. И я цитировала оставленное им дочери прощальное письмо. На отца я посматривала лишь украдкой. Он не отрывал глаз от еды, но ловил каждое мое слово. Ел с большим аппетитом и живо принимал участие в том, что я рассказывала — смеялся или с сожалением качал головой, в зависимости от того, какой реакции требовала история. Но в глаза друг другу мы не смотрели.

Он сидит в трусах на краю постели и обмахивается. Его загорелые руки мелькают на фоне неказистой бледной груди, которую он так презирает и старательно скрывает под рубашкой от дневного света и посторонних взглядов.

Он задернул тяжелые акриловые шторы, стерев с матраца белые солнечные пятна, и включил ночник.

Его взгляд скользит по телефону на тумбочке, он заваливается на матрац и снова берет книгу.

«Как обычно вечером, Бове стоял в распахнутых дверях и всматривался во мглу. Он глубоко вдохнул, рупором сложил руки у рта и исторгнул в окружающую его одинокую пустоту все свое презрение: Отстаньте от меня! Оставьте меня в покое! Он уже собирался запереть двери на ночь, но вдруг вспомнил о Соланж и в улыбке задумался. Неуклюжая служанка представала в его воспоминаниях в образе прекрасной феи, такой, какой он ее себе вообразил еще мальчишкой. Артур, — слышал он голос Соланж и видел, как она качает на руках огромную подушку. Марш в постель!»

Пытается читать, слово за словом, медленно, обуздывая свое любопытство. Слова гремят в его перегретом черепе. Артур! Оставьте меня в покое! Марш!

Он дремлет, грезит о Соланж и ее огромной подушке, она похожа на его мать, во сне она сыплет на него из подушки миллионы родинок, волшебно улыбается. Вот твоя судьба, — кричит она ему, посылает воздушный поцелуй и машет на прощание.

Он просыпается, лампа слепит, голова тяжелым грузом лежит на книге, он поворачивается к телефону.

Он снимает трубку и ждет гудка, потом резко бросает, соображает, надо ли попросить портье прислать горничную, с бутылкой воды или с кофе или и с тем, и с другим, но передумал.

Нашему союзу фортуны было уже больше года, тринадцатого сентября мы впервые все проиграли и как раз шутили по этому поводу, когда Франк, выходя из казино, предложил довезти меня до дома. Его предложение было против правил, он это прекрасно знал, и я смутилась.

— Но почему? — спросила я.

— Потому что наступает осень, потому что сегодня суббота, потому что мы проиграли и еще потому что приятно игнорировать правила. Ведь так?

Он подмигнул мне.

Совесть моя была нечиста, и, вероятно, из-за этого я усмотрела в его предложении смутный намек.

— Ну, не знаю, — я старалась, чтобы мой голос звучал равнодушно.

Он еще раз подмигнул:

— Как же, как же, — и добавил почти шепотом: — Хорошо, что мы не за покерным столом, у тебя все на лице написано!

Я промолчала в ответ.

— Где твоя машина?

— Вообще-то здесь, — он обернулся кругом. — Что за черт? Ее нет! Это же охраняемая парковка! Должно быть ее... точно, ее переставили!

— Франк, не сердись на меня, но я вызову такси.

— Подожди! Может быть, там?

— Посмотри, я же не могу бегать в таких туфлях.

— Вон там, совершенно точно!

С мая прошлого года тринадцатого числа каждого месяца мы ходили в казино.

Мы всегда начинали играть с одинаковым стеком, продолжали ровно три часа и останавливались независимо от результата. Докупать фишки запрещалось: в нашем распоряжении был лишь первоначальный стек. В конце мы суммировали выигрыш либо остатки денег, если проигрывали, и делили все поровну. Всегда. Мы играли во французскую рулетку, за одним столом, но раздельно.

Франк называл нас союзом фортуны.

Вне казино мы не общались. Мы встречались по вечерам, без пяти одиннадцать, у входа. Домой возвращались в начале третьего порознь. Напитки оплачивали фишками, по очереди. Мы выбирали один напиток, чаще всего пиво; заказывали только в том случае, если пили оба. «Еще по пиву?» значило «надеюсь, ты тоже хочешь выпить».

У Франка были прекрасные темные вьющиеся волосы. Такие же, как у виолончелиста на первом в моей жизни концерте, тогда музыкант играл с такой нескрываемой любовью, что я — мне как раз исполнилось двенадцать — решила выйти за него замуж. Он и его виолончель, не таясь, сокрушались о своей неутоленной страсти, но никто, кроме меня, казалось, не замечал их горя, и мне хотелось вскочить и крикнуть: «Я здесь, здесь!» Я до сих пор помню его. Или, по крайней мере, его вьющиеся волосы.

Даже первый личный вопрос, который я задала Франку, был о том, не знает ли он концерт для виолончели Дворжака.

— Какой именно? — спросил он.

— А их несколько?

— Без понятия! — он не производил впечатления человека, жаждущего развить тему.

Впрочем, за него замуж я никогда не хотела. Но мне так нравилось присутствие его вьющихся волос, что я каждый раз предвкушала тринадцатое число, долго обдумывала, что надеть, собиралась в начале седьмого, а потом грустила, что вечер тянется бесконечно долго, пока часы, наконец, не били одиннадцать.

То тринадцатое мая началось прекрасным, солнечным воскресным утром, я не спала всю ночь и не хотела ничего видеть: ни ясного весеннего утра, ни серых, потасканных лиц, напоминавших мое собственное. Не успев отойти от остановки, трамвай резко затормозил и, протяжно скрипя, остановился посреди дороги. Щурясь от солнца, я посмотрела в глаза мужчине напротив, чья темная шевелюра во время торможения оказалась так близко ко мне, что я почувствовала холодный запах сигарет и выдохшегося лосьона после бритья.

— Что там у них случилось? — спросил он меня.

Я пожала плечами.

Он попытался открыть окно, но оно лишь слегка откинулось.

— Ничего не видно.

— А что должно быть видно?

— Ну, может, кто-то оставил на пути свой старый диван, — он посмеялся над своей шуткой. — Или просто водителю пришло в голову что-то страшное, о чем он должен спокойно поразмыслить.

Почти все пассажиры прильнули к окнам, в основном молча. Один сказал:

— Могли бы сделать объявление по громкой связи!

Другой:

— Если путь в этом месте перекрыт, так ведь об этом заранее было известно, вообще не стоило запускать людей в трамвай!

Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно. Солнечные лучи поигрывали на светло-зеленой листве. Машин на улицах почти не было, у меня закрылись глаза.

— Уважаемые пассажиры, вследствие несчастного случая отправление задерживается.

Треск в громкоговорителе. Я приоткрыла глаза. Мой визави смотрел на меня:

— Несчастный случай!

Я кивнула и снова закрыла глаза. Даже сквозь веки я ощущала его взгляд на себе. Я чувствовала себя голой.

— Что-то не так?

— Почему кто-то кончает жизнь самоубийством в такое прекрасное утро?

— Не знаю. Пожалуйста, не смотрите на меня так.

— Можно на «ты»?

Я вздохнула, соглашаясь.

— Устала?

— Да.

— Я тоже. Почему именно сегодня? Именно здесь?

Я открыла глаза. И вздохнула еще глубже.

— Потому что, — я отвела взгляд в сторону, — потому что он провел всю ночь вон в том казино и проиграл все до последней рубашки.

— Понятно, — сказал мой визави, — яснее ясного! Ты играешь?

Я рассмеялась:

— Да я ни разу в жизни в казино-то не была, — и, помедлив, спросила: — Ты знаешь концерт для виолончели Дворжака?

У меня есть подруга, чье имя мне нельзя называть (жаль, ведь это примечательная женщина) и чью историю мне нельзя рассказывать (а жаль, насколько я знаю, это примечательная история). Но она не хочет: ни того не хочет, ни другого. А я, напротив, хочу. Или лучше сказать «хотела бы»? Если бы было можно. И если бы я могла. Потому что она (подруга, впрочем, все-таки скорее знакомая, с которой я не прочь подружиться) рассказала мне ее (историю, которую я с удовольствием пересказала бы) не полностью и не во всех подробностях. Там зияют пробелы, пропуски, пустоты. В них я и забираюсь, чтобы не провалиться. И начинаю придумывать.

Сегодня был хороший день, не плохой, во всяком случае; день маленьких, но уверенных шагов. Как и каждое утро, я выполнила упражнение на равновесие на поваленном дубе, пять раз туда, пять обратно, не повторяя ошибку последних недель: не пытаясь добраться до противоположного конца быстрыми широкими шагами. Стопа за стопой, медленно, осторожно, но решительно я приблизилась к пропасти у конца ствола. Лишь один вопрос и один ответ занимали меня: куда теперь шагнуть — наступлю-ка я сюда, пожалуй.

Самый неотступный вопрос, от которого я освободилась лишь после нелегкой борьбы, был таким: что имела в виду знакомая, сказав вчера по телефону, что бывали деньки и получше, не правда ли, чьи деньки она имела в виду, мои?

Нет, жизнь не идет под откос, она идет ровно, по стволу дуба, туда-сюда, потом опять туда, каждое утро, в одно и то же время в одном и том же месте в лесу.

Осень наступила быстро, быстро и по-настоящему. Не за одну ночь, нет. Вчера уже была осень. А я и глазом моргнуть не успела.

Моргнуть.

Увидела я его лишь после того, как услышала, как он дышит: толчками, будто какой-то механизм, судорожно выдыхает; шагах в трех от меня, у дуплистого дерева, которое почти повалили весенние грозы, так, что оно стоит, словно пугало. Он присел у голого ствола, чуть согнув ноги, зад прислонив к трухлявой коре, громко выдыхая, руками упершись в бедра, зажмурив глаза. Голова опущена, рот широко открыт. Еще не стар, уже не молод. До смерти испугался человеческого голоса, сказал он, голоса, обращенного к нему. Так же убить можно, сказал он.

Прохладное ясное утро, солнце пробивается сквозь туман, который, как паутина, висит на сучьях и ветках, вместе с ярким светом, пятна света танцуют на земле, на хвое и листве, ветках и стволах. Только дуплистое дерево остается тусклым, солнце его не касается.

Память подводит. Или все же нет. Дни расплываются, я снова думаю о нем — о том, кого я якобы до смерти испугала вчера; я вижу, как он, промокший под дождем, стоит на скользкой листве, дышит влажным, тяжелым воздухом и вы-, вы-, выдыхает. Воспоминания кружатся, сливаются, прыгают одно через другое, танцуют, словно блики света, касаются стволов деревьев, шустро взбегают наверх и спускаются вниз, качаются то здесь, то там, расплываются. Всплески в озерах памяти, вязкий ил, нет погоды, нет времени года, времени суток. Моей памяти тоже нужны упражнения на равновесие, да только где быстро найти для нее подходящее дерево... Я гоняюсь за ним по лесу, ищу.

Мухоморы! Мой блуждающий взгляд всякий раз шарахается, там и сям в мшистой тьме вспыхивает что-то невероятно красное, это как азбука Морзе, я кручу и кручу головой, жмурюсь: три коротких, три длинных, три коротких, ти-ти-ти-таа-таа-таа-ти-ти-ти.

Если память мне не изменяет, здесь нет никаких мухоморов, и уж точно нет таких больших, с такими ослепительно красными шляпками. Я заговорила с ним. Кажется, я спросила: все в порядке? И повторила, потому что он не переставал громко выдыхать. Так что во второй раз я спросила громче. Внезапно он открыл глаза и закричал, как будто увидел что-то ужасное. Меня. Потом он снова выдохнул, чтобы еще раз и еще громче закричать. Непонятно, откуда он взял столько воздуха, не вдыхая.

Головокружение проскользнуло в мою жизнь через черный ход, как всякое несчастье. Я заметила его, лишь когда оно полностью завладело мной, и тут же поняла, что безоружна. При других обстоятельствах я бы посмеялась, в крайнем случае меня кто-нибудь предупредил бы и посоветовал бы занять оборону. Но никто этого не сделал. Никто. Кому какое дело до моего головокружения? Кто должен напоминать мне об осторожности каждый раз? Мои дети разъехались. Я живу одна, уединенно. Я частное лицо, до мозга костей частное, такое и сейчас бывает, и это легко. Человек поставлен на учет и зарегистрирован. Платит налоги. И сразу исчезает в этой легальности. У меня нет необходимости давать ни устные, ни письменные справки о моей жизни, деятельности и мыслях. И уж точно я не желаю говорить о себе в социальных сетях и на форумах. Себя я храню для себя.

Да вы же меня, чего доброго, убьете, сказал он, когда перестал кричать. На это нечего было ответить. Никогда не видела этого человека, нигде. За сорок семь лет ни разу. Никогда наши жизни не соприкасались. С его смертью я ничего общего иметь не хочу. Пожалуйста, уйдите, говорит он, но я остаюсь.

Сегодня я подхватила нить там, где она оборвалась вчера. У дуплистого дерева. Недалеко от ствола дуба, что служит мне мостом, на котором я каждый день делаю упражнения на равновесие. Пять раз туда, пять раз обратно, по утрам в восемь, уже семьдесят три дня. Дерево лежит наискось все время, что я его помню. Выглядит все так, словно оно просто улеглось, спокойно и решительно, в полном согласии с окружающим его миром.

Без равновесия, я боюсь, головокружение сожрет мою жизнь, а значит, и меня, да так и не выблюет обратно. Головокружение накатывало на меня уже раз тридцать — в общей сложности получается целый месяц. Ни одна мысль, ни один поступок тогда невозможны, даже лежа, невозможно даже пить и сморкаться. Итак, маленькие, осторожные шаги. Шаг за шагом, стопа за стопой по лежащему стволу.

Не делайте этого, сказала я. А что тогда, спросил он. Я помню, что задумалась. Блестели мухоморы. Сколько ему надо их съесть, чтобы достичь своей цели? Насколько я знаю, поедание людьми мухоморов никогда не исследовалось систематически и до самого момента смерти. Да и кто бы согласился быть испытуемым? Этот человек подошел бы для опытов. Думала я. Если бы я знала его дольше, то предложила бы ему эту идею. Может, он бы тогда рассмеялся. И потому забыл бы свою веревку. Подумала я и промолчала. Уходите, пожалуйста. Я лишь помотала головой.

Я вспомнила о своем сыне, не знаю почему. Мой сын — учитель, учитель математики в гимназии. Он преподает в младших классах и не рад этому. Для этого не стоило учиться в университете, говорит он. Я вспомнила эту фразу. У этого человека, уже не молодого, еще не старого, был красный нос. Он прикрыл его ладонью. Снова сел на корточки. Другой рукой теребил веревку. Узел он уже завязал, закрепил петлю. Он все сделал. Он был готов. Он выбрал дерево. Какое именно, он ничем не выдал. Заговорил громче. Да уходите же. После долгого молчания я произнесла: для этого не стоило учиться в университете. Такого ошеломленного лица я никогда раньше не видела. Я опустила взгляд.

Приглядевшись, я увидела, что на земле у дуплистого дерева что-то шевелится, сотни желтых божьих коровок собирались для зимней спячки, спешили мимо, карабкались, копошились и катались, как попало, одна через другую. Осторожно, не наступите, сказала я. Он проследил за моим взглядом. И что, не делать неверных шагов, а лучше вообще не двигаться? Он посмотрел на меня. Так мы и стояли, два странных огромных гриба, вытянувшись, словно аршин проглотили. Он там, я тут. Осознав ситуацию, я заговорила. Мы были в лесу с дочкой, начала я, она тогда только-только научилась ходить, это было здесь, в дубовом лесу, я показала ей божью коровку. Первую в ее жизни. Некоторое время дочь за ней наблюдала, потом ткнула в нее пальцем — лицо ее засияло — и каким-то решительным, очень медленным движением раздавила ее. Это очень странное ощущение: смотреть на кого-то, когда говоришь, не отрывая взгляд, и чувствовать такой же пристальный взгляд на себе. Вообще-то для божьих коровок уже поздно, продолжала я, уже месяц, как поздно. Они давно должны уснуть. Спокойной ночи! Козявочки!

Он отвернулся и вздохнул, я не поняла почему. Я говорила дальше. Тот жучок, конечно, притворился бы мертвым, если бы знал, какая опасность может исходить от детского пальчика. Но он пополз по вытянутой руке и, не сопротивляясь, дал себя раздавить. Моя дочь совершеннолетняя, она изучает медицину. И тогда он вдруг повернулся ко мне и рассмеялся: медицина! Его забавляло само слово, и, к моему удивлению, он повторил его много раз и все смеялся, коротко и быстро.

Я не убила его, я сбила его с мысли. С мысли о самоубийстве. Я позабыла про упражнения на равновесие и отправилась домой. Но сначала дала ему свой номер телефона. После обеда мне позвонили из полиции. Они нашли его в лесу, он повесился. Единственное, что нашли у него в карманах, был мой номер. Я знаю теперь, как его зовут. Звали. Полицейский упомянул его имя. Вчера я его не знала, сегодня мне его не хватает. Фридрих Пробст. Совсем ему не подходит. Мне нужно на улицу, на свежий воздух, пока головокружение не раздавило меня.

Мама была вне себя от возбуждения — первое, что бросилось Мелани в глаза, когда она прошла через стеклянные двери зала прибытия. Было видно, что ей трудно устоять на месте, она ходила из стороны в сторону, нервно подергивала головой, встряхивала кисти рук.

Мелани заметила ее лишь на секунду раньше. Только она решила потихоньку ускользнуть, как мама посмотрела в ее сторону. Мама лихорадочно взмахнула рукой. Что же случилось? Мелани почувствовала, как волнение мамы перекинулось на нее, словно пожар в австралийском буше, почувствовала, как она сама моментально вспыхнула ярким пламенем, не в силах бороться с огненной стихией. Она поспешила маме навстречу. Когда это кончится, спросила она себя, как далеко мне надо уехать, как долго пробыть вдали от дома? Один раз, один-единственный раз посмотреть бы на маму спокойно! Хоть раз, не заражаясь ее волнением, сказать бы себе рассудительно: мама вне себя от возбуждения. Они не виделись год. Момент был упущен. Для сердечного объятия просто от радости встречи опять было слишком поздно. Их взгляды переплелись, безмолвно и испуганно они стояли с открытыми ртами друг напротив друга, пока мама не воскликнула:

— Лидия! Лидия здесь!

Дочь непонимающе повторила:

— Лидия?

— Да, твоя тетя Лидия!

— Где?

— Мелани, что это значит?

Так и пошло. Мелани ответила: «Я не знаю», — так была произнесена первая ложь. Ложь? Мелани, ничего не говоря матери, уже несколько месяцев общалась с тетей. Они переписывались. И Мелани помнила, что в последнем письме сообщала о своем возвращении домой: «Мой день рождения (как-никак круглая дата) я проведу в воздухе. До свидания, Сидней! Двадцать семь часов (с пересадкой в Сингапуре) я буду в пути. Слышишь мой громкий стон? Он несется в твою сторону, вокруг света, к дому». Мелани написала это месяц назад, да, но она не ожидала, что тетя потрудится узнать время прибытия, чтобы устроить ей сюрприз в аэропорту. Она огляделась.

— Я ее не вижу. Ты уверена, что это была Лидия?

— Конечно.

Всю дорогу до дома они молчали. Мелани напрасно ждала расспросов.

— Вчера где-то над Индийским океаном стюардесса неожиданно принесла мне в честь дня рождения крошечное пирожное и пожелала незабываемого дня.

Втайне она надеялась, что мама ее сейчас тоже поздравит. Однако та упрямо смотрела в окно и молчала.

— Наверное, ты помнишь, что вчера мне исполнилось тридцать. Алис? Ты меня слушаешь?

Мама вздрогнула.

— Что? Почему ты называешь меня Алис?

— Раньше ты сама так хотела.

— Я привыкла к маме.

— А я к Алис.

— Мелани, Лидия была в аэропорту из-за тебя?

— Конечно, нет.

Вторая ложь. А ведь Мелани хотела рассказать маме о переписке с тетей. Теперь это было уже невозможно. Она даже воображала, что сможет помирить сестер. Хотя это было еще менее вероятно.

— Ты знаешь, какой удар нанесла нам Лидия.

— Это был несчастный случай!

— Если я обману слепого и скажу, что горит зеленый, и его собьет машина, это тоже будет несчастный случай?

— Алис, то есть мама, как ты можешь сравнивать?!

— О нет! Пруд безопасен, абсолютно безопасен, окружен забором, не волнуйся — так она говорила.

— Сколько лет прошло? Двадцать пять?

— Двадцать шесть. И все двадцать шесть лет ситуация неизменна: Филиппа нет в живых.

Мелани отсыпалась почти неделю. Еще до отъезда в Австралию она могла спать целыми днями. Уважительная причина находилась всегда, ведь она уставала то из-за учебы, то из-за экзаменов и ей нужно было восстановить силы, как она объясняла матери, когда та удивлялась, как человек может так много спать и при этом настолько успешно учиться. В действительности же Мелани училась урывками, однако получила одно за другим два образования и оба с высшими баллами. Она спала всегда, когда не училась. Сон был другом и в то же время врагом. Она бросалась в его теплые объятия и позволяла ему успокоить, утешить и убаюкать себя. Но прежде всего сон помогал ей забыться. Забыть, что она все еще не представляла, какой ей покажется жизнь отдельно от матери, в собственной квартире, с собственными мыслями и заботами. В то же время она проклинала могущество сна, который считала виновником своего бездействия. Когда вечером она просыпалась с тяжелой головой, сон был виноват в том, что она опять ничего не сделала, опять не уехала из квартиры матери на поиски цели в жизни, будь то призвание, жених, ребенок или профессия. Во время ужина за общим столом Мелани всегда молчала, в то время как мать подробно описывала свой рабочий день в учительской и в классе, смеялась над неумелостью коллег, разоблачала глупых политиков с их новыми планами сокращения расходов, рассказывала об отстающих учениках и их неспособности к учебе и концентрации внимания, о том, что с ней произошло в течение дня, о чем она думала, что ее разозлило, чему она научилась. Это был очень важный пункт. Ни один ужин не обходился без заявления Алис: «Это послужит мне уроком».

Мелани кивала, улыбалась, задавала вопросы. Где было нужно, она изображала любопытство, сочувствие или одобрение. К месту вставляла подходящие словечки вроде «надо же», «ну да» и «неужели».

После возвращения из Сиднея Мелани не задерживалась надолго на этих ужинах и два раза вовсе их проспала.

— Смена часовых поясов, ничего удивительного, — сказала Алис. — Реакция организма, это нормально. Выспись хорошенько!

— Да, — отвечала Мелани, — спасибо. — И никак не могла решить, отвечать ли ей «спасибо, Алис» или «спасибо, мама».

Она перевернулась на бок и снова бросилась в объятия сна, погрузилась в сновидения.

Кто-то тронул ее за плечо, она повернулась. «Где Филипп?» — спросил мужчина, и Мелани побежала, преследуемая им, искать своего маленького брата, через Редферн — район, в котором она жила. Она задыхалась и звала Филиппа по имени, но никто не обращал на нее внимания, кроме мужчины сзади, она слышала, ощущала его ритмичное дыхание в затылок и бежала дальше: «Филипп!» Она оказалась в здании паркинга, побежала наверх по спирали выезда, встречные машины сигналили, прямо на нее ехал грузовик, она прижалась к бетонной стене, и преследователь схватил ее, его рот искал ее губы, а руки уже расстегнули ремень и пытались стянуть с нее джинсы. Через его плечо Мелани бросала умоляющие взгляды на удивленных водителей, но никто не останавливался. Затем она закрыла глаза.

Во сне она снова и снова занималась сексом с незнакомыми мужчинами прямо на улице, и иногда это доставляло ей удовольствие. Действие в основном происходило в той части Сиднея, где она жила. Сны не имели отношения к реальности. За целый год ее пригласили на ужин один-единственный раз, и она без ума влюбилась в этого Джейка с зелеными глазами, который после первого свидания ни разу ей не позвонил. Ее влюбленность через три недели превратилась в лютую ненависть, и Джейк правильно делал, что держался от нее подальше, потому что Мелани каждый день строила новые планы, как бы побольнее отомстить ему.

Филипп впервые появился в ее снах несколько месяцев назад. По пути домой она купила шесть бутылок пива и выпила их за час на диване перед телевизором, одновременно царапая ручкой на листе блокнота в клетку портрет Джейка, затем разрезала его маникюрными ножницами на узкие полоски, скатала из них шарики и бросала снова и снова, целясь в экран телевизора, в лоб актеру послеобеденного сериала, который кого-то ей напоминал. Задача была не из простых, так как кадры сменялись часто, актер редко появлялся в центре экрана один и еще реже был неподвижен настолько, чтобы служить хорошей мишенью. В какой-то момент она отключилась. Маленький мальчик взял ее за руку и потянул за собой. Когда Мелани спросила, что ему нужно, кто он такой и как его зовут, он посмотрел на нее с улыбкой. «Там!» — все время повторял он, как будто только это и умел говорить. Мелани послушно пошла за ним в сад, где цвели яблони и на ветру болтались качели. «Филипп, пойдем, садись ко мне на колени». Она наклонилась, чтобы поднять его на руки, и схватила пустоту, он исчез.

После этого сна Мелани начала переписываться с Лидией. Первой мыслью после пробуждения было позвонить Алис. Она уже держала трубку в руке, когда пришла вторая мысль — написать тете Лидии. «Я видела Филиппа во сне. Хотя я тогда была сама очень маленькой, я хорошо его помню, но воспоминания всегда одни и те же», — писала она. Как напряженно она об этом ни думала, на ум приходили те же три эпизода: она порывисто обнимала его и сжимала до тех пор, пока он не начинал вырываться или кашлять, смеяться или кричать. Она везла его на прогулку в плетеной кукольной коляске, пока та не ломалась. Она кормила его маргаритками, он сопротивлялся, но она была непреклонна: «Глотай!»

«Дорогая Лидия, зачем вообще я тебе пишу? После стольких лет? С юга, с другого края света. Я сама задаю себе этот вопрос. Тебя не было в моем сне. Но был сад с качелями и яблонями. В вашем саду тогда, были ли там качели? Наверное, нет, у вас ведь не было детей. Конечно, был пруд, для меня существовал только пруд». Она надолго задумалась. И внезапно поняла, кого ей напоминал актер сериала, чье лицо она выбрала в качестве мишени: ее неизвестного отца, от которого осталась одна-единственная фотография, сделанная до ее рождения. «Клод, 7.7.1979» — было написано на обороте. Мелани захотелось написать и ему тоже. Но только по словам «Клод» и «Лион» вряд ли можно было узнать адрес. Она снова взяла в руки письмо к Лидии. «Если хочешь, напиши мне о себе. Мне было бы приятно.

P.S. Расскажи мне о Фрице».

Леон с пронзительным криком несется в спальню родителей и забивается под кровать. Он сразу его узнал. Он узнал бы его в любом костюме, ведь его отец храпит, даже когда не спит, он храпит, когда дышит. Поднимается ли он по лестнице, ведет машину или ест, храпит, даже когда вечерами абсолютно неподвижно сидит перед экраном телевизора, всякий раз, как только он делает вдох.

Его мать была единственной, кто пытался говорить об этом вслух. «Ян, сделай наконец что-нибудь, это звучит ужасно». Но с тех пор как она умерла, никто больше ему ничего не говорит, и он продолжает храпеть, и днем и ночью, причем с наступлением темноты — сильнее. Сейчас темно, начало седьмого, а так как прошлой ночью часы перевели на зимнее время, Ян храпит уже довольно отчетливо. Сам он этого храпа не слышит. Зато очень хорошо чувствует, что начинает потеть в своем нейлоновом костюме. На Хэллоуин он по просьбе Леона нарядился мертвецом. «Мертвецом?» Леон кивнул. «На Хелуин, — сказал Леон, — все должны ходить мертвецами». Его отец не знал этого обычая. «Раньше, — рассказывал он, — мы наряжались клоунами или ковбоями в феврале, на карнавал». — «Нет, — настаивал на своем Леон, — мертвецом».

В одном интернет-магазине он отыскал недорогой цельный нейлоновый костюм черного цвета с нарисованным на нем скелетом и заказал большой размер. Возмущаясь дорогой доставкой, но чувствуя облегчение от того, что не нужно больше думать об убедительном виде мертвеца. «Пусть он будет как настоящий», — потребовал Леон. Как настоящий. Ян всегда видел перед собой ее. И всегда она выглядела одинаково. Он так часто пытался запечатлеть ее, на фотоаппарат и без него, прищуриваясь, чтобы удержать в памяти ее образ, но все эти образы либо расплывались, либо исчезали. Оставался лишь тот единственный. Бледная и вялая, на больничной койке, перед тем как был отключен аппарат искусственной вентиляции легких. Она выглядела чужой, совершенно другой, нежели мгновение назад, и он видел, что кто-то возник между ними и разделил их. «Катрин, — бормотал он, — Катрин», словно должен был убедить себя, что это была она.

Леон видел ее. Его отец был против, но ее родители настояли. «Позже это будет для него важно, — говорили они. — Когда он повзрослеет, ему будет проще осознать, что она не вернется». Его отцу казалось, что Леон уже тогда очень хорошо понимал, что его мать ушла раз и навсегда. И он охотно предотвратил бы встречу, если это можно так назвать, встречу пятилетнего сына с его мертвой матерью. Леон долго смотрел на нее, подбежал к отцу и уткнулся лицом в его колени. Он не хотел дотрагиваться до нее, и целовать ее он тоже не хотел. «Мороженое купишь?» — спросил он в коридоре, когда отец нес его к выходу.

Ян надеется, что Леон оценит его костюм скелета. Надежду в нем поддерживает и то, что сам он слышит свой храп лишь изредка, да и то недолго. Когда он прикладывает к уху телефонную трубку и ждет гудков, случается иногда, что он его слышит. Но затем чаще всего кто-нибудь берет трубку, и он может всю вину свалить на него. А если нет, то он попросту забывает про храп. Леон еще никогда на это не жаловался, впрочем, как и остальные после смерти Катрин. У Яна в списке того, что нужно срочно менять к лучшему, храп еще не значился и спокойно пребывал в тени своего хозяина.

Ян весь в поту. Тонкий нейлоновый костюм превратился в зимний комбинезон, волнение довершает дело. Он чувствует, как в локтевых сгибах и под коленями, под резинкой трусов и в паху скапливается пот.

«От меня не уйдешь», обещает он конечно же про себя. Скелету он говорить не дает. Во-первых, он никогда не слышал, чтобы мертвые говорили, во-вторых, он не хочет, чтобы его узнали. Леон, конечно, уже слышит хорошо знакомый храп, еще до того, как скелет входит в комнату. Но, несмотря на это, увидев его, он зажмуривает глаза, вопит, словно наступает конец света, дергается и бьется, как задыхающаяся рыба. Не перестарался ли я, вспыхивает в раскаленном мозгу Яна. Накануне, ложась в кровать к Леону, он сообщил: «Завтра мне нужно в Мюнхен на конгресс, ужин тебе приготовит Анна». Анна — одинокая соседка из квартиры снизу, дочери которой, судя по их виду, скоро выйдут замуж или, во всяком случае, обзаведутся детьми. Утром он подкатил свой чемодан к двери и попрощался так, словно отправляется в кругосветное путешествие. Теперь он смотрит на кричащего сына и не знает, следует ли ему мучиться угрызениями совести или радоваться удачному выступлению в нейлоновом костюме.

От испуга Леон забывает попросить у скелета сладости, и Ян покачивает костлявыми руками до тех пор, пока мешок в его руке не начинает ритмично подрагивать. Если у мертвеца будет при себе недостаточно наличных, сладких наличных, то его, к сожалению, придется убить, заявил Леон несколько дней назад своему ошеломленному отцу, который, впрочем, уже нашел информацию об обычаях Хэллоуина и выяснил, что его сын ошибался, утверждая, что каждый переодевается в мертвеца. Но пусть будет так, правила игры продиктовал Леон. Итак, сладости от мертвеца. А еще: «Он должен выглядеть как настоящий». Как Леон представлял себе настоящего мертвеца? Как бездыханную мать на больничной кровати? Четыре месяца прошло. Целых четыре месяца или всего четыре? Насколько свежи эти воспоминания? Один вопрос тянул за собой другой, и стоило Яну замешкаться, они были тут как тут, словно бесконечное множество тяжелых шаров для боулинга, вращаясь, сотнями они катились на него со всех сторон, но все же никогда не настигали его, одновременно в движении и словно застывшие; неуловимые и остающиеся без ответа.

Иногда его посещали сомнения, помнил ли Леон еще свою мать. Когда Ян заговаривал о ней, Леон переводил разговор на другую тему: на свой игрушечный магазин, на пазл, собранный накануне, на начатый рисунок. Он много рисовал, чаще всего футбольные мячи или футболистов, или футболистов с мячами, иногда машины и улицы, совсем редко дерево, собаку, птицу. Рисунки не давали ответа, что значила для него потеря матери. Может быть, Леон тоскует тайно? Во сне? Мучают ли его кошмары? Но в таком случае спал бы он ночь за ночью так неподвижно и таким глубоким сном? Изменился ли Леон? Недавняя сцена в детском саду, когда он, весь сияющий от счастья, бросился в объятия Яна, а в следующий миг с искаженным лицом и диким ревом стал безжалостно и долго колотить его кулаками по вискам и кадыку — не описывала ли ему эту сцену Катрин, задолго до того как он сам ее пережил? То же и с привычкой Леона молча заниматься своими делами, когда его о чем-то спрашивали, — была ли она новой, эта привычка? Катрин всегда отвечала на все вопросы о сыне, которые он задавал. Есть люди, которые разговаривают с покойными близкими, но он не из их числа. Он больше не задавал ей вопросов. Лишь те вопросы, что возникали у него, когда он думал о ней, все те вопросы, что сотнями подкатывались к нему и до головокружения роились в его голове, — они остались. У некоторых вопросов были клювы, которыми они стучали в мозг так же упорно, не менее безжалостно и так же неукротимо, как безудержные кулаки его сына.

Итак, скелет танцует. Он размахивает руками, потряхивает мешком и к тому же выделывает ногами размашистые па, которым он когда-то выучился, но никогда не исполнял, и в тот момент, когда он наконец находит правильный ритм и слегка придвигается ко все еще вопящему Леону, тот, сжавшись, мчится прочь. Танцевальный номер окончен. Скелету сейчас не менее жарко, чем прежде, скорее даже наоборот. Он останавливается и прислушивается. Леон убегает в спальню, и, после того как пронзительный крик резко обрывается, его отец слышит, как он заползает под родительскую кровать. Затем наступает тишина. Не выходя из образа, он следует за сыном тяжелой поступью, словно весит больше ста килограммов, вниз по коридору и останавливается в дверях спальни. Леон лежит в темноте и пытается не дышать. Его отец стоит в дверях, с рукой на выключателе, готовый на него нажать в любой момент. Снова тишина. Только хриплое дыхание скелета. Леону ничего не остается, кроме как ерзать от волнения, лежа под кроватью на животе, его ноги трутся о ковер.

«Мертвые не разговаривают», — сказал Ян Леону четыре месяца назад, когда перед зданием больницы они ели мороженое, которое попросил Леон после того, как в последний раз увидел свою мать. Он произнес эту фразу потому, что ничего другого не пришло ему в голову, и потому, что нечего было сказать. А вчера эту фразу сказал ему Леон. Звонким голосом. Просто так, без причины, за завтраком, поднося ложку ко рту. «Мертвые не разговаривают». Затем ложка с кашей исчезла у него во рту. Ян понял это как режиссерское указание.

И вот сейчас он с досадой осознает границы своей роли. Сейчас ему следовало бы сказать что-нибудь. Что-то вроде: «Эй, малыш, что ты там потерял под кроватью? Уж не вкусные ли сладости, а?!» При этих словах он мог бы тряхнуть мешком. Только «бы». В том-то и дело, что «бы». Он опускается на колени и нащупывает в темноте своего сына, ловит его ногу, хватает и тянет к себе. Леон кричит. Ян перехватывает его другой рукой и рывком вытягивает из-под кровати. Леон отбивается. Ян встает, вытирает пот со лба, включает свет и тут же выключает, словно вспышка молнии озаряет комнату. Леон задыхается от страха. Ян нажимает на выключатель в третий раз. Свет ослепляет. Леон закрывает голову руками. Он содрогается всем телом, хлопает глазами, губы дрожат. Больше всего отцу хочется попросить прощения. Он чувствует свою беспомощность, но не может вспомнить. Как было раньше, Катрин, в прошлый Хэллоуин, что мы тогда делали? Нет, он сдерживается и не задает свой вопрос. Мертвые не разговаривают.

Он осторожно проводит рукой по маленькому дрожащему телу и берет его на руки, поднимая с пола. Но вздрагивание только усиливается, дрожь, переходящая в судороги, охватывает его всего. Он садится на кровать и крепко сжимает Леона в объятиях. И теперь, наконец, говорит. «Это же я, — говорит он, — Леон, всего лишь я». Но Леон не успокаивается. Отец снимает маску и начинает покрывать быстрыми поцелуями дрожащее лицо малыша, быстро, еще быстрее, его губы скользят по щекам, вискам, по носу и лбу, в то время как его руки держат Леона, крепко сжимают его, еще крепче, пока отец не ощущает ответное объятие.

Он знает, что это неправильно, он вздыхает, когда думает об этом, но так уж вышло. Уже четыре месяца Леон спит с ним в родительской кровати. Они лежат рядом. Благодаря поглаживаниям отца Леон постепенно успокаивается. Дрожь почти утихла. Ян следит за своей рукой, скользящей по телу пятилетнего ребенка, и легонько толкает его: «Спать хочешь?» Леон, не говоря ни слова, прижимается к отцу. Тот продолжает гладить его. Он знает, что это неправильно, но чувствует, как Леон успокаивается.

Ян лежит без сна и храпит, Леон спит. Он не спросил, как было в Мюнхене, и не спросил, как обычно, привез ли отец что-нибудь ему.

Ян не спит. Он перебрал в уме все праздники, что предстоят в это темное время года. День святого Мартина, святого Николая, святого Сильвестра и прочих святых. Не забыть о Рождестве. А вскоре после него день рождения Леона, его шестой день рождения, а сегодня Хэллоуин, и это только начало. Тут Леон вскакивает на секунду: «Сладости давай, или тебе конец!», его голос прозвучал бодро. «Конец, — повторил он, — конец». Он все-таки получил заветный мешок, заглянул внутрь и снова лег. «Ну? Ты сохраняешь мне жизнь?» Но Леон уже спит.

У Яна кружится голова. Он ищет образ. Ее образ, тот образ, который предшествует тому, что всегда стоит у него перед глазами. Он ищет тот образ, который возник за мгновение до смерти. Но все снова и снова он видит лишь тот, единственный. Лишь тот, последний, в котором он едва узнает ее.

Одеяло сползло. Он поправляет его и поворачивается к Леону. Тот спит беззвучно, неподвижно. Не заметно, что он дышит. В свете ночника его щеки отливают восково-желтым. Он пробует ущипнуть его, Леон слегка вздрагивает.

Еще не отзвучала вторая часть сонаты Мендельсона до минор для органа, под звуки которой небольшая компания вошла этим субботним утром в церковь. Те, у кого слух был получше, даже улавливали еще отзвук колоколов, оповестивших ранее о начале праздника, пока все рассаживались на темных деревянных скамьях, под внушительный грохот и кашель, нарядно одетые и озябшие, ведь нарядная одежда никогда не бывает теплой, а зимние пальто они сняли. Они собрались полукругом возле крестильной купели — мраморной чаши высотой по пояс, стоявшей в самом центре небольшой капеллы в боковом нефе храма; над чашей парил упитанный ангел, в прекрасном настроении протягивавший миниатюрный золотой черпачок, который пастор должен был у него вскоре взять, чтобы окрестить Максима. Ангел и Максим были похожи — его крестной Инес это неожиданно бросилось в глаза, так отчетливо, что ей захотелось громко рассмеяться. Она бросила взгляд на Соню, мать Максима, которой, судя по всему, было совсем не до смеха — бледная и жалкая, она согнулась, будто боролась с сильной тошнотой. Откуда Инес было знать, что Соня мучилась самым сильным похмельем за всю ее жизнь. Она даже не могла этого предположить, ведь Соня уже несколько лет не пила спиртное. Вплоть до вчерашнего дня.

Справа от Сони с торжественными лицами сидели ее свекровь и свекор, а слева — маленький Максим со свисающей из левой ноздри соплей на тонкой ниточке. Инес сконцентрировалась на нити и попыталась взглядом подчинить ее своей воле, чтобы она устояла против силы притяжения и не упала на выглаженную крестильную рубашку. Максим, казалось, удивлялся, что он делал здесь, в окружении этих людей, с открытым ртом он смотрел по сторонам, а его толстые ручки мяли край белой рубашки. Инес обернулась, выискивая кого-то, и увидела отца Максима, Криса, стоявшего за скамьями рядом с колонной. Он отвел глаза и уставился сначала в пол, а затем вверх на галерею, где стоял орган и где причетник перешептывался с органистом. Инес знала, что Крис не верит даже в то, что этот холодный февраль когда-нибудь кончится, не говоря уже об обещанном спасении и избавлении. Она повернулась обратно, только когда Марк, ее муж, толкнул Инес в бок и вопросительно посмотрел на нее. Инес улыбнулась, давая ему понять, что все в порядке, и послала своей маленькой дочке, сидевшей у него на коленях, воздушный поцелуй, на который та не ответила — глаза у нее закрывались, она засыпала.

Пастор, который уже поприветствовал их и объявил: «Миссия крещения основана на слове Иисуса к своей пастве», добавил, изображая Всевышнего, громовым голосом: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле!» В этот момент что-то упало на пол и, испугавшись мощного церковного эха, все обернулись. Все, за исключением дочери Инес, Лилит, спокойно продолжавшей спать на коленях отца. Магдалена почувствовала на себе взгляд семи пар глаз и покраснела. Она не была приглашена. Она присутствовала там только как подруга и гостья Инес и Марка, приехавшая на выходные. Краснея, она подняла с пола камеру, которой собиралась снимать весь обряд, чтобы как-то оправдать свое присутствие. Она направила объектив на пастора, который сразу же принял подобающую позу и повторил часть своего текста, дабы быть уверенным в том, что слова Господа еще раз и полностью будут увековечены на записи: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа!»[13]

Как известно, на этом воззвании заканчивается Евангелие от Матфея, но тут все только начиналось. А именно история христианина Максима. Куда и как далеко она должна была завести? Инес спрашивала себя среди прочего и об этом, ожидая своего выступления. Она чувствовала себя самозванкой, хоть и могла предъявить пастору необходимую справку о крещении от своего церковного прихода, подтверждающую, что она принадлежит к христианской общине. Она уже давно не была частью этой общины, кому это было знать, как не ей самой, переживавшей когда-то из-за потери своей детской набожности; но она не находила случая и решимости официально выйти из церковной общины. Месяц за месяцем она злилась, подшивая квитанции об уплате церковного налога, а потом ее сердила собственная мелочность, ведь в широко раскинувшемся море налогов, взносов и платежей церковный налог представлял собой всего лишь обозримый небольшой залив, не более того. «Намерением крестить вашего ребенка вы выражаете веру в то, что христианство станет тем путем, по которому ваш ребенок будет идти всю свою жизнь», — проповедовал пастор на прошлой неделе во время беседы о крещении, на которую «обязаны были явиться» родители и крестные ребенка. Конечно, Крис отказался принимать в этом участие, сославшись на то, что он точно будет делать все неправильно и испортит христианский путь Максима, так что Соня пришла одна и была благодарна Инес за то, что хотя бы та ее поддерживает. К Инес пастор обращался особенно настойчиво: «Мы же еще незнакомы, — нашептывал он ей, — с госпожой Бергнер я имел удовольствие общаться недавно». Он намекал на крещение самой Сони, которое состоялось всего лишь неделей раньше, поспешно и в принудительном порядке, чтобы выполнить требования для крещения Максима. Она была принята в общину на воскресном богослужении, крестным отцом за неимением альтернативы вызвался быть причетник, некий господин Зайферт, который все время щурился и никогда не улыбался. Итак, пастор особенно интересовался Инес, будущей крестной, и продолжал нашептывать ей необычайно доверительным тоном: «Крестные сопровождают и направляют ребенка на его христианском пути. Поэтому должно быть ясно, что они сами находятся на этом пути!» Инес кивала — что ей еще оставалось? Теперь она сидела здесь. Все могло начаться в любой момент, она встанет и пойдет с Максимом к крестильной купели, поднимет его и ответит на вопрос пастора: «Да, с Божьей помощью».

Вечером накануне крещения у Инес взорвалась пароварка. Она не могла себе объяснить, как это могло случиться. Позже Марк утверждал, что Инес неправильно закрыла крышку, в своем репертуаре, «нетерпеливо дергала, и крышку перекосило». А может, клапан был сломан, нет, скорее всего, «он полностью забился грязью и прилип». Инес этого не знала и знать не хотела. Но что она поняла, притом внезапно, так это то, что ее жизнь не удалась, она была такой же никчемной, неприглядной и жалкой, как красная капуста на кухонном потолке. Чем дольше Инес смотрела наверх, на то, что осталось от вознесения капусты, тем яснее она видела свою собственную жизнь, висящую темно-красными ошметками, так что в какой-то момент она не устояла перед давлением сверху и опустилась на пол.

Странно, такого с ней раньше не случалось. К тому же она занималась профилактикой, старалась изо дня в день разглядеть в своей повседневной жизни смысл. Инес-художнице это давалось легче, чем Инес-учительнице, которой она, к сожалению, тоже была. Инес работала учительницей на полную ставку, и та по времени побеждала художницу, но она поклялась себе, что это не повредит ее творческой силе. Да, с другими людьми такие кризисы случались, потому что они годами и десятилетиями считали, что самореализации в финансовой и семейной сферах хватит, чтобы жизнь была счастливой и полноценной, наполненной смыслом. С другими людьми случались такие кризисы, но не с Инес, не с Крепышкой, как она подписывала некоторые свои фотоколлажи; ведь она была способна лопнуть от смеха, но также и от любви, гордости, радости или благодарности. Инес, Чудо Чудное, как ее называл муж, потому что ему совсем не нравилось «Крепышка» и пришлось предложить что-то получше, что она потом, однако, забраковала. «Нет, останусь Крепышкой», — заявила Инес после многочасового размышления в своей комнатке, которая примыкала к кухне и раньше служила кладовой, пока Инес не убрала всю еду и не поставила туда стул. С тех пор она садилась на этот стул, чтобы поразмышлять. Этим она занялась и теперь, как только нашла в себе силы оторвать взгляд от потолка и встать с пола. Она сделала три шага до кладовки, рывком открыла дверь, бросилась на стул и так же быстро закрыла дверь за собой. Она не торопилась включать свет. Она закрыла глаза, как будто темнота внутри кладовки была слишком светлой для того, что она задумала, и напряженно попыталась вспомнить. Она пыталась вспомнить свои ощущения от жизни до взрыва пароварки. Но в ней ничего не шевельнулось. Ничего не изменил даже свет, который она все же включила спустя долгое время. Она и дальше брела на ощупь в темноте забвения. Все просто исчезло. Не ее прежняя жизнь, а саундтрек к ней.

Накануне крещения Соня напилась в доме у родителей мужа, хотя намечался только краткий визит. Она всего лишь хотела последний раз обсудить праздничный обед, который был намечен после церкви у них — там было больше места, — и убедиться, что все куплено и подготовлено. Соня не могла иначе, ей был необходим этот многократный контроль, касалось ли это собранных чемоданов, списков покупок, ежемесячных платежей или же планируемых праздников. Даже список гостей, который на самом деле был очень небольшим, она проверила десять раз, прежде чем отослать оба приглашения — одно родителям мужа, а другое своей свидетельнице, Инес, с семьей. Теперь она вновь могла убедиться в том, что ее контроль был необходим, потому что свекор и правда еще не купил мясо, хотя сам же вызвался это сделать. «Тем лучше, — сказал он с ухмылкой своему сыну, когда Соня с дрожью в голосе указала на его упущение. — Значит, Крис сможет составить мне компанию в этой вылазке». Крис ничего не сказал, как это чаще всего и бывало, снова надел куртку и потрусил из дома вместе с отцом. Дома остались возбужденная Соня, успокаивающая ее свекровь и переутомившийся маленький ребенок.

— Я сейчас взорвусь, — пригрозила Соня. — Максиму нужно спать, мой муж просто исчезает, а ты выводишь меня из себя своим спокойствием, хотя здесь вообще еще ничего не готово на завтра!

— Ну будет, будет, дорогая, — возразила свекровь, — малыша мы сейчас уложим наверху в кровати для гостей, а мы с тобой тут устроимся поуютнее.

— Но ведь Крис и Хуго сейчас вернутся от мясника, так что я лучше подожду и уложу Максима дома в его кроватку!

Однако мужчины вернулись обратно не так быстро, как ожидалось, свекровь настаивала на своем, и Соня не могла поверить своим глазам: Максим сразу же уснул в чужой кровати. «Обычно так не бывает», — сказала она и опустилась в огромное кресло, обтянутое тканью с цветочным узором. Не успела она сесть, как из глаз у нее потекли слезы.

От предложенного свекровью егермейстера она сначала по привычке испуганно отказалась. Но потом вспомнила, что неделю назад перестала кормить. В последнее время то, что она кормила грудью, вызывало вокруг лишь недоумение, хотя она никогда не делала этого открыто, но некоторые другие молодые мамы, Инес, например, знали, что Соня кормит, и находили это странным и неприятным, ведь Максиму скоро исполнялось два года. Теперь его отняли от груди, и за этот шаг она вообще-то могла выпить после столь долгого перерыва. Кроме того, алкоголь хорошо помогает от хандры, по крайней мере, первая рюмка, потом настроение снова падает, но больше одной рюмки егермейстера она бы ни в коем случае пить не стала — он ей совсем не нравился, а другого алкоголя в доме не было.

Вечером накануне крещения Магдалена приземлилась в аэропорту чуть раньше десяти. В последние дни из-за чуть ли не весенней температуры на юге немецкой Швейцарии у нее часто болела голова, и поэтому она была рада, когда капитан в традиционном обращении к пассажирам перед снижением сообщил прогноз погоды и упомянул минусовую температуру. Здесь, на севере, она развеется, будет долго гулять на ледяном воздухе, проведет хорошие, расслабляющие выходные у Инес и Марка, послушает незнакомые ей бытовые истории, узнает об их заботах и даже примет участие в крещении; при этой мысли Магдалена улыбнулась, потому что ей нравилось делать вещи, которые обычно она не делала, так же, как ей нравились экзотические блюда и одежда.

Она включила сотовый телефон и обнаружила сообщение от Инес: «Не могу встретить, небольшое ЧП на кухне, оплачу такси». И вот снова началось, у нее заболела голова, Магдалена зажмурилась и повезла свой чемоданчик к стоянке такси, где ее угораздило поймать, вероятно, единственного водителя в городе, обожавшего народную музыку и глуховатого. Причем адрес он понял на удивление быстро. Затем он, однако, не понимал ни слова. «Пожалуйста, не могли бы вы сделать музыку немного потише?» Нет ответа. «Э-эй! Музыка слишком громкая!» Тишина. «Пожалуйста, у меня раскалывается голова, выключите!» Снова никакой реакции. Когда она поднималась по бесконечным ступенькам в квартиру Инес и Марка, у нее перед глазами поочередно возникали молнии и черные дыры. Марк открыл дверь. «Дружище! — закричал он. — Вот и ты!» Он обнял Магдалену, она почувствовала мокрую тряпку, которую он держал в руках, у себя на спине. «Мне только еще надо прибраться на кухне, проходи, раздевайся, устраивайся поудобнее». Магдалена села за обеденный стол и стала смотреть, как Марк отмывает кухню. Он стоял на стремянке и размашистыми движениями протирал потолок.

— А где Инес?

Марк указал на кладовку.

— А-а, — Магдалена кивнула и спустя какое-то время спросила: — Думаешь, это надолго?

Марк улыбнулся.

— Нет, она наверняка скоро выйдет.

Магдалена восхищалась Марком. Восхищалась его невозмутимостью. Ее муж был совсем другим, практически во всем. К сожалению? Она задумалась. Нет, она любила Анди, вопреки всему, и ей действительно еще никогда не приходило в голову променять его на кого-то другого.

— Так что же здесь случилось? — спросила Магдалена, глядя на потолок.

— Ерунда, — ответил Марк, — расскажи, как у тебя дела?

Бог мой, подумала Магдалена, как Марк поддерживает свою жену, даже в таких мелочах. А Анди? Он отвечает «я этого не выдержу», когда я ему сообщаю, что у меня рак! Ну ладно, сказала она себе, что было, то прошло. Все это было два года назад, и она больше не хотела говорить о болезни. Марк и Инес всегда уважали эту ее скрытность, и в том числе поэтому на Магдалену визиты к ним действовали как глоток свободы. Тема болезни осталась в прошлом, она закрыта. Сказала она себе еще раз, отвечая:

— Хорошо, правда, много работы, но и отдыхаю тоже хорошо. У тебя нет таблетки от головной боли?

Крис с отцом вернулись домой лишь поздно ночью. Они едва держались на ногах, потому что устроили, как они с трудом выговорили, «мальчишник». Свекор был в приподнятом настроении: «А еще мы кое-кого завалили, — похвастался он, — уже освежевали и разделали, по-свински, я вот сюда положу в холодильник. Ну, Гитте, смотри, вот ты удивишься». И его жене достался звучный поцелуй в самый нос. Крис глядел мрачно и задумчиво. Соня выпила за время егерской вылазки мужчин пять рюмок егермейстера, а может, и шесть, хотя уже с первой рюмки она почувствовала, как алкоголь растекся по жилам и ударил в голову. Она не могла вспомнить ни слова из разговора со свекровью, хотя знала, что они говорили без умолку и что были слезы, хотя нет, это она тоже забыла.

— Привет, милый, — радостно произнесла она, на что Крис ответил удивленным взглядом. — Я думаю, нам стоит остаться здесь на ночь, — продолжила она и рассмеялась так громко, что Крис вообще перестал что-либо понимать. Пьяная жена смущала его, она же, напротив, практически не знала своего мужа другим и неожиданно ощутила близость между ними, упав рядом с ним на гостевую кровать, вдвое тяжелее обычного и даже не почистив зубы, да и чем бы она их чистила.

В церкви по-прежнему было холодно, несмотря на теплые слова пастора. Инес на самом деле удивлялась лишь тому, что изо рта не идет пар. Пастор говорил о вере, любви и надежде, о том, что они сестры, по сути, сиамские тройняшки, «замечательная маленькая команда» — где появляется одна, там же и две другие. Пастор посмотрел на собравшихся, но, кроме свекрови, никто не улыбнулся его милому сравнению. Тогда он затянул песню, «которую вы все, без сомнения, знаете и любите, текст найдите, пожалуйста, на листочке». На мелодию «Спасибо за это доброе утро» он с энтузиазмом пропел первую строфу один, а капелла:

Магдалена единственная встала и вышла вперед, чтобы можно было лучше заснять поющего пастора. С места Инес это выглядело так, будто камера все ближе придвигается к его глотке, чтобы там исчезнуть, и она снова почувствовала, как смех, которому мгновение назад она чуть было не поддалась, извиваясь, стремится вверх от диафрагмы. Сначала она безрезультатно смотрела на свои колени, а потом взглянула в сторону Криса, так как его мрачное лицо уже неоднократно отбивало всякую охоту к веселью. И действительно, ей сразу же расхотелось смеяться, глядя на него, — Крис следил за происходящим с выражением глубокого отчаяния, не хватало только, чтобы он закрыл лицо руками. «А теперь все вместе!» — потребовал голос пастора, маленькая община низко склонилась над листками и отважно подхватила:

Пели все, кроме Магдалены, продолжавшей снимать, Криса, в отчаянии прислонившего голову к колонне, и обоих детей, удивленного Максима и спящую Лилит. Мощную поддержку маленький хор получил с галереи, от органиста и господина Зайферта, причетника, которые явно не в первый раз пели эту песню, пусть и с таким необычным текстом. Инес выглядывала из-за своего листка и наблюдала за всеми: за Соней, которой пока не стало лучше, и она, бледная, тусклым голосом старалась соединить мелодию и текст; за Марком, выражение лица которого было как всегда дружелюбным и расслабленным и который даже во время исполнения песни умудрялся ласково гладить Лилит своей большой рукой; и за родителями Криса, которые демонстрировали умение сохранять торжественное выражение лица. Но после третьей строфы, после:

Инес больше всего захотелось сплюнуть, резко и быстро. Ей снова вспомнились слова пастора: «Крестный сопровождает и направляет ребенка на его христианском пути». Направлять и сопровождать отделились и эхом проносились у нее в голове. Только тот может вести, кто сам знает путь, думала она с горечью во рту. Но не было той области, в которой бы она разбиралась, совсем никакой, ни географической, ни области знаний, а еще менее уверенно она себя чувствовала на рассеченной ущельями территории веры, которую хоть и объездила в младенчестве, сейчас, скорее всего, не смогла бы даже узнать. И как ей там сориентироваться! Как провести ребенка! Она должна стать компасом, но имеет ли она на это право? Да и есть ли вообще у родителей, учителей, крестных право что-либо передавать детям? Как будто у одних есть что-то ценное, что обязательно нужно другим! А ведь начинается это уже на поверхности, с внешнего вида, с проклятой физиогномики. Кто достаточно красив, здоров, функционален, чтобы продолжать себя? У кого к тому же есть подходящий партнер? Инес посмотрела на Лилит, потом на Максима. Воспроизведение себя — все же преступление. Лилит унаследовала все внешние недостатки родителей. Почему дети гарантированно получали все ужасное от обоих родителей? Не передать словами, что это означало для Лилит (а ведь в ее нежном возрасте еще далеко не все было видно и предсказуемо)! Или для бедного Максима! В его случае список остался бы неполным, так как Инес были известны не все изъяны, а именно: потные ноги и зуд, тонкие волосы и ломкие ногти, плоскостопие и косолапие, запах изо рта и мигрень, перхоть и бородавки, расширение вен и целлюлит, метеоризм и насморк. Вкупе с этим склонность к ожирению, слабая спина, дегенеративные крестовидные связки, а также тонкие губы, толстый нос, мясистые уши, короткая шея. Браво! И, как будто ему и так уже не досталось порядком, теперь его еще и крестили.

Ключ от почтового ящика он пытается отыскать на ощупь. Маленький, с длинной бородкой. Он держит ключ большим и указательным пальцем правой руки. На левой руке он держит свою шестилетнюю дочь, как и каждые выходные, потому что она сама настаивает на этом. С каждой субботой ему все легче держать эту ношу. Но из-за нее ему не видно ступенек, и он нерешительно спускается на ощупь. А здесь, на лестничной клетке, очень темно, думает он. Спустившись, сталкивается с серьезным взглядом сына, а потом поворачивается налево, к почтовым ящикам.

95% всех акустических раздражителей не регистрируются нашим сознанием. Только звуки, отнесенные нами к категории «важных», мы воспринимаем сознательно. Так, собственное имя, сказанное кем-то среди множества людей, беседующих друг с другом, сразу привлекает внимание слушателя, и он автоматически поворачивается к этому человеку.

Моей мамы вообще-то не было с нами, когда мой крестный и его жена из кантона Аппенцель пригласили меня. Мамы не было тогда с нами, но она напоминает мне об этой встрече. Она пересказывает мне то, что после того ужина в «Кроненхалле» десять лет назад я рассказала ей и потом — я думаю, сразу же — забыла.

Почему мы заговорили об этом? О моем крестном, его аппенцельке и «Кроненхалле»? Конечно же случайно. Любая история появляется больше благодаря случаю, чем ее рассказчику.

Моя история практически была уже придумана, история о вожделенном месте под названием «Кроненхалле». О месте, в котором я никогда не бывала, но оно лежало в запасе в шкатулке или в кладовой моей фантазии, чтобы стать местом действия какого-нибудь торжества. Например, когда предстояла встреча с дорогими мне покойными. Например, изысканный ужин с Дюрренматтом. Которого я сделала бы моим крестным, не будь у меня своего. Дядя Фриц. Не спрашивая его, конечно. Это преимущество живых. Умерших присоединяют к живым, так оно всегда бывает, так полагается.

Моя история практически была уже придумана, но затем настала Пасха.

С утра я оставляю маме поздравления на автоответчик в Цюрихе. После обеда она перезванивает мне в Гамбург.

— Не знаешь, чего и ждать, — говорит она. — Небо то угрожающе темное, то по-домашнему голубое. А у вас?

— Холодно, конечно, ветрено и серо, — говорю я, — стабильно серо.

Она смеется:

— Беседа о погоде.

— У Дюрренматта погодные условия и устройство мира взаимосвязаны.

— Действительность сложнее, — отвечает она.

— Я вспомнила об этом, потому что сейчас работаю над одним текстом...

— О погоде?

— О «Кроненхалле».

Тишина.

— Ресторан, — добавляю я.

— Ага, — она тянет «а» в конце и поднимает интонацию вверх.

Через час мы прощаемся, и я кладу трубку.

В течение часа мама рассказывала мне о том, что я забыла: о совместном ужине в «Кроненхалле», ведь марку-то надо держать, с крестным и его женой — аппенцелькой, которая когда-то была его секретаршей. Повод не очень радостный — смерть моего отца, своего рода поминки, раз уж на похоронах пообщаться не удалось. Да, прискорбно, и его смерть — это большая потеря. В определенном смысле это связывает нас, крестного и крестницу, что он был, а теперь умер, ушел навсегда. Они были на могиле (подтверждающий кивок аппенцельки), чтобы поверить в то, что не укладывается в голове: он, связь, которой уже не существует (аппенцелька качает головой, будто не может поверить). И мы, он — дядя, и я — ребенок, как концы разорванной цепи, не так ли. Сожаление в голосе, изборожденное морщинами лицо, кивок и тяжелый вздох. Еще вина, да? Легкий жест руки, аппенцелька сразу же понимает и подзывает официанта.

Мама рассказывает все так быстро и легко, что у меня захватывает дух. Десять лет спустя, с ходу и по телефону, за восемьсот шестьдесят шесть километров, она пересказывает мне то, что когда-то ей рассказала я; она рисует перед моими глазами картины, воскрешает и оживляет то, что я забыла: мою собственную историю, историю о том, как крестный перестал быть моим крестным. Чем дольше она рассказывает, тем чаще я киваю, думаю, чувствую и говорю: «Да, да, так оно и было». Как будто эта история выдерживалась у мамы в подвале, а теперь ее достали в самый подходящий момент, откупорили и разлили по бокалам.

Вот вино я вспомнила сразу, во рту стоит его кислый вкус, перед глазами фиолетовые губы аппенцельки, невольно облизываю свои и слышу ее металлический голос: «Тогда нам не надо было идти в “Кроненхалле”, раз ты ничего не ешь». Вижу осуждающий взгляд крестного, который заставляет ее замолчать и отвечаю: «Просто я не ем мясо, уже давно». Вижу, как они оба кивают, хотя явно не знали этого или забыли и считают это большой ошибкой. «Тогда у тебя не так много радости в жизни», — говорит аппенцелька и вздрагивает, так как крестный слишком сильно наступает ей на ногу под столом. Я смотрю на нее и отвечаю: «Не много». Возникает неловкая пауза, так как всем троим неприятно, и появляется ощущение чего-то общего между нами.

Мама рассказывает эту забытую историю так, что я смеюсь. Она ждет, пока я успокоюсь и говорит: «Все закончилось внезапно. По его знаку, такому незаметному, что ты его почти не увидела, он послал аппенцельку расплачиваться, следил за ней глазами, наблюдая за ее действиями — к сожалению, она была у тебя за спиной, — а сам пытался отвлечь тебя вымученными вопросами о твоих планах на будущее. Когда аппенцелька вернулась к столу, крестный вскочил с места, она помогла ему надеть пальто, и крестный сказал: «Конечно, мы можем подвезти тебя до дома».

Да, все так и произошло, и я больше не слышала ничего о своем крестном и его аппенцельке. И о себе знать не давала.

Теперь у меня появилась другая проблема: до разговора с мамой я была уверена, что никогда не была в «Кроненхалле». А после ее звонка эта история застряла у меня костью в горле. История, которая пытается проникнуть в мою уже практически придуманную историю о вожделенном месте под названием «Кроненхалле». О месте, в котором я в действительности никогда не бывала, о месте, где я бы с удовольствием встречалась с умершими писателями. С Дюрренматтом, например.

Теперь в моей жизни есть два ресторана «Кроненхалле». Реальный и вымышленный. Как всегда, действительность проигрывает, а выдумка это мое средство выжить. В действительности я лишилась крестного, а в вымысле я почти перешла с Дюрренматтом на «ты» (откуда до обращения «дядя Фриц» было рукой подать).

Кстати, Дюрренматт, как можно понять из первой истории, ведет себя как завсегдатай, и кажется, он им и является. Он говорит слишком громко, особенно называя официантов по имени; он громко смеется, особенно над своими шутками; он принимается за еду с показным аппетитом и комментирует, то, что жует; он чавкает; он ковыряет пальцем в зубах, в то время как другой рукой кому-то машет; он без зазрения совести глазеет на даму за соседним столиком; он спрашивает меня, почему я на него так глупо смотрю, и смеется (тоже слишком громко). Он шепчет: «Не оборачивайся» и наблюдает за чем-то, что я не вижу, потому что слушаюсь его; он презрительно свистит и говорит слово, которое обозначает половой орган самца домашнего животного, хотя он имеет в виду человека. Затем он наклоняется ко мне и ласково спрашивает, на чем мы остановились.

Тем временем тележка снова проезжает мимо по невидимым рельсам, и он ее неоднократно останавливает поднятой рукой и протяжным криком «Стой», как будто он кондуктор (хотя у него нет ни фуражки, ни сигнального флажка), после чего машинист поднимает крышку и показывает мясо, от которого поднимается пар. Он поглощает лучшие куски, прежде чем заговорить о чем-то сущностном и основополагающем.

Когда я спрашиваю себя, как и когда начались наши встречи в «Кроненхалле», я могу дать простой ответ: они начались с чтения его романа «Обещание». Известно, что он состоит из описания поездки на машине из Кура в Цюрих с последующим продолжительным обедом в «Кроненхалле», причем один из героев рассказывает другому историю. (Тот, кому рассказывают историю, записывает ее и публикует под своим именем Фридрих Дюрренматт и под заглавием «Обещание».) Сама история происходит в маленьком городке под названием Мегендорф, недалеко от Цюриха. Название вымышленное, как доказала нам после прочтения романа учительница немецкого с помощью политической карты кантона Цюрих. «Города с таким названием не существует», — сказала она, выдыхая запах кофе. Для меня же Мегендорф был так же реален, как и «Кроненхалле», который, как я тогда предполагала, возможно (да и на здоровье), тоже был выдуман Дюрренматтом. «Кроненхалле» был не менее реален, чем кофейное дыхание учительницы. Даже закрывать глаза было бесполезно: все становилось только явственней — и учительское амбре, и интерьеры ресторана. И я хотела туда — не к дыханию учительницы, нет! И не в Мегендорф, Боже упаси! В Мегендорфе, как известно, девочек убивают[15]. Я хочу в «Кроненхалле», за накрытый стол. Потому что там рассказывают истории — истории, с которыми, как пишет Дюрренматт в конце своего романа «Обещание», «можно делать все, что хочешь».

Вот уже в третий раз молодые переводчики со всей России, пройдя сложный конкурс, собрались в Москве на настоящий праздник художественного перевода, который длился целую неделю. А мне выпала честь обсуждать с ними их творения, умерять некоторые слишком фантазийные порывы, вспоминать вместе с ними правила русского литературного языка — и радоваться, что по всей стране подрастает столь энергичная молодая смена.

Каждый переводчик представил на обсуждения перевод одного рассказа Моник Швиттер — оригинальной молодой швейцарской писательницы, которая под конец приехала к нам сама и помогла разрешить те непростые вопросы, которые мы не могли разрешить самостоятельно. Скажу честно: с самого начала и до самого конца нам было нелегко. Удивительное знание жизни в самых разнообразных ее проявлениях, порой совсем неприглядных, виртуозные диалоги, превращающие каждый рассказ в театральную миниатюру (безусловно, сказывается богатый опыт Моник Швиттер как актрисы и как сценариста), но главное — поразительно точный психологический рисунок каждого персонажа и каждой сцены заставляли нас сначала вживаться в образы героев и только потом подбирать для них слова. К этому надо добавить обилие озорной и красивой языковой игры, часто совершенно непереводимой (как, например, название рассказа «Haiku und Ноггог»), во имя которой приходилось жертвовать иногда точностью смысла.

Самая скрытая и самая сложная часть нашей переводческой работы, как и всегда, заключалась в преодолении культурных различий, порой трудноуловимых. Именно так случилось и с «золотой рыбкой», которая в русском культурном восприятии связывается с бесплатным подарком судьбы, а у автора означает просто короткую память. Та трагическая история, которую Моник Швиттер называет «Память золотой рыбки», лишилась бы своей эмблематической «тени», если бы мы назвали ее просто «Короткая память», и, что греха таить, возможно, превратилась бы в заурядную реалистическую новеллу про плохого отца. Вот почему мы дерзнули оставить исконный образ, а автор — Моник Швиттер — написала к нему пояснение.

Вообще, особым результатом нашей совместной работы оказалось не только оттачивание мастерства, но и приобретение новых друзей — и мы все горды тем, что дружим теперь с талантливой писательницей и очаровательным человеком Моник Швиттер.

Ну и главный результат — книга! Надеемся, мы внесли скромный, едва заметный, но все же вклад в русскую переводную литературу, поймав в сети свою золотую рыбку.

Спасибо фонду «Pro Helvetia» и Гете-Институту за этот праздник!

АЛЕКСЕЕВА ИРИНА СЕРГЕЕВНА — руководитель семинара.

Переводчик с немецкого. Профессор кафедры перевода РГПУ им. А.И. Герцена, проректор по науке Института иностранных языков Санкт-Петербурга, директор Санкт-Петербургской высшей школы перевода РГПУ им. А.И. Герцена. Автор ряда книг по теории перевода и методике обучения переводчиков, в частности «Теория перевода» (1998), «Устный перевод. Немецкий язык» (2002), «Введение в переводоведение» (2004), «Текст и перевод» (2008), а также более ста научных статей. В ее переводах публиковались произведения Л. Тика, Э.-Т.-А. Гофмана, Г. Келлера, Г. Гауптмана, Г. Тракля, Г. Гессе, Г. Броха, Р. Музиля, Г. Бёлля, Э. Елинек и др.