Мельник читал последнюю в семестре лекцию перед группой из двадцати человек, но мысли его крутились вокруг одного-единственного — Бойко. Было жарко, студентки обмахивались тетрадями, проводили пальцами по вспотевшим лбам, в воздухе стоял густой запах сирени, цветущей за открытыми окнами. Бойко, светловолосый худощавый парень с тонкими правильными чертами лица, ни на что не обращал внимания. Он сидел, не меняя позы, и рассеянно вертел в руках дешевую пластмассовую ручку. Глаза его безотрывно следили за тонким кончиком стрежня, на котором поблескивал маленький измазанный чернилами шарик. С самого начала лекции Мельник ощущал исходящую от него опасность, а к середине был уже абсолютно уверен, что видит перед собой убийцу.

Мельник говорил:

— Возникновение театра абсурда связывают с именами двух драматургов: Беккета и Ионеско.

Птицы за окном щебетали так громко, что приходилось повышать голос, но Бойко, думавший о прошлой ночи, ничего не слышал. Продолжая говорить, Мельник прислушивался к его мыслям: жертва, убийство, кровь, оскал, опасность, «я спасал свою жизнь».

— Театр абсурда рассказывает об одиночестве и отчуждении человека от окружающего мира. — Мельник чувствовал, как начинает болеть голова. Обрывки бессвязных мыслей Бойко вплетались в лекцию, как щебет птиц.

На поверхности плавали лишь осколки образов и обрывки слов. Мельник улавливал их безо всякого усилия — как слышал на улицах разговоры проходящих мимо людей. Чтобы узнать больше, он должен был нырнуть в голову Бойко, а это было все равно, что подслушивать нарочно. Мельник колебался, и останавливала его не только щепетильность. Он знал, что и сам может быть опасен.

Жирная, ошалевшая от тепла муха залетела в окно и стала биться о беленый потолок в поисках выхода. Студентки начали посмеиваться.

— Абсурдно искать выход там, где его нет. И тем не менее этим грешат не только мухи, — Мельник заставил себя улыбнуться. Муха стукнулась о потолок особенно сильно, срикошетила и, заметив наконец, где находится окно, вылетела на улицу. Группа оживилась, и только Бойко не обратил на происшествие никакого внимания.

— «Бескорыстный убийца» — одна из наименее известных в России пьес Ионеско, — сказал, глядя на него, Мельник. — В ней бессмысленная жизнь сталкивается со смертью, которую нельзя предотвратить.

Бойко вздрогнул и поднял глаза.

— Герой пьесы разговаривает с убийцей, а тот в ответ лишь бессмысленно хихикает из темноты. Потому что смерть невозможно переубедить.

Синие глаза Мельника встретились с голубыми глазами Бойко.

«А ведь он убьет еще раз», — подумал Мельник, и все его сомнения рассеялись. От усилия, которое пришлось приложить, ему стало больно, но зато он сразу увидел тело девушки, которое Бойко закопал в песок на обрывистом берегу. На длинных светлых волосах темными штрихами запеклась кровь, кровью были пропитаны изорванная в клочья белая майка и джинсовые шорты.

Мельник замолчал, слова застряли у него в горле. Двадцать пар глаз выжидающе смотрели на него, Бойко вернулся к разглядыванию ручки. Мельник собрался с мыслями и продолжил:

— Итак, «Лысая певица».

— «Бескорыстный убийца», — поправил его кто-то из студенток.

— Нет, «Бескорыстного убийцу» мы с вами разбирать не будем, — рассеянно ответил Мельник.

Студентка в первом ряду удивленно подняла бровь.

Когда пара закончилась, Мельник вышел в коридор и пошел за группой на другой этаж. Студентки остановились напротив закрытых дверей аудитории, расслабленно оперлись о подоконники и продолжили негромкие разговоры. Бойко стоял поодаль от них, прижавшись затылком к прохладной, выкрашенной бежевой краской стене.

Мельник прошел мимо студентов и открыл дверь кафедры русского языка.

— Можно я у вас посижу? — спросил он секретаря Марину.

— Конечно, Вячеслав Станиславович, — Марина недоуменно пожала плечом. Она не поняла, почему Мельник хочет посидеть именно здесь, но не стала возражать: он нравился ей. Мельник был высок и широкоплеч. Черты его лица отличала грубая правильность: крупный нос, высокие скулы, черные широкие брови. Волосы он носил длинными, до плеч, но скорее по студенческой привычке, чем из желания нравиться.

Мельник выдвинул стул, стоящий у ближайшего стола, сел и закрыл глаза.

У девушки, которую убил Бойко, была порвана щека, проколот бок, изуродована грудь. Оружием послужил шампур, и последний удар оказался настолько сильным, что железный прут намертво застрял между ребрами — Бойко пришлось постараться, чтобы выдернуть его. Пока он тянул, упершись коленом в мягкий живот своей жертвы, — опомнился и понял, что сделал.

Мельник нырнул еще глубже. Теперь ему было все равно, как сильно он повредит голову убийцы.

Бойко привез девушку в лес. Она не казалась ему красивой, но в ее движениях и взгляде сквозила граничащая с вызовом уверенность в себе. Пока Бойко насаживал на шампур куски сырого мяса, девушка смотрела на него и улыбалась. Она хотела поцеловать его, но Бойко не приближался к ней, продлевая приятное, тягучее предвкушение. Девушка говорила — он молчал, только изредка вставляя слова.

Вечер темнел. Поднялся небольшой ветер, угасающие угли костра вспыхнули красным. Бойко почувствовал тревогу. Его нервы были напряжены: он завел себя, как пружину, отдаляя первый поцелуй, пережал — и внезапно оказался во власти страха. Лес показался ему враждебным. Угасающий дневной свет заставил пространство раздвоиться. Лицо девушки стало странным, будто от кожи отслоилась тонкая пленка с рисунком. Бойко захотелось узнать, что скрывалось под пленкой. Он подошел, наклонился и провел пальцами по ее скуле. Девушка улыбнулась, отложила в сторону шампур с недоеденным мясом. Между ее зубами Бойко увидел застрявшие мясные волокна, красным блеснул в уголке губ кетчуп. Его пальцы нащупали тонкий край пленки, на которой было нарисовано фальшивое лицо. Он дернул и сорвал маску, обнажая злобную ощеренную морду. Страх электрическим разрядом прошел по его телу. Бойко выхватил воткнутый в землю шампур и, коротко замахнувшись, ударил. Острие вспороло чудовищу щеку, обнажая ровные белые зубы. Из раны хлынула кровь. Девушка закричала.

Открылась и закрылась ведущая на кафедру дверь. Вошедшая аспирантка увидела Мельника и вопросительно взглянула на Марину. Ее глаза, густо обведенные серыми тенями, округлились от удивления. Марина развела руками и покачала головой. Мельник открыл глаза и встал.

— Вам плохо, Вячеслав Станиславович? — спросила аспирантка.

— Нет, все хорошо, Ольга Анатольевна, не беспокойтесь, — ответил Мельник.

Он соврал: Бойко был так напуган, что мог убить снова. Это было плохо.

После четвертой пары Мельник успел перехватить опасного студента внизу и пошел следом за ним. Он никогда не имел дела с психически больными людьми и теперь со смесью любопытства и отвращения наблюдал, как меняется картина мира в голове убийцы. Была середина дня, городская улица раскалилась, и воздух наполнился мелкой пылью, похожей на опилки карандашного стержня. Мысли Бойко путались, темнота наползала со всех сторон, в глазах пульсировали красные и оранжевые круги, лица людей искажались. Он напрягал зрение, нервно встряхивал головой, пытаясь понять, где прячутся звери, и только порывы свежего ветра уносили галлюцинации, сдувая их, будто туман.

Мельник следовал за Бойко до самого дома. Студент нырнул в темный подъезд пятиэтажки, из которого тянуло пропитанным плесенью сырым холодком. Мельник смотрел на ослепшие от яркого дневного солнца окна и понимал, что не сможет убить сумасшедшего.

— Неужели заболели зубы? — желчно спросила Полина, когда Мельник вошел в двери частной стоматологии, где она работала администратором. Полина была худой, невысокой, всегда сутулилась, при ходьбе смотрела себе под ноги и часто выглядела уставшей. Лицо ее казалось некрасивым из-за круглого, картошкой, носа и маленьких, глубоко посаженных глаз, но неизменно привлекало внимание — то ли этой неправильностью, то ли жестким, решительным взглядом, то ли тем, что она стриглась почти под ноль и тем самым выставляла напоказ свои недостатки.

— Мне нужно посоветоваться, — ответил Мельник.

— Со мной?

— Я пошел бы к Саше, но… А больше у меня никого нет.

Врач вышел из кабинета, за ним показался пациент. Мельник отступил, дожидаясь, пока Полина выпишет счет и даст сдачу. Когда холл снова опустел, Мельник оперся на стойку, наклонился к ней и полушепотом, чтобы случайно не услышали врачи, пациенты и ассистентки, изредка проходящие через холл, рассказал о Бойко. Когда Мельник закончил, Полина спросила:

— Что ты собираешься делать?

— Трудно решить.

— Нет, постой, — Полина принялась крутить в пальцах ручку, отчего перед глазами Мельника снова возник Бойко. — Почему бы тебе просто не прополоскать его голову, чтобы там все пришло в порядок? Саша бы так и сделала.

— Я не умею.

— Не умеешь?

— Не умею. Мы с Сашей разные, и природа способностей у нас разная. Я могу чувствовать его состояние, я могу добраться до любого из его воспоминаний — и на этом все.

— Я всегда думала, что ты сильнее, чем Саша.

— Нет, это только казалось.

— Но я была уверена…

Телефонный звонок разорвал повисшее между ними напряжение. Мельник был рад минутной передышке, потому что врал Полине и не хотел, чтобы она это заметила. С Бойко наверняка можно было что-то сделать, но он не знал что. Последние двадцать лет Мельник не читал чужих мыслей, не влиял на чужие поступки, не сближался с людьми и не позволял себе злиться. Природы своих способностей он не понимал и пользоваться ими не умел. Любые его действия могли иметь совершенно непредсказуемый результат, тем более что сознание Бойко было запутанно, странно и хрупко.

— А если он слетит с катушек прямо сейчас, пока мы тут разговариваем? — спросила Полина, положив трубку. — Убьет кого-нибудь, пока ты колеблешься.

— Не слетит, — ответил Мельник. — Это странно, но я наладил с ним постоянную связь. Раньше мне казалось, что я должен быть рядом с человеком, чтобы забраться к нему в голову. Но Бойко ушел домой, я стал о нем думать и обнаружил, что все еще слышу его. Я и сейчас в его голове.

— Почему бы тебе просто не убить его?

— Убить?

— Почему нет?

Полина смотрела на Мельника своим фирменным взглядом — требовательно и жестко. Он чувствовал, что начинает злиться, однако подавил в себе это чувство.

— А ты смогла бы убить?

— Если бы знала, что человек опасен?

— Да.

— Не знаю, — Полина помолчала. — Мне кажется, что Да, но, когда я думаю об этом, ситуация представляется мне плоской. Ненастоящей. Так что на самом деле я не знаю, что стала бы делать, если бы у меня был нож, а убийца стоял передо мной.

— Я мог бы дождаться, когда он снова сорвется, и убить его, защищая следующую жертву.

— Да, так было бы проще. Когда есть весомый повод, убивать, наверное, легче.

— Но Бойко успокаивается! Кто знает, как долго он будет стабилен? Я могу потерять бдительность. Понимаешь, связь с ним требует физического напряжения…

— Ты оставишь все как есть? — спросила Полина, перебивая его.

— Нет, — ответил Мельник. — Я решил идти в полицию.

— Думаешь, они не поднимут тебя на смех? Уверяю тебя, к ним ходят толпы сумасшедших.

— Я знаю, где тело, а девушку наверняка ищут.

Полина стиснула челюсти и прищурила глаза.

— Иди, — злобно сказала она, — иди в полицию, если ни на что другое не способен.

— Почему ты злишься? — спросил Мельник.

Полина вскочила и вышла к нему из-за стойки. Из-за разницы в росте голова ее оказалась задрана вверх, зрачки расширились, а острый подбородок нацелился Мельнику в самое сердце.

— Потому что ненавижу тебя! Почему ты не любишь Сашу?

— Я люблю.

— Почему никогда об этом не говоришь? Все десять лет, которые ты рядом, ты мучаешь ее своим безразличием! Ты дразнишь ее: ничего не делаешь, но и не уходишь! Это пытка для нее, настоящая пытка.

Мельник молчал, не желая оправдываться. Он впервые слышал о том, что его присутствие для Саши мучительно. Он любил ее все десять лет, прошедшие со дня их знакомства, но понял, что любит, совсем недавно.

— Хотя бы сейчас, — прошипела Полина, и ее сжатая в кулак рука больно ударила Мельника по груди, — хотя бы сейчас иди к ней и скажи, что любишь. Скажи! Долго притворяться тебе не придется!

— Я не могу, — ответил Мельник.

— Почему?!

— Потому что это будет выглядеть как милостыня. Как будто я сделал это из жалости к умирающему человеку.

Накрапывал мелкий дождь. Мельник стоял перед шлагбаумом, перекрывающим подъезд к отделению полиции, и смотрел на синие буквы на белом фоне. Возле дверей паспортного стола мокли гастарбайтеры, полицейские курили под козырьком соседнего крыльца.

Опасаясь, что на него в конце концов обратят внимание, он выдохнул и пошел вперед. Миновал высокие ступени, толкнул тяжелые двери и попал в длинный, унылый, тускло освещенный коридор, где за зарешеченным окном сидел дежурный.

— Здравствуйте, — сказал Мельник, наклоняясь к прорези в окне — Я хотел бы заявить о преступлении.

— Что за преступление? — лениво спросил молодой светловолосый лейтенант.

— Убийство, — ответил Мельник.

Полицейский собрался, выпрямил спину, подался к окну. На лице его проявился живой интерес:

— Кто убил? Кого?

— Мой студент, его фамилия Бойко. Убил девушку, не знаю ее имени. Это произошло позавчера, на Карьерах.

— Что за девушка?

Лейтенант потянулся к трубке телефона.

— Невысокая, средней комплекции: не полная, но и не худенькая…

— Вы видели, как он это делал или он вам рассказал?

— Не то и не другое.

— В смысле?

— Я… прочитал его мысли.

Лейтенант расслабился, откинулся в кресле, на его губах появилась кривая улыбка.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я могу доказать, — сказал Мельник. — Я точно знаю, где тело.

— На Карьерах, говоришь?

— Да, — сказал Мельник, стараясь не показать, что заметил издевку.

— Не наш район. Ты, профессор, обратись по месту совершения, там тебе и помогут.

Мельник стиснул зубы, подавляя злость. Он смотрел в наглые, умные, блестящие глаза молодого лейтенанта и думал о том, что не может сдаться просто так.

Можно было заставить лейтенанта лично поехать на Карьеры, но Мельник не знал, чем это кончится. Лейтенант мог сойти с ума и мучиться навязчивой идеей о трупе, который нужно достать из песка. Мог стать убийцей. В конце концов, его голова могла лопнуть, как мыльный пузырь. Мельник представил, как кусочки черепа, влажные от крови и мозга, разлетаются по сторонам и стучат по отделяющему лейтенанта стеклу.

— Не стой тут, мужик. Честно тебе говорю, — без угрозы, но твердо произнес полицейский, и Мельник вышел из отделения.

Он выяснил, к какому отделению относятся Карьеры, и поехал туда. Лейтенант Центрального района подсказал ему, как действовать, и, подойдя к следующему дежурному, Мельник соврал. Он сказал, что студент Бойко вчера после занятий признался ему в совершенном преступлении. Мельника проводили к следователю, в тесный кабинет с запыленным окном. Невысокий плотный капитан по фамилии Медведев, то ли с седеющими, то ли выгоревшими на солнце волосами, спросил:

— Где, по его словам, находится тело?

— Зарыто в песок… Он говорил, что рядом какой-то синий сарай. Это на том берегу, который далеко от шоссе. Напротив — крохотный островок.

— Примет негусто. Долго можно копать. Вы уверены, что он не выдумывает?

— Мне показалось, что нет. Он заметно нервничал. Правда, говорил бессвязно, и я не все понял.

— Почему он пришел к вам?

— Что?

— Почему он пришел именно к вам? Вы часто разговаривали? Он делился с вами чем-то до этого?

— Нет. Я не знаю, почему он решил поделиться этим со мной. Может быть, это потому, что мы проходили Ионеско, говорили об одиночестве и о смерти.

— Понятно… Понятно… Имени девушки, значит, не знаете?

— Нет, он не сказал.

— Как это произошло? Он говорил?

— Да, говорил. Они жарили шашлыки — там, в лесу, шагах в тридцати от берега должны быть кострище и кирпичи, — а потом он разозлился, я не понял, из-за чего. Он что-то говорил про маски. Разозлился и ударил ее шампуром. Кажется, не один раз.

— Не говорил, куда дел шампур?

— Не говорил. Может быть, так и валяется где-то рядом с кострищем. Я не знаю.

— Понятно… Что ж, можете идти. Если вы будете нужны, мы с вами свяжемся, Вячеслав Станиславович.

— Но вы что-то сделаете?

— Не беспокойтесь. Идите. Оставьте это нам.

На следующий день Бойко пришел в университет. Он был спокоен и собран, разговаривал и даже шутил. «Что ж, — подумал Мельник, — значит, решение было неверным.

Придется держать его мысли в кулаке и ждать, когда он слетит с катушек. И пусть это кончится тем, чем кончится».

Но после обеда появилась полиция. Мельник видел арест глазами Бойко и чувствовал его ужас. Тело было найдено, вина Бойко могла быть доказана: полиция обнаружила шампур с отпечатками его пальцев и кровью девушки. Мельник ушел из головы Бойко и почувствовал облегчение. Чужой разум, притуплявший его чувства на протяжении нескольких дней, тяготил его, словно был ядром на ноге каторжанина.

Саша стояла у окна и смотрела на улицу. Она всегда была маленькой и хрупкой, но за последнее время похудела еще больше. Руки ее стали почти прозрачными, плечи — острыми, как у подростка. Волосы у Саши были длинные и невесомые, как легчайший шелк. От природы они обладали тем невзрачным светло-русым цветом, который большинство женщин предпочитает сменить, но Саша никогда их не перекрашивала.

Черты ее лица были невыразительны, полустерты и будто размыты — Мельник знал их наизусть, ей не было нужды оборачиваться. Он хорошо помнил небольшой аккуратный нос, невысокий лоб с едва заметными дымчатыми бровями, бледные губы, не узкие, но и не пухлые, и светло-серые глаза того неясного цвета, какого бывает осенью затянутое облаками небо.

На ней было узкое платье стального цвета, перехваченное по талии тонким поясом, и благодаря платью и своей болезненной худобе Саша казалось иглой, воткнутой в плотное пространство комнаты как в игольницу — чтобы не потерялась.

Одна ее рука касалась заброшенной деревянной рамы для росписи по шелку. До болезни Саша часто рисовала, а теперь тяжелый запах резинового клея, прежде такой отчетливый, выветрился из комнаты. Другой рукой Саша рассеянно поглаживала Черепашку, сидевшую на окне. Кошка выглядела плохо. Ее трехцветная шерсть потеряла свой блеск и торчала клоками, голова была безвольно опущена, хвост свисал с подоконника, как флаг в безветренную погоду. На прикосновения невесомой хозяйской руки Черепашка почти не реагировала.

— Я думал о тебе, — сказал Мельник.

Саша не ответила. За окном волновались, как море, тонкие плети березы, и комнату заполнял нежный, золотисто-зеленый свет. В этих отсветах Саша казалась ненастоящей, нездешней и очень далекой.

Раньше она радовалась приходу Мельника. Он тогда был холоден, избегал объятий и откровенных взглядов, изо всех сил старался держаться от Саши подальше, но совсем не видеть ее не мог.

Мельник очень долго не хотел признаваться себе в том, что любит ее. Это продолжалось до тех пор, пока врач не сказал им, что шансов на выздоровление мало, и ему стало страшно. Мысль о жизни, в которой нет Саши, причинила ему невыносимую боль.

В тот день, когда ей сделали первую операцию на сердце, Мельник долго не мог заснуть, а когда погрузился наконец в тяжелую полудремоту, из которой то и дело выныривал в холодную пасмурную реальность, увидел сон. Во сне он был в операционной, и Саша лежала там, как будто уже очнулась от наркоза. Мельник видел начало бордового шва, уходящего под больничную рубашку у нее на груди. Он подошел и взял ее за руку. Рука оказалась ледяной, потому что в операционной было холодно. Иней застыл на высоких медицинских шкафах, на кафельной плитке, покрывающей стены, на огромном операционном светильнике, на блестящих хирургических инструментах, которые лежали в белом, изогнутом, как почка, лотке. Мельник поднял ее руку к своему лицу, чтобы согреть дыханием, и случайно коснулся губами прохладной Сашиной ладони. Он проснулся, все еще ощущая аромат ее кожи, и впервые в жизни понял, что хочет дотронуться до нее.

Но было поздно. Саша погрузилась в безразличие и, кажется, приняла болезнь как должное. Теперь она не ждала его прикосновений.

— Твои родители говорят, ты отказываешься от повторной операции, — сказал Мельник. — Почему?

— А есть ли в ней смысл?

Саша слегка повернула голову, так что теперь Мельник мог видеть ее щеку и край глаза.

— Почему нет?

— Ты же знаешь, что будет, если мне станет лучше, правда?

Он действительно знал. Она бы снова истратила себя.

От бабушки Саше досталась удивительная способность влиять на чужие судьбы. Распорядиться этой способностью можно было по-разному.

Можно было сделать вид, что ее вовсе нет, и жить жизнью обычного человека — и Мельник предпочитал поступать именно так.

Можно было спасать людей — такой выбор сделала Саша. Но если Мельник был опасен для других, то она была опасна для себя. Каждый раз, когда она переписывала чью-то жизнь, ей становилось чуть хуже. Сашина бабушка была женщиной мудрой и осторожной, ее хватило надолго — разум ее померк, когда она была уже пожилой. Саша же тратила себя самозабвенно, остервенело. Мельник всегда думал, что дело в ее обостренном чувстве сострадания, но в последнее время стал подозревать, что она хотела не только помочь им, но и истратить себя. Истратить себя раньше времени.

После резких слов Полины он с ужасом осознал, что его холодность и отстраненность могли мучить ее так сильно, что она решила покончить с жизнью. Как говорить с ней об этом, он не знал.

— Разве тебе не хочется жить? — спросил Мельник.

— Очень хочется, — просто ответила Саша. — Но я устала — от того, что все время вижу, как кто-то мучается. Я знаю, что могу помочь, и помогаю. Но, когда заканчиваю, тут же вижу кого-то еще. И это никогда не прекращается.

— Ты все равно не сможешь помочь всем.

— Всем — не смогу. Никто никогда не сможет.

— Так что же…

— Кроме меня, этого вообще никто не делает.

Она повернулась и посмотрела на Мельника. Цвет ее лица был бледным, с легким землистым оттенком, под глазами залегли глубокие тени, кожа обтянула скулы. Он не хотел ее терять. Но она уходила.

— Я думал, что никогда не буду вмешиваться, — сказал он. — Но вмешался, потому что иначе было нельзя. Это случилось три дня назад.

Глядя, как оживились ее глаза, Мельник понял, что сказал, наверное, единственную вещь, которая еще могла ее заинтересовать. Он не мог сказать ей о любви — она заподозрила бы за этими словами унизительную жалость к умирающей, но он мог дать ей надежду, что когда-нибудь изменится.

— Расскажи, — недоверчиво потребовала Саша.

Мельник рассказал ей про Бойко — подробно, стараясь не упустить ни одной детали.

— Если так случится еще раз, ты снова это сделаешь?

— Сделаю. Потому что от этого зависит человеческая жизнь.

— Человеческим жизням угрожают не только убийцы.

— Я понимаю. Но я, в отличие от тебя, не могу видеть будущее. Мы очень разные, Саша.

— Очень, — подтвердила она. — И я боюсь, что это был первый и последний раз…

Ее глаза начали тускнеть.

— Почему?

— Подумай сам: какова вероятность того, что убийцы станут встречаться тебе на каждом шагу? Даже если ты встанешь на центральном перекрестке города и будешь стоять там несколько часов, велики ли шансы, что мимо тебя пройдет тот, кто действительно опасен?

— Я мог бы работать с полицией.

— Тебя высмеют и выставят за дверь.

— А если я найду способ?

— Не мне говорить тебе, что делать.

Она отвернулась к окну. Ветер рванул березовые плети, они зашуршали рассерженно и громко, как гремучие змеи.

Мельник не знал, как можно заставить полицию слушать себя, и после нескольких дней бесплодных размышлений обратился за идеями к «Гуглу». Он вбил в поисковую строку слова «полиция», «медиум», «расследование» и вперемешку со ссылками на сомнительные статьи из желтой прессы и малоизвестные фильмы получил многочисленные ссылки на программу «Ты поверишь!», третий сезон которой весной завершился на одном из крупнейших каналов. Мельник начал смотреть шоу с первого выпуска первого сезона и с удивлением обнаружил во второй же передаче настоящих полицейских. Речь шла о безнадежном деле: год назад муж и жена возвращались в город с дачи. Ехали днем, машина была в порядке, но они вдруг пропали. Через день машину обнаружили в стороне от дороги — исправную, с половиной бака бензина, — а назавтра в пяти километрах от нее нашли тела. Полиция зашла в тупик.

Мельник смотрел со все возрастающим интересом. Никто не называл преступника впрямую, но три участника дали интересные версии, услышав которые, полицейские заметно оживились. Значит, медиумам, прошедшим отбор в шоу, они верили.

Продолжая смотреть следующие выпуски, Мельник заметил, что сменилась контекстная реклама. Ему стали предлагать услуги колдунов и ясновидящих, на фотографиях он узнавал лица тех, кто участвовал в шоу. Он стал переходить по ссылкам и читать объявления об услугах. Набор их был довольно стандартным, а плата за один прием у медиума, хорошо показавшего себя в шоу, доходила до десятков и даже сотен тысяч рублей.

Мельник подумал, что это дает дополнительные возможности: если бы он стал зарабатывать такие деньги, то Сашу можно было бы отправить на реабилитацию в лучший европейский центр. И, может быть, следя за тем, как меняется Мельник, она смогла бы измениться сама — понять, как нужна им, начать себя беречь.

Он долго думал, долго рассматривал официальный сайт программы, на котором были изображены одетые в черные балахоны колдуны с магическими шарами в руках, и наконец решился.

С заполнением заявки Мельник провозился больше часа — он тщательно выбирал слова, стараясь выглядеть убедительно. Едва он закончил, зазвонил телефон. Мельника вызывали в полицию.

— Хотел уточнить кое-что в ваших показаниях, — сказал капитан Медведев, когда Мельник занял место на расшатанном стуле возле его стола. — При каких обстоятельствах студент Бойко завел с вами разговор, в ходе которого признался в совершенном преступлении?

Мельник смотрел вниз, на обшарпанный пол кабинета, на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Ему не нужно было читать мысли капитана, чтобы понять: Медведев считает Мельника виновным.

— Это было на следующий день после убийства. Мы столкнулись на трамвайной остановке, когда оба возвращались из университета после занятий.

— Ваш дом в другой стороне, разве нет?

— Разве я сказал, что ехал домой?

— Допустим, не домой. И что же, он просто так подошел и сказал: «Вячеслав Станиславович, я хочу вам что-то рассказать?»

— Примерно так. Дословно я не помню. Кажется, он начал мямлить что-то невнятное, и я не сразу понял, что у него ко мне серьезный разговор.

— Угу. Так. И что же, вы стали говорить прямо на остановке?

— Нет. Зачем? Там было много людей. Мы отошли в сторону. Знаете, там есть небольшая аллея со скамейками, она ведет к университету. Вот там мы и сели.

— Вас кто-нибудь видел? Вдвоем? Как вы сидели на этой скамейке?

— Нет, никто.

— Что же, никто из студентов после окончания занятий не шел от университета к остановке?

— Может быть, они шли по соседней дорожке. А может быть, все успели пройти. Я ведь вышел из корпуса не сразу после звонка.

Капитан хмыкнул, встал из-за стола, подошел к окну; помолчал, глядя за забранное решеткой стекло. В кабинете было душно и пыльно. Мельник видел, что тут недавно делали ремонт, но обилие бумаг и пренебрежение работающих здесь мужчин к чистоте быстро воссоздали привычную хмурую, серую, обстановку. В кабинете никто не курил, и все же могло показаться, что в воздухе висит готовый рассеяться сигаретный дымок.

— Часто Бойко это делал?

— Убивал? Я не знаю.

— Обращался к вам за советом. Хотя бы просто делил-ОЯ ЧСМ» ТО личным.

Мельник промолчал.

— Так часто или нет?

— Он сделал это первый раз. Раньше мы никогда не разговаривали.

— И как вы объясните тот факт, что он пришел со своим признанием именно к вам?

Капитан повернулся к окну спиной, Мельник поднял голову, и их взгляды встретились. Игра шла по-крупному, Мельник прекрасно это понимал.

— Мне трудно судить, я не психолог, — ответил он. — Возможно, я просто показался ему достойным доверия. Я не знаю.

— Он объяснил вам, почему рассказывает об убийстве?

— Нет, не объяснил.

— И не просил оставить все в тайне?

— Нет, не просил.

— И поэтому вы пошли в полицию?

— Я пошел в полицию, потому что думал, что Бойко может убить кого-то еще. Он выглядел совсем больным.

— Мы спросили его, почему он пошел к вам.

— И?

— Он сказал, что не ходил.

— А что он сказал?

Коренастый капитан проигнорировал вопрос.

— Вы были знакомы с жертвой? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Мельник. — Бойко не сказал мне, кто она, а я не стал спрашивать.

— Вы очень расстроитесь, если я скажу, что вы знали ее?

— Смерть человека меня всегда очень расстраивает, вне зависимости от того, знал я его или нет.

— Но вот что интересно: оказывается, что вы жертву знали, а Бойко — нет.

Капитан замолчал, и Мельник вдруг отчетливо увидел лицо девушки и понял, что действительно знает ее.

Капитан думал о ней, мысль была четкая и ясная — лицо с фотографии и имя. Мельник вздрогнул, Медведев впился взглядом в его лицо.

— Знаешь, кто она. Знаешь, — прошептал он утвердительно.

Мельнику нечего было возразить. Теперь он и в самом деле знал.

Два года назад она училась на первом курсе филфака, и Мельник читал в ее группе лекции по античной, а потом по средневековой литературе. Она кое-как сдала первую сессию, а ко второй даже не приступила — была отчислена. Девушка хотела восстанавливаться, ходила в деканат, встречалась с преподавателями и в том числе подходила к Мельнику, чтобы договориться о пересдаче.

— Это неправда, — Мельник почувствовал, как в нем вскипает злость, и сосредоточился на том, чтобы подавить ее. — Бойко тоже мог ее знать. Они учились на одном факультете.

— Значит, знаешь, кто она, — заметил капитан, и в голосе его звучало мстительное удовлетворение. — Только что не знал, а теперь вдруг узнал.

Мельник молчал, смотрел на носки своих ботинок, держал руки сцепленными в замок. Он не мог придумать ответа и чувствовал, что злость совсем близко. «Я не знаю, что будет с тобой, если я разозлюсь», — мысленно говорил он капитану. А тот продолжал:

— У меня многое не сходится, товарищ Мельник. Как же ты узнал о совершенном преступлении?

— Мне рассказал Бойко.

— Этому нет подтверждений.

— Но нет и опровержений. Мое слово против слова убийцы.

— Как ты узнал, кто жертва, если по твоему же собственному признанию Бойко тебе этого не говорил?

Мельник поднял голову и посмотрел капитану Медведеву в глаза. Он был зол, этот капитан. У него было два отличных сына. Один только что женился, другой встречался с девушкой, и выбор обоих сыновей капитану нравился. Медведев думал о тех, кто опасен для таких славных девочек. И он был уверен, что растерянный и подавленный мальчишка Бойко такое зверство совершить не мог, а стоял за этим самоуверенный взрослый извращенец, задумавший за что-то отомстить бывшей студентке или просто реализовать свои больные фантазии. Медведев думал, что Мельник заметил не очень здорового студента, надавил на него, заставил убить, а потом подставил, боясь, что студент сдаст его первым.

Мельник оказался в ловушке. Он понял, что так просто из полиции не выйдет. У него было два пути: подавить злость, забыть о Саше, не вмешиваться и попасть в СИЗО или повлиять на капитана Медведева.

— Молчишь? — ухмыльнулся тот. — Сказать тебе нечего? Тогда ответь мне вот на что: где ты был вечером семнадцатого мая?

— Дома.

— Кто может это подтвердить?

— Никто. Я живу один.

— Твоя женщина?

— У меня нет женщины.

— Родственники?

— Нет. Мама умерла недавно, а отец живет с другой семьей.

Мельник говорил, уже не заботясь о том, что говорит. Он принял решение и теперь думал, что именно так, наверное, чувствуют себя молодые хирурги, перед тем как впервые в жизни сделать надрез на живом теле. Он сконцентрировался, сосредоточился, перестал слушать капитана и вспомнил тот единственный раз, когда заставил человека делать то, что хотелось ему.

Скрипнули тормоза, брызнула кровь, закричали женщины, зрачки расширились от боли — Мельник отогнал видение. «Если я буду спокоен и собран, — подумал он, — если я не буду чувствовать злости, если я буду осторожен и не позволю себе действовать в полную силу, с капитаном ничего плохого не случится».

«Мельник не врет», — мысль была простая и четкая. Мельник взял ее осторожно, как бутылку с нитроглицерином, и поставил в голову капитана. А потом толкнул.

Капитан прервался на полуслове и остановился в недоумении, словно услышал грохот отдаленного взрыва. Мельник смотрел на него, боясь дышать, — он не знал, что именно сейчас сделал.

— Простите, — сказал капитан. Лицо его помрачнело, и он уселся за стол, тяжело опираясь на руки. — Голова болит.

Его широкая мясистая ладонь опустилась на лоб и медленно поползла вниз, до подбородка, будто капитан пытался стряхнуть навязчивую боль.

— Ничего, — сказал он Мельнику. — Пройдет. У меня это бывает. Особенно перед грозой. Люблю грозу в начале мая. Правда, уже июнь… Можете быть. Свободны можете быть. Давайте я подпишу.

Мельник протянул ему пропуск.

— В нас дети играют.

— В смысле?

— В прямом. Выходят в школьный двор, свечи зажигают — ну или палки там берут, делают вид, что свечи, — руками водят. Глаза закатывают и рассказывают. Способы описывают, которыми маньяк убивал жертву. Класс пятый-шестой. Даже третий иногда. Страшные вещи говорят, между прочим. Это хорошо.

— Да?

— Конечно. Дети — всегда хорошо. Ради них все. Раз дети в нас играют, значит, мы им нужны. Верхняя планка популярности, как ни крути. Хорошее у нас шоу.

Сидя на вокзальном перроне в ожидании московского поезда, Мельник думал о Медведеве. Головная боль все еще беспокоила капитана, и Мельник чувствовал себя виноватым.

«Я ограничиваю себя, — мысленно сказал он Саше, — совсем не зря. Я уверен, что не должен делать ничего, кроме поверхностного чтения мыслей, жонглирования и иногда остановки времени. Этого вполне достаточно, что бы ты там ни говорила».

Мельник откинулся на спинку неудобной вокзальной скамьи, прижался затылком к оранжевой, облупившейся стене зала ожидания. Было тихо. Люди на перроне молчали, стучали колесами поезда, прибывающие к другим платформам.

До прихода поезда оставалось еще полчаса. Мельник подумал, было бы хорошо, если бы поезд не пришел никогда. Чтобы вечно можно было сидеть посредине теплой июньской ночи, вдыхать запах остывающего металла и пыли, принесенной вагонами из других городов, слушать стук колес, видеть желтые конусы света, выпадающие из вокзальных фонарей, и темные силуэты ждущих поезда людей, а за ними — рельсы, и шпалы, и бетонные заборы, и склады, и рабочие вагончики… Чтобы Саша всегда была жива и Мельник был бы счастлив тем, что знал бы: сейчас она спит в своей постели в старом пятиэтажном доме в трех остановках от вокзала.

Он умел останавливать время, и, пожалуй, делал это лучше, чем что-то другое.

«А что, если, — подумал Мельник, — остановить время для Саши?»

Он представил ее сердечный цикл, три фазы, занимающие меньше одной секунды, вечный монотонный та-да-дам с акцентом на последней доле. Он размышлял, может ли остановить время в пределах этого цикла, и не для всей Саши, а только для ее сердца, и понял, что стоит попробовать. Одно и то же та-да-дам, повторяемое тысячи и тысячи раз, означало бы, что сердце не станет стареть. Болезнь не сможет выбраться из клетки повторяющихся циклов, и Мельник выиграет время.

Он дотянулся до спящей Саши и тронул ее сердце прохладной ладонью. Сердце вздрогнуло и отозвалось легким звоном, будто нечаянно задетая струна. Саша повернула голову и что-то коротко шепнула во сне. Мельник тронул сердце еще раз. Он дал себе слово не касаться ее, пока она не поправится, но разве такое прикосновение можно было считать настоящим? Настоящий Мельник сидел на вокзале и глядел в небо, розовое от света городских фонарей.

Он нырнул под сердце ладонью и сжал, как сжимает наездник бока разгоряченной лошади. Почувствовав прикосновение, сердце заколотилось, как сумасшедшее, и попыталось сбросить его со своей напряженной, пронизанной электричеством спины. Мельник едва удержался.

Саша проснулась, уставилась в потолок широко раскрытыми, блестящими в отблесках фонарей глазами. Ей только что снилась операция, какой она себе ее представляла: грудина вскрыта, металлические расширители не дают смыкаться краям, чужие руки касаются ее изнутри. Саша стряхнула остатки сна и почувствовала, как в реальности сладко заныл длинный уродливый шов.

Потом, не размыкая губ, она спросила:

— Ты?

— Да, — ответил Мельник.

— Что ты делаешь?

— Я хочу тебе помочь.

— Зачем? Ты никогда никому не помогаешь. Отпусти, — сказала Саша. Сердце ее сжалось, она судорожно вздохнула и заплакала навзрыд и без слез. — Отпусти, разве ты не видишь, как сильно мучаешь меня?

Они неслись над городом в розовом от фонарей небе, и Мельник больше не мог внушать себе, что касается ее не по-настоящему. Он сидел на вокзале, прислонившись затылком к стене зала ожидания. Саша лежала под скомканным одеялом, рот ее был приоткрыт, глаза, не мигая, смотрели в потолок. И в то же время они приземлялись на каком-то чертовом мосту, где свирепствовал ветер. Берега реки по обе стороны от моста были покрыты снегом, на горизонте возвышалась круглая каменная башня. Свист ветра был похож на крысиный писк, и клочья снега взметались над сугробами круглыми крысиными спинками.

Рука Мельника утопала в Сашиной груди, будто он был филиппинским шарлатаном, а она дрожала от холода и боли. Лицо ее было на одном уровне с его лицом, они глядели друг на друга глаза в глаза, потому что Саша стояла на парапете. Под ней текла черная, как нефть, вязкая вода. Река казалась бездонной. Мельнику было стыдно и больно мучить Сашу, его ранила мысль о том, что прикосновение оказалось реальным, а значит, он невольно переступил черту, которую так долго старался не переступать, и тем самым нарушил хрупкое равновесие в их отношениях. Но отступать было поздно.

— Отпусти.

— Не отпущу, — сказал Мельник, и голос его был жестким.

— Отпусти.

— Не отпущу, — ответил Мельник. — Ты упадешь.

Саша обернулась и увидела воду. Она смотрела вниз, как зачарованная, будто всегда мечтала провалиться в ледяную бездонную мглу, ее волосы трепал ветер, пряди падали на глаза. Сашино тело подалось назад, Мельник сжал руку, чтобы не дать ей упасть.

Саша счастливо улыбнулась, отклонилась назад еще немного, и Мельник на нее разозлился. Он схватил ее свободной рукой, резко дернул к себе и прижал, не давая вырваться. Саша стала сопротивляться — Мельник даже представить не мог, что она такая сильная. Она толкала его локтями, пыталась вывернуться. Мельник прижал ее еще сильнее, крепко сжал руку, в которой было сердце. Сашины глаза широко раскрылись от изумления и боли. Мельнику было все равно, он не хотел ее отпускать.

— Уйди, — сказала она, отдышавшись. — Ты ведешь себя как скотина. Ты грубый, ты делаешь мне больно.

Он ничего не ответил.

— Я все равно спрыгну, вот увидишь, — мрачно пообещала она. Ее сердце дрогнуло и забилось неровно и нервно. По этой странной дрожи Мельник вдруг понял, как мало жизни ей осталось. Может быть, он испугался. Может быть, он ощутил что-то вроде боли сочувствия — этого он не помнил. Он помнил только безудержную злость, такую сильную, что невозможно было понять ее причину. И бороться с ней тоже было уже невозможно.

— Ну уж нет! — крикнул он так громко, что Саша поднесла руки к ушам, чтобы заглушить его голос. — Я лучше сам тебя убью. Только я сделаю это медленно, чтобы ты поняла, как это на самом деле — умирать.

Саша всхлипнула. Мельник сжал пальцы.

После первой операции Саша ждала смерти как отдохновения и покоя, но вместе с тем чувствовала постоянный едва различимый страх. Когда она думала о том, что скоро умрет, в ее голове звучал мамин голос. Может быть, это происходило потому, что мама была с ней во время первого приступа: она плакала, звала, не хотела отпускать… Ее ведь тоже однажды убивали. Сейчас, стоя на странном заснеженном мосту, Саша вспомнила, как испугалась за маму, как держала ее за руку, когда, едва живую, с синяками, расползающимися по горлу, они с отцом везли ее в больницу. Ей было все равно, что будет дальше, — лишь бы мама осталась жива. И теперь она увидела себя в испуганном Мельнике и впервые поняла, зачем ее удерживают от смерти.

— Прекрати! — крикнула Саша, — Я согласна.

Мельник ослабил захват, дождался паузы, остановил Сашино сердце и запустил снова, заставляя бесконечно переживать один и тот же цикл.

Саша лежала в своей кровати и беззвучно плакала, а Мельник садился в поезд. Поезд назывался фирменным, но выглядел старым, и пахло здесь плохо. Когда Мельник шел по тускло освещенному проходу плацкартного вагона — приставным шагом, держа перед собой спортивную сумку, в которой лежало несколько смен белья, пара рубашек и старое черное пальто, — табло над дверью показывало плюс двадцать пять. На улице было немногим прохладнее: город не успевал остывать после дневного зноя.

Поезд тронулся, свет в вагоне погас. За окном мелькнули густо-оранжевые вокзальные фонари, потом редкие огни спящего города проплыли под железнодорожным мостом, и настала тьма, прозрачная над полями и густая в лесах.

На подушке напротив Мельника чернели короткие растрепанные волосы — там кто-то спал, завернувшись в простыню. На боковом месте бодрствовал крупный парень. Он сидел, опершись локтями на откидной столик и склонив голову над чем-то, спрятанным в огромных ладонях. Парень был так высок, что его согнутая в колене нога турникетом перегораживала проход.

Мельник отказался от постельного белья, думая, что вряд ли уснет, но незаметно для себя задремал, привалившись плечом к стенке вагона. Когда он проснулся, было холодно и тихо. Тишина стояла глухая, будто поезд завалило снегом. Сначала Мельнику показалось, что состав стоит, но он выглянул в окно и увидел, как в темноте мелькнули одинокий фонарь и вывеска пригородной платформы. Не было черных волос на подушке напротив. Никто не сидел на боковушке. Мельник поднялся на ноги и вышел в проход. Табло над дверью показывало плюс двадцать шесть, и цифры были красными, а не зелеными, как раньше.

Красные отблески падали на белые складки простыней. Люди, недавно спавшие под ними, исчезли. Никто не кашлял, не храпел, не ворочался во сне. Из купе проводницы не лился густой желтый свет. Тонко звенела где-то в пустоте ложечка в стакане чая: не в вагоне, а будто бы за окном, где бесшумно скользили огни в темноте. Отсветы льнули к стеклу, расплывались дрожащими пятнами, рассыпались хлопьями: там, за окном, как будто бушевала февральская метель, густая, колючая, подгоняемая резкими порывами ветра. В метели чудился волчий вой, темные пятна складывались то в частую, гребенку леса на горизонте, то в силуэт высокой круглой башни, то в очертания водяной мельницы с огромным колесом.

Мельнику стало холодно. На щеках, будто в мороз, стянуло кожу, сердце забилось быстро и до боли сильно. Он отступил назад и уселся, нащупав сиденье рукой, будто был слеп. Рука его коснулась спортивной сумки. Мельник расстегнул молнию, с трудом ухватив язычок замка онемевшими от холода пальцами, достал и надел пальто. Черный драп, прильнувший к телу, был теплым, будто живым. Мельник поднял воротник, запахнулся, ему стало легче. Казалось, от пальто исходит легкий запах Сашиных духов, хотя она никогда в жизни не касалась ни Мельника, ни его одежды.

Он завернулся в теплую ткань, закрыл глаза, а когда открыл их, снова увидел темные растрепанные волосы на подушке напротив.

— Все в порядке, мужик? — спросил хриплый голос. Мельник повернул голову: говорил высокий парень, сидевший на боковом месте.

— Да, все хорошо, — ответил Мельник, но вышло невнятно. Губы его онемели от холода. — Где мы?

— Скоро Москва.

— Спасибо.

Парень немного помолчал, а потом спросил снова:

— Точно все нормально? Выглядишь не очень.

— Спасибо, все хорошо…

Парень пожал плечами и отвернулся. Поезд оживал. Включился неяркий свет. Люди сползали с полок, одевались, собирали вещи, откашливались, переговаривались вполголоса. За окнами тянулся рассветный город.

— Триста шестнадцать, — не поднимая головы, сказала девушка. Красным маркером она написала на наклейке неровные цифры, оторвала защитный слой и хлестко пришлепнула номер Мельнику на лацкан пальто. Девушка была молодая, с измученным лицом, ее шелковый сарафан на тонких бретельках прилип к телу и измялся. На смуглой шее выступил мелкий бисер пота.

Очередь за Мельником была огромной. В тесном полутемном коридоре люди стояли локоть к локтю. Они маялись от жары, обмахивались тонкими листками анкет. Ассистент, следящий за порядком, оттянул ворот черной футболки и подул себе на живот, словно от этого могло стать прохладнее.

Девушка продублировала номер на полях анкеты и сказала:

— Следующий.

Мельник прошел дальше и оказался в большом светлом зале с высокими, под потолок, окнами и светлым ламинатом на полу. Белый тюль на открытых окнах висел неподвижно.

В середине зала были расставлены длинные ряды пластиковых кресел, какие бывают на вокзалах: красные, синие, серые, сцепленные между собой. Почти все места были заняты, а люди все прибывали и прибывали. Те, кому не хватало кресел, устраивались на широких подоконниках и на полу. Убывали из зала медленно: время от времени один человек проходил в дверь в дальнем конце зала и уже не возвращался. Было очень душно. С улицы пахло плавящимся асфальтом и выхлопами разгоряченных машин. Мельник закутался в плотное драповое пальто, спрятал руки в карманы, поднял воротник.

Зал был наполнен гулким шумом. Звенели бубны, звучало горловое пение. Кто-то глухо шептал, раскачиваясь вперед и назад, другие стонали, выкрикивали бессмысленные слова, протяжно выли. В толпе мелькали ленты, перстни, ожерелья и обереги. Горели свечи: желтые, цвета воска, и черные. Белели черепа животных — длинные, тонкие, ложащиеся в ладонь, будто скроенные по размеру. У каждого человека на груди был приклеен номер, от руки написанный красным маркером.

Мельник не слишком выделялся из толпы. Его теплое пальто терялось на фоне волчьих шуб, шелковых мантий и длинных, под горло застегнутых френчей. Не найдя себе стула, он сел у стены и начал растирать плечо, чтобы разогнать кровь. Левая сторона его груди мерзла больше, чем правая. Пальцы немели от холода, руку покалывало, будто на ней оседали иголки инея. Мельник мерз и одновременно чувствовал густой, маслянистый, напитанный солнечными лучами и человеческим потом жар июльского дня.

Он ожидал, что медиумов здесь будет много, но их не было вообще. Из пяти сотен заполнивших зал людей только невысокая женщина пятидесяти с небольшим лет с восточным разрезом глаз и круглым плоским лицом обладала небольшими способностями. Она сидела шагах в трех от Мельника на холщовой, набитой тряпьем сумке, смотрела почти в упор, смущенно поправляла завязанный узлом на затылке цветастый платок и робко улыбалась. Мельник ответил на улыбку вежливым кивком, и тогда она подошла и заговорила: без акцента, но не по-русски мягко:

— Замерз, смотрю? Покушай, попей со мной — лучше станет. Кушать хочешь, наверное? Очередь долгую отстоял.

Она подтянула поближе свою сумку и села рядом. Мельник обратил внимание, что и она одета не по погоде: шерстяная юбка по колено, белая футболка с вязаной темно-красной кофтой поверх, растрескавшиеся тапки из кожзаменителя, простые колготки.

— Айсылу меня зовут.

Мельник смотрел, как ее руки — загорелые, обветренные, со вспухшими суставами и выступающими венами — роются в сумке. Она достала термос, толстостенный стеклянный стакан, небольшую банку меда, несколько вареных яиц и краюху хлеба; расстелила на коленях чистое полотенце.

— Домашнее все. Свое.

От запаха свежего хлеба у Мельника закружилась голова. По отрезанному ломтю растекся прозрачный мед. Чай и мед согрели Мельника, рука стала послушнее и теперь почти не болела.

— Спасибо, Айсылу, — сказал Мельник.

— Ешь еще, ешь. — Айсылу довольно улыбнулась. — Как тебя зовут?

— Вячеслав.

— Слава… улым… — Ее рука материнским жестом скользнула по его волосам. Мельник не стал отстраняться, потому что не хотел обидеть ее.

— Почему вы ко мне подошли? — спросил он.

— Как не подойти, когда плохо тебе? У меня сын такой же. Как не подойти? Уехал в город.' А что ему в Деревне делать? Работа тяжелая, денег мало. Всего развлечений — туристы наезжают горы посмотреть, меду купить. По рекам там сплав у них, забава. Ну и нам прибыль. Небольшая, конечно.

Оба вздрогнули от резкого звука: рядом с ними ударил в бубен мужчина лет сорока. У него был блуждающий взгляд пациента сумасшедшего дома и странный наряд: меховая бесформенная шапка, старая растянутая футболка, обрезанные выше колена джинсы и резиновые шлепанцы на босу ногу. Он был худой, даже костлявый, кривоногий; прыгал влево и вправо, наклоняясь в разные стороны; мычал сквозь сомкнутые губы. Бубен у шамана был синий, пластмассовый, детский. Он ударил еще раз и, танцуя, исчез в толпе. Тут же через три ряда от Мельника и Айсылу на кресло вскочил другой человек. Он что-то кричал, но слов было не разобрать — его язык заплетался. Ассистент в черной футболке подошел к нему и мягко вывел вон.

От кабинета, в котором проходило собеседование, оттащили растрепанную темноволосую женщину средних лет. Она кричала и отбивалась, администратор оттеснил ее к выходу, уворачиваясь от кроваво-красных, остро отточенных ногтей. На щеке у него расцвела яркая царапина.

Мельник обвел взглядом ненадолго успокоившийся зал. В синем пластиковом кресле неподалеку сидела худая девушка, по виду — совсем подросток. Голова у нее была маленькая, редкие русые волосы спадали на прямую напряженную спину. Руки расслабленно лежали на коленях. Глаза, не мигая, смотрели вперед. Она была похожа на сказочную ундину, и Мельник чувствовал, что с ней происходит что-то странное, но сказать, что именно, не забираясь к ней в голову, не мог. Девушка почувствовала на себе его взгляд, вздрогнула и обернулась. Она увидела Мельника, и ее глаза на секунду ожили. Мельнику стало неловко от жадного любопытства, с которым ундина разглядывала его, и он отвернулся. С другой стороны от него сидела молодая тучная женщина в полупрозрачной цветастой блузке и бриджах, открывающих отечные ноги. Пот струями стекал по ее лбу, она страдала от жары.

Айсылу в шерстяной кофте было хоть бы что. Она словно существовала отдельно от толпы и раскаленного воздуха.

— Муж помер два года назад, — продолжала рассказывать она. Ее голос был тягучим как мед. — Сын уехал. Думаю, через год, через два женится, детки пойдут. Тут я и пригожусь, внуков нянчить. Будут на лето мне привозить, в деревню, на воздух. А пока чего мне там сидеть одной, в пустом доме?

— Но почему сюда, в Москву?

— Из интереса. Приключения захотела на старости лет. Подумала, вдруг Пугачеву увижу. Хотя вряд ли, вряд ли… — Айсылу покачала головой, улыбнулась, и улыбка засияла в ее теплых карих глазах. — Только бы сразу домой не отправили. А то получится — зря проездила. С Башкирии-то не ближний свет ради одного дня ехать.

— Не отправят, — сказал Мельник. — Вы особенная.

У двери в кабинет администратор начал выкрикивать номера тех, кому следует приготовиться. Толпа замерла. Даже те, кто был в трансе, повернули головы, чтобы не пропустить очередь, а потом вернулись к своим ролям.

— Да какой там! — Айсылу махнула рукой. — Что там могу? Пчел диких легко в лесу нахожу. Хворь вижу у скотинки, иногда человеку могу сказать чего. Со здоровьем помогаю, если силы есть, но тут разве нужно это? Так что могут не взять, могут.

Шаман ушел на собеседование, ундина тоже исчезла, только толстуха продолжала умирать от жары. Бумажный веер в ее руке шевелился вяло, будто хвост огромной рыбы. Рядом с ней расположилась пара смешливых Девушек лет двадцати. Они смотрели по сторонам, смеялись и разговаривали. Казалось, они, как и Айсылу, пришли сюда в поисках приключений. За ними четверка крепких молодых парней освежалась пивом и густо смеялась вполголоса.

Снова начали выкрикивать номера. Среди них было «триста шестнадцать» Мельника. Ему пришлось уйти от Айсылу, и он сделал это с сожалением, потому что успел привыкнуть к ее улыбке, карим глазам и теплому вкусу меда.

Солнечный свет холла сменился на яркое сияние прожекторов в комнате, где проходил кастинг. Мельник сел на стул напротив девушки, на коленях у которой лежала небольшая пачка анкет. Слева от него оказался фанерный щит с многократно повторенными словами «Ты поверишь!», бегущими по диагонали, а справа — камера, за которой темнел силуэт оператора. Вне зоны света, в тени, сидела еще одна девушка с ноутбуком на коленях. В комнате работал мощный кондиционер, было прохладно, и, когда холодок коснулся кожи Мельника, он перестал чувствовать вкус и тепло свежего меда на своем языке. Девушка, ведущая кастинг, зябко куталась в прозрачный летний платок.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказала она тихим от усталости голосом.

— Мельник, Вячеслав Станиславович.

— Кем вы работаете?

— Доцент кафедры зарубежной литературы на филологическом факультете.

— Вячеслав Станиславович, когда вы впервые обнаружили в себе способности медиума?

— В детстве, — Мельник выпрямился на стуле, пальто распахнулось, и острый приступ холода заставил его собрать все силы, для того чтобы продолжать: — Сколько себя помню, был таким.

— Как вы узнали, что у вас есть эти способности?

— Не знаю. Не было момента осознания.

Это было ложью, Мельник все прекрасно помнил.

— Что у вас за способности?

— Останавливаю время, читаю мысли — ничего особенного.

— Зачем вы пришли на шоу?

— Попробовать свои силы.

Мельник больше не мог сдерживаться. Он начал растирать ладони, потом поднес их к губам, пытаясь согреть дыханием. Девушка из «Ты поверишь!» спросила:

— Вы можете что-то продемонстрировать прямо сейчас?

— Могу, — ответил Мельник.

Ему хотелось проявить себя сразу, чтобы все сомнения в его способностях рассеялись с самого первого дня. Самым эффектным приемом для этого было жонглирование. Мельник представил, как девушки испугаются, когда несколько десятков анкет поднимутся в воздух и полетят по студии бумажной метелью. Он взглянул на лежащие у девушки на коленях листки и легким воображаемым движением подбросил их в воздух, но ничего не случилось. Бумаги отказывались слушаться. Он попробовал еще несколько раз — безрезультатно. В студии воцарилось молчание, потом девушка осторожно спросила:

— Мы чего-то ждем?

— Да. Нет, — Мельник лихорадочно пытался понять, что ему делать. В попытке сосредоточиться он согревал дыханием замерзшие пальцы и пристально смотрел на девушку поверх поднесенных ко рту рук. У нее были рыжие волосы, веснушки на носу и очень тонкая шея — от этого она казалась беззащитной. Мельник слышал обрывки ее мыслей. Ее мужчина грубо обошелся с ней вчера, и девушка мучительно решала, простить его или нет. Однако озвучить это Мельник не мог, поскольку ее мысли относились к интимным вещам. Нырять глубже он пока не хотел, надеясь, что полученной информации ему хватит и рисковать здоровьем девушки не придется.

— Вас зовут Даша, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать. — Вчера вы сильно поссорились со своим молодым человеком. Он высокий, темноволосый, широкоплечий. Брутальный, как сейчас говорят. Но на самом деле он бывает очень грубым.

Даша испуганно моргнула и, словно испугавшись, что Мельник продолжит, быстро выхватила из папки, лежащей под анкетами на коленях, зеленый листок и размашисто написала на нем фломастером номер «триста шестнадцать».

— Приходите послезавтра вот по этому адресу, — сказала она, показывая, где именно на листке отпечатан адрес.

Мельник встал, попрощался и вышел в дверь, которая, минуя холл, вывела его прямо на лестницу. Он спускался вниз и пытался понять, что же произошло сейчас с ним в кабинете. Телекинез всегда давался ему очень легко, и вот впервые в жизни, когда он решил воспользоваться им не для развлечения, а для достижения важной цели, способность подвела его. Он шел по ступеням, и вдруг осознал, что что-то тяжелое постукивает его по ноге. Мельник опустил руку в карман и достал оттуда маленькую банку янтарного горного меда.

Боря Пиха был как раз одним из тех людей, которых Мельник рассчитывал встретить на шоу. Ему было двадцать два года, но выглядел он моложе: наверное, потому, что был невысок ростом, худ, и блеклые его голубые глаза казались беззащитными и не говорили об особенном уме. Он часто думал о том, чтобы убить человека, но всегда боялся, что не посмеет. В самом факте убийства Пиха не видел ничего страшного или противоестественного: люди все равно умирали, был он к этому причастен или не был. Он страшился последствий.

Жизнь в напряженном ожидании развязки представлялась Боре худшей из возможных пыток. Именно из-за этого чувства в детстве он ненавидел играть в прятки. Ему было страшно ходить по напряженно затихшей квартире, прислушиваться к шорохам, открывать дверцы шкафов, заглядывать под кровати и все время ждать, что кто-то вылетит навстречу.

Тогда же, в детстве, среди множества Бориных страхов обнаружился сильный и искренний интерес к смерти. В их старом, полном пенсионеров многоэтажном доме часто кого-то хоронили, но маленький Боря не решался пробиться сквозь толпу и посмотреть на лежащее в гробу тело. Он боялся, что люди заметят, как ему интересно. Зато дома, по телевизору, он мог глядеть на мертвецов, ничего не опасаясь. Мать уходила на работу, и никто не знал, что Боря смотрит «Чрезвычайное происшествие» по НТВ и «Дежурную часть» по второму каналу. Там показывали совсем не такие трупы, как те, что можно было увидеть в фильмах. Настоящие трупы были мягкими и рыхлыми, желтовато-серыми, неприятными. Они казались легкими, будто вес уходил из них вместе с напряжением мышц, хотя Боря был почти уверен в обманчивости впечатления. Трупы были перепачканы кровью и грязью. Волосы на их головах превращались во что-то похожее или на слежавшийся пух, или на паклю, или на клубок высохших водорослей — даже волосы лишались жизни.

Пиха всегда волновался, когда видел на экране мертвых: их показывали совсем недолго и всегда с неудобных ракурсов. Он не успевал рассмотреть деталей и очень злился, так что с течением времени совершенно охладел к «Дежурной части». Он все сильнее хотел увидеть настоящего мертвеца и потрогать его. Еще больше ему хотелось убить самому. В этом смысле Боре очень повезло с профессией. Через несколько месяцев после того как он начал работать водителем большегруза, под колеса его «фредлайнера» легла первая жертва.

Стоял декабрь, дороги были хуже некуда. Сначала случился снегопад, потом оттепель и, наконец, ударил мороз, так что улицы в спальных районах покрылись высокими ледяными волнами.

Боря пробирался к складам привычным маршрутом. Чтобы не попадать в пробки, он свернул на тихую улочку, проехал по ней несколько десятков метров и, чертыхнувшись, остановился. Поперек улицы была натянута красно-белая лента, на грубо сколоченной подставке стоял знак «дорожные работы». За ним раскинулась глубокая яма с обледеневшими земляными холмами по краям. Из ямы валил густой пар. Ни рабочих, ни техники не было видно. Пиха выругался и стукнул руками по рулю. Развернуться было негде, приходилось сдавать задом.

Пиха посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога была пуста: ни машин, ни пешеходов. По сторонам стояли серые пятиэтажки, слева к районной библиотеке прижимался маленький продуктовый магазин. Боря включил аварийку, переключил передачу и начал потихоньку сдавать назад. Почти сразу колесо попало на ледяной бугор, машину тряхнуло, и Боря притормозил.

Он проехал вперед, выкрутил руль и снова стал двигаться назад, напряженно вглядываясь в зеркало и стараясь попасть в колею. Сердце недовольно колотилось в груди, во рту появился кисловатый привкус соленых огурцов. Боря волновался не за себя — он знал, что вырулит, потому что, несмотря на свои двадцать лет и небольшой опыт, был очень хорошим водителем. Ему было обидно за мощную машину, которой приходилось совершать несообразно мелкие движения.

И вдруг, глядя в зеркало, он увидел внизу и позади что-то странное: темное и живое. Оно появлялось в поле зрения на несколько секунд, совершало несколько конвульсивных движений и исчезало снова. Боря больно сглотнул и замер. Потер рукой тощую шею с острым, сильно выступающим кадыком, заросшую густой, но мягкой щетиной, хотел опустить стекло, чтобы посмотреть, но не стал этого делать. Пятиэтажки таращились на происходящее ослепшими от утреннего солнца глазами. Пиха откинулся на спинку сиденья, стал вглядываться в зеркало заднего вида и увидел темную хозяйственную сумку в чьей-то руке. Кто-то лежал под задними колесами «фредлайнера» на скользкой, покрытой ледяными волнами дороге и, судя по судорожным движениям рук, никак не мог подняться. Пиха вспомнил, что у его матери была такая же сумка, только не черная, а коричневая. Ему тут же представилась неповоротливая старая женщина с жирными боками, которые мешали ей перевернуться на живот и подняться на ноги.

Это был отличный шанс. Пиха сразу понял, что второго такого может и не представиться. Если он сделает рывок, колесо проедет прямо по женщине. Он почувствует, как тряхнет машину на мягком и живом. Будет ли он отвечать? Скорее всего, нет. Никто не узнает, что он увидел ее в зеркале заднего вида и понял, что проехал по живому человеку.

Придется выплатить компенсацию — по закону подлости наверняка останутся родственники. А денег у них с матерью нет. Но, с другой стороны, можно будет подойти к задним колесам «фредлайнера» и как следует все рассмотреть. Даже потрогать, словно для того, чтобы проверить, нельзя ли ей помочь. Дотронуться до еще теплого, но уже безжизненного тела, понять, каково это — когда не стучит сердце, под кожей не бьется пульс, все останавливается и замирает навсегда. За это Боря был готов заплатить. Он почти нажал на педаль, он был на волосок от того, чтобы надавить до упора, но не надавил. Ему помешала мысль о матери.

Мать была полезной: стирала, гладила, убиралась, решала множество мелких проблем. Она отмазала Борю от армии, отдала учиться на автомеханика и устроила работать к племяннику Стасу, который владел тремя фурами и возил грузы из Москвы в Питер и обратно.

У матери была такая же хозяйственная сумка. Борина нога замерла над педалью газа. «Вот сейчас, — думал он. — Сейчас…»

Что-то глухо ударило по водительской двери. Пиха вздрогнул. Сердце больно дернулось в груди, в глазах на мгновение потемнело. В зеркале заднего вида мелькнула крупная мужская фигура. Молодой короткостриженый парень в черной куртке и спортивных штанах добежал до конца «фредлайнера» и стал поднимать того, кто барахтался под задними колесами. Пиха был раздосадован, но, чтобы парень ни о чем не догадался, открыл дверь и, наклонившись над дорогой, высунулся наружу. Он старался изобразить непонимание и тревогу, но парень все равно на него не смотрел…

Разочарование было сильным, и, когда Боря разворачивался у складов, он дал себе слово не проворонить, если судьба снова даст ему шанс.

В следующий раз у него получилось.

В полупустой спортивной сумке поверх смены белья лежали зеленый пропуск на шоу и листок с написанным от руки адресом съемной квартиры. В глубоком кармане пальто ключ постукивал о маленькую стеклянную банку с медом. Солнце садилось, но жар и не думал спадать: Мельник видел это по красным лицам прохожих, по мареву, которое поднималось от мостовой, по серой дымке городского смога. Дымка была пронизана оран-ясевыми лучами заходящего солнца. Мельник не чувствовал жары, он мерз, и прохожие смотрели на него с удивлением.

В другом кармане его пальто, подальше от меда и ключей, лежал мобильный телефон. Мельник достал его и набрал номер. Черный пластмассовый корпус сразу отдал ладони тепло и стал прохладным. Мельнику хотелось слышать Сашин голос. Но она не отвечала на его звонки.

Он шел по Нижегородской вдоль длинной глинянокрасной высотки и смотрел на двойную сплошную, держа телефон возле уха. Телефон недовольно пиликнул — это было похоже на урчание больного желудка — и сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети. Мельник не дослушал до «call back later», сбросил звонок и набрал Сашин домашний номер. В трубке было тихо, как до изобретения телефона. Мельник покрутил трубку в окоченевших пальцах и после минутного раздумья набрал Полину. Она ответила почти сразу:

— Да?

— Полина, здравствуй, — сказал Мельник — Я пока остаюсь. Передашь ей?

— Передам.

— Она не отвечает на мои звонки. Вообще.

— Она сказала, что вы плохо расстались.

— Плохо?

— Да. — Полина помолчала. — Она сказала, что ты силой заставил ее жить. И если это так, то… спасибо тебе.

— Как она?

— Без изменений. Плохо.

Пиха стал еще внимательнее относиться к смерти. На дорогах ее случалось много. Он начал обращать внимание на погибших голубей и кошек. Видел раздавленную колесами сову, серые останки зайчонка и пару некрупных деревенских собак. Он и сам несколько раз сбивал голубей, но это не приносило удовольствия: тельца их были слишком малы, чтобы многотонный Фред ощутил удар. Несколько раз Боря видел последствия аварий: перевернутые машины, следы крови и черные отпечатки шин на асфальте. Один раз — серьезное столкновение, которое только что произошло. Пиха хотел было остановиться, но за спиной у него уже мелькали маяки полицейской машины, и он не посмел.

День, когда Пиха впервые отнял жизнь у человека, начинался обычно. Был июнь, светало рано, и Боря покинул Москву на рассвете. В полдень он уже ехал по Нижегородской области, скучая от вида серых туч, из которых сыпал мелкий монотонный дождик, и беспрерывного хвойного леса по сторонам. Дорога была узкая, всего из двух полос, а сзади приближался черный джип.

Джип разогнался под сто двадцать. Лето стояло жаркое, асфальт подтаял и пошел колеями. Боря подумал, что с удовольствием бы посмотрел на то, как джип вылетает на обочину. Он взглянул вперед: дорога там поднималась на холм, и Пиха представил, как смотрит с вершины холма на черный, твердый, матово блестящий джип, который перевернулся на спину и беспомощно застыл, ощетинившись острыми жвалами искореженного металла.

Джип быстро нагонял. Боря немного прибавил. Не снижая скорости, джип пошел на обгон по встречной.

Из-за вершины холма вынырнул плоский, как скат, приземистый темно-серый «вольво». Боря прибавил еще чуть-чуть, мстительно подумав, что теперь джипу придется уйти назад. Но водитель джипа не желал тащиться в хвосте. Он по-прежнему шел на обгон.

Пиха замер. Нога нажимала на педаль газа, руки твердо держали руль. В какой-то момент Боре показалось, что от него ничего уже не зависит. Джип или успевал проскочить, или нет.

Потом стало ясно — успеет.

«Вольво» и Борин «фредлайнер» были совсем близко друг от друга. Джип взял вправо перед самой мордой Фреда. Расстояния между бамперами почти не было.

Борина голова отключилась. Руки и ноги сделали все за него. Он надавил педаль газа, и бампер Фреда ударил по джипу, под брюхом которого тянулась сплошная разделительная полоса. Руль немного повернулся влево, а потом Боря нажал на тормоза.

Это был не голубь — этот удар Пиха почувствовал. Шея его неприятно дернулась от резкого толчка, и в ней свело какую-то мелкую мышцу.

Джип развернуло и вынесло на встречку. Его объемный черный зад толкнул «вольво», «вольво» заскользил вправо и остановился, ударившись боком о росшее у °бочины дерево.

С момента, когда джип пошел на обгон, прошло не больше минуты. На смену реву моторов и звукам ударов пришла мертвенная тишина. Потом хлопнула дверца машины: водитель джипа выбрался наружу.

Боря же покинул кабину Фреда только после того, как вызвал скорую и полицию. Сначала никто не обращал на него внимания. Лес был темен и молчалив, моросящий дождь охлаждал разгоряченное от возбуждения лицо. Машин не было — ни встречных, ни попутных. Небо над горизонтом было таким белесым, словно вовсе не существовало. Боря глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха. Рот наполнился прохладной водяной пылью.

Взревел мотор. Боря вздрогнул и отскочил. Сначала ему показалось, что водитель джипа сбегает. Машина качнулась и двинулась прочь, но почти тут же остановилась. Обнажилась мятая грязно-серая боковина «вольво» и измазанное красным стекло.

Водитель джипа появился рядом с Борей и стал тянуть за ручку искореженной двери. Дверь не поддавалась. Боря сначала стоял в нескольких шагах от машины, а потом подскочил помогать — как будто помогать: а на самом деле, схватившись за прохладную металлическую ручку, стал смотреть внутрь. О покрытое трещинками стекло опиралась окровавленная голова с темными короткострижеными волосами. От нее шел широкий, истончающийся багряный след, ребристый, словно от жесткой малярной кисти.

За туманом растрескавшегося, окровавленного стекла бился в истерике оставшийся в живых пассажир. Он не мог выбраться наружу, потому что правая дверь «вольво» была прижата к дереву.

Водитель джипа, широкоплечий, резко пахнущий дорогим парфюмом мужчина, открыл машину сзади и помог вылезти крупной женщине средних лет. Как только она выбралась на дорогу, сразу же вырвала свои руки из его рук. На его рубашке остались брызги крови из ее раненого плеча и со щеки, где от удара лопнула кожа.

Боря стоял, держась за ручку передней двери. Смотрел на водителя — совсем еще молодого, но уже мертвого.

И вдруг у него в голове, будто само собой, сложилось отчетливое воспоминание. Боре было пять лет, он был в темном сарае, но совсем не боялся. Он пришел туда с кем-то, кому доверял. Может быть, это был молодой парень — совсем как тот, что безжизненно сидел сейчас в искореженном «вольво». Может быть, он широко улыбался, когда разговаривал, и поэтому маленький Боря доверял ему. Пиха опустил глаза. Он вглядывался в лицо сидящего в машине трупа, ища на нем широкую улыбку, и готов был поклясться, что, если бы парень улыбнулся, зубы у него оказались бы белыми и ровными, словно в рекламе «Колгейта».

Парень из детства привел Пиху в сарай и там оставил. Матери мальчик не видел, но знал, что она где-то неподалеку. Он стоял в дверях и вглядывался в темноту, которая быстро редела, превращаясь в неплотный сумрак. Когда Боря двинулся вперед, под ногами захрустел мусор: слежавшаяся земля вперемешку с кирпичной крошкой, щепками, ветками, засохшими листьями и прочей дрянью. Боря казался себе очень маленьким, по сторонам от него высились огромные тени, а потолка он не видел вовсе.

Перед ним стоял старый советский «ГАЗ» с округлым капотом. Машина была ржавой и такой мятой, словно ее склеили из папье-маше. Она казалась ненастоящей, пока Боря не коснулся ее колеса со спущенной, плоско лежащей шиной и не провел рукой по высокому боку. Грубые Шершавые частички ржавчины осели на пальцах.

В гараже пока полазь.

Он нашел пустой жестяной бочонок и подставил его, чтобы добраться до ступени, дернул ручку и услышал Долгий густой скрежет. Дверца открылась. Первый раз в жизни Боря сидел в грузовике.

«А пусть в гараже полазит».

Кто был этот парень? Неизвестно. Мать часто брала его в гости, это мог быть кто угодно. Он предложил полазать в гараже, и Боря оказался на водительском месте старого проржавевшего грузовика. Засыпанный грязью пол был далеко внизу. Маленький Пиха понимал, что теперь он выше всех остальных. Выше взрослых людей.

Левым боком грузовик прижимался к стене гаража. Стекла с той стороны не было, и Боря мог протянуть руку и потрогать шероховатый кирпич и неровные, залитые раствором швы. Впереди была темнота, в которой смутно угадывались старый верстак и хлам, сваленный в углу. Длинная, изломанная, словно молния, трещина перечеркивала ветровое стекло справа налево и сверху вниз. Боковое стекло грузовика было покрыто густой сеткой мелких трещин. Сквозь него почти ничего не было видно.

Сейчас другое разбитое стекло и другой помятый бок вернули ему ощущение безмятежного, острого и свежего детского счастья, которое он испытал, играя в том гараже.

Пиха еще раз вдохнул, и множество запахов, замешанных на дождевой влаге, наполнили его рот: металл, асфальт, кровь. Что-то сладкое, наверное женские духи. Тогда, в детстве, это был запах смерти. Между сиденьями лежал дохлый голубь со свернутой шеей, он пах сладким, острым и немного кислым. Боря сначала испугался, но потом привык и стал играть, будто голубь — его пассажир. Ехать с пассажиром на соседнем сиденье было гораздо интереснее.

Трещина на ветровом стекле ржавого грузовика была похожа на остроносый профиль мертвого молодого водителя, его первой жертвы. Теперь все было как тогда, а тог да — как теперь. Время сложилось, будто лист бумаги, и он оказался в складке между двумя половинами. Боря стоял, не зная, где ему быть и как ему быть, но вокруг уже что-то происходило, и кто-то отодвинул его в сторону.

Он отступил, давая дорогу врачам скорой. Белый халат загородил растрескавшееся стекло с потеками крови, и Боре стало пронзительно жаль утерянной возможности: он так и не рассмотрел мертвеца во всех подробностях. Подойти вплотную теперь было опасно — шоссе заполнилось людьми. Боря видел их нечетко. Он все еще ощущал себя в середине сложенного пополам листа. Трещина на стекле сливалась с абрисом человеческого профиля, аромат духов — с запахом разлагающейся птицы, а все прочее оставалось бесформенными, яркими пятнами, внешним миром, на который смотришь из затененного гаража. И вдруг из всей этой мешанины на Борю выдвинулось обветренное лицо с серыми злыми глазами.

— Сученыш меня нарочно толкнул, — произнесли узкие губы, и, похолодев, Боря узнал водителя джипа. За спиной водителя маячили крупная фигура полицейского и размытый силуэт человека в штатском. Поодаль мелькали беззвучные огни патрульной машины.

Боря повернул голову и увидел, что возле Фреда стоит мужчина с фотоаппаратом. Мужчина был худой, изогнутый, как знак вопроса, и будто бы бестелесный: казалось, словно потертый пиджак с поднятым для защиты от дождя воротником натянут на проволочный каркас. Блеснула вспышка, Боря увидел жирную царапину на «фредди-ном» бампере. Он подумал, что все кончено: обвинения водителя джипа, яркий след от удара — его поймали. Боря сглотнул, и кадык больно двинулся вверх и вниз по горлу.

— Я не мог, я не успел, — сказал кто-то, и Боря понял, что говорит он сам.

«Дурак, — с тоской подумал он, — только хуже делаешь».

— Да ты и прибавил еще, гаденыш!

— Ну тихо, тихо… — Боря ощутил мягкий толчок в грудь и увидел серую форменную руку полицейского. Злое лицо водителя отстранилось, но не пропало.

— Я встроился! Я встроился, твою мать! Ты меня на встречку, мать твою, вытолкнул!

Цветная мешанина расслаивалась, возвращая Борю на его сторону листа. Он почувствовал приступ сильного, почти панического страха, но вдруг еще одно лицо стало материальным. Оно было некрасивым, стареющим, сильно накрашенным, с разбитой правой скулой и кровью, запекшейся в светлых, выбеленных волосах. По ссадине и крови Боря понял, что это — пассажирка «вольво». Оттолкнув Пиху, блондинка пронзительно взвизгнула. Мир окончательно потерял двойственность и вновь стал понятным и четким.

— Не ври! Я там была! Я все видела! Ты по всей дороге, по всей дороге метался, как заяц! Ты мальчишке бросился под колесо, тебя на нас швырнуло! Нет, милый друг, ты еще не знаешь, с кем связался! Я тебя по судам — по всем судам — затаскаю!

«Любовница, — подумал Боря, — не мать. Мать бы раскисла». Ему стало неприятно от того, что у молодого водителя была пожилая любовница, и он старался на нее не смотреть.

У Бори проверили документы и на некоторое время оставили его в покое. Когда суета немного утихла, к нему подошел полицейский и велел ехать за патрульной машиной. Пиха забрался в кабину, повернул ключ зажигания, взглянул на дорогу и тронулся с места следом за бело-синим боком ДПС. Перед ними разворачивалась увозящая тело труповозка.

Асфальт был мокр от дождя, это было хорошо, на нем не могло остаться следов торможения, и никто не мог доказать, что Боря не пытался избежать столкновения. Он не успел додумать эту мысль, когда острое, близкое к наслаждению чувство накрыло его с головой. Он снова был маленьким мальчиком в высокой кабине грузовика. Потом видение схлынуло, а чувство осталось: Боря был выше всех. Он плыл над миром в высокой кабине Фреда, и чужая смерть была в его власти.

Теперь он не жалел, что не успел рассмотреть тело. Это было не главное. Теперь он точно знал, зачем и почему сделал то, что сделал.

Утром Мельнику очень хотелось есть, но в доме не оказалось никакой еды. Он оделся, вышел на улицу и пошел по Нижегородской, подняв воротник и засунув руки в карманы. В поисках места, где можно перекусить, Мельник натыкался только на дорогие кафе с темной мебелью и бархатными гардинами. Ему же хотелось чего-нибудь попроще. Он дошел по Таганской почти до самого метро, но так ничего и не нашел, пока случайно не свернул в один из проулков, который почему-то показался ему подходящим. В переулке обнаружилось невысокое длинное кафе с окнами во всю стену, вытянутое, словно салон междугороднего автобуса. Длинная стойка тянулась от начала до конца просторного зала. Справа, у окон, один за другим стояли столики. С потолка свисали дешевые люстры в белых плафонах, в дальнем конце заведения виднелась узкая дверь: то ли туалет, то ли вход для персонала. Ни одного человека не было ни у стойки, ни за столиками.

Мельник сел возле окна и впервые за несколько дней почувствовал, что согревается: солнечный луч, прошедший сквозь стекло, мягко дотронулся до его щеки. Официантку он увидел не сразу. Она сидела за стойкой и читала книгу в мягкой темно-синей обложке. Заметив Мельника, официантка встала, но, дочитывая до точки, не сразу оторвала взгляд от страницы. Книгу она положила на стойку корешком вверх, и та прижалась раскрытыми страницами к прохладному дереву, как тонувший человек прижимается раскинутыми руками к твердой земле, на которую повезло выбраться.

Официантка подошла к столику, за которым сидел Мельник, и, вынув из кармана несвежего фартука растрепанный блокнот и затупившийся карандаш, приготовилась записывать. На вид ей было около тридцати лет, лицо ее было одутловатым, непривлекательным, с легкой складкой второго подбородка и жирной, местами воспаленной кожей. Фигура у официантки была приземистой и крепкой, а легкий жирок на талии и бедрах почти полностью сглаживал естественные женские изгибы. Зато глаза у нее были удивительные: небольшие, но при этом поразительно живые и пронзительно синие. К ее фартуку был приколот бейдж с именем — Александра.

— Будьте добры, мне яичницу, блины и чай, — сказал Мельник. — Погорячее, если можно.

Она молча кивнула, сделала пометки в блокноте и ушла.

Александра.

Пока Мельник дожидался еды, он думал о Саше. О том, что, сколько ни предлагал ей устроиться в университет, она каждый раз отказывалась, предпочитая оставаться учителем русского и литературы в одной из самых паршивых городских школ.

Литературу она преподавала плохо. Рассказывала неинтересно и почти не слушала ответы учеников. Родители были ею недовольны, но непопулярная школа не могла позволить себе другого учителя. Рассеянно рассказывая о Печорине, Саша внимательно слушала класс, ловила взгляды, присматривалась к жестам, слушала интонацию и тембр голоса. У нее на уроках всегда много шептались, и она никогда не делала замечаний. Саша выискивала зарождающееся несчастье, точно крепкую шляпку белого гриба, едва показавшегося из-под палой листвы, потом начинала рисовать. В ее комнате возле окна стояла грубо сколоченная рама для батика, но это была только иллюстрация, овеществление того важного, что происходило у Саши в воображении. Саша перерисовывала детские судьбы, избавляла своих учеников от грядущих болезней, отводила от них жестокие руки, лишала мыслей о самоубийстве, мирила с родителями. Ей было больно и трудно помогать им, но еще больнее и сложнее было видеть их несчастными и ничего не делать.

Мельник съел сытный завтрак — яичница оказалась приготовленной из четырех яиц, и стопка блинов была такой высокой, что он едва справился с порцией, — и попросил счет. Пока он доставал из кошелька деньги, Александра отошла от столика и куда-то исчезла.

Расплатившись, Мельник встал и пошел к выходу. По пути он обратил внимание на книгу, лежащую на стойке. На сине-черной обложке были нарисованы кошка и дом. «У каждого в шкафу…» — название врезалось Мельнику в память.

Мельник вышел из кафе и неожиданно попал не в проулок, а прямо ко входу в метро. Он обернулся и увидел за своей спиной заполненную людьми площадь. «При чем тут шкаф?» — спросил он себя и спустился в подземку. Через два часа ему нужно было быть на съемке.

— Итак, в одном сезоне — десять программ. Каждая из них держится на тщательно продуманном сценарии. Первая серия — отборочные туры. Важно создать у зрителя ощущение, что мы отобрали самых верных кандидатов и ошиблись только в двух-трех случаях. Возможностей для создания подобной иллюзии телевидение Дает предостаточно. Лучшую пятерку следует выбрать еще до начала съемок, чтобы постепенно сделать героев родными для зрителя.

Необходимо определиться с деталями. Ведь что такое Деталь? Для картинки это все. Зритель не запоминает имен, зритель не запоминает людей. Но деталь он схватит сразу. Косоглазие, рыжие волосы, резкие словечки, нелепый наряд, зловещие взгляды, экзотическая национальность — что угодно. Принцип «умри, но отличайся» еще никто не отменял. Опытный оператор, получив объект, тут же определяет необходимую деталь и фокусируется на ней.

— То есть герои шоу определяются до кастинга?

— Нет, почему же? Конечно, с некоторыми людьми предварительные договоренности достигаются, но основная масса участников определяется на отборочных турах. Здесь, понимаете ли, важно, чтобы жизнь вносила свои коррективы. Ни один даже самый лучший редактор не придумает героям такого количества странностей, которым они обладают сами. Наша задача — как можно скорее разглядеть талант и как можно прочнее вписать найденный персонаж в драматургию шоу.

— А магические способности?

— Да бросьте! Кому это надо? Во-первых, я не верю в магию вообще. Во-вторых, меня не интересуют колдуны. Меня интересует то, что хорошо смотрится по телевизору.

Стоя на высоком, грубо сколоченном помосте, Настя наблюдала за тем, как рабочие расставляют шкафы. Шоу снимали в пустом ангаре с бетонным полом и толстыми стенами. Здесь было холодно, как в склепе, хотя на улице стояла почти невыносимая жара. Настя куталась в широкий прозрачный платок и думала о Мельнике и о его пальто. Ей хотелось узнать, как оно пахнет: теплым драпом, смутным воспоминанием о туалетной воде, сильным мужским телом с тонкой и терпкой ноткой свежего пота. Близость для Насти всегда начиналась с запаха.

— Замерзла? — спросил Ганя. Он подошел почти неслышно и теперь стоял у нее за спиной. Пах он, как всегда, безукоризненно и скучно. — Будешь кофе?

— Было бы неплохо, — Настя повела плечами, и шелковая ткань потекла вниз по ее спине.

— Держи, — Ганя протянул ей стаканчик, над которым поднимался пар. Стаканчик был бумажным: Ганя знал, что Настя не пьет из пластика.

Она сделала маленький глоток и, развернувшись спиной к съемочной площадке, облокотилась о шаткие перила помоста. Ганя поморщился.

— Настя, не надо. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь, — сказал он.

— Как? — вызывающе ответила она.

— Когда стоишь на самом краю.

— Если боишься, — она пожала плечами, — иди вниз и лови меня.

Тонкая перекладина резко скрипнула и подалась под нажимом ее локтя. Сердце Насти прыгнуло и застыло. Если бы Гани не было рядом, она бы отошла от перил, но ей хотелось, чтобы Ганя мучился, и она не подала вида. Ганя передернул плечами и ушел — иногда в нем просыпалась гордость. Пожалуй, в такие моменты Настя любила его, но фокус заключался в том, что когда он возвращался к ней, то снова был прежним нелюбимым податливым Ганькой. Настя дождалась, когда он скроется из вида, и медленно повернулась, стараясь как можно меньше опираться о перила.

Расстановку шкафов почти закончили. Их было ровно пятьдесят, и по условиям игры в одном из них должны были спрятать человека, для того чтобы претенденты на участие в шоу попытались его найти. Шкафы были разные: старая советская полировка, хлипкие современные ДСП, дешевая добротная ИКЕЯ, массивные гробы из желтой фанеры и совсем уже почтенные старцы с завитушками и резьбой, кленовые, дубовые, березовые, помнящие совсем другую одежду и совсем других людей. В этом году вместе со шкафами на площадку доставили их хозяев — обычных зрителей программы. Именно они должны были определить, где будет прятаться человек, и таким образом гарантировать честную игру.

Насте это не нравилось: ей хватало забот с медиумами, и видеть на площадке еще полсотни людей она совсем не хотела. Но обстоятельства того требовали: шоу перевалило пик популярности, у зрителей наступило пресыщение. Поползли слухи, что медиумы не настоящие. Для повышения рейтинга на площадку пригласили людей, не имеющих отношения к телевидению, — они должны были дать пищу для новых, выгодных проекту, слухов.

— Да никто не поверит, — говорил в курилке Ганя, когда месяц назад они с Настей вернулись с совещания. — Непременно решат, что подстава.

— Поверят, — возразила Настя, — Люди придут домой после съемки и станут рассказывать, как все это происходит. Их мужья и жены поделятся с коллегами по работе, те — еще с кем-нибудь, и мы добьемся того, чего хотели. Пойдут слухи, что все, что тут происходит, — правда.

Взволнованные люди стояли в дальнем конце ангара: некоторые переговаривались, другие молчали, хмуро глядя под ноги, третьи курили, отойдя в сторону. Женщины, одетые в летние платья, зябко обнимали себя за плечи и встревожено поглядывали на растущий лабиринт из шкафов. Приготовления подходили к концу.

Настя окинула взглядом площадку, дала знак начинать и ушла. Возле мониторов в ПТС уже сидел Ганя, хмурый и злой. Он пил чай из бумажного стаканчика и смотрел, как толпа течет по лабиринту. Люди шли медленно, осторожно, как будто чего-то опасались. В толпе выделялась Анна, ведущая «Ты поверишь!», холодная блондинка, которую Настя терпеть не могла. Анна пролезла на проект еще до Настиного появления, в самом первом сезоне. Тогда она была модным автором мистических детективов. Для Насти Анна состояла из непомерно раздутого самомнения и набора бессистемных, непроверенных и спорных утверждений. За годы, которые продолжалось шоу, она успела растерять детективную популярность и женскую привлекательность, зато начала в соавторстве с медиумами писать книги о том, как развить в себе сверхспособности, сделала на этом имя и, как предполагала Настя, неплохие деньги.

Абсолютная уверенность в себе делала Анну незаменимой ведущей шоу. Люди, испуганные нервозной и непривычной обстановкой съемок, сразу начинали доверять и подчиняться ей. Ослепленные прожекторами, ошарашенные деловитым мельтешением съемочной группы, парализованные от сознания того, что их видят миллионы, они смотрели ведущей в рот и верили каждому ее слову.

С хозяевами шкафов Анна собиралась проделать разработанный профессионалами фокус. Сначала она только наблюдала за процессом выбора. Люди сами делали все, что было нужно, — раздражались и уставали. Толпа быстро расслоилась на пассивных и активных. Активные двигались порывисто, их движения были размашисты. Они ходили быстрее и разговаривали громче. Они открывали дверцы, пугались своих отражений в маленьких, прикрепленных изнутри, и больших, наружных, зеркалах. Они проверяли на прочность перекладины для плечиков и совали носы в оставленные в шкафах мятые обувные коробки и карманы старых кофт. Пассивные ходили медленно и смотрели на шкафы, не дотрагиваясь до них. Они сторонились других людей и не вступали в разговоры.

Через некоторое время каждый выбрал шкаф по душе. Пассивные молчали, активные высказывались громко. Сначала их было человек двадцать, и в гуле их голосов невозможно было ничего разобрать. Разговор шел на повышенных тонах. Уверенных в собственной правоте оставалось все меньше и меньше. В конце концов кричать продолжили две истеричные женщины средних лет и крупный мужчина в клетчатой рубашке с коротким рукавом и с круглой аккуратной бородкой на откормленном лице. Стоящие вокруг них люди заметно нервничали. Многие, устав, отошли в стороны, давая понять, что согласятся с любым решением.

Анна подошла ближе.

Торжественность и тревогу на лицах большинства людей сменила тоска. Им хотелось, чтобы все это скорее кончилось. Визгливые голоса двух женщин становились все тише и тише, низкий мужской тембр брал над ними верх и вскоре победил. Круглолицый мужчина кивнул с победным видом и положил руку на ореховый шкаф девятнадцатого века, покрытый вырезанными виноградными кистями и украшенный фигурой аиста с отколотыми ногами.

Анна нырнула ему под руку и с сомнением постучала кончиком длинного рубинового ногтя по своему носу. Круглолицый мужчина смутился и отнял ладонь от орехового бока.

— Вы не думаете, — спросила Анна, — что шкаф слишком приметный? Резьба, виноград, аист с отбитыми ногами?

— Не такой уж он и особенный. Тут еще несколько таких шкафов есть, — возразил мужчина, но круглая его бородка затряслась, выдавая неуверенность.

— Но он все равно привлекает внимание, — мягко ответила Анна, — Да еще и стоит на углу… Впрочем, может быть, я неправа…

Анна отступила на шаг назад и подняла руки, будто сдаваясь. Круглолицый затих, зато воспряли его противницы. Одна выступала за полированный советский шкаф, другая — за желтого фанерного монстра. Но они уже устали, их пыл угас. В конце концов обе отказались от своих шкафов и пошли по проходам искать тот, который устроил бы обеих. Остальные плыли возле них, будто клочья тумана. Они были похожи на посетителей, заблудившихся в огромном музее. Многие молчали, выглядели мрачными и ничего уже не хотели выбирать. Каждый раз, когда женщины были готовы согласиться друг с другом, Анна заставляла их усомниться в правильности выбора. Наконец стихли почти все.

— Устали? — спросила Анна.

— Да! — негромко ответили ей из толпы.

— Но ведь шкаф нужно выбрать, — сказала она.

— Нужно, — угрюмо отозвалось несколько голосов.

— Я предлагаю, — продолжила Анна, — больше не мучиться. Просто покажем на любой шкаф. На первый, который у нас под рукой. Как вы считаете, этот подходит? — И она хлопнула ладонью по дверце шкафа справа от себя.

— Подойдет! — отрывисто крикнул кто-то; люди облегченно выдохнули.

— Я против, — высказался кто-то, но на него не обратили внимания.

Насте нравился фокус. Уставший человек склонен был согласиться на что угодно, лишь бы ему дали отдохнуть. Чувство облегчения при этом было так велико, что он даже не замечал, что выбор сделали за него. Люди уходили с площадки довольные, одобрив тот шкаф, который несколькими часами ранее выбрала Настя и о котором уже было известно нужным участникам шоу. Настя достала сигарету и покрутила ее между пальцами, прислушиваясь к тому, как похрустывает завернутый в тонкую бумагу табак.

Владельцев шкафов размещали на помосте, чтобы они могли видеть работу медиумов, в выбранный шкаф прятали добровольца-осветителя. Две активные женщины стояли у самых перил, гордые сделанным выбором. Круглолицый мужчина отошел подальше и повернулся к лабиринту спиной. С начала съемочного дня прошло уже больше трех часов, он обещал быть бесконечно длинным. Настя затянулась сигаретой, набрала полные легкие дыма, потом медленно, с наслаждением, выдохнула. Она знала, что к концу дня у нее онемеет спина, напряжение в глазах разрастется до мигрени, и уснуть не получится, потому что в голове будут крутиться имена и лица, из которых придется безошибочно выбирать десять героев «Ты поверишь!».

В дверях ангара появился первый медиум. Настя махнула в воздухе рукой, разгоняя дым перед монитором. Медиум был похож на стихийное бедствие: бил в бубен, кружился и бормотал, метался от дверцы к дверце, языком лизал потрепанные ДСП и благородное, покрытое лаком дерево. Он замирал, наклоняя голову, будто надеялся услышать, как дышит запертый в шкафу человек. Настя глядела'на него равнодушно, он был не лучше и не хуже других. Зрители на помосте посмеивались и пожимали плечами. Медиум бросал в их сторону полные злобы взгляды. Нужного шкафа он не нашел и, когда истекло его время, длинно выругался на непонятном, скорее всего, придуманном языке. Люди на помосте засмеялись еще громче. Следующие трое претендентов не оставили о себе никаких воспоминаний. Потом на площадке появился Мельник.

Настя смотрела на экран и чувствовала, как больно бьется в груди сердце. Она опустила взгляд на незажженную сигарету, зажатую между пальцами, постучала ею, точно карандашом, по столу, поджала губы. Тонкий аромат туалетной воды коснулся ее ноздрей. Он был едва уловим, но тянул за собой запах моря, разогретого песка и сарсуэлы. Он тянул за собой звуки: прибой, шум толпы, говорящей на нескольких языках, детские крики, позвякивание посуды. Настя вспомнила, как длинный шелковый платок бился, подхваченный теплым морским ветром, и слегка касался сгиба ее руки, как наступала ночь, как она смотрела на мужчину за соседним столиком. Мужчина был красив, на него хотелось смотреть. И оттого, что он не замечал ее и не делал попыток познакомиться, становилось совсем легко, хотелось смеяться, смот реть, слушать, втягивать соленый воздух и просто быть. Это было замечательное воспоминание, одно из лучших за всю Настину жизнь. Теперь оно почему-то оказалось связано с Мельником, с его глазами цвета Средиземного моря, с его черными южными волосами и теплым запахом драпового пальто. Она не думала ни о Гане, ни о шоу. Один только вопрос казался ей важным: действительно ли кожа Мельника прохладна, будто он только что вышел из воды, или ей только показалось?

Ганя смотрел на Настю, а она смотрела в никуда, мимо серых боков мониторов и микшеров, мимо проводов и сквозь поверхность стола. Глаза ее блестели нездоровым лихорадочным блеском, а дрожащие пальцы ломали тонкую сигарету, из которой сыпалась желтая табачная труха.

Едва Мельник дотронулся до Настиных мыслей, она вздрогнула. Он и раньше замечал, что люди реагируют на его прикосновения, но впервые это было так отчет ливо и сильно. Его присутствие вызвало у нее воспоминание о море, и картинка была такой яркой, что Мельник не сразу смог добраться до воспоминаний о шкафе. Он пробирался через запах моря и детские крики, через блеск волны и легкий прохладный ветер, и Настя отвечала на каждое новое его прикосновение, будто каждое из них было реально. Из-за этого Мельник нервничал.

Он даже решил узнать ответ не у нее, а у кого-нибудь другого, но вдруг услышал в голове у Насти высокий мужской голос:

— Посмотри, что он делает! Просто ходит. Настя, он просто ходит. 1олову опустил, даже лица не видно. Кому будет интересно на это смотреть?

— Не дави на меня, Ганя, — раздраженно ответила Настя, и море в ее голове поблекло.

— Его нельзя брать в проект.

— А я считаю, он будет прекрасно смотреться в проекте.

Мельник застыл в изумлении. Он и представить себе не мог, что так близок к поражению — и это после того как он точно назвал предмет из черного куба.

— Ваши десять минут заканчиваются, — скучая, проговорила Анна. — Нужно принять решение, у нас еще сорок участников после вас.

Искать другого человека было некогда. Мельник тронул Настю еще и еще и почувствовал, как охотно она на этот раз отзывается на его прикосновения, как тянется к нему.

— На парне синяя спортивная куртка и черная футболка с надписью FBI. Сидит в темном шкафу из ДСП с зеркальной дверцей. А шкаф у нас… — Мельник повернул голову, определяя направление, — шкаф у нас вон там, в двух рядах от меня.

— Нужно найти его и открыть, — сказала Анна. В голосе ее появился неподдельный интерес.

— Что он делает! — Высокий мужской голос снова ворвался в голову Насти, и она ответила:

— Угадывает.

— Настя, так нельзя! Нас обвинят, что мы подсказываем участникам ответы!

— Не обвинят. Мы сумеем смонтировать это красиво.

Настя сражалась за него, как лев, и Мельник вдруг понял, что она им одержима. Контакт вызывал у нее чрезмерно сильные чувства, продолжать его было неправильно. Но он в очередной раз рискнул другим человеком, потому что понял: без ее заступничества он не сможет остаться в шоу при всех своих способностях.

Мельник дошел до шкафа и стукнул кулаком по дверце.

— Здесь, — сказал он.

Анна открыла дверцу, и Мельник увидел молодого парня, сидящего в шкафу. Парень зажмурился от яркого света камер и с трудом встал на затекшие от долгого сидения ноги. Мельник снова коснулся Насти, чтобы убедиться, что все в порядке, и вдруг увидел, как что-то темное промелькнуло у нее в голове — будто тень от грозовой тучи, которую пронесло по небу порывом сильного ветра. Там был кто-то еще. Другой участник копался у нее в голове. Кто-то, о чьих возможностях Мельник не подозревал.

К моменту, когда Мельник покинул площадку, Настя так устала, что с трудом могла работать. Она сидела на стуле ссутулившись, тяжело опершись локтями о стол, и время от времени массировала виски, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Ганя попытался сказать ей что-то утешающее, но она рявкнула на него, потому что злилась: из ревности он хотел избавить шоу от одного из самых перспективных участников. Потом зазвонил телефон.

— Да, я сейчас выйду, — ответила она, вздохнув.

Высокий благородно седеющий мужчина с приятными чертами лица ждал ее в припаркованной неподалеку машине. Едва только Настя села на заднее сиденье рядом с ним, машина отъехала от обочины.

— Зря вы, Владимир Иванович, общаетесь со мной напрямую, — сказала ему Настя, — участники у нас разные. Какой-нибудь сумасшедший может устроить скандал. Нам не положено встречаться.

— Я все понимаю, дорогая моя, все понимаю, — бархатным голосом проговорил мужчина. Его ухоженная рука рассеянно поигрывала с набалдашником светлой трости. — Но у меня есть к вам несколько вопросов. Очень важных вопросов.

— Что вы хотели спросить?

— Кто этот молодой человек, который только что проходил испытание?

— Просто один из участников. Обычный участник. Вячеслав Мельник…

— Анастасия, он не похож на обычного участника.

— Но…

— Я отдал большие деньги за победу в этом шоу. И часть из них пошла в ваш карман. Так что я думаю, я имею право спрашивать. Разве нет?

— Да, но…

— Вы даете ему точные подсказки.

— Нет. Мы ничего ему не говорили.

— Откуда же он знает?

— Я понятия не имею.

— Да? А мне показалось, что кто-то уверенно ведет его к финалу. Он красив, он верно угадывает… Может быть, вы взяли деньги с двоих? А, Анастасия Михайловна?

— Нет, что вы! Это совершенно невозможно!

Настя дрожала. Воспоминания о море совершенно исчезли из ее памяти, ей стало страшно. Она боялась возможного скандала и разговора с руководством.

— Вы гарантируете, что он не победит?

— Боже мой, конечно да!

— И даже не дойдет до финала?

— Да. Владимир Иванович, мы взяли его только потому, что он хорошо смотрится на экране. Это привлечет к шоу больше молодых женщин. А что касается его ответов… Я не знаю, как это объяснить, но я обязательно разберусь. Мы найдем того, кто сливает ему информацию, и этот человек будет сурово наказан. Я вам обещаю.

Машина объехала квартал и вернулась на то же место, откуда отправилась. Настя вышла на улицу и огляделась: вокруг не было ни души. Никто не видел, как она разговаривала с участником.

Отснятую в июне программу Полина смотрела два с лишним месяца спустя, в разгар солнечного сентября. Окно закрывали плотные белые жалюзи, так что разлитый по улицам свет едва ощущался в маленьком прохладном холле частной стоматологии, где громко тикали настенные часы и тускло поблескивал их медный маятник. Полине было неуютно: до этого дня она никогда не смотрела телевизор по собственной воле, поскольку ненавидела телевизоры. Они навсегда связались в ее сознании с матерью, которая прибавляла громкость, когда издевалась над ней.

Жить без телевизора вообще Полине не удавалось: тот, что стоял в холле напротив ее рабочего места, постоянно работал, чтобы развлечь ожидающих пациентов. Но она научилась мысленно отгораживаться от него, как будто выключала прямо у себя в голове.

Теперь же, когда ради Саши и Мельника ей приходилось смотреть на экран, она снова чувствовала себя маленькой и беззащитной, нервы ее натянулись как струны, голова ушла в плечи, рука нервно проводила по коротко остриженным волосам. Это движение было единственным, что позволяло Полине успокоиться: у нее больше не было косы, за которую мать могла бы сдернуть ее со стула.

— К Рыбину, на пятнадцать тридцать.

Резкий громкий женский голос заставил Полину вздрогнуть. Она так старалась примириться с телевизором, что не сразу поняла, кто говорит, кто такой Рыбин и что значит «пятнадцать тридцать».

— На пятнадцать тридцать к Рыбину, — раздраженно повторила женщина в оранжевом, в цвет будущего октября, пальто. Она стояла у стойки регистрации и барабанила по столешнице длинными ногтями цвета густого тумана.

— Ждите, — невежливо ответила Полина, — Рыбин пока занят.

Она снова взъерошила ежик своей короткой стрижки и продолжила смотреть «Ты поверишь!», не обращая внимания на недовольные взгляды, которые бросала на нее клиентка. Мельник мелькнул на экране и пропал: из-за женщины Полина не успела расслышать, что про него сказали. Теперь на экране был мужчина лет сорока, с крупным носом, маленькими глазами и волосами мышиного цвета, собранными в хвост. У него была замечательная улыбка: добрая, открытая, по-детски беззащитная. Полине он понравился. Загаданный шкаф мужчина пропустил и остановился перед другим, массивным, с длинной свежей щербиной на дверце.

План сменился, и теперь Полина смотрела на лабиринт снаружи и издалека. Между ней и шкафами была ведущая, которая шептала в камеру, чтобы не могли слышать участники:

— Константин прошел мимо нужного шкафа и остановился возле дверцы с отколотой щепкой. Приметный шкаф. Если помните, он даже не обсуждался — это было бы слишком просто. Неужели наш участник сделает такой очевидный выбор? Обидно. Помните, как хорошо Константин проходил стартовые испытания?

Участник отошел от шкафа и стоял чуть поодаль, качая головой и потирая подбородок маленькой рукой с тонкими пальцами и аккуратными, матово поблескивающими ногтями.

— Нет, не могу. Простите, — растерянно сказал он Анне. Та уже оказалась рядом и поддерживала Константина за локоть.

— Очень, очень жаль, — сказала она, сочувственно кивая головой. Константин доверительно прильнул к ней, будто давно был с ней знаком. — Что случилось?

— Потоки энергетические неравнозначны, — ответил Константин. Он произнес это так искренне, что даже тонко чувствующая Полина ему поверила. — Понимаете, — продолжил он, — мы ищем живую энергию…

— Так… — Анна выглядела встревоженной.

— …а мне мертвая идет. Вперебой. От этого шкафа.

— И что же с ним? — Анна удивилась. Она подошла к шкафу, открыла дверцу и заглянула внутрь. Там было почти пусто. На вешалке висела старая, годов восьмидесятых, вареная джинсовая куртка.

Константин прикрыл глаза и втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его рука поднялась и закрыла лицо.

— Да, — глухо сказал он, — она стояла так. Она стояла здесь. Потом был резкий испуг. Сердце вздрогнуло. Потом — удар. Сердце остановилось. Острое… Нож. Кажется, нож. И… обмякла вот так вот, упала… Вы простите: не могу больше, не могу…

Константин плакал.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — сухо сказала Анна и отстранилась.

Полине захотелось разгадки. Она смотрела, как камера, подрагивая, следует за Константином, а он идет, опустив голову, то ли переживая поражение, то ли под впечатлением застигнувшего его видения. Другая камера показала, как из толпы на помосте вышел мужчина — очень похожий на Константина, такого же возраста, такой же комплекции, только короткостриженый. Он спустился по лестнице вниз, вытирая ладонью текущие по Щекам слезы, взял Константина за локоть и повел дальше от камер. Оператор какое-то время шел вслед за ними, потом отстал и показывал мужчин уже издалека: они стояли за фанерным щитом декорации и шептали, склонив друг к другу головы. Все было слышно: Константин забыл, что на нем остался включенный радиомикрофон.

Полина не смогла дослушать: из кабинета вышел доктор Рыбин, забрал недовольную ожидающую и ушел, а Полина осталась выписывать счет за лечение молодому парню с невнятной от заморозки дикцией.

За серым свитером парня на широком плоском экране двухмерная Анна стояла посреди толпы растерянных зрителей, качала головой и говорила:

— Вы только подумайте! Как неожиданно! Кто бы мог подумать! У меня просто мороз по коже… Такого просто не бывает, просто не бывает…

Они сочувственно кивали, и глаза их блестели от возбуждения, как блестели бы у каждого, кто стал свидетелем чуда.

Съемка длиной в десять часов была окончена, Настя сидела перед монитором и массировала веки, уже не думая о том, чтобы беречь макияж. У нее устали глаза, серый туман обволакивал предметы, в нем вспыхивали золотистые звездочки. Вспышки сопровождались короткими очередями острой головной боли. Но кроме того Настя пыталась остановить слезы. Она не понимала, почему хочет плакать. Думала, это проснулась вдруг сентиментальность от того, что Константин блестяще сыграл свою роль.

История с убийством в шкафу понравилась ей сразу, как только Маша ее рассказала. Редакторов своих Настя любила — они всегда находили в куче мусора что-то интересное, и Маша была из лучших. Настя могла представить себе, как осторожно обрабатывала она владельца шкафа, когда поняла, что ему есть что рассказать. Наверняка она начала так:

— Здравствуйте, Игорь, почему вы решили принять участие в нашей программе?

А Игорь, скорее всего, пожал плечами, избегая смотреть ей в глаза.

— Ну хорошо, — тут Маша улыбнулась, слегка подалась вперед и грудью навалилась на разделявший их стол, — расскажите немного о вашем шкафе. У него есть какая-то история?

Игорь молчал и даже немного отвернулся в сторону. Маша замерла, боясь спугнуть.

— Я выкинуть его хочу, но не могу, — сказал наконец Игорь. — Думаю, хоть бы потерялся тут, у вас. Или разбился бы при перевозке.

— Почему же? — осторожно шепнула Маша. — Что с этим шкафом?

— В нем мама моя умерла. — Игорь помолчал немного и продолжил: — Грабитель убил. Залез в квартиру, стал рыться в вещах. Не много забрал, даже деньги не все успел найти, хотя она их особо и не прятала. И тут она вернулась. Он залез в шкаф, надеялся, что не заметит, а она как раз к шкафу пошла. Открыла дверцу, и тут он… И она… И прямо в шкаф упала. Там ее нашли. В шкафу.

Маша опять не сказала ни слова, намеренно не сказала, чтобы Игорь запомнил об этом разговоре как можно меньше и думал, что не сообщил ей никаких подробностей. Потом стала копать, задействовала связи с журналистами криминальной хроники и с полицией, осторожно поговорила с соседями. После написала Константину текст.

Настя пересмотрела разговор Константина и Игоря. Две фигуры смутно темнели за декорациями, куда не проникал свет прожекторов со съемочной площадки.

Настя нервничала, пытаясь понять, не испортили ли сюжет при съемке. Она знала, что правдивая история, пропущенная через экран, выглядит неправдоподобно, а талантливо сделанная ложь, напротив, приобретает звучную убедительность правды.

— …вижу, дверь открывается… — шептал владельцу Шкафа Константин. Благодаря шепоту интонации сглаживались и фальши почти не было слышно. — Потом — Раз, раз… Будто две молнии. Сталью, серебром сверкнуло… Кровь… Падение… Мягкое. На одежду — и вниз. Еще страх вижу.

— У мамы? — хрипло спросил Игорь.

— Нет, — ответил Константин, его голос был мягок. — Она не успела понять, что произошло. Грабитель испугался. Вылетел из квартиры. Потом ярость… Ваша ярость. Та отметина на шкафу — это же вы. Вы хотели уничтожить его, но потом рука не поднялась…

— Не поднялась. Шкаф был ей дорог.

— Бабушкин. Начало века.

— Откуда вы… Как вы… Я же не говорил ни про щепку, ни про нож. Никому не говорил. Черт, я не знаю, что с этим делать!

— Я не думаю, что вам стоит казнить себя, и уж тем более нельзя винить шкаф, понимаете? Он видел несколько поколений вашей семьи, он хранит семейный дух. Он принял вашу маму, сделал ее кончину безболезненной. Он — ваша память. Знаете, некоторые люди просто выбрасывают из памяти все плохое. Но фокус в том, что вместе с плохим стирается и хорошее. Оно того не стоит. Берегите память о вашей маме. Заберите шкаф домой.

Настя пересмотрела эпизод несколько раз, потом прикрыла глаза и вспомнила красивое лицо Мельника. По телу ее прошла сладкая дрожь, Настя закусила губу. Потом повернулась к Гане и, пытаясь оправдать волнение, сказала:

— Вот для этого мы и работаем. Да, пусть нам приходится создавать иллюзию. Но ради этих глаз, ради того, чтобы человек сбросил груз с души, чтобы мог пережить то страшное, что с ним произошло, — ради этого стоит жить.

Ганя улыбнулся и кивнул. Он нравился ей и за эту молчаливую поддержку, и за то, что в конце концов не стал сопротивляться и оставил Мельника в проекте.

— Ты сегодня едешь ко мне? — спросила Настя.

— Еду, — ответил Ганя.

Он был действительно нужен ей, потому что Мельник затягивал ее, словно омут под мельничным колесом.

Саша получила свои способности по наследству от прабабушки. Об этом она рассказала Мельнику в тот год, когда познакомилась с ним.

— Она потеряла рассудок, — говорила Саша, — потому что помогала людям. Так что я знала, что со мной когда-нибудь тоже случится что-то в этом роде.

До того как Саша заболела, Мельник не хотел в это верить. Он смотрел в ясные Сашины глаза, меняющие цвет вместе с небом: то темно-голубые, то холодно-се-рые, — и не видел в них ни следа приближающейся тьмы. И все же Мельника пугало то, с какой исступленностью и самоотдачей Саша отзывалась на человеческую беду, бросалась помогать, разматывала длинные полотна шелка, разводила краски, раскладывала воображаемые кисти и писала, писала людям избавление от горя. Она словно звала к себе болезнь, словно хотела убедиться в том, что скоро придут дни боли и беспомощности. Хотела погрузиться в них быстрее, чтобы не бояться больше их приближения.

Первой болезнь почувствовала Черепашка. Однажды утром она не пришла есть и отказалась от воды. Она сидела на подоконнике, апатичная и вялая, ее нос был сухим и касался белой растрескавшейся краски. Потом кошке стало хуже. Она встала на слабые, негнущиеся лапы и начала бесцельно бродить по квартире. Ее трехцветная голова болталась из стороны в сторону. Мельник никогда не задумывался о том, что у кошек может болеть голова, он не знал, что это так пугающе выглядит.

Черепашка молчала. Рот кошки был открыт, словно она хотела жалобно мяукнуть, но не было слышно ни звука. Пройдя от одного угла комнаты до другого, она садилась, поднимала лапу и начинала царапать голову, будто пыталась достать из нее то, что болит. Отчаявшись, выпускала когти, и на бело-рыже-черной шерсти проступали бурые капельки крови.

Мельник был там в тот день. Поняв, что происходит, Саша бросилась к кошке, потом села на кровать, закрыла глаза. Мельник знал, что она будет рисовать, и стал смотреть: он мог видеть ее воображаемые краски.

Саша брызнула на ткань черным, потом рыжим. Шелк вздрогнул раз и другой. Черепашка замерла, наклонила голову, прислушиваясь к тому, что будет происходить, но не произошло ничего. Шелк вздрогнул третий раз, хотя не было ни брызг, ни касания кистью, и пятна исчезли. Вместо них возникло сердце, густо, мясисто-красное, с темными линиями артерий и вен. Сердце висело на грубых шнурках, растянутое внутри деревянной рамы, тоже написанной на шелке. Шнурки казались прочными, но над ними легкой дымкой клубился пушок верхних, чуть растрепавшихся волокон. Перетершихся волокон становилось все больше и больше. Плотные у основания шнурки внезапно истончались к серединам и начинали походить на песочные часы с вытянутым болотно-серым перешейком. Время в них стремительно текло к концу.

Шнурки оборвались, сердце стремительно рухнуло вниз.

Саша не испугалась. Она приняла падение с благодарностью. Ей хотелось, чтобы все кончилось раз и навсегда — и не было бы больше человеческих несчастий, которые она брала на себя и которые, будто чрезмерную ношу, не могла нести. И чтобы Мельника больше не было. Но он был, видел ее сердце и то, как, пошатнувшись, она упала на кровать. Мельник позвал Риту.

Рита дочь не отпустила. До приезда скорой она держала Сашу за руку и непрерывно звала: приказывала, просила, убеждала, умоляла, пела и даже смеялась. Голос мамы остановил падение болезненно и резко, будто страховочный трос. Саша пыталась отделаться от него, но отцепиться не могла и висела между небом и землей, потерянная и испуганная, пока по венам ее не потекло к сердцу лекарство.

Мельник думал, что больше не сможет найти ту замечательную забегаловку, но, как ни странно, она оказалась на месте. Он сел за тот же столик и заказал тот же завтрак.

В кафе снова не было ни одного посетителя, но Александра подошла к нему не сразу: она не находила нужным суетиться только из-за того, что Мельник — ее единственный клиент. Она принесла ему яичницу, блины, большую чашку горячего чая, и Мельник отметил, что Александра изменилась: выщипала жесткие темные волоски с подбородка и, пожалуй, воспользовалась пудрой, чтобы лицо ^ее не блестело. Переставляя тарелки и чашку с подноса на стол, она даже слегка улыбалась, но Мельник сделал вид, что ничего не заметил, чтобы не смущать ее.

— Спасибо. Мне у вас нравится, я буду заходить часто, — сказал он, стараясь звучать серьезно.

Александра отошла от столика, с показным равнодушием пожимая плечами, но легкий жест, которым она подхватила поднос, скорее всего, означал, что она не против. Мельник улыбнулся: она ему нравилась.

Когда он закончил завтракать, Александры на месте снова не было. Мельник подошел к стойке, заглянул за нее, но никого не увидел. Только там, где в прошлый раз лежала распластанная книга, стояла в лужице пролитого кофе маленькая белая чашка с мельницей Пикассо на испачканном боку. Мельник попытался поднять ее, но чашка присохла к стойке и отлипла с трудом. Второй ее бок был снежно-бел. Там не было ни Дон Кихота, ни Санчо Пансы.

Над стойкой, невидимый из зала, висел на кронштейне плоский телевизор. Он был включен, но на экране мелькал снег. Шипения слышно не было — индикатор в углу показывал, что динамики отключены. От этого беззвучного снега и синего отблеска экрана Мельнику стало не по себе. Ему хотелось уйти, да и время поджимало. В конце концов, он решил не ждать и положил деньги на стойку. Убирая бумажник в карман пальто, он оглянулся по сторонам и увидел дверь в другом конце зала. Он подумал, что это может быть служебное помещение, и пошел туда, чтобы сказать Александре про деньги, но, перед тем как взяться за ручку, зачем-то запахнул пальто. Круглая ручка повернулась с трудом: Мельнику показалось, что его ладонь слегка прилипла к металлу, как бывает зимой, в мороз.

Дверь распахнулась, и Мельник попал туда, где было по-настоящему холодно. За дверью царила глубокая, тихая, морозная ночь. Луна всходила над горизонтом, ее синевато-желтое свечение заставляло мерцать мириады усыпавших землю снежинок. Угольно-черные тени ветвистых деревьев лежали на ровных волнах просторной снежной поляны причудливым узором, служа рамой для белого пространства, украшая и ограждая его. Эта рама, и снег, и холодный свет луны делали пейзаж похожим на телевизионный экран, работающий без звука.

Мельник, будто завороженный, сделал несколько шагов вперед, выпустил из руки круглую ручку, и дверь мягко закрылась у него за спиной. Летние ботинки заскользили по снегу, холод охватил Мельника с ног до головы, но он терпел, вглядываясь вперед и вниз: лежащее перед ним поле спускалось к неширокой стремительной речке, пронзительно-черной, как провал в никуда. Мельник вспомнил о Саше и начал искать глазами мост, но не увидел его. Круглой башни тоже не было видно, но Мельник был почти уверен, что она скрывается за лесом по правую руку от него. Только мельничное колесо темнело на фоне сияющей белизны противоположного берега.

Мельник вгляделся в сплетение черных и белых пятен. Он чувствовал опасность, исходящую от этого места. Ему очень хотелось пройти вниз по полю к реке, чтобы разобраться, в чем тут дело, но он не мог этого сделать сейчас, потому что спешил на съемки. Обжигающий порыв ледяного ветра ударил ему в лицо, Мельник невольно склонил голову и повернул назад. За его спиной была узкая бледно-серая стена забегаловки. Щели вокруг входной двери сочились электрическим светом. Большое окно тонуло в густых еловых лапах. Ельник был темен и непроницаем. Когда ветер ударил второй раз, где-то в глубине леса соскользнул с ветвей пласт слежавшегося снега. Одна из ближних елей уронила вниз тонкую сосульку. Сосулька врезалась в плотный сугроб и, будто умело брошенный кинжал, срезала покосившуюся верхушку: как будто открылся белый лаРец, в глубине которого скрывалось что-то темное. Мельник готов был поклясться, что он видит плечо и часть безволосой головы, но он не мог утверждать: его нога уже переступила порог, и он стал тем, кто живет в знойном дне, а морозная ночь осталась позади, за дверью, захлопнутой ветром.

Мельник стоял на пороге кафе и пытался осознать, насколько реально то, что с ним произошло. Онемевшая шея и мертвенно-бледные пальцы рук не могли служить доказательством: ведь в последнее время он жил с чувством постоянного холода, которое отступало только от пищи, поданной женскими руками, но на плечах его черного пальто лежал крупный бисер растаявшего снега. Стряхивая капли, Мельник пошел к выходу и увидел Александру. Она стояла за стойкой и с показной тщательностью протирала и без того чистый бокал. Перед ней не было ни денег, ни грязной кофейной чашки, зато стоял высокий стакан с горячим молоком.

— За счет заведения, — сказала Александра и подвинула стакан к Мельнику.

— Все участники шоу делятся пополам, пять на пять. Конечно, зрители о таком делении знать не должны, но оно должно быть у нас в головах.

Первая пятерка — неудачники. Их миссия — развлекать и раздражать. Они — свита, которая делает короля. Зрителю должно быть с самого начала ясно, что они слабаки. У них мало удачных выступлений, у них мало болельщиков. Они оттеняют тех, среди кого потом обнаружится настоящий победитель. Основная функция этой пятерки — быть материалом на вылет. Пока они исчезают из шоу, зритель привыкает к будущим звездам, проникается к ним уважением, иногда даже испытывает восхищение или страх.

Типажи среди аутсайдеров могут быть разные. Хорошо, если есть два незапоминающихся человека: от них можно будет избавиться в первых программах, не потеряв зрителей. Затем нужен кто-то очень неприятный — его можно подержать подольше, чтобы зрители вздохнули с облегчением, когда он вылетит. И хорошо бы отыскать парочку экзотических персонажей или даже сумасшедших, над которыми можно хорошенько посмеяться.

В пятерке неудачников обязательно должны оказаться те, кто искренне верит в свою исключительность и одаренность. Это придаст шоу оттенок правдоподобия и одновременно выставит их особенно нелепыми.

В пятерке лидеров, напротив, должны оказаться профессиональные маги, не зависящие от озарений и вдохновения. Это должны быть люди практикующие, опытные, понимающие, что чудес не бывает…

— То есть мошенники?

— Нет, не мошенники. Люди, помогающие тем, кто страдает или отчаялся, под видом магов. Главное, чтобы они подходили к делу прагматически, потому что непредсказуемость способна погубить любое шоу.

Тут тоже важны типажи. С учетом нашей аудитории — а это обычно малообразованные женщины разного возраста, преимущественно за тридцать, — расклад может быть такой: допустим, бледный полупрозрачный ребенок, чтобы подключить материнский инстинкт; простая спокойная женщина, скорее некрасивая, — чтобы могла восприниматься как подруга и не казалась соперницей; двое мужчин, один постарше, другой помоложе, не красавцы, но обаятельные, положительные персонажи со светлыми, открытыми лицами; ну и раздражающий фактор должен быть обязательно — ведьма или цыганка, с яркими чертами лица, злобная, резкая, пугающая… Ну ты же понимаешь, это только приблизительный расклад. Возможны варианты.

— И кто же из них должен выиграть?

— Лучший. Не забывай: у нас честное шоу.

Второй выпуск шоу Полина тоже смотрела на работе — дома у нее телевизора не было. К началу программы холл опустел, пациенты расселись по креслам, открыв напряженные рты навстречу вращающимся жалам бормашин, и ее никто не отвлекал. Она уже немного привыкла к роли зрителя и теперь внимательно всматривалась в лица десяти человек, среди которых был Мельник, бледный от напряжения, серьезный и странно скованный в движениях. Когда Мельника представляли зрителям, о нем сказали: «ясновидящий». Полина пожала плечами.

Участникам должны были завязать глаза и проводить их в комнату, в которой находился известный человек. От них требовалось рассказать о нем все, что можно: программа во многом жила за счет того, что влезала в интимную жизнь звезд.

— Наша звезда, — говорила Анна, — не верит в магию и сверхспособности. Этот человек подвергнет сомнению каждое сказанное медиумами слово. Проверьте себя: может быть, вы сможете сказать о нем больше, чем любой из участников «Ты поверишь!»?

Первой к испытанию приступила невысокая женщина лет пятидесяти с круглым восточным лицом. Ее красивое имя — Айсылу — Полина сразу запомнила. Было видно, что она чувствует себя очень неуверенно из-за вынужденной слепоты. Айсылу шла от двери к центру комнаты, крепко вцепившись в руку одетого в черное ассистента, а когда он ушел, встала, раскинув руки и покачиваясь, будто искала опору. Она описала гостя как высокого мужчину, широкоплечего и с черной бородой, но ничего больше сказать не смогла.

Анна сняла с Айсылу повязку, и над гостем студии включился свет. На диване сидела светловолосая девушка с большими кукольными глазами, ее имени Полина не знала. Увидев ее, Айсылу разочарованно вздохнула, потом прищурилась и сказала:

— Низ живота больной. Подлечить бы.

Айсылу проводили к дверям. Анна подсела к блондинке, и они стали беседовать вполголоса, словно для того, чтобы ни зрители, ни съемочная группа не слышали их, хотя аппаратура исправно записывала каждое сказанное ими слово.

— Мне как-то не по себе, — прошептала блондинка. — Все, что связано со здоровьем, — бррр… Вдруг это правда?

— Сложно сказать, — задумчиво ответила Анна, — если вы сомневаетесь, сходите к врачу.

Анна отошла от блондинки, свет над той погас, и в зал вошла новая участница. Это была черноволосая растрепанная женщина с хищными крючковатыми пальцами и плотно сжатыми злыми губами. Поверх ее черной атласной блузы висел яркий серебряный амулет. Делая паузы, шевеля пальцами будто в попытке ощупать сидящую вдалеке женщину, она стала говорить. Угадала рост блондинки, вес, цвет волос и глаз. Потом стала говорить о подробностях личной жизни. Каждый раз, когда участница угадывала, в углу экрана загоралась желтая надпись: «Правда!»

Надпись вспыхивала часто, и это мигание оказывало на Полину почти гипнотический эффект. Она верила.

С медиума сняли плотную повязку, и Полина увидела умные, цепкие, пугающие цыганские глаза. Над блондинкой зажегся свет, она была бледна и казалась очень напряженной. Какая-то женщина подбежала к ней, схватила за руку, стала успокаивать. Заговорила Анна:

— Наша съемочная группа была в шоке от увиденного! Невозможно передать, что творилось на площадке после ухода Эльмы. Это было поразительно! Просто поразительно!

Анна говорила настойчивей и резче, чем обычно. Ее голос вернул Полину к реальности и тут же отбросил в прошлое, где именно таким голосом лгали, пытались растоптать, подчинить, внушить мысль, что всегда прав только один человек, и этот человек — не Полина.

Полина закрыла глаза, пытаясь перебороть приступ тошноты, вызванный воспоминанием о матери. Ей вспомнилась плотная, крупная фигура: широкие бедра, обтянутые плотной тканью юбки от делового костюма; лицо и плечи, размытые, будто в тумане. Полина не поднимала на мать глаз, она боялась злого сумасшедшего взгляда. Краем глаза ловила движение рук, видела длинные пальцы с острыми ногтями. Пальцы тянулись к ее голове, она старалась отстраниться, но это было бесполезно. Как только приходили в движение руки, сразу включался и голос — жесткий, с металлом, чтобы убедить себя и дочь, что все делается правильно.

— Ты совсем не стараешься! Будешь плохо учиться, будешь работать дворником!

Убедительности в голосе всегда было с избытком.

Пальцы зарывались Полине в волосы, острые ногти царапали кожу. Ладонь сжималась, и крепкая рука приподнимала ребенка над полом, встряхивала и отбрасывала в сторону. Голову жгло огнем, было очень больно и страшно.

Чтобы окружающие не заметили испуганного взгляда ее узких, глубоко посаженных глаз, Полина отгораживалась от мира густыми каштановыми волосами, которые любила и ненавидела одновременно.

Полина подняла руку и потрогала колкий ежик своей короткой стрижки. Теперь она твердо знала, что никогда не поверит такому, как у Анны, голосу, потому что он скрывает страх, болезнь, слабость, а главное — ложь.

Полина фыркнула, отвернулась от экрана и не поворачивалась, пока не стали показывать Мельника. Он вышел из дверей твердой походкой, засунув руки в карманы, будто на глазах его не было плотной повязки. Встав на середину павильона, он тихо сказал имя девушки и описал ее внешность. Ничего личного говорить не стал — в этом был весь Мельник, деликатный, участливый, старающийся не навредить ни словом, ни делом.

Угадал еще один медиум, но Полина уже не верила. Особенно смешно ей стало в конце, когда блондинка начала изображать сомнение. Произошло это, когда угадывал участник по имени Константин. Прервав его слова, блондинка вдруг встала с дивана и подошла прямо к нему.

— Повязка точно не просвечивает? Может быть, он подглядывает? — спросила она.

С Константина сняли повязку, завязали глаза блондинке. Она повертела головой, разочарованно сказала:

— Нет, ничего не видно.

Полина фыркнула и углубилась в заполнение бумаг. Теперь, когда голос выдал Анну с потрохами, ей стало очевидно, что все происходящее — ловкий фокус. Зрителя заставляли смотреть на ту руку, в которой не было монеты. Полине было абсолютно ясно, что ничего бы не изменилось, если бы участник видел сидящую на диване девушку. На лбу у нее не было написано ни про пьющую маму, ни про перелом руки несколько лет назад, а популярна она была не настолько, чтобы эти подробности были общеизвестны. Гораздо проще было предположить, что имя блондинки сказали медиуму заранее, и он ее просто прогуглил.

Из кабинета в сопровождении врача вышел пациент. Врач надиктовал список к оплате и ушел, а пациент оперся о стойку и навис над Полиной. Это был высокий молодой мужчина лет тридцати с прижатым к распухшей щеке синим, в цвет бахил, мешком со льдом. Челюсти пациента двигались с большим трудом, и говорил °н очень смешно:

— Хколько ф ме’я?

Полина назвала сумму. Тот расплатился, достав деньги из широкого потрепанного бумажника.

— Не уходите сразу, посидите со льдом, — сказала Полина.

— А, э кажали, — послушно согласился он и уселся на бежевый диван из кожзаменителя. Диван был низкий, длинные коленки пациента торчали почти на уровне его лица. Полина отметила, что он симпатичный, несмотря на свою раздутую щеку. Он был худощавый, короткостриженый, темно-русый, с широкими крепкими ладонями и правильными чертами лица. В его умных глазах читалось неудовольствие от того, что приходится смотреть «Ты поверишь!» во время вынужденного безделья. Полина видела этот взгляд, но не собиралась переключать: скоро должны были показать Мельника во втором испытании. В ожидании она прислушивалась к голосам, текущим из телевизионных колонок, и все больше и больше убеждалась в том, что испытывает к происходящему непреодолимое отвращение. В передаче разыгрывалась слезливая драма с уходящими мужьями, кто-то бил, кто-то пил, кто-то много страдал. Женщины с надеждой глядели в глаза телевизионным медиумам. Медиумы смаковали каждую подробность, пытались придать значение незначительным вещам, врали и заставляли верить в свою ложь.

— Шо вы желаеде похле ‘аботы? — Пациент снова стоял возле Полины.

— Шплю, — ответила она.

— П’ямо с’азу?

— Да, вот тут, на коврике.

— Но, мофет быдь…

— Не мофет. Лед положите на стойку и можете идти. Всего доброго.

Пациент положил на стойку покрытый капельками конденсата пакет со льдом, неуклюже вдел длинные руки в кожаную куртку, такую же потрепанную, как его бумажник, и вышел за дверь. Полина невесело усмехнулась.

На экране появился Мельник, но она выключила телевизор. Она больше не могла этого выносить.

Мельнику было трудно приступить к испытанию. Вынужденная слепота сковала его движения. Темнота привела за собой холод, который крался вдоль спины и скользил вглубь по мышцам. Мельник представил, как в тканях его расцветают ледяные узоры.

Сначала он чувствовал себя беспомощным и потому был вынужден позволить ассистенту взять себя за локоть и повести по коридору. Они прошли шагов десять или пятнадцать, потом ассистент сказал: «Осторожно, порог».

Пока они шли, Мельник, словно собака, которая ловит нить нужного запаха, искал следы присутствия Насти. Нашел и, чувствуя себя виноватым, все-таки снова забрался к ней в голову. Увидев себя ее глазами на одном из рабочих мониторов, Мельник убрал руку ассистента со своего локтя и сказал:

— Дальше я сам.

Ассистент хотел возразить, но Мельник уже уверенно шел к центру съемочного павильона. Он видел глазами Насти сидящую на диване девушку, однако имени ее разобрать не мог: кажется, и сама Настя помнила его нетвердо.

Она вздрогнула и напряглась, заметив его присутствие, и он не стал задерживаться надолго, а вместо этого перешел к блондинке — очень осторожно, чтобы не нарушить и ее хрупкого равновесия. Блондинка ничего не почувствовала. Пожалуй, первый раз вход в чужую голову вышел у Мельника так гладко.

— Итак, что вы можете сказать про человека, который находится перед вами? — спросила Мельника Анна.

«Девушка. Молодая. Светловолосая. Имя начинается на букву «Д». Дана или Дина. Может быть, Донна».

— Что-нибудь еще?

— Ей около двадцати лет, и она нервничает.

Мельник пожалел, что оставил Настю, — это было неправильное решение. Он не решался копать в голове блондинки глубоко, а на поверхности у нее была только одна тревожная мысль: «Только не узнай про аборты. Только не про аборты. Нельзя думать про аборты, иначе кто-нибудь обязательно узнает». Мельник не мог рассказать об этом и замолчал.

Выйдя из съемочного павильона, он почувствовал себя ослепшим: после ярких прожекторов в тускло освещенном холле глазам едва хватало света. Мельник стоял в коридоре, засунув руки в карманы наглухо застегнутого пальто, и пытался согреться. Теперь он мерз сильнее, чем в тот день, когда приехал в Москву, и это сильно раздражало его. Он привык чувствовать себя сильным и здоровым. Мельнику хотелось выбросить пальто, расправить плечи, набрать полную грудь воздуха, но что-то держало его, мешало и сковывало. Пока он собирался с мыслями, закончилось испытание для последнего медиума. Прихрамывающий Соколов прошел мимо, опираясь на красивую трость, не поворачивая головы, не глядя на замершего у стены соперника. Спустя минуту коридор заполнился людьми. Одни выносили из павильона реквизит и оборудование, другие стояли, разговаривая вполголоса. Мельника начали раздражать приглушенный гул голосов и шарканье ног. Он пошел к выходу, но не смог вспомнить дорогу.

Мельник повернул в один коридор, потом в другой и вдруг об кого-то споткнулся. Было темно, и ему не сразу удалось разглядеть девушку, которая сидела на полу, прижавшись спиной к стене. Девушка плакала.

— Что случилось? — спросил Мельник.

— Ничего… такого… Ничего, — ответила девушка. — Вы идите, я в порядке.

— Но все-таки…

— Да идите уже! — Она пыталась быть убедительной и настойчивой, но Мельник чувствовал ее страх.

— Как вас зовут? — спросил он, усаживаясь у стены рядом с ней.

— Вы же умеете читать мысли! — сказала она, спешно вытирая слезы. — Вот и прочитайте.

— А если я шарлатан? Если я ничего не умею? — тихо спросил Мельник.

— Ну уйдите же! — Девушка не смела повысить голос, чтобы пустые пространства коридоров не разнесли эхо по всему зданию, и кричала шепотом: — Вы меня раздражаете!

— Я? — переспросил Мельник.

— Вы все, — ответила она.

Мельник остался сидеть рядом с ней. Сначала она молчала, но потом заговорила снова, и на этот раз ее голос звучал намного спокойнее:

— Вы простите, это нервы, от усталости, наверное… Вы идите, правда, я уже… отдохнула.

Она говорила с легким акцентом, хотя и довольно чисто. Глаза Мельника привыкли к темноте, и он наконец смог разглядеть ее лицо: крупный нос, большие глаза, длинные ресницы, волосы до плеч — черные, мягкие, невероятно густые. Он помнил эту девушку: она зацепилась за карман его пальто карабином.

— Иринка, — представилась девушка. И тут же поправилась: — Ирина. Ира.

— Вячеслав. Мельник.

— Да, я знаю. Я же с вами работаю. Я — логгер.

— Кто?

— Никто не знает, кто такие логгеры, — она мягко Улыбнулась. — На самом деле ничего сложного. Я работаю с ноутбуком, который синхронизирован с видеокадрами. Записываю, что и когда происходит на площадке.

— Зачем?

— Ну как зачем? Вот представьте себе: мы работали сегодня больше пяти часов. Это пять часов видеозаписи на каждой из трех камер. То есть, чтобы собрать передачу, потребуется отсмотреть пятнадцать часов видео. Это практически невозможно. А я делаю список эпизодов, на монтаже по нему ориентируются. Нужен им, скажем, Мельник, и они видят: Мельник угадывает певицу, 00:45:32:19. Идут на это время — и находят ваш эпизод.

Иринка снова улыбнулась, Мельник улыбнулся в ответ — лед между ними был сломлен.

Он подумал о черной тени, мелькнувшей в голове у Насти на съемках прошлой программы, и задал ей вопрос, который занимал его всю прошлую неделю:

— Вы — то, что мне нужно, — мягко сказал он, — Вы не помните, кто проходил испытание со шкафами сразу после меня?

— Странный вопрос, — ответила она со смехом.

— И все-таки.

— Зачем вам?

— Ну… Мне просто интересно.

— Попробую вспомнить. — Она откинула голову назад и прикрыла глаза, вспоминая: — Не помню ее имени. Она не прошла в шоу. Такая лохматая. У нее косил глаз.

Мельник почувствовал разочарование.

— Вы нестрашный, — сказала Иринка. — Не то что другие. От других у меня дух захватывает. Я до этого на трех проектах работала. На реалити. Противно, конечно: дрязги, ссоры. Но меня выше логгера пока никуда не берут, поэтому выбирать не приходится. Там противно, а тут — страшно. Очень. Сегодня цыганка эта, Эльма, выходит после съемки, подходит ко мне, за руку меня — цап. И говорит: «Щитовидку запустишь — умрешь!» А я как раз только вчера… у врача…

Улыбка Иринки сменилась слезами и испуганным взглядом. Ее страх был таким густым и плотным, что Мельник мог видеть его. Ему захотелось помочь, но он не знал как. Проблемы со здоровьем умела решать Саша. Сам Мельник не смог разглядеть даже ее больного сердца, пока не стало слишком поздно.

— Послушайте, — сказал ей Мельник. — Тут нет никаких реальных колдунов. Тут все — абсолютные шарлатаны. Она подслушала, как вы говорили с кем-то о враче, и решила вас напугать.

— Но зачем?!

— Не знаю. Чтобы вы верили, наверное. Может быть, чтобы рассказали кому-нибудь, и пошли слухи, что все по-настоящему… Я не знаю.

Кто-то вошел в коридор. Звонко били по бетонному полу острые каблуки, тонкий силуэт прошил полумрак черной иглой.

— Эй, народ, кто здесь?

Под потолком вспыхнул неяркий свет.

Над Мельником и Иринкой возвышалась Настя Филиппова. В одной руке у нее была тонкая папка с бумагами, в другой, как всегда, пачка сигарет и зажигалка. Мельник поднялся на ноги — ему было неудобно сидеть, когда женщина стоит. Иринка тоже встала. В ее заплаканных глазах отчетливо читалась тревога. Мельник понял, что она побаивается начальства.

— Ирина, — Настя говорила строго, но мягко, — вас там обыскались. Где вы ходите?

Иринка сбежала, и Настя с Мельником остались в коридоре одни.

— Вы мне не поможете? — спросила Настя. Голос ее смягчился.

— Чем?

— Хочется прикурить, руки заняты, неудобно…

Настя протянула Мельнику зажигалку. Он взял ее осторожно, стараясь не коснуться Настиной ладони. Зажигалка была дорогая, металлическая, тяжелая. Она хранила тепло ее тела, это показалось Мельнику неприятным. Вспыхнул огонек, Настя наклонилась, продолжая смотреть на Мельника. Не торопясь прикуривать, она шепнула:

— Не советую делать ставку на девочку. Опасно. Во-первых, она знает очень мало. Во-вторых, пойдут слухи, что она вам сливает.

Мельник почувствовал, как ее рука легла на его согнутую руку.

— Лучше приходите ко мне, — шепнула Настя. — Мы с вами что-нибудь обязательно придумаем. Вот увидите.

Ее пальцы слегка сжали мускул Мельниковой руки. Движение было судорожное, нервное, и тело Мельника ответило на него тяжелым мучительным возбуждением.

С легким, еле слышным треском занялся кончик дамской сигареты. Когда Настя скрылась из вида, Мельник понял, что все еще держит в руках зажигалку. Пожав плечами, он опустил «Дюпон» в карман пальто и надолго о нем забыл.

В этом сезоне все шло наперекосяк, и, к своему сожалению, Ганя почти на сто процентов знал почему. Ему не нравился лихорадочный блеск в Настиных глазах, его тревожило, с каким остервенением она защищает Мельника. Он ревновал.

Ганя сидел за компьютером, Настя стояла у него за спиной. Ее длинные ногти барабанили по пластиковой спинке его кресла.

— Ну ты сама посмотри, сотый раз тебе повторяю: он нам не подходит! Неужели ты не видишь? — Ганя старался сдерживаться. Получалось плохо.

— Нет, ты неправ, в нем что-то есть, — задумчиво произнесла Настя. — Надо только понять, как правильно его подавать. У девочек уже есть несколько мыслей…

Вот, знаешь, можно сыграть на фамилии. Ведь мельник в славянской мифологии — посредник между нашим миром и миром нечисти. Река — место перехода, там живут водяные, русалки и еще какая-то мелкая водная дрянь. Русалки всегда любили кататься на мельничных колесах. Мельнику нужно было уметь с ними договариваться, иначе он мог потерять и мельницу, и жизнь.

— Все это хорошо, но…

— Да, он пока зажат. Он не умеет распоряжаться информацией, которая попадает ему в руки. Но это придет, это вопрос опыта. В конце концов, с ним просто нужно позаниматься, чтобы он понял, что делать.

— Но есть ли смысл, если он до сих пор не смог? Не лучше ли просто прекратить все его контакты с этой девчонкой, уволить ее, в конце концов? Чтобы все увидели, что он просто шарлатан. Почему ты за него так держишься?

— Потому что, дорогой мой, я вижу то, чего не видишь ты. А вижу я в нем потенциал. Так что иди, Ганька, работай.

— Я работаю, Настя, работаю.

— Я о том, чтобы ты оторвал зад от стула и прогулялся до Мельника. Ты же режиссер? Вот иди и режиссируй.

Ганя замолчал. Настя наклонилась к нему, ласково провела ладонью по его груди:

— Сходи, Ганя. Вот увидишь: я не ошибаюсь.

Как ни отвратительно было Гане, он знал, что пойдет и сделает, как она просит. Потому что надеялся: все уйдут, а он останется. Так случалось с ее любовниками раньше, так должно было случиться и теперь.

— Хорошо, Настя. Я его подготовлю.

Ганя встал и вышел. Острый Настин ноготь щелкнул по пробелу, видео снялось с паузы. Камера делала Мельника более мягким и менее ярким, чем в жизни, но в этом было особое очарование. Настя любовалась его движениями, тем, как он кутается в пальто, его губами, которые произносили четкие, короткие, отрывистые фразы. Новая волна возбуждения, чуть более мягкая, чем вчерашняя, накрыла Настю с головой. Она вцепилась дрожащими пальцами в спинку Ганиного стула.

Ганя всегда делал все, о чем она просила.

— А прикажу, — сказала Настя вслух, кривя рот в презрительной усмешке, — и на коленях за ним поползет.

Боря Пиха приехал к отделению полиции, расположенному в маленьком унылом городке, вышел из машины и около часа ждал, когда его повезут на освидетельствование у нарколога. Потом снова ждал, сидя в сером, тускло освещенном коридоре, смотрел на дежурного сквозь забранное решеткой стекло.

Ему разрешили сходить поесть и показали ближайшую забегаловку, где Боря выпил чая и съел несколько бутербродов. Оттуда же, чтобы не разговаривать в коридоре отделения, где при малейшем звуке просыпалось гулкое эхо, он позвонил Стасу и рассказал, что случилось, — рассказал, конечно, официальную версию. Стас помолчал, потом ответил: «Понял тебя», — и повесил трубку.

В конце концов Пиху вызвали на допрос. Сидящий за столом следователь был, как и фотограф, похож на проволочный каркас, прикрытый пиджаком. Он разговаривал с Борей устало и неохотно. Боря рассказал, как джип пошел на обгон и как из-за пригорка на них внезапно вылетел «вольво».

— Я думал, он назад уйдет. Я б не рискнул на его месте встраиваться. Ну и не подумал… Потом гляжу: притирается, зараза. Я по тормозам, да, видать, не успел немножко, или уж как там вышло — а он шварк. Развернуло его и задом о ту машину и ударило. Жаль парня… Молодой ведь был, да?

— Да, молодой, — следователь кивнул, не переставая писать. Но, к Бориному сожалению, ничего больше про погибшего не добавил.

— Не знаю, что вам еще сказать, — протянул Боря. Он уже совсем успокоился и теперь смотрел на гладкую кожу, блестящую под редкими блеклыми волосами на наклоненной голове следователя.

— Ничего не надо говорить, — ответил тот, — Можете идти. Если будет нужно, мы с вами свяжемся.

— А скоро? — спросил Боря.

— Не думаю, — слабо улыбнувшись, ответил следователь. — Скорее всего, до суда вы уже не понадобитесь. Но, сами понимаете, всякое бывает.

— Понимаю, — ответил Боря.

Его больше не тревожили. Единственной неприятностью, которую повлекла за собой авария, был разговор со Стасом. Он ругался, пристально рассматривал яркую царапину на бампере «Фредлайнера», присаживаясь на корточки и осуждающе цокая языком, потом успокоился и сказал:

— Выгнал бы тебя, если бы не тетка.

— Почему? — спросил его Боря.

— Не нравишься ты мне — вот почему.

Стас сплюнул на цементный пол гаража с такой злобой, что Боре захотелось уйти самому. Но он посмотрел на поцарапанную морду Фреда и подумал, что не может бросить машину, с которой ему было так хорошо.

Спустя неделю Пиха возвращался из Петербурга. Ему не повезло задержаться с разгрузкой, и обратно он ехал ^в глубокой темноте. Впрочем, спать не хотелось, неожиданностей Пиха не боялся, а темную дорогу любил, особенно участки без освещения, где полагаться можно было только на свет фар.

По краям дороги метались тени. Потом одна из них, крохотная, выкатилась на дорогу. «Живая», — подумал Пиха и надавил на газ. Машину слегка тряхнуло. «Я задавил ежа», — сказал себе Боря. Темный лес несся прямо на него, дорога скользила под колесами. Голова вдруг поплыла, и Боре стало казаться, что едут дорога и лес, а Фред стоит на месте. Его стало мутить. Тело снова приняло решение прежде головы: Боря еще только думал о том, чтобы притормозить, а руки уже поворачивали руль, плавно подводили машину к обочине. Выйти он не успел: свесился, держась за ручку двери, и его вырвало прямо на дорогу. Потом вырвало еще раз — когда вылезал из машины, и он едва не поскользнулся, наступив в лужу. У обочины Борю вырвало в третий раз, спазмы были мучительны. Когда все закончилось, он долго стоял, опершись о колени руками, и мотал головой, пытаясь прийти в себя.

За время работы на большегрузе Пиха раздавил немало всякой мелочи: голубей и кошек, и даже одну бродячую собаку, но никогда не испытывал ничего подобного.

Еж.

Кончики пальцев начало покалывать. Боря посмотрел на них и подумал, что, пожалуй, когда-то держал ежа в руках. Детское, полузабытое ощущение становилось все более отчетливым. На ощупь еж был сразу и шершавым, и гладким, его колючки жестко упирались в ладони, но боли не причиняли.

— Ты его по иглам гладь, тогда не кольнет. Против иглы рукой не веди, — вспомнился чей-то голос. Боря подумал, что это мог быть молодой белозубый парень — тот, который пустил его посидеть в старом грузовике. Было темно, почти как сейчас, но маленький Боря почему-то не спал. Свет падал откуда-то из-за спины ровным полотном. Наверное, там было окно. Впереди был яблоневый сад и полное ярких звезд небо.

— Мы посмотрим да отпустим, — сказал парень. — Он тут под яблоней живет. Знает меня. Гля, и не боится — словно понимает. Ну я вот тоже пацаненком был, батька мне тоже ежа показывал.

Боря не помнил, чтобы рядом в тот момент была мать, но ощущение покоя и уверенности все равно оставалось. Корявые яблони темнели впереди, еж дышал и ворочался в ладонях. Если бы Боря помнил, как хорошо ему было держать ежа в руках, то наверняка не стал бы давить его.

Он разогнулся и поморщился от боли в сведенном спазмами желудке, а когда повернулся к машине, увидел, что в кабине кто-то сидит. Смотреть приходилось против фар, но Боря готов был поклясться, что на пассажирском месте темнеет отчетливый силуэт.

— Эй! — крикнул он, приближаясь к Фреду, — ты чего там?! Ну-ка вылезай!

Человек не пошевелился.

Голова у Бори кружилась, ноги дрожали от слабости. Он медленно обошел кабину, опираясь о морду Фреда руками и стараясь не вступить в собственную рвоту.

Теперь, когда свет фар не бил в глаза, Боря ясно различал человека, сидящего в кабине. Человек был странно недвижим, даже не повернул головы, когда Пиха появился рядом и замер, держась за открытую водительскую дверцу.

— Эй, ты кто? — неуверенно спросил Боря, глядя на пришельца снизу вверх. Тот молчал.

Боря поставил ногу на подножку, но не спешил подниматься. Он не трусил, но вел себя осторожно, как лесной зверь, даже принюхивался. В кабине отчетливо пахло прелой листвой, влажным осенним лесом, землей и отсыревшей тканью штормовки. Еще был запах грибов, такой отчетливый, будто на сиденье стояла полная корзина.

Боря колебался. Массивный Фред придавал ему уверенности, но незнакомец был слишком пугающим, слишком неподвижным. Он сидел, откинувшись назад, и свет от приборной доски не падал на его лицо.

— Пешком, что ли, шел? Хочешь, чтобы подвез?

Ничего не менялось. Боря собрался с силами и поднялся в кабину:

— Не дури. Говори, чего тебе тут надо.

Тихо зашуршала плотная ткань штормовки. Человек на пассажирском сиденье повернулся к Боре и слегка наклонился вперед. У Бори перехватило дыхание.

Лицо человека было грязно. Запекшаяся кровь перемешалась с землей, коркой покрывала правый висок и грубыми разводами спускалась на шею, где зияла страшная рана. Боря подумал, что знает этого человека, но вдруг сзади послышался звук работающего мотора. По дороге распластался свет чужих фар. Синяя потрепанная фура поравнялась с Бориным Фредом и остановилась.

Боря смотрел, как подъехавший водитель наклоняется к пассажирской двери и открывает ее. Это был краснолицый мужчина средних лет, в футболке и кепке, с дряблым пивным брюшком, которым он навалился на сиденье, чтобы оказаться поближе к Боре. Его мясистая ладонь нависала над дорогой. Он откашлялся, вопросительно мотнул головой снизу вверх и только потом спросил:

— Чего, мужики? Случилось чего? Вам помочь или того… сами?

— Сами, — ответил Боря. Ответил почти без раздумий, потому что испугался, как бы краснолицый не увидел запекшейся крови. Он вдруг понял, что его пассажиром может быть парень из разбитого «вольво» — ведь он так и не смог разглядеть его лица. И если водитель синей фуры начнет расспросы, мертвец может проболтаться и сказать, кто на самом деле виноват в его смерти.

— А чего стоите дверь нараспашку?

— Напарнику плохо. Менялись местами.

Краснолицый кинул взгляд в полутемную кабину Фреда, потом — на асфальт, на котором виднелись темные пятна рвоты.

— Ну я и смотрю, вяленький он у тебя какой-то. Ну ладно — если что, сигналь, я потихоньку поеду. Бывай!

Он с силой захлопнул дверь, поерзал, устраиваясь на сиденье, поправил кепку и наконец уехал. Боря медлил. Он хотел, чтобы синяя фура отошла подальше.

Борин попутчик сел прямо, и тень снова скрыла его лицо. Боря выехал на дорогу. Машина двигалась медленно и ровно, Боря был ей за это благодарен. Он боялся, что от малейшего толчка мертвый человек на соседнем сиденье начнет заваливаться в его сторону.

Темный участок дороги вскоре кончился. По обочине пошли частые фонари. Фура миновала три нанизанные на дорогу деревушки. Кабина заполнялась светом, потом снова погружалась в темноту, и в этом мелькании лицо мертвеца выглядело еще более странным, чем показалось Боре сначала. Оно менялось. Почти неуловимо, в отдельных чертах. Иногда мертвец был похож на недавнего, мельком виденного сквозь помутневшее, растрескавшееся стекло водителя, иногда — на маминого знакомца, разрешившего Боре поиграть в старом грузовике. Волосы казались то русыми, то темными, на носу иногда возникала легкая горбинка, менялась форма бровей. Только запекшаяся кровь на виске оставалась неизменной.

Мертвец тревожил Борю. Он не мог быть галлюцинацией, потому что водитель синей фуры тоже видел его. Боря смотрел на темную дорогу перед собой и боролся с желанием потрогать. Его рука на рычаге переключения скоростей была совсем рядом с ногой мертвеца. Чуть вправо — и можно было коснуться грубой ткани брюк.

Боря не смотрел, куда едет, не заметил, как проехал между двумя оранжевыми конусами и попал на территорию дорожных работ. Под колесами Фреда шуршал плотно утрамбованный гравий, мимо проплыл массивный каток. Борина рука поднималась вверх, к лицу мертвеца, потому что брюки были всего лишь тканью. Пальцы коснулись кожи — у виска, где кровь была гуще всего. Подушечки пальцев покалывало от напряжения. Там, под ними, было нечто плотное, осязаемое, сухое и шершавое, но не теплое и не холодное — такое же, как окружающий воздух. Боря отдернул руку, поднес ладонь к приборной доске и в идущем от нее зеленоватом свете увидел на пальцах темные крошки, отставшие от кровавой коросты. Боря растер их между пальцами и почувствовал, как они впиваются в кожу и осыпаются на резиновый коврик.

Мертвец был настоящий. Это значило, что Боря не сошел с ума.

Он взглянул на дорогу, чтобы определить, где едет, и вдруг понял, что справа от него разделительный барьер с красными сигнальными фонарями. Боря резко нажал на тормоз. Сердце его в ужасе забилось. Езда по встреч-ке — за это можно лишиться прав. А мертвец в кабине серьезно ухудшал ситуацию. Молясь, чтобы никто его не увидел, Боря стал медленно разворачиваться через три пустынных полосы. Впереди мигала оранжевая стрелка влево. Он вернулся туда, откуда приехал, и с изумлением увидел перед собой недостроенную дорогу со следами собственных шин. Тут Боря развернулся снова. Мертвец рядом с ним не двигался и молчал.

«Значит, так надо», — подумал Боря. Ему стало спокойно.

Придя в кафе третий раз, Мельник обнаружил, что оно называется «Мельница». Раньше он не обращал внимания на вывеску — впрочем, вполне возможно, ее тут и не было, — а теперь стоял на улице и внимательно ее рассматривал, думая о том, что в «Мельнице» ему самое место. На черном фоне белой краской была нарисована дуга огромного колеса с лопастями, и от него, словно круги по воде, уплывали неровные, дрожащие буквы. Сочетание черного и белого напомнило Мельнику о зиме по ту сторону «Мельницы», о черном небе и белом снеге, освещенном огромной холодной луной и двумя голубоватыми городскими фонарями возле входной двери.

Он зашел внутрь и улыбнулся, увидев Александру за стойкой. Она нахмурилась в ответ. Дождавшись, пока Мельник займет свое место за столиком, подошла, постукивая длинным кох-и-норовским карандашом по растрепанному блокноту:

— Я вас слушаю.

— Как обычно, — ответил Мельник, расстегивая пальто.

Александра вопросительно приподняла густую бесформенную бровь.

— Блины, яичница, большая чашка чая, — сказал Мельник, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

Александра исчезла, и после завтрака Мельник снова был вынужден оставить деньги на стойке. Он едва не ушел, но болезненное, настойчивое любопытство заставило его пойти к двери в другом конце зала. Из огромных окон кафе была видна летняя московская улица, и только к последнему плотно прижимались еловые ветки. Они были так густы, что Мельник не мог разглядеть за ними ни снега, ни тьмы. Дверь открылась легко — только ручка обожгла ладонь ледяной свежестью. В лицо ударил колючий и влажный ветер. За дверью по-прежнему стояла тихая зимняя ночь, и луна все так же всходила над покатым холмом по ту сторону реки. Фонари у входа светили мертвенно-синим, и Мельник почувствовал себя запертым внутри огромного телевизионного экрана. Как будто телевизор был включен, но не ловил сигнал и показывал только снег.

В этот раз тут было гораздо холоднее, чем в прошлый. Мельник повел плечами и прижал мгновенно замерзшее ухо к шершавому драповому воротнику.

Мельничное колесо казалось таким огромным, что захватывало дух. Речная вода, покрытая возле берегов сизым льдом, была черна, как нефть. Лунный свет плыл по ней, не в силах нырнуть в глубину. Темные лопасти медленно вращались на фоне дальних снегов, зачерпывая густую, тягучую воду. Мельник понял, что хочет вниз, к реке: услышать негромкий плеск воды, положить ладони на шершавые доски, ощутить вибрацию жерновов. Между ним и рекой лежал снег: чистое, ровное снежное полотно. «Нужна дорога», — подумал Мельник. Он повернулся на утоптанном пятачке у порога кафе и увидел лопату, прислоненную к стене. Это была широкая пластиковая лопата на прочном деревянном черенке. Мельник поднял ее, взвесил на ладони, повернул, воткнул в снег. Снег оказался легким, почти невесомым, и, когда Мельник отбрасывал его в сторону, над сугробом каждый раз поднималась легкая метель. Снежинки блестели в свете стоящих возле кафе фонарей. От резкого движения кровь по жилам Мельника потекла быстрее, он понял, что, наверное, сможет выжить здесь, среди обжигающего холода, и принялся копать.

С обратной стороны на широком полотне лопаты выступали желобки, след на снегу она оставляла неровный, с тремя выступающими вверх полосками, похожими на бородку крупного ключа. Мельник копал быстро, не поднимая головы. Он ничего не видел, только слышал легкий звук, с которым касалась снега лопата: «Шу… шу…»

Потом что-то начало меняться.

Мельник поднял голову, разогнулся и посмотрел по сторонам. Верхушки елей, растущих у кафе, колыхались от легкого ветра. Над сугробами взвивались легкие снежные вихри. Они поднимали свои воронки на высоту человеческой ладони и рассыпались, не успев набрать силы. Пласт снега плавно съехал с еловой лапы в сугроб, и над ним еще отчетливее обрисовалось серое костлявое плечо, о котором Мельник успел забыть.

Ели шатались сильнее и сильнее, и стало ясно, что дело не в ветре. Они качались так, как будто кто-то бродил в чаще. С движением ветвей пришло слово, неотчетливое, как шорох лопаты по снегу, как шум крови в ушах:

— Шуш… шуш… шул-шуш… шуул-шуны… Шуликуны-пхуликуны-шуликуны.

Услышав это слово, начал стонать тот, кто спал в сугробе. Мельник отступил: сначала на шаг, потом еще и ^еЩе. Лопата встала на место возле отделанной сайдингом стены. Дверь захлопнулась за ним, отсекая от реального мира тревожащее слово.

Мельник пошел к стойке, на которой разрывался Мобильный телефон: «Больно… Ты слышишь, больно мне с тобой…» Александра взяла трубку, и мелодия прервалась. Она ушла за неприметную дверь в стене, бросив на Мельника колючий неприветливый взгляд. Ему было холодно, как никогда. Телефонная мелодия продолжала звучать у него в голове.

А ты все следуешь за мной, как прежде — боль…

Мельнику казалось, что он продолжал слышать песню: может быть, из соседней комнаты, а может быть, она прорывалось откуда-то еще, как при неточной настройке радио или как в старом телефоне, когда один разговор вклинивался в другой. С каждой секундой песня звучала громче и отчетливей, и холод усиливался мучительными приступами.

Мельник подумал, что дело может быть в Саше. Она была так далеко, что держать ее сердце в руке было трудно. Его тепло и часть его способностей уходили туда, по невидимому мосту, на две сотни километров, а обратно текла ее любимая печальная музыка. Саша отрубила телефоны, но эту связь прервать она не могла.

Он поднял воротник, спрятал в рукава покрасневшие от холода руки и пошел к метро. Люди, изнывающие от жары, одетые в легкий хлопок и тонкий шелк, шарахались от его черной, плотной, дышащей холодом фигуры.

— То есть, о том, чтобы расследовать текущие полицейские дела, и речи быть не может?

— Нет, конечно.

— А ведь было бы эффектно…

— Понимаешь, мы не можем позволить себе роскоши искать пропавших людей. Потому что их надо найти и предъявить. Мы не можем искать серийного убийцу: потому что, если преступления продолжатся, все увидят, что медиумы ничего не могут.

— Но почему не разыграть такой эпизод? Нанять актеров…

— Нееет, вот тут надо понимать основные принципы мокьюментари-шоу. Если в программе о судебных разбирательствах снимаются актеры, то об этом тут же ползут слухи. Через полгода слухи сменяются уверенностью — по мере того как количество актеров растет, и все больше и больше людей видят на экране своих знакомых. В случае с судом программе это не вредит: людям она интересна как детективная история. Ну или как способ изучить законы — я не знаю… Но у нас-то главное — вера!

Если заговорят подставные актеры или люди, которые узнают их на экране, — рухнет вера. А нас смотрят не только ради желтых историй. Нас смотрят, потому что верят.

— И что же тогда остается? Угадывать, что спрятано в шкафу?

— Нет, почему же. Самый благодатный материал — нераскрытые преступления. Во-первых, они реальны. Во-вторых, они современны. В-третьих, поскольку они не раскрыты и никто не осужден, то никто и не может опровергнуть слова медиума. Тем и живем, сынок. Тем и живем.

Привыкнуть к мертвецу было трудновато, но Боря привыкал. Он не видел никакой закономерности в появлениях и исчезновениях странного гостя, но всякий раз чувствовал запах леса: чистый воздух и прелые лис^ТЬя> грибы и влажные стволы деревьев, набухшая после Дождя земля и еловая хвоя. Мертвец возникал то в Бориной комнате, то в кабине Фреда, и сразу после возникновения становился абсолютно реальным. Боря мог дотронуться до него и ощутить под пальцами грубую ткань одежды или прохладу неживой кожи. Однажды он попробовал сдвинуть кресло, в котором сидел мертвец, и кресло едва поддалось.

Мертвеца Боря совсем не боялся. Ему становилось спокойнее, когда тот был поблизости: Боре казалось, что за ним заботливо присматривают. Ему было приятно думать, что мертвец держит души убитых Борей людей на безопасном расстоянии. Если бы пришли они — вот тогда стало бы страшно.

Жертв Бориного Фреда было уже трое. За два летних месяца к молодому водителю, погибшему под Нижним, прибавились бомж и светловолосая девушка.

Бомжа Пиха сбил на пешеходном переходе у самой границы Твери. Был полдень, над асфальтом плыло прозрачное марево. Приближался город, шоссе постепенно обрастало складами и бетонными заборами, потом пошли жилые дома, под колесами стали мелькать зебры пешеходных переходов. Боря подъезжал к тому перекрестку, за которым шоссе становилось городской дорогой. Светофор впереди переключился на зеленый. Маршрутка, стоящая перед переходом в крайнем правом ряду, тронулась было, но тут же снова притормозила. Боря, которому до перехода оставалось несколько метров, не останавливался. Нескольких секунд ему хватило, чтобы понять, что кто-то переходит дорогу на красный. Автобусная остановка была полна людей, которые могли засвидетельствовать Борину невиновность. Следователю можно было сказать: «Решил, что маршрутка стоит, потому что сажает пассажира в неположенном месте». Спидометр показывал разрешенные законом шестьдесят километров в час.

Хлопок Боря скорее почувствовал, чем услышал. В воздух взлетел грязный изорванный ватник. Пиха ударил по тормозам. Закричали люди на остановке. Удар оказался слабым, будто в ватнике никого не было.

Пиха выскочил из машины. Люди смотрели на него во все глаза, поражаясь и ужасаясь тому, что он сделал. Впереди, на дороге, лежало недвижимое тело. Боря рванулся к нему, но, когда дошел до сбитого, не смог заставить себя к нему прикоснуться. Это был бомж: грязный, старый, морщинистый, с высохшим телом, складчатой влажной кожей и запахом прижизненной гнили.

— Как жил еще, — пожал плечами следователь, с которым Пиха беседовал в этот же день. — Вскрытие показало, все кишки гнилые были. Ходячий труп. Полуразло-жившийся. Так что не переживай, парень: если бы не ты, он бы и сам через пару дней… А ты не виноват. Шел он на красный, выходил из-за стоящего транспортного средства. Камера еще там была, на соседнем доме, где банкомат. Все там зафиксировано. Да свидетели. Так что не переживай, парень.

Пиху эти слова почему-то не обрадовали. Он отнял жизнь у незначительного человека, неинтересного даже следователю, даже по долгу службы. Это оказалось скучно. Словно и не было ничего: будто грязный выхлоп рассеялся в воздухе.

Зато со светловолосой получилось удачно.

Пиха нырнул в густую темень в ложбинке под Питером, вошел в поворот и, как ему показалось, ударил по тормозам раньше, чем увидел аварийный треугольник, вспыхнувший в свете его фар. Фред тяжело качнулся, выдохнул и остановился. Пиха выскочил из кабины и остался стоять, держась рукой за дверь.

Перед ним в темноте мигали аварийкой две легковые машины. Столкновение было серьезным: темнели изломы мятого металла, у обочины лежал человек, видимо живой. Возле него сидели еще двое, молодой мужчина и девушка ^с короткими темными волосами. Пиха хотел подбежать к инм сразу, но внезапная мысль, показавшаяся удачной, возникла в его голове. Он поставил ногу на ступеньку, подтянулся в кабину и повернул ключ зажигания. Фред погрузился в темноту. Его мрачный, плотный силуэт заслонил огни попавших в аварию машин.

Пиха снова спрыгнул на асфальт и быстро пошел к пострадавшим.

— Че случилось? — спросил он, подойдя. — Чем помочь?

— Ничем, ничем, — заплакала и заговорила, сбиваясь, сидящая на корточках девушка, — мы скорую вызвали, ждем. Больше ничем, ничем…

Ее тонкая рука лежала на плече пострадавшего мужчины. Он был сухощав и сед, из рассеченной щеки шла кровь, глаза смотрели с напряжением, будто силились сконцентрироваться на лицах окружающих его людей — и не могли.

Пиха попятился, потом отошел к Фреду и забрался в кабину. Он ждал совсем недолго. Через несколько минут раздался глухой удар, и фура вздрогнула. Пиха взглянул на мертвеца, кивнул ему и хладнокровно повернул ключ зажигания. Вспыхнули габаритные огни, мгновение спустя включилась аварийка. Пиха выскочил из кабины, побежал вдоль длинного бока. Люди у обочины тоже очнулись, привстали, вытянули шеи, не рискуя отойти от раненого.

Что за машина врезалась во Фреда, Боря понял не сразу. Сложенный вдвое капот топорщился перед лобовым стеклом. Само стекло покрылось густыми трещинами и углом вошло в салон. Пиха двинулся к водительской двери. Женщина, сидевшая за рулем, казалась тряпичной куклой: голова свесилась на грудь, руки повисли плетьми. По ее лицу и по длинным светлым волосам стекала кровь, будто женщина плакала нарисованными слезами. Пиха смотрел на нее как завороженный: она была прекрасна.

После ночи, проведенной в отделении полиции, Боря поехал дальше. Он чувствовал себя хорошо, будто спал не на деревянной лавке в коридоре, а в роскошной кровати. Мертвец сидел рядом с ним и ласково кивал, будто говорил: не бойся, я спасу тебя от призраков. Потому что я — твой единственный призрак.

Настроение у Пихи испортилось только после разговора со Стасом, который пришел в бешенство, увидев царапины, вмятины, покосившиеся дверцы и задний отбойник, ушедший Фреду под днище. Боря настаивал на том, что ему просто не повезло, а не повезти может кому угодно. Даже полиция не считала его виновным. Стасу нечем было крыть: он водил большегруз сам и понимал, что на дороге может случиться что угодно. Однако чувствовал: что-то тут не то, и эта неопределенность приводила его в бешенство.

Фред отправился на ремонт, Боря — домой, в вынужденный отпуск. Каждый день его навещал мертвец. Боря лежал в постели, мертвец сидел рядом, утонув в низком просиженном кресле, и почти неслышно постукивал по деревянному подлокотнику широкими грубыми пальцами. Под ногтями у него всегда была свежая земля и тонкие корешки травы, будто мертвецу пришлось прокапывать себе путь из могилы. Желтый свет настольной лампы придавал его коже живой, хотя и немного болезненный оттенок. Мать в соседней комнате смотрела сериал, а Пиха шептал своему собеседнику:

— Нам бы с тобой устроить, чтобы и Стаса. Он молодой, сильный, не то, что бомжара, от бомжары толку никакого не было. А если Стаса — будет здорово. И полезно: не прицепится больше.

Мертвец встал и начал ходить по комнате, будто раздумывал над тем, как лучше убить Стаса. Боря поразился тому, как мягко он ступает, и обратил внимание, что на ногах у мертвеца серо-зеленые резиновые сапоги, забрызганные грязью. Там, где грязь отвалилась, сапоги поблескивали, словно были новыми, надетыми в первый раз.

Через четыре дня Боря разбил маршрутку.

Это снова было в Твери. Пиха приближался к городу. Минуты через две должен был показаться мост. Перед ним две полосы дороги сливались в одну. В зеркало заднего вида Пиха видел желтую «Газель», которая резво приближалась к Фреду. Водитель хотел обогнать большегруз и выскочить на мост первым. Боря усмехнулся, прибавил скорость и, еще смутно представляя, что из этого может выйти, начал перестраиваться влево. Маршрутка отстала, потом появилась справа от Фреда и стала нагонять. Она хотела проскочить вперед, пока дорога не сузилась, и грубо нарушала правила. Боря притворился, что не видит идущую на обгон машину. «Сам будешь виноват», — сурово предупредил он неизвестного водителя. Маршрутка поравнялась с Бориной кабиной, вышла вперед и стала подавать влево. Боря резко прибавил скорость, маршрутка ударила ему в переднее колесо. Визгнули тормоза, раздался удар. Боря плавно остановился и выскочил на шоссе через правую дверь.

Маршрутка врезалась в столб. Ее капот отвалился, боковая дверь распахнулась. Водитель был жив, он резко и часто встряхивал головой, будто пытался прийти в себя. В проеме двери показалась широкая спина. Боря в нетерпении смотрел на пропитанную потом зеленую футболку и мясистую шею, красную от дачного загара. Мужчина ступил на асфальт и развернулся. На руках у него лежала безжизненно обмякшая девочка лет восьми. Мужчина поискал глазами, увидел Пиху и крикнул ему, будто с угрозой:

— Ну чего стоишь? Держи!

Он шагнул и осторожно перекатил девочку со своих огромных сильных рук в Борины тонкие руки. Боря дрогнул, пошатнулся, но устоял. Он прижал к себе девочку, а она лежала, не дыша, доверчиво прижавшись к нему.

Рядом с ним начали останавливаться машины.

Боря впервые в жизни прижимал к себе мертвое тело.

Вечером следующего дня он помнил этот вес так же отчетливо, как если бы все еще держал тело в руках. И это ощущение пугало его. Он лежал в постели и прислушивался к звукам их с матерью маленькой квартиры.

Хлопнула дверь ванной, мать прошаркала в кухню. Слух Пихи обострился от тишины, и он слышал даже тот мягкий, немного влажный звук, с которым шлепанцы ударяли по широким, покрытым твердыми мозолями пяткам. Мать выдохнула, тяжело опустилась в кресло. Скрипнули расшатанные ножки. С легким стуком взлетел со столика пульт, с приглушенным гудением включился телевизор. Под Бориной дверью заплясали синие холодные всполохи.

Боря думал о Стасе, который увидел на Фреде новые следы от удара. Пришлось рассказать ему про аварию и про гибель девочки. Пока Боря рассказывал, лицо его двоюродного брата все больше и больше искажалось гримасой. Было ли то презрение, или ненависть, или брезгливость, Пиха сказать не мог, но он ясно понимал, что Стас его осуждает.

— Но я-то ничего не сделал! — сказал он наконец.

Стас повернулся к нему широкой спиной и проговорил вполголоса:

— Ты никогда не виноват.

Пиха понял, что оказался в шаге от разлуки с Фредом, с его умной мордой и мощным, покрытым шрамами железным корпусом. Без Фреда — Пиха знал совершенно точно — он никогда бы не смог убить. Фред был верен ему. Кроме него, у Пихи был только бессловесный мертвец. И еще мать, которая уговорила Стаса не увольнять Борю, ходила к сестре, плакала, клянчила, валялась в ногах. Пиха сидел на низком табурете и смотрел все больше в пол, и только иногда — на ее униженно сгорбленную фигуру с резко вздрагивающими плечами и на хмурого Стаса, который пожалел ее и оставил Борю на работе.

В минуту, когда он думал об этом, тяжкая, тянущая тоска, смягченная гулом телевизионных голосов, вдруг сменилась острой, резкой и яркой болью внезапно нахлынувшего страха, который взорвался где-то в районе сердца. Под веками заплясали яркие вспышки огня, Пиха на мгновение ослеп. И только когда он смог справиться с приступом паники, то осознал, что пронзительно и резко звонит телефон. «Полиция», — подумал Пиха, потому что не знал, кто еще мог бы звонить им так поздно.

Мать грузно поднялась из кресла, оно снова скрипнуло. Телефон задребезжал еще раз, смолк, и в паузах ее тяжелые пятки громко стукали по деревянному полу. Потом она подняла трубку и заговорила — негромко и неотчетливо. Пиха пытался угадать тон ее ответов, но не мог. Снова застучали пятки по доскам. Мягко скрипнула дверь.

— Не спишь? — шепотом спросила мать, заглядывая в комнату. Потом зашла, села на край его кровати — совсем как в детстве — и стала расправлять одеяло на Бориной груди — Боренька, миленький мой, — шепотом и торопливо заговорила она, — мне сейчас Лидочка звонила, дочка Оленьки, с которой Верочка Вячеславна работала в столовой — ну да ты не помнишь, конечно… Боренька, Лидочка работает на телевидении. Я с ней сегодня говорила. Просто тебе не сказала, чтобы ты зря не надеялся… Ну, в общем, она все может сделать. Чтобы тебе помочь.

Мать выжидательно уставилась на него.

— С чем? — спросил Боря, от волнения едва разлепив губы.

— Ну с тем, чтобы… Чтобы все у тебя было хорошо. Чтобы все узнали, что ты не виноват.

Мельник чувствовал себя виноватым из-за Насти, и на съемках следующей программы в голову к ней не полез. Вместо этого он обратился прямо к герою и описал Анне высокого спортивного мужчину средних лет с квадратным подбородком и едва заметной привычкой подмаргивать в минуты сильного напряжения. Актер сильно нервничал, потому что боялся, что кто-нибудь расскажет о его регулярных изменах жене, а также о редких побегах в наркотические отпуска. Мельник все видел, но ничего стыдного говорить не стал. Рассказал только о том, что актер любит блюда из курицы и иногда играет на бильярде.

— Что-нибудь добавите? — спросила Анна.

— Нет, — ответил Мельник.

Ему сняли повязку, и Мельник увидел актера, который оказался немного полнее, чем сам себя представлял. Вне круга, образованного светом прожекторов, стояла Иринка с пристегнутым к животу ноутбуком, на котором она что-то быстро печатала. Мельник хотел улыбнуться ей, но она подняла и опустила глаза так быстро, что он не успел.

Актер спустился с небольшого возвышения, на котором стоял диван, и протянул Мельнику руку. Когда их пальцы соприкоснулись, актер вздрогнул.

— Холодная, — сказал он. — Надо же, какая холодная!

После этого Мельника проводили из павильона.

На выходе его остановил худой сутулый мужчина лет тридцати.

— Вячеслав, — сказал он, — хотелось бы с вами поговорить. Вы не против?

Мельник пожал плечами и пошел следом.

— Меня зовут Дмитрий Ганин, — говорил мужчина, оглядываясь на Мельника через плечо. — Я главный режиссер программы. Мы с Анастасией Михайловной — ^вы помните Анастасию Михайловну? — решили, что стоит указать вам на некоторые… как бы сказать?., ошибки, которые вы совершаете… Дело в том, что мы с Анастасией Михайловной считаем, что в вас неплохой потенциал, и нам не хотелось бы, чтобы он так и не раскрылся…

— Что все это значит? Я не вполне вас понимаю, — Мельник почувствовал беспокойство.

— Сейчас Анастасия Михайловна все вам сама объяснит.

Ганин толкнул одну из многочисленных серых дверей, и они зашли в небольшой кабинет с длинным овальным столом и стульями в центре и кулером в углу.

Настя едва кивнула Мельнику, когда он вошел, и тут же вернулась к тому, чем занималась до его прихода: стала толкать указательным пальцем пачку сигарет, чтобы та вращалась то влево, то вправо. На душе у нее было тягосг но и тоскливо. Настя ждала сегодняшнего эфира, чтобы снова почувствовать тот разряд молнии, который прежде чувствовала при виде Мельника, но ничего не произошло.

Он вошел в комнату, Настя взглянула на него и поняла, что ощущение не вернулось. «Может быть, бог с ним тогда? — подумала Настя. — Пусть вылетает». Она вертела сигаретную пачку и чувствовала, как в комнате растет напряжение.

«Пусть Ганька разруливает, — мстительно думала она. — Ему дано было задание, вот и пусть».

Ганя вздохнул. Он бросил на Мельника оценивающий взгляд и не смог не подумать о том, какие у него широкие плечи и грудь, какая сильная шея, как ясно выступают на ней рельефные жилы, спускающиеся к ключицам. Ганя поймал себя на том, что старается расправить сутулую узкую спину.

— Вячеслав Станиславович, — начал он, убедившись, что Настя говорить не собирается, — мы считаем, что вы достаточно интересны, чтобы остаться в шоу как минимум до второй части сезона.

— Ну что ж, — отозвался Мельник, — это, наверное, хорошо?

— Ну, в общем-то да, — неуверенно поглядывая на Настю, продолжил Ганя. Он не мог понять, чего она хочет.

Настроение у нее портилось буквально на глазах, это значило, что она могла не пустить его к себе в постель неделю, может быть две, пока причина недовольства не будет забыта.

Мельник заметил его встревоженный взгляд и понял, что этот костлявый, сутулый, неуверенный в себе человек не смеет говорить без одобрения. Мельник взглянул на Настю — лицо ее было непроницаемо, но главная мысль, которая билась в ее голове, была слышна ему и без погружения: «Пусть вылетает».

Мельник проклял себя за то, что пожалел ее. В его пальцах было зажато беспомощное сердце Саши, и он вспомнил свою мысль, которая когда-то казалась ему крамольной, а теперь оказалась единственно верной: «Пусть умрет кто угодно, только не она». Злость царапнула его сердце, пробежала по краю сознания, как крыса, метнувшаяся вдоль стены от яркого света. Он нырнул в голову Насти, нырнул глубоко, стал перебирать мысль за мыслью, воспоминание за воспоминанием. Мельник не искал ничего конкретного, он просто хотел, чтобы под силой его воздействия она снова испытала болезненную, ненормальную влюбленность.

Настя подняла голову и посмотрела на него широко открытыми блестящими глазами. Желание накатило на нее холодной волной, и она вздрагивала, не в силах справиться с собственным телом. Настя склонила голову набок, прикусила губу и сказала:

— Вячеслав, у вас есть обаяние, есть внешность. И голова на плечах. Но, кажется, вы не знаете, что с этим делать. Если хотите остаться в шоу, придется много работать над тем, чтобы нравиться зрителям. Вы меня понимаете?

— Не вполне.

Настя нахмурилась:

— Давайте разберем ваше сегодняшнее испытание. Если вы знали заранее, кто придет, почему было не Узнать о человеке что-нибудь интересное? Эльма, например, говорила о его конфликте с матерью. Он чуть не заплакал. Вы думаете, зритель от такой истории уйдет? Да никогда в жизни. А вы? «Высокий, темноволосый, актер…» Смешно! Кому это интересно? Ни драмы, ни накала. Ну в самом деле!

— Я ничего не знал заранее.

— Да бросьте! — Настя встала, выдернула из пачки сигарету, резко бросила пачку обратно на стол. — Мне можете не рассказывать! И — кстати, раз мы об этом заговорили — уж если вы пользуетесь девочкой для подсказок, не светите ее. Неужели вам не приходят в голову такие очевидные вещи?! Вас кто угодно раскусит, любая тетя Маня, когда увидит, как вы бросаете за камеру благодарные взгляды. Не будьте ребенком!

— Я не пользуюсь подсказками.

— Настойчиво. Достойно уважения, — резко ответила Настя. Ее сердце все еще билось чаще, чем положено, и в ногах была приятная слабость. Она хотела продлить ощущение и вызывала Мельника на бой, чтобы усилить ток адреналина. — В общем, так, — продолжила она, — сейчас мы сядем и втроем накидаем вам примерный текст ко второму испытанию. Потом я с вами порепетирую… Присаживайтесь, в ногах правды нет.

Настя рывком выдернула из-за стола стоящий рядом с ней стул. При мысли о том, что сейчас они будут сидеть, касаясь друг друга локтями, она почувствовала головокружение и едва удержалась на ногах. Но Мельник не сел, напротив — сделал шаг к двери.

— Я ничего не хочу слышать об испытании. Я играю честно, — сказал он. — Мне не нужны подсказки и репетиции.

Дверь за ним захлопнулась. Ганя и Настя недоуменно переглянулись.

— Что это с ним? — спросил Ганя.

— А он ничего не понимает, — спокойно ответила Настя. — Он, может быть, думает, что это была проверка. Или боится за дуру, которая ему сливает. Ничего, Ганя, думаю, мы с этим еще разберемся.

Она подошла к двери и защелкнула замок. Глянула на Ганю, и он увидел, что глаза ее блестят хищно и мягко.

— Раздевайся, — велела она.

Ганя улыбнулся. Он всегда чувствовал себя счастливым, когда был ей нужен.

Полина не знала актера, которого угадывали медиумы. Она предпочитала не знать телевизионных людей. Когда мать таскала Полину за волосы или кричала так страшно, что Полина умирала от ужаса, добрые лица хороших людей с улыбками смотрели с экрана. Они никогда не помогали ей, они всегда оставались равнодушными. Голубой отсвет падал на материнские руки, остро отточенные нот ти тянулись к длинным густым волосам, телевизор смеялся и говорил о любви. Он был включен в их доме всегда.

Вероничка, ассистент доктора Рыбина, вышла в холл, стягивая с лица медицинскую маску, и остановилась, привлеченная фразой из шоу. Она стояла, не двигаясь с места, глядя в экран, как загипнотизированная, пока реклама не избавила ее от наваждения. Тогда Вероничка налила себе чай и ушла.

После рекламы началась вторая часть. Женщина по фамилии Пиха — располневшая, блеклая, с расплывшимся лицом — рассказывала историю, напирая на слово «беда». Ее «мальчик», двадцатилетний заморыш с огромным ^КаДьпсом и бессмысленным взглядом испуганных глаз, Молча стоял рядом. За два месяца он попал в четыре аваРии, в каждой из которых погибли люди.

— Его теперь уволить хотят… — рассказывала мать. Слезы текли по ее щекам. — Мол, будто водитель плохой.

А как плохой, если по всем делам он только свидетелем? Даже полиция его не винит.

— Простое ли это невезение? — обратилась к камере Анна. — Или, может быть, кто-то проклял фуру, на которой ездит Борис? Мы узнаем об этом от наших медиумов.

Черноволосый актер стоял рядом с Анной на фоне яркого борта фуры. Он был одним из тех, кому в конце программы предстояло оценивать работу участников. Медиумы один за другим рассказывали про большегруз. Актер смотрел удивленно и восторженно.

— Непостижимо! Просто в голове не укладывается! — говорила в камеру Анна настойчивым, слегка истеричным тоном.

Мельника показали четвертым или пятым. Полине не понравился его болезненный, напряженный вид. Говорил он неуверенно, и она почувствовала разочарование. Как только испытание для Мельника закончилось, между Полиной и экраном возникла высокая мужская фигура.

— Да? — Полина подняла глаза и увидела пациента, бывшего на прошлой неделе. — Вы записаны?

— Нет, — ответил он, — Просто решил зайти и посмотреть, не работаете ли вы сегодня.

— Отойдите, — Полина нахмурилась и наклонилась в сторону, чтобы видеть Мельника. — Вы мне мешаете.

— Но, может быть…

— Нет.

Мужчина наклонился, оперся ладонями о стол, и Полине пришлось посмотреть на него. У него оказались чудесные глаза: умные, живые, жемчужно-серые.

— Почему? — спросил он. — Я ведь просто хочу вас куда-нибудь пригласить.

Полина вздохнула.

— Это ни к чему не приведет, — сказала она — Я не живу с другими людьми. Я не терплю ссор, особенно когда повышают голос. Я умная и способна на многое, но не хочу ни учиться, ни менять место работы. И я никогда не отращу волосы.

Мужчина улыбнулся так обезоруживающе, что у Полины сжалось сердце.

— Вы, оказывается, трусиха. Я-то думал, что девушка, которая рискует постричься так коротко, должна быть очень смелой.

— Перестаньте! — Полина почувствовала, что злится, и это ее удивило. С тех пор как они с матерью разъехались, она всегда была очень спокойна. — Разве может быть трусом человек, который рискнул остричься, имея такое лицо?

Полина провела рукой по колючему ежику волос. Мужчина стоял на месте и спокойно смотрел на нее. Полине стало стыдно.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте знакомиться. Кто вы по профессии?

— Гинеколог, — ответил он.

— В частной, я надеюсь, клинике?

— Нет, в обычном роддоме. Так я подъеду за вами к восьми? Вы же заканчиваете в восемь?

Она неуверенно кивнула.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Полина.

— Кирилл.

— Рада за вас.

Он отошел от стойки, потом остановился и спросил:

— Один только вопрос: почему вы боитесь отрастить волосы?

Полина хотела отшутиться, но не смогла.

— Не все страхи иррациональны, — ответила она, — Когда взрослый человек берет маленького за косу и поднимает от пола, и когда кажется, что от головы отрывайся кожа… Ты не хочешь потом ни повторять этого, ни помнить об этом. Так что сто раз подумайте, перед тем как заехать за мной.

Кирилл ушел. Полина подумала, что он не вернется. Но в восемь вечера он ждал ее перед стоматологией. В его руках не было цветов, и это успокоило Полину. Хотя и немного огорчило тоже.

В фургончике, где сидели медиумы, на полную мощность работал кондиционер. Мельник спрятал в рукава покрасневшие от холода руки. Рядом с ним сидели Айсылу и злая старуха с цветком на кофте. От старухи удушающе пахло пряными духами.

Напротив оказались огромный парень, голова которого едва не касалась потолка, и бледная девочка с прямыми волосами. Все напряженно молчали. Парень старался ни с кем не встречаться взглядом. Ундина шевелила губами, будто повторяла про себя стихи, и смотрела на Мельника внимательным, но совершенно бесстрастным взглядом, от которого ему становилось не по себе. Он прикрыл глаза и сосредоточился на поисках тепла, искал внутри себя его источник, бродил, будто по бескрайнему лесу в поисках одинокого костра, — и не мог его найти.

— Слава, улым, чем тебе помочь? — встревоженно спросила Айсылу.

— Все в порядке, — ответил он.

— Знала бы, термос бы взяла. Чайку, медку, хлебушка…

— Не переживайте, Айсылу. Я справлюсь.

Он открыл глаза, чтобы не пугать ее.

Парень напротив заметно нервничал. Он вжимал голову в плечи, мял огромные, покрасневшие от жары ладони и отчаянно потел. На его плотной рубашке все шире расплывались серые влажные круги.

Рядом с ним ундина, тонкая, будто сплетенный из неотбеленных нитей канат, казалась еще более хрупкой. От нее пахло свежестью утренних, едва распустившихся цветов и прохладной рекой, но в ее молодом лице не было детской живости. Глаза смотрели неподвижно, она вся была погружена в свои мысли, и казалось, будто внешний мир не имеет для нее значения. Она оживала ненадолго, схватывала что-то извне, забирала с собой и там, внутри себя, обдумывала. Мыслила она не словами, а образами. Мельник видел их, они вспыхивали и таяли очень быстро и были похожи на призраки. Его собственный образ тоже мелькал среди них: Мельник нравился ундине.

Первым на испытание ушел парень, потом — ундина и, наконец, Айсылу. Остальные участники сидели, наверное, в каком-то другом фургоне, и Мельник остался один на один со старухой. Холод подступил еще ближе. Мельник снова закрыл глаза и отправился на безнадежные поиски костра, но вдруг что-то острое впилось ему в колено. Он вынырнул из темного заснеженного леса и увидел короткий палец с распухшими суставами и остро отточенным ногтем: старуха тыкала в него этим пальцем. Увидев, что Мельник смотрит, она сказала:

— Уж при мне-то мож’шь не выеживаться. Сидит он, в пальто кут’ца. Кого дуришь?

На счастье Мельника, дверь фургончика распахнулась, и его пригласили на съемку. Мельник вышел из машины и почувствовал, как жаркое летнее солнце согревает его плечи. К месту съемки пришлось идти по полю. Стрекотали кузнечики, опьяняюще пахло скошенной травой. Вслед за сопровождающим — молодым человеком в белой футболке и кепке с логотипом компании — Мельник дошел до оживленной трассы. Возле обочины стоял огромный грузовик. Его передний бампер был по^мят и покрыт черными шрамами. Рядом с машиной Мельник увидел Анну, актера, которого угадывали в Первой части, и еще двоих: полную женщина неопределенного возраста и молодого парня. Вокруг суетилась съемочная группа. Мельник нашел глазами Иринку и улыбнулся ей. По ее губам скользнула тень ответной улыбки.

— Что вы можете сказать об этой машине, Вячеслав? — спросила Анна, и Мельник сосредоточился на грузовике.

Он сразу понял, что молодой человек — водитель. Не хозяин, а именно водитель. Мелькнуло увесистое, уверенное имя Фред. Так водитель звал свою машину. Следом потянулось что-то темное и неясное. Мельник поднял глаза и увидел силуэт на пассажирском сиденье, но не успел понять, к чему это видение: все исчезло. Машину заволокло плотным туманом, в котором ничего не получалось разглядеть. Мельник силился прорваться сквозь густую пелену, и напряжение отнимало у него остатки тепла, подаренного жарким июльским солнцем. Мельник понял, что балансирует на краю, и отступил. Насти на съемочной площадке не было, и он лихорадочно искал голову, в которую можно было бы залезть. Мельник тронул мысли ближайшего оператора, но и там была та же молочная муть, в которой проскакивали не имеющие отношения к грузовику образы домашнего борща и загорелой худенькой девчонки с желтой, как у одуванчика, головой.

— Вячеслав? — спросила Анна.

Мельник взглянул на нее, и она отшатнулась, будто спасаясь от удара в лицо. Ее голову наполнял тот же туман.

— Вячеслав, вы скажете нам сегодня хоть что-нибудь?

— Да, сейчас, — ответил он и поднес к лицу онемевшие от холода ладони.

За его спиной Анна отступила к съемочной группе. Согревая ладони дыханием, Мельник видел, что она пьет воду и обмахивается веером. Время уходило, и он решил попробовать узнать что-нибудь от женщины, стоящей рядом с водителем. Еще не коснувшись ее, он понял, что она приходится тому матерью. Она была закрыта меньше остальных, наверное, потому, что меньше других думала о грузовике. Стоя под палящим солнцем на раскаленной дороге, глядя на стройных молоденьких ассистенток, на ухоженную, дорого одетую Анну, мать водителя вспоминала, что тоже была когда-то хороша собой. Она представляла себя счастливой молодой женщиной с густыми каштановыми волосами, одетой в красивое зеленое платье. За руку она держала сына, которому тогда было года четыре. Мальчик смотрел на маму счастливыми веселыми глазами и совсем не походил на мрачного, замкнутого в себе человека, в которого вырос.

— Вячеслав? — еще раз спросила Анна.

Дольше тянуть было нельзя. Мельник указал на молодого человека:

— Вы — водитель фуры. Это — ваша мама. Вы называете машину Фред.

Мельник замолчал, но на него смотрели, ожидая, что он скажет еще что-нибудь.

— Вы были очень красивой в молодости, — добавил он, обращаясь к матери. — И у вас было зеленое платье.

На этом испытание для Мельника закончилось. Его повели к автобусу, где уже ждала Айсылу. В руках она держала пластиковый стаканчик с горячим чаем. Заварка была в пакетиках, и чай получился невкусный, с отчетливым ароматом целлофана. Мельник выпил его, морщась, как от лекарства.

Прошло еще два с половиной часа, и последний из медиумов занял место в автобусе. Участники, утомленные жарой и ожиданием, ехали в полном молчании — на сей раз все вместе. Некоторые дремали. Выглядел бодрым только хромой. Сначала он разглядывал попутчиков, потом сказал:

— Ну а почему бы нам не познакомиться, друзья мои? Раз уж судьба свела нас вместе. Мое имя — Владимир Иванович. А фамилия — Соколов. Ну а вас, душа моя, как зовут?

— Нина, — бесцветным голосом, не поворачивая головы, ответила сидящая через проход от него ундина.

— И сколько же вам лет, юное создание?

— Семнадцать.

— И как вам испытание?

Она едва заметно пожала худеньким острым плечом.

Владимир Иванович оглянулся растерянно и весело. Медиумы по-прежнему молчали, но что-то неуловимо изменилось. Атмосфера в автобусе перестала быть напряженной. Соколов взглянул на Мельника, и тому почудилось в его взгляде скрытое превосходство.

— А я — Паша, — сказал огромный парень. Он выглядел абсолютно поникшим, его плечи округлились до бесформенности, словно были вылеплены из оплывающего воска. — Ну вы скажите, угадал кто, не? Потому что у меня хреново пошло. Не увидел я ниче. А вы как?

— Боюсь, молодой человек, — сокрушенно качая головой, ответил ему Соколов, — ничем не могу вас обрадовать. У меня все прошло вполне успешно. А у вас? — спросил он у женщины, сидевшей возле него.

— Кажется, неважно, — ответила она и улыбнулась. — Мало что сказала. Место такое: машин много, людей. Все наваливается, невозможно разобраться в ощущениях. Кстати, меня зовут Светлана.

У нее был очень приятный голос, из тех, что течет и журчит. Она говорила без акцентов и ударений, не настаивая, не внушая. Светлану было приятно слушать, но, когда она замолчала, Мельник не смог вспомнить ни одной ее фразы. То же происходило и с ее лицом. Светлана была привлекательна, но ее правильные, гармоничные черты забывались, стоило лишь отвернуться. Карие глаза смотрели спокойно, черные густые брови были слегка приподняты, будто Светлана все время ждала ответа. Лицо обрамляли мягкие, блестящие русые волосы. Светлана не казалась расчетливой мошенницей, и Мельнику стало интересно, почему она здесь. Любопытство не было праздным: события последних дней заставили его серьезно сомневаться в том, что он сможет достигнуть своей цели. Ему хотелось знать, как играют остальные и чего они хотят.

Он залез в голову Светланы и увидел, что она страдает от одиночества и чувствует себя нормально, только когда находится среди людей. Мельник задержался у нее в голове чуть дольше, чем следовало бы — в этот раз у него получилось войти очень осторожно, ничего не нарушив, — и вдруг с удивлением заметил, что слышит ее мягкий нерешительный голос, хотя в реальности Светлана молчала. Потом голосов вдруг стало два, потом три, число их росло непрерывно. Голоса навалились на Мельника лавиной. Это было странно и страшно: тысячи голосов, каждый кричал или шептал, но слов было не разобрать, звуки сливались в единый гул. Мельник подумал, что сходит с ума. Он сбежал из головы Светланы, но голоса не исчезли.

— Слава, что с тобой, улым? — спросила Айсылу.

— Все хорошо, — ответил он. — Устал.

Она посмотрела недоверчиво и внимательно, как все матери, подозревающие у ребенка болезнь. Потом повернулась к Соколову, который негромко разговаривал с Пашей.

Мельник подумал о Саше. Пытаясь справиться с голосами, он закрыл глаза и начал рисовать ее тонкое лицо. Его удивило, как, оказывается, хорошо он его знает: и линию скул, и изгиб бровей, и то, как пряди светлых волос падают на лоб.

Голоса гудели то сильнее, то тише. Он гнал от себя этот гул и продолжал вспоминать. Он сравнивал Сашино лицо, каким оно было пять лет назад, и нынешнее, осунувшееся, землисто-серое, почти безжизненное. Голоса гудели, не переставая, будто издевались над его бессилием. Выносить это было невозможно, больше всего Мельника раздражало то, что он не может разобрать слов. И тогда он вспомнил о Сашином подарке. Он приподнялся на сиденье и начал рыться в карманах пальто, поражаясь, сколько всего в них накопилось. Будто песок, он просеивал между пальцами ключи, монеты, использованные проездные метро, баночку меда, подаренную Айсылу, металлическую зажигалку, оставленную Настей, клочки бумаги, на которых редакторы писали время и место следующей съемки, мобильный телефон. И наконец среди всего этого мусора Мельник нашел Сашин подарок, маленький iPod, серебристо-голубой квадратик размером с почтовую марку. На нем почти не было записей — только то, что сохранила Саша: один альбом «Scorpions» и один — «Def Leppard». Сейчас это было то, что надо. Индикатор горел предупреждающим оранжевым, но заряда должно было хватить минут на тридцать — сорок, может быть больше. Пронзительные гитары «Скорпов» заглушили навязчивые голоса, и Мельник подумал о Саше с благодарностью.

Он физически ощущал, как билось, раз за разом повторяя один и тот же цикл, ее сердце. И когда он слегка сжал ладонь — будто в дружеском пожатии — по ее телу прошла волна нервной дрожи. Сашу — там, за две сотни километров от Мельника — начало колотить, будто от холода. Мельник замер, испугавшись, что ей станет плохо. Его поступок, в сущности, был ребячеством, но он скучал по ней и хотел, чтобы она почувствовала его присутствие.

Он открыл глаза: за окном тянулись пыльные металлические листы, отгораживающие деревню от шоссе. Мельник представил себе руку, которая держит ее сердце. Пальцы, ладонь, запястье. Чуть выше запястья, там, где измеряют обычно пульс, рука выходила из Сашиного тела. Из спины, подумал Мельник, — и тут же представил себе эту спину — узкую, гибкую, с тонкой нежной кожей. Мысль о прикосновении волновала его. Он хотел ее коснуться, обнять Сашу, поцеловать ее в макушку, вдохнуть запах ее волос, положить свою широкую ладонь на хрупкую беззащитную спину.

Настя не ездила на второе испытание и на съемки финала программы, где должны были объявить выбывшего медиума. Зато она пристально следила за совещанием экспертного совета. Решение принимали четверо: приглашенная звезда, которую угадывали в первой части программы; люди из второго испытания; практикующий психолог и профессор института парапсихологии и телекинеза. Для звезды и психолога был важен личный рейтинг, они готовы были следовать написанному редакторами сценарию, а вот профессор и участники из народа действительно верили тому, что происходит.

Настя следила за тем, чтобы на совещаниях все вели себя естественно и принимали нужные решения. С особой осторожностью нужно было обходиться с простыми людьми. Они пугались камер, атмосфера съемочной площадки действовала на них оглушающе. С одной стороны, это приводило к тому, что они плохо соображали, быстро пугались и охотно доверяли знаменитым людям, которые подсказывали им решения, с другой — могли в состоянии шока выкинуть что-нибудь неожиданное.

Настя ждала, что Пихи будут голосовать против Павла — нескладного и глупого, несимпатичного человека. Но мать вдруг решительно назвала Мельника:

— Ничего не сказал дельного. Даже не пробовал. Другие вон хоть старались…

У Насти дрогнуло сердце. Она, конечно, понимала, что от этой женщины ничего не зависит, но ей стало неприятно. Анна тоже слегка растерялась, но через мгновение уже справилась с собой.

— Как же, — мягко сказала она, — он же угадал. Немного, но…

— Одну минуточку, — вмешался профессор парапсихологии. Он пригнул голову к столу и затряс худой красножелтой рукой, которая болталась в рукаве заношенного коричневого пиджака, будто колокольный язык. — Он действовал по классической мошеннической схеме, вы не заметили?

— То есть? — спросил актер.

— То есть он сказал как можно меньше — чтобы ошибиться как можно меньше. Это же очевидно. И главное: что он сказал? Что молодой человек — водитель? Так это было очевидно. Имя машины? Но я так понимаю, что машины этой марки часто называют Фредами, это в порядке вещей. Что мать его была красивой женщиной, и что у нее было зеленое платье? Послушайте: каждый человек в юности красивее, чем в более позднем возрасте. Ну и зеленые платья, как я понимаю, не редкость. Тут он попал пальцем в небо. Ну разве нет? Разве нет — я вас спрашиваю!

Психолог жевал губы, обдумывая, как возразить, но Анна сообразила первой. Она повернулась к актеру:

— Ну а вы что скажете? Как он показал себя в вашем случае?

Актер откашлялся и басовито произнес:

— У меня хорошо все было. Он много что правильно сказал.

— Тогда почему бы нам не рассмотреть другие кандидатуры? — резво подхватила Анна. — Ведь, насколько я понимаю, были и те, кто провалил оба испытания…

Ситуация была переломлена. Совет, как и было задумано, остановился на неприметной Светлане.

О решении медиумам традиционно сообщали в мистическом месте. Это был огромный старинный парк, почти лес, с дворцами и павильонами, буйно заросший, пересеченный десятками неглубоких оврагов и украшенный ожерельем прудов.

Финальную часть каждой серии снимали возле полуразрушенной двухсотлетней башни. Ее построили в начале девятнадцатого века в виде руины, следуя романтической моде на мистику и старину. Каждый раз участники шоу поднимались на руину по завитку опасной лестницы со стесанными ступенями, в которых шатались, готовясь выпасть, крупные круглые камни, и вставали на узкой стене, держась за тонкие металлические перила. На каждого из них направлялся свет прожектора, и, когда Анна произносила имя выбывшего, луч света гас.

В полночь медиумов выпустили из автобуса, припаркованного на одной из центральных аллей, и они пошли к месту съемки размашистыми быстрыми шагами. Гане всегда нравилось снимать, как они один за другим появляются из полукруглой арки под лестницей руины — бесшумно и быстро, как летучие мыши. Старинные развалины, густо заросший парк, ночь, редкие огни и тишина придавали шоу необходимую нотку напряженности и таинственности.

Медиумов расставили по местам, Анна произнесла свой текст. Свет над Светланой померк, она опустила голову — покорно, будто действительно прочла свою судьбу заранее, по рисунку летящих по небу серых, рваных в клочья облаков, по грубому карканью вороны перед рассветом. Вышло красиво.

Камеры выключили, медиумов спустили с руины и проводили к автобусу. Светлану подгримировали и повели к пруду, где на ажурном горбатом мостике ее ждала Анна. Здесь записывалось последнее слово выбывающего. С мостика хорошо был виден парк: вытянутое зеркало пруда, темные волны подступающих к воде деревьев и крыши дворца за ними. Светлана волновалась. Она сцепила руки и сжала пальцы так сильно, что Гане казалось, еще секунда — и он услышит хруст ломающихся пальцев. Анна тоже видела, что происходит, и спешила начать, чтобы героиня не разразилась слезами раньше времени.

Включился яркий свет, ведущая тихо спросила:

— Светлана, какие чувства вы испытываете в связи с решением жюри?

— Мне кажется, это несправедливо, — начала Светлана, и голос ее трижды пресекся, пока она произносила короткую фразу. — Я делала что могла — я действительно делала что могла…

В этот момент Ганя осознал, что смотрит не на участницу. Что-то отделилось от берега в нескольких десятках метров от съемочной группы и теперь скользило к мосту. Это было нечто неясное, одновременно темное как вода, и молочно-белое как предрассветный туман. В самой середине мерцал трепетный огонек свечи, живой, будто бьющееся сердце.

— …я уверена, что я… — Голос Светланы вдруг стал раздражающей помехой. Гораздо важнее стало узнать, что плывет по темной воде пруда. И не один Ганя чувствовал себя так, потому что, не дожидаясь окончания фразы, Анна громко спросила:

— Что там плывет?

Она решительно пошла вперед, отодвинула рукой опешившую Светлану, встала у самых перил и наклонилась над водой. Тут же камера качнулась вперед и вверх, слетая со штатива, и широкая спина Руслана загородила от Гани пруд. Тогда он тоже подошел к перилам моста и вцепился в холодный, липкий, запыленный чугун.

Луч от камеры Руслана выхватил темное, напитанное влагой дерево, а потом — лицо и широко распахнутые глаза. Закричала Светлана, за ней — Анна. Это был страшный крик, дикий, на износ, какого Ганя никогда не слышал. Он и сам готов был кричать, потому что на сколоченном из грубых досок плоту лежала обнаженная Настя. Мертвая. Со свечой в окоченевших руках. Ее длинные черные волосы были распущены и плыли за плотом по воде.

— Настя, — прошептал Ганя.

Чьи-то крепкие руки отдернули его прочь от перил. Ганя потерял счет времени. Он сидел на берегу и смотрел перед собой. Взгляд его не мог остановиться ни на чем, изображение расплывалось, искажалось и теряло смысл. Только иногда что-то случайно оказывалось в фокусе. Например, багры: откуда-то в большом количестве взялись багры, и Ганя даже немного посмеялся про себя над тем, какое это смешное слово: ба-гры. Гры.

Туман рассеялся, когда оказалось, что это не Настя. Очень похожая женщина, вот и все: высокая, стройная, темноволосая, но не Настя.

Прибыла полиция. Из парка никого не выпустили. Занимался рассвет, допрос шел полным ходом. Оказалось, что алиби есть только у пятерых: у Гани, Светланы, Анны, Руслана и у Сашка, который держал микрофон.

Остальные ждали окончания съемки у автобусов и постоянно перемещались. Никто ничего не мог доказать или подтвердить. Гане было страшно. Его желудок болезненно сжимался каждый раз, когда он думал о том, что плот от дальнего берега мог оттолкнуть кто-то из людей, которых он сегодня привез с собой.

Мельник проснулся и долго лежал, глядя в синее небо за окном. Ему некуда было спешить, потому что, кроме шоу и Сашиного сердца, у него больше не было дел. Он скучал по прежней жизни — тогда он каждое утро ходил в бассейн. В прохладную воду Мельник нырял без раздумья: в прошлом ему был приятен холод, который помогал проснуться и почувствовать тело до последнего мускула. Вода трогала его тонкими пальцами, шептала и успокаивала. Мельник плавал долго, до изнеможения, и возвращался домой.

Пока его не было, мама вставала и приводила себя в порядок: причесывалась и переодевалась в красивую домашнюю одежду. Потом она варила кофе в медной турке, делала горячие бутерброды и подавала все это вернувшемуся из бассейна сыну вместе с вареным всмятку яйцом на специальной подставке и большой тарелкой каши.

Позавтракав, они отправлялись в университет. Это была неспешная прогулка рука об руку, и с каждым днем мама опиралась на сына все сильнее и сильнее.

В университете они расходились по кафедрам. Мама поднималась на третий этаж, на кафедру истории литературы. Мельник провожал ее до кабинета, помогал снять пальто и вешал ее сумку на спинку стула, потом спускался на второй этаж, на кафедру теории литературы, и там встречал отца.

Отец был высок и статен, благородно поседевшая голова его всегда была гордо поднята. Черты его лица были аристократичны, и студентки влюблялись в него сейчас так же, как и тридцать лет назад. Мама никогда не была красивой, рано располнела и поблекла. Трудно было представить, что когда-то они были вместе. Теперь у них не осталось ничего общего, не совпадали даже взгляды на литературу. Сам Мельник больше согласен был с отцом, но в спорах принимал сторону матери, потому что она была ранимой и беззащитной.

Отец ушел из семьи, когда Мельнику было девять. Мать ничего не сказала. Отпустила его тихо, без скандала, и внешне все было спокойно. Но именно тогда Мельник стал понимать, что видит больше, чем остальные люди. Например, он твердо знал, как выглядит ее боль.

Видение приходило к нему в виде огромного темного облака, в котором жили две острозубые крысы. Одна из них была красива: ее блестящая шерсть казалась жемчужной, с оттенком пасмурного неба над морем, длинный хвост имел нежный оттенок фуксии. Ярко-красные, близко посаженные глаза крысы пылали злобой. Вторая была отвратительна, ее черная грязная шерсть скатывалась в тонкие сосульки, брюхо висело мешком, похожим на опустевший бурдюк, а за рваной губой видны были грязные острые зубки. Глаза черной крысы были тусклыми и безжизненными.

Ребенком Мельник очень боялся этих крыс. Они приходили ночами и мешали уснуть. Проворочавшись час или два, Мельник вставал, на цыпочках крался к маминой комнате и прижимался ухом к двери. Там всегда было тихо: мама плакала молча и без слез — но по легкому шороху простыни, по еле слышным вздохам Мельник понимал, что она борется с крысами. Борется и ничего не может с ними поделать.

И вот однажды ночью, когда часы показывали двенадцать, Мельник выступил в поход. Он чувствовал, что полночь — правильное время, крыс нужно было убить в момент перехода, когда они не принадлежали еще ни тому дню, ни другому, облако боли вокруг них истончалось, и они слабели.

Мельник подкрался к двери маминой спальни и приоткрыл ее. В руках у него был игрушечный деревянный меч. Темное облако колыхнулось, но осталось на месте. Мельник вытянул руку и дотронулся до облака кончиком меча. Черный бесформенный силуэт возник из мглы, крыса повернула к нему уставшую, безразличную голову. Туман потек из спальни в коридор и окружил Мельника. Нужно было действовать. Он начал замахиваться мечом, но тот стал неподъемным: цепкие коготки застучали по дереву, грязные розовые ладошки бесстрашно обхватывали узкие края деревянного лезвия. Тварь запрыгнула на меч и медленно подползала к Мельнику. Он запаниковал и попытался стряхнуть ее, но черная крыса была цепкой. Ее мутные глаза с безразличием глядели в его лицо. Мельнику казалось, что крыса заразна, и он непременно заболеет, как только коснется ее. Тонкая рука девятилетнего мальчика дрожала от страха и напряжения. Мельник был слаб, и это спасло его: пальцы разжались, меч упал на пол. В полете он перевернулся, крыса приземлилась на спину, меч упал на нее.

Мельник взглянул вниз и представил, как крыса выбирается из-под плоской деревянной дощечки и ползет обратно к маме. Не успев подумать, он подпрыгнул и приземлился на меч обеими ногами. Громко хрустнул, ломаясь, крысиный череп, чавкнула податливая плоть. Все было кончено.

Пошатываясь от напряжения и страха, Мельник поднял с пола оружие трясущимися, ослабевшими руками. Меч был перепачкан кровью, на него налипли клоки черной шерсти, но сейчас ему было не до этого: он ждал вторую крысу.

Минута между днями заканчивалась, сумрак сгущался. Серо-жемчужная шерсть второй крысы мелькнула в одном углу, потом в другом. Резко и неожиданно она выпрыгнула прямо на Мельника. Он махнул рукой — ре-флекторно, как если бы отмахивался от мухи, — и деревянный меч плашмя ударил тварь по лоснящемуся боку. Резко взвизгнув, она отлетела в темноту и тут же яростно набросилась на него снова. Мельнику хотелось кричать от испуга: ему было всего девять лет, и он был совсем один в густой темноте, но он не закричал. Тварь ударила ему в плечо и скользнула вниз по голой руке, оставляя передними зубами две красные бороздки, которые тут же покрылись мелким бисером проступившей крови. Мельник попытался схватить ее другой рукой, но крыса вывернулась и снова исчезла в плотном тумане. Он высматривал ее, судорожно сжимая меч в немеющей руке, и уже почти не чувствовал пальцев. И вдруг слепая, почти неконтролируемая ярость охватила его, Мельник бросился вперед, размахивая тяжелеющим мечом, и в какой-то момент лезвие, которое больше не было деревянным, на что-то наткнулось и прошло насквозь. Меч появился из темноты, покрытый кровью и клочками серебристой шкуры. Мельник ликующе подпрыгнул, нога его приземлилась на останки первой, черной, крысы. Он поскользнулся, упал и ударился затылком так сильно, что потерял сознание.

Очнулся он утром, в своей постели, нигде не было никаких следов крови или тьмы. С тревогой он ждал ночи и, когда стало темно, почувствовал, что видение сменилось. Мама спала спокойно, но в этом спокойствии не было ни успокоения, ни отдыха. Это было ледяное спокойствие смерти — без злости, страха или усталости, это было ничто, пустота и бездействие, как будто вместо мамы за тонкой межкомнатной дверью была только кукла с черными пуговичными глазами. Он мог разглядеть в этих глазах только свое собственное туманное отражение, будто он стоял в освещенной комнате и пытался заглянуть в окно, за которым царила беззвездная ночь.

Мельнику стало страшно, пустота была хуже крыс. Он не смог помочь маме, и от той ночи у него осталось уверенность в том, что, как бы ни старался, никому и никогда помочь не сможет. После этого он затаился, как делает ребенок, разбивший дорогую вазу. Он надеялся, что пустота заполнится сама собой, но нет: мама не становилась прежней, была рассеянной, растерянной, потерянной, жила как будто по привычке. Смотреть на нее было больно.

Единственной надеждой оставался отец. Мельнику было девять, и он думал, что если объяснить отцу, как плохо маме, то тот непременно вернется, — но объяснить не получалось. Отец продолжал видеться с ним, но всегда приходил к ним домой. Мама оставалась в соседней комнате, и Мельник боялся, что она услышит, о чем они говорят. Тогда он решил пойти к отцу сам. В воскресенье мама ушла на рынок, а Мельник отправился в сторону отцовского дома.

Он увидел его, выйдя из автобуса. Отец стоял на другой стороне дороги — это был оживленный проспект, и машины неслись оглушительно быстро — и стоял не один. Под руку его держала девушка: высокая, длинноногая, с блестящими рыжими волосами, которые каскадом спускались по плечам. Они с отцом ждали автобуса и разговаривали. Загорелся зеленый, но Мельник остался стоять на месте, хотя и не понимал, чего ждет.

Девушка что-то сказала, отец засмеялся. Его рука плавным движением скользнула ей на спину и поднялась к ее плечам. Он слегка прижал девушку к себе и поцеловал в висок.

Крысиная бешеная ярость захлестнула Мельника. Он почувствовал, как наливаются кровью его глаза. Злость была похожа на взрыв, который метнулся к отцу и его девушке через оживленный проспект — даже машины, пролетающие мимо, вдруг издали несколько резких, внезапных, полупридушенных гудков. Мельник закричал, не открывая рта: «Отойди от него! Уходи отсюда!»

Отец запустил руку девушке в волосы, и в этот момент она рванулась от него. Длинные темные пряди повисли у него между пальцами. Она отскочила шага на два, к самому краю дороги, и закричала истошно, на выдохе, сгибаясь пополам, чтобы выжать из себя весь крик до последней капли. Шедшие мимо люди остановились. Стоявшие на остановке — обернулись. Мельник замер, не в силах поверить в то, что она услышала его мысленный приказ.

Отец выглядел растерянно. Он взглянул на ее волосы в своей руке и поспешно стряхнул их, будто избавляясь от улик. Потом шагнул к ней, а она дико взвизгнула: «Не подходи!» — и отбежала назад. Истерично загудели автомобили — она теперь стояла посередине дороги, машинам горел зеленый.

Серебристо-серая легковушка резко дернулась влево, чтобы не сбить человека, и ей в борт стукнула большая желтая «Газель». Теперь Мельник больше не мог видеть девушку, зато хорошо видел отца. Тот стоял на месте и внимательно смотрел на сына. Лицо его было бледно. Сердце Мельника упало. Ему было так страшно, как не было никогда в жизни. Отец отвел глаза. Теперь он смотрел туда, где раньше была его девушка.

Машины замерли. Проезжающие мимо осторожно пробирались по оставшейся половине полосы, двумя колесами выбираясь на встречку. На лицах стоящих на той стороне дороги людей читался ужас.

— Скорую! — раздался из-за машин голос отца. — Есть тут поблизости таксофон?! Вызовите скорую!

Он кричал так громко, что голос его перекрыл шум проспекта, и Мельник отчетливо слышал каждый звук.

Загорелся зеленый, Мельник ступил на зебру. Ему было страшно, но он обязан был увидеть то, что сделал.

На асфальте была кровь, и водитель серой машины, выбравшись через пассажирскую дверь, стоял, обхватив руками испуганное лицо. Девушка лежала лицом к микроавтобусу. Отец стоял перед ней на коленях, спиной закрывая ее от посторонних глаз. Словно почувствовав, что сын стоит рядом, он обернулся и беззвучно шепнул ему: «Жива. Все хорошо. Иди». Но в глазах его стояли слезы.

Мельник узнал потом от отца, что травмы не были серьезными, но случилась другая, более страшная вещь: Мельник свел ее своим криком с ума. С тех пор он начал видеть ее во сне. Черты остались прежними, но блуждающий взгляд и странно скривленные губы делали ее лицо некрасивым и отталкивающим.

Он не знал, у кого просить прощения: у отца, у матери или у Бога, в которого не очень верил. Он не знал, как это исправить и можно ли исправить вообще. Все, что он мог сделать, — установить себе несколько правил, которых с тех пор неукоснительно придерживался. Он решил, что никогда не будет злиться, потому что злость его была похожа на неуправляемый взрыв. Он решил, что никогда не будет ни во что вмешиваться, потому что к добру это не приводит. И он решил, что у него никогда не будет женщины.

Отказавшись от личных отношений, Мельник прошел тот же путь, который проходит множество хороших мальчиков, протестующих против боли развода. Они продолжают дружить с отцом, но сердце их болит за беззащитную, ставшую несчастной мать, и в голове у них не укладывается, как один хороший человек мог причинить другому столько горя. Это верные и преданные мальчики, они вырастают в мужчин, для которых невозможны случайные связи, но получается так, что и постоянные невозможны тоже: они боятся оказаться такими же, как их отцы. Каждому из них невыносима мысль о том, что девушка, которая сейчас так ему дорога, по его вине станет так же несчастна, как его мать. Их состояние не поддается логике, это глубокий излом, страх настолько непереносимый, что им проще отказаться от удовлетворения физиологических потребностей, чем постоянно подозревать себя в будущем предательстве. В таком состоянии выросшие мальчики живут по десять, пятнадцать лет, пока не осознают, как велика пропасть между ними и их отцами. Некоторые наказывают себя за отцовские ошибки до конца жизни.

Мельник же чувствовал себя виноватым вдвойне: его мама умерла раньше времени, сдалась болезни, ушла покорно и тихо. Он думал, что пустота съела ее изнутри, заменила собой все, что обычно держит человека на плаву. Мельнику казалось, что, если бы там остались крысы, они могли бы противостоять медленному наступлению темноты.

Девушка отца превратилась в сморщенную старушку и доживала свои дни в психиатрической клинике.

Сам отец был жив, и женщины до сих пор обожали его.

В дверь позвонили. Мельник открыл и впустил в квартиру Айсылу, в руках у которой был тяжелый пакет из супермаркета. Она обняла Мельника за шею и, встав на цыпочки, поцеловала в щеку. Он с благодарностью обнял и поцеловал ее в ответ. Пока Айсылу хозяйничала на кухне, Мельник представлял себе, что он снова дома, и мама все еще жива.

Взгляд Полины скользил по черному экрану выключенного телевизора. Она лежала, отвернувшись от Кирилла, одеяло соскользнуло с ее худого плеча, и Кирилл, не удержавшись, поцеловал ее туда, где под матовой бледной кожей проступала тонкая косточка. Полина раздраженно повела плечом, и он больше не касался ее, приподнялся на локте и просто смотрел. Потом спросил:

— Тебя раздражает телевизор?

— Нет, — ответила она. — Не раздражает, если он выключен.

— Значит, ты никогда его не смотришь?

— Никогда.

— Но ты смотришь эту ерунду про колдунов?

— Смотрю.

— Почему?

— А тебе не все равно?

— Нет. Почему мне должно быть все равно?

— Потому что я просто согласилась с тобой переспать, и все.

— Почему тогда именно со мной?

— Потому что ты — гинеколог.

Кирилл засмеялся, и она резко повернулась к нему:

— Я ничего тебе про себя не скажу. Понимаешь? Сейчас ты со мной, потому что тебе интересно, откуда вся эта придурь и почему ты, такой симпатичный, а я, такая непривлекательная, вместо того чтобы радоваться, мечу иглы, как дикобраз. Ты, как ребенок, будешь залезать ко мне в голову, ко мне в душу и либо сломаешь меня, либо поймешь, как это работает, и заскучаешь. Так всегда бывает.

— И сколько раз у тебя это было? — спросил Кирилл.

— Ни одного. Потому что я всегда ухожу первой. И сразу.

Она встала — маленькая, худая, обнаженная, и, ничуть не стесняясь, пошла по комнате, собирая раскиданные вещи. В движениях ее была притягательная, немного болезненная грация.

— Останься, — сказал Кирилл. — Поздно. Завтра я тебя отвезу куда и когда скажешь. У меня есть нераспакованная щетка. И футболку дам — на тебе будет как платье.

Полина ничего не ответила. Собрала вещи и отправилась в ванную. А когда вышла оттуда — полностью одетая, с маской безразличия на некрасивом лице и с приглаженными волосами, Кирилл ждал ее у двери.

— Тогда я провожу, — сказал он, надевая куртку. — Темно. Поздно.

— Даже не думай, — ответила она. — Если пойдешь, я буду тебя ненавидеть всем сердцем. Дай мне побыть одной! Перестань ко мне лезть!

Полина вышла на улицу, в холод и под дождь, и отправилась домой по темным безлюдным дворам.

Она думала, что больше никогда не увидит Кирилла, но ошиблась. Он пришел в стоматологию на следующий день, без пяти четыре, за пять минут до начала шоу.

— Зачем пришел? — сухо спросила его Полина. — Я ведь все тебе вчера объяснила.

— Я понял, — кивнул головой Кирилл. — Но мне покоя не дает то шоу. Почему оно для тебя так важно?

Полина смолчала. Как было объяснить, что у нее в жизни был единственный человек, которого она по-настоящему любила? Что этот человек когда-то пытался спасти ее от насилия и не смог, но попытка эта была для нее дороже всего на свете, потому что была искренней. Полина не могла объяснить: в случае Сашиной смерти ей грозило полное одиночество, а единственным шансом Саши на жизнь оставался Мельник — одетый в черное пальто телевизионный колдун.

О том, как Мельник проходил испытания, Полина узнавала от него по телефону раньше, чем серию показывали по телевизору. Она могла бы не смотреть «Ты поверишь!», но смотрела, потому что могла поддержать его только так, заставляя себя сделать ради этого огромное усилие. Полина не могла рассказать незнакомцу такие важные вещи. И хотя она молчала, Кирилл все равно уселся в холле и уставился в экран.

Полина прибавила звук.

В шоу показывали маленькую квартиру с дешевой постсоветской мебелью. Ее хозяйкой была худая высокая женщина без малого пятидесяти лет с кожистой складкой там, где у полных людей бывает второй подбородок. Десять лет назад она потеряла мужа, потом — сына. Муж тяжело болел, сын-подросток связался с наркоманами и умер от передозировки. После этого в ее жизни были еще двое мужчин. Один пропал без вести, второй сел в тюрьму за грабеж.

— У меня есть кукла, — сказала она и показала игрушечного принца. У него был роскошный коричневый камзол с золотыми галунами, шляпа с пером и маленькая серебряная шпага. Ее костлявые пальцы с коротко остриженными ненакрашенными ногтями нервно мяли его набитые ватой бока. — Принц. Муж подарил на годовщину свадьбы. Как раз… Как раз перед самой смертью.

— И что не так с этой куклой? — мягко, будто извиняясь за вопрос, спросила Анна. — Что-то ведь не так?

— Да, не так, — с достоинством кивнув головой, подтвердила женщина, — Она мне снится. Как будто это не кукла, а муж. И он со мной говорит.

— О чем говорит?

— Я не помню. Просыпаюсь и не могу вспомнить.

— И все?

— Нет. Еще ходит по ночам.

— Кукла?

— Да.

— Она… Он обычно сидит на полочке у зеркала. Вот здесь, — Камера слегка отодвинулась, и стало видно большое зеркало в прихожей, а под ним — полку, на которой стоял телефон, косметичка, вазочка с искусственными цветами и стеклянная плошка со всякой мелочью. Женщина повернулась и посадила принца рядом с телефоном. Теперь кукол стало две: принц и его °тражение. — Я стала просыпаться по ночам, — продолжила она, — от того, что из зеркала раздаются голоса.

А иногда кто-то шуршит и топает в прихожей. В первый раз я очень испугалась, очень. Всю ночь лежала и ждала, что кто-то войдет в комнату. К утру все стихло. Я пошла посмотреть — уже было совсем светло — и не увидела ничего подозрительного. Мне только показалось, что принц сидит в другой позе. Потом все это повторилось. Не сразу — ночи через две или три. И так постоянно.

— У вас есть этому объяснение? — спросила Анна.

— Мне кажется, — осторожно ответила женщина, — что мой муж не хочет, чтобы у меня кто-то был кроме… после… вместо… после него.

Она заплакала, и ее серые глаза, и без того водянистого цвета, растворились в слезах. Справившись с собой, она продолжила:

— Иногда мне кажется, кукла сделала так, чтобы Олег пропал. И чтобы Боря сел в тюрьму, хотя срок ему дали несправедливый, он не был виноват. И еще мне кажется, что даже нашего сына, нашего Илью… Потому что я любила Илюшу, а он приревновал. К собственному сыну приревновал, и его… Потому что он еще при жизни говорил: «Что ты с ним носишься как с писаной торбой?»

Женщина заплакала еще горше. В квартиру начали пускать медиумов.

Айсылу, за которую Полина болела почти так же горячо, как за Мельника, ничего не смогла сказать. Она твердила слово «беда» и пыталась схватить хозяйку квартиры за руку. Та отстранялась. Старуха с розой и шаман тоже ничего не сказали, только заставили женщину еще больше нервничать. После них настала очередь Мельника. Он вошел в комнату и встал в дверях, засунув руки в карманы.

— Оксана, у вас в семье случилось большое горе, — сказал Мельник. — И жизнь с тех пор не складывается. Вы вините во всем куклу. Но я хочу вам сказать, что это просто кукла. Никаких душ, никакой мистики.

Он подошел к зеркалу, взял принца, повертел его в руках, небрежно усадил обратно.

— А если уж вас так сильно пугает эта вещь, избавьтесь от нее. Можно просто выкинуть.

Оксана побледнела. Ее пальцы вцепились в воротник белой поношенной блузки и потянули вверх, будто она хотела прикрыть тканью искривленный гримасой боли рот. Мельника быстро вывели. Ему на смену уже спешили другие.

Предпоследней в квартиру зашла цыганка. К тому времени за окном стемнело, в комнате включили свет, и, отраженный от хрустальных подвесок люстры, он создал вокруг сидящей возле зеркала куклы ореол почти сказочного сияния.

Эльма напугала женщину. Худая, неряшливая, с растрепанными волосами, одетая в черное, с черными ногтями и жирно подведенными глазами, она влетела в комнату, словно одержимая, и, не мигая, уставилась на хозяйку. Потом медленно, с садистским удовольствием растягивая слова, стала рассказывать ей про беды и несчастья, произошедшие в доме. Женщина бледнела и едва держалась на ногах. Наконец очередь дошла до куклы. Цыганка хотела было схватить ее, но тут же отдернула руку.

— Во сне к тебе приходит, — глухим голосом сказала она, — В страшном сне. Просыпаешься ты, вскакиваешь, дома темно, потом уснуть не можешь. И из угла этого, где кукла сидит, то голоса, то шорохи. Однажды, вижу, музыка играла, которую муж твой любил.

— Да, да, — шептала женщина. — Все так. Все так.

Зрачки ее расширились от страха.

— Дух мужа твоего в нее вселился, — продолжила Эльма. — Сильно любил он тебя, а ты — его. Так сильно, что ревнует, отпустить не может, чужого мужика в доме боится. Даже сына извел.

— Что же мне делать? Что мне делать? — шептала Оксана дрожащими губами.

— Терпеть, — сказала цыганка — Попробуешь куклу из дома унести — разозлится он и отомстить может. Даже тебя из ревности убить. Потому что куклу унесешь, а отражение ее в зеркале останется. Из зеркала к тебе вернется.

— Но неужели нельзя…

— Можно. Если хочешь — попробую. Только в комнате не должно быть никого. Вон пошли все.

Эльма осталась в комнате одна. Камера подсматривала за ней из коридора. Свет погас, зажглась массивная свеча. Шепча и отплевываясь, со свечой в руке, Эльма подошла к сидящей у зеркала кукле, схватила ее когтистой рукой, унесла к столу, встала, закрыв спиной. Дрожал свет свечи, раскачивалась цыганкина голова, словно крылья, взлетали над столом ее острые локти. Потом Эльма задула свечу, включила свет и, выходя из комнаты, небрежно кинула женщине:

— Все. Ушел он.

Кукла лежала на столе в странной позе. Она была похожа на человека, у которого только что отняли жизнь. Оксана плакала на кухне и отказывалась зайти и убедиться, что все в порядке. Ей было очень страшно.

Следом в квартиру зашел Соколов. Он взял ее за руку, взглянул ей в глаза и улыбнулся мягкой красивой улыбкой. Оксана немного успокоилась. Ее грудь перестала судорожно вздыматься, из глаз исчезла тревога, на губах заиграла легкая улыбка.

— Пойдемте, взглянем на куклу, — сказал Соколов — Ничего не бойтесь, я буду с вами.

Он взял ее за руку, как ребенка, и вывел из кухни. Оксана послушно пошла, вытирая ладонью мокрые от слез щеки. В комнате Соколов взял куклу в руки, и Полине снова показалось, что она живая.

— Нет, — Соколов покачал головой, — кукла ни при чем. Где она у вас сидела? Здесь?

Он подошел к зеркалу и усадил принца на место, придав ему в точности такую же позу, в которой кукла сидела прежде.

— Кукла ни при чем. Если где-то в этой квартире и живет призрак вашего мужа, то это место — в вашем сердце.

Он осторожно дотронулся ладонью до груди Оксаны, и она положила сверху свою руку, будто хотела задержать снимающее боль прикосновение.

— Боль вашей утраты так велика, что вы сами себя наказываете. Именно вы вызываете все эти бури вокруг себя.

— Но кукла, шаги, голоса…

— Любому явлению человек должен найти подобающее объяснение. Если точного знания нет, мы начинаем опираться на свои представления о жизни. Кукла показалась вам подходящим объектом, и вы начали проецировать свою энергию на нее.

— Так, выходит, я сама…

— Только не спешите себя винить. Не каждый человек способен справиться с горем в одиночку, а вы остались совсем одна. Теперь боль уйдет, поверьте мне, я помогу. Чувствуете, как она исчезает? Вот сейчас станет совсем легко. Ну?

Женщина стояла, не шевелясь, ее глаза были закрыты, из-под закрытых век текли слезы. Потом она справилась с собой, кивнула и опустила руку. Соколов тут же отнял пальцы от ее груди.

— Ну вот и хорошо. Теперь ваша жизнь пойдет совсем по-другому. А куклу берегите, это очень красивая кукла. Тем более — подарок близкого человека.

— Так почему ты это смотришь? — спросил Кирилл, подходя к стойке.

— По-прежнему не твое дело, — ответила Полина.

— Ну и ладно, — он пожал плечами. — Только я вчера все равно проводил тебя до дома, хоть ты этого и не видела.

— Дурак, — ответила она.

Именно история с куклой все перевернула. Мельник заглянул в голову Насти, но сразу понял, что не увидит там верных ответов. Она не знала, что происходит в той квартире, она располагала только историями, которые написали для медиумов редакторы. Тогда Мельник решил покопаться в голове у хозяйки куклы. Он опасался, что снова наткнется на плотную завесу тумана, но тумана не было, и Мельник задался вопросом, почему его соперник, кем бы он ни был, сначала сопротивлялся тому, чтобы Мельник давал верные ответы, а теперь отступился от своей цели.

Голоса в его голове заволновались и загудели, когда он потянулся к Оксане, они приветствовали ее и звали присоединиться к себе. Мельник едва не оглох. Полный отчаяния голос женщины был так громок, что от него мучительно захотелось избавиться. Он эхом отозвался в теле Мельника, будто его черное пальто было стенами башни, внутри которой царила пустота. Захлопала, едва не сорвавшись с петель, ставня где-то внизу. Завыл ветер в заснеженных полях. Впервые, не заходя в «Мельницу», Мельник почувствовал себя перенесшимся в тот мир, где царил холодный телевизионный снег и где жила в заточении его ярость.

Крыса проснулась, метнулась из угла в угол. Серебристая шерсть блеснула в свете луны, острые коготки царапнули Мельнику сердце. Голоса завывали, смешиваясь с холодным стоном метели. Мельник почувствовал ярость.

Оксана жалела себя. Жалость разрослась до таких пределов, что превратилась во всепожирающее существо, которое начало управлять ее жизнью. Зародилось это существо в тот момент, когда у Оксаны умер муж. Она так долго горевала, что совсем перестала заниматься сыном и безвозвратно упустила своего избалованного нежного ребенка. После гибели сына страдание усилилось. Она стала чувствовать себя жалкой, к ней потянулись жестокие, жаждущие самоутверждения мужчины, которые уходили, взяв все, что им было нужно. Помочь ей было невозможно, и это злило Мельника больше всего. Серебристая крыса метнулась из угла в угол, мелькнул на фоне каменной стены яркий розовый хвост.

После съемок Мельнику стало особенно холодно. Но в этот раз кроме холода Мельник чувствовал в себе что-то еще — уверенность и силу, которых не было раньше. И держать сердце Саши ему стало легче.

Айсылу ждала его возле дома, в котором снимали программу. Она взялась ухаживать за ним, как за сыном, и отговорить ее было невозможно. Она говорила:

— Что ты, улым? Почему мне тебе не помогать? Не для тебя делаю — для себя. Так мне спокойнее.

Они шли к метро, Айсылу тихо рассказывала:

— Иринку ждать не будем сегодня. Не придет Иринка. Встреча у нее. Сама мне сказала. Молодая девочка, пусть сходит. Семью ведь надо. Деток.

Что-то встревожило Мельника в словах Айсылу. Он слышал тихий голос Иринки с мягким южным акцентом, видел блеск ее огромных глаз, и в животе его возникло ощущение, будто кто-то провел медиатором по туго натянутым струнам. Крыса в башне высунулась из темного угла и принюхалась, суетливо водя подвижным носом.

— Что, улым? — спросила чуткая Айсылу.

— Пока не знаю, — ответил Мельник, и она замолчала, понимая, что дело серьезное и нужно помолчать.

Они сели на скамейку в пяти минутах ходьбы от метро. Если еще недавно Мельнику нужно было точно знать, где находится человек, чтобы влезть к нему в голову, то теперь вдруг оказалось, что он может коснуться Иринки, просто подумав о ней.

— Станция «Фили», — сказал он Айсылу, — она сейчас выходит на станции «Фили».

Они поднялись со скамейки и молча дошли до станции метро. Вышли на «Филях», и Мельник начал кружить по району, отыскивая дома, образ которых остался в памяти Иринки. Когда они прибыли на место, вокруг было уже темно. В квартирах зажигались огни.

Иринка была в маленькой неопрятной комнате на восьмом этаже. Мужчину, который привел ее сюда, звали Вадим. Они познакомились на съемочной площадке: Вадим работал электриком. Он понравился Иринке тем, что постоянно говорил, какая она красивая.

Они уже встречались несколько раз, и теперь он пригласил Иринку к себе. Квартира была съемная, запущенная, неряшливая, с двумя комнатами и маленькой кухней. Судя по звукам, на кухне находился кто-то еще. Пахло пельменями и влажной пылью. Иринка понимала, зачем пришла, но ждала, что все произойдет не сразу. Она ждала красивых ухаживаний, и, к тому же, после многочасовой съемки ужасно хотелось есть. Однако Вадим сразу впился в ее губы жестким неудобным поцелуем. Его руки начали оглаживать грудь Иринки, трогали бедра, раздвигали ноги.

Он вскочил с просиженного дивана, потянул Иринку за руку и, когда она встала, рывком разложил старую, натужно «скрипящую» книжку. Достал из шкафа несвежее белье и быстрыми движениями расстелил его. Когда, хлопнув, раскрылась в воздухе застиранная простыня, Иринка почувствовала запах чужого немытого тела, но ничего не успела сказать. Вадим стащил с нее джинсы и кофту нервными рывками: голова застряла в горловине, штанина закрутилась вокруг лодыжки. Он раздел ее, навалился всем телом. Иринке было неудобно и немного больно. В спину врезалась планка диванного каркаса, на грудь Вадим давил слишком сильно, мешая дышать. Иринка попыталась поменять позу, а он, будто испугавшись, что она пытается сбежать, прижался еще сильнее. Схватил за бедро костлявыми крепкими пальцами, потянул к себе, заставляя изгибаться и двигаться так, как совсем не хотелось.

Иринке стало страшно. Жизни ее ничто не угрожало, боли Вадим не причинял, но он отнял у нее свободу. Насилие над телом невозможно было прекратить. Иринка хотела поменять позу, но он злобно шикнул:

— Да лежи ты тихо, твою мать.

Ужас заставил Иринку сжаться, и от этого следующее движение Вадима причинило ей боль. Она вскрикнула и толкнула его в грудь, но ладонь соскользнула и попала по горлу. Вадим занес руку, чтобы ударить в ответ.

Мельник одним прыжком пересек комнату и сдернул его с кровати. Тот упал с дробным стуком, будто весь состоял из множества острых углов. Иринка всхлипнула и села. В ее глазах стояли слезы, рука шарила по дивану в поисках одеяла, чтобы прикрыть обнаженное тело.

Мельник задыхался, пытаясь подавить гнев. Но крыса уже не пряталась, она покинула башню и требовала отмщения. Мельнику почти удалось загнать ее обратно, как вдруг за спиной у него возник крепкий, мускулистый человек с тупыми глазами и бычьим наклоном головы. Он положил ладони Мельнику на плечи и спросил:

— Ты че?

Мельник развернулся и ударил в тяжелую челюсть, чувствуя, как лопается на костяшках кожа. Парень тут же ударил в ответ, так что у Мельника потемнело в глазах. Удар был профессиональный, боксерский. Всего день назад Мельник ничего не смог бы с ним поделать. Только Мельника уже не было. Его место заняла крыса, страшная своим гневом и тем, что действовала не думая. Мельник был слеп, как ярость, он бил до тех пор, пока противник не упал на пол. Ему было жарко, в голове царила божественная, спасительная пустота: никаких голосов — только глухие звуки ударов. Кричали женщины. Слова одной из них Мельник разбирал:

— Убьешь! Убьешь! Остановись, улым, убьешь!

Он остановился, потому что страх навредить Айсылу был сильнее крысы. Тварь, смирившись, села на задние лапки и начала приводить в порядок всклокоченную, окровавленную шерсть. В ее красных глазах читалось одобрение.

Мельник увидел боксера, скорчившегося на полу. Руками он закрывал голову, на старых ржаво-оранжевых досках темнели капли крови. У себя на локте Мельник почувствовал чей-то вес: в него вцепилась Айсылу. Вадима не было там, куда Мельник его бросил. Он отполз за диван и теперь стоял, прижавшись к стене и держа Иринку за волосы. Ею он прикрывал свое голое, беспомощное тело, будто в него собирались стрелять. Иринкины ноги балансировали на выгнутой подушке дивана.

Мельник пошел вперед. Вадим трясся так, что дрожь его была отчетливо видна. Когда Мельник подошел ближе, Вадим резко толкнул Иринку прочь от себя, будто хотел попасть ею в пугающего противника, и она упала, путаясь ногами в мягкой, несвежей простыне. Мельник бросился вперед, но не успел подхватить. Иринка ударилась бедром о край дивана, выставила вперед руку, и рука подвернулась, когда вес всего тела лег на нее. Вадим пулей вылетел из комнаты, Мельник услышал, как хлопнула входная дверь. Иринка лежала на полу молча, широко распахнув глаза, и держалась за вывихнутое плечо. Айсылу подбежала к ней, наложила руки на больное место и вполголоса заговорила:

— Девочка моя, родная моя, ты не бойся. Хворь — я могу. Сейчас подлечу тебя, девочка моя.

Айсылу помогла Иринке сесть, нахмурилась, глядя на Мельника, и жестом показала, чтобы он придержал Иринку за голые плечи.

— Вправить надо руку, — объяснила Айсылу. — Ты не бойся. Я умею-то хорошо. И больно не будет. Нашептала я тебе от боли.

Мельник хотел возразить, что он не любит дотрагиваться до людей, особенно — до женщин, но не мог отказаться, потому что Иринке было страшно и больно. Мельник сделал, как велела Айсылу. Она резко дернула, спина Иринки уперлась в сильные руки Мельника. Спина была теплая, живая, от мягкой кожи приятно и призывно пахло. Мельник прикрыл глаза, борясь с накатившим желанием. Оно было острое, как тонкая проволока, и перерезало его живот под ребрами.

Айсылу набросила на Иринку одеяло и подошла к избитому парню, который трясся и всхлипывал в углу комнаты.

— Чшшш… — сказала она, голос у нее был сиплый и слабый, как будто ей было не пятьдесят, а на сорок лет больше. — Помогу тебе, боль сниму, хворь сниму, не виноват ты: другу хотел помочь, защитить его. Это правильно было. Зачем наказывать тебя? Сейчас полегче тебе будет. Чшшш… Только ты уж в следующий раз не бей без разбору, ладно?

Парень на полу судорожно кивал, все еще не отнимая от головы испачканных кровью рук. Иринку начала бить нервная дрожь. Крыса в темной башне пищала, и писк ее был похож на издевательский, торжествующий смех. Костяшки разбитой от ударов руки ныли, наливался кровью синяк на скуле. Но Мельнику нравилось чувствовать себя победителем, это было неожиданно и непривычно.

Когда Айсылу закончила с парнем, они с Мельником помогли Иринке одеться. Тело ее было ватным от страха, рука слушалась плохо, так что они были вынуждены обращаться с ней как с куклой. Мельник дотрагивался До обнаженного тела, стараясь не думать о том, что делает. Он смотрел на Айсылу и видел, как она устала. Ее пальцы плохо справлялись с застежками и пуговицами, на лбу выступила испарина.

Потом оказалось, что Иринка не может идти. Мельник подхватил ее на руки, прижал к себе, почувствовал на шее ее легкое дыхание. Запах волос, таких близких от его лица, пьянил его.

Он менялся, начинал по-новому смотреть на мир, и изменения ему нравились.

Пиха плакал, глядя, как из-под моста достают обгоревшее тело Фреда. Это был его друг, его надежный товарищ, часть его самого — мощная, внушающая уверенность, дающая власть над миром. Фред подарил Пихе ощущение полноты жизни, помогал убивать людей, прикрывал своим мощным корпусом. И вот теперь — умер.

— Один ехал? — спросил Пиху инспектор ГИБДД, останавливаясь рядом и закуривая сигарету.

— Один, — кивнул головой тот.

— В кузове что?

— Порожняком шел.

— Эй! — вдруг крикнули инспектору те, кто был совсем рядом с Фредом. — Гля!

Инспектор бросился туда, швырнув только что зажженную сигарету на обочину:

— Что там у вас?

— Кажись, труп…

Сердце Пихи сжалось: он вспомнил о мертвеце. Конечно, он же был там, когда начался пожар, он помог Пихе выбраться, а сам вспыхнул факелом, когда загорелась и оплавилась пластиковая кабина Фреда. Пиха совсем забыл про него — наверное, потому, что в глубине души не верил в реальность его существования.

— Не оборачивайся, — сказал голос за его плечом. — Смотри куда смотришь, делай вид, что меня тут нет. У меня мало времени. Ты понимаешь, что дела твои плохи?

— Понимаю, — ответил Пиха и сглотнул. Ему было очень страшно. Впервые в жизни угроза тюрьмы обозначилась перед ним так отчетливо. Он не представлял, как будет жить в грязной камере, в холодных стенах, как сможет вытерпеть грубое обращение преступников и конвойных. Он испугался, что его будут бить, и, возможно, даже убьют. А его совершенно не за что было убивать, он не сделал в жизни ничего плохого, ведь мертвец был уже мертвецом, когда познакомился с Борей.

— Если бы труп был свежим, — сказал голос за плечом у Пихи, — можно было бы соврать, что взял попутчика, и, когда случился взрыв, он не успел выпрыгнуть. Но труп будет отправлен на экспертизу, и в полиции поймут, что умер этот человек давным-давно. Тогда они придут и спросят, зачем ты возил в кабине полуразложившегося покойника. Что ты им ответишь?

— Я не знаю… — Боря больно сглотнул. Он уже не думал о Фреде, он просто хотел выкрутиться — Вы мне поможете?

— Это будет зависеть от того, примешь ли ты мои условия.

— Какие условия? Да говорите же скорей, они сейчас придут меня арестовать! — Боря старался шептать, но все же почти взвизгнул от страха.

— Не придут, — ответил голос. — Пока не придут.

— Какие условия?! — Боря не смел обернуться.

— Условия простые: работать на меня и слушаться.

— Работать — кем?

— Персональным водителем.

— А если нет? Я не отказываюсь, но — если?

— А ты знаешь, почему возник пожар?

— Я забыл тряпку на турбине двигателя.

— Ты бросил ее на обочину. Ты же не идиот, чтобы оставить ее там.

— Загорелась не тряпка?!

— Тряпка. Но ее положил не ты.

— А кто?

— Я.

— Не может быть. Нет, не может быть, — Пиха затряс головой, — Никто не подходил к капоту. Я бы заметил…

— Никто бы не заметил. Если я не хочу, меня никто не видит. Иногда это даже неинтересно.

Ниже по дороге из кабины извлекали обугленное, похожее на корявый древесный ствол тело мертвеца. Автобус с мальчишками уехал, было тепло и тихо. В лесу пели птицы, над холмами плыли рыхлые облака с лохматой прозрачной бахромой по краям, поблескивала сквозь камыши обмелевшая речка.

— Значит, Фред…

— Сгорел по моей вине, абсолютно верно.

— Но почему?! Зачем?! Он же… Он же…

— Он тебе мешал. И мертвец мешал. Ты отправился бы в тюрьму, если бы я не избавил тебя от них.

— Нет, не отправился бы! Вы не знаете, сколько раз… — Боря испуганно замолчал. Сердце его замерло, потом забилось, словно пыталось открыть грудную клетку, как захлопнутую дверь.

— Сколько раз тебе это сходило с рук? Отчего же, знаю, — сказал голос. — Но сегодня все пошло бы по-другому. Ты бы опрокинул автобус и, может быть, убил бы пару-тройку мальчишек. Они никогда не пристегиваются… Но водитель остался бы жив. У него было бы сотрясение мозга и перелом ключицы, но он остался бы в сознании. Он засвидетельствовал бы, что ты сделал это намеренно. Мало того: у него был видеорегистратор. У тебя не было шансов.

— Я согласен, — сказал Пиха. Он торопился: к ним шел инспектор ГИБДД. Пиха рассчитывал, что, как только он согласится, обладатель убедительного голоса тут же позволит ему сбежать, но неизвестный человек молча стоял за его плечом, и Пиха не смел двинутся с места. Инспектор подошел прямо к ним.

— Проезжайте. Зевакам тут не место. Проезжайте, проезжайте, — сказал он, указывая на припаркованный у обочины серый «Porsche», который Пиха заметил только сейчас. Пиха сделал было шаг к автомобилю, но вынужден был остановиться, чтобы не столкнуться с другим инспектором, подбегавшим к первому.

— Слышь, — запыхавшись, сказал инспектор, — а куда делся водила с Фреда? Только что тут стоял.

Боря съежился и с испугом взглянул инспектору в глаза. Тот посмотрел на Пиху с досадой, будто не его имел в виду.

— Паспорт его у меня остался. Вот, Павлов, Олег Сер-геич. В розыск, что ли?

— Давай в розыск, — согласился второй. Потом крикнул Пихе и его хозяину: — Проезжай! В отделение захотели?

Пиха бросился за руль. Он повернул ключ в замке зажигания и мягко тронулся с места, держа курс на Москву. Темная перегородка между пассажиром и водителем слегка опустилась.

— А потом? Они не найдут меня потом? — спросил Пиха.

— Нет, — ответил его пассажир. — Я сделаю так, что не найдут, — Он помолчал, потом добавил: — Кстати, ни слова не было сказано о вознаграждении. Ты будешь видеть их довольно часто. И не только видеть: дотрагиваться, раздевать, носить на руках…

— Кого? — спросил Пиха одними губами. Рот его пересох, и горло свело от волнения.

— Трупы, — устало отозвался голос. — Прекрасные Женские трупы. Никаких бомжей, никакого обмана.

Перегородка поднялась, и Пиха остался один. В голове у него звенело, он никак не мог осознать того, что произошло с ним в последние два часа.

Медиумы собирались у автобуса, который должен был отвезти их к руине. Время от времени кто-то забирался внутрь, чтобы дать отдых уставшим ногам, но почти сразу вылезал обратно — в автобусе было душно и невыносимо тоскливо. Он никак не мог отправиться, медиумов все время просили «еще подождать»: собирали и никак не могли собрать оборудование, ждали опаздывающих членов съемочной группы, обговаривали сценарий, а медиумам казалось, что съемочная группа бесцельно тратит время.

Через час, после того как автобус должен был уйти, подъехала Настя. Ее машина припарковалась у обочины напротив места, где стоял Мельник. Когда Настя повернулась на сиденье, чтобы спустить ноги на асфальт, колени ее высоко взлетели, и Мельник невольно обратил внимание на стройные икры, худые лодыжки и красивый изгиб стопы в туфлях на высоком каблуке.

В щербатой башне среди бесконечных снегов нетерпеливо попискивала серебристая крыса с красными глазами. В той же заснеженной стране за горизонтом плескали по черной воде широкие лопасти мельничного колеса и катались на беззащитных големах шуликуны.

В голове у Насти царил полный бардак, и Мельник, разбираясь в нем, нетерпеливо морщился. Он хотел не только подогреть ее интерес к себе, но и понять, кто же сегодня покинет шоу. Он предчувствовал неладное и наконец убедился, что уйти должна Айсылу. Подняв голову, он наткнулся на острый, внимательный взгляд — Настя пристально смотрела на него, пока он рылся в ее голове. В блеске ее глаз было что-то волнующее. Она стояла, гордо вскинув голову, и Мельник заметил, как красива ее длинная шея.

Настя увидела Мельника не сразу, а увидев — вздрогнула. Возбуждение, которое он в ней вызывал, переставало быть приятным. Настя чувствовала себя одержимой. К ней подошел Ганя.

— Решила приехать? — спросил он, волнуясь. — Думаешь, это хорошая идея?

— Нормальная, — отмахнулась она, продолжая глядеть на Мельника.

Ганя проследил за ее взглядом, и ноздри его раздулись от злости.

— Если они так похожи на меня, — продолжила Настя, — то я должна принять этот вызов. Почему нет?

— Ты уверена?

— Конечно. Как у вас дела?

— На час задержали отъезд, но уже выезжаем.

— Задержи еще.

— Но зачем?!

— Мне нужно поговорить с… С одним участником.

Ганя сжал челюсти.

— Сколько тебе нужно? — спросил он наконец. — Минут пятнадцать?

— Не меньше сорока.

Он не двинулся с места. Настя приподняла бровь:

— Иди, ты свободен.

— Настя, для этого я тебе время организовывать не пойду.

— Пойдешь! — Она смотрела на него в упор, язвительно и насмешливо. Ее рука гладила живот под ребрами, и Ганя заметил это болезненное движение.

— А прикажу, и за ручку его мне приведешь, и будешь шампанское в постель подавать! А нет — вышвырну тебя к чертовой матери! Ну не делай такое лицо, обиды — Дело не мужское. Ты похож на бабу, когда так смотришь. Иди, объясни людям про задержку.

Гане стало до смерти ее жалко. Он хотел назвать ее сукой или обругать матом, но сдержался. Во внезапно обострившихся чертах ее лица, в тяжелом дыхании и лихорадочном блеске глаз ему ясно увиделась болезнь. Ганя опустил голову и ушел туда, где курили, ожидая отправки, операторы.

Настя посмотрела на Мельника и махнула ему рукой. Он кивнул и вошел вслед за ней в обшарпанный подъезд, в котором снимала помещение производящая компания. Настя шла впереди, и он смотрел, как покачиваются ее бедра, как напрягаются икры при ходьбе. Одновременно перед глазами Мельника встала обнаженная Иринка, руки напряглись, словно снова почувствовали ее вес, грудь ощутила тепло ее тела. Он яростно хотел женщину. Настя покачивала бедрами в нескольких шагах впереди, призывая догнать себя. В круглой башне бегала из угла в угол предвкушающая свободу крыса, в голове стихали голоса людей, которые просили от Мельника помощи.

Он почти потерял над собой контроль, и это его разозлило: крыса могла пищать сколько угодно, но единственной женщиной, до которой Мельник действительно хотел дотронуться, была Саша. Он прикрыл глаза и представил, как проводит пальцами вдоль тонкой ложбинки ее позвоночника и ощущает, как подрагивает теплая нежная кожа.

Настя загремела ключами, открывая дверь своего кабинета. Она не включила свет, но жалюзи были открыты, и в кабинете хватало света от уличного фонаря. Этот свет придавал вещам мягкий интимно-оранжевый оттенок.

— Что вы хотели мне сказать, Анастасия… простите, не помню вашего отчества, — мягко спросил Мельник.

— У меня нет отчества. У тех, кто работает на телевидении, не бывает отчеств. — Настя улыбнулась. — Так что можешь звать меня как хочешь. А я буду звать тебя Мельник, ладно? Мееельник, — она протянула ударный слог, как будто от слова ей стало вкусно.

— Ладно, — согласился он. — Так что ты хочешь сказать? Там ждут люди, съемка и без того сильно задержалась. Это неправильно.

— Я вспомнила, — сказала Настя, — что не забрала у тебя зажигалку. А она недешево стоит. Это «Дюпон».

— Да, конечно, — спохватился Мельник. Ему и в самом деле было неудобно, что он забыл о зажигалке. Ладонь Мельника нырнула в карман пальто, но там скопилось слишком много ерунды, чтобы зажигалка сразу нашлась. Пальцы натыкались на скомканные бумажки, кольцо с ключами, мелочь и бумажные деньги, и даже маленькая банка меда все еще лежала там, но выловить зажигалку было совершенно невозможно.

Настя подошла ближе, положила руку ему на локоть.

— Не ищи, — сказала Настя, — оставь себе. Мне будет приятно знать, что у тебя есть что-то мое.

Ее рука нырнула под пальто и легла на его грудь над самым сердцем. Сердце вздрогнуло и забилось, как пойманное, ему хотелось вырваться из-под тонких, красивых пальцев, пока не узнала Саша.

— Мне страшно, — произнесла Настя, — Ты видел, как эти мертвые женщины на меня похожи? Мне кажется, ты мог бы меня защитить. Ты такой сильный, такой высокий.

— Я обязательно помогу, — ответил Мельник, отстраняясь и отводя от себя ее руку. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы никто больше не пострадал. Но, кажется, он охотится не за вами.

— Ты же хочешь меня, — с удивлением сказала Настя. — Я видела это по твоим глазам. А если не хочешь, зачем же ты пошел за мной? Ме-ееельник.

- Я думал, что нужна моя помощь, и ошибся, — сказал он, — Мне лучше вернуться к автобусу.

— Стоять! — Настя была так убедительна, что Мельник остановился. — Я, выходит, была идиоткой все это время?

— Почему? — спросил Мельник, — Вовсе нет.

— Взяла тебя в шоу, держала столько программ подряд. Ради чего? Чтобы ты сказал: «Я пойду»? Нет. Твоя очередь отрабатывать.

Мельник тронул ее мысли быстро и глубоко: они были черными и спутанными, в этой голове было как в квартире, в которой только что потушили пожар. Настя испытывала к нему такие сильные чувства, что перегорела. Он вычерпал ее до дна. Нужно было искать другие пути, чтобы остаться на шоу.

— Меня ждут на съемке, — сказал он и вышел, испытывая жгучее чувство вины за то, что так поступил с человеком.

Ганя стоял под деревом через дорогу от подъезда и смотрел на темное окно Настиного кабинета. Она и Мельник появились из подъезда совершенно неожиданно для него, и Ганя лихорадочно попытался вычислить, могло ли им хватить времени. Потом он увидел Настино лицо и понял, что ничего не было. Мельник, по обыкновению закутавшийся в пальто, быстро прошел мимо и смешался с толпой у автобусов. Настя остановилась около Гани.

— Нужно переиграть все, — резко сказала она тоном, не терпящим возражений. — Пусть он сегодня вылетит. Ты меня понял, Ганя?

— Кто вылетит? Мельник?

Она посмотрела на него исподлобья, слегка наклонив голову, как смотрят провинившиеся дети, не желающие признать своей вины. Тогда Ганя ответил:

— Сегодня он не вылетит.

— Вылетит.

— Нет, Настя. Сегодня он останется. Программа почти собрана. Мы монтировали так, чтобы он смотрелся как можно лучше — ты сама это просила. Если оставить монтаж как есть и выгнать его, зритель посчитает это несправедливым и потеряет доверие к программе.

— Перемонтируешь. Ну чего ты так смотришь? Время у тебя есть. Вырежешь все его правильные ответы, у тетки выберешь слова в его адрес самые резкие. Что мне, учить тебя? А этой, блинолицей, вернешь фразу, где она что-то в тему ляпнула…

— Я не буду этого делать. Я уже пообещал людям выходной.

— Отменишь.

Ганя молчал, пытаясь подобрать самые нейтральные, самые спокойные слова, потом выдохнул и тихо произнес:

— Настя, что касается личной жизни — ты можешь делать что тебе вздумается. Но работу не трогай. Программа не будет меняться по сто раз по твоей прихоти. И люди не будут лишаться выходных. И сценарии меняться не будут. Сегодня мы выгоним Гарееву. Мельника — в следующий раз, если ты, конечно, не передумаешь. Вдруг он еще исправится?

Ганя не смог сдержать кривой усмешки, и мучительное видение Мельника, черноглазого, черноволосого, широкоплечего, обнимающего Настю, встало у него перед глазами.

— Я режиссер, и текущая программа выстроена. Ты — продюсер. Вот и выстраивай следующую программу так, чтобы Мельник вылетел.

Ганя ушел. Настя стояла, задыхаясь от гнева, потом отправилась к автобусам. Съемочная группа занимала свои места. Настя увидела Иринку и зло прошептала:

— Допрыгалась, сучка, — уволена. Больше ты ему ничего сливать не будешь.

Съемки в этот раз начались нервно. Опоздали больше чем на час и обнаружили возле парка полицию, которая не пускала за ограду никого, кроме членов съемоч-^н°й группы по заранее подготовленным спискам.

Перед оградой толпились журналисты, которые уже знали о серийных убийствах. Когда медиумы вышли из автобуса, журналисты окружили их тесным кольцом. За ними стояла плотная стена зевак и поклонников. Мельник постарался проскользнуть за решетку парка как можно быстрее, и полицейские буквально передавали его и других из рук в руки. С журналистами остался только Соколов.

— Убийства девушек связаны с шоу? — выкрикнул один журналист.

— Думаю, да, — ответил Соколов, с достоинством склонив свою седеющую голову и двумя руками опираясь на трость. — Я даже уверен, что да. Определенно — да.

— А кто убийца?

— Я не знаю, — сказал Соколов, пожимая плечами. — Это может быть кто угодно.

— Но разве медиумы не могут сказать, кто это делает? — выкрикнул звонкий девичий голос из журналистской толпы. Люди вокруг нее одобрительно рассмеялись.

— Преступник, совершающий эти ужасные злодеяния, прекрасно знает, с кем имеет дело, — в голосе Соколова появились металлические нотки. За его спиной темнел зловещий, погруженный в тишину парк — И когда я пытаюсь рассмотреть его лицо или понять, как он будет действовать дальше, то натыкаюсь на сплошную темноту.

— То есть, выходит, он тоже обладает паранормальными способностями? — пробасил другой журналист.

— Выходит, что так.

— И значит, это может быть кто-то из участников шоу?

— Не могу этого отрицать, хотя склонен предполагать, что действует кто-то извне. Может быть, медиум, который не попал на шоу и решил отомстить. Может быть, кто-то, у кого есть личные счеты с одним из участников. Мне трудно сказать. Я попытаюсь раскрыть тайну, но не обещаю, что это будет легко. Мы имеем дело с очень серьезным противником.

Настя занервничала: вопросы интервью не были оговорены с генеральным. Могли возникнуть неприятности. Она пробралась к Соколову, понимая, что любого из ассистентов он просто проигнорирует, и прошептала ему на ухо:

— Владимир Иванович, нужно идти.

Журналисты обрадовались появлению Насти. Ее обступили, оттесняя от Соколова, к ней потянулись тонкие черные морды длинных микрофонов. Она пожалела, что показалась им на глаза, но отступать было поздно.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю короткое заявление. Руководство проекта понимает всю тяжесть сложившейся ситуации, осознает, что велика вероятность того, что убийства девушек связаны именно с нашими съемками, и готово прекратить съемки в парке. Однако полиция приказала нам продолжить работу. Мы делаем это с болью в сердце и приносим искренние соболезнования родственникам жертв.

Произнеся это, она развернулась и стала пробираться через толпу, игнорируя другие вопросы. Позади себя она слышала шепот: «Похожа. Как же похожа!» Страх холодком расползался по ее телу.

Пока продолжались интервью, Мельник стоял по ту сторону ограды и смотрел на темные верхушки деревьев. Он думал о Саше и чувствовал себя виноватым. Ему захотелось немедленно сделать ей какой-нибудь подарок, и он, не придумав ничего лучше, откатил время ее сердца еще немного назад. На лбу Мельника выступила испарина, мир растаял и стал расплывчатым. Мысль о том, что отыгранные минуты так дорого ему даются, разозлила Мельника. Серебристая крыса в башне металась от стены к стене. Мельник мог бы унять ее, но не сделал даже попытки. Ему понравилось, что с появлением злости сильно и точно застучало сердце, быстро побежала по венам кровь, стали ясно видеть глаза. Его тело хотело движения, действия, борьбы.

Но что-то мешало ему наслаждаться новым состоянием. Он обернулся и увидел за оградой парка женщину. Они стояли и смотрели друг на друга: лицо к лицу, глаза в глаза. Ее некрасивые руки все так же держали картонку с фотографией маленького Сережи. Мельник не думал, что может чем-то ей помочь, но был готов к тому, что она подойдет и спросит. А она не подходила, стояла и смотрела, как будто он должен был сделать все сам.

Его увел от ограды ассистент — съемки на руине начинались. Мельник вспомнил, что Айсылу стоит с ним рядом в последний раз, только когда взобрался по щербатым ступеням.

Полиция не спускала глаз с членов съемочной группы. Один полицейский пересчитывал всех по головам. Мельник коснулся его и увидел, что девушка была уже убита. Полицейский знал, как она выглядела и во что была одета. Одна оранжевая туфля на высоком каблуке потерялась в Малом Трехсвятительском переулке, в нескольких метрах от ее дома. Это случилось прошлой ночью, когда убийца нес свою жертву к машине. У девушки были черные волосы, стройная фигура и выпуклая родинка на левой груди.

Внизу, у подножия руины, Анна начала говорить свой текст. Один за другим включались направленные на участников шоу прожектора, и Мельник почти перестал видеть.

— Сегодня наш проект, — проговорила Анна, растягивая слова, — покидает… Айсылу Гареева!

Но прожектор над Айсылу не погас. Вместо этого луч его взмыл вверх в сторону и уперся в крону старой ветвистой липы. Сентябрь только начался, листва на ней была зеленой и густой, но кое-где в ней виднелись широкие светлые пятна. Сначала Мельник думал, что это широкие пожелтевшие листьями, но минуту спустя он начал различать в кроне бледный оттенок человеческой кожи.

С громким хрустом сломались ветки. Сначала поддался самый толстый сук, вслед за ним, с легким шорохом, раздвинулись те, что потоньше. Взмахнув руками, будто пытаясь удержаться на дереве, труп молодой женщины упал вниз. Он падал мучительно долго. Даже кричать женщины начали не сразу. Медиумы, стоявшие на неширокой стене, вцепились в перила. Ундина села на камни и стала хватать ртом воздух, как будто тонула. Айсылу едва не упала, но Мельник успел ее подхватить и держал под локоть, пока они торопливо спускались вниз.

— Убийца — молодец. Кто бы он ни был и зачем бы ни совершал эти ужасные преступления — а поверь, мне действительно жаль этих несчастных женщин, — он делает для нас очень много. Если бы я знал, кто это, или мог предотвратить убийство, я бы это сделал. Но я не могу, и все, что мне остается, — обратить последствия в свою пользу О нас говорят даже конкурирующие телеканалы, даже газеты, которые никогда не обратили бы на нас внимания. Чем больше трупов попадает нам в кадр, тем больше говорят. Я пытаюсь прекратить это, я прошу разрешения закрыть программу, но мне не разрешают! Они хотят поймать преступника на живца. Рейтинг растет, рекламодатели сходят с ума. Все хотят приложиться к трупу. Прибыль возрастает больше чем вдвое. И я — заметь — совершенно ни при чем. Просто все так удачно складывается. А девушек жаль. И если бы я мог что-то сделать, я бы ни секунды не сомневался, и никакие деньги мира не помешали бы мне выдать преступника. Я же честный человек, и я категорически против убийств.

Дверь в «Мельницу» открылась с трудом, будто уперлась во что-то мягкое. Стали слышны приглушенные голоса и позвякивание вилок о посуду. Мельник толкнул дверь сильнее, и то, во что она упиралось, мягко заскользило по полу. Когда щель стала достаточной, чтобы протиснуться, Мельник вошел в кафе и увидел сидящего на полу ребенка. Это была маленькая, лет двух, девочка в пышном платьице и белых колготках. Она сидела на линолеуме, обложившись листами бумаги, цветные карандаши рассыпались вокруг нее. Когда Мельник протиснулся в дверь, девочка подняла недовольное личико и попыталась ударить кулачком по его ботинку. Мельник убрал ногу, она захныкала, неуклюже поднялась на ножки и побежала к родителям.

В длинном зале «Мельницы» было столько посетителей, что свободных столиков не осталось. Мельнику пришлось занять место у стойки, где уже сидели несколько человек. Он был расстроен, голоден и немного зол. Крыса начала возбужденно возиться в своем углу.

Ярость требовала мяса, и Мельник знал, что уступит. Ему нравилось быть сильным.

Раскрасневшаяся и уставшая Александра вытерла перед ним залитую соком стойку и небрежно бросила на нее растрепанное меню. Мельник заказал мясо, овощи, хлеб, рюмку водки и ждал, в нетерпении постукивая пальцами по столешнице. «Мельница» была полна запахов еды: пахло острым, жареным, соленым.

Взгляд Мельника наткнулся на синюю папку, которую кто-то забыл на соседнем стуле. Убивая время, он открыл ее и прочитал название дипломной работы: «За-ложные покойники в фольклоре народов Севера». Он рассеянно перелистывал страницы и вдруг увидел слово «шуликуны». «Эти духи, — прочитал Мельник, — появляются из рек зимой, на святочной неделе. Своими острыми головами они разбивают лед возле берега и отправляются к деревням, чтобы принять участие в народных гуляниях. Любую шутку они способны довести до трагедии или абсурда. Шуликуны не умеют остановиться: дерутся, пока есть силы, и оскорбляют, пока это не становится невыносимым. Духи не связаны никакими морально-этическими нормами, и поэтому их издевательства жестоки и изобретательны. На шуликунах всегда яркие одежды, и поначалу праздник, на который они приходят, кажется очень веселым. Но духи быстро переходят грань. Остановить их можно только применив физическую силу. Шуликунов лучше всего давить: лошадьми, телегами, санями…»

Мельник с отвращением захлопнул папку. Не только шуликуны, не умея остановиться, доводили все до абсурда. «Ты поверишь!» жило по тем же законам. Мельник давно уже не верил, что сможет, снимаясь, помочь людям или честным путем собрать деньги на лечение Саши. Но съемки меняли его, дарили ощущение силы. Он больше не боялся, что случайно отпустит Сашино сердце, он научился отматывать его время обратно. Мало того, он научился легко касаться человеческих разумов, не причиняя им вреда.

Была и еще одна причина, по которой Мельник держался за шоу: смерти девушек, туман, не давший ему прочесть историю водителя Фреда, и темная тень, мелькнувшая в Настиной голове, сплетались в загадку, которую важно было разгадать.

Александра остановилась на мгновение, отпихнула в сторону грязный поднос, смахнула волосы с блестящего лба и достала пульт от телевизора. К гулу голосов в кафе добавился резкий звук заставки. Выплывающие из тумана буквы сложились на экране в дымчатые слова «Ты поверишь!». Мельник вспомнил, что сегодня должны были показывать первую программу сезона.

Люди за столиками лениво подняли головы к экрану. Они смотрели шоу, жевали, разговаривали. К середине выпуска многие начали узнавать Мельника. Перед ним уже стояла огромная тарелка с мясом, он впился зубами в кусок и старался не смотреть по сторонам.

Кто-то врезался в высокие ножки барного стула, на котором сидел Мельник. Он наклонился, уверенный, что это снова чей-то ребенок, но вместо детского лица увидел крохотные глазки, уродливую морду и высокую шапку с острым верхом. Шуликун оскалился, показывая острые кошачьи зубки. Мельник обернулся и увидел, что шулику-нов в «Мельнице» много. Они скакали между столиками, дергали посетителей за полы. Один держал в руках сковороду с мерцающими красным углями. Он встряхивал сковородой, угли взлетали вверх, искры фейерверком летели во все стороны, люди за столиками смеялись и аплодировали. Шуликун потряс барный стул и зло оскалил зубы. Мельник вскочил на ноги, человек рядом с ним засмеялся и стал показывать на него пальцем.

Людей в кафе становилось все больше, и все больше становилось шуликунов. Все чаще звучал короткий, отрывистый, громкий смех.

Острые зубки впились в ногу Мельнику, он ударил каблуком наугад и едва не попал по той девочке, что сидела на полу, когда он пришел. Шуликнун зло оскалился, показал на Мельника пальцем, его островерхая голова осуждающе покачалась из стороны в сторону. Отец девочки, молодой высокий парень, вскочил из-за стола и ударил Мельника кулаком в лицо. Удар был такой неожиданный, что Мельник не успел увернуться. Он пролетел сквозь толпу под смешки и редкие аплодисменты и ударился о стол, а когда поднял глаза, увидел, что за столом сидит всего один человек — женщина с фотографией Сережи. Она смотрела на Мельника пристально, не мигая, и он вдруг понял, что она очень молодая — ей не было еще тридцати, хотя выглядела она старухой.

Мельник встал и вернулся к стойке. Александра вышла в зал с мокрым полотенцем в руках и схватила за шкирку первого попавшегося шуликуна. Когда он пытался боднуть ее острой макушкой, хлестко оттянула полотенцем по ушам. Шуликун затих и обмяк, его лапки безжизненно свесились вдоль туловища. Александра распахнула заднюю дверь и выкинула мелкую тварь в сугроб. Второго выпихнула коленом под зад. Одного за другим Александра выгоняла шуликунов прочь. По мере того как их становилось все меньше, редела и толпа. Люди расходились, разочарованно опустив головы. Кафе пустело. Расплачиваясь и бросая скомканные салфетки в тарелки с объедками, люди медленно текли к выходу.

— Может, автограф возьмем? — спросила мужа молодая женщина с плохо вымытыми волосами. На руках у нее сидел чумазый мальчишка, еще один, постарше, цеплялся за ее свитер, чтобы не потеряться в толпе.

— Возьми, — хрипло ответил муж, почесывая ногу сквозь растянутые спортивные штаны. — Хотя мне старикан больше понравился.

— Думаешь, скоро выгонят? — спросила жена.

— Черт его знает. Может, дальше пройдет. Так что возьмем на всякий случай.

Они разговаривали, стоя возле Мельника, будто возле экспоната в музее восковых фигур. Муж пошарил в кармане своих штанов, достал измятый лист бумаги и шлепнул его на стойку перед Мельником.

— Пиши давай, — требовательно сказал он.

Мельник вспыхнул от ярости, но из-за детей сдержался и покорно расписался на грязном клочке.

Семья ушла, в кафе не осталось никого, кроме Мельника, Александры и женщины с фотографией Сережи.

Мельник посмотрел на мясо, которого в тарелке осталось довольно много. Спиной он чувствовал пристальный взгляд женщины, и, хотя есть ему хотелось очень сильно, а мясо выглядело аппетитно, кусок не лез в горло. Чтобы не сидеть над тарелкой просто так, Мельник подобрал со стойки забытую кем-то книгу. Она была маленькая, в бумажной серо-зеленой обложке с изображением молнии над ведущим в никуда шоссе. Корешок был переломлен, и книга раскрылась посередине. «You see, — прочитал он, — I am the only one of us who brings in any money. The other two cannot make money fortune-telling. This is because they only tell the truth, and the truth is not what people want to hear. It is a bad thing and it troubles people…» [5]

За спиной послышались легкие шаги — женщина с фотографией Сережи ушла из «Мельницы». Теперь никто не смотрел Мельнику в спину, но у него все равно не получилось доесть.

Автобусы подъехали к парку. Толпа перед оградой стала еще больше. Люди посмотрели первую серию шоу и новости, в которых обсуждались убийства. Теперь они хотели видеть все собственными глазами.

Медиумы медленно двигались сквозь толпу. Ассистенты — крепкие мужчины в темных футболках — отодвигали в сторону поклонников. Мельник шел последним. Женщина с фотографией Сережи рванулась к нему сквозь толпу, проскользнула под рукой ассистента и упала на колени, вытянув перед собой руки, в которых держала свою картонку. Ее обветренные, растрескавшиеся губы что-то шептали. Мельник отстранил от нее ассистента, наклонился и услышал, что она говорит:

— Помогите! Пропал. Полгода нет. Никто не может найти. Никаких следов. Я с ума схожу. Где он? Его мучают? Скажите мне! Скажите мне! Скажите! Я знаю, что он жив. Ему плохо? Скажите!

Шепот перешел в крик. Фотография упала на землю, две иссохшие руки вцепились в руки Мельника. Сразу три оператора, протиснувшись сквозь зевак, снимали неожиданный эпизод.

— Я ничего не могу, — сказал Мельник. — Я не ищу людей по фотографиям. Я хочу помочь, но не знаю как.

— Ты врешь! — зло выкрикнула она и вскочила на ноги — Ты просто не хочешь! Тебе плевать на меня! Его мучают там, а ты ходишь мимо меня в своем красивом пальто!

Она плюнула Мельнику в лицо и бросилась к нему, целясь в глаза скрюченными пальцами, тонкими, как когти большой птицы. Мельник раскрыл объятия, и она, не ожидая этого, упала к нему на грудь. Он обнял ее и стал качать, успокаивая. Люди в толпе глазели на кликушу, некоторые с состраданием, некоторые — смеясь.

Мельник и женщина обнимались, их тела прижались друг к другу плотно, словно были телами влюбленных, которым предстояла разлука.

Женщина что-то шепнула. Камера уловила едва заметное шевеление ее подбородка, но разобрать сказанное слово было невозможно. Казалось, и Мельник не должен был расслышать: слово ударилось в его грудь, запуталось в тяжелом драпе пальто — но он услышал.

— Жив, — сказал он, отстранил от себя женщину, поднял с земли картонку с фотографией мальчика, бережно отряхнул ее и протянул в сторону руку. Кто-то из зрителей тут же вложил в нее ручку, заготовленную для автографов. На обратной стороне картона Мельник написал несколько слов. Его движения были размашисты и злы. Кончик стержня утопал в мягком картоне, оставляя глубокие борозды. Мельник был очень красив в эту минуту, его синие глаза сверкали, сильные плечи расправились, он даже как будто вырос и поднялся над толпой.

Закончив, он нашел глазами полицейского и отдал ему картонку, сказав:

— Он держит ребенка в доме. Дом бревенчатый, старый. Рамы на окнах двойные, покосившиеся, с облупленной краской. Грязные окна и стекла плохие, волнистые, через них все искаженное — знаете? Перед домом… слово забыл… низкий забор из тонких реек… палисадник! Без цветов, конечно, там трава высокая. Сейчас желтая, стебли поникли от дождя. Такие безобразные гнилые шалашики. Во дворе сарай, собранный из чего попало: доски, железные Щиты. Три были когда-то ярко покрашены: в синий, желтый и красный. Но теперь краска пошла струпьями.

— Какого ребенка? Кто держит? — спросил ошалевший лейтенант, который не рассчитывал попасть в кадр, а пробрался через толпу, чтобы убедиться в безопасности участника.

— Ее ребенка, Сережу, украли полгОда назад. Украл сумасшедший. Думает, что это его сын. Я написал адрес.

Соседи про ребенка ничего не знают, он не выпускает его гулять. Пытается заботиться о мальчике, печалится, когда тот плачет и хочет обратно к маме. Он считает, что сына накачали наркотиками. Ждет, когда мальчик признает его отцом.

Лейтенант вчитался в адрес, покачал головой, показал картонку двум другим полицейским, которые подошли узнать, в чем дело.

— Это что, деревня? — спросил он Мельника. — Да таких названий по стране знаешь сколько?

— Я знаю регион, — шепнул Мельник. — Только я забыл, как он называется. Сейчас я подумаю. У меня как-то много вылетело из головы.

Айсылу с тревогой смотрела на него из толпы. Мельника трясло, в глазах его появилось то бессмысленное выражение, которое бывает у очень пьяных людей. Мама Сережи подошла к нему и обхватила ладонью его локоть. В ее глазах появилась надежда, горестные складки на лице почти разгладились, и это сразу убавило ей лет.

— Где это? — с надеждой спросила она Мельника.

— Карелия… — тускло ответил он.

Полина смотрела этот эпизод не на работе, а у Кирилла. Она не могла сосредоточиться на том, что происходит, потому что нервничала. Еще никогда Полина не встречалась с мужчиной во второй раз. Это было как заблудиться в лесу, она не знала, что должна делать и как себя вести.

Кирилл ухаживал за ней, и это пугало еще больше никто так раньше не делал. Она думала, что он в любую минуту может сказать: «Уходи, ты мне не нужна».

В «Ты поверишь!» закончились испытания, и на экране появилась Анна. Она стояла на фоне задника, испещ-peftrioro названиями шоу. В руках ее был большой желтый конверт.

— Я приношу вам свои извинения, — начала она тихим, чуть хриплым голосом, — за то, что наша программа лишилась привычного финала. Мы по-прежнему снимаем заключительный эпизод каждой серии на прежнем месте, как просит полиция, однако решили не показывать его в эфире из уважения к памяти погибших девушек. Мы делаем все, чтобы убийства прекратились. Лучшие из наших участников подключились к расследованию, однако в интересах следствия мы не можем рассказать вам о результатах их работы. Как только убийца будет найден — а это непременно случится в ближайшем будущем, — мы вернем программе привычный финал. А пока, после минуты молчания, которой я предлагаю почтить память жертв, я объявлю имя участника, покидающего проект.

Анна склонила голову и замолчала. Потом открыла конверт и показала в камеру листок, на котором было написано имя старухи с розой.

— А теперь хочу показать вам кадры, которые мы получили из Республики Карелия, — сказала Анна, — Полиция нашла мальчика по адресу, который указал участник шоу «Ты поверишь!» Вячеслав Мельник.

На кадрах полицейской хроники все было так, как он говорил: палисадник с гниющей травой, толстые рамы с плохими стеклами, сарай, собранный из старых железных щитов, и мужчина, который плакал искренними слезами, когда испуганного, измученного, больного от страха Сережу передавали матери.

Мельник не знал, как помочь женщине с фотографией Сережи, но хотел помочь так, что боль сочувствия пронизывала его с головы до ног. Когда она захотела выцарапать ему глаза, он подумал: «Пусть ударит. Может быть, ей станет легче», — и раскрыл руки.

Когда их тела соприкоснулись, Мельнику показалось, будто к нему подключили антенну. Женщина чувствовала своего мальчика, но не могла разобрать сигнал, ей словно нужен был декодер. Мельник оказался нужным устройством, он получил ее сигнал и мгновенно превратил его в картинку: дом, ветхую стену, проржавевшую табличку с номером и названием деревни — полустертые, но все же читаемые буквы. Но напряжение, идущее от Сережиной матери, было так велико, что Мельник перегорел. Голова стала пустой настолько, что в ней трудно было найти нужно слово. К Мельнику вернулись недовольные голоса, он снова чувствовал холод.

Ему больших усилий стоило вспомнить слово «Карелия», но, как только он вспомнил, от него отошли. Полицейские совещались, женщина неотступно следовала за ними, боясь, что они забудут про ее мальчика.

Мельник отошел к ограде и отдыхал, прижав лицо к холодным влажным прутьям, вцепившись в них руками. Перед его глазами плыли образы из видения. Он опять видел дом, окна, сарай из щитов, палисадник и табличку, но рядом с ними в голове крутилось еще что-то темное, массивное, похожее на недогруженный файл. Мельник сосредоточился, ему хотелось разобрать, что это, но тут его похлопали по плечу. Мельник повернулся и увидел Ганина.

— Пойдемте, — сказал режиссер. — Мы должны отснять финал. Вас ждут.

Мельник шел за ним, но его била такая сильная дрожь, что он споткнулся и был вынужден схватиться за Ганина, чтобы не упасть. Тот повернулся и критически осмотрел Мельника.

— Оу! — сказал он наконец, — Давайте-ка вы на руину не пойдете! Не страшно, все равно съемка не для эфира.

Мельнику нашли складной стул, он сел и прикрыл глаза, откинувшись на матерчатую спинку. Со своего места он видел только спины операторов и осветителей, рядом с ним стояли полицейские. Веки Мельника налились тяжестью, он начал дремать. Сквозь полусон ему было слышно шуршание полицейских раций, треск помех и механические голоса. Анна выкрикнула имя проигравшего, и наступила напряженная тишина. Люди боялись перешептываться, стояли и ждали. Мельник с трудом открыл глаза и увидел растерянных членов съемочной группы. Они озирались по сторонам в ожидании нового трупа, но ничего не происходило. Мельник захотел встать и подойти к полицейским, но ноги плохо слушались его. Тогда он с трудом обернулся назад, где кто-то сидел на таком же складном стуле. Мельник видел его нечетко, краем глаза.

— Нужно прочесать парк, — сказал он, — Потому что девушка убита. Может быть, что-то спугнуло его, и он не рискнул подойти ближе, но тело точно где-то здесь.

Человек не ответил. Мельника насторожила его неподвижность и странная, телесного цвета, одежда. Он сделал усилие и повернулся, чтобы рассмотреть соседа повнимательнее.

В кресле сидела мертвая женщина. На ее горле краснели уродливые кровоподтеки. Тонкая шея была сломана, и голова женщины склонилась под странным углом. Все ее тело было покрыто мелкими царапинами и налипшим мусором, словно ее волочили по земле. Мельник дотянулся до ближайшего полицейского и дернул его за рукав. Тот обернулся и онемел от неожиданности. Люди вокруг тоже начали замечать тело.

Пиха больше не скучал ни по Фреду, ни по мертвецу. Теперь он держал женщин, когда они умирали, и после смерти их тела оказывались в полном его распоряжении.

Последнюю он раздел в машине, на заднем сиденье, упиваясь ее покорностью, а потом поехал по городу, останавливаясь у мусорных баков и выкидывая вещь за вещью. Все это время тело лежало на полу за спинкой водительского кресла, и Пихе было приятно знать, что оно там. Никогда прежде ему не давали побыть с жертвами наедине.

В парке Пихе было страшно. Он едва мог заставить себя как ни в чем не бывало проходить мимо дежурящих у входа полицейских и мимо толпы зевак, неся на руках обнаженный женский труп. Длинные черные волосы жертвы легонько ударяли по плотной ткани брюк. В горле его пересохло, он мучительно сглатывал и чувствовал себя внутри кошмарного сна с его напряженным, мучительным ожиданием плохого. Пиха боялся, что у медиума не хватит сил: люди очнутся, увидят его с жертвой в руках и подумают, что он убил ее. Это было бы нечестно, потому что он отнимал жизни у других людей, это было давно, и большую часть работы делал Фред.

Пиха входил в парк до приезда съемочной группы. В прошлый раз он оставил жертву у подножия руины, сходил за стремянкой, поднял тело наверх, уложил в развилку ветвей, которую они с медиумом присмотрели днем раньше, сложил лестницу и ушел. В этот раз он прошел с девушкой в глубину парка и долго сидел с ней бок о бок в темноте. Тело ее закоченело, но они заранее придали ей нужную позу, чтобы не возникло проблем во время шоу. Сидеть рядом с ней было уютно. Пихе даже стало казаться, что девушка похожа на мертвеца. Не хватало только запаха сырой земли и прелых листьев. Он понял, что скучает, и, чтобы ждать было не так тоскливо, стал зачерпывать горстями землю и перегной и втирать в красивое белое тело. Пиха почувствовал знакомый запах, и ему стало хорошо и спокойно.

Закончив, он лег на землю и стал думать о том, как интересно было выслеживать этих девушек. Охота начиналась за несколько дней до съемок финальной части шоу. Когда спускалась ночь, они выезжали в город и кружили по улицам, высматривая жертву. Если видели подходящую женщину, стройную, лет тридцати, ухоженную, яркую, стильно одетую, черноволосую, — начинали следить за ней. Чаще всего дело срывалось: женщина не оставалась одна. Но в конце концов им везло, как было с дамочкой с Малого Трехсвятительского. Они заметили ее возле большого офисного здания, когда она садилась в джип, припаркованный на стоянке для сотрудников. Пиха спросил, почему нельзя убить девушку на глазах у всех, пользуясь той же удивительной способностью, которая позволяла ему оставаться невидимым в парке. Ему ответили, что это неинтересно. Гораздо интереснее смотреть, какая из женщин даст себя убить, а какая — нет.

Пиха боялся медиума. Он был высоким и сильным. Его черные волосы сверкали на солнце, как вороново крыло, и он всегда, даже в жару, носил длинное черное пальто.

Девушка на джипе долго пробиралась по московским пробкам, Пиха неотступно следовал за ней. Потом она свернула в Малый Трехсвятительский и припарковалась во дворе старого облезлого дома. Пиликнула сигнализация, женщина отошла от машины. Дом был тих, двор — пуст. Пиха и медиум догнали ее в темном подъезде. Пиха зажал ей рот, скрутил руки, медиум сделал все остальное. Она не успела закричать, и подъезд ничего не заметил.

Он вспоминал это, сидя рядом с телом, потом услышал голос, который сказал ему: «Пора!» Пиха подхватил женщину на руки и быстрым шагом пошел к месту съемок. Он должен был успеть усадить ее на стул, пока медиумы вставали на щербатые ступени руины.

— То есть нельзя было отказаться от незапланированного эпизода с Мельником и с этим пропавшим мальчиком?

— Ни в коем случае! Смотри, во-первых, это очень сопливая история. Именно из-за таких нас смотрят. Чудо, надежда, счастливое воссоединение семьи, прочая ерунда. Любовь! — куда же без нее. Но даже не в этом дело. Дело в том, что вмешалась полиция, а этого упускать нельзя. Видишь ли, милый мой, в чем дело… Сколько бы люди ни называли полицейских ментами, какие бы истории ни рассказывали, как бы ни состязались в том, кто ненавидит ментов больше, полиции у нас по-прежнему верят. Это в крови. И дело даже не в том, что где-то в глубине души у советского человека сидит образ Дяди Степы, совсем нет. Люди уверены, что уж эти-то делать из себя дураков не дадут. Вера! Вера — главное в нашем шоу! Это ты, надеюсь, уже уяснил? И потому мы стараемся приглашать полицейских как можно чаще. Есть среди полицейского начальства те, кто склонны верить, есть те, кто соглашается за деньги при условии, что в кадре будут не они, а сотрудники рангом поменьше, есть бывшие сотрудники органов, нуждающиеся в финансовой поддержке. Есть, в конце концов, актеры, которых можно переодеть.

— Но разве экстрасенсы и медиумы не помогают полиции раскрывать преступления?

— Я что-то об этом слышал, определенно слышал… Но никогда ничего конкретного. И не могу вспомнить ни одного дела, раскрытого с их помощью. Так что экспертом в данной области считать меня определенно нельзя.

— Мельник останется.

— Ганя, не спорь. Делай, что говорят!

— А то — что?

— Ничего.

— Ну и хер с тобой. Надоело.

— Что тебе надоело, Ганя? — Настин голос стал тихим и угрожающим.

— Надоело терпеть, как ты по мне топчешься. Не хочешь со мной спать — не спи. Я себе хоть женщину нормальную найду.

Ганя встал из кресла и двинулся к двери.

— Быстро вернулся и сел! — крикнула она.

— Да пошла ты! — резко ответил Ганя, и по его тону Настя поняла, что это — не временная размолвка. В кои-то веки Ганя говорил серьезно.

— Предатель, — шепнула она яростно, когда Ганя вышел. Он тут же появился снова, просунул голову в приоткрытую дверь и сказал:

— Кстати, будь готова, что тебя вызовут к Генеральному. Я предупредил, что ты пытаешься выбить Мельника по личным соображениям.

Настя вскинула бровь. Его слова обидели ее до глубины души, но вида она не подала — не хотела доставлять ничтожеству удовольствия. Ганя грустно кивнул и закрыл за собой дверь. Сердце его бешено стучало. Он хотел вернуть время назад и в то же время радовался, что это абсолютно невозможно.

Генерального продюсера Настя не боялась. Он, скорее, раздражал ее, потому что был человеком, решениям которого невозможно было противостоять. Ее бесила его инфернальная манера выглядеть добродушным и одновременно давить низким бархатным голосом, буквально вкладывая свои мысли в голову собеседника. Насте казалось, что он похож на крестного отца из старого фильма.

— Здравствуй, Настя, — пробасил он, жестом приглашая ее сесть напротив. — Как здоровье?

— Спасибо, хорошо, — ответила она, широко улыбаясь. — Как вы?

— И я не жалуюсь. Знаешь Аркадия?

Настя кинула взгляд налево, где сидел Аркадий, неразличимый и серый, словно тень.

— Да, конечно, мы встречались.

— Ну и славненько! Все здоровы, все знакомы… Как там наше шоу?

— Все идет очень хорошо. По последним данным, аудитория увеличилась. Темпы роста не так высоки, как в прошлом году, но…

— Не надо цифр, Настенька, не надо. Это так скучно, так бездушно. Я предлагаю говорить и думать о людях. Так что — люди?

— А что — люди?

— Говорят, у вас там появился кто-то настоящий? Разыскивает детей, утешает женщин, наказует виновных… Мельник, кажется?

Настя презрительно скривила рот. Она старалась казаться уверенной, но ей мучительно захотелось курить.

— Вы верите в такую чушь? — сказала она небрежно. — Ха. Был бы он настоящий, раскрыл бы убийства в парке.

Генеральный наклонился к ней и добродушно улыбнулся:

— Тогда как же объяснить такое меткое попадание в цель с этим мальчиком? Ну не мог же он это разыграть? Заявление о пропаже было подано в полицию полгода назад. Откуда ему было знать?

— А что, если… — Настя втянула воздух сквозь неплотно сжатые зубы, — …мммм… Скажем, мать мальчика сама случайно узнала, где находится сын?

— Но как?

— Мало ли как. Случайное совпадение… Звонок анонима. В конце концов, может быть, она и правда обратилась к колдуну — к настоящему, не такому, как наши. Тот рассказал ей, где сын, а она побоялась, что в полиции над ней посмеются. И нашла Мельника, чтобы устроить принародное шоу. А он, конечно, согласился, потому что ему такая история на руку. Вы же видите, как сильно выросла его популярность.

— Почему же, Настенька, не допустить мысли, что сам Мельник и был тем, как ты говоришь, «колдуном», к которому обратилась несчастная героиня?

— Да потому что он ничего собой не представляет! — Настя с трудом поборола желание выскочить из кресла и начать расхаживать по комнате.

— Как же? Он же несколько раз выступал со вполне верными догадками. А насколько мне известно, с ним наши редакторы не работали. Или я чего-то не знаю?

Настя с ненавистью и отвращением подумала о том, какие же цепкие у него глаза. Они смотрели так пристально, что немного кружилась голова и исчезало ощущение реальности происходящего. Раньше ей всегда удавалось сохранять при генеральном самообладание, чем могли похвастаться далеко не все, но разговор о Мельнике выбил ее из колеи.

— Нет, почему же, вы знаете все. В сценарий изменения ради него не вносились. Да и почему бы мы стали это делать? А секрет прост. Насколько я знаю, он добывал сведения через одну логгершу в обход редакторов и сценаристов. Именно поэтому, — она почувствовала резкую боль под ребрами и провела ладонью по животу, — я и считаю, что его необходимо исключить из шоу, я бы Даже предложила выгнать его с позором, чтобы все знали, что у нас жуликов очень не любят.

— Мысль хорошая, здравая. И нужно будет ее обсудить. Однако ты забываешь, что победителей не судят.

А он победитель. Домохозяйки рыдают над историей об обретении сына. Они не простят нам Мельника. Они не поверят, что он жульничал. Он теперь для них вроде святого. Так что Мельника пока не трогать.

Настя не решилась спорить — она прекрасно понимала, что ничего не выйдет. Ей пришлось подняться из кресла и покинуть кабинет.

Генеральный тяжело оперся о стол локтями, вздохнул. Аркадий, сидящий в углу кабинета, не шелохнулся.

— Видишь ли, — генеральный резко развернулся в своем кресле и прищурил глаза, вглядываясь Аркадию в лицо, — она хотела с ним спать, он отказал. Так пусть теперь порасхлебывает. Персонал нужно держать в тонусе, Аркаша. Их все время нужно клевать в спину.

— Может быть, в печень?

— Что?

— Клевать — в печень.

— Нет, Аркаша, милый друг, нам тут Прометеи не нужны. Вот кто уж нам точно не нужен, так это Прометеи.

Саша вытащила на середину комнаты раму для батика. В детстве она рисовала только в воображении, потом поняла, что в реальности получается не хуже. Когда она работала, гладкая подрагивающая поверхность шелка, шершавое дерево рамы, прохладное стекло плошек, в которых были разведены краски, и тонкая рукоятка кисти связывали ее мистический дар с вещественным миром.

Сегодня результат ее не устроил. Ткань сопротивлялась попыткам переписать судьбу Славика, написанную на тонком шелке темными красками. Саша прищурила глаза, подумала как следует и положила на полотно густой золотистый мазок. Мазок растворился во тьме, не подчеркнув и не рассеяв ее.

Это было странно и навело Сашу на мысль, что дело не в Славике. Она отошла к окну и запустила пальцы в мягкую трехцветную шерсть Черепашки. Кошка замурлыкала, приподняла спину, чтобы рука хозяйки прижалась плотнее. Они стояли, глядя в мягкую сентябрьскую тьму, на оранжевые фонари, на яркий полный диск луны, мимо которого плыли серые, похожие на обрывки пухового платка клоки облаков, и ждали, пока высохнет краска на шелке. Когда время пришло, Саша осторожно сняла ткань с рамы и расстелила ее на кровати. Черепашка прыгнула на подушку, тронула шелк лапой, старательно обнюхала и чихнула от резкого запаха резинового клея, а потом легла рядом, так что ее длинная трехцветная шерсть касалась края платка, и словно выразила этим молчаливую поддержку неизвестному ей Славику.

Саша намочила новый отрез ткани, растянула его на раме и закрепила разноцветными кнопками. Она вдавливала их в дерево, нажимая так сильно, что на подушечках пальцев оставались круглые отпечатки. Менять нужно было не Славика. Другая судьба должна была быть переписана.

Вдохновение нахлынуло на нее мощной волной, едва не вырвало кисть из ее пальцев, заставило застучать сердце. Саша испугалась, что не выдержит, но почувствовала, что Мельник удержал ее. Он был очень сильным и держал очень крепко. От волнения рука ее дрогнула, и, чтобы не испортить работу, она замерла, подняв кисточку над шелком.

Татьяна, мать Славика, не любила своего любовника. Она мучилась, тяготилась им, страдала от невозможности быть рядом со своим ребенком, однако страх одиночества сводил ее с ума. В стремлении иметь рядом мужчину она была похожа на бывшего хромого, который никак не решится отбросить костыли. Она не верила в свои силы.

У Татьяны не было опоры, внутренней уверенности в своих силах и надежды на то, что дальше все будет не так уж плохо. С ее судьбой Саша поступила просто и грубо: она нарисовала опору прямо поверх всего остального: любви к сыну, страха, горя утраты и боли. Опора была глубокого синего цвета, каким бывает небо летней ночью, она плотной тенью перечеркивала платок от края до края.

Было очень поздно. Саша работала, перебарывая дикую, почти смертельную усталость. Черепашка дремала, прислонившись боком к судьбе Славика, а Татьяна вдруг проснулась и не смогла уснуть. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала себя бодрой, как будто спала всю ночь, а не каких-нибудь два или три часа. Смотреть на потолок было отчаянно скучно, и, если бы рядом не спал Олег, Татьяна наверняка бы отправилась на кухню, заварила себе чая или погрела молока, достала печенье из шкафчика и начала читать какую-нибудь толстую-претолстую книгу. В этом было что-то от волшебства и что-то — от приключения, но рядом храпел Олег, который мог разозлиться, что она не спит.

Он пошевелился, словно услышал ее мысли, тяжелый горячий бок притиснул Татьяну к стене. Поворачиваясь, Олег придавил одеяло, и теперь с одной стороны ей было очень жарко, а с другой — холодно. Ей это не понравилось. Татьяна сказала про себя: «Мне это не нравится», — а потом прошептала то же самое, едва разжимая губы.

«Хорошо бы добавить злости», — подумала Саша. Ее кисть вонзилась в красное и развесила по опоре яркие изорванные лоскуты, потом добавила к ним холодного серебристого электричества.

«Какого черта, — подумала Татьяна, — он каждую ночь прижимает меня к стене? Это моя кровать, и не такая уж она маленькая!» Она привстала на локте и изо всех сил дернула застрявшее одеяло. Она не ожидала, что у нее получится, однако одеяло подалось и выскользнуло из-под его грузной фигуры, а сам он немного откатился назад, сонно пробормотав: «Лежи тихо».

Татьяна укрылась, вытянула ноги, закинула руки за голову и подумала, что это очень хорошо — лежать так, как тебе хочется. Особенно после того как весь день простояла у конвейера, а потом готовила ужин, убиралась и мыла посуду. Сон не шел, и она решила, что все же пойдет на кухню. Ступать Татьяна старалась тихо и дверцу холодильника притворила аккуратно, чтобы не хлопнула. Налила молока в кастрюльку, поставила греть, нашла початую пачку печенья и в темной гостиной наугад вытянула с полки книгу. Это оказалось «Красное и черное», не читанное Татьяной со студенческих лет. Но читать не пришлось. Едва она устроилась у стола, за спиной ее, в коридоре, скрипнула половица. Славик вошел в кухню, сонно щурясь на свет.

— Мама… — протянул он неуверенно, — ты чего?

— Я — ничего, — шепотом ответила она и весело подмигнула, — я захотела молока. Не спится. Посидишь со мной?

— Посижу… — Славик кивнул и вдруг забрался к ней на колени, как делал, когда был совсем маленький. Сейчас он стал большим и тяжелым. Татьяна обняла его, вдохнула запах детской макушки и почувствовала себя счастливой.

— Я тебя люблю, — шепнула она.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Славик и прижался к ней худеньким, жилистым телом. Потом помолчал и неуверенно спросил: — А как же он?

Татьяна едва не рассердилась, потому что Славик напомнил ей о плохом в такую чудесную минуту, но тут же поняла, что, пока не расставлены все точки над i, не может быть никакого счастья.

— А он, — начала отвечать Татьяна и запнулась, а потом продолжила: — А он пусть катится отсюда к чертям. Как ты считаешь?

Славик кивнул, заплакал, прижался к ней еще сильнее, хотя казалось, что сильнее невозможно, и крепкокрепко обнял ее тонкими сильными руками.

— Ну чего ты, ну чего ты плачешь, малыш? — шептала Татьяна. Она гладила его по голове и чувствовала, как немеют ноги под весом выросшего, почти взрослого ребенка, — Не плачь, все будет хорошо.

— Я боюсь… — шепнул Славик.

— Чего? — спросила она, сдерживая слезы, — Чего ты боишься, дурачок ты мой?

Он ответил так невнятно и быстро, что она скорее догадалась, чем услышала:

— Боюсь, что ты передумаешь. Утром.

Эта фраза разозлила ее. Так сильно, что она больше не могла думать. Она спихнула сына с колен, встала, постояла немного, дожидаясь, пока кровь побежит по онемевшим ногам, и решительно пошла к спальне.

— Мама! — шепотом крикнул Славик, но она не захотела его услышать. Ей было весело. Ей, черт побери, хотелось драки. Доски пола яростно скрипели под ее ногами. Это было здорово — слышать собственные тяжелые шаги, это было здорово!

Татьяна подошла к кровати и с размаха хлопнула по кнопке выключателя. Вспыхнула люстра, Олег застонал, сел, прикрывая руками глаза, и длинно выругался матом.

— Не смей ругаться при ребенке, — твердо сказала Татьяна. В голосе ее было столько стали, что он испугался. Она почувствовала его испуг, носом, как собака, втянула горьковатый запах адреналина.

— Ты ох… охренела вообще, да? — Он не посмел сказать грубое слово, и первая победа окрылила Татьяну, — Ты чего творишь?!

— Вставай и убирайся отсюда! — решительно сказала она.

— Чего? — Олег сидел и смотрел на нее покрасневшими, привыкшими к свету, но все еще сонными и бессмысленными глазами. Одеяло скомкалось между его ног.

— Я подумала и решила, что нам не нужен человек, который ничего для нас не делает, проедает наши деньги да еще смеет поднять на меня руку. Уходи.

Саша увидела, что в одном месте опора закрашена не плотно. Оранжевый страх штрихами пробивался сквозь плотную, незыблемую синеву.

Железа в голосе не хватило. Олег вскочил и схватил со стула ремень.

— Убью! — заорал он, и тут Славик вышел вперед:

— Ты ее больше никогда не ударишь, понял, придурок? Уходи отсюда.

— Уходи, — Татьяна подошла к сыну, положила руки ему на плечи. В голосе ее снова зазвучала уверенность, — А посмеешь ударить — его или меня, без разницы, — вызову милицию. И заодно покажу все шмотки, которые ты мне таскал. Вдруг им будет интересно?

— Пожалеешь, — просипел он, опуская занесенную руку. — Приползешь ко мне. Без мужика пропадешь, а кому ты нужна, кроме меня? Ты посмотри на себя, морда ты облезлая.

— Не смей так говорить! — крикнул Славик.

Олег не обратил на него внимания. Он натянул джинсы, рывком раскрыл шкаф, вытащил из него спортивную сумку и стал запихивать в нее подаренное Татьяне барахло. Руки его двигались рывками, голова была опущена, но в какой-то момент он бросил на нее короткий, полный ненависти взгляд. Похолодев, Татьяна подумала: а что мешает ему прирезать обоих — маленького тщедушного мальчика и женщину чуть выше полутора метров ростом? Он сотрет отпечатки пальцев и сбежит.

Свекровь не знает ни его фамилии, ни адреса. Татьяне стало страшно, но Олег собрал сумку, натянул одежду и вышел. Не решился, хотя и хотел, подумала Татьяна.

Как только за ним захлопнулась дверь, она заперла замок и оставила ключ в дверях. Вместе со Славиком они подперли дверь тумбочкой и пошли на кухню пить молоко с печеньем. Спать легли в одной комнате, чтобы оберегать друг друга от ночных кошмаров, Славику постелили на старом раздвижном кресле.

Под утро проснулись от запаха гари.

— Историю, Аркаша, нужно выбирать обязательно слезливую. Одноногая собачка кормила нас уже много сезонов и прокормит еще столько же. Главное отличие от кино и литературы состоит в том, что наша собачка — настоящая. Там это попытка выжать слезу. У нас — отражение подлинной жизни. Человеку легко примерить ситуацию на себя. Это производит, я тебе скажу, впечатление.

Ты возразишь, что не все сюжеты достаточно выразительны. Однако опыт подсказывает мне, что хороший редактор легко убедит того, кто рассказывает историю, что его история страшнее и трагичнее, чем думал сам человек. Герой передачи начинает жалеть себя, съемочная группа жалеет его, зритель замирает у экрана — все счастливы. Конечно, некоторые люди при этом выглядят Жалкими или подлыми. Но все-таки в нашей передаче больше терапевтического, доброго, обнадеживающего. Нам с тобой есть для чего жить, Аркаша. Мы даем простому человеку надежду на чудо и веру в то, что он не так Уж ничтожен. Это дорогого стоит, дорогого…

Полина не выдержала. Постоянные отношения были так непривычны для нее, что она, чем дальше, тем больше тяготилась ими и в конце концов объявила, что не может больше встречаться с Кириллом.

— Ответь мне только на один вопрос, — сказал Кирилл, — почему ты смотришь одно это шоу, и все?

— Уйди, пожалуйста, — ответила Полина. — Разве тебя это касается?

Если бы не этот его странный вопрос, она могла бы поспорить, что Кирилл испытывает облегчение. С ней было трудно, он приложил слишком много усилий, чтобы расположить ее к себе, и ничего не получил взамен.

— Извини, — сказал Кирилл и вышел из стоматологии.

По телевизору начиналось «Ты поверишь!».

Полина смотрела очередную историю и пугалась собственного безразличия. Рассказывали о смерти молодого парня. Он ушел из дома и не вернулся, его искали несколько недель, нашли в лесу расчлененный труп, упакованный в спортивную сумку. Умом Полина понимала, как это ужасно, но принять чужое горе близко к сердцу не могла, как ни старалась. Она смотрела шоу каждую неделю и успела привыкнуть к таким историям. Парень был мертв. Полине страшно было думать о том, что именно с ним произошло, но она знала: в шоу все страдающие непременно будут утешены.

Конечно, редакторы знали, что горе матери не уменьшить словами, но это не было для них важным. Во главу угла ставился так называемый «терапевтический эффект» для аудитории, состоящей из миллионов телезрителей. Жизнь одной деревенской женщины никого не интересовала — только история, которую можно было создать на ее основе.

Мельник кутался в пальто и прятал руки в карманы, стоя перед матерью погибшего. С ней были еще два человека: ее старший брат, краснолицый, большеносый человек с жесткими седеющими волосами, и ужасающе худая большеротая девушка, с которой встречался убитый парень.

— Авария. Ночь, лес, узкая дорога, — сказал Мельник. — Рому сбила машина. Сильно тормозил водитель. Сам едва не разбился. Испугался. Марку не вижу. Номер не вижу. Темного цвета. Иномарка. И туман.

Мать скептически поджала губы и покачала головой.

— Совсем не то сказал, — зашептала она, низко склоняясь к белокурой, сильно накрашенной Анне. — Какая же машина, когда Ромочку… так…

Анна сочувственно кивала.

— Да что ж они лезут, если не умеют ничего? — Мать сорвалась на слезы, заговорила хриплым, быстрым шепотом: — Душу мне мотают. Уберите вы тех, кто не может, бога ради, уберите! Мне ж просто узнать, просто узнать, кто… кто… кто… кто… мальчика моего…

У нее началась истерика. Брат, стоящий рядом, начал растерянно и неуклюже ее утешать. Он гладил плачущую сестру по плечу, наклонял к ней свою большую растрепанную голову и ничего не мог поделать. В его глазах тоже блестели слезы.

Анна обняла женщину за плечи и увела прочь от камер.

Мельник едва вспомнил, что нужно вытащить наушники из ушей, когда его, тронув за руку, позвали на съемочную площадку. Его знобило, и голоса гудели, как зимний ветер в остывшей трубе. Мельник вошел в деревенский Дом, сырой до промозглости, пахнущий печным угаром и слежавшейся, прокопченной пылью, и увидел троих незнакомых людей.

Он потянулся к Насте, но нашел в ее голове только белый густой туман. Потянулся к членам съемочной группы — и тоже увидел только белую клубящуюся мглу, такую плотную, что, будь она настоящим туманом, в нем нельзя было бы разглядеть носки собственных ботинок. Кто-то опять не хотел, чтобы Мельник хорошо себя показал. Но он был к этому готов.

Мельник потянулся к незнакомцам и отступил, ошарашенный, потому что ярче тумана в них звучала надежда получить ответ. Они любили своего Ромку, он тоже их любил, и все они были хорошими людьми. Мельник хотел ответить на их вопросы. Но в этом тумане ему не на что было опереться, кроме злости, и тогда он отпер дверь затерянной в снегах башни. Серебристая крыса замерла и уставилась на него красными маленькими глазами. Мельник присел на корточки и протянул крысе раскрытую ладонь.

— Пошли, — сказал он, — думаю, ты можешь мне помочь.

Крыса поняла, что обмана нет, и стрелой взлетела по руке Мельника на его плечо. Она удобно устроилась там, аксельбантом свесила длинный розовый хвост, слегка прикусила кожу на его шее.

— Я знаю, — ответил Мельник, — я слишком долго держал тебя здесь. Прости.

Туман начал рассеиваться, стало теплее, отступили голоса. Мельник увидел темный лес, изгиб дороги, парня, шагающего по обочине, увидел свет фар приближающейся машины, и свет этот ударил ему прямо в лицо, так что невозможно было рассмотреть марку или номер, но Мельнику показалось, что машина темная. Мельник был так захвачен видением, что не сразу понял, откуда оно идет — такое мощное и яркое. И вдруг он осознал, что три любящих человека работают как антенны, передавая и усиливая сигнал, но не в силах расшифровать его. Так же было с женщиной, искавшей сына Сережу.

Мельник был спокоен и зол. Он готовился рассмотреть машину и лицо того, кто сидел за рулем, однако у него ничего не вышло. Место тумана заняла кромешная темнота. Это случилось так внезапно, что Мельнику показалось, будто он ослеп, и глаза его начали болеть, словно под веки ему втыкали ледяные иглы. Крыса с испуганным писком слетела с его плеча и спряталась за пазухой, вонзая острые коготки в свитер, царапая кожу на груди. Боль от крысиных когтей не дала ему утратить связь с реальностью.

Он стоял, глядя на испуганных, растерянных, разочарованных людей, и понимал, что ему больше нечего сказать. Крыса у него за пазухой тряслась мелкой нервной дрожью.

— Простите, — сказал Мельник и вышел из их дома. Опасливо озираясь, крыса выползла из-за пазухи на его плечо, он злился все больше и больше и, желая знать что происходит, нырнул в голову Насти. Тумана там больше не было.

Настя злорадствовала по поводу его провала, теперь избавиться от него можно было с чистой совестью. К тому же фаворитам — Соколову и Эльме — редакторы написали сегодня исключительно удачный текст, и Мельник на фоне этого текста смотрелся хуже некуда.

Соколов снимался сразу после него, Эльма завершала День. Самые сильные выступления снимали всегда самыми последними, для того чтобы у зрителя был стимул досмотреть. В каждом эпизоде шоу лучшим назначался кто-то другой — для того чтобы не разрушить интригу, чтобы зритель до финальной программы не смог однозначно сказать, кто станет победителем.

Соколов вошел в дом обычной неторопливой походкой и встал посреди комнаты, опираясь на трость. По сценарию он должен был сказать про расчлененный труп и вспомнить серию похожих убийств в Тульской области. Преступления совершались два года назад, а потом внезапно прекратились. Сценаристы написали, что убийца затаился, поскольку полиция уже шла по его следу, а позже перебрался в Подмосковье, где убил двоих, потом сам погиб в результате несчастного случая. Насте нравилась эта схема, по ней выходило, что преступник не найден, но наказан.

— Это была авария, — внезапно сказал Соколов. Настя вздрогнула. — Рома шел домой из соседней деревни…

Мать снова скептически поджала губы, но девушка не дала ей сказать:

— А ведь мог идти! — вскрикнула она. — Валентина Степановна, помните, он все хотел у Сереги долг забрать? Помните? А у меня же день рождения был через три дня — он мог пойти. И ведь была такая мысль у нас с вами, когда мы его только-только искать начали, помните?

Мать пожала плечами. Ей было странно слышать версию кроме той, к которой она привыкла.

— Машина шла под сто восемьдесят. На узкой дороге. Поворот. Даже два резких поворота. Выбоины.

Настя похолодела от ужаса, слушая его. Ей заплатили внушительную сумму денег за то, чтобы Соколов стал победителем, и она не понимала, зачем он сам роет себе яму. Ей хотелось выбежать из ПТС на съемочную площадку, встряхнуть Соколова за плечи и закричать, чтобы он придерживался сценария. Но это было невозможно: участники тоже должны были верить происходящему. Мокьюментари нужно было снимать с одного дубля, иначе оно не имело никакого смысла. И Насте пришлось сидеть, вцепившись ногтями в стул.

— Но как же — авария? — растерянно спросила мать.

Анна, понявшая, что нужно срочно вмешаться, вошла в кадр и обратилась к Соколову.

— Нет, аварией это быть не могло, — сказала она и протянула ему фотографии. — Вот, посмотрите, в каком виде было найдено тело. Боюсь, вы ошиблись, Владимир Иванович.

Соколов внимательно посмотрел на снимки, потом бросил на ведущую насмешливый взгляд:

— А вы не думаете, что человек, случайно сбивший молодого парня, мог испугаться и попытаться замести следы? Например, замаскировать несчастный случай под преступление маньяка? Только он должен был быть осведомлен о серии преступлений в Тульской области, должен был знать почерк преступника и иметь доступ к материалам дела, чтобы достоверно подделать убийство. Мне кажется, это вполне логично. Значит, преступником был кто-то, имеющий внушительный чин в правоохранительных органах.

Настя похолодела. Это уже пахло не просто неотработанными деньгами — это пахло огромными неприятностями для всех, потому что голословные обвинения в адрес полиции были чреваты закрытием производящей студии.

Анна тоже это поняла и взяла Соколова под локоть:

— Вряд ли вы можете голословно утверждать, что в гибели молодого человека замешан полицейский. Для таких обвинений нужны серьезные доказательства.

Она сделала попытку увести Соколова с площадки. Но в дело вмешалась мать.

— Ну-ка, — потребовала она, — что-нибудь еще. Еще что-нибудь скажите!

— Полицейского в сбившей парня машине не было, — охотно продолжил Соколов. — Там был чиновник. Глава местной администрации — вот кто это был. Темно-зеленый «ниссан».

И, ненадолго задумавшись, Соколов назвал номер машины.

— Его, его номер! — подал голос дядя погибшего. Его глаза напряженно вглядывались в лицо Соколова.

Анна не выдержала.

— Ну знаете, — сказала она, — это уже слишком!

Она взяла Соколова под локоть и повела его прочь. Камера дернулась за ними, оператор на всякий случай продолжил снимать. Дядя бросился Анне наперерез и произнес срывающимся голосом, от которого у Мельника защемило сердце:

— Пусть договорит.

Соколов сохранял железное спокойствие и вел себя с королевским достоинством.

— Ничего страшного, — сказал он. — Давайте выйдем наружу.

Они вышли на крыльцо — как есть, полуодетые, у матери на ногах были домашние шлепанцы. Соколов зябко повел плечами от пронизывающего осеннего ветра. На улице было пасмурно, моросил дождь, желтые листья на деревьях казались тяжелыми и промокшими насквозь.

Соколов посмотрел на дорогу, на которой появился темно-зеленый автомобиль. Он подъезжал медленно, будто нехотя, через силу. Колеса машины поочередно проваливались то в одну яму, то в другую, и казалось, будто полнотелое, неуклюжее животное осторожно переступает короткими ногами. Мягко хлопнула дверца, и высокий плотный человек в дорогом костюме пошел к крыльцу деревянного, почерневшего от времени дома. Он дошел до первой ступени и упал на колени — резко, будто от сильного толчка. Мать, дядя и невеста смотрели на него во все глаза, камера металась, не зная, что снимать. От автобуса съемочной группы к дому бежал еще один оператор. Настя с ненавистью поняла, что Ганя руководит съемками, диктует операторам задачи, следит за мониторами и пытается расставить акценты, в то время как она не может прийти в себя от изумления. «Все равно все в корзину», — мстительно подумала Настя, потому что за бездоказательные обвинения и Соколову, и авторам программы грозило уголовное дело.

— Валентина Степановна, — сказал стоящий на коленях человек, — простите меня! Ради бога, простите! Несчастный случай. Темно, дорога двумя петлями — вы же тот участок знаете. Ну и как его туда понесло? А я медленно ездить не люблю — время только терять, правда же? Ну выпил немного, ну даже много. Но я же думал, что если авария случится, то только я и пострадаю: лес, ночь — разве можно было подумать, что кого-то в лес ночью понесет? Я тормозил, Валентина Степановна, честное слово! Я ведь не убийца, я — честный человек.

Валентина Степановна смотрела на чиновника в полном оцепенении. Ее брат вцепился в перила с такой силой, что казалось, напитанное влагой дерево вот-вот разлетится в щепки. Невеста висела у него на локте. Анны не было видно в кадре, это значило, что она растеряна и не знает, что делать.

— Я бы вызвал скорую, если бы надежда была, но он сразу умер. Я когда увидел тело, на меня помрачение нашло. Я же никогда, никогда в своей жизни никого не убивал — я честный человек, Валентина Степановна, это все знают. Все знают, даже на выборах за меня голосовали. Я ведь без накруток победил, честное слово. И так мне стало страшно, что я не виноват, а меня будут судить, что я… Я же не хотел, чтобы кто-нибудь умирал, это случайно вышло! Мне недавно муж сестры рассказывал про тульского маньяка. Подробно, в красках — он мент, помогал маньяка ловить, только не поймал… И я… И тогда я…

— А вы понимаете, — ворвался в эфир резкий и суровый голос Анны, — что у нас существует презумпция невиновности? Человек не может считаться виноватым, пока вина его не доказана в суде, даже если он признается в совершенном преступлении. Тем более, нет никаких доказательств.

— Есть доказательства, — чиновник резво вскочил на ^ноги, родные его жертвы ошеломленно молчали. Настя понимала, что они находятся в шоковом состоянии. Она сама была близка к шоку.

— Вы посмотрите на мою машину, — сказал чиновник, — у меня там вмятина на капоте, от удара. Я в автосервис не повез, испугался вопросов. Своим сказал, что ветер ветку дерева обломил — и на капот. Мол, вышел с совещания, а тут такой сюрприз.

Он говорил быстро и радостно, казалось, что на душе у него после сделанного признания становится легко, а может быть, это начиналась истерика.

— Еще багажник, — вдруг вспомнил он, — Нужно машину на экспертизу отдать. Я, конечно, все вымыл, но там же могли остаться следы крови? Чисто теоретически? Могли же, да?

Он заглядывал людям в глаза с видом любопытного ребенка. «Да это же сумасшедший», — подумала Настя. Ей стало жутко.

— Есть у вас телефон? — спросила Анна. На ее вопрос никто не отреагировал. — Есть у вас телефон?! — повторила она громче.

Брат Валентины Степановны вздрогнул:

— А?

— Давай телефон!!! — закричала Анна.

— Зачем? — Брат не моргая смотрел на нее.

— Вызвать полицию и скорую.

Брат достал из сумочки на поясе старый обшарпанный мобильник. Валентина Степановна начала плакать. Соколов обнял ее, погладил по голове и поцеловал в неопрятно постриженную макушку. Чиновник стоял у крыльца, радостно улыбаясь. Невеста набросилась на него с кулаками и стала бить, но ее руки были слишком слабы, а он совсем не сопротивлялся. Глаза его с каждой секундой все больше и больше теряли осмысленное выражение. Было слышно, как Анна четко проговаривает адрес дежурному офицеру. Операторы больше не метались. Ситуация стала определенной, они теперь точно знали, что им снимать.

Автобус довез участников шоу до центра города. Всю дорогу они слушали, как Эльма, не скрывая бешенства, ругается по телефону с Настей: ей не пришлось сниматься вообще, потому что все уже было сказано. Константин выспрашивал, что произошло, и Соколов вполголоса рассказывал ему о случившемся. От этого Эльма бесилась еще больше.

Когда автобус застрял в очередной московской пробке, Соколов подсел к Мельнику.

— Вы меня впечатлили, молодой человек, — тихо произнес он, и, чтобы расслышать его вкрадчивые слова, Мельнику пришлось вынуть наушник из уха. — Не откажетесь отобедать со мной?

— Хорошо, конечно, я не против, — ответил он и, почувствовав неладное, проверил Сашино сердце. Оно билось с трудом, но уверенно и ровно. Его время было отмотано назад и заморожено. Мельник решил отыграть еще немного сегодня вечером, когда вернется домой.

Они вышли из автобуса и прошли пешком около квартала. Ресторан, куда Соколов привел Мельника, оказался не из дешевых. В полутьме мерцало темное дерево, стулья были обиты бархатом благородного винного цвета. Гардины в тон обивке поглощали остатки света и делали звуки невнятными. Мельнику было неуютно, он как будто оглох и ослеп в этих похожих на комфортные норы залах. Они устроились за маленьким столом в отдельном кабинете, и, когда официант принес им меню, Соколов предложил:

— Не обращайте внимания на цены, Вячеслав. Выбирайте.

Мельник заказал себе только чай. Соколов выбирал Долго, потом попросил принести ему суп-харчо, жареную свинину, овощи, десерт и кофе. Пока несли заказ, Мельник и Соколов перебрасывались редкими фразами о погоде и настроении, словно только обед давал им право говорить о том, что действительно важно. Официант, молодой человек с узким лицом и странно зачесанными волосами, принес первое, Соколов начал есть. Он делал это очень аппетитно, так что и Мельнику захотелось заесть суп теплым мягким хлебом с хрустящей корочкой. Он подумал, что Соколов похож на его отца: привлекательный, благородный, утонченный, красиво седеющий человек.

— Я весьма впечатлен тем, что вы сделали на съемках, — сказал Соколов. — Так точно увидеть, что произошло… Это надо уметь. В то время как редакторы настаивали на версии с тульским маньяком.

— Ну, со мной редакторы не работают… — ответил Мельник. — А потом, вы рассказали гораздо больше моего.

— Ну я… Я… — Соколов элегантно вытер губы салфеткой и небрежно махнул ухоженной рукой, показывая, что с ним все уже давно ясно. — А что, если не секрет, привело вас в наше замечательное шоу?

Теперь, после испытания со сбитым парнем, Мельник с тревогой думал о том, что Соколов опасен. Он не только был настоящим медиумом, что доказывало последнее испытание, в котором Соколов отказался от редакторского текста, но и умело скрывал это от других — раньше Мельник думал, что это невозможно.

— А вас что привело в это шоу? — спросил он, чтобы выиграть время.

Соколов колебался всего долю секунды, но Мельник успел уловить это невольное сомнение, и оно лишило Соколова какой-то части его шарма.

— Меня? — переспросил он. — Ну, поскольку я действительно медиум, мне интересно показать все, что я умею.

— Мне тоже, — ответил Мельник.

— Нет, — Соколов покачал головой, — тщеславие — не ваш стимул. Вам важно что-то другое.

— Что?

— Я до конца не уверен. Но, может быть, ее зовут Саша?

— Я не хочу о ней говорить, — Мельник вздрогнул. Соколов тревожил его. Мало того что он оказался настоящим медиумом и умело скрывал это, он еще интересовался жизнью Мельника, он знал о Саше. Мельнику не нравилась интонация, с которой он произносил ее имя.

— Почему? — Казалось, что Соколов искренне расстроен. Официант забрал у него пустую тарелку, поставил на стол второе, и Соколов вонзил нож в брызжущий жиром кусок свинины, — Я ведь могу помочь. На операцию и реабилитацию нужны деньги. Они у меня есть.

— Вы предлагаете мне их взять?

— Да. Почему бы нет?

— И я должен буду проиграть?

— Да.

— Вам что, так важно выиграть это шоу? Зачем?

— У меня есть причины, — Соколов ответил уклончиво, но Мельнику было все равно. Гораздо важнее ему было знать, что происходит сейчас.

— А почему бы вам не продолжить травить меня туманом?

— С чего вы решили, что туман — моих рук дело?

— А чьих же еще? Больше медиумов в проекте нет.

— Откуда вы знаете? До сегодняшнего дня вы и про меня думали, что я — шарлатан.

— В любом случае, — сказал Мельник, секунду подумав, — вы достаточно сильны, чтобы победить меня самостоятельно. Ну и туман, кто бы ни напускал его, вам на руку. Учитывая то, что редакторы со мной не работают, остается возможность, что на следующем испытании я вообще ничего не скажу. Так зачем вам тратить деньги?

— Потому что я хочу не только выиграть, но и помочь чудесной девушке Саше.

— Вас это не касается.

— Зря вы так. Возьмите деньги.

— Деньги мне не нужны.

— Не порите чепухи! Конечно, нужны. Какую сумму и на какой счет перевести? — Сколов потянулся к внутреннему карману пиджака и достал записную книжку.

Одновременно в голове у Мельника возникла притягательная мысль: он мог сейчас сказать «да» и отправиться домой. Прийти к Саше спасителем, обнять ее, дотронуться губами до ее прохладного лба. Взять в руки ее маленькую, тонкую, пахнущую резиновым клеем ладонь. Пережить мучительное ожидание, когда губы медленно и нерешительно опускаются к губам. Острая волна желания накатила на Мельника, но что-то шевельнулось у него за пазухой. Он вздрогнул от неожиданности и освободился от навязанного ему Соколовым видения. Острые коготки крысы быстро и часто царапали его грудь. Мельник опустил взгляд и увидел под лацканом пальто цепкий взгляд налитых кровью глазок. Он посмотрел на Соколова и вдруг увидел неприятного старика, который изо всех сил старался казаться хорошим.

Большая смуглая ладонь Мельника легла на ухоженную стариковскую руку. Движение было размашистым и сильным, будто хищная птица камнем упала с неба на бледную выползшую из-под земли тварь.

— Я не возьму ваших денег, — сказал Мельник, повинуясь внутреннему чувству. Его неприязнь к Соколову росла с каждой секундой. Он не мог сформулировать причин, но точно знал, что у него нельзя брать денег.

— Вы думаете, что сможете спасти ее сами, без медицины? Вы ошибаетесь. Вы не так уж сильны. Вам кажется, что вы помогаете ей больше, чем врачи, но однажды — щелк! — вы сделаете ошибку, ее сердце вырвется из-под вашего контроля, и вы не успеете его подхватить. Все будет кончено в считаные секунды. Отказываясь от денег, вы рискуете ее жизнью.

— Ничего, я готов к риску.

— И Саша готова?

— Безусловно, готова.

Они замолчали. Мельник пытался понять, правдивы ли сказанные им слова, действительно ли он не хочет брать денег и верит ли в то, что его рука надежнее хирургических скальпелей.

— Вы ничего не можете знать о моих силах наверняка, — сказал он наконец.

— Почему нет? — поинтересовался Соколов.

— А почему да?

Соколов промолчал, отправил в рот кусок мяса и начал жевать, не спуская глаз с Мельника. Во взгляде его было превосходство. Мельник стал закипать:

— Если вы можете видеть такие тонкие вещи, почему же тогда не играли честно? Почему говорили слова, которые писали вам редакторы?

— То есть вы действительно не понимаете природы наших с вами способностей? — спросил Соколов. Его глаза пристально смотрели на Мельника.

Мельник отметил их водянистый, блеклый цвет, болезненно-желтый оттенок белков и красные прожилки. Он увидел, какой тонкой кажется кожа лица, какой беззащитной и мягкой, и как густо покрыта она мельчайшими морщинками. Теперь ему казалось, что Соколову больше пятидесяти, гораздо больше. Он уже не был похож на отца. В нем не осталось ни капли благородства.

Крыса за пазухой Мельника коротко пискнула — словно бы в знак согласия. Она тоже видела Соколова таким.

— Тогда я объясню, — продолжил Соколов. — Чтобы вы ясно представляли себе, о чем мы говорим. И мне даже странно, что приходится обсуждать такие очевидные вещи — вы же видите, что происходит с Сашей. Энергия, которую мы тратим на реализацию нашего с вами Дара, не приходит ниоткуда. Каждый раз, когда мы прилагаем некое усилие, мы вычерпываем резервы нашего тела, которые в иной ситуации остались бы нетронутыми. Вы понимаете, о чем я? Где тонко, там рвется, Вячеслав, где тонко, там рвется. У Саши сдало сердце. Что сдаст у вас?

Мельник молчал. Соколов отпил кофе из крохотной чашки и улыбнулся так, словно молчание и было тем ответом, которого он ждал.

— Вот видите, — сказал он, — поэтому я пользуюсь услугами редакторов. И поэтому однажды вас разобьет, например, инсульт. Ваша рука разожмется, и сердце Саши выпадет из нее. В никуда. Так что возьмите деньги.

Мельник встал, ничего не ответив. Голова его была холодной и ясной. Он вышел на улицу и почувствовал на своем лице капли холодного осеннего дождя. Крыса недовольно запищала — ей не нравилась сырость. Мельник поднял воротник пальто и, шагнув вперед, потерял сознание.

Соколов остался сидеть в кафе. Спешить ему было некуда, он знал, что сейчас там, на улице, с Мельником происходят важные вещи, которым он не должен мешать. Он заказал дорогого коньяка и медленно пил его, глядя на городские огни за темным окном.

Мельник удивлял и тревожил Соколова. Все, что Соколов сказал ему про исчерпаемость ресурсов, было правдой. На собственном опыте он не раз убеждался в этом, но вот в Мельнике никакой усталости тела не видел. Холод в расчет не шел, поскольку он был всего лишь следствием сильнейшего напряжения, которое его соперник испытывал в последнее время.

Сам Соколов никогда бы не рискнул на такое мощное воздействие на таком большом расстоянии и плохо представлял, как Мельнику вообще удается не просто дотягиваться до Саши, находящейся в двухстах километрах от него, но и влиять на ее сердце.

Избавляться от соперника нужно было срочно. Он ставил под угрозу победу Соколова в шоу, и это выводило его из себя: в жизни его было уже достаточно проигрышей.

Мама умерла, когда Соколову было пять. Горевать ему пришлось в одиночестве — отца рядом не было. Он уходил на работу, возвращался, требовал, чтобы ему дали отдохнуть, а по выходным отвозил Соколова к бабушке. Потом появилась мачеха. Сначала отношения между ними были ровными. Это длилось, пока он не ощутил, что отличается от других. Первые проявления своих способностей Соколов принял с восторгом и сразу поспешил с новостью к тем, кто был ему ближе всех. Но едва только раскрыл рот, понял, что вызывает в мачехе отвращение. Она, конечно, не поверила ему. Она решила, что все это — странная, ненормальная игра, а его провидческий дар объяснила тем, что мальчишка подглядывает и подслушивает. Именно так об этом было рассказано отцу. Взрослые отстранились и отодвинулись от него, стали относится к Соколову как к паршивому зверенышу, который случайно приблудился к их дому.

Он очень долго был некрасив и нескладен. Первые попытки Соколова сблизиться с девушками потерпели поражение.

Его неуверенность в себе росла, как снежный ком, и, хотя он был действительно умен и многого мог бы достигнуть, на вступительных экзаменах запаниковал и провалился. Тощий, сутулый, забитый, бледнокожий, с опущенной вниз головой, он стоял перед отцом и просил только об одном: придумать что-нибудь, чтобы не пришлось идти в армию.

Отец смотрел на него жестко и с превосходством, молчал, и Соколов видел его мысли ясно и четко. Два ^года без раздражающего присутствия сына.

— Нет, — сказал отец, — служить ты пойдешь. Потому что ты жалкое, не похожее на мужика создание. Армия сделает из тебя человека, научит быть мужчиной.

Армия научила его быть жестоким.

Спасаясь от насмешек и издевательств тех, кто был высок и крепок, Соколов выставил свой дар, как щит. Он быстро научился делаться невидимым, ускользать, отводить от себя чужое внимание, но все равно жил в постоянном страхе, что чего-то не учел и не продумал.

Больше всего Соколов боялся Демчука. Демчук был невысок, но обладал массивной фигурой, смотрел исподлобья, говорил неразборчиво и быстро. Сослуживцы понимали его путаную речь с трудом. Если салага не выполнял приказания Демчука, не разобрав, что было велено делать, его наказывали за неуважение. Если переспрашивал — за то, что якобы издевается. Соколов в такие ситуации не попадал, он всегда понимал, что говорит Демчук — мысли его были простыми и ясными, и считать их было несложно. Если же это не помогало, он быстро внушал Демчуку, что кто-то другой, а не Соколов дико его раздражает, и доставалось этому другому.

Но все это было днем, а ночами Соколов боялся уснуть, слушая храп Демчука, доносившийся с соседней койки. Ему казалось, что однажды он проснется от того, что грубые руки с обкусанными ногтями стряхнут его с кровати, и Демчук ударит прежде, чем Соколов успеет что-то сделать. Соколов представлял себе сильный удар в живот, потом крик, от которого заложит уши, и снова — удар за ударом. И вот однажды Соколов подумал: если я могу изменить ход его мыслей, почему бы мне не избавиться от него раз и навсегда?

Он сделал это, когда их погнали расчищать дорогу после снегопада. Подходящего момента ждать пришлось совсем недолго. Когда вдали показался старый грязный «уазик», Демчук поднял голову, расправил плечи и, воткнув лопату в снег, вытер пот со лба. Он смотрел за приближением машины очень внимательно и шевелил губами, отсчитывая секунды до момента, когда нужно будет сделать решительный шаг. Работавший рядом Буров толкнул Демчука локтем в бок, но Демчук не обратил на него никакого внимания. Он подобрался, приготовился к прыжку и прыгнул — как раз в тот момент, когда машина была готова с ним поравняться.

Ушанка и ватник спасли ему жизнь, но бедро Демчуку собирали по частям, и больше он в казарме ни разу не появился. Его дружки поутихли, им хотелось спокойно дожить до дембеля.

Почувствовав власть, Соколов стал пробовать свои силы. Армия была хорошим полигоном для экспериментов — о странных происшествиях тут предпочитали молчать.

Домой он вернулся другим человеком, более жестким, более решительным и уверенным в себе. Но в это время начались проблемы с ногой. Нарушилось кровообращение, наступать на нее стало больно. Соколов видел связь между хромотой и своим даром — стоило воспользоваться им в полную силу, и ноге становилось хуже. Пришлось стать внимательнее к себе и применять свои способности только в крайних случаях. Методом проб и ошибок Соколов выяснил, что дороже всего стоит прямое влияние на человека и глубокое проникновение в мысли. В то же время оказалось, что хотя утраченного здоровья уже не вернуть, но восстановить потраченные силы можно — если в течение нескольких ближайших часов причинить кому-нибудь сильную боль, неважно какую: моральную или физическую. Боль была проволокой, воткнутой в чужое страдающее сердце, словно в батарейку.

Причинять боль вошло у него в привычку, и так, незаметно для себя, он потерял всех, кто был в его жизни Рядом. Жена ушла через полгода после свадьбы. Она была беременна, но предпочла трудную жизнь матери-одиночки постоянному унижению, которому он виртуозно подвергал ее, действуя едкими словами, презрительными взглядами, саркастическими интонациями и небрежными жестами.

Сын его вырос, преисполненный к отцу тяжкого презрения. Он старался избегать встреч с Соколовым, но малодушно пользовался отцовской способностью решить любой конфликт, сначала — с учителями, потом, после восемнадцати, с полицией и ГИБДД. И конечно, он беззастенчиво тратил отцовские деньги.

Жизнь стремительно катилась вперед, но не приносила ни радости, ни удовольствия. Соколов начал страдать бессонницей. Ночи тянулись бесконечно, он лежал, глядя в потолок, и все пытался найти выход из клетки, в которую превратилось его существование. Ему казалось: вот-вот и он поймет, как стать счастливым. Соколов видел в своих способностях ключ к иной жизни и верил, что сумеет правильно воспользоваться этим ключом. С помощью своего дара он заработал состояние — и остался равнодушен к роскоши. Он спал с разными женщинами, но ощущение удовольствия оказывалось кратким. Он командовал подчиненными, но не чувствовал себя довольным и после этого. Ответ пришел с возрастом.

Случилось это тогда, когда Соколов изменился внешне. Богатея, он привык ухаживать за собой, начал разбираться в одежде, приобрел стиль, завел парикмахера, который причесывал его ежедневно, и тщательно следил за тем, как выглядят руки. Несмотря на бессонницу, он немного поправился, поскольку мог выбирать лучшую еду и находил в ней пусть призрачное, но удовольствие. Легкая полнота шла Соколову — он больше не выглядел измученным и жалким. Движения его стали плавными от внутренней уверенности в собственных силах. И Соколов с удивлением обнаружил, что его стали любить.

Он проходил с инспекцией по офисам своей строительной фирмы и мысленно любовался собой: мягкие, благородно седеющие волосы аккуратно уложены, спина прямая, взгляд уверенный, добела вымытая, умащенная кремами, мягкокожая рука с ухоженными ногтями сжимает набалдашник дорогой стильной трости. И вдруг в бухгалтерии он наткнулся на взгляд, который был точным отражением его настроения: в нем читалось обожание. Соколов вздрогнул — это было неожиданно. Он огляделся и увидел еще несколько таких взглядов. Все это были его ровесницы, женщины лет пятидесяти или чуть помладше, все — располневшие, растрепанные, кое-как накрашенные. Они были из тех женщин, которые плачут над мелодрамами и ждут своих героев до глубокой старости. Соколов отличался от их мужей — он был сильным, богатым и красивым.

В эту ночь он спал как младенец, а следующим утром, выспавшийся и довольный, первым делом направился в бухгалтерию. Женщины, не ожидавшие его прихода, засуетились, прибирая бумаги на таких же, как они сами, неприбранных столах. От их суетливых движений Соколов испытал острый приступ радости. Он присел на стул посреди просторного кабинета и начал разговаривать с ними о жизни. Он забрался в их головы и давал им те советы, которые они хотели услышать. Он утешал их в том, в чем они жаждали утешения.

Но все приедается, и некрасивые любящие лица потеряли очарование новизны. Соколов испугался. Его душа яростно хотела счастья, а счастье, как он теперь знал, могла дать ему только любовь. Он снова лежал без сна и, скрипя зубами, думал о том, как вернуть себе это состояние. И в конце концов решил, что если женщин будет больше и любить они его будут сильнее, то счастье вернется.

Он начал ходить по заседаниям благотворительных комитетов, по театрам и даже по партийным собраниям, но всего этого было ему мало. В мечтах он видел себя кем-то вроде рок-звезды: он стоял на сцене, а под ним бушевало истеричное, обожающее море.

Тогда он подумал о телевидении, которое могло заразить любовью к Соколову миллионы голов. Он начал реализовывать свой план, и тут появился Мельник. Соколов почувствовал исходящую от него угрозу при первом же взгляде — красивый, молодой и сильный, он ворвался в его жизнь, как в жизнь старого льва врывается соперник-трехлетка. Он не заявлял прав на прайд, но внимание львиц по закону природы было обращено на него.

Соколов начал присматриваться к Мельнику. С одной стороны, соперник оказался совершенно неопытным, с другой — был пугающе силен. Когда Соколов увидел, что он сделал с сознанием Насти, то пришел в ужас. След, оставленный Мельником, был так глубок, что Соколов не мог исправить этого, как ни пытался. Это было все равно, что сажать деревья в землю, еще не остывшую после пожара.

Но выхода у Соколова не было. Жизнь без любви потеряла для него всякий смысл. Он лежал без сна, смотрел в потолок и видел, как тень от кривой ветки дерева проплывает слева направо в свете автомобильных фар только для того, чтобы раствориться в полной темноте. Это была не жизнь. Он решил бороться и понимал, что идти придется до конца.

План созревал в его голове долго — он должен был учесть разные варианты развития событий. Все сложилось в тот день, когда Соколов увидел на испытании Пи-ху и понял, что это за человек. Он закрыл Пиху от внимательного взгляда Мельника. Сил на это ушло так много, что для восстановления Соколову пришлось найти особую боль. В тот вечер он убил первую женщину. Результат превзошел ожидания: энергии оказалось столько, что даже нога его почти перестала хромать. Открытие потрясло Соколова: теперь его шансы и шансы Мельника уравнялись.

Первая попытка устранить соперника была самой простой. Соколов показал Мельнику Пиху, чтобы отвлечь, и толкнул его под машину. Он почти преуспел, но Мельник, к несчастью, успел обрасти женщинами, дававшими ему силы. Он использовал их как-то по-другому, не так, как Соколов, и это было очень эффективно. Женщины не дали ему умереть и при этом не испытали боли.

Выходило, что Мельника нельзя выгнать из шоу и нельзя прикончить. Для осуществления более сложного плана Соколову нужны были силы, и он продолжил черпать их, отнимая жизни у женщин.

Сейчас, сидя в кафе с бокалом коньяка в руке, Соколов думал о том, что Мельник отвечает за эти смерти не меньше, чем он. А может быть, даже больше. Соколову и в голову не пришло бы никого убивать, если бы не появился соперник.

Ведь от жизни и от женщин он хотел только одного — любви.

Мельник потерял сознание в тот момент, когда перед его глазами проплывал серый бок дорогой машины, которую он уже где-то видел. Он упал со ступеней ресторана на мостовую, но пришел в себя, еще не коснувшись земли, и успел подставить руку, чтобы не разбить лицо. Его темная фигура с размаху прорезала московскую вечернюю тьму, расшитую слепящими блестками фонарей.

Проходящая мимо женщина испуганно шарахнулась в сторону и выругалась осипшим от испуга, сдавленным голосом:

— Пьянь поганая!

Поднимаясь с колен и отряхивая расцарапанные об асфальт грязные ладони, Мельник понял, что привело его в сознание так быстро: крысиный укус. Теплая струйка крови стекала по шее за воротник. Укус саднил и наполнял Мельника злостью. Он поднял руку, чтобы стереть кровь, но пальцы его коснулись сухой и чистой кожи. Мельник внимательно рассмотрел их в свете ближайшего фонаря и не нашел ни пятнышка. Он горько усмехнулся: воображаемая крыса на его плече не умела кусать по-настоящему.

«Схожу с ума», — сказал себе Мельник и пошел к ближайшему метро. Его преследовали странные видения, от которых было невозможно сбежать. Серый бок машины. Соколов, жующий маленький кусок плохо прожаренной свинины. Рука Мельника на руке Соколова. Крыса. Обморок. Женщина обзывает его пьянью. Кровь. Дождь. Укус. Темнота.

Видения выныривали из подсознания одно за одним, Мельник был уверен, что между ними должна быть связь. Он старался удержать их в голове, подогнать одно к другому, но ничего не выходило, они отталкивались, как магниты.

Он приехал домой зверски голодный и потому был особенно рад, что теперь живет не один. Айсылу хлопотала на кухне, окна запотели изнутри. Пахло хлебом и мясом, алели на разделочной доске разрезанные сочные помидоры. Она не вернулась в Башкирию, и, поскольку шоу больше не платило за ее квартиру, Мельник предложил пожить у него. Айсылу согласилась — она все еще не оставляла надежды увидеть Пугачеву. Иринка, получившая расчет в «Ты поверишь!», устроилась на «Фактор А» и обещала добыть Айсылу приглашение в студию. Айсылу пригласила ее жить с ними, чтобы девочке не было страшно одной.

Когда Мельник вошел в комнату, Иринка гладила белье и как раз наклонилась, чтобы отложить в сторону аккуратно сложенные футболки. Ее черные волосы блеснули в свете люстры, согнутая спина показалась ему беззащитной и уязвимой, и именно это соединило кусочки пазла. Мельник понял, что происходит, и пошел обратно, к входной двери. Айсылу выглянула из кухни, взгляд ее был встревоженным:

— Слава, улым, покушай. Куда ты не поевши?

— Нужно идти, Айсылу.

— Не ходи один, — вдруг сказала она.

Мельник оглянулся и увидел, что она застыла в дверях кухни с ложкой в руках. С ложки на пол капал прозрачный жир.

— Человек сейчас умрет.

— Тогда я с тобой пойду. — Айсылу положила на место ложку, аккуратно повесила передник на крючок.

— Времени нет. Совсем нет.

Выйдя на Нижегородскую, Мельник поймал такси. Точного адреса он не знал, но водитель оказался сговорчивым, он вез туда, куда указывал Мельник: налево, направо, прямо. Такси гналось за серым, как призрак, дорогим автомобилем, в котором ехал убийца. Призрак был почти реален, но, когда Мельник попробовал указать на него таксисту, тот не увидел машины. Водитель немного побаивался своего пассажира, высокого широкоплечего мужчины со странным, пугающим взглядом. Когда начались пустыри, таксисту стало совсем страшно, но пассажир отпустил его, не причинив вреда, и даже заплатил. Купюра была в тысячу рублей. Водитель отпихивал ее, говоря, что сдачи нет. Ему хотелось скорее уехать — лишь бы уехать живым, но пассажир настоял. Тогда таксист схватил деньги и, едва дождавшись, пока мужчина покинет салон, рванул с места Резко, как на уроке экстремального вождения.

За пустырями мерцали похожие на звездные скопления окна многоэтажек. От них по неровной, покрытой засохшей травой земле шла Светлана — черноволосая, стройная тридцатилетняя, похожая на Настю женщина. Рядом с ней бежала Леди, взятая из приюта собака. Волосы Светланы поблескивали, отражая свет далеких фонарей, спина ее была бессильно ссутулена. Обе — и Светлана, и ее собака — чувствовали разлитый в воздухе страх, но женщина предпочитала убеждать себя, что нервы разыгрались у нее после телефонного разговора с матерью. Мать всегда умела довести ее до белого каления, до такого состояния, в котором хотелось общаться только с собаками и совсем не слышать людей. Она шла по пустырю прочь от домов, наслаждаясь быстрой ходьбой, тишиной, темнотой и отгоняя от себя прилипчивую, вызывающую дрожь тревогу. Леди тоже чуяла страх, он заставлял ее озираться и тихонько тянуть хозяйку домой.

Человек, который собирался убить Светлану, следил за ней с дальней кромки пустыря, нервно растирая ладонями замерзшие плечи. Как только Светлана вошла в плотную тень, куда свет окон и фонарей почти не проникал, человек бросился вперед и пошел по полю Широкими шагами, отрезая ей путь к отступлению.

Леди заволновалась и завертелась на месте, жалобно поскуливая. Светлана остановилась и замерла, напряженно сжимая в руках поводок. Она пыталась выставить собаку перед собой, но та вырвалась и побежала по полю к домам. Человек приближался. Света хотела кричать, но не смогла: от страха язык прилип к горлу. Из темноты появилась вторая фигура: этот человек был крупнее и выше. Его Светлана испугалась еще больше. Он был в черном пальто, с темными, до плеч, волосами, и Светлана подумала, что откуда-то знает его. Оба остановились в шаге от нее, черноволосый что-то тихо сказал худому — тому, что двигался первым. Худой ответил черноволосому — тоже тихо, Светлана не расслышала их слов. Какое-то время они стояли молча и смотрели на нее, а потом черноволосый протянул руку и шагнул вперед. Светлана вздрогнула и отшатнулась. Ее нога попала в какую-то рытвину, она упала навзничь и увидела, как над ней склоняется темная фигура. Мысли ее были ясными, и она думала только о том, что, наверное, есть какой-то выход, но она никак не может понять какой.

Громко и хрипло залаяли большие собаки, темная фигура исчезла. Светлана смотрела вверх и увидела, как светлое брюхо огромного пса скользнуло над ней и растворилось в темноте.

— Стоять! Стоять! Ко мне! — И собачьи лапы спешно протопали назад.

Над Светланой наклонился человек, которого она терпеть не могла. Он каждый вечер выгуливал на пустыре двух кавказских овчарок. Светлану в нем раздражало все: назойливость, с которой он пытался завязать разговор, громкий голос, хриплый смех, толстый живот, обтянутый старым свитером, запах пота и псины, который сопровождал его даже зимой. Он склонялся над женщиной, тяжело дыша, упираясь в колени мясистыми ладонями.

— Вставай, — выдохнул он, — Чего лежишь? Сбежали они.

Собаки, огромные, как дикие звери, что-то вынюхивали поодаль. Светлана боялась их не меньше, чем напавших на нее незнакомцев.

— Проводим тебя, — сказал хозяин кавказцев. — Мало ли. В полицию будешь звонить?

— Нет, — выдавила Светлана, с опаской косясь на псов.

— Кто былого?

— Не знаю.

— А чего зубы стучат? Замерзла?

— Испугалась.

Хозяин кавказцев подхватил Светлану под локоть и повел к домам. Собаки мелькали далеко впереди. Светлана плакала и пыталась отстраниться от крупного пахучего тела своего спасителя.

Мельник оказался лицом к лицу с Пихой совершенно неожиданно: они оба вынырнули из темноты и замерли, пораженные внезапностью встречи. Мельник пришел в себя первым.

— Ты больше не сделаешь этого никогда, — шепнул он Пихе.

— А как же она? — недоуменно спросил Пиха. — Вы же мне обещали…

Мельник разрывался между желанием внушить Пихе мысль, что он никому никогда больше не причинит вреда, и необходимостью успокоить Светлану. Он шагнул к ней, чтобы сказать, что все в порядке, а она вдруг отшатнулась и упала. Мельник наклонился, чтобы поднять ее, и в этот момент из темноты вынырнули собаки. Пиха пустился бежать.

Мельник бросился догонять его, и вдруг оказалось, что его окружает сплошная, похожая на черный бархат, темнота. Не было ни псов, ни Светланы, ни Пихи, ни огней многоэтажек. Мельник остановился и проверил сердце Саши. Будто предчувствуя что-то, крыса выбралась у него из-за пазухи и уселась на плече.

Свою оплошность Мельник понял слишком поздно, когда заметил в своей голове присутствие Соколова. На сей раз это был именно он — все сомнения растворились. Он подбросил Мельнику мысль о том, что на пустыре случится убийство, он свел его здесь с Пихой, а теперь открылся — возможно, даже нечаянно, просто потому, что на маскировку не осталось сил.

Темная фигура Соколова, которую Мельник теперь отчетливо различал на фоне черного бархата, обросла гигантскими мясистыми щупальцами. Одно из них метнулось к Мельнику так быстро, что он не успел увернуться, и мертвой хваткой впилось в нить, которая тянулась к сердцу Саши. Остальные щупальца медленно, но неотвратимо тянулись следом.

Крыса пискнула и рванулась вперед. Она впилась в щупальце зубами, стала рвать его, и темные лоскуты усеяли землю, словно вороньи трупы. Щупалец было много, и крысе приходилось туго. Она справилась с тремя, осталось еще два, а Мельник ничем не мог ей помочь: сеть, которая удерживала Сашу, вырывалась у него из рук. Но он злился, он бешено злился при мысли о том, что так много зависит от крысы. Ярость его росла, и он почти уже ощутил, что может управлять ею, когда Соколов вдруг резко дернул струну, ведущую от Мельника к Саше, последним щупальцем, отпустил ее и — исчез.

Из подъезда жутко несло гарью, и Татьяне стало очень страшно. Она велела Славику не подходить к двери, из-под которой просачивались сизые завитки дыма, но он все равно пошел за ней следом.

Немного поколебавшись, Татьяна отперла и распахнула дверь. Вонь и дым ворвались в тесную прихожую, Татьяна закашлялась. Славик метнулся в ванную, пустил холодную воду в ведро, выволок его наружу и вылил на чадящий коврик. Защелкали в подъезде замки, на лестницу стали выходить заспанные соседи.

Дым на пороге рассеялся, стало видно, что на коврик навалена куча всякой дряни — обрывки старого бушлата, пакеты, мусорные мешки с картофельными очистками. Соседи сокрушенно качали головами, морщили носы. Думали, сама виновата, поняла Татьяна: связалась с уголовником, а у самой сын растет. И тут же обругала себя: они правы, правы, тысячу раз правы.

Часы показывали пять утра, но Татьяна со Славиком не легли больше спать. Быстро и деловито, в четыре руки, они сгребли в мусорные пакеты обугленную дрянь, вычистили и вымыли место перед дверью, оттерли от гари порог и косяки. Потом собрали сумки, оделись, вызвали такси, заперли квартиру, выбросили по пути мусорные пакеты и уехали из дома.

Они прибыли к бабушке около восьми, и Татьяна долго шепталась с ней на кухне, пока Славик пил чай с бутербродами перед телевизором. Свекровь разрешила остаться. Татьяне было перед ней стыдно, но она терпела, потому что так было лучше для ребенка.

— Он не знает, где вы живете, — сказала Татьяна. — Славик пусть в школу не ходит какое-то время — ничего, потом наверстает, он умный мальчик.

— А как же ты? — с тревогой спросила свекровь. — Как же на работу?

— На работу я ходить буду, иначе не прожить. Я не знаю, что делать, я очень, очень виновата.

— Не вини себя, — сказала свекровь, — все прошло. Хорошо, что одумалась. Мы справимся.

Татьяна посмотрела в ее уставшие, поблекшие глаза и заплакала от облегчения.

Пиликнул мобильный телефон. Она машинально откинула крышку и взглянула на экран. Там было написано: «СДОХНИ, СУКА!» Рука дрогнула, телефон упал на пол и ударился о плитку. Крышка отскочила, вылетел аккумулятор. Татьяна бросилась подбирать, но свекровь остановила ее.

— К лучшему, — сказала она. — Купишь новый. И новый номер.

Ехать на работу было очень страшно. Троллейбус подошел к конечной остановке, когда утренняя темнота еще до конца не рассеялась и свет фонарей смешивался с серой предрассветной полумглой. За синими панелями предприятия вдаль уходили поля, на холме у горизонта черной нечесаной гривой топорщился лес. Город заканчивался этим зданием, и Татьяна пошла к нему, стараясь держаться поближе к другим рабочим, тянувшимся вдоль по-осеннему грязной и скользкой обочины.

Олег стоял на повороте у входа на завод. Замирая от страха, Татьяна прошла мимо него, но он даже не повернул головы, будто не заметил.

День для нее прошел как в тумане, а вечером она увидела, что Олег снова стоит у ворот. Когда она прошла мимо, он пошел за ней и сел в тот же троллейбус. Татьяна оказалась на заднем сиденье, а он — впереди, лицом к ней. Троллейбус двигался по городу, и пассажиры то редели, то занимали салон целиком, так что иногда Татьяна видела Олега, а иногда теряла его из вида.

Ближе к центру людей стало особенно много, и те, кто стоял, начали склоняться над теми, кому повезло сидеть. Тогда Татьяна совсем перестала видеть его. Она протиснулась к выходу на своей остановке, молясь, чтобы он не увидел, где она выходит. Ей могло повезти, ведь люди заполнили салон от стены до стены и даже от пола до крыши — так казалось из-за вытянутых вверх рук в тяжелых рукавах, которые держались за поручни и были натыканы густо, как ветки кустов.

Выйдя из троллейбуса, Татьяна быстро обернулась и не увидела своего врага, однако спокойнее ей не стало. Она зашла в один магазин, потом в другой, походила кругами, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, и с тяжелым сердцем пошла домой.

Блуждая по кварталу, Татьяна замерзла, и оттого домашнее тепло и вкусные запахи ужина показались ей особенно приятными. Она провела весь вечер с сыном, помогла с уроками, спросила, как прошел день, предложила поиграть в настольную игру и долго не могла сообразить, как играть, так что быстро надоела Славику, и он попросил у нее покоя и одиночества.

В дверь позвонили, когда Татьяна мыла посуду. Все трое оказались в коридоре одновременно, будто их вытолкнули туда мощными пружинами. «Кто это?» — одними губами спросила Татьяна. Свекровь пожала плечами и покачала головой. Татьяна подошла к двери и громко спросила:

— Кто там?!

Никто не ответил.

Заглянуть в глазок было страшно, и она не посмотрела. Звонок прозвенел еще раз, и снова на громкий отчетливый вопрос Татьяна не получила ответа. Они разошлись по комнатам, но домашний уют был разрушен, в доме поселилась тревога.

Когда позвонили еще несколько раз, они отсоединили от звонка провода. Тогда в дверь стали стучать. Они перестали выходить в прихожую, забаррикадировались, постелили себе в одной комнате, обложились телефонами.

После полуночи на дом опустился звенящий колокол тишины. Каждый звук стал особенно отчетлив. Женщины лежали без сна и слушали, как кто-то невидимый ходит по лестнице, как скрипит пружинами и хлопает дверь в подъезд и как чужая рука стучит в их квартиру. Славик спал. Лицо его было спокойным и безмятежным.

К утру в квартиру снова проник удушающий запах гари. Татьяна бросилась к двери, стала отодвигать комоды и тумбочки. Свекровь подошла, взяла ее за руки и тихо шепнула:

— Стой. Не надо.

— Почему? — спросила Татьяна.

— Вызовем пожарных. Пусть сами тушат. И его к нам не подпустят, если он в подъезде болтается. И справку дадут для полиции. Поняла?

— Поняла, — кивнула Татьяна.

Славик протянул ей мобильный телефон.

Приехали пожарные, потушили тлеющую перед дверью дрянь, составили протокол. Олега в подъезде никто не видел. Но он был неподалеку от дома, смотрел на пожарную машину, злился и думал о том, что нужно добраться до мелкого гаденыша и порезать ему лицо. Чтобы тупая баба знала, кто мужчина, кто прав и за кем должно оставаться последнее слово.

Саша видела на платках каждое движение этих людей. Темно-синяя, в цвет опоры, Татьяна; бледно-зеленая, обессилевшая свекровь; яркий, красно-оранжевый, Славик. И Олег, черно-красный, с карими разводами, угрожающий, опасный.

Саша решила убить его. Решение далось ей трудно, но она понимала: или он, или они. Она натянула шелк, взяла кисть, растворила краски. Саша не рисовала смерть очень долго, но хорошо помнила, как это делается.

Кисть коснулась шелка, и в этот момент резкая боль пронзила больное Сашино сердце. Она закричала, забилась в судорогах, не понимая, что происходит. Она не знала и не могла знать, что в этот момент Соколов пробует на прочность их с Мельником неразрывную связь. Когда боль прошла и Саша восстановила силы, было уже поздно.

Мельник проснулся в холодном поту. Он сел в кровати, прислушался к ночной тишине. Ему снились черные щупальца, которые рвали тонкую связь между ним и Сашей до тех пор, пока не оставалось одно, последнее, волокно. Воспоминания о ночи на пустыре неотвязно преследовали его. Мельник понимал, что это было послание от Соколова: уходи, или она умрет.

Однако теперь он точно знал, что Соколов связан с убийствами женщин, и отступить уже не мог. Он должен был сражаться до конца.

Пытаясь убить сразу двух зайцев, Мельник решил дать сердцу Саши как можно больше времени. Он хотел сделать так, чтобы она могла жить без его поддержки хотя бы несколько дней, в течение которых он мог бы справиться с Соколовым.

Мельник уселся поудобнее и прижался широкой спиной к прохладной кирпичной стене. Серебристая крыса спокойно спала, свернувшись калачиком, в складках пухового одеяла. Уже четыре раза за последние несколько часов он отматывал Сашино сердце назад, и каждый раз это удавалось ему все легче. Он стал сильнее в последнее время — благодаря злости, которую дарила ему крыса.

Впрочем, была и еще одна проблема, которую предстояло решить. Саше ни за что не хватило бы сил в одиночку поддерживать Славика. Его судьбу Мельнику предстояло взять в свои руки. Он взглянул на Сашу и увидел, что она спит.

— Мне придется ненадолго отпустить тебя, — сказал он, не надеясь на ответ. Она все еще обижалась и не разговаривала с ним, но тут отозвалась, потому что поняла, что именно Мельник хочет сделать:

— Хорошо.

Ее голос был бархатистым и тихим, и у Мельника засосало под ложечкой. Ему немедленно захотелось продолжить, чтобы ее голос звучал и звучал в его голове.

— Послушай меня, — продолжил он, — я сделаю это для того, чтобы помочь тебе, а не для того, чтобы ты ушла навсегда. Я сделаю это, чтобы твоему сердцу стало легче. Ты поняла?

— Я поняла, — ответила Саша.

— Ты продержишься?

— Я продержусь. Обещаю.

Но он тревожился. Он знал, что времени было отыграно мало. И тогда, вместо того чтобы отпустить Сашу, Мельник решился сделать рывок. Он раскрутил время назад с таким усилием, с каким толкнул бы приржавевший колодезный ворот. Время поддалось. Холодный пот проступил у Мельника на лбу, Саша возмущенно вскрикнула. Но он выиграл много — гораздо больше, чем обычно. Потом провалился в сон и проснулся, когда уже рассвело. В квартире было тихо: Иринка ушла Устраиваться на работу, Айсылу читала книгу.

В квартире Славика стояла такая же тишина. Бабушка сидела на кухне и быстро вязала, считая петли и изредка поглядывая в раскрытый журнал со схемой узора. Татьяна ушла на завод. Славик учил уроки. Они с мамой решили, что, несмотря на обстоятельства, он постарается догнать своих одноклассников. Славик самостоятельно разбирал темы в учебнике, и теперь это давалось ему удивительно легко, как будто с него сняли груз, который мешал думать и двигаться.

В этой тишине вдруг ясно раздалось тонкое металлическое позвякивание, которое шло из прихожей. Славик и бабушка вышли в коридор и, переглянувшись, уставились на дверь, подходы к которой были завалены мелкой мебелью. Кто-то открывал замок при помощи отмычки.

— В милицию! — шепнула бабушка и кинулась к телефону, но телефон ответил ей молчанием. Тогда она схватилась за мобильник, но мобильник не понимал цифр 02. Пока она вспоминала, как набрать правильно, замок щелкнул, и дверь подалась вперед.

«Сейчас будет поздно», — подумал Мельник. Он отпустил Сашино сердце.

Саша открыла глаза и увидела, что часы показывают одиннадцать. Она попыталась осознать, что произошло, и поняла, что рука Мельника больше не касается ее. Это было непривычно. Собственное тело показалось Саше пустым и ненужным, и она заплакала. Слезы утомили ее, отобрали силы, и в конце концов она снова уснула.

Дверь в бабушкину квартиру приоткрылась и застыла, запнувшись о тумбочку. Бабушка вздрогнула, стала спешно набирать на мобильнике номер Татьяны, но пальцы предательски дрожали и не попадали по кнопкам. Славик сделал шаг вперед: он хотел придержать кресло и обувную полку, чтобы Олегу было труднее пробраться к ним, но бабушка остановила его. Дверь закрылась, Олег рывком открыл ее снова. Потом толкнул еще несколько раз. С каждым ударом нагромождение мебели немного отползало назад, и наконец ножка кресла коснулась бабушкиных ног.

Тот вошел в прихожую. В руках он держал бутылочное горлышко, и его острые зазубренные края целились Славику в лицо.

— Будете орать, — произнес Тот хриплым и злым голосом, — убью мальчишку. Хотите жить — сидите тихо. Поняли?

Бабушка кивнула, схватилась за сердце. Вторая ее рука шарила в воздухе: она хотела взять внука за плечо и подтянуть его к себе, но никак не могла этого сделать.

Что-то странное произошло в этот момент. Воздух между Олегом и Славиком сгустился, и в прихожей стала отчетливо видна высокая мужская фигура в длинном черном пальто. Фигура была реальной и призрачной одновременно, Славик видел сквозь нее дверь, вешалку с одеждой и своего врага.

— Уходи, — сказал призрак, — я не хочу тебя убивать, но я убью тебя, если ты не оставишь мне выбора. Уходи и никогда больше не возвращайся.

Ошарашенный Олег сделал шаг назад и едва не упал в груду наваленной в прихожей мебели. Славик с восторгом подумал, что Тот сейчас сбежит, но он справился с собой и снова выставил вперед руку с бутылочным горлышком.

Мужчина в темном пальто слегка наклонил голову. В этом движении было что-то настолько родное и знакомое, что на секунду в голове у Славика возникла безумная мысль о том, что это — его отец. Но так не могло быть, отец никогда не носил пальто, у него были светлые, короткостриженые волосы, а черные волосы незнакомца почти касались плеч. На плече у него Славик заметил какое-то светлое пятно и с изумлением понял, ^что это крыса. Крыса обернулась и бросила на Славика полный ярости взгляд.

— Что ты мне можешь сделать?! — заревел Тот, и глаза его стали похожи на глаза крысы. — Ты просто глюк! Глюк! Тебя нет!

Вытянув руку, Тот бросился вперед, но добраться до Славика ему не удалось. Тяжелое кресло взлетело в воздух и толкнуло Олега назад. Розочка вонзилась в обивку, рука дернулась вверх, и Славик услышал смачный треск разрываемой ткани. Тот упал на пол под вешалкой, ногами отпихнул от себя кресло, ошарашенно затряс головой и, опираясь на поваленную мебель, встал.

Крыса на плече у незнакомца яростно пищала и возбужденно приплясывала. Медленно поднялись в воздух стоящие у вешалки сапоги и ботинки. Плащи и куртки снялись с насиженных мест и начали медленно вращаться вокруг Олега. Тяжелый сапог Татьяны толкнул его в голову. Тот наклонился, попытавшись отмахнуться рукой. Серый плащ полетел ему в лицо, Олег схватил его за рукав, наступил на полу, порвал на две части. Обрывки взмыли в воздух и начали крутиться вместе с другими вещами. Ботинки, сапоги, баночки с обувным кремом, сумки — все это било Олега по голове и по спине. Сначала толчки были слабыми, но Тот не уходил. На губе Олега бисером выступила кровь, под глазом появилась длинная ссадина. Тот не сдавался, и тогда в воздух взлетели вещи потяжелее. Обрывки плаща упали на пол, их место заняли полка для обуви, кресло и тумбочка. Олег отступил, розочка упала на пол. Он схватил кресло за деревянные подлокотники и попытался свалить его на пол, но кресло оказалось сильнее. Оно толкнуло Олега назад, прижало спиной к двери и начало давить, лишая воздуха. Тот захрипел, пытаясь оттолкнуть кресло прочь. В глазах его появился страх. Кресло отлетело назад и с разгона ударило Олега под дых.

— Я не хочу тебя убивать, — повторил незнакомец с крысой на плече. — Уходи.

Тот мрачно кивнул, вещи опустились на пол. Он взялся за ручку двери, потом нагнулся, будто бы для того, чтобы отодвинуть обувную полку, которая мешала ему выйти, и вдруг резким движением швырнул ее в Славика. Полка упала на пол, ударившись о невидимую стену, и тут же массивная советская тумбочка ударила Олегу в висок. Жалобно застонала раскачивающаяся на ржавой петле дверца. Олег упал на пол, попытался вскочить, но ноги уже плохо держали его. Он схватился за дверную ручку и вывалился на лестничную клетку. Дверь закрылась, защелкнулся замок.

Вещи начали занимать свои места. Незнакомец повернулся к Славику и сказал:

— Передай маме, что он больше никогда не придет. Ладно?

— Ладно, — ответил Славик. — А зачем вам крыса?

Незнакомец посмотрел на Славика и, помолчав немного, ответил:

— Это моя злость.

— Злость — это плохо, — неуверенно возразил Славик и обернулся к бабушке, ища у нее поддержки. Бабушка стояла, не шевелясь.

— Что с ней? — тревожно спросил Славик.

— Ничего, — ответил незнакомец, — Я просто не хотел ее пугать. Она очнется, как только я исчезну, и ничего не будет помнить. А злость — не так уж плохо. Она помогает жить и, как видишь, выживать.

— Что же, все должны быть такими злыми, как… как он? — Славик показал на дверь, и на лице его появились отвращение и брезгливость.

— Конечно, нет, — грустно ответил гость, — у человека Должно быть много чувств, и злость в том числе. Но ты не должен разрешать ей быть главной. Понимаешь?

— Понимаю. — Славик кивнул, и по его серьезному лиЦу было видно, что он будет тщательно обдумывать каждое сказанное ему слово.

Мельник вернулся к себе и клубком свернулся на кровати: путешествие за две сотни километров отняло у него почти все силы. Айсылу тихо вошла в комнату, поставила рядом с кроватью поднос. На подносе стояла чашка с горячим чаем и лежал ломоть хлеба с янтарным башкирским медом. Мельник начал есть. Силы возвращались с каждым глотком чая, с каждым откушенным куском, и он думал о том, как важен в жизни хлеб, отрезанный с любовью добрыми руками.

— Слава, улым, — нараспев произнесла Айсылу. Она сидела на краешке кровати, гладила Мельника по волосам и любовалась неродным своим сыном.

Мельник разыскал спящую Сашу и нежно обхватил ее уставшее сердце, которому стало хуже, потому что его не держали любящие руки. Болезнь спешила, она поглощала отвоеванные Мельником дни быстрее, чем он думал.

— Спи, родная, — шепнул Мельник, и Саша улыбнулась во сне.

Айсылу внимательно посмотрела Мельнику в глаза.

— Он скоро умрет, — сказала она, и Мельник сразу понял, что речь об Олеге. — От удара опухоль у него будет. Быстро его съест.

— Это правильно? — спросил ее Мельник. — Как ты думаешь, Айсылу, это — правильно?

— Думаю, да.

— Потому что он не отстал бы?

— Потому что он так бы и мстил им, улым. А теперь ты тоже спи. Вы с Сашей устали. И вы оба все сделали правильно.

Полина не смотрела «Ты поверишь!» ни разу с тех пор, как ушел Кирилл, и сложно было понять, связано ли это с его уходом. Может быть, его присутствие во время просмотра успело превратиться в ритуал, а может быть, ей просто наскучила сюжетная схема, повторяющаяся в шоу из выпуска в выпуск. Каждое слово каждого героя отдавало ложью и фальшью, каждая подробность из жизни звезд или обычных людей — желтизной низкопробных газет, а о судьбе Мельника Полина узнавала из его телефонных звонков гораздо раньше, чем программа выходила в эфир.

Но последний разговор с ним напугал ее. Мельник позвонил днем, когда она, отработав утреннюю смену, возвращалась домой. Телефон ожил, когда Полина собиралась открыть дверь подъезда, и ей пришлось балансировать телефоном, сумкой, ключами и пакетом из супермаркета, так что она поначалу не вслушивалась в его слова. Потом он крикнул:

— Почему ты меня не слушаешь?! — И Полина замерла возле подъездной двери, неестественно вывернув руку, чтобы удержать ускользающий пакет.

— Я слушаю.

— Будь с ней рядом. Присматривай за ней!

Сердце Полины застучало очень сильно.

— Все плохо? — спросила она. Запястье, на котором висел пакет, отозвалось ноющей болью.

— Все может стать плохо очень скоро, — ответил Мельник, — Мне нужно, чтобы ты была рядом. Я позвоню тебе, когда смогу сказать точнее, что именно вам грозит.

В этот день, напуганная словами Мельника, Полина ночевала у Саши.

Все было как в детстве. Темная комната освещалась только уличным фонарем, мягко шумели за окном шины редких автомобилей, музыка, текущая из колонок, была настолько тихой, что скорее угадывалась, чем была действительно слышна.

Саша и Полина лежали на кровати лицом друг к другу и молчали.

В темноте было просто представить, что тебе снова Шестнадцать, и эта квартира — самое безопасное место в мире. Легко было думать, что Саша здорова, потому что в темноте не было видно ни ее худобы, от которой сжималось сердце, ни темных кругов под глазами.

Полина видела перед собой темный контур подруги и думала о том, как хорошо засыпать, когда рядом — близкий человек. Но потом, всмотревшись, увидела, как вздрагивают Сашины плечи: она плакала.

— Ты что? — тихо спросила Полина.

— Я скучаю по нему.

Стало ясно, что рано они не уснут. Они достали из кофра ноутбук Полины, подключили Интернет и нашли в Сети последнюю серию «Ты поверишь!». Смотрели ее, взявшись за руки, и плакали.

— Он держит мое сердце, — сказала Саша. — И это первый раз, когда он до меня дотронулся. Я бы все отдала, чтобы он коснулся меня по-настоящему.

Полина замерла. Она сидела, нащупывая тонкую нить грядущего разговора, и, наконец, сказала:

— Он приедет и обнимет тебя.

И тут же почувствовала, как фальшиво прозвучали ее слова.

— Нет, — просто ответила Саша, но от этой простоты у Полины дрогнуло сердце. — Я его никогда не увижу. Все заканчивается, Пол инка. Мысленные прикосновения и образ на экране — вот и вся моя любовь. До конца жизни.

Саша легла и мгновенно уснула, будто разговор о Мельнике отнял у нее остатки сил. Она спала, свернувшись калачиком, очень уютно, и казалось, что она — тощий котенок в мягких ладонях спасшего его бога.

Полина уснуть не могла. Она не чувствовала ни любви, ни ревности — вообще ничего, словно Саша, которую она всегда считала своей, никогда ей не принадлежала.

В темноте мягко светились кошачьи глаза. Черепашка сидела на подоконнике и смотрела внимательно и бесстрастно, будто ждала, когда до гостьи дойдет, что она здесь лишняя. И Полина, которая всегда считала, что любит свое одиночество, вдруг ощутила его полно и безнадежно. Одиночество давило на сердце, теснило грудь, разрывало изнутри. Оно было похоже на избыточное давление, и нужно было стравить воздух, но Полина поняла, что если она откроет рот, то одиночество вырвется из нее криком, монотонным и тягучим, словно мычание коровы. Она села в кровати, зажала руками рот, стала раскачиваться вперед-назад, как китайский болванчик, как осиротевшая мать, бог знает как кто еще…

Полина выдыхала через нос, стараясь справиться с охватившей ее паникой. Приступ пугал ее, ей нужна была помощь. Раньше Саша всегда была рядом. У нее не всегда получалось помочь, но Полине важно было, что она пытается. Теперь же сама Саша стала беспомощной, и Полина думала: а как же я?

Приступ паники отступил, но остался страх, острый, как мясной нож.

Полина повернулась к тумбочке и нашарила в темноте свой мобильник, в котором было записано так мало телефонных номеров. Зажав его в руке, она пошла по квартире на цыпочках и добралась до ванной. Там Полина включила воду, а свет включать не стала, словно в темноте ее одиночество было менее очевидным.

— Привет, — сказала в трубку Полина. — Прости, что разбудила.

— Я не сплю. У меня дежурство. Только что закончил принимать роды. Что-то случилось?

— Я по тебе соскучилась, — сказала Полина и заплакала.

Перед началом съемок Мельник избегал смотреть Соколову в глаза: не хотел отвлекаться, сосредотачивался и собирался с силами. На протяжении нескольких дней он отматывал сердце Саши вспять, насколько мог, доводя себя до истощения, но сутки назад перестал это делать, чтобы отдохнуть перед решающей битвой.

Объявили порядок участников. Первым был Константин. Ему слили немного информации, которую он должен был подать со свойственным ему изяществом. За ним шла ундина, самая слабая участница. После нее — Мельник, Эльма и Соколов. Настя и Ганя не могли предугадать, как выступит Мельник. В отличие от Эльмы и Соколова ему по-прежнему не давали подсказок, но Ганя делал ставку на то, что они всегда могут поменять местами эпизоды при монтаже.

Перед выходом из автобуса Мельнику завязали глаза, но он шел уверенно, не спотыкаясь ни о ступени, ни о выбоины в асфальте. Ассистент несколько раз проверял плотность повязки. В случае с этим участником у них все было честно.

Мельник вошел в просторный зал небольшого музея, наслаждаясь эхом собственных шагов. Не снимая повязки, он увидел розовую с золотом отделку, картины на стенах, скульптуры, мраморный камин и балкон, на котором когда-то помещались музыканты. Они с крысой готовились к бою.

Анна начала говорить, объясняя задание, а на Мельника обрушился туман — белая стена, плотная почти до непроницаемости. Мельник перестал видеть и слышать. Он потерялся в пространстве, не различал право и лево, верх и низ, и только злость помогла ему удержаться. Крыса была рядом, волновалась и плясала, ее когти причиняли боль. Мельник улыбнулся, протянул руку и дотронулся до тумана. Анна, стоящая рядом с ним, подумала, что он, ослепленный повязкой, пытается нащупать опору. Крыса вскочила на вытянутую руку и помчалась вперед, к плотной белой стене. Она остановилась на кончиках его пальцев, вытянула мордочку; балансируя, переступила крохотными лапками; повела головой вправо и влево и нюхала, нюхала длинным подвижным носом с жесткими щетинками усов. Ее крохотные зубки впились в туман, дернули и оторвали от него длинную тонкую полоску, будто туман был всего лишь марлей. За марлей оказался прозрачный воздух, и Мельнику стало смешно. Он запустил пальцы в проделанную крысой дыру и оторвал внушительный клок, потом еще и еще один, пока пространство вокруг него не освободилось от белесой пелены совершенно. Со стороны это выглядело так, будто колдун вошел в транс, размахивая руками и вертясь вокруг своей оси, и Анна подумала, что участник переигрывает. Она наморщила нос и задала свой вопрос снова:

— В восемнадцатом веке эти залы стали свидетелями человеческой трагедии…

Мельник не дал ей договорить.

— Все это ерунда, — сказал он, глядя на Анну, и та нервно сглотнула: ей показалось, что его синие глаза светятся сквозь повязку. — Восемнадцатый век! Да как вы проверите, правду ли я говорю? Вы лучше скажите мне, что такое шмиз.

— Не знаю, — испуганно ответила Анна. — А что?

— Это такое платье, — сказал незнакомый голос. Мельник обернулся и увидел в глубине зала невысокую приятную женщину средних лет — работника музея.

— Спасибо, — сказал ей Мельник и вытянул руку по направлению к портрету, на котором была изображена дама пушкинской эпохи — На даме — синий шмиз, в руках — веер, украшений мало, вензель с буквами Е и М на плече, на руке — нитка жемчуга в три ряда. Она бывала в этом дворце всего два или три раза. Этот ее портрет реставрировали дважды. Он был порван — в восемнадцатом году солдатик ткнул его в грудь штыком. Я мог бы сказать, что солдатик был болен сифилисом, но боюсь, проверить вы этого не сможете. Зато можно заняться жемчугом.

— Жемчугом? — Анна не понимала, что происходит.

— Тем жемчугом, который у нее на руке. Нитка порвалась возле этого дома. Жемчужины собрали — все, кроме одной, которая скользнула в щель под корнями куста. Она долго лежала в земле, погружалась все глубже и глубже, пока во дворе не началась замена водопроводных труб. Ее вытащили на поверхность, однако никто из рабочих не заметил жемчужину из-за налипшей грязи. На нее наступили, и она лежит, вдавленная в землю, ровно в уголке углубления, оставленного сапогом.

Мельник не стал дожидаться, пока к нему подойдет ассистент. Он сам стащил маску и пошел к выходу из музея. Анна, оператор и прочие члены съемочной группы замерли от неожиданности, но Мельник махнул им рукой, и они побежали за ним, в холодный день последней недели октября. Красные туфельки Анны с подошвой, предназначенной только для ковров, скользили по оставленной строителями мокрой жиже.

Выйдя на середину двора, Мельник подобрал полы пальто и присел на корточки. Оператор, успевший снять камеру со штатива и, оскальзываясь, подбежать к нему, направил объектив на четкий отпечаток рабочего сапога. Мельник дотронулся до следа, поддел землю пальцем. Земля была глинистой и липкой, и пришлось потрудиться, чтобы обмазанная ею жемчужина стала видна. Жемчужина выглядела жалко, она была очень грязной и от долгого пребывания в земле пожелтела и покрылась сеткой трещин. Анна тщетно пыталась понять, как реагировать на этот фокус, но сосредоточиться ей было сложно. Ситуация совершенно вышла из-под контроля, Анну била крупная дрожь — из-за нервов и холода: из одежды на ней было только платье и легкий пиджак.

Отвечая на ее мысли, Мельник повернулся и сказал:

— Это не фокус. Я ничего не подкладывал, вы можете отдать жемчуг на экспертизу.

Мельник вложил жемчужину в руку Анны и сжал ее ладонь. На губах его играла вызывающая усмешка. Анна растерянно взяла жемчужину двумя пальцами, стряхнула с руки влажную грязь и ответила:

— Будьте уверены, мы так и сделаем.

И вдруг, неожиданно для всех, в парке появился Соколов. Анна окончательно растерялась: по условиям съемок, такое самоуправство со стороны участника было совершенно недопустимо.

— Рассматриваете всякое старье? — спросил Соколов, скептически прищурившись, — Пойдемте, я покажу вам что-то действительно интересное.

Соколов пошел по направлению к музею. Анна с благодарностью последовала за ним, потому что хотела скорее попасть в тепло. Соколов остановился в фойе, задумчиво склонил свою благородно поседевшую голову и направился прямиком к кабинету директора. Анна побежала за ним, оставляя на паркете жирные грязные отпечатки. Глина отлетала с ее туфель крупными комками.

— Куда вы?! — закричала она, но ни Соколов, ни идущий за ним Мельник не обращали на нее внимания.

Операторы следовали за участниками, как приклеенные. В них тоже проснулся азарт, словно Мельник и Соколов заражали своим настроением окружающих.

— Если вас интересует старина, то вот за этим кирпичом, — Соколов ткнул пальцем в стену, — в семнадцатом году был спрятан клад.

— Пятьдесят золотых монет, — весело вставил Мельник, — и у одной монеты — щербатый край.

Соколов бросил на него полный ненависти взгляд. Мельник ответил ему лихорадочной улыбкой. Крыса попискивала и металась с плеча на плечо, так что ее розовый хвост время от времени ударял Мельника по щекам.

Соколов вошел в приемную, и там стало тесно из-за камер и членов съемочной группы. Испуганная секретарша, полная, светловолосая и немного растрепанная женщина лет пятидесяти, вскочила из-за стола и полетела навстречу вошедшим, раскинув руки, будто собиралась схватить охапку сена.

— Куца вы? Вы куда? Кира Валерьевна не давала разрешения на съемку в кабинете! Только в залах, только в залах!

Никто не обратил внимания на ее слова. Соколов подошел к секретарше почти вплотную, двумя пальцами взял ее за подбородок, посмотрел в глаза. Мельник знал, что он сейчас скажет, и от жалости к женщине у него сжалось сердце.

— У вас сын, двадцать пять лет, — сказал Соколов. Секретарша растеряно кивнула и часто заморгала. — Он наркоман. Вы давно об этом знаете, но делаете вид, что не в курсе. Он вас жалеет и не выносит вещей из дома. Вы тоже его жалеете и никому не говорите, что видели у него ворованное.

— Но… Нет, нет! Все не так! — Глаза секретарши расширились от ужаса, она забилась, как рыба, попавшая в невидимую сеть.

— Все так и есть, — жестко настаивал Соколов. Черный глаз камеры беззастенчиво разглядывал женщину. Ее подбородок трясся, руки совершали мелкие конвульсивные движения.

— Вы прекрасно знаете, что ваш сын — наркоман и преступник, и боитесь, что долго он не проживет. Отрицать, что он — вор, бессмысленно. Если вы поедете домой, зайдете в его комнату и выдвинете верхний ящик его письменного стола, то найдете там цепочку, три золотых кольца и пару сережек, которые он вчера вечером снял с девушки возле дискотеки. И не говорите мне, что они не краденные, — на серьгах все еще остались следы крови, потому что он боялся, как бы не застукали, и вырвал их с мясом.

В приемной опустилась звенящая тишина. По лицу несчастной женщины было видно, что каждое сказанное Соколовым слово — правда. Ее стало невыносимо жалко, даже Анна не нашла слов утешения, которые обычно так легко слетали с ее языка. Молчала директор музея, вышедшая в приемную на шум голосов. Операторы замерли, словно стали железными штативами. Один целился в секретаршу, другой — в Соколова. Мельник почувствовал боль в груди. Он жалел, что не успел вмешаться.

— Не бойтесь, — сказал Соколов, и тон его изменился. Теперь он утешал и ободрял — даже Мельник почувствовал его обаяние. — Все в прошлом. С наркотиками покончено. Можете верить мне. Он больше ни разу в жизни к ним не притронется. Однако искупление необходимо. Сейчас ваш сын открывает ящик стола, вынимает оттуда ворованные украшения и уходит из дома. Он пойдет в полицию и напишет явку с повинной, за что ему скостят срок. Через два года он выйдет по УДО за примерное поведение. Не бегите — вы не успеете его остановить.

Но было поздно. Секретарша смахнула со щеки крупные капли слез, на лице ее возникло ожесточенное, почти злобное выражение. Она подлетела к вешалке, оттолкнув оператора, схватила пальто и выбежала из приемной. Мельник стиснул зубы от боли: падая, оператор задел его, и он врезался боком в угол стоящего перед зеркалом комода. Соколов обернулся и посмотрел на него с выражением превосходства и удовлетворения. То, что сделал его противник, казалось Мельнику и правильным, и отвратительным одновременно.

— Будьте добры, покиньте мою приемную, — чеканя слова, произнесла директор музея, и вся толпа вывалилась в коридор через узкие двери. Соколова и Мельника прижали друг к другу, они были вынуждены идти бок о бок, окруженные возбужденными людьми.

— Это было мерзко, — сказал вполголоса Мельник. — Зачем вы сделали это так: на глазах у всех, под камерами?

— Потому что вы меня вынудили, — ответил Соколов, — Я предупреждал. Вы отвечаете за мой поступок точно так же, как и я сам. Мало того, вы отвечаете и за смерти девушек. Вы об этом не думали?

— Что за бред вы несете?!

— Дело в том, что, если бы вы не появились, мне бы это даже в голову не пришло.

— Черт знает что! Первое правило хорошего шоу — все держать под контролем! А это какой-то балаган! Да, они все сказали верно, мы проверили каждое слово, каждое слово — стопроцентное попадание! У обоих! Даже монеты оказались в стене, и черт знает как они об этом узнали, потому что подложить их туда было совершенно невозможно! Но как — как я могу выстраивать драматургию шоу, если не знаю, что будет дальше? А если они провалятся в следующий раз, а?! Если никто ничего не сможет сказать, потому что хрен знает от чего это у них там зависит — от погоды, положения луны, от месячных… Тогда все, следующий выпуск просядет и зритель от нас отвернется!

Нет, это решительно, решительно невозможно! Буду серьезно с ними разговаривать. Пора загонять их в рамки. Никто же, в самом деле, не просил их демонстрировать свои таланты, если уж они и в самом деле есть. Это вообще здесь никому не нужно!

И без того сложные отношения между Настей и Ганей йод огревало то, что время от съемок одной передачи до съемок другой неумолимо сокращалось. Стремились успеть к финалу, который традиционно шел в прямом эфире, чтобы зрители могли голосованием выбрать лучшего участника. Решения нужно было принимать быстро, а они сцеплялись по ничтожнейшему поводу, шипели друг на друга, как кошки. Странная, незапланированная дуэль между Мельником и Соколовым стала катализатором, который довел их отношения до точки.

— Ганя, у нас нет времени. Монтируй, как я сказала, — угрожающе просвистела Настя. Она хотела представить дело так, словно Мельник ничего не смог сказать, и Соколов явился исправить ситуацию. Но у Гани оказалось свое мнение. Он расправил плечи, взглянул на нее насмешливо и свысока:

— Знаешь что? Ты программу к съемкам подготовила — и отдыхай. Теперь я тут главный. Я принимаю решения, Настя. Не бери на себя слишком много.

Настя осеклась и посмотрела на него, не понимая, как теперь себя с ним вести.

— Ты чего, Ганя? — наконец спросила она.

— Ничего, Насть. Все в порядке. И я — Дима.

— Нет, ты странно себя ведешь.

— В каком смысле — странно? Не ползаю перед тобой на коленях, не ловлю каждое твое слово? Не вымаливаю секса? Да, мне это надоело. И ты мне надоела.

— Да кому ты нужен?! — Настя едва не задохнулась от обиды, злости, досады, разочарования, удивления и детского ощущения, что ее обманул тот, кому она доверяла.

— А почему нет? — Ганя равнодушно пожал плечами. Равнодушие его не было наигранным.

Насте стало обидно, она расправила спину и вопросительно подняла бровь:

— Что — нет?

— Почему ты думаешь, что я никому не нужен? — сказал он, глядя в экран и кадр за кадром приклеивая то, что Настя не хотела видеть в программе. — Я думаю, что нужен. А тебе пора позаботиться о новом мальчике для битья.

— Придурок. Да пошел ты.

— Не злись. Вся твоя жизнь, она как это дурацкое шоу. Тебе как будто всегда мало того, что есть, тебе все время надо выдуманных страстей, какой-то небывальщины. Зачем? Ты кажешься больной. Да, ты определенно кажешься больной. В этом есть что-то непреодолимо притягательное. Я два года не мог отделаться от этого наваждения, а теперь у меня похмелье. Мне очень плохо. И знаешь, Настя, если человека считают идиотом, если стесняются его не больше, чем собаки, он этого не простит. Никогда.

Настя длинно выругалась матом. Она была в бешенстве. Ганя спокойно молчал.

Несмотря на то что стоял октябрь и на улице сильно похолодало, шаман был одет в рваные джинсовые шорты и резиновые шлепанцы на босу ногу. На плечи он накинул светло-серое женского кроя пальто, а на голову нахлобучил неизменную меховую шапку. Выйдя из автобуса, шаман резко отделился от остальных и оказался в плотной толпе журналистов. Увидев протянутые к нему длинные черные микрофоны, он тут же завопил:

— Скажу вам: темные времена грядут! Они погиба’т! Они уже п’гибли! И будут гибн’ть еще! С темных небес до темной земли, и горы трупов устел’т лоно! И новая жертва буд’т явлена сегодня! Я вижу ее, я ее узрел! Она умрет, умрет, умрет!

Сделав невероятное усилие, Настя протолкнулась к нему, схватила за локоть и зло шепнула в самое ухо:

— Сейчас отснимем руину без вас. Поняли? Договор с вами расторгнем, и будете платить неустойку за нарушение условий. Доходит?

Шаман покорно пошел за ней, но успокоиться не мог и бормотал Насте в ухо, щедро обдавая ее чесночным перегаром и коверкая слова:

— То есь Сыкалову вашиму можна светить морду на телевизире, а честным людям нельзя? Так получается, да?

Его руки цеплялись за Настин локоть. Руки были ухоженные, с маникюром. Шаман, хоть и был сумасшедшим, прекрасно знал, что ничто так не отпугивает поклонников, как грязные, обкусанные ногти. Настя молча отворачивалась, стараясь не вдыхать его запах, и украдкой проводила кончиками пальцев по лбу. Она нервничала.

Все ждали трупа. Серые тени полицейских клубились в темноте, умноглазые собаки виляли пышными тяжелыми хвостами. Каждый хруст ветки под чьей-то ногой, каждый плеск воды в пруду, каждый шорох отдавался в сердце Насти выстрелом. Она пыталась предугадать, где будет тело на этот раз, и, наверное, поэтому небольшая заминка во время восхождения медиумов на руину заставила ее похолодеть. Ей подумалось, что тело каким-то образом появилось между участниками прямо на выщербленных ступенях. Но оказалось, что виновник заминки — Соколов. Он всегда поднимался последним — организаторы щадили его больную ногу. Сегодня же Соколов стоял перед ступенями и что-то оживленно объяснял администратору, который пытался заставить его занять нужную позицию. Настя бросилась к месту происшествия.

— Я хочу сделать заявление, — сказал Соколов.

— Сделаете после объявления…

— Нет, сейчас. Дайте микрофон. Встать здесь или подойти к камере?

— Но… — начала Настя и осеклась. Это было бесполезно. Она поняла, что Соколов пойдет на руину, только когда выполнят его требования.

— Ладно, — кивнула она. — Говорите. Только быстро. И не надейтесь, что это пойдет в эфир.

Руслан установил камеру на штативе и дал Соколову микрофон. Настя стояла рядом и в нетерпении постукивала носком сапога по брусчатке.

— Все уже знают, — сказал Соколов, — что каждый раз, когда объявляют имя выбывающего, в этом парке происходит нечто ужасное. Будто из ниоткуда появляются трупы молодых женщин. Это страшная трагедия для близких жертв и для всех нас — неравнодушных людей. Я искренне сожалею, что моих способностей не хватило, чтобы остановить убийства сразу. Но я обращаюсь к вам до объявления результата этого эпизода шоу, чтобы сказать — все, смертей больше не будет. Вы убедитесь в этом через несколько минут. И когда вы убедитесь, я выйду к прессе, назову имя убийцы и предъявлю доказательства.

Настя не выдержала. Дрожащими пальцами она набрала номер генерального продюсера. Он выслушал ее, не перебивая. Потом сказал:

— Раз никто тебя, Филиппова, не слушает, раз участники раздают интервью и делают заявления, выходящие за рамки контракта, значит, ты с ними больше не справляешься. Ты уволена, Филиппова. Поняла? Распустила мне всех. Постельные дела устраивала, вместо того чтобы работать. Надеюсь, оно того стоило. Потому что ты больше никто. И никогда никуда больше не устроишься. Скажи Ганину — пусть руководит. Временно, до следующего сезона. А ты убирайся оттуда, и чтобы я тебя больше никогда в жизни не видел.

— Будем начинать, Насть? — спросил Руслан, и она вздрогнула, потому что, оглушенная новостями, ничего не слышала.

— Делайте что хотите, — ответила она, выругалась матом и, увидев, как расширились от изумления глаза Руслана, почувствовала недолгое, но блаженное облегчение.

— Ты чего? — спросил он.

А она просто пошла к воротам размашистым шагом, и руки ее высоко взлетали, будто она маршировала на параде.

Ганя бежал на площадку — ему уже успели позвонить.

— Снимаем! — крикнул он Руслану. — Не обращай внимания.

Медиумов снова расставили на руине. Прожектор погас над шаманом. Тот завопил истошным голосом и, звеня бубном, скатился вниз по ступеням, но очень удачно, как опытный каскадер, ничего себе не повредив, — только напугал съемочную группу. К нему побежали, но шаман уже вставал на ноги. Он отряхнулся, хрустнул плечом и заявил, что готов дать интервью.

Анна отвела его на мостик. Шаман говорил долго, маленькие хитрые глазки его все время стреляли по сторонам. Он ждал появления мертвого тела, цеплялся за него, как за соломинку, чтобы все убедились, кто тут настоящий провидец. Он говорил минуту, и две, и пять, но ничего не происходило, и скоро все поняли, что ничего не произойдет. Ганя шепнул Анне в «ухо», чтобы закруглялась. Ведущая прервала шамана и перешла на другую точку, однако он тут же вломился к ней в кадр. Прорываясь, он ловко обогнул ассистентов, запнулся ногой о штатив камеры, едва не уронил свет и грубо оттолкнул Анну.

— Они спец’ально никого не стали убивать, чтоп из-бав’ться от меня! Все они тут убийцы! У-бий-цы! Суки-сволочи! Тока деньги им считать, никакого человека не пожалеют, жизнь человеч’ская им — тьфу!

Он долго вопил, а когда подошли полицейские, которых попросили помочь, начал кусаться и пинаться так, что оба его шлепанца улетели в пруд.

Наблюдая за этой истерикой, члены съемочной группы забыли о том, что Соколов обещал назвать имя убийцы. И пока выбывшего участника усмиряли, он, никем, кроме Мельника, не замеченный, пошел к ограде парка.

Выйдя за решетку, Соколов оказался прямо среди журналистов криминальных программ. Камеры уставились на него так напряженно, будто черные дыры объективов намеревались всосать его в себя. Длинные микрофоны протискивались в промежутки между телами.

— Где было найдено тело?! — выкрикнул один из журналистов.

— Тела сегодня найдено не было, — ответил Соколов. Журналисты отозвались взволнованным гулом. — И о том, что убийства окончены, я заявил на камеру еще до объявления выбывшего участника. Вы можете запросить кадры у производящей компании.

— Как вы узнали? Что это значит?

Соколов поднял руки, призывая к тишине.

— Я расскажу все, что знаю, и прошу меня не перебивать. Вопросы вы сможете задать позже, — сказал он. — Во-первых, я хочу принести мои искренние соболезнования тем, кто потерял близких. В этом отчасти есть моя вина: я не смог сразу вычислить убийцу, хотя разгадка всегда была под носом. Меня оправдывает лишь то, что сделавший это медиум обладает очень сильными способностями, почти такими же, как у меня.

— Медиум? Он участвует в шоу?!

— Я просил не перебивать. Но — да. Он участвует в шоу. И он так чисто заметал следы, что только внешность погибших женщин была мне подсказкой. Оглянитесь!

Журналисты повернули головы. Камеры тоже развернулись, мешая друг другу длинными носами. Там, куда указывал Соколов, стояла Настя.

— Это наш продюсер, Анастасия Михайловна, — сказал Соколов.

Журналисты изумленно выдохнули.

— Думаю, вы поняли, что я имею в виду. Анастасия Михайловна не появляется в кадре, но мне сразу стало очевидно, что ее сходство с жертвами не случайно.

Я стал наблюдать и увидел, что она совершенно особенно относится к одному из участников. Извините, Анастасия Михайловна. Я никогда не стал бы влезать в вашу личную жизнь, если бы ваше отношение к этому человеку не показалось мне болезненным. Вы были словно загипнотизированы.

Пытаясь уследить сразу за Соколовым и за женщиной, к которой он обращался, журналисты невольно образовали между ними коридор, и под их взглядами, под блестящими объективами телекамер Настя почувствовала себя загнанным зверем.

— Этот участник пользовался своими способностями, чтобы воздействовать на продюсера и таким образом увеличить свои шансы на победу. Он видел, что в этом сезоне сильных участников много, и победа может достаться любому из нас.

Мельник все слышал: он вышел из парка вслед за Соколовым и теперь стоял между журналистами и толпой зевак. Соколов говорил четко и громко, а тишина стояла такая, словно кто-то специально отключил все прочие звуки.

Мельник оглянулся, прикидывая, как быстрее и незаметнее исчезнуть, но было уже поздно: полицейские слышали слова Соколова. Он мог бы дезориентировать тех двух, что стояли возле него, но понял, как иезуитски хитро поступил Соколов: теперь вся толпа кинулась бы ловить Мельника, попытайся он сбежать. Одних только полицейских здесь было больше двух десятков, в том числе — кинологи с собаками. Мельник остался на месте.

— Я не знаю, зачем ему нужна эта победа, — продолжал Соколов. — Я не знаю, стоила ли она смертей всех этих женщин. Но он это сделал. Я мог бы назвать сейчас его имя, но тогда я был бы голословным. Пусть это сделает Женщина, которая, сложись обстоятельства по-другому, могла бы сегодня упасть на нас с дерева или приплыть по холодной воде пруда.

Соколов сделал шаг в сторону, картинно повел рукой и указал на двух людей, стоящих среди зевак. Мельник приподнялся на носки, чтобы лучше видеть, и узнал в них девушку с пустыря, спасенную им от Пихи, и водителя такси, который его вез.

— Пропустите, — сказал Соколов, и стоящий в оцеплении молодой сержант тут же посторонился и дал им пройти, будто Соколов имел право отдавать ему приказы.

— Вон того вез-ннн, — гулко и в нос заговорил невысокий, кряжистый, сутулый водитель, прибавляя к концу каждой фразы неопределенный звук, словно придающий веса всему, что было сказано. — Сел в такси ко мнении, адрес не сказал-ннн. Я бы его высадил бы к ядрене-ннн, так испугался-ннн. Подумал, убьет. Адрес не сказал-ннн, по городу велел крутить-ннн, местечко искал потемнее. Потом к пустырю подъехали-ннн. Страшно было. Тут я его и высадил-ннн. Денег брать с него не хотел-ннн — уехать хотел поскорее.

— И что случилось на пустыре? — спросил Соколов Светлану.

Она выступила вперед и оказалась рядом с Настей. Журналисты взволнованно зашептали: сходство было ошеломляющим.

— Я гуляла с собакой, — заговорила Светлана, и горло ее от волнения так сжималось, что иногда она была не в состоянии закончить фразу. — И тут из темноты появились два чел… Один — вот этот. — Ее длинный тонкий палец указал на Мельника. — И еще од… Другой. Собака испугалась и сбежала. А они вс… Передо мной встали и начали договариваться. Не знаю, о чем — не п… не помню. А потом вот этот вот, — она снова указала на Мельника, — толкнул меня на землю.

Светлана залилась слезами. Водитель грубо и неуклюже потрепал ее по спине, пытаясь утешить, но она отстранилась, и он застыл рядом, словно боялся произвести еще одно неуместное движение.

— Двое? — спросили в толпе. — А кто второй?

— Меня тоже волновал этот вопрос, — живо откликнулся Соколов, — Я едва успел помешать господину Мельнику совершить убийство и чуть не упустил этого загадочного второго. Мне пришлось оставить Мельника, уповая лишь на то, что он слишком напуган, чтобы предпринять вторую попытку лишить кого-нибудь жизни. Представьте же себе мое удивление, когда я понял, что подручный этого человека — Борис Пиха!

— Кто такой Пиха? — крикнули из толпы.

— Если вы посмотрите этот сезон «Ты поверишь!», то увидите в одной из программ эпизод с Борисом. Я напомню: его грузовик неоднократно становился участником аварий, в которых гибли люди. Тогда, на съемках, я не увидел в Пихе ничего подозрительного. Он был каким-то обычным, серым, и казалось, что он не может быть хладнокровным убийцей, твердой рукой направляющим тяжелый автомобиль прямо на человека. Господин Мельник постарался, он приложил все свои силы к тому, чтобы мы этого не увидели. У него были свои планы на Бориса. Ведь он предпочитает не убивать, а смотреть на убийства. И каждый раз он использует больного психической болезнью, подверженного внушению человека. Он заставляет его убивать людей — и смотрит.

Толпа ахнула от ужаса и отвращения.

Мельник отступил на шаг, но тяжелая рука полицейского легла ему на плечо. Крыса прижалась к его груди и сидела, не шевелясь. Ее маленькое сердце билось сильно и часто.

— Каждый раз? — крикнули из толпы. — Что вы хотите сказать?

— Он делал это и раньше, — Соколов пожал плечами. — Один раз точно. И вы можете это проверить, как это сделал я. Я отправился в его родной город и провел небольшое расследование… Понимаете, мне было важно собрать как можно больше доказательств, чтобы он не смог уйти от ответственности, — именно поэтому я не рассказал о нем сразу. Кроме того, мне было важно рассказать это при большом стечении народа, поскольку я осознавал: господин Мельник настолько силен, что с легкостью справился бы и со мной, и с двумя-тремя полицейскими. Как он это сделал со следователем Медведевым, который вел его дело.

— Что за дело? Какие доказательства вы нашли?!

Толпа волновалась. Тишины больше не было, нарастал пчелиный гул, слова Соколова слышны были все менее отчетливо. Он поднял руки, чтобы призвать людей к молчанию, и Мельник увидел, как подрагивают от усталости и напряжения его бледные пальцы.

— Пять месяцев назад господин Мельник подозревался в том, что, воздействовав на своего психически больного студента Бойко, заставил его убить студентку филологического факультета. Студентка была влюблена в господина Мельника, это подтверждают ее подруги. Бойко не просто убил девушку, но расчленил и закопал ее тело. Господин же Мельник, видимо боясь, что психическое состояние сообщника заставит его рассказать о совершенном убийстве, решил опередить Бойко и сообщить в полицию. У следователя Медведева, который вел дело, возникли совершенно обоснованные сомнения в невиновности господина Мельника. Однако, как мне удалось узнать, через некоторое время следователь без видимой причины оставил эту ветвь расследования, сосредоточившись лишь на студенте Бойко. В день, когда с господина Мельника были сняты подозрения, у Медведева начались головные боли. К моменту, когда дело было закрыто и передано в суд, боли усилились настолько, что следователь Медведев был вынужден лечь в стационар. Причину врачи до сих пор не установили. И это дает мне основание утверждать, что, приехав в Москву, господин Мельник повторил схему, которая однажды уже сработала. Но он не учел того, что ему будут противостоять лучшие медиумы страны.

Соколов замолчал и сразу как-то потерялся в толпе, его стало не видно и не слышно, словно до этого момента изображение транслировалось на огромном экране.

Головы всех собравшихся перед парком повернулись к Мельнику. Через толпу пробрался мужчина в штатском и, невнятно представившись, произнес:

— Гражданин Мельник? Задержаны до выяснения. Пройдемте…

— Что ж, выходит, это он женщин в парке убивал?! — Высокий громкий голос, то ли женский, то ли мужской, поднялся над головами, и толпа, только что притихшая и застывшая, вдруг взволновалась. Люди закричали, стали размахивать руками, и первая их волна накатила на отделявших Мельника полицейских. Полицейские подались назад, Мельника толкнули и едва не повалили на землю.

— В машину, быстро! — закричал кто-то.

Мельника подхватили под руки, потащили к полицейским машинам. Он, возмущенный внезапной несвободой, дернулся, и полицейский слева от него сильно пихнул его в бок. Мельник не успел подумать о последствиях: оскорбленный грубостью, которую по отношению к себе никогда не испытывал, он стряхнул с себя правого конвоира и с размаха ударил обидчика в челюсть.

Толпа позади него взревела, натиск ее сдержать было уже невозможно.

Мельник освободил вторую руку и отскочил в сторону. Он не думал о том, что сбегает, он просто хотел оказаться подальше от этого бурлящего ада. Но полицейских здесь было не два и не три. Сильный толчок повалил его на землю. Наручники защелкнулись на заломленных за спину руках, кто-то стукнул его ногой в лицо, так что лопнула губа, и теплая кровь наполнила ему рот.

Кто-то пронзительно закричал в надвинувшейся толпе. Мельник поднял голову и увидел ундину. Она рвалась к нему, повисая на руках сержанта, и глаза на ее бледном лице сияли сумасшедшим блеском.

— Нет! — кричала она. — Нет! Отпустите его! Это не он! Это не он!

Потом Мельника ударили еще раз. Удар пришелся по виску, и он потерял сознание.

Крыса разбудила Мельника, легонько покусывая за ухо. Он был в полицейской машине: сидел, скорчившись, на жесткой скамье в кузове фургончика, голова его прижималась к перегородке, отделявшей водительское сиденье, шея выгнулась под странным углом. Руки Мельника сковывали наручники. Трое полицейских, сидящих в кузове, пристально смотрели на него, словно он мог раствориться в воздухе, стоило им на минуту отвлечься. Голова Мельника пульсировала от тяжелой боли, разбитая губа онемела.

Полицейские смотрели мрачно и с отвращением. Мельник замер и опустил глаза, чтобы его взгляд не показался им вызывающим. Крыса нырнула за пазуху и затихла.

Он думал, будто стал настолько силен, что сам увидел причастность Соколова к убийствам похожих на Настю женщин, но оказалось, что видение было услужливо ему подброшено. Его заманили в ловушку, поймали на собственную самонадеянность. Заставив Мельника приехать на пустырь, Соколов получил свидетелей, а с их помощью — поддержку полиции и зрителей. Соперник был устранен с дороги, а Соколов заработал рейтинг. Он хорошо срежиссировал свой спектакль: стоял перед толпой с гордо поднятой головой и уверенным голосом говорил ошеломляющие вещи. Только дрожащие бледные руки выдавали его усталость. Он наверняка затратил много сил на то, чтобы полиция вела себя так, как ему было выгодно: чтобы Мельника не взяли раньше времени, чтобы разделили журналистов и толпу и чтобы кто-то из полицейских вырубил Мельника ударом в голову. Соколову важно было, чтобы его соперник потерял сознание, потому что… потому что сам он ослаб настолько, что его можно было достать.

Крыса за пазухой негромко пискнула и завозилась. Голову обдало волной свежей боли. Мельник потянулся к Соколову, надеясь, что тот еще не успел восстановить силы, но было поздно: он уже убил человека, совсем не похожего на Настю, как сделал и после стычки на пустыре.

На сей раз погиб молодой паренек, который вошел в парк после того, как полиция увезла Мельника и толпа начала расходиться. Паренек был лет семнадцати, невысокий и тощий, за плечами у него висел пустой рюкзак. Он хотел увидеть руину и постоять в темноте на ее ступенях, представляя себя героем шоу. Ему не было страшно, когда из темноты появился Соколов — элегантный, светлый, поигрывающий тростью. «Давай встанем на ступенях рядом», — предложил Соколов. Паренек с разочарованием отметил, что в жизни этот красиво стареющий человек выглядит слабым и усталым и что пахнет от него болезнью и возрастом.

— Это временно, — сказал ему Соколов, будто услышал его мысли, — сейчас мне станет лучше.

Он вытянул руку, словно для того, чтобы отечески похлопать по плечу, а сам толкнул паренька вперед так сильно, что тот перевалился через тонкие железные перила и упал на старинную брусчатку. Высота была небольшой, но парнишка приземлился неудачно, на плечо. Голова ударилась о камни, с резким хрустом сломалась ключица. Соколов медленно сошел со ступеней и присел рядом на корточки. Пареньку было страшно и очень больно. Правая рука не слушалась его, и он, как ни пытался, не мог встать, только дергал ногами.

— Если бы не Мельник, я бы тебя не тронул, — сказал ему Соколов, — Но Мельник хочет меня убить, а если я буду слаб, то не смогу защититься. Ты бы тоже защищался всеми возможными способами, правда? Ты бы даже убил меня сейчас, если бы мог, — лишь бы не умирать самому. Правда?

Паренек кивнул, из его левого глаза скатилась на щеку большая слеза.

— Ну вот видишь, — серьезно и печально произнес Соколов. Он протянул руки к тонкой шее паренька и задушил его, внимательно глядя, как приближается смерть, а потом сбросил тело в пруд, напихав в рюкзак тяжелых камней.

Убийство не доставило Соколову обычного удовольствия, но жертву выбирать не приходилось. У него не было возможности колесить по городу и искать кого-то получше, потому что Мельник мог очнуться в любой момент.

Полицейская машина встала в мертвой пробке.

«Если бы не Мельник, мне не пришлось бы убивать людей», — Мельник крутил и крутил в голове эту фразу. Его провокация стоила людям жизни. Само его появление на шоу стоило людям жизни. И любые дальнейшие действия могли стоить кому-то жизни. Ему хотелось сидеть и не двигаться, позволить отвезти себя в СИЗО и судить. Теперь, развив свои способности, он выжил бы в тюрьме, и Сашино сердце мог бы отматывать оттуда. Но в ответ на эти мысли крыса начала вести себя беспокойно. Она царапала и покусывала Мельнику грудь, и злость поднималась в нем. Он не хотел слушать голос разума, он жаждал убить Соколова.

Мог ли он это сделать? Мельник сомневался. Он сидел в темном кузове полицейской машине, смотрел на скованные наручниками руки и во мглу, скопившуюся у пола, и думал: его план не сработал. Спровоцировав Соколова во дворце, он вынудил того сделать ответный ход и потратить все свои силы, но воспользоваться слабостью противника не успел. Напасть первым… Мельник не знал, как за это взяться.

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее, и его локоть случайно задел сидящего рядом сержанта.

— Не дергайся, — лениво промямлил сержант и двинул Мельника в бок. В его голосе и выражении лица сквозила брезгливость.

Удар полицейского пришелся прямо по крысе, та взбесилась и укусила того, кто был ближе, поскольку не могла добраться до сержанта. Мельник почувствовал, как горячая кровь струится по его животу, и понял, что злится. Крыса выскочила из-за пазухи, взобралась на плечо и стала яростно пищать ему в самое ухо. Мельник поморщился и отвернулся.

Закипавшая в нем злость искала выхода. Он хотел бы сбросить крысу с плеча, ударить в сержанта, выйти из машины и глотнуть прохладного воздуха со вкусом городского дождя. Еще охотнее он убил бы Соколова. И вдруг Мельник подумал: «А почему нет?» Ведь если он сам не пытался нанести Соколову смертельный удар, не зная, как подобраться к нему, то и Соколов ведь не убивал своего противника, и, может быть, по той же причине.

Мельник выпрямился, тверже уперся ногами в пол. Крыса на его плече перестала верещать. Медленно, одного за другим, она обводила взглядом сидящих в фургоне полицейских. Те молчали и не двигались, словно почувствовали, что Мельника сейчас лучше не трогать.

Соколову было бы выгодно убить его сейчас, думал Мельник. Мертвый, он ничего не сможет опровергать и навсегда останется виноватым в глазах зрителей. И если Соколов не делает этого, то только потому что не может.

А значит, он слаб.

А значит, к нему не нужно присматриваться в поисках слабых мест.

Нужно наносить удары.

Полицейская машина проехала немного и снова встала. Мельник закрыл глаза и увидел запруженную автомобилями улицу сверху: микроавтобус с ОМОНом был сзади, там ехало пятнадцать бойцов — слишком много. А вот в машине, где сидел он сам, находилось всего пять человек: водитель, пассажир на переднем сиденье и трое в кузове. Мельник расправил плечи, отпустил Сашино сердце и улыбнулся.

— Чего лыбишься? — спросил полицейский, сидевший напротив.

— Заткнись, — незлобно ответил Мельник, и никто больше не сказал ни слова.

Машина проехала несколько метров, замерла, проехала еще несколько метров, замерла снова, а потом, когда тронулась стоящая впереди иномарка, вдруг резко взяла вправо, так что правый ряд взорвался негодующими гудками, и выскочила в темную арку, ведущую во двор. Двор был сквозным, из него проехали в другой, из того — в третий, а там уперлись носом в узкий проезд, запруженный машинами.

Сержант снял с Мельника наручники и почтительно открыл перед ним дверь.

— Спасибо, ребят, — весело сказал Мельник, перекрикивая гневные голоса, звучавшие из рации. Полицейские подняли руки и с энтузиазмом помахали своему пленнику, но Мельник, хоть и устроил эту глупую шутку, на них уже не смотрел — не было времени. За ним гнались, он ясно это понимал, а потому скользнул между образовавшими пробку машинами и исчез в подворотне на другой стороне улицы.

Он долго бежал дворами, потом быстрым шагом, наклонив голову, шел по оживленным улицам и наконец остановился в маленьком темном сквере. Посидеть и подумать — вот что было ему сейчас нужно. И раздать долги.

Сначала он проверил тех полицейских, с которыми ехал в машине, — с ними все оказалось в полном порядке. Воздействие Мельника не оставило в их головах ни малейшего следа. Он словно превратился из подростка, вламывающегося в дома и оставляющего после себя жуткий бардак, в тончайшего профессионала, который действует так аккуратно, что даже пропажу самой дорогой и значимой вещи после его посещения замечают не сразу. Мельник горько усмехнулся: он считал свой дар разрушительным, а выяснилось, что тот не более разрушителен, чем топор — если умеешь им пользоваться.

Потом он прошелся по всем участникам шоу — и, чем ближе к началу, тем заметнее были следы его воздействия. Потом обратился к человеку, о котором, к своему стыду, вспомнил только после слов Соколова. Он забрался в голову к следователю Медведеву и ужаснулся тому, что там натворил. Голова была наполнена густой и непрерывной болью, которая оказалась так сильна, что следователь ничего, кроме нее, не слышал и не чувствовал. Следователь Медведев хотел умереть.

Мельник растерялся, не зная, с чего начать. Но потом, постепенно, пробуя, пытаясь и приспосабливаясь, он разобрался в сломанном механизме. Поправил тут, подтянул там, кое-что подчистил, кое-где распутал и отошел, пристально глядя на свою работу.

Следователь Медведев проснулся в палате в двухстах с лишним километрах от Мельника и сосредоточенно посмотрел перед собой. Белая стена соединялась с белым потолком, и эта белизна первый раз за долгое время не резала глаз. Мысли ползли медленно, но были удивительно ясными и четкими. Следователь Медведев проверил — он мог вспомнить все: имена всех членов своей семьи, их дни рождения и как однажды старший сын упал с велосипеда. Он даже мог в деталях представить себе его синяк на животе и лицо врача скорой. Медведев пошел дальше и вспомнил последние дела, над которыми работал, имена жертв и подозреваемых, и выводы, которые он сделал на основе улик, и сами улики.

Головная боль прошла так же внезапно, как и началась. Этот день стал самым счастливым в жизни следователя Медведева.

Потом Мельник перешел к Насте. Он заглянул к ней в голову осторожно, ожидая застать там такой же кавардак, как у следователя, но увидел только слабые признаки своего присутствия. Это было как оставить в чужой квартире шляпу — заметно, но не разрушительно. Настя восстановилась после чуждого вмешательства самостоятельно, и, значит, его влияние на нее было не таким сильным, как ему представлялось. Он задержался на минуту, раздумывая, отчего она так безумно влюбилась в него? Спровоцировал ли он это чувство, или Настя была склонна к подобным реакциям? В это время раздался телефонный звонок, и Настя взяла трубку.

— Ты видела новости? Он сбежал, — сказал звонящий.

Мельник слушал внимательно, запоминая каждое слово, потому что этот разговор было жизненно важен.

Когда Настя положила трубку, Мельник встал со скамейки. Передышка закончилась, он должен был идти, но не успел сделать и шага, как наткнулся на напряженный, пристальный взгляд. Женщина средних лет с растрепанными кудряшками крашенных в черное волос глядела на него, как смотрят люди, которые силятся вспомнить кого-то смутно знакомого. Потом она вспомнила и по-рыбьи шлепнула губами. Рука ее потянулась к сумочке, но замерла на полпути, глаза лихорадочно высматривали пути отступления. В сквере появились двое рослых парней, черноволосая женщина вытянула по направлению к Мельнику короткий палец с распухшим суставом и закричала. Парни остановились в недоумении, женщина продолжала тянуть высокое истеричное «а-а», а Мельник побежал прочь из сквера.

Он не рискнул поехать на метро, потому что там было светло и многолюдно. Ему приходилось выходить на оживленные улицы, освещенные фонарями, витринами и фарами многочисленных машин. Время от времени его узнавали, и тогда приходилось бежать.

По пути Мельник остановился позвонить. Полицейские забрали его телефон, поэтому ему пришлось воспользовался чужим. С выбором Мельник определился быстро: вот уже несколько минут перед ним мелькала широкая спина молодой девушки — несмотря на полноту и невысокий рост она шла быстро, с той же скоростью, что и Мельник. Ее полные ноги были втиснуты в узкие джинсы, ляжки терлись друг о друга при ходьбе, а узкая синтетическая куртка плотно обтягивала широкую мясистую спину.

— Девушка, — мягко позвал Мельник, догоняя ее. Она повернула к нему блеклое круглое лицо, обрамленное жидкими нечистыми волосами:

— А?

Мельник взял ее под локоть и зашептал на ухо. Она обмякла и подалась к нему. Его рука нырнула в карман ее узкой куртки и нащупала там полную, влажную от пота ладонь, сжимавшую телефон. Мельник закрыл глаза, вспоминая номер Полины, вынул мобильник и набрал нужные цифры одной рукой. Второй он прижимал к себе девушку, так что со стороны они казались парочкой, которая мирится после бурной ссоры. Лица его не было видно — он уткнулся девушке в макушку и, разговаривая, вдыхал прелые запахи ее неопрятных волос.

— Полина, — сказал он в трубку, — ты где? Вот и хорошо. Будьте там. Думаю, Саше угрожает реальная опасность. Не уходите от нее, пока я не скажу, что все закончилось.

Потом Мельник набрал Айсылу:

— Приезжай, пожалуйста, на Марксистскую. Я буду ждать тебя у входа в метро. Как можно быстрее. Пожалуйста.

Мельник положил телефон девушке в карман и, не оглядываясь, пошел вперед.

Его узнавали. Вокруг него колыхалось разноцветное человеческое море. То там, то здесь, будто блики на воде, вспыхивали устремленные на него взгляды. Люди смотрели, смутно понимая, что где-то видели этого высокого темноволосого человека, потом улыбались, поняв, что перед ними знаменитость, и, наконец, улыбки сползали с их лиц, сменяясь нервными оскалами — у тех, кто уже видел новости. Это было похоже на шули-кунов возле мельницы — то же веселье, так же сменяющееся ненавистью и кровавыми плевками в снег. Замелькали огни полицейских машин — кто-то все-таки вызвал полицию. Красные отблески были похожи на мерцание сковородок с раскаленными углями. Мельник пустился бежать. Чьи-то сильные, цепкие пальцы схватили его за руку — он рванул, и человек, упустивший его, взвыл от досады, а может быть, оттого что Мельник вывихнул ему кисть. Люди шарахались от него, смотрели с изумлением и смесью злобы и страха. Матери закрывали собой детей. Мельник бежал.

Скрываясь от полиции, он нырнул во дворы, но вскоре снова выскочил на оживленные улицы — ему нужно было встретить Айсылу. Сирены выли все ближе, по асфальту топали тяжелые полицейские ботинки. Погоня приближалась, а Мельник был еще далеко от метро.

Он обернулся и увидел несколько темных фигур. Люди шарахались и от них, и от него, и на запруженном обычно московском тротуаре образовалась пустота. Никто больше не бежал. ОМОН, сопровождавший его в отделение, догнал и окружил беглеца.

Мельник огляделся: сотни людей были повсюду. Они выходили из маршруток, покидали магазины, выворачивали с боковых улиц, смотрели из окон и из проезжающих мимо машин. Некоторые знали, кто такой Мельник и почему его арестовывают. Все были уверены в том, что он виновен.

Крыса выскользнула из-за пазухи и взбежала Мельнику на плечо. Там она поднялась на задние лапки, то ли вынюхивая что-то, то ли подставляя покрытую мягким серебристым подшерстком грудь под выстрелы. Это был вызов, и, раз крыса могла его бросить, мог бросить и Мельник.

Сколько вокруг него было человек? Сотня? Две? Больше?

Сколько человек могло встретиться ему на пути? Еще несколько сотен? Тысячи?

Он никогда не делал того, что собирался сделать сейчас.

— Руки! — крикнул ему полицейский.

Мельник медленно стал поднимать к голове согнутые в локтях руки. Крыса скользнула ему за пазуху. Глаза Мельника закрылись. Он собрал все свои силы и выкрикнул, толкая мысль одновременно во все головы, до которых мог дотянуться:

— Вы меня не видите!!!

Все изменилось, когда он открыл глаза. Люди текли мимо него, опасливо огибая вооруженных полицейских, которые растерянно озирались в поисках пропавшего преступника. Голова гудела, как колокол. Мельник тянул и тянул свой неслышимый крик, ударяя по новым и новым людям, встречающимся ему на пути. Он не оглядывался, он ни о чем не думал — просто знал, что если потеряет концентрацию, то второй раз так ударить уже не сможет. Ему было холодно. Он бежал.

Айсылу стояла у метро не одна — Иринка была вместе с ней. Они не увидели его, так же как остальные. Мельник подбежал, схватил их за руки и потащил за собой по улице. Иринка испугалась, стала вырываться и кричать, Айсылу цыкнула на нее, но было уже поздно — Мельник отвлекся, и силы у него кончились. Люди, идущие к метро, стали оглядываться. Иринка и Айсылу вцепились в его руки мертвой хваткой ошарашенных детей. К площади подъезжали полицейские машины. Мельник побежал еще быстрее, так что Айсылу едва успевала за ним, и в тот момент, когда полицейские посыпались из машин, толкнул дверь в «Мельницу» и упал внутрь. Айсылу и Иринка рухнули рядом.

В первые минуты в кафе Мельник ничего не видел и не слышал. Его трясло от холода, и каждый вздох давался с трудом, словно воздух вокруг был обжигающеморозным. Вернулись голоса, которые просили, угрожали, плакали, кричали от страха, яростно шептали, шипели, хрипели, истекали ядом и обессиленно замолкали. От них болела голова и слепли глаза, но защититься не было сил. Мельник потратил всю свою энергию на толпу.

Три пары женских рук подняли его с пола и усадили на низкий диванчик. Мельник прислонился к стене виском. Голоса стали немного тише, стало возвращаться зрение. Айсылу, наклонившись к нему, что-то говорила, но он не сразу смог разобрать слова и читал по губам:

— Бледненький какой, покушать тебе надо, набраться сил…

— Мне не до еды, — сказал он, — я должен…

— Должен не должен — все равно ничего не сможешь, пока не покушаешь.

От ее слов Мельнику стало чуть теплее. Он видел, как она обеспокоена, и улыбнулся через силу, чтобы успокоить ее.

— Ну-ка расскажи, — сказал он, и застывшим губам стало больно от движения, — сходила ты на съемки? Посмотрела на Пугачеву?

— Посмотрела, — ответила Айсылу, и глаза ее заулыбались.

— Ну и как тебе?

— Понравилась. Хорошая.

Больше Айсылу не сказала ничего, но Мельник знал, что она вспоминает каждую деталь, каждую мелочь, каждую секунду своей сбывшейся мечты. Он огляделся, отыскивая глазами Иринку и Александру, и увидел, в каком ужасном состоянии находится кафе.

Свет был тусклым: на потолке горел всего один светильник, в остальных были побиты лампочки. Пол усеяли осколки, куски черствого хлеба и засохшая глина, нападавшая с обуви. Окна были грязными, будто их несколько раз окатили помоями. Столы оказались залиты чем-то липким и исцарапаны ножами. Салфетки на столах лежали захватанные, темно-серые, с желтыми потеками. Пахло затхлостью.

Иринка стояла рядом с Александрой, сидящей на низком пуфике возле стойки, и держала ее за руку. Спина Александры была сгорблена, голова опущена, руки сложены на коленях, а кисти рук бессильно расслаблены. Мельник встал, забыв про холод, голоса и слабость, и пошел к ней.

— Что случилось? — спросил он.

— Я не справляюсь, — ответила Александра безжизненным, сиплым голосом. — Их слишком много. Они приходят, гадят, потом начинают ругаться, что тут очень грязно, покидают кафе, я отчищаю, отмываю, отдраиваю, они снова приходят и снова гадят… Я не могу, мне плохо.

— У тебя есть покушать, милая моя? — спросила ее Айсылу. — Покушать бы ему. Ты не вставай, ты мне только скажи, я все сама сделаю. Ему бы силы восстановить.

Александра тяжело поднялась со своего места, зашла за стойку и вернулась оттуда с охапкой тряпок.

— Я накормлю вас, — сказала она. — Только сначала мы все тут уберем. Нельзя есть в хлеву. Тошно.

— Простите, но у меня совершенно нет времени, — сказал Мельник. Он отпустил Сашу очень давно.

— На то, чтобы избавиться от мерзости, всегда должно быть время, — ответила Александра.

— Горячая вода есть? — деловито спросила Айсылу, забирая тряпку из рук хозяйки.

Они долго убирались, а Мельник отдыхал — его помощь не приняли. Через три часа кафе приняло пристойный вид. Сквозь отмытые окна на столы лился свет городских фонарей, руки больше не липли к столешницам, под ногами не хрустел сор. Мельник, Айсылу и Иринка уселись у стола по центру зала, Александра готовила на кухне.

Айсылу откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Иринка мечтательно смотрела в окно. Ее палец скользил по кромке стакана с водой, тот тихонько гудел, рука подпирала щеку. Мельник любовался тем, как блестят ее густые, черные, словно обсидиан, волосы. Он переставил затекшую ногу и услышал нежный шорох бумажных страниц. Наклонившись, он увидел книгу в мягкой обложке, застрявшую между ножкой стола и стеной. Мельник поднял ее и увидел заглавие — «Lebensansich-ten des Katers Murr». Книга раскрылась посередине, там, где ее читали чаще всего, и оказалось, что одну из длинных немецких фраз подчеркнули простым карандашом. Линия была неровная, нервная и очень глубокая. Местами грифель процарапал страницу насквозь. Мельник прочитал: «Am Ende, — sprach er zu sich selbst, als die Prinzessin ihn verlassen, — am Ende ist die Gnadigste eine Art von Leydner Flasche und walkt honette Leute durch mit elektrischen Schlagen nach furstlichem Belieben!» Он наморщил лоб, припоминая немецкие слова, но не успел перевести и был вынужден отложить книгу, потому что Александра принесла поднос, на котором исходили паром пять горшочков с жарким. Она села рядом с Мельником, и он почувствовал жар ее полного бедра, затянутого в ткань дешевой синтетической юбки.

— А кому пятый? — спросила Иринка.

В ответ на ее слова звякнул колокольчик над дверью, и в узкий зал «Мельницы» вошла ундина. Она смотрела робко, будто ожидая, что ее выгонят.

— Садись, — сказала Александра, приставляя к столу еще один стул, — садись скорее, а то остынет. Как тебя зовут?

— Нина, — ответила за девочку Иринка. Она смотрела на ундину пристально, с ревностью, и та смутилась еще больше.

— Кушай, — сказала ундине Айсылу. Она бросила на Иринку укоризненный взгляд, и та опустила глаза, — и говори. Вижу: хочешь рассказать.

Ундина подняла крышку горшочка, по залу разнесся аромат вкусной домашней еды. От одного запаха Мельнику стало так жарко, что он, извинившись, снял пальто.

— Я вижу мертвых, — быстро сказала ундина и положила в рот обжигающе горячий кусок, отчего у нее начали слезиться глаза. — Это просто лица, они ни о чем мне не говорят, не зовут, не требуют. Я просто вижу их. Просто перед глазами. Я устала. Хочу, чтобы их не было. Я на шоу пришла, только чтобы их не было.

Ундина заплакала. Айсылу наклонилась к ней через стол, обняла за плечи одной рукой, другой погладила по голове.

— Ты плачь, плачь, — сказала она. — Надо, надо плакать. Плачь, сколько нужно, мы подождем.

— Я тонула два года назад, — сказала ундина, когда ей удалось немного успокоиться, — я почти умерла. Меня вернули обратно, но началось вот это… ужасное. Призраки обступают меня, липнут ко мне, как мокрая ткань на ветру, и никак не сбежать. Я стала думать, что сошла с ума. Папе эта мысль не понравилась. Он предпочитает верить, что я — медиум. У него много денег, он купил мне участие в шоу. Просто участие — не выигрыш. Я согласилась, потому что подумала: вдруг встречу того, кто сможет помочь. Я хотела участвовать честно, не разрешила папе заплатить еще, спрашивала у мертвых ответы. Но они ничего не говорят, они всегда молчат и не отвечают: то ли не знают, то ли не хотят иметь со мной дела. Я наблюдала за всеми и думаю, что помочь мне можете только вы. Помогите мне, пожалуйста…

Она смотрела на Мельника с мольбой, но во взгляде ее было что-то большее.

— Я попытаюсь, — ответил он. — Но прежде я должен закончить одно дело.

Они ели, погрузившись в молчание.

Александра принесла горячий чай и большой яблочный пирог, разрезанный на пять частей. Мельник расслабленно откинулся назад, и в спину ему врезалось что-то твердое, что лежало в кармане его пальто. Это была маленькая баночка меда. Мельник поставил ее на стол, и Айсылу положила каждому по ложке прямо в чай. Когда Мельник сделал глоток, огонь растекся по его телу. Голоса ушли, и окончательно отступил холод. Он был готов к борьбе.

— Теперь я могу его впустить? — спросила Александра.

— Давно он там? — вопросом на вопрос ответил Мельник.

— Да, почти с самого начала, как только добрался. И он настойчив. Стучал уже несколько раз.

— Кто? — спросила ундина. — Я не слышала стука.

— Я не пустила стук, — устало ответила Александра, — потому что нам нужно было отдохнуть.

— Впускай, — сказал Мельник.

Звякнул колокольчик над дверью. Почти не хромая, поигрывая в воздухе тростью, в «Мельницу» вошел Соколов. Мельник хмуро двинулся к нему, остановился в трех шагах. Женщины остались за столом.

— Я ожидал ножа к горлу или чего-нибудь в этом роде, — весело сказал Соколов. — А вы, оказывается, гуманист.

— Нет, — ответил Мельник.

— Нет? — переспросил Соколов, картинно поднимая бровь.

— Нет.

— И это ваш ответ? Просто — «нет»?

— Да.

Улыбка сошла с лица Соколова. Трость опустилась и уперлась в пол. Обе руки легли на набалдашник.

— Выходи, — сказал Соколов, — и сдавайся полиции. Сколько ты будешь здесь сидеть? Тут, конечно, есть еда и хорошая компания, но это не жизнь…

— А какое тебе дело? Ты — герой, я — преступник. Зрители меня ненавидят, а тебя обожают. Оставь же меня в покое!

— А ты? Оставишь ли ты в покое меня — вот в чем вопрос. Или ты хочешь сказать, что не попытаешься меня достать?

— Конечно, попытаюсь. Так же, как и ты меня.

— Это значит — ни дня покоя, вечное напряжение, вечный страх.

— Я и из тюрьмы попытаюсь достать тебя. Не понимаю, в чем тут разница.

— Они не оставят тебе сил, высосут до последней капли. И некому будет тебе помочь с восстановлением — в тюрьму твой гарем не пустят, — Соколов бросил цепкий взгляд на женщин. Они выпрямились и поджали губы, будто готовясь защищаться, и только ундина быстро захлопала глазами, стараясь не заплакать.

Мельник молчал.

— Это значит «нет»? — Соколов хмурился. Ситуация раздражала его все больше и больше.

Мельник молчал.

— Ну хорошо, — Соколов сдерживался, но в голосе его все равно проскальзывали истеричные нотки. — И все-таки ты выйдешь.

— Не вижу причины.

— Как и причины убить меня?

— Как и причины убить тебя сейчас. Если я сделаю это, то останусь в глазах людей преступником. Они подумают, что я отомстил доносчику.

— А я все-таки назову тебе причину выйти. Помнишь нашего друга? Твоего помощника, которого полиция ищет вместе с тобой? Его зовут Борис. Он сегодня утром решил вдруг прокатиться в Тверь. И теперь он уже в городе. Он знает нужный адрес, Мельник. Ты меня понял?

Мельник замолчал, обдумывая слова Соколова. Серебристая крыса металась с одного его плеча на другое.

— Блеф, — сказал он наконец.

— Вовсе нет.

— Блеф.

— Нет!

— Он — слабое и трусливое существо. Как он сможет вломиться в квартиру, где кроме Саши есть ее отец и мать? Поддержки твоей у него не будет — я не позволю, ты сам знаешь.

— Трусливый, да. И слабый. Но с больной женщиной справится. А больше никого дома нет. Знаешь, так случайно вышло, что родители ее сегодня утром отчего-то решили, что им нужен отдых. Кроме того, они давно не были в городе на Неве. Мама, кажется, желала освежить впечатления об Эрмитаже. Впрочем, это не важно. Важно то, что они уже в часе езды от Петербурга, а это значит, что у Бориса восемь или девять часов, в течение которых он спокойно может решить мои проблемы. И это только при условии, что они опомнятся и вернутся домой. А могут ведь и остаться…

— Он что, будет ломать дверь? Кто-нибудь услышит и вызовет полицию.

— Нет, дверь он ломать не станет. Папа перед уходом вспомнил, что, когда был маленький, оставлял ключ под ковриком, чтобы не потерялся в школе. И — о, магическая сила привычки! — перед отъездом в Северную столицу сделал то же самое.

Мельник схватился за телефон. Соколов положил свою холодную ладонь на его горячую руку.

— Не стоит, — сказал он, — Боря уже в подъезде у ее квартиры. Если ты предупредишь ее, я велю ему войти.

Мельник опустил руку. Челюсти его судорожно сжимались, между бровями залегла глубокая складка.

— Я не выйду наружу, — сказал он, — Если в тюрьме у меня, как ты говоришь, не будет сил действовать, то я не смогу держать ее сердце. И она умрет.

— Тогда она умрет прямо сейчас.

— Так, может быть, поединок? — Мельник пожал плечом, словно подвергая сомнению способность соперника принять вызов, — Я не собираюсь выходить. Ты тоже давно убил бы и Сашу, и меня, если бы мог. Мне кажется, это единственный выход.

Крыса разразилась ликующим стрекотом. Соколов прищурился, раздумывая. Глаза его от напряжения стали темными.

— Решим все наши проблемы раз и навсегда. Там, у мельницы. Я все равно не сдамся, убьешь ты Сашу или нет.

— Я согласен, — сказал наконец Соколов. — Но учти: ты не один. И я тоже буду там не один. По рукам?

— По рукам, — сказал Мельник.

Соколов вышел за дверь. Рук они друг другу так и не подали.

Мельник обернулся к женщинам. Они смотрели на него взволнованно и с тревогой.

— Мы поможем, улым, — сказала Айсылу.

Мельник подошел к ней, наклонился и поцеловал мягкие, теплые, пахнущие медом ладони.

— Я очень на это надеюсь, — сказал он. — Только обещай, что вы будете осторожны. Если это станет опасно, гори оно синим пламенем, Айсылу. Ты поняла меня, ты обещаешь?

— Обещаю, улым, все сделать, чтобы никого он больше не тронул. Вот это я тебе обещаю.

Она встала, поднялась на цыпочки, обняла его за шею, притянула к себе и крепко поцеловала в щеку. Мельник закрыл глаза, вдохнул ее запах — запах чистоты и дома, и словно вернулся к матери. Горло его свело от странной смеси счастья и горя.

— Ты нам скажешь, что делать? — спросила, подходя, Иринка.

Мельник кивнул, и они втроем уселись за стол. Ундина осталась в стороне. Айсылу видела, как она смотрит на Мельника: пристально, внимательно, с обожанием.

Александра за столом не осталась. Пока Мельник объяснял Иринке и Айсылу, чего ждет от них, она собрала грязную посуду и ушла на кухню.

— А ты, — обратился Мельник к ундине после того, как разговор был окончен, — побудь здесь. Если все будет хорошо, я постараюсь тебе помочь. Если нет — Александра выведет тебя отсюда.

Мельник повернулся, чтобы выйти из-за стола, и случайно задел найденную на полу книгу, которую положил рядом с собой на диванчик. Мельник поднял ее, открыл и снова вгляделся в подчеркнутые слова. Он не переводил, а, скорее, вспоминал хорошо знакомый текст любимой Сашиной книги: «Оказывается, — подумал он, когда принцесса отошла от него, — ее высочество не что иное, как лейденская банка, она валит порядочных людей с ног электрическими разрядами по своему княжескому благоусмотрению!»

Александра появилась словно ниоткуда и резко выхватила книгу у него из рук. На ее лице было такое выражение, будто он влез в ее личный дневник. Мельник выпустил книгу из рук и сказал, обращаясь к Айсылу и Иринке:

— Вам пора.

Он подошел и обнял их по очереди, а Айсылу еще и поцеловал в седеющую макушку. Они ушли, ундина свернулась калачиком на диванчике, Александра подала ей чашку горячего кофе и пирожное.

— Мне тоже пора, — сказал Мельник. Потом спросил у Александры: — Проводишь меня?

Они вышли за дверь, в холодную ночь. С неба падал пушистый снег, он уже почти скрыл всю грязь, оставшуюся от шуликунов. Было очень красиво. Темнел на фоне низкого сизого неба огромный силуэт мельницы, лес ощетинился острыми вершинами елей, к темной реке спускалось белое, девственно-чистое пуховое одеяло.

— Красиво здесь, — сказала Александра и зябко повела плечами.

Мельник снял с себя пальто и укутал ее.

— Ты замерзнешь, — сказала Александра.

— Ничего страшного. Я согреюсь, когда вернусь.

— А если не вернешься? Я ведь не смогу надолго тебя пережить. Ты дарил мне время, а я тратила его на других. Мне совсем ничего не осталось.

— Ты жалеешь?

— Нет. А ты?

— Я тоже не жалею. Но не хочу тебя отпускать.

Они замолчали.

— Почему ты подчеркнула ту цитату в «Коте Мур-ре»? — спросил Мельник. — Она о нелюбимой женщине.

— Потому что я жалкая, — ответила Александра.

Мельник смотрел на нее и с запоздалым раскаянием понимал, к чему весь этот маскарад: узкая верхняя губа с темными волосками над ней, заплывшая жиром неуклюжая фигура, широкие брови, неухоженные грубые руки.

— Я все время думаю о тебе, все время хочу, чтобы ты ко мне прикоснулся, — сказала Саша, и голос ее дрогнул. — Когда я думаю об этом, у меня по телу идет ток. Это мучительно. Я — лейденская банка, как Юлия, меня не за что любить! Все, что я буду вспоминать перед смертью, — три последних месяца, когда мое сердце было в твоих руках, и ты дотрагивался до меня каждый день.

Она старалась не плакать. Мельник взял ее за руку. Его сердце билось быстро, кровь прилила к голове. Саша не отняла руки. Легонько, почти незаметно, сжала пальцы, и в этом простом движении было столько любви и простой радости, что он наклонился и поцеловал Александру в губы. Они были мягкими, упругими и пахли медом и яблочным пирогом. Сердце колотилось, как бешеное, в груди стало тесно от счастья.

Но Мельник вспомнил о том, что должно с ней случиться. Он отстранился и сказал, глядя в ее глаза, которые теперь еще больше, чем раньше, походили на глаза настоящей Саши:

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — ответила она эхом. Ее лицо больше не было круглым и полным. Он узнавал нос, тонкую линию скул, высокий красивый лоб. Волосы под его пальцами превратились в мягкий шелк, и он удивился, потому что не знал, что ее волосы на ощупь такие мягкие.

— Послушай, — сказал Мельник, — ты же слышала Соколова. Позвони кому-нибудь, позови на помощь. Сломай ключ в замке, чтобы он не смог открыть.

— Я не могу, — тихо сказала Саша. — У меня нет с ней прямой связи. Все это кафе, весь этот маскарад… — я не придумывала все это, оно возникло само. Кажется, возникло из того, что происходило между нами. Она ничем здесь не управляет, и я не могу до нее докричаться. Мне кажется, даже если она умрет, это место еще какое-то время будет существовать для тебя. Пока твои воспоминания обо мне будут живы…

Он обхватил руками ее лицо — будто зачерпнул ладонями чистой воды, прижался лбом к ее лбу. Потом отстранился и провел пальцами по тонкой переносице, коснулся щек и губ, будто пытался запомнить ее крепко-накрепко, выучить, как песню, до последней ноты.

Забыв про осторожность, он потянулся к ней — настоящей, к той, что осталась в Твери, но тут же почувствовал присутствие Соколова и отдернул руку.

Она могла умереть сейчас, в день, когда он научился любить ее, и Мельник приходил от этой мысли в ужас. Он припал губами к ее губам, будто пытаясь удержать, привязать к себе, но словно что-то нарушил… Ощущение было таким, словно сорвалась резьба. Словно он толкнул тяжелый колодезный ворот, а тот вдруг стал раскручиваться с бешеной скоростью, потому что веревка оборвалась, и ворот больше не тянул за собой наполненное водой ведро. В этот момент Саша исчезла, выскользнула из его рук, растворилась, оставив ему только драповое пальто, все еще наполненное своим теплом.

Он рванулся было к двери в «Мельницу», но остановился: времени у него больше не было.

Тогда Мельник надел пальто и сделал шаг в холодную белизну.

Темная река далеко внизу вскипела. Лед лопался, островерхие пузыри начали появляться у самой кромки воды. Их было много — больше, чем Мельник мог себе представить. Шуликуны выбирались на снег, сливаясь в плотную массу, широкую, колышущуюся, как море. Их крохотные ножки вязли в снегу, но приближались они неотвратимо.

Соколова не было видно, он выслал вместо себя мелких бесов, а у Мельника не было с собой оружия. И взять его было негде, потому что сначала был арест и долгое бегство, а потом отдых в осажденном кафе.

Мельник обернулся к двери, вспомнив, что там когда-то стояла пластиковая лопата, но не увидел ее. Зато на снегу, на том месте, где стояла Саша, блестел в лунном свете острый, длинный и широкий кухонный нож. Мельник поднял его и взвесил в руке — нож оказался тяжелым и удобным, будто специально сделанным для его ладони.

Шуликуны приближались, и, не видя смысла выжидать, Мельник бросился к ним навстречу. Первого противника он встретил на полпути к реке. Мелкие кошачьи зубки шуликуна были ощерены, глаза сверкали злобой, ручки с недоразвитыми пальцами тянулись вперед. Нож вошел в маленькое жилистое тельце туго, и Мельник услышал хруст, словно под лезвием раскрошилась тонкая корка льда. Серебристая крыса стрелой слетела с его плеча и бросилась в толпу шуликунов, ее светлое тело мелькало то там, то здесь, и временами Мельник слышал ее яростный писк.

Он колол и резал. Маленькие тела пружинили, кровь чавкала и тянулась за ножом густыми, быстро застывающими на морозе нитями. Шуликуны налетали со всех сторон. Они не могли добраться до головы, не трогали рук, зато гроздьями висели на спине, мешая двигаться. Их острые зубки рвали плотную ткань пальто, но пальто оказалось прочным и надежным, как доспех. Саша не зря велела взять его с собой.

Мельник бил, резал, колол, смахивал с себя шулику-нов, подбиравшихся к шее, и вдруг понял, что его силы заканчиваются. Нападающих было слишком много. И когда мысль о поражении уже утвердилась в голове Мельника, он поднял глаза и увидел перед собой мельницу. Она была совсем близко, в двух десятках шагов: сражаясь, он невольно шел к ней, будто знал, что там его ждет спасение. Забравшись внутрь, он мог закрыть за собой тяжелые дубовые двери и отдохнуть.

Мельник наклонился вперед, закрыл лицо руками и пошел, как человек, застигнутый в поле пургой. Все больше и больше шуликунов запрыгивало на его спину. Ткань пальто затрещала, потом начала рваться. Холод проник сквозь дыры, добрался до тела, охватил грудь. Серебристая крыса, уставшая, израненная, покрытая кровью, прыгнула Мельнику на брюки, взобралась вверх, нырнула под рубашку и там замерла. Мельнику стало страшно, потому что закончилось все очень быстро. Он поднял голову, отнял от глаз исцарапанные шуликунами руки и увидел прямо перед собой потемневшую деревянную стену и лестницу, ведущую вверх.

Собрав последние силы, Мельник стряхнул с себя мелких бесов, выдернул обрывки пальто из их ручек и взобрался по лестнице, оскальзываясь на обледеневших ступенях, обдирая руки о шершавые перила.

Он ворвался внутрь, захлопнул тяжелую дверь, заложил засов и, дрожа, опустился на пол у стены. Крыса жалась к нему — ей тоже было холодно. Он обхватил ее маленькое тело сквозь ткань рубашки и прижал к себе.

Мельника трясло. Он пытался укутаться в остатки пальто, но это было бесполезно: на воротнике болтались всего несколько длинных лоскутов, и половина рукава висела на плотном плечевом шве. На одном из лоскутов чудом сохранился карман, и Мельник с изумлением обнаружил на его дне Настину серебряную зажигалку. Мельник зажал «Дюпон» в непослушной от холода руке и повернул колесико.

Острые иглы холода пронзили его ладонь. Мельник закричал от боли и разжал пальцы, но зажигалка не упала на пол. Серебряный «Дюпон» примерз к ладони. Мельник попытался стряхнуть его, потом накинул на зажигалку клочок драпа, как можно крепче обхватил ее и дернул. Верхний слой кожи остался на зажигалке. Освежеванная ладонь сочилась желтовато-прозрачной лимфой, капельки крови бисером проступили на ней. Мельник прижал руку к себе.

Он сидел у стены и ни о чем не думал — просто ждал, когда утихнет боль. Глаза постепенно привыкали к темноте и стали различать очертания жерновов и матовый блеск развешанных на стене металлических инструментов. За жерновами белело что-то неясное, и Мельник не мог понять, что это, пока не разглядел два блестящих глаза и молочно-бледный лоб.

Взошла луна. Тучи разошлись, кончился снег. Лунный свет проник на мельницу сквозь щели в стенах, и Мельник смог разглядеть голема, скорчившегося в углу. Это было то самое создание, на котором катались шулику-ны, оно казалось жалким, безвредным и испуганно жалось к жерновам. Мельник сказал:

— Не бойся, сюда они не войдут.

Голем склонил голову набок, встал, опираясь на бледную костлявую руку с обвисшей кожей, и пошел к Мельнику. Его глаза не выражали злости. «Я хороший и не плохой», — думал про себя голем, и Мельник слышал его простые мысли.

В неярком свете луны темнели жернова, тускло поблескивали инструменты. Железные цепи свисали со ржавых балок. Морозный воздух был как черное стекло, он затуманивал смыслы, менял очертания, наполнял пространство странными бликами.

Голем шел к Мельнику. Он хотел убить высокого человека в рваном пальто. Кто-то сказал ему, что так будет правильно, и голем не считал это плохим поступком. Старые дубовые доски скрипели под его босыми ногами. Мельник вскочил, отступил назад, выставил перед собой руки, чтобы защититься. Его ладони уперлись нападавшему в грудь. Кожа голема была сухой и шуршала, как газетная бумага. Мельник ударил его коленом в живот и услышал резкий треск, похожий на раскат далекого грома. Голему было все равно — он не чувствовал ни боли, ни беспокойства, ему не было важно сохранить в целости свое уродливое тело. Длинные острые пальцы, синевато-белые, будто вылепленные из особого сорта глины, дотронулись до горла Мельника. Мельник сжал его сухие запястья, пытаясь ослабить хватку, но ничего не получилось. Голем нажимал холодно и бесстрастно, как гидравлический пресс. Крыса барахталась между животом Мельника и заправленной в брюки рубашкой, как в мешке, и отчаянно пищала.

Кожа на шее Мельника лопнула в нескольких местах, теплые струйки крови побежали по груди и плечам. Он понял, что сейчас умрет, и почти уже сдался, когда мысль о Саше заставила его сделать последнюю отчаянную попытку вырваться. Мельник оперся спиной о стену, согнул ногу, упер ее голему в тощий живот и толкнул изо всех сил. Крючковатые пальцы скользнули по шее Мельника, оставляя на ней уродливые кровавые борозды, голем отлетел к жерновам и шмякнулся на пол.

Задыхаясь и кашляя, Мельник ринулся вперед, перепрыгнул через скорчившееся на полу тело и оказался рядом с инструментами, стоящими у стены. Рука его нащупала длинную, отполированную сотнями прикосновений ручку кирки. Мельник занес ее над собой, намереваясь обрушить ее на голову голему, — и не смог. Голем лежал у него под ногами, скорчившись от страха. Он был голым, беззащитным и не делал ни единого движения, чтобы напасть или защититься. Мельник смотрел на него и понимал, что видит голема очень хорошо, во всех подробностях: и лопнувший бок, из которого текла тонкая струйка серого, похожего на опилки от карандашного грифеля песка, и след своего ботинка на бледной груди, и острые пальцы без ногтей, перепачканные кровью. На мельнице стало светло: кто-то открыл дверь, и ровный лунный свет залил комнату.

Фантастически огромный, бледно-желтый, покрытый сизыми дымками край луны был виден в проем, человеческая фигура на его фоне казалась угольно-черной. Фигура стояла, не двигаясь, голем смотрел на нее. Луна отражалась в его черных, как отполированные камешки, глазах. Во взгляде читалось такое отчаяние, что Мельнику стало нестерпимо жаль его. Он опустил кирку и устало оперся на длинную рукоять.

Вокруг стоящей в дверном проеме фигуры кружили мертвецы. Это было похоже на комбинированные съемки в старом фильме. Все мертвецы были разных размеров и по-разному сняты: один был крохотным, едва различимым силуэтом, второй — огромным отделенным от туловища лицом, третий — черно-белой головой с плечами.

Голем издал глухой утробный звук и протянул руку вперед. Это было похоже на жест маленького ребенка, который увидел что-то пугающее и призывает взрослого развеять его страхи. Мельник наклонился к голему, дотронулся до его плеча и почувствовал, как существо дрожит от испуга. От прикосновения голем дернулся, его грубая, шершавая кожа коснулась раны, оставленной зажигалкой. В руке с новой силой вспыхнула боль, из которой вырос, словно цветок, монотонный голос Насти:

— Мельник по представлениям славян был наделен способностями договариваться с существами из потустороннего мира. Он жил у реки, которая служила местом перехода из одного мира в другой. Русалки катались на мельничном колесе, души умерших кружили над омутами. Чтобы сохранить жизнь, рассудок и мельницу, он должен был уметь говорить с ними.

— Все верно, — сказала ундина, входя, — ты — мельник, ты можешь с ними говорить. Иди, договорись с ними. А его я возьму на себя.

Она подошла к голему, села рядом, обняла его тяжелую, большую голову и положила себе на колени.

— Иди, — повторила она.

Мельник сомневался. Его правая, здоровая, рука все еще сжимала рукоять кирки: он верил металлу больше, чем слову.

— Иди!

Мельник вышел на крыльцо, оперся на кирку и окинул взглядом лежащее перед ним поле. Оно было истоптано грязными ногами и залито кровью. Шуликуны столпились у мельницы, дрались и кричали тонкими резкими голосами, но не решались подойти к лестнице.

— Слушайте меня! — крикнул Мельник.

Его голос разнесся над рекой и полем, будто усиленный десятками колонок. Шуликуны прекратили свою возню и замерли, повернув к Мельнику остроконечные головы.

Он продолжил говорить, и они стали внимательно слушать — насупившись и прищурив свои маленькие хитрые глазки.

— Рейтинг высок, но все это мне не нравится. Слишком взрывоопасно. Нужно брать управление в свои руки. Нам осталось снять всего два эпизода. Скажите Соколову, чтобы он придерживался сценария, иначе договор будет разорван.

Хотя… Черт. Я не знаю, что можно придумать, чтобы сделать следующие серии интереснее тех, что уже сняты. И так понятно, кто победил. Мать его…

Пиха сидел на подоконнике. Рамы были старые, рассохшиеся, с растрескавшейся краской, одно стекло треснуло, из щелей и трещин безжалостно дул холодный осенний ветер. Пиха с радостью пошел бы в машину, но тот, кого он считал Мельником, не разрешил, велел сидеть возле двери, чтобы ворваться можно было в счита-ные секунды. Ключ, оставленный под ковриком, Пиха уже забрал и время от времени похлопывал себя по плотному карману джинсов, чтобы проверить, не исчез ли он.

Просидев два часа, Пиха стал засыпать. Он укутался в куртку, поднял воротник, чтобы не так жестко было прислоняться головой к обшарпанному откосу. Время от времени мимо Пихи проходили люди. Одна пожилая женщина громко заворчала, что нечего сидеть в чужих подъездах, будто надеялась, что он устыдится и уйдет. Две девушки шарахнулись, наткнувшись на его мутный, агрессивный взгляд. Потом Пиха задремал, и какой-то парень стал трясти его за плечо и говорить:

— Эй! Че сидишь тут? Эй! Вали отсюда!

Пиха сделал вид, что спит и ничего не слышит. Парень потоптался возле него, но, увидев, что ничего не добился, злобно выругался и ушел. Поздний вечер скатился в ночь, подъезд затих, и Пиха уснул крепко. Ему снилось, что он сидит в темноте, и злой морозный ветер задувает в щели так, что спина и плечи начинают болеть. В этом сне ему велели убить того, кто войдет внутрь, а взамен обещали защитить от опасных существ снаружи. Пиха все сделал, как было велено, но в последний момент сон сменился. Вместо смутно знакомого мужчины, с которым пришлось бороться, он вдруг увидел мертвецов. Десятки призраков вращались вокруг живого человека. Лица были незнакомыми, но о чем-то напоминали Пихе, и он заплакал во сне от невозможности вспомнить. Тогда какая-то девушка, тоже вроде бы знакомая, подошла к нему, села рядом и положила его голову себе на колени. Она начала гладить Борин лоб ладонью, в которой соединялись живое тепло и мертвенный холод. Что-то изменилось потом: Боря собрался с мыслями и понял, что человек, которого он должен был убить, покинул комнату. Боря встревожился сначала, потому что не выполнил важного приказа, но тонкая легкая ладонь успокоила его, отогнала все страхи.

— Мы оба видели смерть совсем близко, — сказала девочка, обнимавшая его голову, и в этот момент Боря вспомнил самое главное событие своей жизни. От круживших возле девочки фигур отделился мертвец. Он скользнул к Боре и взглянул на него добрыми и грустными глазами.

— Здравствуй, — сказал он, не размыкая губ. — Вот мы и встретились.

Боре было пять лет, и он спал на свежем прохладном белье в чужом доме. Спал сладко, потому что вечер накануне состоял из удивительных и чудесных событий. Борю пустили в гараж, он играл там в огромном грузовике. Когда стемнело, он, мама и улыбчивый молодой человек ужинали в саду под яблонями. Ветер шумел, играя плотными круглыми листьями, и крупные яблоки раскачивались у Бори над головой. На плечи его был наброшен толстый бушлат, потому что стало прохладно. Боря украдкой втягивал носом исходящий от бушлата запах выкуренных сигарет и сильного мужского тела. После ужина он впервые видел и трогал живого ежа, и сердце его замирало от радости.

За окном было темно, когда хозяин разбудил Борю.

— Пойдем, — шепнул он, — пока мамка спит, грибов ей наберем. Любишь грибы-то есть?

Боря пожал плечами.

— Чего? Грибов никогда не ел? Это ты зря. И в лесу не был?

Боря помотал головой.

— Ну идешь со мной, герой? Или побоишься без мамки?

Боря разлепил маленькие пухлые губы и прошептал:

— Не побоюсь.

Они умылись, позавтракали и тепло оделись. Из дома вышли с первыми лучами солнца. Одной рукой Боря схватился за крепкую мужскую руку, в другой зажал огромное сочное яблоко.

— Далеко не пойдем, — говорил ему мамин друг. — Маленький ты, устанешь быстро. Так, краешком возьмем, я тебе покажу, как маслята растут. Может, опенков найдем. Хочешь опенков?

Боря кусал яблоко, жмурился от счастья и заполнявшего рот яблочного сока и иногда украдкой прижимался щекой к большой мужской руке, что держала его маленькую детскую руку.

Они вошли в лес, и пьянящий аромат влажной земли, грибов и прелых листьев околдовал Борю совершенно.

Их ноги тонули в мягком мхе, тонкие палочки похрустывали под нажимом сапог. Иногда Боря отпускал руку маминого друга и добегал до дерева, чтобы дотронуться до растрескавшейся шершавой коры, или поднимал с земли необычной формы сук, мокрый от накрапывавшего дождя, но тут же пулей возвращался обратно: лес был местом незнакомым и немного пугающим. Больше всего Боря боялся медведя, но присутствие маминого друга успокаивало его.

Они нашли большой березовый ствол — трухлявый, с обломленной вершиной. Ствол снизу доверху был усыпан рыжими кнопками опят. Мамин друг показал Боре, какие у опят должны быть юбочки, и, пока он срезал грибы, Боря ковырялся в корзине и проверял каждый попавшийся ему опенок. Потом они прошли мимо молоденьких елей, возле которых росли маслята, Боря сам нашел несколько грибов, и это сделало его еще счастливее.

Мамин друг посмеивался над ним, глаза его лучились теплотой.

Когда они ели вареные яйца с черным, густо посыпанным солью хлебом, Боря набрался храбрости и спросил:

— Можно мы останемся у тебя навсегда?

— Оставайтесь, — сказал мамин друг и радостно рассмеялся. — Будем каждый день с тобой за грибами ходить. А когда тепло — на речку. На рыбалке был?

— Не был.

— А хочешь, трактор тебя научу чинить?

— Хочу…

Боря вдруг увидел, как глаза маминого друга на минуту затуманились грустью. Друг вздохнул и сказал, потрепав Пиху по маленькой вихрастой голове:

— Эх, плохо пацаненку без папки… Ну ничего, все поправим. Пошли, скоро мамка проснется, будет нас искать.

Они молча пошли по лесу. Боря сильно устал, но боялся ныть и проситься на руки, чтобы этот большой хороший человек случайно не разлюбил его.

— Устал? — спросил его мамин друг через некоторое время, и Боря кивнул.

— Ты прости, брат, нести мне тебя несподручно: опят много набрали, корзина тяжела. Ты как, дойдешь?

— Дойду, — буркнул Боря.

— Вот что, — решил мамин друг, — давай-ка спрямим. Не будем сейчас на дорожку выворачивать, а лесом проскочим, так быстрее.

Они пошли через лес, и уже пять минут спустя он сказал:

— Держись, боец. Видишь, в кустах просвет? Там край леса, деревня наша видна и дом мой на самом краю…

И как только он это проговорил, случилось что-то странное: рука маминого друга резко дернулась вверх, Борю подбросило, их ладони разжались, и Пиха упал на мох, а мамин друг исчез. Боря замер. Вытянул шею, пытаясь понять, в чем дело. Увидел черный след там, где нога маминого друга чиркнула по земле, разбрасывая по сторонам опавшие листья. За следом зияла черная дыра. Там был полукруглый корень, петлей нависавший над глубокой, больше человеческого роста, ямой. Борясь со слезами, осторожно, Боря подобрался к краю ямы и увидел маминого друга. Тот почти стоял, потому что дно ямы было узким. Корзина лежала у его ног, и яркие кнопки грибов усыпали землю. Мамин друг увидел лицо мальчика, показавшееся над краем ямы, и, собравшись с силами, попытался добраться до него. Его ладони оттолкнулись от земляной стены, тело наклонилось вперед. Пиха увидел за ним крепкий, гладкий, широкий и закругляющийся, как колено, корень и другой, острый и обломленный, измазанный чем-то густым и темным.

Мамин друг поднял руки, попытался схватиться за край ямы, но не дотянулся, его пальцы скользнули по влажной, жирной земле. Он хотел что-то сказать, но издал только тихий сиплый свист. Висок его был перепачкан кровью, шея потемнела и разбухла с одной стороны, и плотная матерчатая куртка словно слилась с ней в одно целое.

Боря закричал и отпрянул, испугавшись густой крови, того, что мамин друг не мог произнести ни слова, его рук, испачканных землей, его бледного лица с обезумевшими от боли глазами. Лицо было перемазано грязью, на него налипли раскрошенные опавшие листья, хвоя и корешки травы, похожие на истлевшие нитки. Боря больше не мог смотреть на него. Он отпрянул от края ямы и побежал в просвет между кустами. Там он действительно увидел деревню и дом с садом, в котором они ужинали вчера вечером.

Дверь была не заперта, Боря скользнул в дом. Его кровать была не застелена, мать спала за шкафом, ее дыхание было спокойным и ровным. Боря разделся, стянул тугие непослушные колготки, кинул одежду на стул и забрался под одеяло. И как только он улегся и вдохнул успокаивающий, уютный запах постельного белья, так сразу уснул и спал без снов, долго, пока мать, причесанная, полностью одетая и слегка растерянная, не разбудила его завтракать. Боря поднялся, протирая глаза. Мать спросила, почему его одежда в таком беспорядке, но он ничего не смог ответить, потому что забыл все, что произошло утром. Они позавтракали, погуляли в саду. Потом мать готовила обед, а Пиха сидел в комнате и катал по пыльному подоконнику пластмассовую машинку, потому что на улице начался холодный тоскливый дождь. Маминого друга не было, Пиха скучал без него и немного обижался из-за того, что он ушел и не возвращается.

Мать бегала к соседям — пора было уезжать, а она не могла оставить чужой дом незапертым. Из окна Пиха видел, как она, прикрывая голову брезентовым дождевиком, разговаривает с женщиной в соседнем дворе. Ему было скучно.

Потом они просто сидели и ждали. Пиха чувствовал, как мать нервничает. Из-за этого он стал волноваться и плакать, и мать уложила его спать.

Поздно вечером, когда за окном стало совсем темно, в дверь постучали. В комнату вошел большой человек с круглым упругим животом, затянутым в серый свитер, и сказал, что маминого друга нашли. Боря слушал его слова, не открывая глаз.

— Если бы мы раньше его нашли, — сказал человек, — можно было бы спасти. Доктор так сказал. От кровопо-тери он умер. Время все решало. Если бы раньше…

Потом и этот разговор стерся из детской памяти.

Пиха проснулся, но долго еще сидел на подоконнике, не открывая глаз. Он приходил в себя после того, что удалось вспомнить. В его жизни многое в этот момент изменилось. Все, что он делал раньше, было подчинено интуитивному следованию за своим счастьем, которое соединялось почему-то с образом мертвого человека. Теперь же он не чувствовал, а точно знал, что с ним происходит.

Оказалось, мертвец не хотел от него никаких жертв — он просто ждал, чтобы его вспомнили, а Пиха пытался оживить память, прикасаясь к мертвым телам других людей, но ничего не получалось. И вот пришла какая-то девочка и решила проблему легко и просто, словно открыла детскую шкатулку.

Пихе больше не нужно было никого убивать, он мог ехать домой. Рука его нащупала спрятанный под курткой и бесполезный теперь пистолет.

— Ты возьмешь ключ и останешься в подъезде, — сказал Боре хозяин, отправляя его сюда, — но не войдешь в квартиру и не убьешь ее, пока я не скажу. Ты меня понял?

— Понял, — неохотно ответил Пиха.

— Нет, ты меня не понял. Ни в коем случае не убивай ее, пока я не скажу, слышал?

— Ну слышал.

— Без ну! От того, насколько хорошо ты выполнишь свою работу, будет зависеть наше будущее! Ты, например, можешь пойти в тюрьму.

— Почему? — Пиха удивленно моргнул и впервые за разговор отвлекся от мыслей о предстоящем убийстве.

— Потому что ты испортишь мне игру, и я с радостью сдам тебя полиции — а тебя ищут за соучастие в убийствах. К тому же за нее будут мстить. Если ты убьешь, ее мужчина доберется до меня, а потом и до тебя. Так что — только в самом крайнем случае, если терять нам будет уже нечего.

Пиха вспоминал этот разговор и вдруг обнаружил, что снова спит. Во сне он был на мельнице, его голова лежала на коленях у девочки, она гладила его лоб своей тонкой прохладной ладонью.

Луна по-прежнему ярко светила сквозь щели. Маленькая ундина хорошо видела отвратительное лицо голема. Он шумно выдохнул — через ноздри, как лошадь, — и попытался встать, но Нина придержала его голову, стала баюкать и гладить. Мертвецы отступили от нее, сторонясь голема, теснились по углам, не решаясь подлететь ближе, и она наслаждалась временной свободой. «С Мельником, — думала Нина, — будет еще лучше. Он прогонит их навсегда — самый сильный, самый красивый, самый умный. Нужно только, чтобы он перестал любить ту, другую».

Она наклонилась к голему и прошептала:

— Тебе хорошо?

Он выдавил в ответ странный звук, нечто среднее между мычанием и стоном, и потянулся к ней подбородком.

— Хорошо, — кивнула она. — Ты помнишь, что я для тебя сделала?

Его глаза смотрели на нее неотрывно. Тонкая серая рука с пальцами без ногтей потянулась вверх и царапнула ундину по плечу. Это было неуверенное, непривычное голему, но все же ласковое движение.

— Помнишь, — кивнула ундина. — Понимаешь, мне хотелось бы сделать это просто так, но мне тоже нужна твоя помощь. Ты поможешь?

Голем ждал, преданно глядя ей в глаза.

— Ты сделаешь все, о чем я попрошу?

Он прижался к ней всем телом и задрожал.

— Все что угодно?

Нетерпеливый стон раздался из расщелины его рта.

— Ты ведь можешь убить ее? Ты знаешь, как это сделать?

Ледяная тишина повисла в воздухе. Ундина закрыла глаза, прислонилась спиной к холодному жернову, положила ладони голему на лицо и сказала:

— Тогда иди и убей.

Полина медленно привыкала к Кириллу: к его длинным ботинкам, пятки которых торчали с полочки в прихожей; к тому, что в ванную теперь можно попасть не всегда, когда хочется; к тому, что грязная посуда больше не копится в раковине, а исчезает, не успев появиться; что в квартире стало прохладнее и свежее, потому что он каждый раз застенчиво спрашивает, нельзя ли открыть окно. Кирилла невыразимо трогало то старание, с которым Полина пыталась привыкнуть к его присутствию. Ради него никто и никогда еще не прикладывал таких усилий.

В результате между ними возникли хрупкие, как хрусталь, отношения, в которых каждый старался щадить чувства другого. Они относились друг к другу так, как относятся к ветхим и ценным музейным вещам, и старались не думать о том, что будет дальше.

Как ни странно, в этих отношениях именно Саша была тем, что добавляло им стабильности. Беспокоясь за близкого человека, Полина принимала помощь, которую Кирилл предлагал, и он чувствовал себя сильным и нужным.

Звонок Мельника застал их в гостях у Саши: она позвала их, испугавшись того, что ее родители внезапно исчезли. Днем она легла поспать, а проснувшись, обнаружила, что их нет дома. Телефоны их были отключены.

— Ты уверена, что с родителями все в порядке? — спросил Кирилл, с тревогой вглядываясь в ее осунувшееся лицо.

— Я уверена, что с ними все в порядке, — нервно сказала Саша, — мне просто стало как-то не по себе.

— Уверена? Ты что, смотрела платки? — испуганно спросила Полина.

— Я всего один, — Саша оправдывалась, как провинившийся ребенок. — Просто чтобы убедиться, что ничего не случилось.

— Но Мельник ведь все поправит?

— Я не знаю, — ответила Саша и беспомощно развела руками. — Он отпустил меня.

Они сидели на кухне. Лампочка под матовым плафоном светила тускло, словно вполнакала, за окнами была плотная осенняя тьма, в чашки был налит чай, к которому никто не прикоснулся. Поверхность чая подернулась серой пленкой.

«Словно в ожидании приговора», — подумала Полина. В ответ на ее слова Кирилл взял ее за руку и слегка сжал ладонь.

— Поспишь? — спросила Полина, но Саша покачала головой.

Они сидели молча, глядя друг на друга и за окно, где проплывали в темноте яркие автомобильные фары. В квартире было тихо, каждый звук извне доносился отчетливо: сливные бачки унитазов, кашель и звук телевизора в соседней квартире, шаги по лестнице. Саша стала дремать на табуретке, и тогда, несмотря на все возражения, Кирилл подхватил ее на руки и отнес в спальню.

— Я посижу с ней, — сказала ему Полина.

— Хорошо, — согласился он — А еще лучше, тоже ляг и поспи. Я подежурю, мне не привыкать. В больнице тоже не каждую ночь удается уснуть. Найду себе книгу и буду читать.

В этот момент Пиха, сидевший в подъезде, открыл глаза и спрыгнул с холодного подоконника.

Кирилл подошел к книжному шкафу в большой комнате. Он слышал, как в спальне Полина что-то шепчет Саше — утешает или просто что-то рассказывает, чтобы отвлечь от мрачных мыслей. Книг в этом доме было много. Кирилл наклонил голову, читая названия на корешках, и в этот момент услышал, как в двери осторожно поворачивается ключ.

Длинный узкий коридор был темен. Кирилл вышел в него из комнаты и увидел неясный силуэт на фоне широко распахнутой входной двери. Кирилл замешкался в растерянности, и, пока он думал о том, что должен сказать или сделать, рука незнакомца чуть шевельнулась, что-то вспыхнуло, и раздался оглушительный хлопок. Пуля врезалась Кириллу в живот, оттолкнув его назад, так что дверь кладовки, о которую он ударился спиной, сдавленно хрустнула. Кирилл ничего не успел понять, ему даже не было страшно. Он, скорее, удивился: и внезапности того, что случилось, и собственной беспомощности. Убийца шел по коридору мимо него. Секунду спустя яркий свет ударил Кириллу в глаза, и он увидел над собой испуганное лицо Полины. Он хотел крикнуть «беги!», но губы и горло не слушались его, а во рту появился устойчивый привкус крови. Раздался еще один выстрел, и Кирилл, не успевший почувствовать, что в него снова попали, потерял сознание.

Мельник вышел на крыльцо и начал говорить, чувствуя за спиной безграничную мощь мельницы. Под ним разливалось море шуликунов. Он не отдавал себе отчета в том, что говорил, позволяя мельничному колесу пользоваться его губами. Скрип жерновов, плеск лопастей по воде, шорох перемалываемого зерна, пыльные хлопки переполненных мешков, падающих на толстые доски пола, — вот что слышал он в собственной речи.

Шуликуны стояли смирно, лишь переминались с ноги на ногу. Им непривычно было стоять неподвижно, не драться, не устраивать свар, не пугать друг друга раскаленными сковородами. Им не хватало веселья, злости и горячей крови из разбитых носов, но голос держал их крепче железных цепей.

Мельник сделал шаг вперед. Не прекращая говорить, он спустился по лестнице и достиг толпы. Он ждал, что шуликуны расступятся и дадут ему дорогу, но они обступили его плотной стеной, смотрели ему в рот, ловили каждое слово. Мельник пытался отодвигать их руками, но они стояли как вкопанные, словно боялись потерять свое место возле него. Он хотел перешагивать через них, но между маленькими тельцами не было места, чтобы поставить ногу.

Мельнику ничто не угрожало, но он был в ловушке. Он нашел для шуликунов слова утешения, но не знал, как заставить их выполнять приказы. Взгляд его упал на стоящие возле мельницы сани, в которые когда-то запрягали голема. Не прекращая говорить, он потянулся за ними, но до оглобель достать не смог. Тогда Мельник поставил колено на голову одному шуликуну, балансируя, поднялся, оттолкнулся и прыгнул к саням. Он приземлился прямо на запачканную кровью и комьями мерзлой земли скамью. Толпа развернулась к нему, зрители стали скалить зубки в восторге от того, что их обожаемый герой стал еще выше, и теперь даже задние ряды могли его рассмотреть.

Места вокруг саней не было совсем. Тот пятачок, на котором Мельник стоял раньше, тоже затянулся, как затягивается ряской маленькое окошко воды, образовавшееся от брошенного в пруд камня.

Тогда Мельник уперся ногами в стену мельницы, а руками — в шершавую, плохо обработанную боковину саней и резко, как пружина, разогнулся. Передний ряд дрогнул и подался назад, но, поскольку сзади напирали другие шуликуны, отпрянуть не получилось. Послышался хруст сломанных костей и стоны раненых.

Между мельницей и санями появилось место. Мельник скользнул туда и толкнул сани еще раз, потом, приложив огромное усилие, развернул их оглоблями вперед. Широкие полозья спотыкались о маленькие трупы и тяжело переваливались через них, оглобли ныряли вниз и поднимались вверх; на одной повис, зацепившись шубкой, визжащий от страха шуликун. Спина его была разодрана, из-под шубки на зрителей капала кровь. Мельник продолжал говорить.

Шуликуны наконец осознали, что происходит. Их ряды дрогнули, по серой массе прокатилась волна. Мелкие бесы заскрежетали зубками, вскинули крохотные ручки, россыпью бросились прочь от несущих смерть саней. Некоторые из них попробовали напасть на Мельника, но не смогли преодолеть силу его слов и с обиженным воем кинулись к реке. Остальные последовали за ними. Вода снова вскипела, поглощая серые мерзлые комки шули-куновых тел, и мгновенно успокоилась. Поле лежало перед Мельником опустевшее и оскверненное. На нем остались лишь серые трупики, наполовину втоптанные в снег. Мельник вернулся к ступеням лестницы, ведущей на мельницу, и взял свою кирку. Ему было тревожно.

Оглядываясь в поисках следующего врага, Мельник увидел, что кафе, еще недавно выглядевшее таким теплым и уютным посреди этого колючего, угрожающего холода, изменилось. На лапы елей не падал свет из больших окон, стены казались грязными и почему-то промерзшими, словно и внутри царствовал тот же свирепый мороз. У Мельника сжалось сердце. Казалось, что из живого существа вынули душу, и оно стало неживым. Это значило, что с Сашей происходит или уже произошло что-то плохое. Забыв о том, что должен искать Соколова, Мельник побежал туда.

Дверь «Мельницы» была открыта. Она висела на одной петле, опасно накренившись, и покачивалась от легкого ветра. Внутри было темно, холодно и пахло запустением, некоторые столы были перевернуты и поставлены на другие, на них были навалены стулья. Диванчики придвинули один к другому, и теперь никто не смог бы сесть на них. Что-то черное висело на крючке у самой двери — Мельнику казалось, что раньше тут не было никакого крючка, но он не мог быть в этом уверен. Он подошел, расправил плотную ткань и увидел пальто. Слезы подступили к его глазам, крыса затихла, прижавшись спиной к его животу, ухватившись маленькими розовыми пальцами за остатки рубашки. Саша ушла, и пальто было ее прощальным подарком. Мельник вспомнил, как она попросила, провожая его на съемки: «Возьми с собой пальто, оно так тебе идет». Он чувствовал вкус ее поцелуя на своих губах.

Маленькие острые зубы вонзились в его живот, скользнули сверху вниз, оставив две тонкие, огнем горящие полоски. Мельник запустил руку за пазуху в надежде ухватить крысу и выкинуть ее прочь, но усилия его были тщетны. Она металась под рваной рубашкой, опираясь лапками на кожаный, вдетый в джинсы ремень, царапала и кусала. Кожа Мельника расцвела кровавыми узорами. Некоторые ранки были легки и поверхностны, другие оказались глубже, из них струйками стекала темная теплая кровь. В каждую рану, словно чумная зараза, проникала крысиная злоба.

Мельник сбросил с себя лохмотья, надел новое пальто, поднял брошенную у входа кирку и вышел наружу. Он не понимал, что произошло, но твердо знал, что Соколов не отдавал приказа убить, поскольку следил за ним с тех пор, когда старик покинул кафе. Мельник тонкой ниточкой незаметно прицепился к голове врага и слушал, чтобы не пропустить важных вещей и не дать себя обмануть.

Но, даже если Саша умерла, оттого что у нее кончились жизненные силы, виноват в этом был все равно Соколов: из-за него Мельнику пришлось отпустить ее сердце. И он жаждал мести.

Он мысленно пробежался по идущей к Соколову нити и резко дернул за нее, вызывая противника на бой. Соколов вздрогнул от неожиданности, и Мельник понял, что его противник трусит.

Он стоял возле осиротевшего кафе и смотрел, как начинают раскачиваться вершины елей: кто-то огромный шел к нему через лес. Мельник слышал скрип снега под тяжелыми ступнями и приглушенный утробный рев. Серый, безобразный, с обвисшей кожей, высотой в четыре человеческих роста, появился из леса новый голем. Он смутно напоминал Соколова: черты лица его были размыты и бесцветны, словно из-за телевизионных помех. Голем вышел на поле и остановился.

Мягкие хлопья снега летели с темно-синего ночного неба, облако наползало со стороны кафе. Оно еще не успело закрыть все целиком, и огромная луна сияла над лесом. Мельник поднял кирку и ринулся на Соколова. Тот, не ожидавший таких решительных действий, дрогнул и отступил. В два больших шага огромный голем скрылся в лесу.

Мельник бросился за ним вслед, и крыса, перебравшись на его плечо, стала приплясывать от нетерпения. Под густыми хвойными лапами было совсем мало снега, он оказался слежавшимся, плотным и больно колол, забиваясь в ботинки.

Затрещали, ломаясь, хрупкие старые ветки, осыпался снег с молодых зеленых лап. Мельник обернулся и увидел огромную серую ладонь, которая тянулась к нему, проскальзывая меж стволов. Мельник отпрыгнул в сторону, успев разглядеть за деревьями два больших внимательных глаза. Соколов снова прицелился кончиками серых, острых, похожих на заточенные карандаши пальцев. Мельник опять уклонился. Он чувствовал себя как мышь, в нору к которой кошка просунула свою цепкую быструю лапу. Но Мельник не хотел играть в прятки, он жаждал мести, и тяжелая кирка жгла ему руку. Мельник стремился туда, где есть простор, и за деревьями он видел просвет — с той стороны от ельника тоже простиралось поле.

Он вырвался на свободу и едва не зажмурился: свет заходящей луны был так ярок, что, отвернувшись от нее, Мельник увидел на снегу собственную тень.

Поле, на которое он вышел, было шире первого. В отдалении змеилась темная полоса реки, перерезанная изогнутым штрихом моста. На горизонте, на фоне лунного диска, гордо возвышалась круглая башня. Крыса злобно запищала, узнав место своего заточения.

Стволы деревьев за спиной у Мельника затрещали: из леса медленно выходил Соколов. Его глаза — два черных, гладко отполированных камня, воткнутых в глиняную голову, — смотрели пристально и тупо.

— Я буду драться с тобой здесь, на открытом пространстве! Не смей прятаться от меня, трус!

Соколов помедлил, потом подошел ближе. Его огромная рука, сжатая в кулак, размахнулась и ударила сверху вниз, но Мельник не отскочил, а побежал вперед к серым толстым ногам. Он замахнулся киркой, ударил со всего размаха, и по ноге голема пошла трещина. Мельник чуть развернул застрявшую в трещине кирку, надавил, и кусок серой пористой плоти, похожий на осколок бетонной плиты, откололся и упал на снег. Усилие, которое пришлось приложить, болью отозвалось в руках. Снова подкрались холод и голоса, и, если бы не новое пальто, Мельнику пришлось бы совсем туго. Серая ладонь Соколова скользнула сверху вниз и обхватила спину Мельника. Тот взмахнул киркой, пытаясь попасть в основание кисти, где у людей выходят на поверхность вены, но шип ударил вскользь. Он прочертил по руке голема жирную неровную полосу, но не принес ощутимого вреда.

Соколов встряхнул соперника в руке, как хищник встряхивает полудохлую добычу, и кирка полетела вниз. Пальцы Соколова начали сжиматься. Мягкий драп черного пальто плотнее и плотнее прижимался к телу Мельника. Мельник обхватил большой палец голема и стал отталкивать от себя. Кожа голема под его ладонями осыпалась серым колючим песком, нажим сверху ослаб, но ладонь Соколова продолжала сдавливать спину. Мельник толкнул сильней, рванулся вперед всем телом, неживой палец хрустнул и пошел трещинами. Словно предчувствуя, что противник вот-вот вырвется на свободу, голем накрыл его сверху другой рукой. Стало совсем трудно дышать, голоса несчастливых людей звенели, сводя с ума. И все же Мельник продолжал бороться. Он бил руками в большой палец Соколова, оставляя на серой коже кровавые следы своих ободранных ладоней. Лицо ему залеплял снег — небо заволокло тучами, луна скрылась, мир стал молочного цвета, и крупные влажные хлопья летели будто из ниоткуда, становясь все гуще и все плотнее, Мельник тонул в них, захлебывался талой водой, но боролся. Палец Соколова начал крошиться под его нажимом. Трещины ширились, Мельник цеплялся за них, разламывая плоть голема. И вдруг в его руке оказался большой треугольный кусок серой глины с острым, как нож, концом. Мельник хотел было отбросить его прочь, но вовремя спохватился. Он замахнулся и воткнул острие во вторую ладонь голема. От места удара во все стороны побежали трещины. Голем отдернул вторую руку и уставился на Мельника. Тот завертелся, пытаясь выскользнуть из искалеченной ладони, но обломок большого пальца все еще прижимал его, не давая выбраться. Тогда голем поднял левую руку над головой Мельника, и тот понял, что сейчас ему свернут шею. Не желая сдаваться, глядя, как к его голове приближаются серые острые пальцы, Мельник еще раз нажал, что-то сильно хрустнуло, и он вдруг полетел в молочную мглу, а рядом с ним летел огромный осколок пальца. Полет длился меньше секунды, а потом мягкий сугроб принял тело Мельника в холодные объятия.

Мельник, пошатываясь, встал на ноги и посмотрел вверх, прикрыв ладонью глаза от снежных хлопьев. Лицо Соколова отсюда, с земли, казалось большим мутным пятном с черными кляксами глаз. Что-то светлое скользнуло у голема по плечу и перепрыгнуло прямо на его лицо, зацепившись за шершавый нос. Это была серебристая крыса. Примерившись, она бросилась к черному гладкому глазу, раскрыв маленькую треугольную пасть; два ее острых передних зуба впились в нижнее веко голема. Зашуршала, крошась и осыпаясь, серая плоть. Черный отполированный глаз, качнувшись, подался вперед и выкатился из глазницы, сбрасывая крысу с лица. Левая рука голема поймала глаз на лету, крепко сжала, и крыса, падавшая с ним, оказалась в ладони врага. Хрустнули тонкие кости, вырвался из горла последний хриплый писк, и она перестала существовать.

Голем открыл рот и закричал. Его крик был похож на скрежет гвоздя по стеклу. Мельник отшатнулся назад и едва не упал. Голоса в его голове усилились, будто отвечая на зов. Справляться с ними стало невозможно.

Крыса ушла, а вместе с ней ушла ярость. Мельник чувствовал, как иссякает адреналин в крови. Его руки пылали от боли и усталости, спину ломило, мышцы начинали чувствовать все, что пришлось пережить за этот день. У него не было силы воли, чтобы продолжать борьбу, и он просто ждал, когда Соколов ударит его в последний раз.

Но тот не стал бить. Потеря глаза, кажется, лишила голема уверенности в собственных силах. Он развернулся и пошел прочь, хромая на разбитую Мельником ногу и размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

Широкая серая спина растворялась в молочной мгле. Мельник смотрел на нее и чувствовал облегчение: ему больше не нужно было драться. Можно было лечь в снег и замереть, чувствуя, как снежинки ложатся на лицо. Сначала, думал Мельник, они покажутся холодными, но потом подарят тепло и забвение.

Однако он не лег. У него не было сил, не было даже ярости, но в голове занозой сидела мысль: «Я должен это сделать», — и он решил следовать этой мысли.

Мельник оглянулся вокруг себя, ища кирку. Снега насыпало много, и он увидел ее чудом, только потому что она воткнулась в сугроб вертикально, и самый кончик ее длинной рукояти все еще торчал из него.

Мельник закинул кирку на плечо, которое отозвалось сильной болью.

Он пошел вперед. Сначала наступал на следы своего противника и продвигался довольно быстро, но вскоре снег засыпал их. Мельник сбился и завяз в снегу. Он не видел ничего дальше своего носа, не знал, куда идет, но шел вперед, пока были силы, а когда сил не осталось, вдруг увидел впереди темный высокий силуэт.

Он поднял кирку, готовясь ко встрече с врагом, но вдруг понял, что это башня, и в ту же минуту идти стало легче: он оказался с подветренной стороны, где снега намело меньше.

Мельник подошел ближе: башня выглядела заброшенной. Незапертая дверь хлопала от порывов ветра, и сам ветер завывал, гуляя по ее высокому, круглому, вытянутому телу. Внутри пахло смертью.

Мельник встал на пороге, склонив голову. А когда заставил себя поднять глаза, то увидел, что на него из тьмы смотрит крыса — ее глаза были тусклыми и безжизненными, черная грязная шерсть скаталась в тонкие сосульки. Брюхо висело мешком, похожим на опустевший бурдюк, за рваной губой видны были грязные острые зубки.

Тварь медленно поднялась на лапки и, покачиваясь, пошла к Мельнику. Он отшатнулся, выскочил наружу и захлопнул за собой дверь.

Саша уснула. В комнате горела одна только стоящая на прикроватной тумбочке лампа под бежевым абажуром. По углам залегли мягкие, уютные тени. Полина протянула руку, чтобы выключить свет: она собиралась, не раздеваясь, прилечь рядом и тоже поспать. В этот момент в прихожей раздался выстрел. В груди у Полины что-то оборвалось. Не осознавая, что делает, она бросилась к двери и распахнула ее. Кирилл лежал на полу и смотрел на нее удивленными, широко распахнутыми глазами. Светлая его толстовка потемнела от крови. А за Кириллом в плотной темноте коридора двигался вперед какой-то человек.

Страх швырнул Полину вперед, она прыгнула отчаянно и сильно, оттолкнулась обеими ногами, разжалась, как пружина, и полетела, выставив перед собой руки. Нападающий дернулся, пытаясь скинуть ее с себя. Снова раздался оглушительный грохот выстрела.

Полина и преступник упали на пол, перед ее носом оказалась свисающая с крючка объемистая кожаная сумка. Полина дернула сумку на себя, перехватила за ремень и стала бить изо всех сил, стараясь попадать по голове противника. Тот оказался тщедушным и маленьким. Она думала о пистолете, который все еще был зажат в его руке, и била все сильнее и сильнее, а сердце ее заходилось от ужаса, что сейчас будет новый выстрел и она непременно умрет. Ее спасла широкая, плохо обработанная медная пряжка на клапане. Пряжка впивалась убийце в лицо и оставляла на коже глубокие неровные царапины. Пиха судорожно мотал головой и закрывался руками. Тяжело клацнув, упал на пол пистолет. Услышав этот звук, Полина перестала бить.

Почувствовав, что натиск ослаб, Пиха вывернулся и вскочил на ноги. Его руки лихорадочно стирали с лица кровь. Полина тоже успела подняться. Она замахнулась вновь, но на этот раз Пиха перехватил сумку и отбросил ее в сторону. Полина начала отступать медленными, неуверенными шагами, пока не ударилась плечом о холодильник. Мысль о том, что она на кухне, ободрила ее. Здесь были ножи — вот только Полина никак не могла вспомнить, где они лежат. Не спуская глаз с Пи-хи, она рванула к себе ближайший ящик и сунула в него руку. Рука погрузилась в полотенца, зашуршали невидимые в темноте пакеты. Пиха придвинулся еще ближе. Потеряв оружие, он растерялся, но понимал, что отступать нельзя. К тому же справиться нужно было всего лишь с одной женщиной. И он примеривался, чтобы напасть.

В следующем ящике дрожащая рука Полины нашарила пластиковые контейнеры и крышки для банок. Она схватилась за другую ручку, но тут Пиха прыгнул на нее. Полина закричала и попыталась вывернуться. Ящик вывалился из тумбы и больно ударил ее по бедру.

Полина и Пиха снова упали. Она лежала лицом вниз и отчаянно отталкивалась руками, чтобы выбраться из-под Бори. Тот, понимая, что в таком положении удушить Полину не удастся, крепко схватил ее за волосы на затылке и ударил лбом об пол. Она вскрикнула и замерла, но пальцы ее продолжали шарить по полу в поисках какого-нибудь спасения. Сначала ей попадались только чайные ложечки, крохотные и легкие, и столовые ножи, закругленные и безопасные, и суповые ложки, а потом палец укололся об вилку, Полина схватила ее, и в тот момент, когда Пиха снова ударил ее, воткнула вилку наугад, с размаха, со всей силы. Пиха завыл, отпустил руки, и Полина смогла приподняться — совсем немного, но ей хватило этого, чтобы увидеть на полу металлический молоток для отбивания мяса. Пальцы Полины сомкнулись вокруг тяжелой ручки. Оттолкнувшись от пола, она развернулась под Пихой и оказалась лицом к лицу с ним. Он был в ярости и радостно осклабился, увидев открытой ее тонкую беззащитную шею. Но Полина не стала ждать. Она размахнулась и изо всей силы ударила его в висок. Звук получился до боли знакомым. Она словно отбивала мясо: сначала под молотком чавкнуло, потом послышался глухой удар, как по разделочной доске. Это хрустнул, ломаясь, череп.

Почувствовав, что вес врага больше не давит на нее, Полина встала и пошла в коридор, к Кириллу. О том, что она только что убила человека, Полина не думала. Взмах-чвак-стук — все это было привычно для человека, который умел делать отбивные.

Толстовка Кирилла была черна от крови. Свет прикроватной лампы тускло освещал плечо, в которое попала вторая пуля. Он был без сознания и, казалось, больше не дышал.

Над Кириллом, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, стояла Саша. Она смотрела на Полину широко открытыми глазами и хрипло, с присвистом дышала. Звук был страшным. Казалось, еще немного — и что-то внутри нее оборвется.

В подъезде хлопали двери и раздавались встревоженные голоса людей, но никто не подходил к квартире, из которой недавно звучали выстрелы. Завыли на улице полицейские сирены. Полина молчала, глядя то на Кирилла, то на Сашу. Слезы катились из ее глаз, плакать было больно — горло сдавливали спазмы.

Она помогла Саше опуститься на пол, усадила спиной к косяку, взяла ее за руку. Второй рукой погладила Кирилла по голове и оставила пальцы в его волосах.

По лестнице топали полицейские, но Полина уже не была им рада.

Сильно припадая на левую ногу, Соколов шел к руине. Нога болела невыносимо, как никогда в жизни, — удар, который Мельник нанес киркой, превратился в настоящий приступ застарелой болезни. Даже трость почти не помогала.

Правая рука онемела, как и правая сторона головы. Глаз ничего не видел, только иногда в нем вспыхивали ослепительные золотые пятна. Выглядел Соколов плохо: брюки помялись, тщательно уложенные волосы растрепались и слиплись от пота.

Он держался только благодаря мысли о том, что скоро полностью восстановится — в отличие от Мельника. Мысль, пришедшая Соколову в голову перед самым поединком, была гениальной. Он вовремя понял, что силы могут закончиться преждевременно, и что в таком случае у него не будет ни времени, ни физической возможности искать жертву. И тогда он назначил встречу у руины человеку, который не мог не прийти.

Она стояла там, в тусклом свете парковых фонарей, кутаясь в черное кожаное пальто, которое, казалось, не согревало ее совершенно. Соколов плотнее обхватил набалдашник своей трости, в очередной раз оценивая, достаточно ли он тяжел. Он не мог рассчитывать, что удушит свою жертву, не оглушив ее, — слишком велики были боль и усталость.

— Мельник что, правда, сбежал? — спросила Настя. Губы ее лихорадочно тряслись, она мерзла и была напугана.

— Да, Анастасия Михайловна, чистая правда, — ответил Соколов. Он остановится, навалился на трость, чтобы снять вес с больной ноги, и теперь пытался пригладить растрепавшиеся волосы.

— Почему вы меня сюда позвали? Я стояла тут минут двадцать! Я так испугалась, что…

— Он идет к вам домой. Мельник хочет убить вас, а я могу защитить.

— Убить меня? За что?

— Каждый раз, убивая новую жертву, он убивал вас, Анастасия Михайловна. Вы же видели, на кого были похожи те несчастные женщины. А теперь, когда игра окончена, именно вы — ее финальная точка.

— Но почему мы встречаемся здесь? Не в кафе, не в магазине, не в каком-то людном месте?!

— Скоро рассвет, и город спит. Даже ночные клубы сейчас закроются. А здесь… У этой руины есть одна особенность, Анастасия Михайловна.

— Какая? — Настины плечи вздрогнули. Она казалась растерянной и очень одинокой.

У Соколова сердце дрогнуло от жалости к ней, и это было хорошо, потому что эмоциональное отношение к жертве всегда давало больше энергии.

— Идите сюда, — Соколов подозвал ее к ступеням и, указывая вниз, под них, сказал: — Наклонитесь и поднимите то, что там увидите. Я, к сожалению, не могу. Сами понимаете — нога.

Настя наклонилась, придерживаясь за тонкие железные прутья перил, и едва она сделала это, как массивный набалдашник трости Соколова, приглушенно свистнув, опустился ей на затылок. Настя упала. Сам Соколов, не удержав равновесия из-за больной ноги, тоже повалился вперед, на нее. Из-за этого толчка Настя шатнулась к лестнице и ударилась о камни лицом. Хрустнул, ломаясь, нос, и Соколов почувствовал острое разочарование: он очень хотел бы душить ее, глядя в красивое лицо. Но выбирать не приходилось. Морщась от боли, хватаясь онемевшими пальцами за все, что только попадалось под руку, он сполз с бездвижного тела Насти.

Еще больших усилий стоило Соколову встать рядом с ней на колени: нога никак не желала сгибаться. Однако он справился и, наклонившись, сомкнул руки на ее тонкой шее. Настя была еще жива: Соколов ощущал слабое дыхание и биение пульса. Пальцы плохо слушались его — особенно на правой руке, и долго не получалось надавить как следует. И вот, когда он почти уже понял, как совладать с собственным телом и заставить его работать, над ухом у него раздался тихий отчаянный голос:

— Подожди. Ну стой же ты, стой! Не убивай!

Соколов оглянулся: в нескольких шагах от него стояла Айсылу. Он, не отпуская Настиной шеи и не меняя позы, замер и в раздумье пожевал нижнюю губу. Ему было ясно, что сил его сейчас не хватит даже на то, чтобы справиться со слабой блинолицей коротышкой. Но вот если бы ему удалось выжать из Насти жизнь, то ни она, ни кто-то другой больше не был бы для него угрозой.

Соколов отвернулся от Айсылу и полностью сконцентрировался на своих непослушных руках.

— Отойди от нее!

Айсылу подбежала сзади, ухватила его за шиворот и стала оттаскивать прочь. Ворот рубашки впился Соколову в шею. Это мешало ему как следует сжать пальцы, и он с раздражением крикнул:

— Убила бы меня, и все! Чего ты мямлишь?

— Я не могу, — ответила Айсылу, не выпуская ворота, — Хотела палку твою взять да по голове тюкнуть, и — не могу. По живому рука-то не поднимается. Пусти ее, слышишь! Пусти!

Вздрогнул и погас электрический свет фонарей — на город надвигалось утро. Айсылу заплакала от отчаяния, а Соколову все никак не удавалось надавить как следует, и тут их безнадежную, патовую ситуацию изменило вторжение новых людей. Затопали ноги, залаяла собака. Полицейские появились вместе с Иринкой, которая казалась совсем бледной в неярком предутреннем свете, несмотря на свою смуглую кожу.

Соколова оттащили от жертвы. От резкого рывка он завалился на больную ногу и закричал высоким старушечьим голосом. Айсылу упала рядом с Настей на колени и схватила ее за руку. Рука была совсем холодной, словно уже неживой. Следователь подошел к Айсылу и, обняв за плечи, сказал:

— Сейчас приедет скорая. Отойдите, пожалуйста.

Но Айсылу не послушалась. Она подняла глаза на следователя и сказала:

— Я с ней посижу. Чтобы ей страшно не было.

Он начал было говорить:

— Да она же без сознания… — но потом махнул рукой.

Айсылу тихонько зашептала:

— Боль уйдет, все пройдет, спи-отдыхай, спи-отды-хай…

— Это вы вызвали полицию? — спросил ее следователь.

— Я. Я вызвала, да.

— Но где же тогда Вячеслав Мельник?

— Нету его здесь. Только этот, убийца…

— Но вы сказали, тут будет Мельник.

— Я сказала не так.

— Ну хорошо, вы сказали: тот, кто убил женщин, а потом сбежал.

— Не так. Кто убил и ушел от наказания. Я на этого всегда думала, всегда его подозревала. Потом увидела: Анастасия Михайловна в парк входит, следом — он. Позвонила, Иринке вас велела ждать, сама сюда побежала. Такая история.

Она замолчала и отвернулась к Насте.

— А что вы вообще здесь делали ночью? — Следователь присел на корточки рядом с ней, но Айсылу к нему даже не повернулась.

— Я думала, не Слава это. И когда сбежал Слава, то мы с Иринкой сюда решили прийти на всякий случай.

Подъехала скорая, и врачи отстранили Айсылу от Насти. Айсылу встала, качая головой и взволнованно прижимая ко рту трясущиеся руки.

— А как вы поняли, что преступник — Соколов? — спросил ее следователь.

Айсылу обернулась, посмотрела так, что следователю стало не по себе — как в детстве, когда он спрашивал у мамы очевидные вещи, а она сердилась.

— А поняла, когда он про парнишку этого стал наговаривать: мол, Слава Мельник его использует. А парнишка у Соколова водителем работал. Вот как передачу сняли про него, так и начал. Никто не знал про это — он скрывался, осторожничал. Но вы проверьте. Там отпечатков небось в машине соколовской полно. Вы проверьте.

Силуэт круглой башни преследовал Мельника, куда бы он ни направлялся, — наверное, потому что отчаяние висело над ним дамокловым мечом. Он шел сквозь метель в поисках голема и был на грани того, чтобы сдаться. Стоило Мельнику подумать, что он больше не сделает и шагу, башня проступала сквозь белую пелену. Там ждала его голодная черная крыса. Мысль о том, что его тело достанется ей, вызывала у него отвращение. Он поворачивался к башне спиной и уходил в белую пустоту, потом снова отчаивался, и все повторялось снова. Пробираясь сквозь снег, он потерял кирку, потом перестал думать и чувствовать. Так было легче. Мельник переставлял ноги и считал шаги, сбивался и снова начинал с единицы и так, отогнав отчаяние тупой, механической работой, разорвал ведущий к башне круг и вышел к реке.

Через реку был перекинут сложенный из влажных темно-серых камней мост с парапетом. На мосту, скорчившись, сидел огромный голем. И хотя крысы больше не было, увидев его, Мельник почувствовал злость.

Ветер дул вдоль моста и выметал с него снег, так что вскоре Мельник ощутил под ногами твердую землю. Тонкие змейки поземки скользили по камням. Небо стало светлым — где-то над облаками взошло солнце.

Увидев его, Соколов встал. Он выглядел нелучшим образом: правого глаза не было, по левой ноге, от бедра до голени, скользила глубокая черная трещина. Голем шатался — ему трудно было сохранять равновесие.

Правой рукой — кургузой, без пальца, — он, наклонившись, оперся на парапет, которого касались когда-то Сашины ступни.

Злость снова шевельнулась у Мельника в груди. Он побежал вперед, выставив перед собой разбитые в кровь, обмороженные руки. Голем наклонился и попытался перехватить его, но, ослепший на один глаз, промахнулся. Мельник ударил его по ногам, и голем, сделав несколько шагов спиной вперед, сбежал с моста. С последним шагом его левая нога хрустнула и отломилась, а сам он упал навзничь в неглубокий в этом месте снег.

Огромные руки Соколова месили воздух, поднимали снежные вихри, но им не за что было ухватится. Уворачиваясь от ладоней голема, Мельник подошел вплотную и ударил его ногой в живот. Соколов ослаб, глина его стала совсем хрупкой. С каждым ударом она покрывалась все большим количеством трещин, и серый песок сыпался на снег. Голем завыл сипло и протяжно, как огромная труба. Мельник бил до тех пор, пока живот голема не превратился в сплошное крошево, а потом отошел. Теперь тело Соколова было разделено на две части. 1олем понял, что все кончено, и перестал размахивать руками. На его груди и лбу уже выросли небольшие сугробы. Вьюга медленно заметала серое тело. Соколов был обречен остаться в снежной тюрьме — на вечную муку.

Седеющий коренастый врач, который осматривал его в полицейской машине, тяжело выдохнул в жесткие длинные усы и сказал следователю:

— Сделаю ему укол обезболивающего, чтобы не беспокоила нога, а в остальном лучше бы его обследовать. Нужно везти в стационар.

— Можно и без обезболивающего, — злобно ответил следователь. — Видели, что он с ней сделал?

— Он же имеет право на медицинское обслуживание, как любой другой человек…

— Какой он… человек?

И тут Соколов завыл так, что врач, уже набиравший в шприц лекарство, уронил вскрытую ампулу на пол. Следователь хотел спросить, что с ним, врач хотел что-то предпринять, но все произошло слишком быстро. Соколов схватился за ногу, завалился назад, сполз с узкой скамьи и начал судорожно подергиваться на полу. Врач наклонился к нему. Соколов затих и распахнул глаза, похожие на черные отполированные камни: зрачки его расширились, и радужки не было видно. Руки шевелились медленно и бессмысленно, как у младенца.

— Симулирует? — растерянно спросил следователь.

— Непохоже, — ответил врач.

— А что с ним?

— Понятия не имею. Давайте-ка его в больницу.

Соколова заметало снегом. Мельник сидел на парапете, закутавшись в пальто, и смотрел, как постепенно исчезает огромная серая фигура. Он не знал, куда ему идти. Он не хотел никуда идти. Мысли медленно плыли в его голове, он вспоминал пустое, без признаков жизни, кафе; толпу шуликунов; людей, ловивших его на улице; мельницу и маленького голема.

Мельник замерзал под холодным ветром на каменном мосту, его клонило в сон, но все же воспоминание о мельнице и големе вызвало смутную тревогу. Он встряхнулся, сел ровнее и попытался выкинуть мысль из головы, но тревога не отпускала. Тогда Мельник вспомнил, что он не один в этом заснеженном мире. Там, на мельнице, рядом с опасным существом была Нина.

Добрался до мельницы Мельник очень не скоро. Его трясло от холода, пальто обросло снежными комками, волосы и брови покрылись инеем. Он распахнул тяжелую дверь и заглянул внутрь. Нина сидела на полу. Маленький голем, голова которого лежала у нее на коленях, когда Мельник уходил, рассыпался в прах, и ноги ее были покрыты серой глиной, похожей на пепел. Нину трясло от холода — теперь она чувствовала его, словно перестала быть ундиной, принадлежащей сразу к двум мирам. Ее губы и щеки побелели, но глаза смотрели на Мельника с надеждой и восторгом. Взгляд этих глаз поразил его, он увидел, что Нина его любит. А потом он увидел, что она сделала ради этой любви.

Мельник остановился на пороге в нерешительности, и улыбка, тронувшая было бледные губы Нины, исчезла с ее лица. Ее пятки бешено заколотили по полу, когда она попыталась отползти к жерновам. Руки поднялись к лицу. Нина защищалась, и Мельнику стало бесконечно жалко ее.

— Ты убила человека, — сказал он, — но это не значит, что я должен убить тебя.

Он подошел к Нине, снял с себя пальто, накинул его на нее резким движением, каким ловят зазевавшихся птиц, поднял девушку на руки и вынес наружу. Весила Нина совсем немного, и ему нетрудно было нести ее через поле. Ветер облизывал голые бока Мельника, трепал его порванную рубашку. Нина лежала тихо, и ему нравилось думать, что он несет только пальто, потому что желал бы, чтобы этот бледный ребенок, избалованный отцом и не знающий цены ни любви, ни жизни, никогда не существовал на земле.

Дверь, ведущая в кафе, по-прежнему болталась на одной петле, но, войдя внутрь и положив Нину на отодвинутый к стойке диван, Мельник все-таки постарался закрыть ее как можно плотнее: он устал от холода и ветра.

Снег на пальто растаял и теперь покрывал черный драп крупными каплями. Нину била крупная дрожь, потом она начала кашлять. Мельник не знал, что ему делать. Мысли о смерти остались за закрытой дверью, на снежном поле, возле башни. Теперь он, наверное, должен был жить.

Открылась дверь, ведущая на улицу, и Айсылу с Иринкой вошли в кафе. Айсылу начала было рассказывать Мельнику про Соколова, но увидела Нину и осеклась.

— Бедная моя, замерзла совсем! Слава, что же ты сидишь, ей же нужно врача. Ей нужно хотя бы горячего попить! Тут, смотри, холодно как! Иринка, ты хоть не стой столбом!

— Здесь нет отопления, — ответил Мельник, равнодушно глядя, как Иринка бежит за барную стойку. — И электричества нет. Это место мертво…

Мельник не договорил и закрыл глаза. Айсылу подошла к нему, взяла за руку, и в голосе ее были слышны слезы:

— Что у тебя с руками, улым? Что с твоей шеей? Больно тебе? Сейчас помогу. Что там, Иринка?

— Чайник сейчас вскипит! — крикнула та из-за стойки.

Мельник вскочил и бросился к ней. Там, на низеньком, покрытом аккуратной клеенкой столике стоял старый, поцарапанный электрический чайник. Он тоненько шипел, готовясь закипеть. На ручке его горела лампочка индикатора. Свет ее был тусклым, дрожащим, и казалось, что она вот-вот погаснет, но Мельник смотрел на нее как на чудо. Это значило, что в самом сердце «Мельницы» сохраняется капля Сашиной жизни.

— Твою мать! Твою мать! Я не понимаю, что происходит! Две последние передачи! Полуфинал и финал — и нам некого снимать! Первый раз, первый раз за всю историю! Исчезают главные претенденты на победу, и я ничего не могу сделать. Два дня до эфира! Один обвиняется в убийствах, потом выясняется, что все это сделал другой, и первого не могут найти, а второго не могут даже судить, потому что он — овощ!

Все, последний раз имею дело с шарлатанами! Только актеры, только проверенные люди! Все, наелся, хватит!

Что теперь делать? Мы отсняли Эльму, отсняли Константина, но, мало того что их двое, они теперь уже и выглядят неубедительно по сравнению с тем, что мы показывали в сезоне!

Для финала нужен, минимум, еще один человек. Я посылаю редакторов к девочке, и что же? Она лежит с переохлаждением в больнице! Я узнаю у врачей — выписывать можно хоть завтра. Но тут вступает папа! Сначала он хотел, чтобы дочь участвовала, потом резко передумал и орет, чтобы ребенка оставили в покое! Я бы размазал его по стенке, не будь у него столько, мать его, денег!

Ладно, хватит, хватит истерик. Нужно думать, что делать дальше. Обмусолим убийства со всех сторон. Придумаем какую-нибудь историю, какой-нибудь небывалый бред вроде того, что они друг на друга насылали заклятия, и убийства были частью темной магии. Наш зритель тупой, он на это купится. Хотя не то все это будет, не то.

И уволю. Всю эту шарашкину контору разгоню, когда выкрутимся. Целый сезон мне запороли. Такие деньги, такие деньги ушли! Новых наберем, таких, которые боятся, которые страх имеют…

Мельник не обратил внимания на то, как Нину поили чаем, не слышал, как Иринка и Айсылу звонили ее отцу и вывели ее на улицу, чтобы передать с рук на руки. Он стоял в узком проходе за стойкой и смотрел на красный мерцающий огонек индикатора. Когда индикатор отключался, Мельник снова нажимал кнопку, и чайник начинал кипеть, выпуская Мельнику в лицо клубы белого плотного пара. Он искал Сашино сердце, которое так ослабло, что биение его было почти неуловимо, и, наконец, нашел.

Сердце истончилось, будто его тратили, как школьный ластик, и грозило осыпаться у Мельника в руках. Он действовал осторожно, будто опытный мастер, заводящий пружину старинного механизма: поймал ритм, закольцевал его и оставил сердце в вечно повторяющемся та-да-дам. Потом захотел отмотать его время назад, но не смог.

Время перестало слушаться, словно ворот на колодце, который вчера еще раскручивался под руками сильного человека, а сегодня вдруг приржавел или примерз.

Мельник побоялся сломать его, толкнув слишком сильно, и в конце концов прекратил попытки.

Желая узнать, что происходит, он попросил у Иринки мобильник и набрал номер Полины.

— Привет, — сказал он, стараясь сдерживать волнение, — ты где?

— Я в больнице, — ответила она. — Но я в порядке, меня скоро отпустят. Несколько синяков, шок, легкое сотрясение. А вот с Сашей плохо. Совсем.

Волнуясь, путая слова и запинаясь, она стала рассказывать Мельнику, что произошло минувшей ночью.

— Сначала я подумала, что ее сердце не выдержало от испуга, — добавила Полина в конце. — Но оказалось, это не так. Врач говорит, с Кириллом произошло что-то странное. В него попали две пули. Вторая — в плечо, и она не представляла для него опасности, хотя раздробила кость и вызвала кровотечение. Но вот от первой, в живот, он мог бы умереть. Однако, когда его повезли на операцию, обнаружили, что пуля застряла в мышце и не причинила большого вреда. Врач сказал, так не бывает. Мышца — не бронежилет. К тому же брюшная полость была заполнена кровью, как будто внутренние органы все же были повреждены.

— Саша.

— Саша. Думаю, она поняла, что не сможет помочь мне, и тогда решила истратить себя на человека, которого я… который мне дорог. Отдала последние силы, чтобы вытолкнуть пулю и залечить опасную рану.

— Как она теперь?

— В коме, на аппаратах. Ты можешь что-нибудь сделать?

— Я старался, но ничего не вышло. Я могу держать ее в этом состоянии, но не могу сделать так, чтобы ей стало лучше.

— Приезжай.

— Думаешь, это что-то изменит?

— Конечно. Приезжай.

Полина повесила трубку.

Мельник заторопился и, на ходу надевая пальто, сказал Айсылу и Иринке:

— Пойдемте, здесь нечего больше делать.

Выпустив их, он хотел закрыть за собой дверь, но у него не вышло. Махнув рукой, Мельник оставил ее открытой, и, когда они отошли на несколько шагов, из двери вырвалась метель. Снег полетел над городом, лег на тротуар и на ветви деревьев, закрыл темные осенние лужи и превратил город в сказку. Он был очень красив, этот первый снег. Люди останавливались и смотрели, как медленно и плавно он падает на улицы из низких, темных, серобрюхих туч.

— Что дальше? — спросил Мельник, когда они дошли до метро.

— У меня есть работа, — сказала Иринка. — Я очень надеюсь, что у меня все сложится нормально.

— А я домой, — ответила Айсылу и кивнула с печальной улыбкой. — Пугачеву посмотрела, по сыну соскучилась. Он такой же, как ты, Слава, улым. Хороший. Высокий и хороший, как ты. А ты?

— Я? Я еду домой.

Он положил руку в карман пальто и нащупал маленький квадратный плеер. Саша оставила ему и этот подарок. Когда Мельник включил его, лампочка не загорелась — батарейка была разряжена. Но он все же вставил в уши маленькие белые наушники. Песня в них была едва слышна. Она возникла из тишины заснеженных улиц, из светящихся окон и неспешных шагов. Три человека разошлись в разные стороны и пошли по первому снегу, оставляя на нем отчетливые следы.

День стремительно летел к вечеру, и, когда электричка прибыла в Тверь, небо совсем потемнело. Стало холодно и сыро. Снег, истоптанный тысячами ног, больше не выглядел красивым. Зимняя сказка подтаяла, оплыла, и, шагая по мерзлому тротуару, Мельник чувствовал себя плохо. Ему казалось, что до конца жизни он не будет радоваться снегу.

Саша не отзывалась. Он пробовал отмотать ее сердце назад каждые несколько минут, но у него по-прежнему ничего не выходило. Она была без сознания, состояние ее казалось вязким и неизменным. Попытки помочь ей измотали Мельника, он хотел есть, едва держался на ногах, и, когда справа от него призывно мелькнул огнями пивной ресторан «Miller», не смог устоять.

Внутри было темно и тепло. Светильники прятались под матовыми оранжевыми абажурами, пол, мебель и перегородки, разделяющие зал, были из темного дерева. Мельник сел за массивный стол и огляделся. В ресторане было довольно много народа. По проходам сновали официанты в псевдобаварских костюмах, телевизоры на стенах беззвучно показывали футбольный матч, рыжая, аккуратно причесанная девушка за стойкой протирала пивные бокалы. За столом напротив отмечали что-то четверо крупных пузатых мужчин. Они вкусно и много ели, запивая еду пивом из запотевших бокалов.

Подошла официантка. Мельник, осознав, что не ел и не пил целые сутки, заказал то же, что увидел на столе у соседей. Он с жадностью набросился на горячее, потом долго пил пиво, глядя на людей вокруг, прислушиваясь к гулу их голосов. Пожалуй, он мог бы просидеть тут всю ночь, до утра, когда начнется время посещений в больнице, подумал Мельник. И тут в зале раздался истошный женский визг. Все вскочили с мест, стараясь понять, кто и почему кричит. Мельник обернулся и увидел темноволосую женщину лет тридцати, вскочившую на стул. Она с ужасом смотрела вниз. Между ножками стола мелькнуло что-то светлое, и женщина истошно крикнула:

— Крыса!

К столику бежал официант со шваброй. Он ткнул длинной ручкой в угол, и светлое, искрящееся серебром животное выбежало из-под стола и метнулось через весь зал. Женщины поджали ноги, мужчины попытались попасть по крысе тем, что было под рукой, и один из четверых, сидящих рядом с Мельником, почти наступил ботинком на длинный розовый хвост. Ловко увернувшись от брошенного кем-то столового ножа, крыса нырнула в приоткрытую дверь служебного помещения. Мельник вскочил и бросился за ней. Отпихнув с дороги официанта, он дернул ручку и не увидел за дверью того, что ожидал увидеть. Там не было ни полок с продуктами, ни кресел для отдыха, ни уборной, ни чулана со швабрами.

Там был только широкий простор и прозрачное синее небо. Дверь за спиной Мельника захлопнулась с легким щелчком, и он остался наедине с залитой солнцем степью. Была весна, и солнечные лучи согревали его, не обжигая. Нежный ветер касался кожи прохладными пальцами, перебирал стебли трав, наклонял к земле белые метелки цветущего ковыля.

Чуть поодаль, белая, массивная, гордая, медленно взмахивала крыльями ветряная мельница. В небе над ней пел жаворонок. Мельник долго вглядывался и, наконец, разглядел на фоне легких белых облаков маленькую черную точку, которая то проваливалась вниз, то снова набирала высоту.

Саша подошла к нему сзади и встала за правым плечом. Мельник повернул голову и увидел на ней венок из степных цветов и длинное белое платье — прямое, из плотной ткани, — скрывающее ее исхудавшую от болезни фигуру. Скулы Саши были обтянуты кожей, подбородок казался слишком острым, но глаза смотрели спокойно и мягко, в них не было ни боли, ни болезни, ни тревоги.

— Красиво здесь, — сказал Мельник.

Она ничего не ответила. Дул ветер, длинные Сашины волосы сплетались со стеблями цветов, вплетенных в венок, прядями падали ей на лицо. Она смахивала их рукой, улыбалась и глядела в высокое небо ясными синими глазами.

— Пойдем, дойдем до мельницы, — предложил Мельник, — Хочу до нее дотронуться.

Саша кивнула, и они неспешно двинулись вперед, через травы, к белым стенам и медленным крыльям. И когда Мельник совсем уже не ожидал, Саша сказала:

— Мы можем остаться здесь.

Мельник посмотрел на нее, боясь, что она снова замолчит, но Саша продолжила:

— Здесь тепло. Красиво. Ты можешь спать на мельнице, а есть в ресторане.

— А ты?

— Я всегда здесь.

Он не выдержал. Взял ее за руку своей израненной рукой, и Саша изменилась в лице, увидев синяки и ссадины.

— Бедный, — шепнула она. — Тебе было больно?

Мельник покачал головой:

— Не так, как тебе. Как ты?

— Я в коме и ничего не чувствую. Мне хорошо. Я сплю и вижу во сне тебя, мельницу, жаворонка в небе и много-много цветов.

— Я хочу тебе помочь.

— Не нужно. Зачем? Тут хорошо. Красиво.

Смутная тревога царапнула его грудь. Он остановился, и тень от мельничного крыла скользнула по его лицу.

— А что будет, — спросил Мельник, — когда пройдет время, и врачи решат, что бессмысленно дальше поддерживать в тебе жизнь?

— Они меня отключат, и я исчезну. Правда, тебе придется уйти отсюда, но время пока есть, и я не хочу думать о будущем.

Он обнял ее. Жест был судорожный, спонтанный. Саша замерла в его руках: не прижалась к нему, не обняла в ответ. Она была покорной, безвольной, она сдалась, и это вызвало в Мельнике такую безудержную злость, что он едва поборол искушение отшвырнуть ее от себя. Серебристая крыса скользнула между стеблями ковыля, взобралась по его ноге и, скользнув на плечо, сердито запищала.

Мельник отстранился от Саши и увидел ее совсем другой. Она смотрела уверенно и жестко, на губах ее играла желчная улыбка.

— Скажи-ка мне, — Мельник чувствовал себя глупо, словно его выставили дураком на сеансе гипноза, — почему я не могу отмотать твое сердце назад?

— Потому что ты думаешь, что на самом деле поцеловал меня в «Мельнице».

В ее голосе тоже звучала злость.

— А разве нет?

— Да боже мой!

— И ты поэтому не принимаешь мою помощь? Это глупо!

— Почему ты пошел в этот дурацкий ресторан, вместо того чтобы ехать ко мне?

— Я не ел целый день, а в больницу так поздно не пускают.

— Ха-ха!

— Это какая-то женская романтическая дурь! Вне смысла, вне логики, вне… И что, ты из-за этого не хочешь жить?

— Придурок!

Тени от мельничных крыльев летали по их лицам, они кричали друг на друга от души, в полную силу. Венок расплелся и слетел с Сашиной головы, крыса металась с одного плеча Мельника на другое. Злость бушевала в их крови, запах молодых трав щекотал ноздри, и от этого им было хорошо, как диким животным.

— Это что, шантаж?!

— Что именно?

— Я не знаю. Ну «я дам тебе помочь, если…»

— Если?

— Я не знаю, что «если». Я не умею бредить с такой же легкостью!

— Если ты поцелуешь меня по-настоящему!

Все замерло. Мельник отступил на шаг.

— Дура, — сказал он. — Я все равно собирался тебя поцеловать.

— Сам дурак, — ответила она. — Я думала, ты струсишь. Ты здорово научился помогать моему сердцу.

— Ну и что?

— Ну и я подумала, что, когда я поправлюсь, у тебя больше не будет поводов меня любить.

— Дура, — повторил он.

— Ну и что, — сказала она, подходя к нему и прижимаясь к его груди. — Такой ты меня и любишь.

— Такой и люблю.

Мельник засмеялся, а потом взял ее сердце и толкнул время, словно колодезный ворот. Ворот скрипнул, подался и стал раскручиваться все сильнее и сильнее, пока ведро с прохладной водой не оказалось на поверхности. И Мельник подхватил его сильной рукой.

— Ну что, — сказал он Саше, — я отправляюсь штурмовать больницу. Если ты этого хочешь.

Как всегда, в работе над книгой мне помогало много людей, и каждому я хочу сказать огромное спасибо!

Я благодарна Марии и Алексею Костюковым, телеоператорам, которые консультировали меня по вопросам съемочного процесса.

Неоценимую помощь в создании книги оказал Павел Кондратьев, сотрудник ГИБДД, а в прошлом — сотрудник полиции. Благодаря ему я смогла описать автомобильные аварии, а также действия правоохранительных органов. Если в этих описаниях допущены ошибки, то все они на совести автора.

Образ Фреда появился в книге благодаря Дмитрию Басаеву, специалисту по грузовым перевозкам.

Отдельное спасибо хочу сказать своей двоюродной сестре, Екатерине Басаевой (по совместительству — врачу-психиатру) за беседы, в которых рождались самые неприятные из персонажей романа.

Моя книга никогда не была бы такой, если бы не мои друзья, которые читали ее до отправки в издательство.

Неоценимую помощь оказали Настя Галатенко и Кирилл Камионский.

Если книга получилась яркой и интересной, то во многом благодаря вам. Спасибо!

Сложно недооценить роль моего издателя, Александра Прокоповича, и моего любимого редактора, Ирины Епифановой, в том, что роман стал более собранным и подтянутым.

Самое большое спасибо — моей семье.

Папе и детям — за бесценную моральную поддержку, маме — за то, что не просто поддерживает, но и читает, оценивает и подсказывает.

Мужу — за все: за поддержку, критику, поиск нужных фактов, за создание сайта www.lebedevan.ru и помощь с продвижением книг.

А главное — за то, что ты всегда со мной рядом.

«Ты бросаешь кости, ты играешь в игру, в которой слабый падет, а сильный останется. Без боли не победишь» — строчка из песни группы «Scorpions». Слова Клауса Майне и Марка Хадсона.

«Ничто не длится вечно, кроме земли и неба…» — строчка из песни группы «Kansas». Слова Керри Ливгрена.

«Ни за какие деньги не купить еще одной минуты».

«Пыль на ветру…»

«Понимаете ли, я — единственная, кто приносит хоть какие-то деньги. Остальные не могут зарабатывать предсказаниями. Это потому, что они говорят только правду, а правда — не то, что хотят слышать люди. Правда — дурная вещь, она мешает им жить спокойно…» Нил Гейман «Американские боги».