У нас ещё не было телевизионной программки, но у нас уже был телевизор.

Мы купили его на прошлой неделе и, едва внесли в дом, сели вокруг и стали смотреть.

Скажу сразу: нам повезло. Какой-то майор милиции обращался к гражданам с просьбой разыскать преступника, которого он и его коллеги разыскать не могли.

Далее шли приметы преступника.

— Бери карандаш и записывай, — сказал отец. — Я оставил очки на работе.

— Зачем записывать? — спросил я.

— Мало ли что…

Я взял карандаш.

Судя по всему, майора интересовал человек среднего роста, которому недавно перевалило за сорок, у которого была небольшая лысина и который прихрамывал на левую ногу. Кроме того, у человека был чёрный, средних размеров чемодан, он плохо выговаривал букву «ц» и некоторое время жил в городе Нальчике.

— Записал? — спросил отец.

— Записал, — сказал я.

Мы выключили телевизор и вышли на улицу.

— Начать, пожалуй, надо со станции, — сказал отец. — Уж если он выбрал наш город, то…

— Верно, — сказал я.

Но ни в зале ожидания, ни у касс ничего подозрительного мы не заметили: кто спал на лавках, а кто на мешках.

— Надо зайти в буфет, — сказал отец. — Уж если он выбрал наш город, то…

Он не договорил.

Мы зашли в буфет.

Отец выпил две кружки пива.

А потом, будто бы между прочим, мы постояли в очереди в парикмахерскую, но человека, которым интересовался майор, так в тот вечер и не нашли.

— Может, подключить ещё кого-нибудь? — спросил я.

— Не надо, — сказал отец. — Рано или поздно, он нам всё равно попадётся.

И мы вернулись домой, спрятав до времени бумажку с приметами.

А через две недели к нам приехал друг отца, которого он не видел много лет, и я сразу заметил, что друг хром на левую ногу.

После того как они обнялись, я отвёл отца в сторону и негромко сказал:

— Заметил?

— Что? — спросил отец.

— Он хромает на левую ногу.

— На левую?

— На левую, — подтвердил я.

Надо сказать прямо, отец к этому времени уже забыл о просьбе майора, так как надвигался квартальный отчёт, а мой отец, как вы уже поняли, был бухгалтером, а не оперативным работником. Но тут и он вспомнил о бумажке, сказал негромко:

— Принеси.

И принялся разговаривать с другом дальше.

Скоро я незаметно положил бумажку на стол перед отцом.

Первой приметой, как вы помните, был возраст.

— Да-а, — сказал отец, заглядывая в бумажку, — давненько мы с тобой не виделись.

— Давненько, — сказал друг.

— Сколько же теперь тебе лет? — спросил отец.

— Да ты что? — спросил друг. — Если тебе сорок, легко высчитать, сколько мне…

Мы с отцом переглянулись, потому что первая примета сходилась. Мне, конечно, было немного жаль папиного друга, но я ничего не мог поделать.

Следующим пунктом в вопроснике шла лысина.

Отец решительно поднялся из-за стола, сказал другу, который ел:

— Сиди, сиди.

Подошёл и молча поцеловал в лысину.

Лысина была.

Друг вытер её платком.

Тогда и я повнимательней пригляделся и увидел, что, даже сидя, он был среднего роста.

Третья примета тоже сходилась.

— А почему вы хромаете? — спросил я.

— Ушибся, — коротко ответил друг.

Мы с отцом снова переглянулись, и отец весь дальнейший разговор перевёл на букву «ц».

— Ты давно был в цирке? — спросил он.

— Да нет, недавно, — сказал друг.

— А в Цхалтубо?

— Что? — спросил друг.

— Я спрашиваю, был ли ты в Цхалтубо?

— Нет, — сказал друг, — никогда там не был.

— А в Нальчике? — замирая, спросил я.

— В Нальчике? Был.

Мы с отцом опять переглянулись, потому что город Нальчик был в приметах, и отец снова нажал на букву «ц».

— Как там с цитрусовыми? — спросил он.

— Где? — спросил друг.

— В Нальчике.

— Ничего, — сказал друг.

— Целебная штука, эти цитрусовые, — пояснил отец и добавил для полной ясности: — Особенно ценна цедра…

— Да, — сказал друг, явно избегая произносить слова на букву «ц».

— А с ценами как? — спросил отец.

— Смотря на что, — сказал друг.

— Да на цитрусовые! — сказал отец.

— Ничего, — ответил друг. — Хотя, конечно, могли быть и поменьше.

Тут они ещё выпили по чашке чая, и отец сказал:

— Ну, а цикады… цикают?

— Где? — удивился друг.

— В Цхалтубо!

— Да откуда я знаю! — ответил друг. — Может, поют, а может, нет.

Я вышел в прихожую, зажёг свет и бегло осмотрел чемодан. Он был среднего размера и чёрный.

Когда я снова вошёл в комнату, разговор шёл уже о цистерне, циркуле и циркульной пиле, но папин друг ничего с буквой «ц» упорно не произносил.

Тогда я решил вмешаться и сказал:

— Играем в слова. Я произношу слово, а вы придумываете новое на ту букву, которая… короче…

— Знаю, — оживился друг. — Однажды всю ночь я играл в такую игру в поезде.

— Ну начали, — сказал я.

— Цивилизация! — сказал отец.

— Яблоко, — сказал друг.

— Опоссум! — сказал я.

— Кто это? — спросил отец.

— Неважно, — сказал друг.

— Мука, — сказал отец.

— Акванавт, — ответил друг.

— Тэц! — сказал я, и мы с отцом замерли, но друг молчал.

— Твоя очередь, — сказал он отцу.

И мы поняли, что на этой игре папиного друга не поймаешь.

— Цидулька, — со вздохом сказал отец.

Мы ещё выпили по кружке чая, и друг стал прощаться.

— Нет, нет, — говорил он, — не хочу вас стеснять. Я приехал сюда на две недели и остановлюсь в Доме крестьянина.

— А зачем ты приехал? — спросил отец.

— Командировка, — коротко ответил друг.

Когда он ушёл, мы ещё раз проверили приметы, и все приметы, кроме «ц», сходились, но мы были уверены: построй мы разговор более ловко, он попался бы на первом же «ц».

Некоторое время отец молчал, раздумывая о чём-то своём.

— А ведь мы с ним дружили в детстве, — наконец сказал он.

— А теперь разве не дружите? — спросил я.

— Нельзя сказать, что не дружим, просто я не одобряю тот образ жизни, который он ведёт. Смешно, но я даже не знаю, где он теперь работает… если работает. Он самый непутёвый из всех моих друзей.

— А ты бы опросил его, — сказал я.

— Это не тот человек, который скажет. И потом, достаточно того, что знаю я…

И отец рассказал мне некоторые страницы из биографии своего друга. Особенно мне понравилось то, что тот любил изобретать никому не нужные вещи: замки с секретом (один такой замок отец достал, и мы долго возились, не зная, как его открыть); ещё он конструировал какие-то особые карабины: если к такому карабину прикрепить собаку, собака никуда с поводка не денется; и ещё он изобретал трамплины.

— Какие трамплины? — удивился я.

— Не знаю, — ответил отец. — Вероятно, с которых прыгают, но я ещё ни разу не видел, чтоб с них прыгали… В общем, растрачивал он свой талант неизвестно на что, — закончил отец.

И когда он это сказал, мне стало вдруг очень жаль папиного приятеля. И я предложил отцу подбросить незаметно записку его приятелю от неизвестного друга, в которой было бы сказано, что за папиным другом следят, что городским властям всё про него известно, и, если он дорожит своей жизнью, пусть немедленно гримируется и бежит.

— Да, — сказал отец, — это единственно правильное решение. Пиши записку, отнеси её, а я будто бы ничего не буду знать… это так, на всякий случай.

В тот же день я написал записку и понёс её в Дом крестьянина.

— Ты куда, мальчик? — спросила меня дежурная, сидевшая возле тумбочки у самого входа.

— У вас сегодня, — сказал я, — остановился Максим Максимович Пирогов. Мне нужно передать ему записку.

Женщина отложила вязание, взяла канцелярскую книгу и стала водить пальцем по строчкам, отыскивая папиного друга.

— В двойных номерах его нет, — сказала она. — И в многоместных, — сказала она спустя некоторое время, — тоже.

— А где он? — оторопело спросил я.

— Не знаю, — сказала она.

Мы внимательно посмотрели друг на друга, и я вышел из Дома крестьянина.

В тот же вечер мы с отцом долго не ложились спать.

— Вероятно, он понял, — говорил отец, — что все эти наши расспросы означают, и принял свои меры. Это очень хорошо, что так получилось: с одной стороны — мы выполнили свой гражданский долг, пытались помочь майору, с другой — вольно или невольно, я полагаю, невольно — предупредили моего приятеля. Можешь, Митя, спать спокойно, наша совесть чиста.

И мы улеглись спать, и всю ночь мне снилась погоня, и я во сне перебирал ногами; отцу, как потом выяснилось, снилось то же.

А утром за завтраком как ни в чём не бывало к нам вошёл папин друг, положил на стол два билета и тоже принялся наливать себе кофе.

— Что это? Значит, ты не уехал? — спросил отец.

— Нет, — сказал друг. — Хотя после вчерашней встречи и подумывал.

Отец молча и решительно отодвинул билеты от себя (сослепу он решил, что это билеты на самолёт и что друг предлагает нам, таким образом, бежать вместе с ним).

— Максим, — сказал отец, — давай поговорим серьёзно. Мы не можем идти туда, куда ты нас зовёшь. Ребёнок должен заканчивать школу, а у меня, извини, есть работа, и я не могу за так просто бросать коллектив…

— Да работай, где ты работаешь, — сказал друг. — Всё это произойдёт во внерабочее время…

— Что ты имеешь в виду? — спросил отец.

— Билеты, — ответил друг.

— И ты не хочешь начать новую жизнь? — спросил отец.

— Поздно, — сказал друг.

— Тебя даже не останавливает, что твоя… э-э… с позволения сказать, работа сопряжена с определённым риском?..

— Нет, — сказал друг. — Я не знаю работы, которая не была бы сопряжена с определённым риском.

— Я знаю такую работу, — живо возразил отец. — В детстве ты мечтал стать пекарем.

— Ты думаешь, о булочки нельзя сломать зубы?

— Мне очень жаль, — сказал отец.

— Мне тоже, — ответил друг.

И на некоторое время в комнате воцарилась тишина.

И тут папин друг задал нам вопрос, который, признаться, нас здорово удивил. Он спросил, откуда мы знаем про его работу и почему так настроены против неё?

— Мы знаем из телевизора, — ответил я. — Вам была посвящена целая передача.

— Мне?! — не поверил друг.

— Вам, — сказал я.

Я не хотел так сразу говорить ему про майора.

— Ну что ж, тем лучше, — сказал папин друг. — Значит, мне не нужно держать свою работу в секрете.

— Разумеется, — ответил отец. — Тем более, что об этом секрете знает весь город. Но что ты делал в тот свой период… в Нальчике?

— Работал в цирке, — сказал друг.

— Где? — спросил отец.

— В цирке.

Мы с отцом вздрогнули, потому что букву «ц» папин друг произнёс абсолютно чётко.

— Но ты ведь раньше, насколько я знаю, работал в Вышнем Волочке на мясокомбинате? — сказал отец.

— Я оттуда ушёл.

— И прямо в цирк?

— Да.

Отец посмотрел на меня.

— А что ты делал там в цирке?

— Что значит — делал? — удивился друг. — Я и сейчас делаю: все эти лонжи, перши, трамплины для всех этих жонглёров, гимнастов, акробатов и все эти шляпы, в которых исчезают кролики, и все эти ящики, в которых распиливают человека, а потом он выходит оттуда живой и невредимый. Можете, кстати, взглянуть на мой чемодан…

Я побежал в прихожую и взглянул на чемодан, и только теперь, при более тщательном осмотре, заметил маленькую серебряную дощечку (она приютилась в самом углу чемодана), на которой было написано: «М. М. Пирогову от человека, которого так и не распилили».

— А где ты провёл эту ночь? — смущённо спросил отец.

— В фургоне. А в чём вы меня, собственно говоря, подозреваете?

— Мы? — сказал отец и покраснел. — Ни в чём!

— У нас передвижной цирк, и я провёл эту ночь в фургоне.

Отец почесал у себя за ухом, взял билеты и, естественно, увидел, что это билеты в цирк, а не на самолёт.

— Когда вы выступаете? — наконец спросил он.

— Сегодня, — сердито ответил друг. — Весь город заклеен афишами, которые извещают, что мы выступаем в вашем парке отдыха сегодня.

С этими словами друг взял шляпу и ушёл.

Минут двадцать мы сидели молча. Наконец отец сказал:

— Митя, сходи к Василию Герасимовичу и попроси у него старую программку… да не про цирк, а про телевидение.

Я пошёл за программкой и принёс отцу.

Некоторое время он внимательно и пристально изучал её, потом что-то отчеркнул в программке ногтем.

— Ты не помнишь, — спросил он, — когда мы с тобой включились: с самого начала передачи или к концу?

— По-моему, — сказал я, — к концу.

Отец молча протянул мне программку и сказал:

— Читай…

И я увидел строчки, подчёркнутые отцом.

Это была премьера телевизионного спектакля «Разыскивается по приметам». А майор, который обращался к гражданам, был не настоящим майором (это нам потом объяснил сосед Василий Герасимович), и мы включились как раз в тот момент, когда майор произносил свой внутренний монолог, то есть разговаривал сам с собой.

— Митя, — сказал отец, — отнеси обратно газету.

Я отнёс газету, а потом мы пошли в цирк.

После представления папин друг пригласил нас в свой фургон, и мы увидели, что там у него целая мастерская, и друг объяснил, что от качества и надёжности всех этих штучек зависит красота номера и безопасность артиста и что хорошая конструкция — это уже половина номера…

Мы выслушали всё это молча и так же молча отправились к себе.

А на следующий день продали свой телевизор.