Вообще-то английский у меня не очень. Нет, не то чтобы я не мог связать, там, пару — тройку слов — читаю неплохо, говорю, правда, в десять раз медленнее, но так ведь и спешить мне в этом плане приходится крайне редко. Английский я учил еще в школе, но, поскольку это была школа японская и учителя были японцы, особого изучения, собственно, и не происходило. Так, баловство одно, бесконечное прослушивание Битлов и «Карпентерс» и коверканье красивых, в общем-то, и ни в чем не виноватых заморских слов. Да и дома в моем детстве — отрочестве всегда вертелись одни сплошные русские, итальянцы, немцы и французы — всё друзья и знакомые отца, так что когда им надо было друг с другом о чем-то договориться или же не согласиться друг с другом (среди тщеславных гуманитариев, как известно, последнее происходит гораздо чаше первого), то они переходили на якобы всем известный английский, но такой корявый, что от моего убогого школьного он отличался слабо. Потом был университет, где на юридическом я под весьма навязчивым давлением папаши — слависта и славянофила — в качестве основного иностранного выбрал русский, а на английский ходил всего раз в неделю. Но язык этот в наши дни такой, что хочешь не хочешь, а выучишь кое-чего из него все равно — не денешься, в общем, от английского никуда.

Орлы же наши из англоязычного отдела особыми познаниями в нем не блещут — с чего им, собственно говоря, блистать, если большинство из них живого американца или канадца в глаза не видели. Не в том плане, что им только с трупами приходится дело иметь, — как раз наоборот: у них по полтора летальных дела в год, не то что у нас, по русской линии. А в том смысле, что всю жизнь их языку обучали только японские сэнсэи, для которых варварское отношение к произношению английских слов является нормой, которую они не только сами изо дня в день претворяют в жизнь на утомительных, бесконечных уроках, но и с большим успехом вколачивают в мозги и рты своих подопечных. Поэтому когда в их отделе возникает какая-нибудь серьезная лингвистическая проблема, требующая неотложного решения, они начинают ходить по другим отделам, включая наш, и побираться: может, кто случайно им закавыку языковую решить поможет — в виде подачки и милостыни, Поскольку работы у них мало — не сравнить ни с нашей нагрузочкой, ни с теми объемами, которые переваривают ребята из китайского и корейского отделов, — вопросами излишними нас они достают редко, только когда уж совсем приспичит. Потому, когда у меня за левым плечом возник Симадзаки из этого самого англоязычного отдела, я хоть и отреагировал, но сразу понял, что у них случилось что-то посерьезнее американского матросика, упавшего по пьяни за борт грозного авианосца «Китти Хоук», ежегодно навещающего наш славный порт Отару. Поведение Симадзаки предугадать было нетрудно: парень он молодой — в прошлом году они всем отделом его тридцатилетие справляли (ни одного человека из других отделов не пригласили, сволочи! Но не очень-то и хотелось…), поэтому непременно сейчас будет подлизываться, лебезить и заикаться.

— Минамото-сан, — предсказуемо подобострастно пробормотал Симадзаки.

Я не торопясь оторвал глаза от той жуткой писанины, над которой сидел уже третий час по просьбе коварного Нисио, и медленно, в три приема, повернул голову в его направлении:

— Чего вам? — Я этих молодых да ранних не балую, особенно из англоязычного отдела.

— Вы случайно не знаете, что такое «тахр»?

— Какой «тахр»? — Вечно они так, молодые да ранние: ляпнут чего-нибудь, а ты пыжься — нельзя же показать сразу свою неосведомленность, которая в наших кругах приравнена к некомпетентности, но в то же время и каких — либо познаний в области «тахра» мои мозги внутри самих себя как-то не нащупывали.

— Да у нас тут на одном «жмурике» «тахр» написано.

— Прямо так и написано?

— Да, латиницей: ти, эй, эйч, ар.

— То есть это слово такое на нем написано?

— Или слово, или сокращение — все буквы большие. Непонятно. На руке, на пальцах наколка…

— Что за «жмурик»?

— Да сами не поймем. Наколка по-английски сделана, а судов вроде в Отару из наших стран нет. Одни только русские да китайские.

— Значит, труп в Отару?

— Да.

— А чего вы на суда ориентируетесь? Он же не обязательно моряком должен быть. В Отару гайдзинов разных много.

— Да вид у него, как у моряка. Костюм спортивный, кроссовки. Ни преподаватели, ни те, что по бизнесу, так вроде не одеваются.

— А что, документов при нем нет, что ли?

— В том-то все и дело, что ни единой бумажки.

— Ну тогда, может, он в Отару живет и просто на пробежку из дома вышел, Зачем ему на зарядке документы?

— Да, конечно, отарские ребята сейчас все каналы чистят — и этот тоже.

— И каким макаром он сожмурился-то?

— Зарезали его…

— А — а, понятненько, чтоб конкуренции в марафоне никому не составлял… А ты в словаре этот свой «тахр» смотрел?

— Конечно.

— А в Интернете?

— Как в Интернете?

И почему я должен обучать зеленую поросль из чужого отдела аналитическо-поисковой работе? У этого Симадзаки есть шеф, зовут его Сато, ему как и мне, сорок шесть. Почему этот Сато ничего знать не знает про всякие там «Yahoo» и «Google», а я знаю? Вернее, почему он не знает, а я знаю — это для меня не вопрос: понятное дело, я в миллион раз смекалистее и подкованнее этого сноба Сато, кичащегося своей трехлетней службой в нашем консульстве в Сан-Франциско (ему бы во Владике или в Хабе наше консульство пару месяцев поохранять — вся спесь с него слетит в момент!). Но почему я должен понедельничным утром тратить свое драгоценное время на объяснение по-деревенски туповатому Симадзаки того, что такое поисковые системы в Интернете и с каким видом соевого соуса каждую из них надо кушать?

— Ну в Интернете есть разные поисковые системы, понимаешь?

— Да, я что-то про это слышал…

— Ну вот, раньше слышал, а теперь пойди и посмотри на них. Введи свой «тахр» в поиск — может, чего и всплывет.

— Спасибо за совет, господин майор! — Грустный Симадзаки завершил свой визит ко мне, лишившись последней надежды на то, что я либо расшифрую ему этот загадочный «тахр», либо обучу его минут за десять тому как пользоваться поисковыми системами.

Я же вновь опустил голову к скорбным листам протокола допроса русского рыбачка с привезшего в Отару японо-морского кальмара «Берега надежды», за которые меня ласковыми словами и сладенькими увещеваниями усадил лукавый Нисио, и опять задался вопросом: плакать мне над этим протоколом или смеяться? Шедевр этот к нам в Саппоро ночью прислали ребята из Отару с приписочкой, умолявшей подправить его текст, потому как задержанный морячок говорит, что в нем по смыслу все правильно, но вот из-за фривольной формы он его ни за что не подпишет. В приписочке не сообщалось, ржал ли при этом гражданин Богородицкий Павел Андреевич, родившийся в городе Большой Камень в 1967 году или пытался, давясь смехом, сохранить на своем явно не обезображенном интеллектом лице серьезную мину. Мне же представлялось, что ржание там было гаргантюанско — пантагрюэльское, просто отарские ребята постеснялись написать нам, что они своими скрижалями сильно развеселили русского рыбака, пытавшегося ввезти в их непреступный порт — герой два пистолета Макарова.

Как следовало из шапки, протокол составлял некто Морио Сома, которого я не знал, из чего напрашивался сначала один вывод: что он молодой и служит в Отару недавно, потому как большинство отарских ребят, работающих по русской линии, мне более или менее известны; а за ним тут же последовал и второй: нельзя с таким знанием русского сажать на такую ответственную работу молодых сержантов. Я, конечно, все понимаю: ночь, темень, спать охота, а тут ни с того ни с сего заходит в порт российское судно, и надо отрываться от телевизора, напяливать на себя тугую фуражку, деформирующую голову подобно испанскому сапогу, и переться с таможенниками и пограничниками на борт, идти на ощупь, сквозь ароматы не дезинфицированных с советских времен грузовых трюмов, в ту самую каюту, о которой двумя часами раньше, когда эта проржавевшая от клотика до киля шаланда вошла в зону устойчивого приема сотовой телефонной связи, сообщил по мобильнику подкармливаемый теми же отарскими парнями невидимый миру стукачок из экипажа, и оформлять изъятие и задержание. Конечно, это дело для тех, кто помоложе, но не до такой же степени… Ведь это же комедия получается, причем явно не божественная.

«…— Откуда пришло ваше судно?

— Откуда надо, оттуда, продажная женщина, и пришло.

— Отвечайте прямо на мой вопрос!

— Зачем я, продажная женщина, тебе прямо на твой покрытый калом вопрос отвечать буду?!

— Ваш капитан сказал, что ваше судно пришло из Находки. Это правда? Вы подтверждаете этот факт?

— Этот, продажная женщина, капитан, самка собаки, гонит, продажная женщина, а вы ему верите, вступившие в половой контакт вы в рот! Он вам, продажная женщина, наврет, а вы, самки собаки, ему поверите!»

С этими протоколами у нас ну прямо беда! Инструкция требует, чтобы офицер, снимающий показания, записывал за задержанным все слово в слово. Естественно, когда допрашиваешь японца, проблем особых нет. А вот когда перед тобой сидит упертый культурист с какого-нибудь «Комсомольца Чукотки», фиксировать все дословно весьма проблематично. В процессе допроса мы все понимаем только в общих чертах — отсюда и наша профессиональная тяга к конкретным ответам на конкретные вопросы. А потом уже по магнитофонной записи восстанавливаем все слово в слово. И поскольку многие слова нам непонятны, в толстенных словарях разыскивается их глубокое значение, и затем это значение вносится в текст протокола, который после такой длительной процедуры переводится на японский язык, обеспечивая обескураженному прокурору сдвиг по фазе или, на худой конец, легкое заикание.

«— С какой целью вы имели в своей каюте оружие?

— В какой мужской — половой — орган — каюте?! Какое на внешний мужской половой орган оружие?!

— Два пистолета Макарова.

— Да их, продажная женщина, мне какая-то обнаженная головка мужского полового органа подкинула!

— Вы уверены, что это не ваши пистолеты?

— Вот, продажная женщина! Говорю: не мои это «макаровы».

— Как вы объясните тот факт, что на обоих пистолетах обнаружены отпечатки ваших пальцев?

— Каких, женский половой орган с ушами, покрытый калом, пальцев?!

— Ваших.

— Да пошел ты во внутренний женский половой орган!

— Не ругайтесь, а отвечайте! Чистосердечное признание облегчит вашу участь.

— Не знаю я ни мужского полового органа! Продажные женщины вы все! За что арестовали-то?! Самки собаки!

— Вы пока не арестованы, а только задержаны. Через несколько часов прокурор рассмотрит наше представление и примет решение о том, подписывать ордер на ваш арест или нет.

— Ягодицы с ручкой! Прокурор мужского полового члена! Вам Курилы свои, покрытые калом, назад получить хочется! Вот вы над нами и издеваетесь, продажные женщины!

— Курилы здесь ни при чем! Отвечайте на вопрос о пистолетах!

— Половой орган моржа — самца вам, а не «отвечайте»!

— Прекратите ругаться! С какой целью вы хотели ввезти пистолеты? Кому вы хотели их продать или передать?

— Мужского полового органа тебе лысого, а не «передать»! Не буду ни мужского полового органа говорить, продажная женщина!»

Не то чтобы я сам сразу такие вот протоколы по русской матери свободно записывал, но мой друг Ганин довольно быстро оторжал над моими первыми опытами и за полгода обучил меня всем этим «продажным женщинам» и «половым органам моржа — самца». А этот бедолага Сома, видно, Ганина моего не знает и уроков у него явно не брал. Надо будет его на зимние курсы в нашу полицейскую школу направить. Пускай там Ганин пару недель поработает на корпусе, может, из парня и выйдет чего. Или, как сам Ганин говорит, выползет. А то ведь и вправду даже отпетому контрабандисту с четырьмя классами самой что ни на есть средней большекаменской школы смешно становится от таких экзерсисов:

«— Ваше семейное положение?

— А?..

— У вас есть семья?

— Какая, на мужской половой орган, семья? На мужской половой орган мне семья? Ну ее в ягодицы, эту семью!

— С кем из ваших родных в России мы можем связаться, чтобы сообщить о вашем задержании?

— Я, продажная женщина, тебе, продажная женщина, официально заявляю, что, во — первых, никаких покрытых калом Курил вы от нас ни мужского полового органа никогда не получите, и, во — вторых, продажная женщина, никому продажная женщина, ничего сообщать не надо. Я сам, продажная женщина, кому надо сообщу!»

Нисио как факс с этой античной драмой в прозе получил, хихикнул как-то нехорошо и меня подозвал. Вот тебе, Минамото, говорит, лингвистический практикум: сядь и приведи текст в порядок, чтобы задержанному его подписать можно было дать и чтобы прокурор над переводом не смеялся. Так начался для меня понедельник — день, как известно, не самый легкий, может, именно памятуя об этом, Нисио решил приподнять мне настроение, зная, что я хотя бы внутренне, но поиздеваюсь над весьма приблизительными познаниями в великом и могучем языке недалекого сержантика из Отару. Означенный протокол был всего на двенадцати страницах, так что работы мне было от силы до обеда. Других дел вроде не было, поэтому я особо не спешил, тем более что Нисио в десять ушел на планерку к начальству и его до сих пор не было.

За оконным стеклом уже минут пять болтался парень в желтом пластиковом шлеме, весь опутанный какими-то петлями и обвешанный сумками. Поначалу появление его за нашим окном — а наш офис расположен на пятнадцатом этаже — вызвало у меня неподдельное любопытство и даже легкую тревогу; но потом я вспомнил, что в пятницу, перед окончанием рабочего дня, по внутренней электронной почте пришла записка. В ней лапидарным стилем зануд из общего отдела сообщалось о том, что в понедельник с утра в нашем здании будут мыть окна и что мы ни в коем случае не должны открывать беспорядочный огонь изо всех наших орудий и минометов по обезьяноподобным акробатам за стеклом, потому как они никакие не террористы, пытающиеся извлечь из наших сейфов драгоценные улики и вещдоки, а благородные мойщики, рискующие своими и без того короткими жизнями во имя чистоты и ясности оконных стекол в нашем новеньком здании, выстроенном на налоги граждан и потому достойном быть постоянно чистым и опрятным. Парень, подвешенный к спущенному канату, ловко орудовал одновременно четырьмя предметами: сначала он брызгал на не вымытый пока сегмент окна белой пеной из голубого пульверизатора, затем, не выпуская из руки баллончика, губкой размазывал по стеклу сереющую на глазах пену, после этого неприглядного образа тряпкой растирал остатки пены и в конце концов извлекал из-за спины черный резиновый скребок, которым счищал все созданные гнусным хоккайдским климатом и им самим наслоения. В результате всех этих движений стекло перед моим столом постепенно повышало степень своей прозрачности, а парень так же постепенно спускался на своей петле все ниже и ниже. И когда его грудь сравнялась с нижним обрезом рамы и он стал похож на беспомощно барахтающегося ныряльщика, которого, до пояса заглотила в бескрайнем море голубого апрельского неба кровожадная спилберговская акула, в отдел вернулся Нисио.

У шефа бывают такие моменты, когда вся его внешность раздирается противоречиями, очевидными для всех мало-мальски с ним знакомых людей. Я обожаю это его состояние, когда он одновременно пытается изображать апатию и безразличие ко всему внешнему миру, с одной стороны, и взволнованность и желание поделиться этой взволнованностью — с другой. Когда он такой, мне ужасно хочется бросить всякие там протоколы и начать подыгрывать старику.

— Что, Нисио-сан, какие там новости наверху?

Вопрос этот у нас звучит теперь как шутка. Вот раньше в старом здании наш отдел располагался на первом этаже, а начальник управления со всеми своими замами восседал на втором. Поэтому к руководству приходилось ходить в буквальном смысле наверх. Но с тех пор как несколько лет назад мы вселились в роскошный тридцатиэтажный небоскреб с вертолетной площадкой и кустом разнокалиберных антенн на крыше, все иноязычные службы осели аккурат посередине — на пятнадцатом этаже, а начальство как было, так и осталось на втором, чтобы не ломать вековых традиций, не отказываться от своих прихотей и быть застрахованным от многочасового подъема по лестнице в случае одновременного отказа всех шести скоростных лифтов, изготовленных по спецзаказу не нуждающейся в рекомендациях фирмой «Тошиба». Так что нынче наверху уже были мы, а к мудрому руководству теперь приходится спускаться — отсюда и та тонкая ирония, которую мы все вкладываем в вопросы относительно походов к их сиятельствам.

— Да, в общем-то, никаких новостей, — наигранно вздохнул Нисио, и глаза его при этом излучали столько хитрости и лукавства, что от следующего вопроса я удержаться не мог.

— Ну а если не в общем, а в целом?

— Ну а в целом… — затянул Нисио, — в целом, вернее, в целости привезли к нам Тануки. Так что если есть желание, иди спустись на второй на него посмотреть. Если, повторяю, есть желание. ”

Ах вон оно что! Тануки привезли… Скандал с ним начался две недели назад и до сих пор не только не утих, а, напротив, разгорался с каждым днем все сильнее и сильнее. Депутата нижней палаты нашего парламента — депутата, кстати, от Хоккайдо, от избирательного округа Кусиро — Кунио Тануки обвинили в том, что он за взятки раздавал хоккайдским строительным компаниям подрядные госзаказы на строительство у нас же, на Хоккайдо, как любит говорить педант Ганин, «объектов инфраструктуры». То есть на государственные денежки эти компании строили дороги, мосты и дамбы в течение всех пятнадцати лет, что Тануки был, как он наивно полагал, пожизненным депутатом, и вот теперь только выяснилось, что подряды эти распределялись не честным и законным образом, а через тепленькие междусобойчики и нежные посиделки в саунах и барах. Сами тендеры на госзаказы проводились как положено, но вот только тендерные комиссии неизменно принимали решение о присуждении контрактов в пользу компаний из тех самых краев, где родился и откуда избирался Тануки. Конечно, ничего сверхъестественного в этом нет — во всем мире так делается, тем более что государственные денежки, в общем-то, не разворовывались, а действительно вкладывались в дороги и мосты. Впрочем, именно с этими самыми «объектами инфраструктуры» и вышла загвоздка, с которой все для Тануки пошло — поехало вкривь и вкось. После того как благодаря Тануки на Хоккайдо было проложено около трех тысяч километров добротных, хорошо размеченных и прекрасно освещенных трасс, перекрыто высоченными дамбами три десятка речушек (перекрыли бы больше, но у нас, на Хоккайдо, больше нет) и переброшено через те же речушки порядка сотни мостов, до кого-то там, в Токио, все — таки доперло приехать на Хоккайдо и проверить: а нужны ли изначально были все эти дамбы и мосты. Ведь чего греха таить, народу на Хоккайдо живет маловато — пяток миллионов, и это из ста двадцати шести полного населения, а остров у нас большой — второй по площади после Хонсю. О чем это говорит трезво мыслящему государственному деятелю? Правильно! О том, что дороги здесь должны быть длинные, и о том, что ездить по ним особо некому. И что интересно: в восьмидесятые, когда никто из нас денег не считал и у всех японцев создавалось впечатление, что где-то наверху, на небесах, у тамошних зажиточных небожителей чудесным образом продырявился мешок с твердой валютой, и на Японию пролился иеновый дождь, на все эти монументальные «стройки века» никто никакого внимания не обращал. Все только приветствовали и кивали головой в знак того, что так и нужно — строить дороги, по которым в день проезжает по полторы машины, перекрывать реки, которые спокойно могли течь себе и дальше неперекрытыми, и сооружать чудовищных размеров мосты и эстакады в тех местах, где немногочисленным туристам можно было и пешочком не спеша прогуливаться по извилистым горным тропкам.

Впрочем, чтобы быть до конца справедливым, госзаказы, или, как их скромно у нас называют, «общественные работы», распределялись между своими не только в строительстве. Хочешь минтая ловить у берегов Хоккайдо — заводи связи с рыбным лобби в парламенте, оплачивай под столиком неофициальных переговоров эти связи и только после этого получай квоты. Хочешь в Токио ресторан открыть — опять же найди сначала чиновников и депутатов, которые тебе нашепчут в полумраке кафе на Гиндзе, во сколько тебе обойдется твоя любовь к развитию частного сектора общепита. Просто с Тануки оказия вышла тогда, когда на рубеже веков казна стала скудеть и когда строительные монстры с Хонсю решили вдруг; что они тоже хотят получать хоккайдские заказы, поскольку несмотря на затухающее экономическое благоденствие, Хоккайдо еще автоматически дотируется из бюджета, а вот у них, на Хонсю, с бюджетными ассигнованиями уже беда. Так что Тануки оказался элементарным козлом отпущения, без которого в подобной ситуации не обойтись ни в одной другой стране. Ганин мой даже расхохотался, когда я ему сказал, что пока по делу Тануки реально доказаны только около пяти миллионов иен взяток, и сообщил мне великодушно, что на его исторической родине ни один уважающий себя депутат Госдумы за жалкие сорок тысяч долларов мараться не будет. Ганин посетовал на отсутствие совести и сознания у нашего нынешнего кабинета министров и предрек Хоккайдо нелегкие времена. Я тоже, хоть и родился в столице, Хоккайдо пожалел, ибо мне эти гладкие дорогие и крепкие мосты никак не мешали, а, напротив, даже стимулировали наш с Дзюнко и детьми воскресный отдых.

По свистку из Токио Тануки задержали две недели назад, когда он совершал свою очередную поездку по своему избирательному округу и рассыпал налево и направо заверения в том, что его щедрая десница не оскудеет до тех пор, пока любимые избиратели будут продолжать раз в четыре года направлять его в депутатское кресло, позволяющее ему одной только официальной зарплаты получать аж миллион четыреста тысяч иен в месяц. Но в этот раз вместо мягкого депутатского кресла ему были предложены сначала жесткие нары в обихирском СИЗО, а затем отдельная камера — в прокуратуре Кусиро. До вчерашнего дня Тануки страдал взаперти в своих родных краях, надеясь, что закрутившиеся в момент как пухлые белки в бренчащем колесе адвокаты сумеют отбить его от грозных лап генпрокурора. Но в Токио решили все — таки устроить демонстративную порку грязному коррупционеру — кстати сказать, не самого высокого полета, — и вчера была дана команда этапировать его в столицу. Прямиком на самолете из Кусиро в Токио везти его оказалось нельзя, потому что по нашим многотомным законам, написанным сумасшедшими логореиками, выходило, что без промежуточной санкции губернского прокурора в Саппоро вывозить его за пределы Хоккайдо, хоть и в Токио, нельзя. Вчера вечером, когда бедного Тануки уже повезли на машине из Кусиро через Обихиро в Саппоро, наш городской прокурор был срочно извлечен из самого фешенебельного в Саппоро банного центра «Джасмак», где он коротал время с перманентно радушным по отношению к нему хозяином бани, и доставлен в свой офис, где он, пыхтя и потея, поставил на подсунутой ему услужливой рукой вечно полусогнутого в поклоне секретаря голубой бумаге свою витиеватую оранжевую печать.

— А зачем его к нам привезли? — поинтересовался я у Нисио. — Он ведь на прокуратуре висит.

— Его в прокуратуру сначала и привезли, а только потом уж — к нам, минут сорок назад.

— А почему к нам-то? Он что, завалил кого? Или ограбил?

— Ограбил он нас с тобой, — политически правильным тоном заявил Нисио. — А вот насчет «завалил» — следствие покажет.

Нисио явно распирало от желания поделиться со мной информацией, но в то же время ему хотелось помучить меня или, вернее, как он любит говорить, продолжить воспитывать в подчиненном терпение и выдержку.

— Нисио-сан, я ведь не коньяк, и мне выдержка не нужна. — Я пошел в атаку — Если это секрет, тогда зачем смотреть на него приглашаете? А если не секрет, не тяните резину! Мне работать надо! Сами же приказали из этого вот отарского опуса нормальный документ сделать.

— Не шуми! — осадил меня искрящийся лукавством Нисио. — Во — первых, не приказал, а попросил. Мы для Отару делаем только одолжения, но никак не конкретную работу А во — вторых, из Токио приказали Тануки доставить как можно скорее. Поэтому его к нам и привезли, понял?

— Не совсем.

— У нас на крыше что?

— А — а—а!.. На вертолете его, значит?..

— Да, на вертолете до Читосэ — прямо до аэропорта, а оттуда уж на рейсовом самолете в столицу нашей родины.

— Понятно — понятно. Ну я пойду тогда гляну на него напоследок, а то теперь лет десять не увидимся, даже по телевизору.

— Да нет, не десять, — вздохнул Нисио. — Больше пяти — шести миллионов они не докажут, а за такие взятки больше трех лет не дадут, и то если адвокаты лениться будут. А так, глядишь, полтора года ботинки пошьет или полки книжные постругает — и все!

— Все равно пойду! Разомнусь немного. — Мне искренне надоело править сержантскую галиматью, и я направился к лифтам.

В холле стоял давешний Симадзаки и его напарник — грузный не по годам и весь какой-то осевший, притянутый к земле Судзуки. Оба слегка кивнули в мою сторону причем Симадзаки сделал это с таким равнодушным видом, что я вдруг засомневался: а подходил ли он действительно сегодня ко мне со своим «тахром»? Может, мне это почудилось? Но, прислушавшись к их беседе, я успокоился.

— Так, говоришь, «тахр»? — поинтересовался Судзуки.

— Ну я же говорю, — ответил невеселый Симадзаки. — Главное, никаких концов с этим сокращением. Мы все суда в порту проверили — ни одного американского или, там, австралийского. Все сплошь русские да два китайских.

— И никаких документов, говоришь, при нем не было?

— Да ничего при нем не было. Пустые карманы, сумки никакой, спортивный костюм, кроссовки… Рядышком линейка только валялась…

— Какая линейка?

— Обычная, школьная, металлическая, метровая. Знаешь, такие в стоиеновых продаются…

Наконец-то подошел лифт, Симадзаки с Судзуки услужливо пропустили меня вперед, демонстрируя свою неплохую память о том, что я майор, а им, лейтенантикам, до майора еще пахать и пахать. Впрочем, на этом их внимание к моей персоне иссякло, и они, увидев, что я нажал второй этаж, не стали тянуть к кнопкам руки и продолжили свою умную беседу.

— А больше наколок на нем нет никаких? — спросил Судзуки.

— Нет, только этот «тахр» на пальцах — и все. Да и «тахр» этот какой-то странный.

— Чем это он странный? Тем, что не переводится?

— Не только. Понимаешь, последнее «R» наоборот написано.

— Как это наоборот?

— Ну знаешь, как в названии этого магазина американского…

— Какого магазина?

— Ну игрушечного. Знаешь, в «Саппоро фэктори» есть. Я там сыну раз в месяц чего-нибудь покупаю.

— Не знаю, у меня детей нет, — сокрушился Судзуки.

— Ну ничего, будут, — пообещал опытный Симадзаки.

Лифт незаметно для его содержимого остановился на втором этаже, и, пока двери разъезжались перед нашей троицей, меня вдруг озарило. У меня такое иногда бывает: делаешь внезапно какое-то открытие — глубоко положительное по своей сути, но не вызывающее у тебя должного экстатического состояния, потому что все моральное удовлетворение, трансформирующееся в густое и липкое самодовольство, начинает компенсироваться колкими рациональными мыслями о том, что ничего хорошего лично мне это открытие не сулит. Более того, теперь, после это озарения, мне придется носиться колбасой, питаться кое — как, в машине, наспех, давясь холодными рисовыми колобками безо всякой начинки, без конца проверять наличие в кобуре на поясе основного и на левой голени запасного пистолета и ощущать прочие прелести красивой разъездной полицейской жизни, которых в нынешнем случае Симадзаки сейчас лишится.

— Постой-ка, Симадзаки-кун! — осадил я резвого скакуна, направившегося было вместе со своим похожим на толстенького ослика напарником в обезьянник полюбоваться на Тануки.

— Слушаю вас, господин майор! — нехотя развернулся в мою сторону Симадзаки.

— Что ты там про игрушечный магазин говорил?

— Да ничего. Просто я там сынишке машинки всякие покупаю. Раз в месяц…

— Я, Симадзаки-кун, это тоже делаю. Ты про какой магазин говоришь?

— Ну в «Саппоро фэктори», на втором этаже там…

— Американский?

— Да, американский. Название, по крайней мере, американское. А машинки все китайские…

— А как его название с твоим трупом связано?

— Ну я говорю: в этом «тахре», ну на татуировке на его, на руке у него… Да, на руке… в слове «тахр» последнее «R» на триста шестьдесят градусов перевернуто.

— На какие триста шестьдесят? Ты геометрию в школе изучал, Симадзаки?

— Изучал… — промямлил погрустневший Симадзаки.

— Так же, как английский, наверное… — Мне пришлось пробурчать эту «буферную» критику чтобы успеть окончательно все выстроить в голове, перед тем как поделиться с опешившим Симадзаки и абсолютно ничего не понимающим Судзуки, который все тем же покорным толстеньким осликом, вросшим в искусственный палас, стоял рядышком, дожидаясь, когда я отпущу слабо разбирающегося в английских аббревиатурах Симадзаки.

— В общем, магазин этот называется «Tous — are — us», да?

— Да! — обрадовался Симадзаки, почувствовав, что хоть самую малость в английском он все — таки понимает.

— Среднее «аге» в этом названии прописано просто как буква «R», да?

— Да — да, я об этом как раз и говорю!

— И это самое «R» в названии перевернуто вокруг своей оси, горизонтально, на сто восемьдесят градусов.

На лице Симадзаки появились первые за сегодняшний день признаки некоторого интеллектуального напряжения, и по сузившимся вдруг глазам и внезапно появившимся на молодом челе складкам можно было догадаться, что человек о чем-то крепко задумался. Вероятнее всего, начал разворачивать в своем ограниченном воображении букву «R» на сто восемьдесят и на триста шестьдесят градусов. Мне же стало понятно, что настал тот момент, когда истина уже открылась, проявила себя и когда надо, как любит говорить мой друг Ганин, брать «нижние конечности в верхние конечности» и бежать ковать железо, пока горячо.

— Не напрягайся, Симадзаки-кун! Именно сто восемьдесят, а никакие там не триста шестьдесят!

— Ну да… Сто восемьдесят… Перевернутое такое «R»…

— А раз перевернутое — давай поехали на пятнадцатый!

— Зачем? Я хотел на Тануки посмотреть!

— В зоопарке посмотришь! Давай переворачивайся на сто восемьдесят — и пошли! — Я взял под локоток растерявшегося Симадзаки, затолкнул его в полутьму саркофага подошедшего лифта, подмигнул грустному Судзуки, который вот — вот должен был от скуки и непонимания начать шлепать себя ушами по щекам, и коснулся пальцем теплого жестяного квадратика с цифрой «15», развернутой на триста шестьдесят градусов.

— Так зачем мы вдруг вот так вот возвращаемся? — уныло поинтересовался Симадзаки.

— Сейчас узнаешь! Потерпи немного — мне проверить кое — что нужно! — Я не хотел предвосхищать праздничного события, но в то же время чувствовал, как меня изнутри все больше и больше распирала пухнущая гордыня и что удерживать ее в своем чреве мне все труднее и труднее.

Мы зашли в англоязычный отдел, где над столами возвышались три коротко остриженные головы, разбиравшиеся в тонкостях австралийского, индийского и гонконгского законодательства, и прошли к столу Симадзаки.

— Покажи мне эту татуировку! — приказал я лейтенанту.

— Хорошо, — отозвался покладистый Симадзаки и стал рыться в ворохе конвертов и бумаг у себя на столе. Через пару секунд он выудил нужную папку пошелестел ее скудным содержимым и наконец ткнул мне в нос увеличенной фотографией того самого «жмурика», о котором говорил полчаса назад.

Так и есть! Так я и думал! Не зря все — таки я свой хлеб ем, и не зря граждане моей отчизны доверяют мне, именно мне, охранять их покой и материальные богатства.

— Давай, Симадзаки-кун, готовь дела к передаче в наш отдел!

— Как это?

— Да так это! Не ваше это дело больше!

— Почему это не наше? — Симадзаки попытался оказать мне сопротивление, но я был неумолим.

— Да потому что этот «жмурик» — русский. А русские — наши клиенты, а не ваши.

— А с чего вы решили, что он русский? У него же латиницей на руке написано.

— Да с твоих ста восьмидесяти градусов!

— При чем здесь градусы?

— Да при том, что никакой это не «TAHR», а элементарная русская «Таня». Понял?

— Какая Таня?

— Русская.

— Почему Таня?

— А я знаю? Может, любовь у него была к этой Тане, может, мама его Таня, а может, его первую учительницу так звали, или еще чего.

Окончательно потерявший ориентацию в событийной системе черного для него понедельника Симадзаки покорно собрал в невысокую стопочку все бумаги по безымянному трупу, и мы направились к Нисио, захватив по пути Адзуму который с сегодняшнего дня замещал уехавшего до четверга на солнечный Гуам начальника англоязычного отдела Сато — кстати, заклятого соперника нашего Нисио в игре в японские шашки с коротким лошадиным названием «го».

Когда Симадзаки и Адзума выкладывали Нисио все, что у них было по этому делу мы с Нисио внимательно изучали увеличенное фото волосатой кисти, на каждом пальце которой стояло по ни в чем не повинной букве, первые три из которых и сбили невинного Симадзаки с верной дороги, благо идентифицировать их как исключительно латинские или же сугубо славянские его ограниченному интеллекту оказалось не под силу Я смотрел на эту кисть и размышлял о том, как легко и непринужденно современная техника может расчленить целого человека, отделить сначала фотообъективом, а затем резаком для фотобумаги любую часть его тела и заставить ее жить самостоятельной жизнью. Вот и в этом случае: человек мертв, сам ничего уже никогда никому не скажет, а кисть его правой руки продолжает жить независимой от ее хозяина жизнью и нести людям свет — вернее, информацию, без которой моя гордыня сегодня могла бы остаться без стимула к росту.

А Симадзаки доложил, что труп, как теперь стало понятно, русского был найден в Отару сегодня около пяти часов утра, на Цветочной улице, в десяти минутах ходьбы от порта. Смерть наступила от удара ножом в спину, под левую лопатку. Эксперты дали предварительное заключение, что нож угодил точно в сердце и что смерть наступила мгновенно. Никаких документов или бумаг при покойнике не обнаружено. По словам Симадзаки, которому пришлось в шесть утра переться в полусонном состоянии в Отару потому как к убийствам у нас отношение особое и заниматься ими должны не только местные полицейские, но и товарищи из центра, на вид покойнику не более тридцати, волосы русые, лицо в веснушках…

— Да мы видим, что в веснушках. — Нисио оторвал голову от фотографий. — Еще что по месту преступления можете сказать?

— Да ничего, — отрезал Симадзаки.

— Как «ничего»? — Нисио начинал выказывать недовольство. — Вы что, там не были, что ли?

— Почему не был? Был, конечно. Просто ничего на этом месте нет. Асфальт, обычная дорога.

— Тут, я гляжу от трупа до бордюра метра полтора — два, да?

— Два метра ровно — там в протоколе написано.

— То есть он не просто на проезжей части лежал, но еще и на достаточном отдалении от тротуара?

— Так точно, на отдалении.

— А что вы в лифте Судзуки про линейку говорили? — напомнил я Симадзаки о его неудачной поездке на второй этаж.

— Ах да, линейка… Вот тут есть фото. — Симадзаки ткнул пальцем В фотографию, на которой на фоне серого асфальта не слишком контрастно вырисовывалась обычная металлическая школьная линейка длиной в один метр, с одним из концов в форме крюка, за который ее можно подвешивать.

— И что линейка? — спросил Нисио.

— В полуметре от трупа лежала. Тут есть фотография… Вот, смотрите, но я не знаю. Может, линейка ни при чем. Зачем ему линейка? Может, она там до всего этого валялась.

— Да, может, валялась, — покачал головой Нисио. — На отпечатки, надеюсь, линейку проверили?

— Ну разумеется. Как только будут результаты, нам сообщат из Отару.

— Нам, — поправил я лейтенанта.

— Я и говорю: нам.

— Да не вам, а нам. Вам эта линейка теперь на фиг не нужна.

— А — а—а, ну да, конечно, вам… Я же в геометрии, как вы в лифте, господин майор, заметили, не очень. Зачем мне теперь эта линейка? Я и без линейки теперь проживу.

— А ты самокритичен, Симадзаки-кун! Это хорошо! — Я ценю в людях это редкое нынче чувство здоровой самокритики. Нет, не то чтобы все японцы сейчас были сплошь спесивые, горделивые и безапелляционные, как древние сёгуны подернутой сладостным дымком воспоминаний славной самурайской эпохи Эдо, — нет. Просто, как любит говорит мой друг Ганин, как всегда кого-то там цитируя, «в эти странные дни» плодотворная самокритика наша постепенно перерастает в бессмысленное самоуничижение, которое все чаще и чаще претерпевает дальнейшую негативную метаморфозу и становится полным самоуничтожением — в буквальном, физическом смысле этого слова. Нам ли, полицейским, не знать, что число самоубийств растет в последние годы как снежный ком. Экономика трещит по швам, народ беднеет, предприятия банкротятся, лопаются, как мыльные пузыри, — и здоровые мужики, превращаясь одночасье по воле невидимого биржевого брокера — подлеца из благородного кормильца семьи в тяжкую обузу для своих близких и приближенных, накладывают на себя руки. Точнее, руки здесь как раз не очень нужны, скорее — ноги, поскольку как правило, они прыгают под поезд метро. У нас, в Саппоро, это почему-то чрезвычайно популярно: утром выйти из дома — вроде как на работу дойти до метро — и рухнуть с платформы под колеса подходящего состава, разом решив все казавшиеся еще накануне вечером неразрешимые проблемы. Причем поклонников Анны Карениной оказывается в Саппоро гораздо больше среди мужиков, чем среди противоположного пола. Девушки кидаются под поезд, как и страстная, импульсивная героиня из известного романа, все больше от несчастной любви. Лучше бы они просто похлестали себя по щекам здоровой самокритикой, заставили себя собраться со скудными, но все же имеющимися душевными силами и отправлялись на поиски новых законных источников дохода, как это ежедневно делают миллионы похмельных соотечественников моего друга Ганина на бескрайних евразийских просторах! Симадзаки вот, я гляжу, именно из таких редких теперь оптимистов, то есть в моем понимании парень отнюдь не конченый и не потерянный для нашего постепенно вымирающего, но все еще хорохорящегося мужского племени. Да еще и хохмить пытается — значит, не все так плохо.

— Я поеду в Отару Нисио-сан, хорошо? — Я решил предупредить приказ строгого начальника и лишний раз продемонстрировать служебное рвение, хотя труп этот от меня бы и так никуда не делся, поскольку убийствами у нас в отделе занимаюсь именно я.

— Поезжай, Такуя, поезжай, — благословил меня мой мудрый сэнсэй. — Тебе кого с собой дать? У Мори сейчас ничего нет, возьми его!

— Да нет, Нисио-сан, я один поеду — отмахнулся я от предложения Нисио. Сдался мне этот Мори! От него сегодня с утра луком несет, как будто он все выходные на луковой ферме подрабатывал. — Я один поеду. В Отару ребята толковые, вы им звякните, чтобы они меня у «Майкала» перехватили. Я хочу сразу на место подъехать, а оттуда уже в управление.

— Давай — давай, езжай! — замахал на меня Нисио.

— А как насчет командировочных? — Не ехать же мне по скоростной дороге за свои деньги.

— У тебя что, в бумажнике нет ничего?

А какое ему дело до содержимого моего бумажника? С Нисио мы давно уже на короткой ноге, но в таких вот случаях я всегда вспоминаю слова мудрого Ганина, заметившего как-то, что эта самая короткая нога иногда превращается в длинный протез, на котором ходить кое — как можно, но ужасно неудобно.

— Да я с утра не успел деньги в банкомате снять… — Мне пришлось соврать, хотя по дороге на работу на вокзале я отстоял к банкомату своего родимого банка Хоккайдо десятиминутную очередь, состоявшую из плохо выспавшихся за промелькнувшую, как легкомысленная молодость, воскресно-понедельничную ночь грустных сограждан, которые дружно возжелали пополнить свои полностью истощенные за два выходных запасы наличности.

— Ладно, я звякну в бухгалтерию — пускай тебе выпишут на проезд. — Нисио сделал попытку сэкономить денежки из скудеющего год от года государственного бюджета, который Ганин почему-то упорно называет то ли бездонной, то ли донной, то ли еще какой коровой, и заплатить мне только за дорогу Но меня взять голыми руками не так-то просто — более того, даже ежовые рукавицы не всегда помогают.

— Чего это только на проезд? А если я кушать в Отару захочу? Да и бензин нынче дорог!

— Можно подумать, что ты на своей машине поедешь! — всплеснул руками радеющий за народные денежки Нисио.

— Не на своей, конечно, — она у меня дома по будням, вы же, Нисио-сан, это прекрасно знаете! Но ведь и в казенный транспорт хоть какой-нибудь паршивенький, но все — таки бензинчик заливать надо, нет? А заодно и себе в живот чего-нибудь питательного-калорийного заложить тоже не помешает.

— Ну что, мне тебе командировку что ли, в Отару выписывать?

— А как же! — Конечно, до Отару рукой подать, но закон есть закон, и если я проторчу там до вечера, то мне нужна полноценная командировка, а не грошовая подачка на проезд по скоростному шоссе.

— Ладно — ладно, езжай наверх, я позвоню туда!

Победы над начальством пускай ненадолго, но все — таки поднимают настроение, что немаловажно — особенно по понедельникам. И деньги-то эти мне не очень нужны, но принцип есть принцип, и в борьбе за него надо идти до конца — причем обязательно победного. Я потопал к лифтам, чтобы ехать на двадцатый, в бухгалтерию. Для того чтобы пользоваться этими современными лифтами, нужна определенная сноровка. Когда их в гостинице или в универмаге перед тобой оказывается сразу четыре или даже шесть, как у нас, то уехать на одном из них оказывается сложной задачкой. За всеми сразу не уследишь и будешь ждать одного, а раньше придет другой. Вот и прыгаешь между ними, как нерасторопный охотник, мечтающий настрелять как можно больше зайцев из своей многоствольной берданки. Так и сейчас они движутся абсолютно вразнобой, бессистемно: крайний левый идет вверх со всеми остановками, второй слева завис на втором, два средних мчатся вниз, второй справа едет вверх, а над шестым, крайним справа, вообще индикатор этажа не горит — значит, или сломался, или на профилактику закрыт, а может, его только под мойщиков окон сегодня приспособили. Стоишь, как китайский болванчик, башкой вертишь туда — сюда и делаешь вид, что тебе все понятно: первым подойдет именно вот этот, и ты без проблем на нем уедешь. Если бы без проблем… В общем, в этот раз я не стал ничего загадывать и целиком положился (почему интересно, Ганин любит говорить в этом случае не «положился», а «положил»? Ведь в словаре только «положиться на кого?/что?»…) на судьбу и попытался загрузить свои мозги предстоящей поездкой в Отару Но после нескольких секунд размышлений я вдруг понял, что грузить мозги пока особо нечем, потому как никакой более или менее стоящей информации о трупе и обстоятельствах, в которых еще вчера живой гражданин Российской Федерации перестал быть живым этой ночью, у меня не было. И только я решил подумать о чем-нибудь другом — например, о предстоящем в субботу визите родителей Дзюнко, — как слева, разъехались двери лифта, и мне пришлось шагать в его нутро, и я так и не успел решить, чем буду поить тестя и предлагать ли теще сливовую наливку от которой в прошлый раз ее развезло так, что тесть потом по телефону долго жаловался Дзюнко на то, что домой они возвращались с остановками через каждый километр и что ее мать фундаментально удобрила все телеграфные столбы по пути из Саппоро в Эниву.

В лифте стояли четыре рослых лейтенанта, а между ними, дыша им в пупок, помещался невзрачный мужичок лет пятидесяти пяти, с большой седой головой, лежащей на узеньких плечах. С плеч свисали жиденькие плеточки маломощных рук, охваченные в запястьях никелированными кольцами наручников. Его круглые глаза источали глубокую озабоченность, и, когда я зашел в лифт, эту озабоченность на мгновение затмила надежда, но тут же угасла, едва черные пронзительные зрачки коснулись моих плеч, украшенных майорскими погонами. Лейтенанты дружно кивнули мне, я кивнул им в ответ и протянул руку к кнопке двадцатого этажа. На табло уже нажатой горела самая высокая кнопка — кнопка крыши. И тут только до меня дошло, кого это вместе со мной везет наверх, в прямом смысле на самый верх, квартет молодцеватых лейтенантов! Одно дело — видеть коррумпированного депутата по телевизору в отблесках фотовспышек и в окружении микрофонов и блокнотов, другое — вот так, прямо перед собой, в полумраке неслышно скользящего на встречу с небесными силами «тошибовского» лифта. Тануки стоял с пришибленным видом униженного и оскорбленного, и мне стало его жалко. И чтобы подбодрить умирающего лебедя региональной политики, я подмигнул ему и сказал по-русски: «Все будет хорошо!» Глаза Тануки вновь на секунду подернулись блеском надежды, но тут же потухли, а усталые уста выдавили на том же русском: «Не будет!» Лейтенанты разом переглянулись, но виду не подали. Я же развернулся, как сказал бы Симадзаки, на все сто восемьдесят и вышел на двадцатом.

Почему я обратился к опальному Тануки по-русски? Да потому что этот хитроумный «енотик» (а именно так следует переводить его фамилию на другие языки) успел за годы великих строек пробить госзаказы для хоккайдских фирм на сооружение чего-нибудь дорогостоящего и не очень нужного не только на Хоккайдо, но и на наших Северных территориях, то есть на тех островах, которые русские продолжают упорно называть Южными Курилами, хотя уже даже бестолковым нашим детям понятно, что острова это японские и что России их надо нам немедленно возвращать, если постоянно нуждающиеся в деньгах русские хотят получить от нас за них хоть какую-нибудь мзду. Еще два — три года мудрого руководства национальной экономикой нынешнего кабинета — и вряд ли Россия получит за эти не нужные ни нам, ни им клочки богом забытой земли хотя бы сто иен.

За последние десять лет Тануки умудрился стать самым большим другом российского народа или, по крайней мере, курильского. Он неделями торчал в Москве, пил там с их депутатами и мидовцами и вообще представлял себя неким посланником правительства, наделенным наполеоновскими полномочиями. Не знаю, как там, в Москве, — по-моему, никто на его речи там не клюнул, и, когда его арестовали, Москва особого сожаления не выразила. Но вот на Курилах Тануки похозяйствовал фундаментально: пробил в правительстве бюджетные заказы на строительство на Шикотане и Кунашире школ, амбулаторий и общежитий гостиничного типа. Естественно, все работы производили хоккайдские компании, и все стройматериалы завозили на Курилы с Хоккайдо, так что, в сущности-то, денежки все остались в японских карманах — русские получили дома и дороги, но не наличность, которая им нужна больше самих этих гостиниц и пирсов. По поводу общежитий шуму в последние дни особенно много. Какой-то неуемный папарацци — бумагомарака из Токио, посещая Северные территории, услыхал от словоохотливых аборигенов, что между собой они называют эти постоялые дворы не иначе как «Тануки-хауз», и опубликовал про это дело подметную статейку в центральной газете. Правительство, натурально, всколыхнулось: как это так! Весь японский народ для великих строек на своих законных, оттяпанных русскими после войны землях кровные денежки дает, а Тануки все это как свои личные подарки северному соседу представляет. Это же безобразие, когда о доме японо-российской дружбы на Шикотане никто слыхом не слыхивал, хотя именно так общага эта называется, а «Тануки-хауз» тебе там любой покажет, да еще, если не шибко занят свежеванием горбуши или гонянием балды, к нему проведет.

В общем, шуму много, но из-за чего — мне не очень понятно. В конце концов, общежития эти воздвигли прежде всего потому что до этого нам же, японцам, когда мы по безвизовому обмену на острова приезжали, ночевать было категорически негде. Русские как-то не почесались за пятьдесят лет там хоть какой-нибудь завалящий «Хилтон» построить, и сограждане мои проводили страшные бессонные ночи на суденышках, на которых они к островам добирались. А море в трех краях, надо сказать, не самое спокойное, хоть и считается частью Тихого океана. Так что в принципе Тануки порадел за своих же — им теперь есть где голову преклонить, когда они едут туда на могилки предков цветочки положить да на свою бывшую частную собственность полюбоваться, а его за такую вот заботу теперь на нашу крышу как на эшафот, везут. Нисио мне сказал на той неделе, что Тануки по-русски неплохо говорить выучился, поэтому я его в лифте по-русски и поддержал. Пускай мужик не думает, что в нашем здании все такие неприступно каменные, как его истуканы — конвоиры.

Командировочные я получал под глухой рокот вертолета, и, пока бухгалтерша отсчитывала мне золотистые хрустящие дензнаки с куцехвостыми фазанами, я смотрел в чисто вымытое моим знакомым циркачом окно в надежде увидеть эту винтокрылую машину, но купюры закончились быстрее, чем вертолет с Тануки покинул нашу гостеприимную крышу так что помахать пострадавшему за Хоккайдо и Северные территории герою я так и не смог. Вернувшись в отдел, я собрал в сумку все документы, переданные Симадзаки, еще раз посмотрел на отделенную фотокамерой от тела правую кисть с именем нездешней девушки, ни цвета глаз, ни цвета волос, ни объема груди и бедер которой я, возможно, никогда не узнаю, и позвонил в гараж. Машину мне пообещали подогнать через пять минут к центральному входу поскольку я все — таки майор, а не сержантик какой-нибудь, чтобы самому в подвал за машиной спускаться, так что я успел позвонить Дзюнко и сказать ей, что еду в Отару. Разговаривая с ней, я скосил глаза на бессмертный протокол сержанта Сомы:

— Где вы взяли эти пистолеты?

— Пошел ты на мужской половой орган с этими пистолетами!

— Вы привезли эти пистолеты с собой из Находки?

— Из мужской-половой-орган-одки!

— Из Владивостока?

— Из мужской-половой-орган-ока!

— Вы так и будете неясно выражаться?

— Я, продажная женщина, ясно выражаюсь: катись ко вступившей в половую связь матери!»

Да, в терпении этому Соме не откажешь, как, впрочем, и в отсутствии какого бы то ни было языкового чутья…

Я запихнул этот шедевр полицейского делопроизводства себе в сумку; чтобы уже в Отару закончить его перевод на приемлемый язык и, если подвернется случай, объяснить нерадивому Соме, откуда пошел русский мат и у кого в Саппоро его можно и нужно изучить, прежде чем допрашивать всяких там богородицких Павлов Андреевичей, 1967 и всех других годов рождения, уроженцев Большого Камня, Малоярославца и прочих разнокалиберных городов неуклюжей России.

У главного подъезда меня поджидал дежурный из транспортного управления с ключами от подогнанной вплотную ко входу «хонды — сивик» черного цвета. Я не люблю ездить по Хоккайдо в полицейской машине: это создает излишний официоз и вызывает во мне предстрессовое состояние ответственного, но малодушного госслужащего, опасающегося, что граждане будут питать в отношении его большие надежды, а он этих надежд по какой — либо причине не оправдает. А если едешь на гражданской тачке, то груз стопудовой государственной ответственности спадает с крутых плеч и рулить по запруженным узким проспектам и щелеобразным улицам Саппоро и окрестностей гораздо легче.

Прежде чем выехать на скоростную, я остановился у круглосуточного «Лоусона», чтобы купить в дорогу какую-нибудь снедь. Времени было около двенадцати, и все мои законопослушные соотечественники уже потихоньку начали влезать в пиджаки и плащи, чтобы ровно в двенадцать выползти из своих отделов, управлений и департаментов и заполнить до отказа своей жующей плотью все близлежащие рестораны, кафе и кафетерии. Обед в рабочий день — для каждого из нас дело святое. И не потому что еще в древности у нас, в Японии, сформировался божественный культ всякой еды и вся наша весьма субтильная, но страшно прожорливая нация до сих пор этот культ тщательно блюдет, а скорее потому, что других радостей у рядового служащего государственной или частной конторы в разгар обычного — беспросветно серого и заунывно скучного — дня не наблюдается. Вырванный из людоедской пасти работодателя, этот час, который, если приглушить страх и совесть, можно растянуть на все полтора, становится для каждого из нас глотком жизнетворного озона свободы, вполне осязаемой физически иллюзией личной независимости и творческой самостоятельности, которые подкрепляются еще и варварски плотским отношением к беззащитным куриным шашлычкам «якитори», китайской лапше «рамен» и всем остальным жертвам наших беспощадных зубов и желудков. У меня же понедельник складывался сейчас таким образом, что возможности глотнуть этой гастрономической свободы я оказался лишен.

В «Лоусоне» очередей за коробочками обенто с рисом и закусками и мисками с подогретой лапшой навынос пока не было, но у стенда с журналами, как всегда, толпился праздный люд. В основном здесь скапливаются любители на халяву полистать толстенные тома паршивых, между нами говоря, и тупых комиксов или забесплатно полюбоваться на полу— или полностью раздетых молоденьких красоток с иезуитски заретушированными по нашим высокоморальным законам гениталиями, что, на мой непосвященный взгляд, лишает смысла издавать и тем паче покупать такую, с позволения сказать, полупорнографию. Я прошел мимо этих бесстыдных халявщиков и стал выбирать себе обенто, в котором было бы побольше кусочков жареного мяса и курицы и поменьше — обжаренных в кляре палочек спаржи и нищенских шепоток маринованных водорослей. За спиной у меня один из посетителей пошелестел журналом и вздохнул, обращаясь к невидимому мне собеседнику:

— Вот, гляди, точь-в-точь как моя была!

— Да будет тебе вздыхать-то! Уже три месяца прошло… — ответил сердобольный собеседник.

— Ну да, поди ее забудь!

— А что, новая у тебя хуже, что ли?

— Не хуже, нет, но все — таки другая…

— Не только другая, но и помоложе.

— Да, это единственный минус той был. Возраст все — таки свое брал. Денег на нее уходила уйма. То то ей не то, то это…

— Вот видишь! Может, и хорошо, что ее у тебя увели…

— Бог его знает, что в наши дни для тебя хорошо, а что — плохо. А эта точно как моя была, эх!

Отказать себе в удовлетворении спортивно — кобелиного любопытства в том, что же это за престарелая кокотка, которую неведомый коварный соперник увел у этого кислого мужика, я не смог и слегка развернулся в его сторону чтобы глянуть в журнал на фотографию той, что была «точь-в-точь», как прежняя. Здесь меня ждало разочарование: мужик держал в руках автомобильный журнал «Саппоро секонд-хенд кар маркет», раскрытый на странице с призывно цветастыми фотографиями подержанных джипов, продававшихся, однако, как я успел заметить, по отнюдь не бросовым ценам. Я тут же потерял всякий интерес к этому автомобильному Пьеро и к его утраченной пассии, оказавшейся не золотокудрой Мальвиной, а то ли серебристым «трупером», то ли темно — синим «ровером», и, так и не узнав ее конкретного имени и технических характеристик, расплатился за пластиковую коробку с полусъедобными микроскопическими фрагментами свиной и куриной тушек, скудно окропленных двумя видами кисло — сладкого соевого соуса, и продолжил свой путь к морю.

От Саппоро до Отару около сорока километров, и в рабочие дни в часы пик, если ехать по бесплатной, государственной дороге номер пять, можно провести в водительском кресле около двух часов, чертыхаясь в адрес дорожных строителей и городских архитекторов, создавших в Саппоро такую сеть автомобильных дорог, что передвигаться по ним с достойной скоростью можно на чем-нибудь, имеющим ширину велосипеда. Так что выбора у меня не было, тем более в бухгалтерию нужно было представить финансовый отчет за поездку с приложением квитанций за оплату проезда по скоростной дороге. Конечно, ехать по скоростной гораздо веселее, но называть эту неширокую асфальтобетонную речушку ведущую к морю, хайвеем или автобаном язык как-то не поворачивается: по две полосы в каждую сторон); ограничение скорости в сто километров, а в дождь в восемьдесят, — короче, так, название одно…

Я проехал от центрального вокзала на север, вдоль реки Сосей, уперся в эстакаду этой самой скоростной дороги, повернул налево, притормозил в воротах, чтобы взять талон на уплату и погнал «сивик» по абразивному бетону в направлении на север-северо-запад. Отару — городок, безусловно, интересный и на Хоккайдо относится к числу тех немногих достопримечательностей, которые действительно достойны внимания. Зачатый параллельно с Саппоро в 1860-х, он как-то сразу стал развиваться вразрез сдержанной поэтике традиционных японских городов. За образец формирования отарской неповторимости отцы города не мудрствуя лукаво взяли славную Йокогаму и подобно ей примешали к невзрачности и неказистости кособоких и косокрыших японских строений тоталитарный фундаментализм серо — зеленых каменных зданий, на которые ежедневно любуются жители Гамбурга и Роттердама. Город расположен на склоне горы и весь как будто стекает ершистой скатертью к самой западной бухте залива Исикари, с которой сливается в отарском порту где готические, тяжелой кладки замки складов возвышаются на узких пирсах, уходящих в море строго перпендикулярно берегу подобно негнущимся пальцам рухнувшего с горы головой вперед каменного Голема.

Дорога на Отару идет высоко в горах-то по отвесным склонам прибрежных скал, то по установленным на страусиных ногах эстакадах, и, подъезжая к городу, не столько въезжаешь в него, сколько спускаешься к нему с высоты птичьего полета, планируя зигзагами к строгому полукольцу гнезда отарской бухты, наполненному как всегда в начале летней навигации, разнокалиберными пузатыми птенцами — пеликанами рыбного и торгового флотов — как сказал тоскливый Симадзаки, все сплошь российскими, разбавленными парой китайских. Правда, с прошлого года суда — пеликанчики стало видно при подъезде к Отару гораздо хуже. Сначала, прямо на берегу справа от порта, соорудили гигантский торгово-развлекательный комплекс с непереводимым, якобы французским, названием «Майкал», отгородивший полуторакилометровой стеной из красного кирпича внушительной башней «Хилтона» посередине восточную часть города от самого синего моря. А теперь еще у восточного крыла этого огромного, но бестолкового «Майкала» настырные охотники за нашими кровными иенами воздвигли колоссальное колесо — обозрение, заслонившее своей полупрозрачной стальной решеткой некогда роскошный вид на пассажирский терминал порта и на огромные белоснежные паромы, швартующиеся у причалов подобно поплывшим вдруг по воле судьбы городским многоэтажкам. Время от времени мы с Дзюнко загружаем на эти паромы себя, детей и машину и плывем на Хонсю до Ниигаты, а оттуда уже на колесах едем в Токио к отцу В этом году тоже в августе планируем поехать — денька на четыре отгулов у Нисио выпрошу, и поедем, а то отца с прошлого сентября не видел. Он, конечно, у меня мужчина самостоятельный, но с тех пор, как шесть лет назад не стало мамы, мне все время приходится ловить себя на мысли о том, что я подспудно ощущаю на себе нелегкий груз ответственности за то, что он ест и пьет, что надевает и обувает, во сколько ложится спать и во сколько встает. Более того, приходится еще и при помощи внезапных телефонных звонков контролировать его интимную жизнь. Не то чтобы я не доверял родному папаше, но зная его неуемную тягу к по-настоящему разнообразной жизни, подкрепленную солидной профессорской зарплатой, допускать хотя бы малейшую возможность появления на месте покойной матери постороннего манекена для демонстрации кимоно и кружевного исподнего не следовало.

Поэтому пускай Дзюнко ворчит и пилит меня за излишнее внимание к родителю, образующее весьма существенные бреши в нашем семейном бюджете, в августе мы его, хочет он или не хочет, навестим.

Я проехал последний тоннель и зарулил на прибрежную стоянку около «Майкала», откуда отправлялись в сорокаминутные плавания морские круизные катера. Именно здесь, как договорился по телефону с отарским управлением Нисио, меня должен встретить кто-нибудь из местных ребят. Стоянка по случаю понедельника была полупустой, и различить, в какой из машин поджидал меня представитель местных правоохранительных органов, особого труда не составляло: как только я въехал на площадку, в салоне «опеля» морковного цвета завертелась одинокая ушастая голова, и, пока я парковался, голова высунулась из правой передней дверцы, вытянула за собой подростковое тело, облаченное в темно — синий полицейский китель, и двинулась в моем направлении. Я опустил дверное стекло, и ушастик наклонился к моему правому плечу:

— Здравия желаю, господин майор! Сержант Сома, управление полиции Отару. Разрешите мне сопроводить вас к месту преступления!

У меня всегда так: обозлишься заочно на человека, приготовишься при встрече высказать ему все, что про него думаешь, а столкнешься лицом к лицу — вся злость куда-то девается, начинаешь перед ним лебезить и кокетничать, глаза отводить, заикаться и подергиваться. При этом в глубине души терзаешься этой своей мягкотелостью, но ничего поделать не можешь. Сколько раз в жизни я страдал от этих внезапных приступов всепрощения и великодушия, однако, чего с собой ни делал, избавиться от них никак не удается. Так уж, видно, я дурно воспитан своими интеллигентными родителями, которых, в свою очередь, такими же воспитали не менее интеллигентные бабки и дедки. И по спрессовавшейся за долгие годы моей сознательной жизни в неколебимый монолит моей этической традиции я не стал тыкать Соме в нос его пасквиль на российскую словесность и не кинулся выговаривать ему за безобразное владение тем слоем русского языка, которым в его профессии овладевать следует в первую очередь. Вместо этого я задал ему пресный и отдающий чем-то альковно — неприличным вопрос:

— Ваша машина или моя?

— Э — э—э… — замялся в нерешительности Сома, и его полупрозрачные на ярком весеннем солнце уши зарозовели двумя развернувшимися от обильного тепла розочками. — Это ваша машина. А там — моя…

— Я не в том смысле, сержант. Я в том смысле, на чьей машине мы на место поедем?

— Лучше на моей. Вашу, господин майор, оставим здесь, ведь все равно вам в порт возвращаться.

— Зачем это? Я планировал потом в управление проехать.

— А Ивахары-сана все равно нет. Он в порт поехал. И вас велел туда доставить.

Ивахара — это его начальник, большой для отарского управления человек, поскольку на внешнем, российском фронте в Отару случается всяких неприятностей гораздо больше, чем на внутреннем. Когда его, пятидесятидвухлетнего майора, три года назад поставили в Отару командовать департаментом по зарубежным преступлениям, у меня в Саппоро начались серьезные проблемы субординационного плана. Мы с ним в одном звании, но он старше меня, а я, в свою очередь, как офицер головного префектурального управления, должен им помыкать и понукать во всех тех случаях, когда русские морячки — рыбачки чудили и хулиганили в его вотчине. Ивахаре, естественно, это как не понравилось с самого начала, так и не нравится до сих пор. В принципе у меня со многими провинциальными майорами такие напряги, но с Ивахарой случай особый, поскольку раньше он служил в Токио и имел счастье посещать в свободное от работы время семинары по русской разговорной речи, которые по субботам для всех желающих проводит в своем университете мой отец. С Ивахарой у них завязалось что-то типа дружбы, и всякий раз, когда в разговоре с отцом возникает тема Отару, он требует передавать Ивахаре пламенные приветы. Тот же, в свою очередь, исправно поздравляет отца со всеми сколько-нибудь значительными праздниками, посылает ему из Отару в декабре на навязанное нам европейцами и американцами глубоко чуждое Рождество и в августе на наш родной замечательный праздник Бон камчатского краба во льду а в последние два года затеял с папашей активную переписку по электронной почте. Так что раз за дело взялся Ивахара, никакой расслабухи мне в Отару не дождаться.

— А почему в порт? Вы что, уже накопали что-то на покойника?

— Так точно! — Сома вскинул руку к непокрытой голове, и по вспыхнувшему внезапно пионерскому огню в его глазах я понял, что накопал что-то про покойничка именно он. — Сразу после команды полковника Нисио мы приступили к обходу всех российских судов в порту для проверки наличия членов экипажа.

— И как? Где кого в наличии не оказалось?

— Капитан траулера — морозильщика «Юрий Кунгурцев» господин Титов сообщил нам, что его матрос Ищенко вчера вечером ушел в город и до сих пор не вернулся. На других судах все на месте.

Опознание провели?

— Никак нет, не успели еще. Господин майор поехал на судно с фотографией. А потом уже капитана и коллег попросил проехать к нам. Так мы на моей машине поедем, господин майор, да?

Информация — Сомы о том, что покойник, скорее всего, идентифицирован, внесла в мои наполеоновские планы коренные изменения. Нужды немедленно мчаться на место убийства у меня теперь не было, но зато появилась острая потребность как можно быстрее попасть на судно, названное в честь неизвестного мне Юрия Кунгурцева (надо Ганина спросить, кто это такой), и попытаться не дать Ивахаре ухватиться в одиночку за скользкую узду строптивого коня следствия.

— Вы знаете, сержант, давайте-ка подъедем к этому «Кунгурцеву», а оттуда уже на место, хорошо?

— Слушаюсь, — обрадовался Сома всеми своими ушами, и по излишку детского азарта в его дисканте я понял, что жестокосердный Ивахара нарочно услал его возиться со мной, чтобы парень не смог задаваться непосредственно на том судне, на котором он лично обнаружил пропажу матроса. Мое предложение проехаться прямиком до судна его заметно обрадовало, поскольку теперь он спихнет на меня эту инициативу и грозный Ивахара не сможет вставить ему за невыполненное задание показать столичному гостю место, где зарезали беднягу Ищенко, и не допустить меня на судно до тех пор, пока он там сам со всем не разберется.

— Как машины будем делить, сержант?

— Ну раз мы в порт, то давайте каждый на своей. Вы за мной езжайте, хорошо, господин майор?

— Хорошо — хорошо, только вы не гоните особо, а то у вас вон какой «опель»!

— Да, «опель» у меня ничего, — продолжал радоваться Сома. — Так поедем, да?

— Поехали — поехали! — И мы разошлись по машинам, как одинокие танкисты, не нуждающиеся в других членах экипажа.

Мы проехали вдоль длиннющей стеклянной стены «Майкала» — безлюдного, несмотря на обеденное время (вчера, в воскресенье, здесь, поди, яблоку было негде упасть, а сегодня все магазины и рестораны пустые — опять небось хозяев лихорадит от предчувствия скорого банкротства с такими вялыми консьюмеристическими настроениями отарского населения), оставили справа пассажирский терминал, у пирсов которого стояли два парома — гиганта, отправляющиеся вечером на Хонсю, и въехали непосредственно в порт, который не имеет четкой специализации, то есть он и рыбный, и лесной, и сухогрузный, и всякий. «Юрий Кунгурцев» оказался обычной стоявшей у третьего причала сахалинской посудиной — в меру ржавой, в меру подкрашенной. На бетонной полосе около траулера стояла пара полицейских машин и большой грузовик, груженный грязно — темно — серыми автомобильными покрышками. Шестеро русских мужичков, выстроившись в цепочку перегружали шины с машины на судно, а пожилой японец — видимо, водитель грузовика — сидел на краю пирса, свесив ноги к воде, и декларативно праздно курил, подставляя лицо под щедрые дозы жаркого солнца.

Сома поставил свой «опель» лоб в лоб головной полицейской машине, а я сделал перед судном полукруг и припарковал казенный «сивик» у стены причального склада в тенек, поскольку я терпеть не могу в такую прохладную погоду садиться в перегретый на солнце салон. Я предпочитаю гармонию во всем, в том числе и в соотношении температурных режимов на улице и внутри машины. Когда мы с Сомой вступили на трап, грузившие шины морячки на миг замерли, безразлично взглянули на нас и тут же продолжили свою нехитрую работу На палубе нам навстречу вышел полицейский сержант, отдал честь и, обращаясь главным образом к Соме, сказал:

— Господин майор сейчас в кают — компании беседует с капитаном. Проходите, пожалуйста!

Мы прошли по пошатывающейся от беспокойных волн палубе к рубке и шагнули в то, что сержант только что назвал кают — компанией. На каюту это еще хоть как-то тянуло, но вот нашей увеличившейся сразу на два человека компании в этом убогом помещении, пахнущем чем-то беспросветно кислым, оказалось тесновато. За столом сидели Ивахара и средних лет полноватый русский, который, как нетрудно было догадаться, и был капитаном Титовым. У стены с блокнотом примостился молодой лейтенантик — я видел его у Ивахары пару раз, однако фамилию его вспомнить не смогу даже под страхом расстрела. Ивахара посмотрел на меня приветливо, но Соме достался весьма прохладный взгляд, из чего я сразу понял, что прибыл вовремя. Раз беседуют они пока здесь, в капитанской вотчине, значит, в каюту погибшего еще не ходили, а содержимое каюты обычно в таких случаях говорит о человеке гораздо больше, чем может сообщить нам капитан. Ивахара представил нас Титову, я сел за стол между ними, а Сома скромно подсел к лейтенантику.

— Итак, вы говорите, Титов-сан, что ваш матрос Ищенко вчера вечером на судно из города не вернулся и сегодня утром от него никаких известий не поступало, да? — продолжил на добротном русском свою протокольную беседу при ясном солнце Ивахара.

— Да, совершенно верно, — кивнул Титов.

— Вот посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии. — Ивахара вытащил из матовой пластиковой папки несколько фотографий и придвинул их Титову. — Вы узнаете этого человека?

Ого, значит, опознания по фото еще не было. Стало быть, мы идем сейчас с Ивахарой голова в голову если, конечно, Титов опознает Ищенко.

— Да, это Ищенко, — предсказуемо вздохнул Титов.

— Вы уверены в этом? — следуя инструкции, переспросил Ивахара.

— Уверен. Это член моего экипажа Константин Петрович Ищенко, 1975 года рождения… Что с ним случилось? Убили?

— Ваш матрос Ищенко… — начал Ивахара, но Титов вдруг прервал его на полуслове:

— Извините, но Ищенко не матрос.

— А кто же он?

— У меня на судне нет матросов.

Ну, раз нет матросов, подумал я, значит, и вопросов быть не должно, а их у нас вон сколько, но вслух пока эту мысль высказывать не стал, чтобы не пугать Ивахару вот так сразу своей нахрапистостью и рвением.

— А кто же у вас есть? — поинтересовался слабо разбирающийся в русской морской терминологии Ивахара.

— У нас судно рыболовное — траулер-морозильщик. Поэтому у нас все рыбаки.

— И вы рыбак?

— Я капитан.

— Понятно, но вы подтверждаете, что Ищенко — ваш рыбак, то есть он из вашей команды.

— Подтверждаю. Что с ним случилось?

— Пока могу сказать лишь только то, что сегодня в пять тридцать утра его обнаружили на Цветочной улице.

— Мертвым?

— Вот в таком состоянии. — Ивахара ткнул пальцем в одну из фотографий.

— Убили?

— Да. Самоубийство и несчастный случай исключены. Ищенко зарезан ударом ножа в спину.

— Кто?

— Что — кто?

— Его зарезал.

— Вот это мы как раз сейчас и выясняем и надеемся на вашу помощь. Что вы о нем можете сказать?

— Да ничего особенного. Дисциплиной он не блистал, поэтому для меня вчерашнее его отсутствие особым сюрпризом не стало. Но на судне все делал добросовестно, с точки зрения службы у меня к нему претензий никогда не было.

— А с какой были? — спросил въедливый Ивахара.

— Что — с какой? — качнул головой не слишком сообразительный капитан.

— Вы сказали, что у вас к Ищенко не было претензий с точки зрения службы.

— А — а, в этом смысле… Понимаете, он парень молодой, а молодые они все сами знаете какие!

— Какие? — продолжил настаивать на конкретных формулировках пунктуальный Ивахара.

— Погулять им хочется, вот какие! Опять же по этому делу… — вздохнул Титов и щелкнул себя по кадыку.

— И Ищенко гулял?

— Я же говорю, не пришел вчера на судно — и ничего. Не в первый раз ведь…

— Ищенко давно у вас служит?

— Пятый год.

— А в Японию вы часто приходите?

— Сейчас краб весенний идет — по одной — две ходки в неделю делаем. Осенью лосося по три — четыре раза в месяц привозим.

— И Ищенко все время в экипаже был?

— Да, все эти годы…

— В какие порты сдаете краба и лосося.

— Да у меня не только краб с лососем — мы же морозильщик: и минтай бывает, и терпуг..

— Хорошо — хорошо, — нетерпеливо застучал ладонью по столу Ивахара. — В какие порты?

— Все только на Хоккайдо: Отару, Вакканай, Ханасаки…

— В Отару часто приходите?

— Минимум раз в месяц. А сейчас вот только за апрель уже третий раз. Контракт у нас на краба.

— Краб камчатский?

— Нет, сейчас курильский.

— Когда пришли в этот раз?

— В четверг вечером.

— Ищенко все дни на берег сходил?

— Да, у нас с разрешением на высадку на берег проблем нет. Отарский агент надежный — все подвозит сразу на судно по приходе.

— Когда уходите?

— Планировали завтра. Краба уже сдали, сейчас вон колеса загрузим — и все. Только я не знаю теперь, если с Костей такое, то как нам теперь быть? Мы вообще-то уйти сможем или как?

— Пока ничего вам сказать не могу. Сегодня, по крайней мере, вы должны оставаться в порту Он с Сахалина?

— Кто?

— Ищенко.

— Нет, из Многовершинного.

— Это где?

— Под Николаевском.

— А Николаевск где?

Тут я не выдержал и встрял со своим уставом в ивахаровский монастырь:

— А Николаевск, Ивахара-сан, на Амуре. Господин Титов, скажите, пожалуйста, чем во время схода на берег обычно занимался Ищенко? Вы знаете?

Хладнокровный самурай Ивахара сделал вид, что мое вмешательство было предусмотрено заранее, но по его вцепившимся вдруг друг в друга кистям рук было понятно, что а) вернувшись домой, он обязательно полезет в географический атлас российского Дальнего Востока и проверит, стоит ли на Амуре город под названием Николаевск, и б) моему присутствию в этой кают — компании он явно не рад.

— Обычно мне ребята об этом не докладывают, — вздохнул Титов. — Но чем тут у вас в Отару можно заняться? По магазинам они обычно шатаются да по пивным. В бани-то нас второй год не пускают. Не слышали, кстати, когда запрет-то отменят? Не все же русские в ваших банях пьют и носки стирают!

— Не слышно ничего пока. Американцы с немцами в суд подали — сейчас в Саппоро процесс идет. Когда закончится, сказать не могу.

— Раз вы опознали по фотографии вашего матроса… Извините! Вашего рыбака, то мы должны осмотреть его каюту и личные вещи, — вернулся к исполнению своих прямых обязанностей задетый Ивахара.

— Пожалуйста, — кивнул Титов.

— Вы нас проводите?

— Конечно.

— Извините, господин Титов. — Я решил на ходу удовлетворить свое праздное любопытство. — Там ваши подчиненные на ваше же судно грузят старые автомобильные покрышки. Не сочтите за нескромный вопрос, с какой целью?

— Мы сейчас в Корсаков идем, а там спрос на вашу резину ой — ой — ой какой! Ребятам лишние бабки не помешают.

— Так она же старая. Как я понимаю, не купленная, а просто со свалки вывезенная, да?

— Ну что-то вроде этого. Наш агент погрузчик и грузовик нанимает и оплачивает — как премиальные, что ли. А вам-то чего?

— Да ничего, интересно просто. У нас это мусор, хлам, а у вас еще в дело идет.

— Вы же в полиции работаете — сами знать должны!

— Что я должен знать?

— А что у вас допустимый максимальный износ резины какой?

— Сома-сан, — окликнул я по-русски засидевшегося сержанта. — У нас максимальный износ резины какой?

Сома захлопал глазами, не ожидая от меня обращения к нему на басурманском наречии, и за своего подчиненного ответил по-прежнему недовольный жизнью Ивахара:

— До ноль — семи.

— Правильно, — обрадовался капитан.-то есть когда у вас шина до семи миллиметров стерлась, вы ее на свалку или в печку А у нас до ноль — трех можно ездить, и то если ментура проверяет, так что нам ваш хлам бесплатный очень даже сгодится! Пошли к Ищенко.

Капитан провел нас в тесный трюм, где кислятиной пахло еще сильнее. В темном коридоре он распахнул вторую слева обшарпанную и облупленную металлическую дверь и сопроводил свой широкий хозяйский жест вежливым приглашением:

— Прошу!

У двери в каюту тут же возникла деликатная ситуация, поскольку пролезть втроем в эту конуру было никак нельзя, а ни мне, ни Ивахаре не хотелось уступать друг другу дорогу к возможным уликам и доказательствам. Титов скромно остался в коридоре, позволив нам выяснить между собой сложные человеческие и служебные отношения. После секундного замешательства у узкого лаза в эту крысиную нору я все — таки решил проявить некоторую тактичность и пропустил вперед Ивахару а затем уже втиснулся сам. Каюта была рассчитана на четверых, но ни одного из ее обитателей на месте не было, да и быть не могло, поскольку находиться в таком тесном помещении, кроме как только с целью поспать после обильного возлияния, было бы страшновато даже бедному японцу привыкшему ко всему минимализированному и миниатюризированному до мыслимых и немыслимых пределов, тем более рослым и плечистым матросам — рыбакам из могучего соседнего государства, где проживают по японским меркам гераклы и атланты с кариатидами. Ивахара попробовал оглядеться и обернулся ко мне, чтобы сквозь меня поинтересоваться от ставшего для него невидимым Титова:

— Где ложе Ищенко?

— Койка, — шепотом подсказал я плохо разбирающемуся в прикладной стилистике русского языка Ивахаре.

— Чего? — донеслось из коридора.

— Которая здесь койка Ищенко?

— Нижняя слева.

Мы с Ивахарой дружно глянули вниз — койка как койка: трубчатый, покрытый ржой металлический каркас, жиденький ватный матрас, неопределенного цвета байковое одеяло, выполнявшее, судя по всему еще и функцию покрывала, засаленная подушка, давно уже поменявшая на девяноста процентах поверхности свой изначальный голубой цвет на буро — фиолетовый.

— Понятых будем звать? — перейдя на японский, поинтересовался я у Ивахары.

— Надо бы, но у меня ни ордера, ни разрешения — ничего. Надо всю машину запускать.

— Сами будем шарить?

— Да нехорошо как-то, — замялся превратившийся вдруг в великого скромника Ивахара и мотнул головой назад, в сторону невидимого Титова. Ему явно нужно было мое столичное благословение, медлить с которым, на мой практический взгляд, не стоило. Титов пока производил впечатление адекватного человека, не стремящегося злоупотреблять обращениями к адвокатам и дипломатическим работникам, а у нас с Ивахарой имелся в руках надежный инструмент отпугивания его от официальных звонков в свое генконсульство в Саппоро или в отарскую агентскую фирму — разрешение или, если заартачится, запрет на выход из порта.

— Пока к прокурору пока туда, пока сюда — день закончится, Ивахара-сан…

— Ну давайте так, слегка глянем, — согласился покладистый Ивахара, и в глазах его весело забегали серебристые ртутные шарики. Он обернулся в коридор: — Титов-сан, вы не возражаете, если мы при вас осмотрим личные вещи Ищенко?

— Не возражаю, — раздалось из кислой темноты.

— Тогда вы тоже сюда пройдите, чтобы все было при вас.

Титов нехотя откликнулся на приглашение, после чего в каюте стало еще теснее.

— Здесь кто еще с Ищенко живет? — спросил Ивахара.

— Здесь Козлов Виктор, — Титов указал на верхнюю койку над постелью Ищенко, — а здесь — Саша Скляров и Веня Добренко.

— Где они сейчас?

— На пирсе, шины грузят.

— Хорошо. Вы знаете, где личные вещи Ищенко?

— Вот эти две сумки, по-моему — Титов пнул ногой под ишенковскую. койку — Достать?

— Если можно, — попросил Ивахара.

Титов крякнул, нагнулся, попутно задев своим крепким задом и меня, и Ивахару вытянул из — под койки две полупустые клеенчатые клетчатые сумки, в которых сахалинско-хабаровские челноки привозят из Китая грошовые шмотки для перепродажи, и плюхнул их на постель.

— Откройте, пожалуйста! — кивнул на сумки Ивахара.

Титов прожужжал молнией первой сумки, взял ее за бока и вывалил содержимое на не внушающее гигиенического доверия одеяло. И весьма примечательным, надо сказать, оказалось это содержимое. Вместо ожидаемых застиранных до потери изначального цвета и прочности носков и трусов полукустарного китайского производства, вместо вечно влажных серых полотенец, вместо запиленных до безобразия аудиокассет с записями каких-нибудь «Блестящих» или «Любэ», то есть вместо того, что обычно предстает перед нашими взорами при досмотре барахла провинившегося российского морячка — рыбачка, на осиротевшей нынешней ночью койке выросла куча довольно оригинального состава. Мы увидели бесформенную гору; в которой были легко различимы пять массивных автомобильных магнитол с проигрывателями для компакт — дисков, около двух десятков самих дисков, три жидкокристаллических дисплея от автомобильных навигационных систем, около десяти сотовых телефонов, столько же початых пачек сигарет различных марок, две женские косметички и прочее барахло, которое логичнее смотрелось бы в салоне семейного автомобиля, нежели на пропахшей табаком и рыбой рыбацкой постели.

Мы с Ивахарой понимающе переглянулись и одновременно посмотрели на Титова. Тот с некоторым удивлением разглядывал содержимое купеческой сумки своего покойного подчиненного и покачивал головой в такт расшатывающим судно волнам.

— Вам что-нибудь из этого знакомо, Титов-сан? — стараясь быть как можно более дружелюбным, спросил Ивахара.

— В каком смысле знакомо? Знаю ли я, что вот это такое? — Титов нагнулся к куче, взял одну из магнитол и подбросил ее на ладони.

— Нет, — отрезал категоричный Ивахара. — Вы знали, что в багаже у Ищенко находились эти вещи?

— Нет, конечно. — Титов бросил магнитолу обратно. — Почему я должен это знать?

— Ну он же ваш моряк, то есть рыбак.

— Я не имею привычки шарить по сумкам своих ребят!

— Где Ищенко сел на судно?

— Как где? В Корсакове, разумеется!

— Вместе со всеми?

— Само собой, вместе со всеми.

— Эти сумки у него были с собой?

— Понятия не имею! Я свой экипаж не досматриваю! Были, наверное. Сумки его, он обычно с ними плавает.

— Хорошо — хорошо, это мы с нашими таможенниками обсудим.

— Как вы считаете, откуда у Ищенко эти вещи?

— А вы сами-то как считаете? — вздохнул Ивахара и открыл вторую сумку В ней автомобильных аксессуаров не оказалось, а были как раз все те носки, трусы и полотенца, которые предполагались в первой. — Ну хорошо, мы к этому еще вернемся. Пока же я попрошу в каюту никого не впускать. Сейчас наши сотрудники проведут изъятие всех личных вещей Ищенко, а вас мы попросим проехать с нами в управление для официального опознания тела.

— А это обязательно? — заворчал Титов.

— Увы, обязательно, — похоронил его надежды на последний свободный вечер на гостеприимной отарской земле Ивахара.

Мы по очереди выползли из каюты наверх. Ивахара приказал своему лейтенанту остаться у входа в каюту Ищенко, а сам стал связываться по мобильному телефону с управлением и прокуратурой. Я же оказался на время предоставленным самому себе и решил воспользоваться этим временем как можно более плодотворно. Я прошлепал по неспокойной палубе к кидальщикам-ловильщикам шин и спросил у крайнего:

— А Где Ищенко ваш?

Парень— ни на секунду не прекращая двигать накачанными бицепсами, поинтересовался в ответ:

— А на что он вам?

— Да дело есть к нему.

— Какое? — глядя не на меня, а на подлетающую подобно почерневшему от долгого скитания по неприветливым галактикам и финального входа в плотные слои земной атмосферы НЛО покрышку спросил рыбачок.

— Личное.

— Ну раз личное, — крякнул он, принимая на грудь очередную шину — к нему лично и обращайтесь.

— А вы, часом, не Витя Козлов?

— Нет, — замер на секунду парень.

— И не Веня Добренко?

— Вы всю нашу каюту перечислять будете?

— Значит, Александр Скляров?

— Ну, — посерьезнел вдруг ловец подержанных покрышек.

— Да вы продолжайте шины свои ловить, продолжайте. — поспешил я успокоить соседа по каюте покойного Ищенко.

— Вас не спросил! — огрызнулся Скляров и продолжил.

В это время вдалеке, на въезде на причал, показалось что-то зловещее и рычащее. Оно стало быстро увеличиваться в размерах и по мере приближения к «Юрию Кунгурцеву» превращаться в нечто среднее между танком с демонтированным орудием, фермерским трактором и романтическим луноходом. Через пару секунд это автомобильное чудовище заскрежетало тормозами подле полицейских машин предусмотрительных Ивахары и Судзуки, приехавших раздельно на случай, если одному надо будет спешно ехать в город, а другому остаться на судне. Тут только я наконец-то сообразил, что этот невесть откуда появившийся монстр — гигантский джип абсолютно неизвестной мне марки Вообще не только марка, но и много чего еще в этой машине было непонятного. Во — первых, колер — это была невообразимая смесь болотного, темно — серого и черного цветов, порождающая самые мрачные ассоциации и иллюзии. Во — вторых, бесформенный четырехдверный кузов, который явно был металлическим, но при этом сзади имел позорный брезентовый тент, закрывавший его грузовую корму. В — третьих, за тонированным лобовым стеклом я увидел, что руль у этого страшенного мастодонта расположен слева, а не справа, из чего становилось понятно, что машина импортная, но опять же неясно, какой марки.

Из джипа со стороны переднего правого сиденья вывалился здоровенный японец лет сорока пяти, более чем атлетического телосложения, с бычьей шеей и литыми, рельефными мускулами, хорошо просматривавшимися благодаря черной «про-кедовской» футболке с коротким рукавом. Впрочем, мускулы тут же скрылись от посторонних взглядов, поскольку невидимый пока водитель швырнул своему пассажиру из чрева чуда автомобильной мысли кожаную куртку. Японец надел куртку, мельком взглянул на полицейские машины и на продолжающих кидать непрезентабельные покрышки матросов — рыбаков и ступил на трап «Юрия Кунгурцева». Ивахара, продолжавший давать по мобильному указания своим дистанцированным подчиненным, кивнул Соме в сторону гостя, и — сержант встретил его вопросом:

— Вы кто?

— А в чем дело? — недовольно, но без обычных для подобных ему качков хамства и развязности поинтересовался гость.

— Полиция Отару! Проход запрещен!

— А когда можно будет пройти? — Детина продолжал оставаться предельно тактичным, хотя делать ему это было явно нелегко.

Я подошел поближе:

— Так вы кто будете-то?

Здоровяк окатил меня ушатом безразличия и холода, но все-таки соизволил представиться:

— Накамура Дзюнъитиро.

— С какой целью идете на судно? — Я решил принять из рук нерешительного Сомы эстафету любопытства и пристрастия.

— С деловой.

— Поподробнее, пожалуйста!

— Я хозяин магазина «Ред-шоп», беспошлинная торговля. У меня заказ экипажа.

— Какой заказ?

— Электроника: телевизоры, видеокамеры…

— Где товар?

— В машине. — Новоявленный Накамура кивнул на свое ручное чудовище, по-прежнему не слишком мирно рычащее внизу.

— Заказ оплачен?

— Оплачен, — кивнул Накамура. — Да вы не беспокойтесь, у меня заведение солидное, проблем нет.

Я взглянул на отстраненного мной от участия в светской беседе Сому; и тот смежил на мгновение веки, давая мне понять, что заведение Накамуры ему известно и что самохарактеристика Накамуры совпадает со сложившимся в Отару общественным мнением в отношении «Ред-шопа».

Ивахара закончил дирижировать своим невидимым оркестром, засунул в нагрудный карман мундира мобильник и подошел к нам:

— Здравствуйте, Накамура-сан!

— День добрый, Ивахара-сан!

— Какими судьбами?

— Доставка заказа.

— Электротовары?

— Да, электроника, как всегда.

— Заносите! — скомандовал майор.

Накамура обернулся к своему джипу и гаркнул:

— Коврига, заноси!

Водительская дверца открылась, и на пыльный бетон причала выпрыгнул фактически двойник Накамуры — такой же здоровенный культурист, в такой же черной майке, только славянской внешности и по виду чуть моложе своего шефа. Он подошел к затянутому брезентом багажнику отшпилил от кнопок задний клапан и стал выставлять на пирс разнокалиберные картонные коробки.

К нам подошел Титов:

— А, Накамура-сан, привезли все, да?

— Да, привезли все, да, — безбожно коверкая звуки, по-русски ответил Накамура. Мой друг Ганин, благо он профессионал в этом деле, утверждает, что научить чистому русскому произношению японца гораздо легче, чем американца. Он божится, что, как бы американец ни старался, ликвидировать фонетические излишества в своем русском произношении ему никогда не удастся. Японская же фонетика якобы ближе к русской, поэтому по непререкаемому мнению категоричного в суждениях Ганина, японец всегда может, если захочет, конечно, говорить по-русски без акцента. Что касается меня, то я как раз являюсь подтверждением этой сэнсэйской сентенции — я отчетливо слышу все нюансы великого и могучего и, как кажется и мне, и Ганину чисто воспроизвожу «з» и «с», а заодно и «р» с «л» — звуки, для большинства моих сограждан мистические и не поддающиеся ни слуховому ни артикуляционному освоению. Вот и в теперешнем случае же с Накамурой во мне снова проснулся здоровый скептицизм по отношению к языковым способностям моих сограждан. Вроде Титов все ему выдал чисто: «Привезли всё?», а он, вместо того чтобы по-мартышечьи повторить за ним весь этот не самый длинный набор примитивных звуков, заменив только вопросительную интонацию на повествовательную, проявил самодеятельность и разбавил русскую речь совершенно излишними гласными, без которых слоговая структура нашего родимого японского немыслима, а вот русский спокойно обходится уже триста с лишним лет. Короче, это накамуровское «Пу — ли — бе — дзу — ли фу — щё» резануло мои чувствительные уши, и мне захотелось порекомендовать ему присоединиться к сержанту Соме в трудном деле изучения российской словесности.

— Минамото-сан, мы пока здесь все закончили, — обратился ко мне Ивахара. — Вы поедете со мной в управление или с сержантом Сомой — на место?

— А в управлении уже все готово?

— Данные экспертизы по ножу сейчас уже печатают, а отчет медиков будет готов через полчаса, так что пока доедем…

— Тогда, Ивахара-сан, я с господином сержантом все — таки подъеду на Цветочную, а оттуда — к вам, хорошо?

— Хорошо, — согласился начавший успокаиваться Ивахара.

Мы стали спускаться по шаткому трапу, и, пока мы гуськом шагали вниз, навстречу нам тащил поставленные друг на друга три коробки с проигрывателями DVD тот, кого Накамура обозвал каким-то странным русским словом, поначалу вызвавшим у меня ассоциации с хлебным магазином, а затем благополучно улетучившимся из моей, в общем-то, цепкой пока еще памяти. Со стороны весь этот процесс затоваривания «Юрия Кунгурцева» выглядел комично: с одной стороны, шестеро удалых молодцов забрасывали палубу расхожим японским мусором, помогая нам решать экологические проблемы, а с другой — опять же русский волок на судно свежеиспеченные новинки нашей передовой электроники, которые имеются пока не у каждого японца.

На причале Ивахара неожиданно предложил мне ехать на Цветочную улицу на «опеле» Сомы, а сам вызвался на моем «сивике» отправиться в управление, благо на «Кунгурцеве» оставался Судзуки и еще один сержант, которые в случае чего отгонят — перегонят обе полицейские «тойоты». Мне это предложение пришлось по душе, ибо, работая на местах, я не люблю терять время, а предпочитаю брать быка за рога, корову — за вымя и наводить мосты с местными ребятами не отходя от кассы. Я отдал Ивахаре ключи от своей машины и сел в сомовский «опель». Сома завел остывший уже на апрельском ветерке мотор и решил дать ему пару минут на прогрев, которые я потратил на осмотр оригинального транспортного средства, доставившего в порт Накамуру с его русским напарником и японской электроникой.

Наконец Сома соизволил выжать сцепление, включить первую передачу и тронуться. Молчание полагалось прервать мне как старшему по званию и по возрасту.

— Что это за Накамура такой?

— Который приехал сейчас?

— А что, этих Накамур у вас тут много?

— Нет, этих как раз один, — неожиданно продемонстрировал ростки иронического юмора лапидарный Сома.

— Ну так что это за человек?

— Хозяин беспошлинного магазина. «Ред-шоп» называется. Здесь недалеко находится, минут пять езды.

— Для русских торгует?

— Ну конечно. У нас ведь других иностранцев почти не бывает. Американцы раз в год на авианосце приходят, но их электроника не интересует, они все больше по…

— Сома-кун, я в курсе, по чему «все больше» американцы, — прервал я страноведческий экзерсис сержанта, — вы мне про Накамуру расскажите лучше!

— Да особо нечего рассказывать, — расстроился Сома, которому видно, американские мореходы казались более симпатичными, нежели русские. — Сам он из Осаки, в Отару приехал три года назад, с деньгами, открыл магазин, товары получает из Йокогамы. Товары чистые — наши ребята из экономического отдела его проверяли полгода.

— И как бизнес у него идет?

— Ну видно, не очень хорошо…

— Из чего видно?

— Из того, что сам на суда товары развозит. Лет пять — семь назад такого унижения здесь себе никто не позволял.

— Вам сколько лет, сержант? — прервал я историческое отступление рационалиста Сомы.

— Тридцать восемь, — огорошил меня ивахаровский помощник. — Я в полиции только восемь лет, поэтому пока только сержант. Судзуки, вон, тридцать три — а он уже два года как лейтенант…

— Не расстраивайтесь, будете еще и лейтенантом, и капитаном, — успокоил я внезапно повзрослевшего коллегу, которому я сначала больше тридцати давать никак не хотел.

— Буду, если из полиции не уйду. — Сома продолжал уверенно рулить по отарским горкам и пригоркам.

— Куда уйти?

— Не знаю. Может, адвокатом стану..

— Деньги, что ли, нужны?

— Деньги? Нет, деньги мне не нужны. — Сома скосил глаза в мою сторону. — Деньги у меня есть. У меня счастья в жизни нет.

— А вы философ, сержант!

— Не знаю, как это называется, — может, и философ, но только мне от работы нужна духовная отдача.

— Разговаривать с вами страшно, Сома-сан. — После ознакомления с возрастными и идейными характеристиками своего водителя мне пришлось сменить панибратско-снисходительное «кун» на равноправно — уважительное «сан». — Слова-то все какие высокопарные!

— А вы считаете, что, раз мы с вами копы, мы должны всю жизнь по фене разговаривать?

— Я, сержант, считаю, что мы с вами должны выбирать такие слова, за которые потом не будет ни стыдно, ни неудобно. А какому они стилю принадлежат — это уже другой вопрос. Далеко еще?

— Да нет, тут еще один квартал…

Мы въехали на Цветочную улицу которая получила статус улицы, по всей видимости, чисто случайно, спорадически и импульсивно, — на высокой волне провинциального тщеславия городских отцов, считавших, что называние проулков улицами, а переулков — проспектами, по крайней мере, на вербально — виртуальном уровне расширит их тротуароподобные проезжие части и узенькие тротуары до токийских масштабов. Впрочем, и в Токио проспекты остаются проспектами чисто номинально — все это, в лучшем случае, просто более или менее широкие улицы. Вот, я помню, как в первый раз, можно сказать, в духовном младенчестве оказался в Москве, куда меня-тогда бестолкового и сопливого ученика третьего класса начальной школы вывез мой неуемный родитель. Пока отец пропадал днями и ночами на какой-то гиперважной и суперпрестижной конференции по Льву Толстому; мы с мамой часами бродили по широченному и длиннющему полю, которое москвичи между собой называли «Ленинский проспект». Но самым страшным, помнится, был тогда для меня не фантастический размер этого проспекта, а тот факт, что таких габаритов магистралей в Москве имелось больше десятка. Когда мы с какими-то очередными отцовскими друзьями — филологами — вечно хмельными от дешевого портвейна и иллюзорных мечтаний хрущевской оттепели и потому бесконечно счастливыми, с курчавыми головами и в одинаковых очках в толстых роговых оправах — оказались на Кутузовском проспекте, мама схватила меня за руку и запричитала: «Ой, мы отсюда никуда не выберемся! Ой, сейчас нас ветер унесет!» Отец стал хохотать над ней, а его бесшабашные приятели, с одинаковой легкостью выковыривавшие потаенные смыслы из раннего Пастернака, позднего Мандельштама и крошащиеся пробки из горлышек зеленых бутылок с приторным кагором, кинулись ловить такси. И такси я тоже прекрасно помню: высоченная неуклюжая «Волга», которую отец вслед за своими дружками почему-то называл «двадцать первый газ» и в салоне которой было так же просторно, как из за его окнами…

Отарская Цветочная улица была обычным переулком, соединявшим параллельно идущие Вокзальный и Портовый проспекты. По всей ее длине — метров сто пятьдесят — двести, не более — расположились невысокие жилые дома, перед ними у узких тротуаров спали полтора десятка легковушек. Сома затормозил ровно посередине переулка у безликого трехэтажного дома и подъехал к обочине:

— Вот здесь все это было.

— Да, место глуховатое… — резюмировал я и вылез из сомовского «опеля».

— У нас весь город такой, — поддакнул Сома.

— Показывайте, сержант!

— Вот здесь лежало тело. — Сома указал почти на середину улицы, где на сером асфальте отчетливо виднелись следы полицейского мелка, обрисовавшего контуры навеки успокоившегося Константина Ищенко, 1975 года рождения, который никогда больше не увидит свой родимый, забытый богом и федеральными властями поселок Многовершинный, что затерялся в глухой Дальневосточной тайге в десяти километрах к западу от неприветливого берега Сахалинского залива и в семи километрах к югу от скалистого мыса, названного в честь какого-то (или какой-то?) Литке. Улочка была тихой и пустынной: судя по всему машин по ней с утра проехало немного, поэтому надеяться на более или менее фундаментальные анализы ивахаровских экспертов места преступления было не только можно, но даже и нужно.

Я посмотрел на проезжую часть, где было найдено тело Ищенко, и обратился к Соме:

— Так что, тело, значит, лежало не у тротуара?

— Нет. Почти посередине.

— Кто нашел труп?

— В полицию позвонила Томоко Като, развозчица консервированных напитков. У нее с четырех утра была смена по заправке уличных автоматов банками с напитками. Она ехала здесь на своем пикапе, увидела Ищенко и вызвала нас по сотовому телефону.

— Место вокруг было пустое?

— В каком смысле?

— Машин рядом не было?

— Нет. Ни справа, ни слева машин не было. Рядом стояла только «дайхацу» Като.

— А это что за следы? — Я указал на четыре невнятных черноватых следа широкого протектора в десяти сантиметрах от остатков контура покойного рыбака.

— Эти следы утром уже были, — ответил Сома. — Эксперты все сфотографировали, все пробы сняли, так что к вечеру результаты по этим колесам будут.

— А линейка где лежала?

— Вот здесь. — Сома указал на меловой значок совсем неподалеку от места финального падения на асфальт несчастного рыбака. — Фотографии все имеются. Сейчас в управлении посмотрим.

— Опрос жильцов проводили? — Я окинул взглядом ряды окон и балконов по обе стороны улицы.

— Так точно, — отозвался Сома.

— Протоколы есть?

— Есть. Опросы закончили к десяти утра, так что делопроизводители, я думаю, уже все отпечатали.

— И никто ничего не слышал, конечно?

— Насколько я знаю, нет. Но я тут был не до конца. Меня Ивахара-сан послал в порт на суда выяснять наличие членов экипажей.

— Так вы на российские суда сразу пошли? Ведь вы же решили сначала, что это американец.

— Так точно, — согласился со мной Сома.-только не мы решили, а Симадзаки-сан из Саппоро так решил. Поэтому пока от полковника Нисио не поступило указание на то, что жертва — русский, мы на суда не ходили. Потом уже только…

— Ладно, все ясно! Поехали в управление!

Отарское управление полиции среди нас — объект для кого белой, для кого черной зависти. Когда три года назад из Токио пришли сначала команда на фундаментальную реконструкцию здания городского управления, а за ней — и бюджетные деньги на оплату подрядных работ по этой, честно говоря, назревшей уже лет двадцать назад основательной реконструкции — реставрации, почти все мы в Саппоро начали ехидничать над отарскими по поводу того, что им теперь придется ютиться во временном двухэтажном модуле близ порта. Как мы и предполагали, работать в этом огромном, практически неотапливаемом и потому превращавшемся три зимы подряд в камеру пыток здании было несладко. Зато в конечном счете в прошлом декабре реконструкция была закончена, и эту зиму отарские ребята по-буржуйски отогревались в шикарном четырехэтажном особняке из стекла, бетона и электроприборов. Конечно, нам, работникам центрального управления, для которых на народные денежки воздвигли в Саппоро элегантный небоскреб, было грех жаловаться (мы и в старом здании зимой особо не мерзли), но вот парней из отличающихся зимой сибирскими холодами Асахикавы или Китами брали завидки.

В просторном дворе управления, среди черно — белых полицейских «тойот», я с трудом разглядел свой черный «сивик», который” Ивахара припарковал строго под прямым углом к фасаду здания около центрального подъезда. Сома провел меня внутрь, мы поднялись на лифте на третий этаж и прошли в зал заседаний, где, как сообщил Соме по мобильному телефону дежурный, должна была пройти оперативка по делу Ищенко. Сома оставил меня одного за огромным столом, поблескивающим в уже столь жарких лучах коварного послеобеденного апрельского солнца, и я по сотовому набрал номер Нисио:

— Алло, Нисио-сан!

— Такуя, привет! — кашлянул на другом конце мой сэнсэй.

— Как вы там?

— Да как — как, никак! Это у тебя должно быть «как». Докладывай!

— Пока докладывать особо нечего. Труп фактически опознан. Сейчас будет совещание с экспертами.

— Про труп знаю. Ты на месте был?

— Был.

— Что-нибудь примечательное?

— Нет, практически ничего. Есть следы от протектора довольно большой машины, есть эта самая линейка. Свидетелей вроде нет.

— Понятно. Держи меня в курсе.

— Есть, держать в курсе!

— Ночевать-то где будешь?

— Да сейчас только полтретьего. Еще рано загадывать. Думаю, вернусь в Саппоро.

— Хорошо, смотри там по обстановке. Но если потребуется, домой не торопись — убийство все — таки…

— Ладно, посмотрю по обстановке. С консульством связываться будем, Нисио-сан?

— Надо бы. Поговори там с Ивахарой и с капитаном — как они решат, так и делай.

— Понял. А что с судном будем делать?

— Вообще-то было бы неплохо ему подзадержаться на денек. Мало ли чего всплывет.

— Да всплывают обычно весьма конкретные предметы…

— Не хохми — будь серьезней, Минамото-кун! Там тебе не Саппоро, а Отару!

— Понял, буду!

— Чего будешь? Хохмить?

— Нет, хохмить как раз не буду! А буду серьезней!

— Обещаешь, Такуя?

— Обещаю, Нисио-сан! — Вот за это я ценю, или, честнее говоря, люблю Нисио — с ним всегда можно похохмить и попикироваться. Чувство юмора — для большинства из нас вещь недоступная. Нация наша хотя и смеется беспрестанно и по каждому поводу в сущности своей беспробудно тоскливая, и в этом ее, вернее, наш парадокс. С одной стороны, именно мы в многоликом и мультиполярном мире слывем главными ценителями всего тонкого и изящного. Именно в наших черепах хитроумными змейками свернулись самые затейливые мозговые извилины, позволившие нам не только в заповедные времена импортировать китайские иероглифы, за что нам никогда не оправдаться перед требовательными, но простоватыми европейцами — американцами, для которых именно наша письменность становится непреодолимым барьером на пути освоения как японского языка, так и японского образа мыслей, но и на основе написания этих иероглифов постичь непостижимый, в сущности, принцип работы полупроводниковых схем, без которых мир никогда не получил бы наших прекрасных телевизоров, компьютеров и много чего еще электронного. С другой стороны, коснись природы нашего смеха — все эти наши утонченности и деликатности улетучиваются в неизвестном направлении, и мы готовы ржать как сивые мерины над выставленным в нашем направлении средним пальцем или известием о безвременной кончине нашего сокурсника или соседа. Найти ценителя тонкого юмора среди нас — целая проблема. Отец уже который год бьется над переводами русских анекдотов, и ни один издатель до сих пор не дал согласия на их издание. Всех отпугивает именно тонкость русского юмора (хотя интернационалист Ганин утверждает, что большинство тех анекдотов, что перевел и прокомментировал папа, не русские, а еврейские): издатели боятся, что японский читатель, взращенный на плоском юморе пустейших комиксов и рвотной скатологии телевизионных юмористических шоу тонкой иронии не поймет, издательские деньги будут потрачены впустую, а за окном — рубеж столетий, не сулящий нашей родимой экономике никаких скорых позитивных перемен. Поэтому оказавшись много лет назад в подчинении у Нисио, я вдруг почувствовал себя счастливым человеком, нежданно — негаданно нашедшим в жизни своего языкового визави, с которым можно в прямом смысле отвести душу при этой ею не кривя.

Незаметно для меня зал заседаний заполнился темно — синими мундирами и белыми рубашками, последней из которых в помещение вплыла мятая, с желтоватыми пятнами под мышками сорочка Ивахары. Он сел во главу овального стола, громко откашлялся в кулак и начал вещать под протокол, который принялась строчить на стареньком текстовом процессоре немолодая женщина — сержант, сидящая за отдельным столико подле широченного, во всю стену, окна. Ивахара довольно пресно описал события, связанные с обнаружением трупа и с нашим посещением судна, и передал слово главному судмедэксперту Тот ледяным голосом, благо сам был только что из прозекторской, сообщил:

— Характер ранения на спине покойного позволяет заявить, что смерть наступила в результате нанесения колотой раны острым предметом — вероятнее всего, ножом с длиной лезвия пятнадцать — семнадцать сантиметров. Ранение колотое, проникающее, лезвие поразило сердечную мышцу, вызвало разрыв левой сердечной камеры, из чего следует вывод, что потерпевший скончался на месте. Время смерти — между пятью и пятью тридцатью сегодняшнего утра.

— По ножу что-нибудь можете сказать? — спросил Ивахара.

— Длина лезвия такова, что это может быть либо охотничий, либо бытовой, скажем кухонный, нож. В любом случае лезвие было заточено чрезвычайно остро, поэтому убийце не требовалось особой физической силы, чтобы нанести столь глубокое ранение.

— Понятно, спасибо, — кивнул Ивахара медику. — Подготовьте тело к передаче российской стороне. Скорее всего, русские захотят взять его на судно для похорон на родине.

Ивахара при этом даже не взглянул на меня, хотя в подобных случаях предполагается получение согласия на передачу и транспортировку тела за пределы Японии, по крайней мере, от начальника нашего управления, а часто такие вопросы приходится утрясать в Токио через головное министерство и МИД. Но здесь Ивахара говорил об этом как об уже решенном им вопросе, и мне это не очень понравилось.

— Что есть по месту убийства? — обратился Ивахара к единственному человеку в штатском: обычно ребята из отделов технической экспертизы ношением формы себя не обременяют.

Эксперт придвинулся к столу и стал раздавать присутствующим конверты с фотографиями и копиями протокола, которые перед началом совещания аккуратной стопкой положил перед собой:

— Посмотрите, пожалуйста, на лист номер семь. На нем представлены четыре фотоизображения следов автомобильных покрышек — ближайших к телу. Мы не располагаем пока какими — либо данными о том, связаны ли следы автомобиля с трупом русского моряка…

— Рыбака, — поправил профессионально неграмотного эксперта образованный Ивахара.

— …рыбака, — не стал сопротивляться эксперт, — однако хочу отметить, что фактура данных следов свидетельствует о том, что, если машина двигалась по направлению к порту то есть сверху вниз по Цветочной улице, она в данном месте резко затормозила, а затем не менее резко тронулась с места, оставив при этом на асфальте прижженные следы покрышек.

— А если она двигалась вверх по Цветочной улице? — неожиданно встрял в умный доклад разочаровавший меня сообщением о своем возрасте ушастый Сома.

— А вот двигаться вверх по Цветочной улице автомобиль мог вряд ли, — возразил эксперт.

— Поясните, — попросил его Ивахара.

— Поясняю, — по-самурайски хладнокровно продолжил эксперт. — Во-первых, в случае движения вверх по улице водитель по неизвестной нам причине должен был поменять ряд движения и выехать на встречную полосу. Ведь следы обнаружены на левой стороне проезжей части, которая для водителя, если бы он двигался вверх от порта к вокзалу, была бы встречной. Это, согласитесь, не слишком логично.

— Извините, — вновь подал голос все еще сомневающийся в компетентности эксперта Сома, — а вдруг причиной смены ряда движения стало внезапное появление перед машиной покойного русского?

— Безусловно, такое возможно. Однако есть еще и во — вторых.

— И что это за «во — вторых»? — поспешил опередить Сому Ивахара.

— Во — вторых, рисунок протектора на шине — и вы можете это отчетливо увидеть на снимках номер три и номер четыре — показывает, что направление движения все — таки было в обычном левом ряду, то есть вниз от вокзала к порту. Если, конечно, по неизвестной нам причине владелец автомобиля не заказал себе на фирме «Бриджстоун» покрышки с обратным стандартному рисунком.

— Понятно, — закачал головой Ивахара. — У медицинской экспертизы есть что-нибудь по возможному наезду или удару?

— Нет, — категорично заявил медэксперт. — Все материалы с фотографиями перед вами. Никаких следов удара или ударов выступающими частями кузова автомобиля на теле пострадавшего нет. Вскрытие также не установило никаких внутренних кровоизлияний, которые могли быть вызваны наездом.

— Что за машина? — вернулся Ивахара к техническому эксперту — Удалось установить?

— Удалось установить только тип шин. Это на сто процентов — все данные в акте, перед вами. Производитель — «Бриджстоун», тип — зимняя резина высокого профиля, нешипованная, марка — «Сноу — куин—127». Что касается марки машины, то здесь уверенности нет никакой, поскольку шины стандартные для многих моделей автомобилей повышенной проходимости японского производства. Их устанавливают и «Мицубиси», и «Тойота», и «Ниссан» и так далее. Это на новых моделях. А при плановом техобслуживании их ставят в принципе на любые модели любых фирм — и ширина, и диаметр самые обычные, и они много к чему подходят. По нашим данным, только в Отару и только за последние шесть месяцев через розничную торговлю и через центры техобслуживания их реализовано тысяча двести сорок три комплекта.

— Зимняя, говорите, резина? — решил уточнить Ивахара.

— Так точно, господин майор, шины зимние.

— Апрель давно, а хозяин их на летние до сих пор не поменял.

— Получается так.

— Хорошо, что по линейке?

— Линейка стандартная, школьного типа. Производства Китая. Имеется сейчас в продаже в тридцати шести магазинах в Отару — в основном в стоиеновых.

— Хорошо. Что можно сказать по предметам, обнаруженным в каюте Ищенко?

Здесь встрепенулся клевавший носом под боком у тех — эксперта сержант:

— Данные пока предварительные. Мы получили вещи только двадцать минут назад, но в целом налицо предметы, украденные из салонов частных автомобилей.

— Поконкретнее нельзя ничего сказать? — буркнул Ивахара и бросил в мою сторону несколько заискивающий взгляд, как будто я собирался сейчас стучать кулаком по столу и требовать немедленно назвать фамилии и адреса владельцев очищенных воришкой Ищенко машин наших благочестивых граждан.

— Никак нет, все пока в процессе установки. Однако по нашим данным за последние трое суток, то есть за время пребывания судна «Юрий Кунгурцев» в порту в районные отделения подано семь заявлений от граждан по поводу краж из салонов их личных машин.

— Семь?

— Да, семь. Но мы ожидаем увеличения, поскольку были выходные и многие машиной до сегодняшнего дня не пользовались.

— Почему это не пользовались? Ведь в субботу с воскресеньем только и ездить, — вяло возмутился Ивахара.

— По нашим данным, именно в эти выходные резко увеличился поток жителей, выехавших в Саппоро на электричках.

— Чего это их вдруг в Саппоро потянуло?

Сержант пожал плечами, и мне опять пришлось встревать в разговор:

— У нас в пятницу на вокзальной площади открыли новый магазин электроники — «Бик — камера». Знаете, в том здании справа от вокзала, где раньше универмаг «Сого» был. Ну который разорился в прошлом году.

Все присутствующие дружно закивали, демонстрируя свою хорошую осведомленность в сложных перипетиях перехода в наших сложных экономических условиях торговых точек из рук в руки.

— Поэтому, — продолжил я, — ваши жители и поехали в Саппоро на поезде. Там в первые дни работы не пропихнуться, парковка же у них небольшая — машин на триста.

— Понятно, — кивнул Ивахара.

— На сегодня мы имеем заявления на украденные из салонов машин три проигрывателя компакт — дисков, две системы навигации и несколько заявлений по мелочам — сигареты, зажигалки, диски. В общем, пока все это совпадает с теми предметами, которые вы, господин майор, обнаружили в каюте Ищенко. Но нам нужно время, чтобы соотнести все конкретно.

— Как похищались вещи? Взлом?

— Нет. Во всех случаях ни замки, ни стекла автомобилей не повреждены. Вор или воры открывали дверные замки при помощи неизвестного длинного плоского предмета, который просовывался в дверь в зазор между рамой и стеклом.

— Неизвестного? — хмыкнул Ивахара.

— Мы получили на анализ линейку найденную у тела Ищенко, но результаты экспертизы по ней будут только к четвергу или к пятнице. Не раньше.

— Почему так долго?

— Видите ли, Ивахара-сан, во всех случаях машины не получили никаких повреждений, и владельцы продолжают ими пользоваться. Мы составляем сейчас график, удобный для хозяев, по которому они смогут предоставить нам свои автомобили для осмотра.

— Ну да, и последние отпечатки с них до четверга сползут, — расстроился Ивахара. — Хорошо, будем подводить предварительные итоги. Итак, имеется убитый ножом в спину русский рыбак, промышлявший у нас кражами автомобильных аксессуаров. Будем надеяться, что все, что мы с майором Минамото нашли в его каюте, будет опознано владельцами и что в этом плане здесь вопросов нет. В непосредственной близости от покойника имеются также следы от зимних покрышек автомобиля повышенной проходимости, о котором мы ничего не знаем, как не знаем и того, имеет ли он вообще отношение к инциденту Ни орудия убийства, ни улик в нашем распоряжением нет. Да, я забыл спросить кинологов: собака ваша что-нибудь унюхала?

Кинологом оказалась средних лет женщина в штатском — полноватая, с несоразмерно большой головой, явно диссонирующей с ее коротким и пухлым телом. До вопроса Ивахары на нее никто никакого внимания не обращал, что, по всей видимости, ее не слишком устраивало, поэтому, получив наконец слово, она затарахтела как из пулемета:

— По указанию майора Такидзаки, который сначала принял это дело, когда оно числилось еще за американским отделом, я провела анализ места преступления с помощью служебного пса Маки — чана. Маки — чан следа взять не смог, более того, по его поведению можно было понять, что либо источников запахов в данном месте слишком много, либо нет вообще. Я выступаю за вторую версию…

— Почему именно за вторую? — прервал ее пулеметную очередь Ивахара.

— Я учитываю характер улицы, где произошло убийство.

— Что именно в ее характере вы учитываете?

— Улица пустынная, пешеходов на ней много никогда не бывает, поскольку больших магазинов и предприятий общественного питания на ней нет Жильцы же находящихся на ней домов, как правило, подъезжают к ним на машине.

— Значит, по-вашему, убийца или убийцы были на машине?

— Я такой возможности не исключаю. Хотя, конечно, они могли применить специальные химикаты для уничтожения следов.

— Какие химикаты?

— Ну, например, любые аэрозоли для чистки унитазов или ванн. Они содержат…

— Достаточно, понятно, спасибо, — прервал кинологшу Ивахара. — Маловероятно, чтобы убийца заранее запасся спреем для чистки кафельной плитки. Все это выглядит как спонтанное, неподготовленное убийство. Еще мнения есть?

Я всплыл из мягкого кресла, в котором успел утонуть за это время, и подтянул себя руками к кромке стола:

— Если предположить, что Ищенко — вор, промышляющий похищением автомобильных аксессуаров, тогда в эту ночь он должен был почистить несколько машин. Нет?

— Вы имеете в виду, Минамото-сан, что при нем должны были быть украденные ранее вещи? — понял мой намек Ивахара.

— Да, именно это я имею в виду — Я не смог отказать себе в удовольствии поиграть словами, хотя в нынешней ситуации каламбурить было не очень-то к месту. — При Ищенко не было ни возможной добычи — а добыча должна была быть, потому что, как нам только что доложили, смерть настигла его в шестом часу, а на судне он отсутствовал всю ночь, — ни документов, хотя капитан Титов заявил нам с господином майором, что все документы, то есть и паспорт моряка, и разрешение на высадку на берет; у Ищенко были в порядке. Собственно, как я понимаю, иначе и быть не могло. Нам пока точно не известно, какое время Ищенко промышлял в Отару вскрытием машин, но в любом случае остающийся на ночь в городе иностранный моряк должен иметь при себе все документы в абсолютном порядке, иначе для него появляется дополнительный риск быть задержанным за нарушение иммиграционного режима. Автомобильные воры — народ чувствительный, поэтому следят за тем, чтобы «бумажная» сторона дела была в полном порядке.

— Что вы предлагаете, Минамото-сан? — прервал меня Ивахара.

— Предложений несколько. Первое: надо проверить все аналогичные автомобильные кражи как минимум за последние двенадцать месяцев и сопоставить их даты с приходами в порт «Юрия Кунгурцева»…

— Сержант Камада, исполнять немедленно, — негромким голосом Ивахара отдал протокольный приказ сидевшему через два человека слева от себя сержанту.

— Второе: нужно искать документы Ищенко. Шанс, что они целы, невелик: убийца мог их сжечь или утопить в общественном туалете, но тем не менее делать это нужно.

— Сержант Имамото! — тем же полушепотом переадресовал мое второе пожелание другому своему подчиненному расторопный Ивахара.

— И третье: надо искать…

Но что, на мой взгляд, необходимо искать, присутствующие так и не узнали, потому что дверь широко распахнулась, и в зал темно — синим буревестником влетел растрепанный и взволнованный лейтенант. Он громко извинился перед всеми, спланировал к левому плечу Ивахары и что-то быстро — быстро, на зависть раскрывшей рот пышечке — собаководше, залепетал на ухо майору По мере получения информации Ивахара постепенно вздымался над столом и на последних словах лейтенанта совсем выскочил из кресла, хлестнул по мне встревоженными глазками, едва уловимым движением подбородка указал мне на дверь, извинился перед всеми и вылетел с лейтенантом из зала подобно солидному, но все еще находящемуся в неплохой спортивной форме папаше — альбатросу сопровождаемому в полете своим желторотым птенцом. Я оперся на подлокотники кресла и катапультировался вслед за этой птичьей парой. В коридоре разгоряченный Ивахара выплеснул на меня:

— Там пришел потерпевший, который заявляет, что у него сегодня угнали джип «мицубиси-паджеро».

— И?

— Он живет на Цветочной улице. Машина стояла возле дома в том месте, где был найден Ищенко.

Я взглянул на птенца — лейтенанта — он весь светился от радости и вдохновения.

— Господин майор… — застрекотал он, — извините, господа майоры! Пойдемте скорей, вы должны с ним поговорить!

— Почему скорей, лейтенант? — Мне не нравится, когда молодежь начинает торопить начальников. Сначала им требуется от нас поскорей поговорить с потерпевшим, потом — поскорей налепить им на плечи новые офицерские погоны с очередным званием, а потом — так же поскорей — освободить место под солнцем. — Что за спешка?

— Вы понимаете, — замялся лейтенант, осознав, что я неправильно его понял, — он плохо себя чувствует.

Пускай это, может, и нечеловечно, и почитаемые моим папашей обожающие все человечество в целом и его отдельных индивидов в частности Толстые и Достоевские (хотя нет, не совсем так — Достоевский, кажется, по отдельности никого не любил…) так не то что говорить, даже думать запрещают, но таких людей, как тот, что сидел теперь в тесном кабинете для снятия показаний, я про себя называю «брёхлыми». Я как-то на курортном досуге (на Гуаме, если мне память не изменяет) попытался слить в единую лексему всю разрушительную силу таких отталкивающих эпитетов, как «блеклый», «дохлый» и «дряхлый» — так с тех пор этим словом и пользуюсь. Есть категория японцев, грешная плоть которых неподвластна магической силе банной мочалки и зубной щетки. Они могут тереть себя под душем до побагровения кожи и появления на ней склизкой лимфы, могут скоблить свои редкие и кривые зубы до крови на деснах, но это им все равно не поможет. Видимо, это у них от рождения, гены, что ли: серый, землистый цвет нездорового лица, неистребимый затхлый запах давно не проветривавшейся одежды и, главное, отсутствие в глазах каких бы то ни было намеков на чувство юмора и самоиронию. Эти брёхлые люди словно не выпали, как полагается, на свет божий из чрева любвеобильной матери, а, вопреки законам естественного отбора, выползли на него из мрачной, сырой норы подслеповатого крота, не имеющего ни малейшего понятия ни о базовых принципах личной гигиены, ни о наличии у человека иных радостей, кроме более или менее регулярных вдохов и выдохов. И при всем при этом, живя среди нас, эти дурно пахнущие личности с невзрачным экстерьером стремятся показать своими не поддающимися логическим объяснениям поступками, что они тоже люди и им не чужды обыденные для «непахнущих» граждан амбиции и тщеславие.

Сасаки не соврал: ему действительно было плохо. Маленький, худой мужчина — типично брёхлый — неопределенного возраста, с хрупкими девичьими плечами и вихрастой шевелюрой уперся жалкой страусиной головкой в сложенные на столешнице худенькие ручонки и, сидя на месте допрашиваемого, имитировал прилив сладкого сна. Как только мы с Ивахарой хлопнули тяжелой дверью с зарешеченным окошком, он поднял на нас свои узкие глаза. Меня всегда поражают такие взгляды. Как одна пара человеческих глаз может быть одновременно пронизана и глубочайшей тоской, и бездонным равнодушием? Я никогда не страдал от недостатка актерских способностей: спонтанное или, вернее, перманентное лицедейство у меня в характере как от рождения, так и от профессиональной деятельности, ибо в нашем деле нужно не только уметь с десяти шагов попасть из «люгера» в золотое обручальное кольцо так, чтобы пуля прошла навылет, не задев его краев, но и быть способным разыграть перед требовательным клиентом сцену в которую он, как привередливый, вечно чем-то неудовлетворенный педант Станиславский, обязательно поверил бы. Но мне никогда не удавалось совместить в своем взгляде эти два разноплановых чувства. По очереди — пожалуйста! Чередуя ежесекундно — да нет проблем! Но чтобы одновременно — это вот никогда. А сидевший сейчас передо мной глубоко опечаленный чем-то глобальным брёхлый персонаж делал это без видимого напряжения.

— Вы кто? — задал свой первый вопрос Ивахара, усаживаясь за стол и приглашая меня жестом присоединиться к нему.

— Катагири, — выдавил из себя двуликий страдалец и издал гортанью близкий к неприличному булькающее — хлюпающий звук, после чего неожиданно брякнул: — Сами знаете…

— Вам плохо? — не обратив внимания на последнюю ремарку, спросил сердобольный Ивахара.

— Нет, — крутануло головой невразумительное человеческое создание, которому теперь можно привесить на комариную шею бирку с надписью «Катагири».

— Точно нет? — недоверчиво переспросил майор.

— Водички нельзя ли? — прошептал Катагири и так сильно икнул, что мы с Ивахарой синхронно дернулись на своих стульях и одновременно прикрыли на груди руками свои пока не запятнанные ничем, словно честь офицера, мундиры.

Ивахара нажал на никелированную кнопку в торце столешницы, и из-за двери показалась голова нашего проводника — лейтенанта.

— Сасаки-кун, принеси воды, пожалуйста.

— А вам кофе не подать, господин майор? — с приторной услужливостью начинающего официанта откликнулся Сасаки.

— Вы кофе будете, Минамото-сан? — обратился ко мне Ивахара. При произнесенном второй раз за последние тридцать секунд слове «кофе» вялый Катагири окончательно позеленел и вновь изверг из себя страшный чавкающее — хлюпающий звук, подобно тому с которым заблудившийся в бескрайних болотах Восточного Хоккайдо беспечный путник безвозвратно проваливается на веки вечные в мерзкую, прожорливую топь, ничего не успевая крикнуть в необъятную сумеречную пустоту вокруг себя.

— Не откажусь.

— С сахаром, со сливками? Или просто черный?

— С лимоном, если можно. — Я люблю озадачивать чужих подчиненных тогда, когда они находятся в неудобном положении. Вот и сейчас наивный Сасаки надеялся быстро от меня отделаться, получив стандартный заказ на черный или с молоком кофе, и потому он не почесался зайти внутрь кабинета и вопрошал с порога. Мой лимон его ошеломил, и он стал решать, как ему быть дальше, то есть просунуть в кабинет вслед за головой все свое тело или же ограничиться только все той же головой. Дело в том, что пить кофе с лимоном у нас в Японии не принято. Более того, это не принято, по-моему нигде, кроме России. Первый раз я попробовал этот дьявольский, но в принципе не смертельный напиток еще в детстве, когда отец затащил к нам домой в Токио какого-то знаменитого советского журналиста — япониста, пробавлявшегося в столице съемками гневных и обличительных телерепортажей о традиционных весенних выступлениях японских профсоюзов, — грузного и щекастого великанчика со смешной фамилией, которую я, разумеется, точно не помню: то ли Цветков, то ли Светлов — что-то в этом роде… Так вот этот Цветков — Светлов и предложил маме бросить в сваренный ею кофе по кружочку лимона. Сам он, а заодно и папаша мой безудержный кофе этот пить не стали, а, помнится, ударили по саке, поднимая один за другим тосты: то за успех японского профсоюзного движения, то за достаточную наполняемость бюджета тогда мне еще неведомой информационной программы «Время». Мы же с мамой хлебнули из вежливости приготовленного по умному совету шумного гостя напитка. С тех пор я его время от времени попиваю, то есть, как любит шутить мой друг Ганин, «живу попиваючи». Честно говоря, особой прелести в этом зелье я не нахожу но, когда Ганин предлагает мне выпить с ним дома кофейку, никогда от вбрасывания в него лимонного кружка не отказываюсь, и делаю это не из вежливости и мягкотелости, а из хорошо знакомого всем японцам физиологического желания испытать редкие вкусовые ощущения и тем самым выделиться из общей толпы, пьющей кофе только со сливками и сахаром.

— Э — э—э… — ржавой дверной петлей проскрипел Сасаки, — лимон у нас… Лимона у нас… Извините… Есть только сок… В чашечках таких, запаянных, знаете? Не очень натуральный… Для чая… С лимоном…

— Хорошо, лейтенант, давайте ваш не очень натуральный сок, — снисходительно согласился я, ехидничая про себя по поводу того, как легко огорошить провинциального лейтенантика оригинальным гастрономическим заказом.

И тут неожиданно подал голос Катагири:

— И мне лимон… сок лимонный… и водички побольше, если можно… сами знаете…

Сасаки получил от Ивахары кивок одобрения заказов нашей троицы и исчез.

— Итак, пока несут лимон, расскажите, что у вас случилось? — посерьезнел в одночасье Ивахара.

— Машину угнали… — икнул в ответ тоскливый Катагири.

— Вы где живете? — Ивахара пролистнул папочку, всученную ему Сасаки в коридоре две минуты назад.

— Цветочная улица, седьмой квартал, сами знаете, Елисейские Поля.

— Какие Елисейские Поля? — Ивахара поднял свои широкие брови.

— Сами знаете, дом так называется: «Елисейские Поля», — пояснил Катагири.

У нас любят давать обычным многоквартирным домам броские иностранные названия, все больше, кстати, французские. Мой друг Ганин, например, живет в стандартном четырехэтажном доме, который называется — ни много ни мало — «Монмартр». То есть живет-то он на окраине Саппоро, но на, вернее, в «Монмартре», то есть вроде как в самом настоящем Париже. От этого и работа у него спорится, и с почками проблем нет. Вот и этот грустный Катагири туда же — у него, значит, не четырехэтажный картонный сарайчик с тонюсенькими, не греющими даже в несуровые октябрьские деньки асбестовыми стенами, а целые «Елисейские Поля». Хотя если весь наш Отару с единственным невразумительным каналом, который последний раз чистили лет двадцать назад, — это самая что ни на есть японская Венеция, то почему бы Катагири не пожить в якобы Венеции на якобы Елисейских Полях. В конце концов, для нас, японцев, все дело в магии имени, очаровании бренда: настоящие, парижские Елисейские Поля — это вона где, а наши, отарские, под боком — можно прийти, потрогать или даже квартиру снять.

— Адрес? — продолжил удовлетворенный лапидарным комментарием Катагири Ивахара.

— Я же говорю: Цветочная улица, сами знаете, седьмой квартал… — начал повторять Катагири.

— Квартира? — конкретизировал свой вопрос Ивахара.

— Триста четыре.

— Квартира ваша?

— Ну моя, чья же еще… сами знаете…

— Я спрашиваю: вы ее владелец или снимаете?

— А-а, в этом смысле…

— Исключительно в этом!

— Снимаю, конечно! Сами знаете… Какой там «владелец»…

— Понятно. Что по машине?

— Нету машины больше, — сокрушенно качнул давно не чесанной головой Катагири.

— Сами знаем, — не удержался я от приступа ехидства и прилива сарказма.

Здесь раздался легкий тычок в дверь, и из-за нее осторожной уточкой выплыл Сасаки с подносом в руках. Он бережено составил на стол принесенные напитки: две потрескавшиеся казенные чашечки с кофе, над которыми еще веял легкий парок, он поставил перед Ивахарой и мной, Катагири подвинул два запотевших стакана с водой и между мной и Катагири разместил блюдечко с горкой малюсеньких пластиковых чашечек — баночек с лимонным соком.

— Вы сколько сока будете? — поинтересовался у меня Катагири, оживший при виде воды.

— Одну упаковку, — ответил я, отодрал от хрупкой коричневой чашечки крышечку из фольги и влил вязкую желтоватую жидкость в свою чашку.

— Тогда можно мне?.. — Своего вопроса Катагири не закончил и стал судорожно сдирать фольгу со всех остальных чашечек с лимонным соком и вливать его в поданную ему воду.

Влив пять или шесть доз сока в первый стакан, Катагири трясущимся указательным пальцем левой руки размешал свой самодельный лимонад и залпом выпил эту не самую аппетитную смесь, от одного только вида которой у меня где-то под гландами появились первые симптомы изжоги. Затем в течение следующих тридцати секунд он повторил это священнодействие уже со вторым стаканом, проглотив который тем же ритуальным залпом в очередной раз громко булькнул — хрюкнул и сразу весь как-то обмяк и обвис.

— С вами все в порядке? — вновь недоверчиво спросил его Ивахара.

— Теперь пока да, — крепнущим на глазах голосом откликнулся Катагири, и в это, глядя на него, можно было поверить.

— Говорить можете?

— Могу! Сами знаете…

— Говорите!

— Что говорить? Адрес опять? Цветочная ули…

— Про машину рассказывайте.

— Да — да, машина… — При упоминании о своей драгоценной потере Катагири вновь поник, но уже не так глубоко, как в начале нашей приятной застольной беседы.

— Что за машина у вас?

— «Челленджер».

— Что за «челленджер»?

— Ну это, в общем, сами знаете, «мицубиси — паджеро». Модель такая: вроде как «паджеро», но «челленджер» называется. И немножко другая, сами знаете…

— Ваша собственная? — Произнесенный с изрядной порцией недоверия вопрос Ивахары звучал вполне логично: невразумительная комплекция потерпевшего, дешевенькие футболка и джинсы, линялая, в прошлом темно — коричневая, а теперь протертая в районе карманов и локтей до белого цвета курточка, издающая столь раздражающий меня запах многовековой плесени, — все это говорило о том, что гражданин Катагири мог скорее, управлять такой дорогой машиной, как джип «паджеро», по доверенности, скажем, отца — инвалида или деда — ветерана Цусимы и Хасана, нежели быть его полноправным и единственным владельцем.

— Собственная, конечно, — не без гордости пролепетал Катагири; — Моя собственная машина. «Челленджер» называется… То есть «мицубиси — паджеро»…

— А где машину ставите?

— Ну у нас прямо на улице, на дороге то есть, сами знаете, есть шесть секторов у тротуара. Вот один сектор мой.

— Так, и?..

— Ну вот вчера вечером я машину поставил на свое место, а сегодня утром встал, смотрю — а ее нет. Сами знаете, пустое место… Только какие-то следы рядом мелом нарисованы, как будто человек лежал…

— Вы знаете, что случилось сегодня утром на этом самом месте?

— На каком месте?

— Где «человек лежал».

— Н — нет… А что там случилось?

— Там убили иностранца.

— Как это?! — При слове «убили» Катагири преобразился, и во взгляде его к тоске и апатии вдруг примешался налет некоторой туманной заинтересованности в возможном приобщении к великим событиям не подпускающего его к себе близко в обычные дни глобального мира.

— Ножом в спину — пояснил Ивахара.

— Вы в котором часу вчера машину припарковали? — Я решил, что пора вступлений и прелюдий прошла.

— Не помню точно… Где-то около трех или, может, после трех… сами знаете…

— Каких трех? — вклинился Ивахара. — Вы же только что сказали «вечером»!

— Ну не вечером, а ночью уже… — Катагири стыдливо потупил потускневший опять взор.

— Так что, в три ночи парковались, что ли?

— Да, где-то в это время… Да и не надо мне парковаться, сами знаете… Просто поставил машину у тротуара — и все…

— Вы можете конкретно все рассказать? Детально? — Ивахара начал терять терпение.

— Да… Нет, не могу… Не очень могу… — залепетал Катагири.

— Почему не можете?

— Сами знаете…

Тут мне надоело терпеть и слушать всю эту грустную и бесперспективную волынку, приправленную не самым вежливым рефреном, и я решил предложить Катагири готовый текст на утверждение:

— Ивахара-сан! Господин Катагири стесняется нам с вами рассказать всю правду по той простой причине, что вчера вечером и ночью он управлял своим «челленджером», он же «мицубиси — паджеро»,`в нетрезвом состоянии. Так ведь, Катагири-сан?

Катагири опустил повинную голову дважды громко икнул и загробным голосом попросил:

— Еще водички можно? С лимоном…

Ивахара вызвал Сасаки и распорядился на предмет ингредиентов живительного зелья для потерпевшего. Я же продолжил распространяться вслух по поводу без труда прочитываемой ситуации:

— Итак, Катагири-сан, вчера по случаю воскресенья вы со своими друзьями в ресторане приняли на грудь…

— С другом… в баре… сами знаете… — прервал мой вдохновенный монолог невеселый Катагири.

— А об утреннем происшествии под своими окнами вы ничего не слышали по той простой причине, что спали все утро сладким весенним сном. Насколько я понимаю, наши сотрудники, обходя квартиры во всех домах в районе убийства, к вам просто не дозвонились. Вы спали так крепко, что звонка в дверь просто не слышали, да?

— Нет, — неожиданно прекратил соглашаться со мной Катагири.

— Что «нет»? — Мне не понравилось, что моя безукоризненная логика вдруг дала сбой.

— Я слышал звонок в дверь… Вернее, звонки… Сами знаете… Он… Они… Не знаю… Долго звонили… Раз десять, наверное…

— Почему же не открыли тогда?

— Я встать не мог..

— Что, так много выпили вчера?

Катагири молча кивнул и проворно принял из рук незаметно появившегося из-за наших с Ивахарой спин Сасаки поднос с тремя стаканами воды и повторной горкой лимонных чашечек.

— Когда обнаружили пропажу машины?

— Минут сорок назад. — Катагири взглянул на висевшие на стене вокзальные часы.

Я машинально посмотрел на его запястья: часов у него не было. Интересно, он с похмелья забыл их надеть или у него их, элементарно, нет? Если «паджеро — челленджер» его собственный, значит, он должен был или иметь на личном банковском счету, что вряд ли, или взять в банке кредит где-то на три — три с половиной миллиона иен. Так что я не удивлюсь, если действительно окажется, что наручных часов у него нет и что вчера с подобным себе доходягой он из экономии и по бедности пил в непотребном припортовом кабаке безо всякой закуски, и потому теперь его так неудержимо тянет на кисленькое.

— Как вы узнали, что машину угнали? — спросил Ивахара.

— В окно посмотрел, сами знаете, и сразу узнал, — хладнокровно парировал Катагири.

— Ключи от машины есть только у вас?

— Конечно, только у меня.

— Ваши родственники, друзья, знакомые не могли без вашего ведома ею воспользоваться.

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен. Я в Отару один живу, сами знаете: все родня на Кюсю у меня. А друг у меня один…

— С которым вы вчера пили?

— Ага, Дзюн-кун… Наканиси фамилия…

— Он не мог взять?

— Не, не мог… Во — первых, я ему сроду ключей не давал, а во — вторых, сами знаете, я ему звонил перед тем, как к вам идти. Его мать сказала, что он спит еще, что он себя плохо чувствует, так что даже на работу не пошел… Сами знаете…

— А вы почему не на работе? Вы вообще где работаете? Сами-то знаете?

— Знаю, в компании я работаю. «Синдо — суисан» называется, рыбная компания, небольшая. Мы русским крабом торгуем… Ну там, сами знаете, еще креветка, кальмар, ламинария… Я шефу-то позвонил, сказал, что у меня с машиной вот такая проблема. Он и сказал, чтобы я к вам сюда ехал… А на работу говорит, не ходи сегодня. Шеф у нас, сами знаете, с пониманием…

— Вы в этой компании кем работаете-то? — спросил я, все еще не веря, что этот несуразный манекен для носки брюк может работать в такой денежной отрасли. На русской рыбе, конечно, можно и на три «паджеро» заработать.

— Я младший экспедитор, — успокоил мое взыгравшее самолюбие скромный Катагири.

— Машину давно купили?

— В декабре.

— Прошлого года?

— Да.

— Резина зимняя на ней еще стоит?

— Да, зимняя, сами знаете.

— «Бриджстоун»?

— Ага, «Сноу — куин».

— Если не секрет, почему до сих пор колеса не поменяли? Весна же давно…

— Я когда покупал в декабре, только с комплектом зимних шин ее брал. Так дешевле было. Сейчас вот, сами знаете, собирался с летней премии в июне летние покрышки справить…

— Сколько стоит ваш «челленджер»?

— Четыре с половиной миллиона, — демонстративно отчетливо произнес Катагири.

— Сколько?! — хором переспросили мы с Ивахарой.

— Сколько слышали. Четыре миллиона пятьсот десять тысяч. Сами знаете, «челленджер» ведь…

— Почему так дорого? — развел руками мой ошеломленный коллега, у которого, если мне память не изменяет, потрепанная «тойота — королла», купленная одиннадцать лет назад за сумасшедшие тогда, а нынче скромненькие полтора миллиона иен.

— Ну, во — первых, мотор. Я по максимуму брал: три с половиной литра, двести «лошадей». Это ведь шесть цилиндров, сами знаете. — Перечисляемые вслух замечательные достоинства украденного джипа явно ласкали Катагари слух. По всему было видно, что книжка со всеми описаниями прелестей «челленджера» была выучена им года за два до покупки вожделенного «железного коня». — Салон кожей отделан. Подвеска регулируемая. Полный привод, конечно, сами знаете, но передний мост можно отключать летом или на гладкой дороге, чтоб бензин экономить.

— Так у вас не дизельный, значит, «паджеро»? — встрял в возвышенный монолог Катагири любопытный Ивахара.

— Бензиновый, сами знаете. Дизельные, они только четырехцилиндровые. Хотя у них, правда, свечи накаливания в цилиндрах и электропрогрев топливного провода — это для нашей зимы здорово очень. Утром, сами знаете, на Хоккайдо у нас дизель-то так просто не заведешь. Но я, сами знаете, бензиновый взял: от бензина выхлопы не такие черные, машину сзади не так пачкает. Ну и, во — вторых, комплектация: у меня там терминал универсальный с проигрывателем для компакт — дисков на девять пластинок, еще для ди-ви-ди и для мини — дисков. Сами знаете, навигация все — японская, спутниковая, кондиционер…

— Понятно — понятно. — Ивахара повернул в мою сторону свое широкое лицо и еще раз, уже в мой адрес, повторил: — Понятно…

Я же ответил майору не менее глубокомысленной гримасой и обратился к Катагири:

— Какая система безопасности у вас установлена?

— Две подушки, сами знаете, под торпедо…

— Нет, извините, я неправильно сформулировал вопрос. Противоугонное устройство у вас там какое?

— А, это… Замок электронный, в смысле зажигание. Блокировка дверей автономная, то есть если даже салон открыть, двигатель запустить проблематично. Насколько я помню, там динамический синхрон — он не сканируется, так, по-моему… Но, сами знаете, я в этом плохо еще разбираюсь: три месяца только на ней езжу… Да и зимой как-то в ней на улице возиться не тянет… Вот весной планировал покопаться повнимательнее…

— Да, кстати, а наездили-то много? За три месяца?

— Какое там «много»! У нас в Отару сами знаете, по этим нашим горкам обледеневшим даже на полном приводе не очень-то поездишь!

— Так все — таки сколько?

— Да меньше тысячи… Километров девятьсот с небольшим…

— Да, действительно немного, — согласился я с Катагири.

— Да у меня вся езда обычно с мая начинается: то в Вакканай надо ехать, то в Немуро. Тогда километраж и пошел бы…

— Машина на случай угона застрахована? — Ивахара задал наконец самый важный в такой ситуации вопрос.

— В том все и дело, что нет… — Серо — зеленое лицо Катагири опустилось куда-то вниз, практически на уровень столешницы.

— Что так? — не без ехидства поинтересовался я у унылого потерпевшего, который теперь мог надеяться только на чудо, которое способны сотворить исключительно славные отарские полицейские. Кроме как мы, больше в такой ситуации ему никто не поможет.

— Сами знаете, сколько за страховку платить надо, — огрызнулся и сам прекрасно понимающий всю трагичность ситуации Катагири.

— Догадываемся, — отозвался Ивахара. — Тысяч пятьдесят в год? Или побольше?

— Какие «пятьдесят»?! — вскипел Катагири.

— А сколько?

— Сто семьдесят — не хотите?!

— Чего «сто семьдесят»?

— Тысяч! — Катагири с рыкающей икоты стал все больше переходить на визгливый дискант.

— Почему так дорого? — спросил Ивахара спокойным тоном обывателя, вносящего ежегодно страховой компании за свою великовозрастную посудину которую уже лет пять как ни в какую комиссионку не возьмут, не более пятнадцати тысяч иен.

— А это вас надо спросить!

— Мы, Катагири-сан, не частная страховая лавочка! — обиделся Ивахара. — Мы — полиция и страховыми тарифами не занимаемся.

— Понятное дело! — пискнул откуда-то из — под стола обиженный Катагири.

— Тогда что же вы нас обвиняете?

— А кого мне еще обвинять? Я, сами знаете, на машину два с половиной года деньги копил, чтоб кредит под нее в банке не брать, чтоб, ну, сразу чтоб моя была… Вот два с половиной года назад и пошел сразу по страховым конторам выяснять, сколько полная страховка стоит. Тогда все, сами знаете, говорили, что по полной программе, то есть на случай аварии, там, если человека я перееду, и угона тоже и прочих радостей, — не больше шестидесяти тысяч в год. О'кей, это мне тогда подходило. А тут, как дело до покупки дошло, в ноябре то есть, сами знаете, они мне говорят: сто семьдесят давай, если по полному циклу. Я говорю: чего так дорого-то? А они говорят: пока ты, милый, деньжата свои копил, такие машины, как у тебя, стали угонять чаще. У нас, говорят, туг на Хоккайдо на вас на всех денег не хватит ваши джипы оплачивать. Короче, за два года они противоугонную страховку раза в полтора подняли. Ну а за ней и все остальные. Сами знаете этих кровососов!

— Знаем, сами страховки платим, — поддержал я Катагири в его стихийном социальном протесте. — А нас вы, значит, обвиняете в том, что мы угонщиков не ищем, да?

— А кто же их должен искать, если не вы? Кто вот сейчас мою машину искать должен? Сами знаете…

— Мы, конечно, — кивнул Ивахара.

— Так ищите… — выдавил из своего вновь приступившего к иканию чрева расстроенный Катагири.

— Особые приметы у вашей машины есть какие-нибудь? — спросил я на всякий случай, так как спрашивать про номер было все равно излишне: у меня жуткая память на всякие цифры: ни телефонных номеров, ни паролей на компьютер запомнить не могу.

— Да какие приметы, сами знаете! Только успел Дораэмона на зеркале в салоне повесить.

Дораэмонами у нас увлекаются недалекие и наивные детишки: образ этого мифологизированного бело-голубого кота с пропеллером на башке раскручен по всей программе, и куда ни пойди — никуда от этого Дораэмона не денешься. Но чтобы вот немаленький уже парень…

— Вам сколько лет, Катагири-сан?

— Тридцать восемь. А что?

— Нет, ничего… Музыка навеяла…

…увлекаться этими безделицами, да еще до такой степени, чтобы украшать ими салон солиднейшего джипа, — этого я не понимаю. Хотя в принципе понять такого персонажа, как этот недотепа, несложно. Каждый из нас стремится компенсировать отсутствие у себя чего — либо: лысый прикупает шиньон, лохматый бреется наголо, а хлипкий и неуверенный в себе покупает гигантский «челленджер», чтобы показать всему миру какой он крутой, и сам того не понимает при этом, что мир, как бы он ни пыжился, никогда не разглядит его скромную персону за тонированным стеклом, отделяющим бездонную пещеру салона от требовательной и любопытной окружающий среды. Сколько их, таких Катагири, разъезжает по нашим узким, но весьма протяженным и разветвленным, благодаря муравьиной деятельности депутатов — прохиндеев типа сегодняшнего Тануки, дорогам: катят себе в высоченных и широченных джипах, голов их воробьиных из-за рулевых колонок и не видно, а они знай себе рулят и левым глазом на голубеньких Дораэмончиков, что на зеркалах заднего вида болтаются, косятся.

— Дораэмон пластмассовый?

— Нет. — По всему было видно, что Катагири жалко куколку не меньше пропавшего джипа. — Тряпичный такой. Войлочный, что ли, сами знаете…

— Хорошо, Катагири-сан, — хлопнул по столу Ивахара. — Вы сейчас пройдете в отдел дорожной службы…

— Зачем это?

— Заявление напишете, все по форме, как полагается. Вы что думаете, мы и вправду ваш «челленджер» искать не будем?

— А что, будете? — искренне удивился Катагири.

— А что вас смущает? Почему вы такие вопросы задаете? — обиделся Ивахара.

— Ну так я же за свои деньги машину брал.

— И что?

— Ну обычно, сами знаете, когда на кредит банковский покупаешь, тогда полиции перед банком неудобно, то есть тогда, говорят, действительно ищут. Вернее, вы тогда ищете…

— А если за свои деньги купил, тогда нет, что ли? — хмыкнул Ивахара.

— Так тогда считается, что это только моя проблема — и все. Кто я такой, чтоб ради меня стараться? — достаточно верно определил свое социальное положение знающий толк в самоуничижении Катагири.

— У нас, Катагири-сан, не частная лавочка, а полиция! — ткнул себя в левый погон Ивахара. — И нам все равно, на какие деньги вы купили свой джип.

— А страховка? — Недоверчивый Катагири все никак не хотел униматься.

— Это действительно ваша проблема, но опять же, поверьте, даже в тех случаях, если крадут застрахованную машину, страховые компании на нас не давят — кишка у них тонка, чтобы на нас давить.

— Значит, правда будете искать? — вяло блеснул своими тусклыми очами пострадавший.

— Значит, правда! — Ивахара поднялся из-за стола, призывая нас покинуть комнату вместе с ним.

В коридоре нас поджидал поднаторевший за сегодня в ремесле официанта Сасаки. Я бы не удивился, если бы в его руках оказались чашечки с лимонным соком, но руки его были пусты и вытянуты по швам по случаю появления в непосредственной близости не очень высокого, но самого что ни на есть своего прямого начальства. Ивахара послал Катагири с Сасаки писать заявление об угоне, а сам повернулся ко мне, взял меня под локоток и повел по направлению к своему отделу:

— Ну что, Минамото-сан, кое — что начинает вырисовываться, да?

— Да, Ивахара-сан. Причем не совсем даже «кое — что», а, кажется, даже уже «что-то».

— Я, знаете ли, Минамото-сан, рационалист по натуре. Лучше недоговорить, чем сказать лишнее.

— Сглазить боитесь?

— Что-то вроде того…

— «Что-то» или «кое — что»?

— Пожалуй, все — таки «что-то», — адекватно отреагировал рациональный и прагматичный Ивахара на мою подначку.

— Значит, Ивахара-сан, я поеду в Саппоро и начну собирать данные по всем угонам за последний год…

— Как это «в Саппоро»? — достаточно искренне удивился Ивахара.

— Да не хочу я вам пока мешать. — Мне пришлось слегка покривить душой, чтобы не вызывать в чересчур чувствительном, как и все начальники среднего звена, Ивахаре излишнее беспокойство своим присутствием. — Машину Катагири ваш дорожный отдел искать будет — чай, не первый угон у них. А вы пока поднимайте информаторов: надо искать документы Ищенко.

— Документы должны быть вместе с вещами…

— С какими вещами?

— С аксессуарами. Вы же слышали, как Катагири все это описал. Не салон, а прямо дискотека на колесах с передвижной лабораторией.

— Вы серьезно полагаете, что машину сначала обчистили, а потом угнали?

— Это один из вариантов.

— Да, но в этом случае у Ищенко должен был быть напарник, у которого остались и его документы, и добыча.

— Значит, надо идти еще раз на «Юрия Кунгурцева» и поработать с командой.

— Думаю, что номер дохлый.

— Да? Почему?

— Если предположить, что у Ищенко был напарником кто-то из его команды, то этот кто-то, или, если вам, Ивахара-сан, приятнее, кое — кто, знал бы о наличии в вещах Ищенко краденого барахла.

— Конечно, знал бы.

— Ну а раз из экипажа на судно ночевать не явился только Ищенко, значит, его напарник должен был бы каким-то образом на его отсутствие среагировать. Надежнее всего в этом случае было бы повыбрасывать все эти автомобильные штучки в иллюминатор — и дело с концом.

— Так ведь жалко с добром расставаться! — Ивахара уже довел меня до двери в отдел, и теперь мы вдвоем стояли перед входом, испытывая одно и то же чувство: серьезный разговор двух серьезных начальников не должен становиться достоянием ушей сотрудников отарского русского отдела. Зачем так, исподволь, подбрасывать подчиненным ценные мысли для разработки версий? Лучше окончательно оформить самые перспективные и плодотворные идеи в разговоре с равным по чину собеседником и затем в виде приказов и директив раздать их дисциплинированным подчиненным.

— Все это маловероятно, Ивахара-сан.

— Вы так думаете?

— Конечно. Если предположить, что Ищенко действовал не один, тогда напарник должен был вернуться на судно, зная о гибели Ищенко. Однако с судна никаких сигналов вы не получали и на пропажу матроса вышли самостоятельно, так ведь? — Я не стал упоминать фамилию исполнительного Сомы как разыскавшего брешь в личном составе «Юрия Кунгурцева», чтобы не тревожить честолюбия Ивахары.

— Так.

— Вот. Теперь документы. Если считать, что их взял соучастник, то непонятно, зачем он это сделал. Рассчитывать на то, что мы не установим личность погибшего, глупо.

— А вы считаете, что русские умные?

— А вы считаете, что такие вот японцы, как этот наш с вами недоделанный Катагири, умный? — Мне стало обидно за моего друга Ганина и за приятелей отца.

— Да уж, Катагири…

— Так вот, Ивахара-сан. Мне представляется все это несколько иначе, и давайте пойдем по всем направлениям, хорошо?

— «Иначе» — это как? По-вашему, около этого несчастного «челленджера» столкнулись интересы мелкого автомобильного воришки и рыбы покрупнее?

— Что-то в этом роде. Может статься так, что мы через денек — другой вообще передадим это дело в дорожный отдел. Там ребята про угонщиков все знают — вот и будут «челленджером» заниматься; А мы с вами передохнем малость. В конце концов, в этом случае русский будет фигурировать как жертва, так что наше дело будет сторона…

— Хорошо, Минамото-сан, — Ивахара наконец взялся за ручку двери, — мы начнем искать документы Ищенко и работать с нашими дорожниками, а вы в Саппоро прикиньте ситуацию с угонами аналогичных машин по всему Хоккайдо и соотнесите их с заходами в наши порты русских рыбаков — главным образом нашего любимого «Юрия Кунгурцева». Все портовые данные я вам через часок подошлю по электронной почте и по факсу хорошо?

— Хорошо, Ивахара-сан. Параллельно не забудьте пройтись по ножу ладно?

— Само собой. Вы когда подъедете?

— Да, думаю, завтра. Мы пока с вами будем часто видеться. Ничего?

— Ничего — ничего, с удовольствием! Всегда рад! Отцу вашему от меня огромные приветы и наилучшие пожелания!

— Обязательно! — Мы раскланялись, и я спустился вниз к своему «сивику».

Вырулив за ворота двора полицейского управления, я на первом же светофоре оказался перед заковыристой дилеммой: повернуть сразу направо, чтобы выезжать из Отару по верхней, идущей от вокзала улице, или же продолжить спускаться прямо, к пору, и там уже поворачивать направо и ехать вдоль моря. Двигаться поверху было быстрее, так как все припортовые магистрали обычно заставлены туристическими автобусами, которых, невзирая ни на какие понедельники со вторниками, с наступлением апреля становится все больше и больше. С другой стороны, проехать еще раз мимо «Юрия Кунгурцева» было бы логичнее с профессиональной точки зрения. К моменту включения нижней лампы светофора, которую у нас все почему-то называют синей, но считают при этом зеленой, стратегически важное решение было принято, и я стал спускаться с крутой горки, ведущей к порту. Упершись в канал, я не стал поворачивать направо, а переехал главную отарскую достопримечательность — постоянно мутную и невразумительную, — доехал до последнего перед портом светофора и только тут включил правую мигалку.

Как только я стал заруливать вправо, в поле моего соколиного зрения попал весьма странный объект, вернувший меня вместе с моей бездонной памятью на два часа назад. На углу, напротив меня, сияла на солнце пунцовым румянцем аляповатая вывеска «Ред-шоп», возле дверей которого, на скромной пятиместной стоянке, красовался бурый джип мастодонт, поразивший меня своим ужасающим видом в порту у трапа «Юрия Кунгурцева». А рядышком с этим автомобильным киборгом притулился скромненький серебристый «мицубиси — галант» с до боли знакомым номером: «Саппоро 52, Я—92–08». Соединив в сознании обе машины с образами их владельцев и прикинув, что вот так вот вдруг, нежданно — негаданно, подвернулась возможность совместить приятное с полезным (точнее, полезное с приятным, потому как первым я все — таки увидел джип, а затем уже — «галант»), я бросил взгляд во все три зеркала заднего вида, убедился, что от моего дерзкого маневра никто и ничто не пострадает, резко принял влево, выскочил на встречную полосу вывернул машину на девяносто градусов по отношению к тротуару тормознул посередине проезжей части, врубил задний ход и с ревом и свистом загнал послушный «сивик» в компанию с мастодонтом и «талантом».

Прежде чем подняться в магазин, я удовлетворил — правда, только отчасти — свое неуемное любопытство. Я обошел страшную машину со всех сторон и обнаружил спереди на решетке радиатора и сзади на кормовой дверце таинственную аббревиатуру «GAZ». Кроме сокращенного названия производителя советской «Волги», в моих необъятных мозгах ничего похожего и ассоциативного не всплыло, и я решил закончить установление «личности» этой более чем оригинальной броневой конструкции на четырех огромных колесах уже в магазине. По случаю понедельника магазин был практически пустой: за прилавком сонно зевал уже знакомый мне силач Накамура, у стеклянного шкафа колдовали двое иностранцев. Увидев меня, Накамура нисколько не удивился, удостоил небрежным поклоном и продолжил изучение какого-то журнала или каталога — от дверей мне было не разглядеть, какого именно. Мне же пришлось затаить на время любопытство по поводу джипа и обратить все свое внимание на одного из покупателей:

— Привет, Ганин! Ты как здесь?

— О, Такуя! — Ганин явно не ожидал, что я застукаю его в беспошлинном магазине в самом начале рабочей недели, и потому даже слегка смутился, чего обычно с ним никогда не случается. — А ты как?

— Да вот дела, понимаешь… Понедельник — работаем…

— У меня тоже дела. Познакомьтесь! Плотников Олег Михайлович, доцент ЛГУ — Ганин ладонью указал на своего спутника.

Тот оторвался от нижней полки с видеомагнитофонами, разогнулся и постарался исполнить нечто вроде нашего поклона. Вышло у него весьма неуклюже, но один тот факт, что он не стал протягивать мне руку, произвел на меня приятное впечатление.

— А это мой друг — Такуя Минамото! — Ганин простер свою никогда не скудеющую сэнсэйскую длань в моем направлении.

— Приятно познакомиться! — довольно интеллигентно, без варварского дальневосточного акцента отреагировал на мое появление Плотников.

— Взаимно! — без затаенных обид и задних мыслей парировал я. — Какими судьбами к нам?

— Я на конференцию приехал в университет Хоккайдо.

— Что за конференция? — поинтересовался я не столько для продолжения умной беседы с образованным собеседником, сколько для демонстрации навострившему свои слоновьи уши Накамуре своего достойного уровня владения языком Ленина и Маяковского.

— По Лескову.

— Понятно. — Я опять практически не покривил душой (сказал бы это вслух — лукавый Ганин обязательно бы добавил: и телом…), ибо папаша мой в свое время два года переводил что-то из этого Лескова: что, убей — не помню, помню только, что что-то мрачное и глубоко шекспировское, постоянно отсылавшее неуемного отца к справочникам по фрейдизму и Уголовному кодексу.

— Олег Михайлович попросил меня его в Отару привезти купить кое — что из аппаратуры, — объяснил не любящий недоговаривания и скрытности мой друг Ганин, давая мне понять, что с этим Плотниковым они не кореша, раз он для него Олег Михайлович. Наверное, вчера после пятнично-субботних прений по поводу реальности факта подковывания мерзких паразитов Левшами из российской глубинки посидели хорошо с этим Плотниковым, вот галантный Ганин, добрая душа, и согласился привезти его в Отару на своем «галанте».

— А что, в Саппоро разве электроника хуже? — ляпнул я не подумав и тут же покраснел от глупости заданного вопроса.

— Такуя, ты чего? — Ганин выпятил на меня свои бездонные серые глазищи. — Ты же знаешь, что в Саппоро техники для России нет, как, впрочем, и для Америки с Европой!

Да, это действительно так. Почему в пятом по величине городе нашей замечательной страны иноземцы, желающие увезти к себе на далекую родину в качестве вечной — ну или практически вечной — памяти какой-нибудь, скажем, телевизор или магнитофон, лишены возможности купить их в экспортном исполнении, остается для меня неразрешимой загадкой. Вроде громадные электронные магазины типа «Йодобаси — камеры» или открывшейся в конце прошлой недели «Бик — камеры» не развалились бы, если бы выставили где-нибудь в укромном уголке весь тот товар, которым заставлены все полки, стеллажи и шкафы в этом вот «Ред-шопе» мало походящего на продавца Накамуры. Все же ведь наше, японское, пускай и малазийско — таиландской сборки, но наше, красивое и надежное и вообще лучшее в мире. Зачем гонять бедных гайдзинов за полсотни километров в отарский порт к Накамуре и еще десятку подобных ему расторопных барыг и самим лишать себя верной прибыли, коль скоро, по данным нашего информационного управления, в Саппоро в год заваливаются на всякие там снежные и пивные фестивали десятки тысяч туристов? Мои рационалистические мозги понять это никак и ни за что не могут.

— Да — да, извини, Ганин, я все своими мерками меряю: сто вольт на сундук мертвеца. А вы что, Олег Михайлович, купить хотите, если не секрет? — Это я уже из вежливости поинтересовался: на самом деле мне до высокой и далекой лампочки, что желает увезти с собой в свой распрекрасный город на Неве этот потрепанный разночинец с плохо подстриженной бородкой клинышком и в не по погоде толстой пуховой куртке, замусоленной на вывешивающемся из-за брюк животе и продравшейся на левом рукаве, так что на полу в районе шкафа с видеоаппаратурой уже рассыпалась горстка гагачьего пуха.

— Сын просил проигрыватель для ди-ви-ди купить, но тут вот, мы с господином Ганиным смотрим, есть какие-то ограничения по зонам.

— Понимаешь, Такуя, по зонам ограничения, — начал хохмить Ганин, которого, видно, доцент шутками не балует. — Ограничения по лагерям получается: помнишь, раньше был соцлагерь…

— Ты, Ганин, не балагурь, а помогай человеку! — Мне пришлось встать на защиту скромного филолога из Петербурга и приблизить момент открытия для себя значения таинственной аббревиатуры «GAZ».

— Слушаюсь, господин майор! — буркнул в ответ кривляка Ганин и по-японски обратился к Накамуре: — Скажите, пожалуйста, а мультизонные проигрыватели у вас есть?

— Нет, мультизонных нет. Только для России, — отозвался из-за прилавка Накамура. — А чем вас эти не устраивают?

Ганин перевел своему Плотникову вопрос хозяина, и тот тяжело вздохнул:

— Понимаете, у нас в Петербурге не только наши диски есть. Из Европы много привозят, из Штатов. Они все в разных кодировках записаны, и смотреть их на одном проигрывателе нельзя. Нужен мультизонный. Не покупать же на каждую зону отдельный…

Ганин объяснил причину неудовлетворения ассортиментом удивленному Накамуре, и тот, пожав огромными, словно надутыми, плечами, хладнокровно произнес:

— Можем заказать вам мультизонный. Из Осаки или из Кобе. Подождать только придется, да и стоит он подороже.

— Подороже — это как? — поинтересовался Ганин.

— Не дешевле четырехсот долларов.

— Ого, в два раза дороже, чем эти! — Ганин кивнул на шкаф. — А сколько ждать?

— Неделю или дней десять.

— Понятно.

— Заказывать? — явно не веря в положительный ответ, спросил Накамура.

— Да нет, мой товарищ послезавтра уезжает.

— Тогда пусть этот берет. — Накамура кивнул в том же направлении, что и Ганин секунду назад. — И «Сони», и «Пионер» — модели прекрасные. Все русские довольны остаются.

— Вы их сегодня на «Юрия Кунгурцева» загрузили, да? — Я решил напомнить Накамуре, где и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились.

— Не только их, — не моргнув глазом парировал он. — Там большой заказ был. На краболовы мы сейчас техники много завозим.

— Платят хорошо?

— А то! Краб ведь!

— Вы давно здесь торгуете? — Я все пытался вспомнить, когда тут появился этот «Ред-шоп», но все никак не мог.

— Третий год уже.

Тут начавшийся было экскурс в историю процветающего магазина самой что ни на есть беспошлинной торговли был прерван беспардонным вмешательством Ганина, который закончил переводить накамуровские объяснения Плотникову, и тот что-то успел нашептать в чуткое к печатному и непечатному слову филологическое ухо моего друга.

— Скажите, а если мы сейчас заказ оставим, а я через две недели подъеду и заберу его? — по-японски спросил Накамуру Ганин.

— Так ведь друг ваш послезавтра уезжает. Вы же сами только что сказали…

— Да, он уедет, а я ему потом проигрыватель привезу.

— А вы что, не уезжаете? — Накамура несколько насторожился. — Вы позже едете?

— Нет, я вообще не еду. Я в Саппоро живу. И работаю. Иногда, — опять начал извергать из своих неуемных мозговых извилин языкастый на всех языках Ганин. — Просто я летом в отпуск в Москву поеду и вот моему коллеге отвезу его покупку.

— Значит, у вас виза рабочая?

— Да, рабочая, на три года.

— Ничем помочь не могу — отрезал Накамура, косясь на мои погоны и нашивки. — Мы без налогов товары продаем только по гостевым визам, по краткосрочным то есть. А по вашим документам вы должны покупать товары в обычном магазине и с обычным налогом.

— Понятно, — качнул головой разочарованный Ганин, сообразив, видно, что, если бы не мое присутствие, ловкий Накамура с удовольствием бы оформил всезонный и всепогодный ди-ви-дишный проигрыватель на визу Плотникова и дал бы возможность Ганину забрать заказ поближе к майским праздникам.

Ганин вернулся к специалисту по Лескову, а я подошел к прилавку, за которым неприступной скалой восседал Накамура.

— Так, значит, третий год торгуете?

— Ага.

— А раньше здесь что было?

— Раньше тоже такой же магазин был.

— Тоже «Ред-шоп»? Я что-то его не помню.

— Нет, раньше он «Грин — шоп» назывался.

— А, ну конечно же! — Я вспомнил наконец, что действительно на этом самом перекрестке много раз видел вывеску с названием «Грин — шоп» и теперь не мог этого вспомнить исключительно из-за того, что названия различались только цветами.

— «Грин — шоп» разоряться начал, и мы с партнером его выкупили. Сейчас все в порядке.

— А что это за броневик у вас у дверей стоит?

— Какой броневик?

— Вот и я хочу знать какой.

— Ах это!.. — Накамура как-то весь передернулся, повернулся куда-то назад и закричал по-японски: — Эй, Коврига, трам — пара — рам, ты опять своего «тигра» у дверей оставил!

На грозный клич Накамуры из двери между стеллажами появился означенный Коврига. Это был тот коротко стриженный русский гигант — славянский двойник Накамуры, который несколько часов назад затаскивал коробки с электроникой на борт «Юрия Кунгурцева».

— Ты, Дзюн, не ори, — на корявом японском прорычал обладатель хлебной фамилии. — Сейчас отгоню, я же только вернулся.

— Да устал я тебя просить, Коврига, свой танк подальше от покупателей прятать! Ставь сразу во двор, на служебную стоянку! Трудно, что ли?!

— Да поставлю сейчас. — Коврига стал пропихивать свое огромное тело сквозь узенький проход в прилавке. — В сортир я торопился, вот и поставил спереди…

— А что это за машина у вас такая интересная? — спросил я его по-русски.

— «Тигр» называется. Хорошая машина!

— Американская?

— Почему американская! Русская!

— Ну да! — Я был готов к какому угодно ответу, но только не к такому Нет, конечно, дизайн этого бронетранспортера вполне соответствует своеобразным идеалам игривой и витиеватой российской автомобильной мысли, но чтобы вот так вот по провинциальному портовому городишке самой продвинутой автомобильной державы мира разъезжал именно российский джип, это меня потрясло.

— А что, мне надо обязательно на японской, что ли, ездить? — Коврига продрался наконец сквозь прилавок и двинулся выполнять указание Накамуры.

Я вышел вслед за ним, чтобы поближе познакомиться с этим новым чудом света.

На стояночном пятачке у магазина машин за это время не прибавилось, и гордому патриоту Ковриге пришлось облить презрением только наших с Ганиным, как русские их называют, «японок».

— Так это вот у вас тут «GAZ» написано, — я указал Ковриге на фирменный знак на стойке решетки радиатора, — значит, это тот самый ГАЗ?

— А вы что, в русских машинах так же, как в русском языке, разбираетесь? — спросил Коврига, явно обрадовавшийся моему хорошему русскому.

— Да есть небольшой опыт, — поскромничал я, хотя, за исключением ну, может быть, только самых последних моделей, без проблем отличу «Ниву» от «Москвича», а «Ладу» от «Волги».

— Да, это тот самый ГАЗ. — Коврига вытащил из кармана черных джинсов ключи на брелке и вставил один из них в дверной замок. В последних солнечных лучах суетливого понедельника на правом запястье у него блеснул широкий золотой браслет, похожий на обычный ремешок для часов, только без оных. — Горького нет давно, а ГАЗ есть…

— Вы его что, из России привезли?

— Да нет, в России они на вес золота. Мало их. — Коврига открыл левую переднюю дверь и начал задирать ногу на высокий порожек. — Мне приятель по заказу из Арабских Эмиратов его привез.

— Откуда?! — как все — таки неисповедимы пути того, кого одни называют Богом, другие — лукавым, а третьи вообще никак не называют из-за ограниченности лексического запаса и отсутствия воображения.

— Хм, да из Эмиратов. — Коврига передумал залезать в кабину своего блиндажа на колесах.

— Почему из Эмиратов?

— Да их шейхи поназаказывали у ГА3а, а потом чего-то ездить на них расхотели. Вот их там и распродают.

— По дешевке? — Я уверен, что ни одна российская машина не может стоить больше десяти тысяч иен, то есть сотни долларов.

— А это кто что дешевкой считает.

— И если не секрет, то?..

— Семьдесят тысяч отвалил. Это без доставки. А за доставку еще, конечно, морем, правда, не очень дорого получилось…

— Ну семьдесят тысяч — это, в общем, и правда дешевка, — успокоился я на предмет завышения цен на русские бронетранспортеры арабскими нефтяными магнатами. — Не подержанная ведь машина-то?

— Нет, новенькая, — не без гордости задрал свою похожую на правильной формы булыжник голову Коврига. — А мне говорили, что японские полицейские немного получают.

— Что это вы вдруг на мою зарплату перешли? — Я был не готов вот так без подготовки перескочить из Объединенных Арабских Эмиратов, снабжающих Японию не только демпинговой нефтью, но и страшными российскими джипами, в нашу бухгалтерию, начисляющую мне двенадцать раз в году кое — какое вспомоществование, добавляя к нему в июне и декабре некое жалкое подобие премий в размере двух с половиной месячных окладов каждая.

— Сами же сказали, что для вас семьдесят тысяч — дешевка, — пожал такими же мощными, как у Накамуры, плечами Коврига.

— Для машины сумма небольшая. У вас тут двигатель какой?

— Американский дизель. С турбиной.

— Объем какой?

— Почти шесть литров.

— Ого! — Про такие джипы в Японии я даже и не слышал. — Это же таможенные сборы какие платить!

— Да, движок мощный. Корпус что надо! Клиренс высокий — сорок сантиметров, хочешь — ложись и отдыхай, плюс полный привод — так что пройдет где хочешь. Ну а таможня — она везде одинаковая: без денег ее не проскочишь…

— Вот я и говорю, что для такой машины семьдесят тысяч — цена небольшая. Я даже не знаю, наши-то такие вездеходы сколько стоят? Миллионов пять, не меньше. — Я вспомнил страдальца Катагири с его — вернее, уже (или пока?) не его — «челленджером» за четыре с половиной миллиона.

— Какие пять миллионов? — возмутился Коврига. — Вы мне в иенах говорите, что ли?!

— Так мы с вами сейчас в Японии вроде как.

— А я вам в долларах говорю: семьдесят тысяч!

— Обалдеть можно! — Если бы не сверхсолидная комплекция литого тела Ковриги, которая как бы априори предполагает абсолютную достоверность всего того, что извергается из верхней его половины, я бы ни за что не поверил в то, что русская машина может стоить таких денег.

— Да мало их. — Коврига потерял ко мне всякий интерес и забрался внутрь своей бронированной «крепости». — К тому же корпус полубронированный.

— Зачем вам броня? — поинтересовался я.

— Если завтра война, если завтра в поход… — запел неожиданно приятным хрипловатым голосом счастливый обладатель этого не ставшего после объявления его цены менее неказистым джипа.

Коврига через руль протянул мне из глубины салона свою пудовую ладонь, затем брякнул золоченым браслетом об рычаг коробки передач, вставил ключ в замок зажигания и заставил своего «тигра» зареветь так, что даже на Сахалине стало известно о начале у него брачного периода. Я поспешил уступить дорогу этому диковинному бронированному зверю, и Коврига, воспользовавшись моей любезностью, вывел машину со стоянки и поехал парковаться на зады магазинного здания.

В это время из дверей магазина вывалились Ганин с Плотниковым. В руках у последнего была синяя картонная коробка с видеокамерой «Сони».

— Что, вместо проигрывателя камеру купили? — спросил я. — Сами снимать решили, чтобы с готовыми дисками не связываться?

— Понимаешь, Такуя, — радостно замахал руками Ганин, — это мультисистемная камера и пишет на ди-ви-ди!

— Ура, Ганин! — Я громко хлопнул в ладоши, чтобы специалист по Лескову не подумал, что у нас в полиции служат одни только буки и бяки. — Мы спасены!

— Издеваешься! — по-детски нахмурился Ганин. — Сам того не понимаешь, Такуя, что это высший класс.

— В чем же, Ганин, этот высший класс заключается?

— Как в чем! Пишешь в нужном тебе формате на ди-ви-ди, ну вернее, сначала на мини — ди-ви-ди, а потом перегоняешь на обычный диск.

— Вы случайно, Олег Михайлович, не еврей? — обратился я к явно менее посвященному в тонкости видеозаписи в различных системах, придуманных американцами как страшное наказание Японии и Германии за проделки и хулиганства в годы Второй мировой.

— В каком смысле? — удивился доцент.

— Да в таком, что в переводе с языка глубокого индивидуального на предельно простой и доступный массам мой друг Ганин говорит, что это для евреев хорошо.

— Я, простите, не пойму вас. Почему вы решили, что я еврей. — Плотников одной рукой держал под мышкой драгоценную камеру а другой начал теребить и без того бесформенную бородку.

— Ладно, забудем про это, — вздохнул я, в очередной раз убедившись, что по-настоящему хохмить в этой жизни я могу только с моим другом Ганиным, которого я должен постоянно благодарить за то, что он есть, или хотя бы за то, что он бывает. — Извините, Плотников-сан, я просто о своем подумал.

— Ты в Саппоро, Такуя? — спросил Ганин, отпирая свой «галант» и спасая меня от обвинений в юдофилии. — Давай подбросим!

— В Саппоро, Ганин, но я на своей.

Ганин принялся вертеть головой, пытаясь разглядеть в начавших спускаться с гор на Отару ранних апрельских сумерках мою верную «короллу».

— Не верти башкой, Ганин, — отклеится! — предупредил я его. — Я сегодня на казенной.

— На этой, что ли? — Ганин презрительно взглянул на «сивик».

— Не нравится — не смотри!

— Да нет, немножко нравится…

— Ладно, не до твоих шуток сейчас. У меня человека убили.

— Ух ты! Слыхали, Олег Михайлович? — Ганин весь аж зарделся от счастья общения с таким значимым человеком, как я. — Человека убили — а мы с вами все мультизонные ди-ви-ди выпрашиваем!

— Вы-то сами в Саппоро едете? — спросил я у Ганина.

— Сейчас в автомобильный магазин подъедем — Олегу Михайловичу надо купить кое — что для машины, а потом сразу в Саппоро.

— А какая у вас машина, Плотников-сан? Не «тигр» случайно?

— Какой «тигр»? — вздрогнул обалдевший от наших с Ганиным пикирований Олег Михайлович. — «Тигр» — это танк такой был фашистский во время войны. У меня «мазда эф — экс». Мне надо к ней фильтры масляные взять и свечи.

— В аптеке, — с мрачным видом добавил Ганин.

— Ого, у вас там, в Питере, на «эф — эксах» ездят! — присвистнул я, прикрывая скабрезного Ганина.

— Да, у нас сейчас японских машин довольно много, — потупил взор Плотников. — Меньше, конечно, чем немецких. Все — таки Япония от нас далековата, но «тойоты», «ниссаны», «хонды»…

— «Мазды», — продолжал ехидничать Ганин.

— …«Мазды», — смирился с нахрапистостью своего добровольного проводника по отарским магазинам Плотников, — все это у нас теперь есть.

— Отрадно слышать, — достаточно искренне произнес я. — Ладно, я поеду, вы тут не хулиганьте без меня. Ты, Ганин, не пропадай, звони!

— Ты тоже, Такуя, не пропадай!

— Да, а чего это ты сегодня не на работе? Учебный год неделю назад начался, а ты по магазинам разъезжаешь.

— У меня с этого года по понедельникам библиотечный день. Я по библиотекам в понедельник езжу, к занятиям готовлюсь — разве не видишь?

— Вижу — вижу! Ну ладно, читай, Ганин, поаккуратнее, страницы быстро не листай, уголков не загибай, на ворон и девушек во время чтения не заглядывайся! — отдал я последние приказания своему другу — острослову, сел в служебное авто и отправился в обратный путь в Саппоро.

Русских у нас убивают мало. Конечно, больше, чем в других префектурах — на Хонсю, скажем, или на Кюсю, но все — таки не очень много. Чаще они сами себя убивают. Не в том смысле, что русский валит русского, как пишут в наших газетах, за «сегмент рынка сбыта краба», а в том, что им, русским то есть, уж больно свойственны суицидальные настроения и самоубийственные наклонности. В том же Отару каждый год до двух десятков утопленников набирается. Причем не от безысходной любви или тошнотворной нищеты наши ближайшие соседи с жизнью расстаются (это все Достоевский с Крамским придумали) — нет, все по дурости и отвязанности какой-то гипертрофированной. Покупают себе подержанные машины, и так как без японских прав на наших улицах иностранцам ездить запрещено, то обкатывают они свои покупки прямо в порту на пирсах — причалах. А до обкатки, понятное дело, в городе они обмывку своего приобретения осуществляют. Как морячки с рыбачками умеют обмывать покупки — хоть купленную за двести тысяч иен потрепанную «тойоту», хоть поганенький набор разноцветных китайских фломастеров, взятый в стоиеновом магазине, — известно всем нам давно. Садятся они в «обмытом» состоянии в «обмытую» машинку начинают гонять на ней по причальным сооружениям, воображая себя суперраллистами или еще кем, ну и кое — кто не рассчитывает тормозной путь и плюхается прямо в вечно холодные и равнодушные воды Японского моря. Тонут при этом целыми группами — по четыре — пять человек, полным салоном. Если в одиночку катаются, то чаше из затопленных машин выбираются, а когда впятером в них сидят, то поди там под темной водой разберись как и что.

А что до убийств, то это дело у нас относительно редкое, и потому мой визит в Отару не совпал ни с какими прочими моими обязанностями по другим «мокрым» делам, за которые я в нашем отделе отвечаю. Когда руки развязаны и есть возможность сконцентрироваться только на одном деле, работается веселее и радостнее. По крайней мере, я всегда могу досконально разобраться не только в сути главного вопроса, но и во всем том, что его окружает. Во мне с детства живет маленький, скромненький паучок обстоятельности и энциклопедизма, который вечно стремится сплести вокруг любого, пускай даже самого плевого факта сплошную паутину из дополнительной информации, которая иногда заставляет усомниться в простоте данного дела. Вот и теперь я ехал в Саппоро переполненным именно этим моим «паучьим» чувством и за полтора часа дороги по телефону успел обзвонить пол — управления, раздав всем сержантам по заданию.

Главное сейчас было получить полные сводки по кражам аксессуаров и барахла из салонов машин, а заодно — и по угонам. Я этим вопросом никогда не занимался, и только от Накагавы — нашего лейтенанта, отвечающего за «автомобильные» проступки русских, — знал, что если рыбачки что и угоняют, то это все больше велосипеды — они у нас повсюду расставлены и разбросаны. Что касается машин, то случаи с угонами были и есть, но почти все они — по пьяни и неразумению. Я не слышал, чтобы кто-то когда-то крал машину, чтобы, скажем, ее перепродать здесь же, в Японии, японским барыгам или же загрузить на судно и вывезти для продажи на Сахалин или во Владивосток. В основном русские угоняют их, только чтобы покататься, а потом бросить в каком-нибудь из темных припортовых переулков. Во мне не без оснований зудело опасение по поводу того, что у нас заберут дело Ищенко дорожные службы, потому что дело здесь попахивало элементарным столкновением неравных интересов жалкого русского воришки и наших солидных угонщиков. Если это так, то мне придется все бразды контроля и правления передать суровым дорожникам, а самому оставаться на подхвате. С одной стороны, кобыле значительно легче, с другой — с бабой на возу все — таки приятнее, чем одному.

В управление я приехал уже после шести. Нисио, как всегда, торчал на месте, а вот из остальных ребят остался только Накагава, которого я попросил задержаться. Разговор с шефом было коротким, поскольку мы вдоволь наговорились по мобильнику, да кроме того, хитрый лис, я уверен, успел подраспотрошить Ивахару, а вот на Накагаву я насел основательно. По его данным выходило, что автомобильные кражи — дело для русских гостей в наших портах привычное. За год по Хоккайдо набирается около сотни бедолаг, взламывающих, а то и просто забирающихся в оставленные бестолковыми, непугаными хозяевами незапертые салоны «тойот» и «хонд», и выковыривающих с корнем проигрыватели для компакт — дисков, навигационные модули и всю прочую дребедень, без которой все японцы спокойно жили и с аппетитом кушали всего каких-нибудь десять — пятнадцать лет назад. По документам Накагавы выходило, что покойный Ишенко в цепкие когти нашего самого справедливого в мире правосудия не попадал, да и основная статистика по таким кражам приходилась не на благословенный Отару а на забытый богом и солнцем Северный Вакканай, где уже несколько лет русские творят беспредел, на который местные власти вынуждены закрывать глаза, убеждая себя и овечье население в том, что все — таки от русских контрабандных крабов город получает больше, чем теряет от мелких краж и крупных драк.

— А по угонам у тебя что? — спросил я Накагаву.

— По каким угонам? — Накагава весь как-то передернулся при слове «угон», давая мне понять, что его клиентура — сошки мелкие и в такие серьезные дела не полезут.

— Ну русские машины в портах угоняют?

— Вот здесь все случаи за последние двенадцать месяцев. — Накагава ткнул пальцем в тонкую пачку копий протоколов.

— Тут все по мелочи: «сивики», «короллы», «фамилии». Поматросили — и бросили. — Я пробежался по протоколам угонов «с целью покататься». — А что-нибудь типа, скажем, «паджеро» или «лэнд — крузера» они не берут? Как насчет таких машин?

— Ха! — прыснул Накагава. — Они, может, и взяли бы «паджеро», но кто же им его даст?

— А что, они у хозяев всегда разрешение спрашивают?

— Да нет, я не в том смысле.

— А в каком?

— Ну вот, например, две недели назад в Абасири двое русских «мазду — фамилию» угнали. Покататься им после бани захотелось.

— И?

— Ну что такое «мазда — фамилия» с точки зрения угонщика?

— Что такое «мазда — фамилия» с точки зрения угонщика?

— Да фигня! — Накагава настолько самоуверенно это произнес, что меня потянуло поинтересоваться у него на предмет того, не пробовал ли он сам случайно уводить у законопослушных провинциальных обывателей эти расхожие «мазды — фамилии».

— То есть машина дешевая и угнать ее легко, да?

— Именно! Противоугонное устройство элементарное, салон можно открыть ногтем.

— А в этом случае в Момбецу они чем открыли?

— В Момбецу ножом. А вообще мои клиенты себя особо не утруждают. Чаще всего просто стекло боковое бьют…

— Не жалеют добра, значит?

— А чего им его жалеть? Не на продажу ведь воруют. Покатаются — бросят…

— А «паджеро»?

— «Паджеро» разные бывают. Вас, Минамото-сан, какой именно «паджеро» интересует?

— Например, «челленджер».

— «Челленджер» — тачка серьезная. Если противоугонку на заказ ставили, то открыть проблематично. Но опять же, если мы о русских говорим, чего им с замком возиться? Стекло или боковое, или заднее высадят — и катайся на здоровье.

— А наши люди «паджеро» часто угоняют?

— Японцы?

— Да, японцы.

— Это я не знаю. Конкретно не знаю. Слышал только, что сейчас намного чаще. Но точных данных у меня нет.

— Все у дорожников, да?

— Да, на третьем. Кстати, там ведь теперь наш Канеко работает. Если вам так интересно, вы его спросите. Он, я думаю, расскажет.

Проблема внутренней субординации и профессиональной взаимопомощи для нас вопрос номер один. Весь наш полицейский аппарат — не только наше хоккайдское управление, а вообще вся японская полиция — обладает такой информативной мощью, что как с организованной, так и с не очень организованной преступностью можно было бы покончить за пару лет, если бы не пресловутая изолированность и конкуренция внутри наших разобщенных структур. На словах-то «мы все как один, и недалек тот час», а как до дела дойдет — так каждый сам за себя, и наши синтоистские боги — против всех. Хуже, говорят, только у вояк. То, что они по конституции не могут армией называться, у них такой комплекс выработало, что все рода войск друг друга на дух не переносят. Причем были бы действительно рода, а то пехота, которая в силу нашего островного положения в случае чего только на родной земле драться сможет, малочисленные летчики — пилоты, время от времени по ошибке роняющие боезапас на дома для престарелых, да скромненькая флотилия на три минуты морского боя с северными корейцами или китайцами. Ан нет, коснись какой информации, так наземные ребята ею никогда ни с моряками, ни с авиаторами не поделятся, а те, в свою очередь, тоже.

Мы же от наших славных, но хлипких, способных только на разгребание завалов после землетрясений и лепку горок и дворцов из снега для традиционных саппоровских снежных фестивалей сил национальной самообороны ушли недалеко. Колоссальные базы данных по преступным группировкам и прочей нечисти у нас, несмотря на компьютерную продвинутость и лицемерные указания сверху в единую систему до сих пор не объединены. Есть, конечно, какая-то незначительная часть информации для общего пользования, но отнюдь не вся. Каждый отдел тянет одеяло на себя и хочет быть единственным держателем тех или иных данных, чтобы всех его работников распирало от гордости и значимости своей скопидомской деятельности и чтобы другие отделы не покушались на такие же профессиональные высоты. Элементарным паролем баррикадируют доступ в свою локальную сеть — и сливай воду! Отчего это происходит в нашем на первый взгляд монолитном и гомогенном японском обществе, изнутри понять трудно. Снаружи же тот же Ганин объясняет это изначальной, подспудной и неотвратимой тягой человеческого существа к стяжательству и рвачеству. На культурном уровне эти низменные страсти реализуются нами в основном в магазинах, когда через набивание супермаркетовских корзин мы исполняем свои глубинные, подсознательные желания приобретать и накапливать. На уровне некультурном все это трансформируется в стремление присвоить себе что-нибудь чужое, или, как сказал бы не любящий экивоков Ганин, «спереть», «стибрить», а то и еще чего покруче, что бестолковый Сома записал бы в протокол как «с — женский — половой — орган — ить». А профессиональный уровень оказывается аккурат посередине между бытовым — культурным и криминальным — бескультурным. Этакая пограничная субстанция, заставляющая нас всех постоянно строить хорошую мину при плохой игре и наивные глаза при расчетливой подлости. Работа — какая бы она ни была — толкает нас на раздвоение нашей часто и без того уже раздвоенной семьей и школой личности: свои слабо контролируемые животные инстинкты покорения и завоевания мы реализуем в якобы роскошном супермаркете свободного рынка, на деле являющемся элементарным театром действий тех же преступных группировок, только что приторно улыбающихся и низко кланяющихся при словах «мораль» и «закон» и имеющих в стране надежную репутацию фирмы с глубокими традициями. Только вот экономика наша о финансы споткнулась — и все эти прославленные торговые дома типа — «Сого» или «Дайей» кинулись друг другу глотки грызть да свои же капиталы по домашним кладовым растаскивать.

Все эти мысли перегружают меня всякий раз, когда я должен обращаться за помощью в другие отделы. Сколько молодых еще сил и драгоценного, не совсем еще утраченного времени я приложил к тому чтобы как можно меньше зависеть в этой жизни от других. Но если в быту это оказалось сделать не так уж и трудно — достаточно вовремя выпорхнуть из родительского гнездышка и поскорее избавиться от инфантильно — романтических идеалов растягивающегося у многих на десятки лет беспечного и потому притягательно сладкого детства. А вот на работе быть кустарем — одиночкой — с мотором или без, разницы никакой — практически невозможно. Конечно, профессия профессии рознь. Я вот смотрю на отца или на Ганина — на сэнсэйское племя: вроде на первый взгляд они — сама независимость; для того чтобы производить конечный продукт, им, кажется, никто и ничто со стороны не требуется. Весь из себя профессионально независимый Ганин любит к месту и не к месту напевать: «Все находится в нас!» Но, приглядываясь внимательнее и к нему, и к отцу я замечаю, что вне зависимости от своих студентов они — ничто. У них ведь какая главная радость? Высказаться, поделиться информацией, наполняющей их безразмерные мозги, с теми, кто якобы в ней нуждается, отлить несколько литров светлых идей и глубоких мыслей в порожние черепа нынешних студентов. Не будет этих пустых сосудов перед ними — останутся они в профессиональном плане ни с чем, лопнут от внутренних перегрузок, не зря же у нас больше половины университетских преподавателей с серьезными сдвигами и тяжеловесными прибабахами.

Нам же на нашей работе, наоборот, приходится делать так, чтобы с тобой кто-то другой поделился имеющейся у него информацией. Причем речь всегда идет не о справедливом обмене, а об одностороннем одолжении. У нас это считается верхом профессионального мастерства: выудить у коллеги из параллельной структуры все, что тебя интересует, и при этом не сообщить ему ничего из того, что интересует его в твоей работе. Все это, конечно, какой-то первобытный детский сад, в котором взрослые, обремененные семьями и лысинами мужики упорно хотят, чтобы у каждого из них в каждой руке было по красивой машинке, а у соседа чтобы такой машинки ни в одной руке не было. О том, что было бы неплохо, чтобы у каждого было ровно по одной машинке, никто думать не хочет, потому что две машинки лучше, чем одна, и еще лучше, чем ни одной.

Я спустился на третий этаж в дорожный отдел, где обычно ребята сидят допоздна, поскольку автомобили и пешеходы у нас бодрствуют и сталкиваются друг с другом круглосуточно. Канеко сидел за столом перед компьютером и, завидев меня, достаточно искренне улыбнулся. Шагая к нему, я прекрасно осознавал, что через полминуты поставлю этого молодого и многообещающего капитана в щекотливое положение: с одной стороны, отвечать на мои вопросы по поводу угонов дорогих джипов он не обязан, потому как я пришел к нему практически как частное лицо, а обычно для получения таких вот ответов у нас проводятся специальные межотдельные совещания; с другой — от нас его перевели сюда только четыре месяца назад, по годовой программе регулярной ротации кадров, которой подвержена половина сотрудников всего управления, то есть меня, как старшего товарища, он еще не забыл и держать язык за зубами вряд ли посчитает удобным.

— Привет, Рикио-кун. — Я махнул рукой в сторону Канеко.

— Здравствуйте, Минамото-сан. — Канеко отреагировал на мое появление легким кивком, но без привставания с кресла, что полностью соответствует тем незначительным различиям, которые между нами стоят: семь лет жизни и одно офицерское звание.

— Поздновато сидишь! — Теперь главное разбавить свой дискурс интонациями безразличия и легкомыслия.

— Да дел по горло, понедельник ведь… — Неглупый Канеко начал сверлить меня черными пронзительными глазами.

— Угоны? — Я имитировал попытку заглянуть в текст на дисплее его компьютера.

— В основном да, — без особого энтузиазма отозвался он.

— Понятно. Просветить меня по одному вопросу сможешь?

— Смотря какой вопрос. — Канеко не собирался терять бдительность в присутствии четырех офицеров, насторожившихся за соседними столами при моем появлении в их отделе.

— Вопрос не очень сложный. — Я помедитировал пару секунд на предмет того, отзывать ли Канеко в коридор для приватной беседы или нет, и в конце концов решил все — таки не подставлять его перед новыми коллегами. — По угонам вопросик.

— Слушаю, Минамото-сан.

— Как часто у нас на Хоккайдо «мицубиси — паджеро» угоняют? Есть у тебя такие данные?

— «Паджеро»? — Канеко насторожился еще больше, и мне стало понятно, что я бью если не в яблочко, то по крайней мере в ахиллесову пяту всего дорожного отдела.

— «Паджеро», «паджеро»…

— «Паджеро» разных моделей есть. Марка-то широкая. Вас какая модель конкретно интересует, господин майор?

— В общем-то, меня, Канеко-сан, все модели интересуют — и Шиффер, и Евангелиста, и Кроуфорд…

— Таких моделей «паджеро» я не знаю, — с серьезной миной отрезал Канеко, а сдавленный смешок за одним из соседних столиков дал мне понять, что я своим словоблудием сумел заслужить определенное уважение у местного персонала, который, видимо, тоже давно уже испытывает смутные сомнения относительно наличия у Канеко чувства юмора.

— А «челленджер» знаешь?

— «Челленджер» знаю. — Канеко обрадовался, услышав наконец-то знакомое слово.

— Часто его угоняют?

— М — м—м… Довольно часто.

— Как довольно?

— Что «довольно»? — Канеко по-прежнему не собирался вестись на мои лингвистические пируэты.

— Как часто? — перевел я сам себя заторможенному капитану.

Припертый к стенке, вернее, к спинке обтянутого грубой темно — синей материей казенного кресла Канеко завертел по сторонам своей приплюснутой на затылке и вытянутой к подбородку головой и в два раза быстрее обычного заморгал своими глазами — угольками:

— Вам точное число надо?

— А что, у вас в отделе проблемы с точностью?

— Нет, проблем нет. Вам срочно надо? — Канеко попробовал отправить меня на время к себе, чтобы за вымученные сорок минут обговорить со своими нынешними товарищами сложившуюся ситуацию и принять с ними коллегиальное решение о том, давать ли мне точные цифры по угнанным «челленджерам» или не давать.

— Да я домой уже собрался, — отсек я Канеко пути к отступлению. — Чего тянуть-то? Компьютер вон у тебя работает…

— Хорошо, сейчас скажу, — вздохнул обреченный на презрение и ненависть со стороны сослуживцев исполнительный капитан.

— Если не затруднит, — добавил я лицемерно.

Канеко защелкал мышью по экрану монитора, а я стал шарить глазами по стенам его нового отдела, сплошь увешанным сильно увеличенными фотографиями разнокалиберных автомобилей в фас и профиль. Тут были и сейфообразные джипы «исудзу — труперы», и похожие на раздавленных лягушек с выкатившимися из орбит глазами — фарами спортивные «Мицубиси—3000», и яйцеподобные «тойотовские» микроавтобусы.

— Это все угнанные машины? — спросил я Канеко, кивая на развешанные фотографии.

— Угу… — буркнул он в ответ, последний раз щелкнул мышью и тяжело вздохнул. — Тридцать восемь.

— Что «тридцать восемь»?

— За этот год на Хоккайдо угнано тридцать восемь машин модели «мицубиси — паджеро — челленджер».

— Что значит «за год»? За последние двенадцать месяцев, что ли?

— Нет, за этот год, то есть с первого января этого года.

— Так сейчас только апрель.

— Да, апрель. — Канеко на всякий случай отвел свой взор в сторону и перевел его на затесавшийся на стене между красным «фольксвагеном — пассат» и желтым «альфа — ромео» зеленоватый, отнюдь не автомобильный календарь, вяло рекламирующий кредиты Северо-Тихоокеанского банка для населения всего под три процента годовых.

— Что же получается, за четыре месяца тридцать восемь «челленджеров»?

— За четыре неполных месяца, — уточнил Канеко.

— Многовато…

— До сегодняшнего дня было тридцать семь.

— До сегодняшнего?

— Да, ночью в Отару угнан тридцать восьмой.

— Да — да, я в курсе, я там был…

— Я знаю. — Канеко явно намеревался перейти в контратаку, влезть на мою территорию и попытаться выудить из меня все, что мне известно по этому угону, потому как вряд ли ему или кому-то из его ребят Ивахара преподнес на блюдечке готовую информацию: все — таки там на месте угона труп, да еще не японца.

— И сколько из тридцати восьми найдено? — Я опять погнал свои войска на территорию дорожного отдела.

— Ни одного, — мрачным полушепотом выдавил Канеко.

— Ни одного?

— Ни одного…

— И где они могут быть?

— Ищем… — Ничего умнее этого избитого клише, которым наш брат обычно залепляет уши доверчивых жертв воров, изречь грустный Канеко не сумел.

— Хорошо, Канеко-сан, какие у вас есть наработки по тому кто занимается такого рода машинами?

— «Челленджерами»?

— Да, ими и аналогичными джипами.

— Я занимаюсь, Сима-сан занимается. — Канеко кивнул в сторону одного из коллег — В общем, почти все мы ими занимаемся.

— Приятно слышать, но меня интересует не распределение обязанностей внутри вашего отдела.

— А что тогда?

— Меня интересует, кто их угоняет?

— Ха! — Канеко Вдруг прорвало. — Мы все хотим знать, кто их угоняет! Здесь наши с вами желания совпадают, Минамото-сан!

— Желание, Канеко-сан, — это у меня. — Пора было ставить капитана на место. — А у вас, как я понимаю, служебное задание. Это совсем другая вещь, сам должен понимать.

— Понимаю, — поостыл Канеко.

— У тебя есть список всех угнанных в прошлом и этом году джипов?

— Ну есть…

— Я могу его получить?

Канеко грустно оглянулся на своих ребят, не получил от них ни поддержки, ни запрета, вздохнул и опустил голову.

— Что, Рикио-кун, информация секретная, что ли?

— Для служебного пользования.

— И?..

— Минамото-сан, следствие по всем этим джипам идет под личным контролем полковника Гото, нашего начальника. Делиться информацией по этим делам без его санкции я ни с кем из других отделов не могу Понимаете?

— В общих чертах. Наш Накагава в курсе этих дел? — проверил я на всякий случай лояльность Накагавы.

— Не думаю. — Канеко крутанул головой. — Накагава-кун кражами аксессуаров занимается.

— А что, из «паджеро» или «лэнд — крузеров» аксессуары не воруют? — Я повернул разговор в сторону покойного Ищенко.

— Практически нет. Их сами воруют.

— «Лэнд — крузеры» тоже?

— Тоже.

— И сколько за этот год?

— По Хоккайдо?

— А у вас и по всей Японии статистика есть?

— А как же!

— По Хоккайдо.

Мышка под толстенькими и коротенькими пальчиками Канеко вновь защелкала:

— Тридцать три.

— Тридцать три «лэнд — крузера» за неполных четыре месяца? По джипу в три дня?

— Так точно. Но это не только чистые «лэнд — крузеры»…

— А что, не все угонщики грязные машины берут? Просят владельцев их мытыми на стоянках на ночь ставить?

— Все смеетесь… Я имею в виду тридцать три — это все модификации: «хай — лакс», например, несколько модификаций имеет.

— Например, какие? — Я решил уж заодно расширить свои не столь обширные познания в области наших машин повышенной проходимости и завышенной стоимости.

— Есть шестицилиндровые, есть восьми…

— Ага, понятно.

— Есть еще «прадо».

— Тоже «тойота», да?

— Да, тоже модификация «лэнд — крузера».

— И как «прадо» идет? Хорошо?

— У угонщиков, что ли?

— Ну если точнее, то к угонщикам.

— Из тридцати трех «лэнд — крузеров» — шестнадцать «прадо» пяти модификаций.

— Понятно. А как насчет, скажем, «ниссана»?

— Двадцать один «ниссан — патрол»… — глубже прежнего вздохнул Канеко. — Одиннадцать полноприводных «ниссан — террано»…

— А «исудзу» берут?

— Берут — берут… «Исудзу» хорошо берут. Восемнадцать «труперов»…

— Как корова языком слизнула, да?

— Какая корова?

— Так я как раз, Канеко-сан, у тебя и хочу узнать, какая — такая корова эти джипы ворует.

— Найдем… — без малейшего намека на уверенность и энтузиазм пролепетал Канеко.

— Сколько с начала года таких машин угнано?

— На Хоккайдо?

— Опять ты за свое, капитан! На Хоккайдо, конечно!

— Сто шестьдесят две, — считал Канеко с компьютерного дисплея.

— Ого! И сколько найдено?

— Джипов?

— Да, Канеко-сан, джипов!

— Восемь.

— Сколько?!

— Восемь…

До последних лет высокий процент раскрываемости преступлений был нашей главной гордостью. Десятилетиями наше начальство, упоительно брызжа слюной, рапортовало правительству и населению о том, что практически каждый убийца и вор у нас получает по заслугам. Все было прекрасно в нашем локальном полицейском мире: так или иначе, рано или поздно, но каждый, кто преступил закон, ощущал на своих запястьях режущий плоть могильный холод никелированных наручников. Потом уже, на суде, некоторым из них удавалось вывернуться и избежать тюремных нар благодаря хорошо подвешенному и щедро оплаченному языку склизкого, изворотливого, как морской угорь, адвоката. Но это уже были не наши проблемы — наша задача была ловить и доставлять на суд всех, кто этого заслужил. И все было замечательно до тех пор, пока не лопнул мыльный пузырь нашей замечательной национальной экономики. Кражи и грабежи покатились по чистому зимнему полю бескрайнего Хоккайдо снежным комом, на глазах увеличивающимся в размерах, и наша машина стала давать сбой за сбоем. Работать приходится по старинке, на увеличение штатов денег не дают, поколение надежных стукачей из числа мирного населения стареет и вымирает, а молодежь наша, аморфная и безразличная, хоть номинально населением также является, им на смену не торопится. Я даже рад тому что сижу на убийствах: их по-прежнему немного, так что особо не опозоришься. Да и вообще наш отдел находится в более выгодном положении по отношению ко всем другим. Наши клиенты — как два волоска на лысине: найти в случае необходимости нашкодившего одинокого русского среди нашей черноволосой и кареглазой толпы пока проблем не составляет. Все — таки общий процент раскрываемости по отделу — девяносто восемь, а по убийствам, как нетрудно догадаться, — все сто. А Канеко вот от нас ушел и теперь, бедный, имеет только восемь возвращенных владельцам джипов из ста шестидесяти двух.

— Э — э, Канеко-сан, похвастаться вам тут в дорожном отделе, как я погляжу нечем.

— Ну не совсем. По другим категориям машин у нас показатели повыше, — обиделся Канеко.

— По каким «по другим»?

— Ну я же сказал: по недорогим легковушкам.

— И какой по ним показатель?

— Шестьсот девяносто четыре угона за январь — март — шестьсот сорок пять машин найдено. Уже найдено…

— А что ж с джипами-то так плохо?

— Да есть причины…

— Какие, если не секрет? — Я решил продолжить тянуть из Канеко все жилы до тех пор, пока он наконец-то не осознает, что сопротивляться бессмысленно, что, если уже я кого или чего решил дожать, я дожму обязательно.

— Их нет, понимаете, Минамото-сан?

— Что значит «их нет»? Машин нет?

— Да, машин. Нету машин — и все. — Канеко в последний раз щелкнул мышкой, компьютер издал неаппетитный всхлип, и его завораживающий миллионы наших соотечественников экран погас. — Пойдемте, Минамото-сан, в столовую кофе попьем. Если вы, конечно, не торопитесь…

Я взглянул на часы: было без пяти семь, и, разумеется, я вступал в ту временную зону понедельника, которая не сулила мне ничего хорошего, если я пойду сейчас пить кофе с Канеко, а не возьму ноги в руки и не поскачу на электричку чтобы не гневить Дзюнко. Домой хотелось — ведь сегодня только понедельник, и инерционность субботне-воскресной расслабухи в кругу симпатичных и, можно даже сказать, любимых домочадцев заставляет все — таки вздыхать по запаленному позавчера притягательному очагу домашнего уюта. Я знаю, что к четвергу это пройдет и, как это происходит со мной еженедельно на протяжении последних двух десятков лет, потребность мчаться домой после шести угаснет, но только для того, чтобы вспыхнуть вновь поближе к воскресному вечеру. А сегодня, как назло, понедельник, и домой пока все еще очень хочется.

— Не тороплюсь, Канеко-сан. — Я отрезал себе пути к слабовольному и малодушному отступлению в свой второй, обывательский мир.

— Сима-сан, я на полчасика выйду?

Сима, тоже в чине капитана, но, видимо, старший в дорожном отделе, молча кивнул в сторону Канеко. Я помню этого Симу — он раньше в китайском отделе работал, а до этого, если не ошибаюсь, служил в Шанхае, в охране нашего генконсульства. Проходя следом за Канеко, сквозь конторские столы, заваленные пухлыми папками и замусоленными бланками протоколов, я краем глаза отметил про себя, что и два других дорожника, превших в уже нерабочее время за источавшими холодный лунный свет компьютерами, — тоже из бывших наших, из международного управления: один, то ли Танака, то ли Наката, не помню точно, работал еще полтора года назад у Иокомити в корейском отделе, а второго — здесь никаких, даже поверхностных ассоциативных идей по поводу фамилии у меня нет — я видел в южноазиатском отделе.

Уже в лифте я заметил в адрес Канеко:

— Наших у вас, я гляжу, много работает.

— Каких «наших»?

— Тех, кто раньше у нас, в международном, работал…

Бывших наших, я хотел сказать…

— Заметили?

— Заметил. Только фамилии их не помню.

— Сима…

— Да, Симу из китайского помню. Двух других — нет.

— Ямада-сан из отдела Южной Азии. — Канеко пропустил меня перед собой сквозь разъехавшиеся двери лифта. — И Китано-сан — из корейского, помните его?

— Китано, да! — Я хлопнул себя по лбу — А я вспоминал: то ли Наката, то ли Танака.

— Танака-сан из англоязычного отдела у нас тоже теперь работает. Он ушел уже. Вы кофе будете?

Мы сели за столик наполовину заполненного, несмотря на поздний час, нашего нового кафетерия, своим дизайном и, увы, ценами походившего на солидный ресторан. Я опять взглянул на часы, прикинул, на сколько может растянуться наша строгая мужская беседа с Канеко, и решил все — таки ограничиться только кофе, лелея в глубине безграничной души порядочного семьянина довольно сильную еще надежду поужинать дома. Канеко заказал два кофе и себе набор треугольных сандвичей с тунцовым салатом и жареной курицей.

— Минамото-сан, сначала ответьте мне, пожалуйста, на вопрос: почему, собственно, вы вдруг джипами заинтересовались? — Канеко сидел передо мной теперь более серьезным, но менее напряженным, чем три минуты назад в отделе.

— Про ночные дела в Отару ты знаешь, да?

— Знаю.

— Про мои обязанности в русском отделе еще не забыл?

— Нет, не забыл. Убийства на вас, Минамото-сан.

— Вот — вот, убийства.

— То есть сейчас вас должен интересовать убитый… Как его фамилия там?

— Ищенко была его фамилия.

— Ага, Ищенко, — кивнул Канеко и принял от официантки тарелку со своим сандвичами. — Не хотите закусить?

— Нет, спасибо. В тунцовом салате лук, а мне домой ехать. Ты-то не женился еще?

— Женишься тут! — Канеко впился зубами в трехслойный треугольник, и в мою сторону поплыл ненавистный с детства аромат сырого лука. — Сегодня еще часа три сидеть — не меньше. Пропади он пропадом — этот дорожный отдел!

Перевод есть перевод, сам нашу систему знаешь. Против системы не попрешь.

— У меня перевод по контракту только в две тысячи четвертом… — прошамкал Канеко набитым ртом. — Да и то в пределах международного управления.

— Чего?

— Ничего. Меня в дорожный отдел раньше срока перевели… И против условий контракта…

— Почему?

— У Нисио-сана нашего… вашего… спросите! — При имени моего нынешнего и его бывшего начальника успокоившиеся было угольки канековских глаз вновь вспыхнули горячим антрацитом.

— При чем здесь Нисио-сан?

— При том. Это я уже потом, от Гото-сана узнал: была, оказывается, команда сверху по его, Гото, заявке в прошлом октябре.

— Какая команда? Я не знаю ничего. — Я отхлебнул из белой чашки слабо напоминающей заявленный в меню «эспрессо» жидкости цвета вперившихся в меня очей капитана — дорожника.

— Такая команда… Дорожный отдел расширили в прошлом году. Пять штатных единиц им передали…

— Как это расширили? Начальство же постоянно нам песни поет про то, что в бюджете денег нет и чтоб подмоги не просили!

— Вот — вот! А дорожников расширили. И я как раз на это дело попал, под расширение.

— На какое дело?

— На такое! Я же не сменил там никого! Понимаете?

— Не понимаю! Перевод есть перевод. Один отработал, его в другой отдел перевели, на его место следующего взяли — обычное дело.

— Никакое тут не «обычное» дело!

— Да объясни ты толком, Рикио-кун! — Я попытался разобраться в объявших меня негативных чувствах: что меня сейчас больше раздражает — недомолвки закипающего Канеко или ядовитый луковый миазм, который исходил теперь не только от сандвичей, но и из его рта? Нет, лук пока все — таки перевешивает…

— Объясняю! Была команда: сплавить из каждого иностранного отдела международного управления по одной штатной единице в дорожный отдел. Вот полковник наш меня и перевел туда — с зарплатой, со всеми причиндалами.

— Нисио?

— Нисио.

— А почему тебя, а не, например, Накагаву? Он же к машинам как-то поближе.

— А Накагава в русском слабоват, да и в России никогда не был.

— А ты был?

— Весь декабрь.

— Чего?! — Я же отчетливо помню, как в конце ноября Канеко сдал дела и, перед тем как с января начать тянуть лямку у дорожников, взял не отгулянный летом отпуск, заявив, что поедет к предкам в Сендай.

— Того!

— Ты же в Сендай поехал!

— Не был я ни в каком Сендае! Мать так обозлилась на меня! Я у них три года уже не был с этой работой!

— Где ж ты был?

— Меня Нисио с Гото во Владивосток посылали.

— Как во Владивосток?! — Вот это новость. Командировки в Россию у нас в отделе — достояние всеобщей гласности и явление неограниченной демократии. Командировочного туда собирают (или, как шутит мой друг Ганин, «соборуют») всем скопом, давая полезные практически советы и магазинные наказы: купить, скажем, гречки с черным хлебом или семян свеклы и кабачков. А тут, значит, Канеко поехал во Владивосток с секретной миссией, и я об этом ничего не знал! Не то чтобы меня тянуло в стольный град Приморского края, имеющий в Японии репутацию второго после соседней Находки по уровню бандитизма города России, но сам факт засылки туда Канеко без моего ведома был для меня, несомненно самого большого специалиста по всему что связано с нашим шумным северо-западным соседом, весьма и весьма оскорбительным. Меня потянуло плюнуть в гнусный столовский кофе, вызывающе дисгармонирующий пышному интерьеру и полететь в отдел, чтобы наорать на хитроумного Нисио, разыгравшего за моей спиной с главным дорожником Гото такую подлую комбинацию.

— Так, во Владивосток! Послушайте, господин майор! Секрета здесь нет никакого, но и распространяться по этому поводу ни мое нынешнее, ни мое прошлое начальство не любит.

— А ты, значит, любишь?

— У меня выхода другого нет!

— Из чего выхода?

— Да мы все с ребятами, как в западне какой-то!

— С какими ребятами? С Симой и Китано с Ямадой?

— Да. Их же по той же схеме в дорожный отдел перевели — чуть раньше, правда, но для того свои причины были.

— Ну?

— Понимаете, нам всем настоятельно не рекомендовано передавать информацию в свои бывшие отделы. Но в моем случае я в одиночку работать уже не могу Мне помощь нужна извне, от вас с Нисио-саном, например, от того же Накагавы.

— А Нисио не помогает?

— Нисио не помогает. Говорит: у тебя теперь новый начальник, под ним и крутись.

— Ладно, декорации мне понятны, режиссерские установки тоже. Давай сюжет пересказывай!

— Вам бы все ерничать, Минамото-сан! — Канеко завершил расправу над бутербродами, которые незримо все еще напоминали о себе запахом из его чрева, особенно те, что были с тунцовым салатом.

— Время спать, Канеко-кун, — я постучал по своим часам, — да и поел ты уже! Давай выкладывай свою драму в трех актах.

— Драма действительно драматичная, — глубокомысленно изрек Канеко. — Драматичнее не бывает.

— Не говори, Рикио-кун! Нет повести печальнее на свете, чем драма о «лэнд — крузере» в кювете…

— В этом-то все и дело, Минамото-сан! Нет этих «крузеров» и «паджеро» нигде! Ни в кюветах, ни в комиссионках — нигде! Нет — и все тут! Хоть ты тресни!

— Ни фига себе! Их что, сжигают, что ли, после угона?

— Если бы! В общем, есть мнение, что их с нашей территории вывозят. На судах вывозят…

— На Хонсю, что ли?

— Да нет, не на Хонсю! Из Японии вывозят! За границу!

— И поэтому Нисио тебя в рабство продал?

— Да. Из нас сформировали такую «иностранную» группу; которая как раз этим вывозом и занимается. Мы, собственно, машины сейчас уже и не ищем.

— А что же вы ищете?

— Мы ищем каналы, по которым они из страны уходят, и связи между теми, кто угоняет, и теми, кто вывозит.

— Канеко-сан, ты меня извини, но это детский лепет какой-то. Япония, слава богу; не Россия — сухопутных границ у нас, к счастью, нет, краденую тачку ни в крытом вагоне, ни своим ходом никуда не отгонишь. Самолетом машины только императоры с президентами перевозят…

— Да — да, не идиоты мы, Минамото-сан! С пограничниками и таможенниками работаем. Но пока все без толку!

— Как это без толку?! «Челленджер» какой-нибудь — машина солидная, ее под койкой в каюте не спрячешь!

— Да мы все таможенные документы по всем портам пролопатили! На Хонсю еще хоть какие-то результаты были. Там в Йокогаме и в Осаке в прошлом ноябре двадцать с лишним контейнеров с дорогими «краунами» и «маджестами» задержали…

— Куда шли?

— В Индонезию и в Малайзию.

— А у нас?

— На Хоккайдо в смысле?

— На Хоккайдо.

— А у нас, на Хоккайдо, — ноль.

— Так, а в Россию-то ты чего ездил?

— Чтобы убедиться, что джипы туда идут.

— Убедился?

— Отчасти.

— Как это «отчасти»?

— Главное, я понял, что рынок там для них огромный! Есть куда сбывать, спрос на них там огромный!

— Канеко-кун, ты меня извини, но я Россию знаю получше тебя. Согласен с этим?

— Отчасти, господин майор! Только отчасти!

— Опять ты за свое, частичный ты наш!

— Да я же знаю, что вы мне сказать можете! Я же сам через это прошел. Я же с теми же мыслями от Гото-сана задание получал! А как съездил — так своими глазами убедился, что был неправ.

— И что, по-твоему, я могу тебе сказать?

— Что в России у машин по закону руль с левой стороны, а у наших машин он с правой.

— Ну правильно! Зачем им «неправильные» машины? Сейчас у них там, слава богу не социализм — купить можно все, что хочешь! Магазины ломятся. Я в Москве недавно был — так там машины, какие только твоя душа широкая ни пожелает. Но, милый друг, все с левым рулем!

— Вот — вот, я же говорю, что я знаю, что вы мне сказать можете! Я же сказал, что я точно так же думал. В том же направлении! В направлении левого руля и правостороннего движения.

— И Владивосток тебя переучил, да?

— Да, во Владивостоке вообще все по-другому! Не как в остальной России, в Москве той же самой…

— Там что, до сих пор думают, что Союзом Брежнев рулит?

— Нет, там и в советские времена, я думаю, не слыхали, кто такой Брежнев. Там все сами рулят, самостоятельно, и рулят не как положено, а наоборот.

— Э — э?

— Там все машины наши!

— Подержанные, я понимаю, слышал, знаю. Рыбаки вывозят с наших помоек — это хорошо. Но чтобы прямо «все»…

— Да говорю вам, там ни, как их, «Жигулей», что ли, ни, как их, «Москвичек»…

— «Москвичей», — поправил я не использовавшего полностью прекрасной возможности на месте изучить достижения российского автомобилестроения Канеко.

— Хорошо, «Москвичей», пусть будет «Москвичей». Нет там русских машин, а есть только наши, японские. Там вообще давно уже пора правостороннее движение на левостороннее менять и светофоры перевешивать. Но это не главное.

— А что главное?

— А главное то, что обычные легковушки там — это барахло и дешевка. Наши, японские, я имею ввиду — других там и нет. А вот те же «паджеро» и «лэнд — крузеры» — самый дорогой товар. Хоть и с нашим, правым рулем. Но цены на них там ой — ой — ой!

' — И почем они там идут?

— Пятьдесят — шестьдесят тысяч.

— Рублей? — Я вспомнил сегодняшние свои упражнения по конвертации национальных валют, проведенные под мудрым руководством патриота — гиганта Ковриги.

— Каких рублей! Долларов, конечно.

— Подержанные за шестьдесят тысяч?! Это уж слишком!

— Да, Минамото-сан, подержанные они номинально. Вот «фамилии» с «короллами» и «коронами» — так они действительно подержанные: все по сто — сто двадцать тысяч прошли. Их и продают там за две — три тысячи — не дороже. И за тысячу можно найти, а некоторые и того меньше стоят, которые действительно с нашей свалки.

— А джипы?

— Внедорожники, — поправил меня Канеко.

— Что «внедорожники»? — Я попытался отказаться от признания факта пускай хотя бы частичного, но все — таки превосходства над собой молодого капитана в области лексического запаса безразмерного русского языка.

— Их там джипами почти не называют. Только внедорожниками и паркетниками.

— Чем — чем?

— Паркетниками.

— А паркет-то здесь при чем?

— При том. Вы знаете такие наши машины — например, «хонда си — ар — ви», «тойота РАВ — четыре» или «субару — форестер»?

— Конечно, знаю. Джипы такие небольшие, поскромнее «крузера», конечно, но и подешевле.

— Вот — вот. Дизайн у них вроде как джиповский, поменьше они только малость. А вот мощность и проходимость намного ниже «крузеровской» или «патроловской». Так, русские говорят, что на таких джипах только по паркету ездить.

— По паркету?

— Ну по ровной, гладкой дороге только. Что, дескать, они по бездорожью не пройдут, что они не джипы никакие, а так — одна только видимость. То есть для поездок на дачу, там, или на охоту они не годятся совсем.

— Ага, они, стало быть, и есть эти паркетники?

— Да, паркетники.

— А внедорожник — это, как я понимаю, просто русский перевод с английского, да?

— Да, это те машины, которые по-английски «off — roader» называют, правильно.

— Теперь понятно. И что эти, как ты говоришь, внедорожники — паркетники?

— А то, что сейчас это самые популярные во Владивостоке, Находке, да и вообще от них и до самого Байкала машины.

— Из-за мощности?

— Мощность, проходимость — там ведь дорог, как таковых, нет. Так что все это самое важное при отсутствии дорог.

— В смысле?

— Ну есть там какие-то отдельные куски асфальта, они их даже «шоссе» или «трассой» называют, но в них, в этих кусках, на этих заасфальтированных участках, вечно какие-то ямы, выбоины, ухабы, как будто по ним из пушек стреляли или самолетами бомбили.

— Представляю.

— Во Владивостоке-то еще ничего, асфальта побольше, но уж больно горок много — подъемы, спуски, перепады. Город-то весь на сопках стоит, профиль изрезанный. Короче, без мощного двигателя и полного привода и летом-то не проехать, а я как раз зимой — так это просто беда.

— То есть чтобы мотор был зверь и чтобы обязательно все четыре ведущих было, да?

— Да, вы абсолютно правы. А за городом у них — и того хуже: ни асфальта, ни бетона. Грунтовки сплошные.

— Хорошо. А наши джипы здесь при чем?

— При том, что за шестьдесят тысяч, я сам видел, там продаются «паджеро» и «патролы» с пробегом меньше десяти тысяч километров. Новые практически, с нашим правым рулем. Им эти горки и сопки — нипочем, они любой подъем возьмут походя.

— И вы полагаете, что это именно те «паджеро», которые угоняют у нас на Хоккайдо.

— То-то и оно, что только полагаем. У нас ведь сбыт джипов в перерасчете на душу населения — самый высокий в Японии. Условия наши природно-климатические к России самые близкие. А мы все вот только «полагаем»…

— Доказательств, разумеется, у наших российских коллег нет, как и желания с нами разговаривать? Машины не крабы, не из России идут к нам, а в обратном направлении… Да?

— А вот здесь вы не правы, Минамото-сан, — Вдруг перебил меня до этого исправно соглашавшийся со мной как со старшим товарищем Канеко.

— В чем я не прав?

— В том, что русские навстречу не идут.

— А что, ходят иногда?

— Я был и в Находке — в таможне, и во Владивостоке — в краевом УВД, разговаривал там. Оказалось, что везде, в общем-то, неплохие и весьма адекватные ребята работают. Они как раз понимают, что почти все джипы — угнанные, но, говорят: сделать ничего не можем. Сами же вы, говорят, их выпустили, чего же теперь кулаками махать?

— Это они так всегда говорят, чтобы нам за своего ворованного краба с кальмаром отомстить. Чтобы мы знали, чье мясо съели.

— Мясо? Ладно, пусть будет мясо… Это все не совсем так, Минамото-сан. Я видел в Приморье все таможенные бумаги: они в полном порядке. Верьте не верьте, но в порядке.

— Наши бумаги?

— Да, Отару, Вакканай, Момбецу, Румой — все наши, хоккайдские порты, которые мы с вами прекрасно знаем.

— Таможенные бумаги?

— И таможенные, и все остальные — из магазинов из наших, из муниципальной полиции, которая номерами занимается. Все настоящее, без фальсификаций, там.

— Так, может, действительно машины законные?

— Может… — тяжело вздохнул Канеко, и до меня опять долетел отвратительный луковый запах. — Только…

— Что «только»?

— Да не верит никто, что они законные, понимаете?

— «Никто» — это кто?

— Мы не верим, русские тоже не верят. Говорят, посмотрите сами: приходит на судне из Вакканая, например, «трупер». По нашим, японским, бумагам ему шесть лет, он по документам — на японском языке, кстати, документы, без ошибок написаны, японец писал, это точно — восемьдесят тысяч прошел, и цена ему наша была в вакканайской комиссионке — двести пятьдесят тысяч иен, то есть у них там, во Владивостоке, всего две тысячи долларов.

— Ну это они чтобы таможенные пошлины не платить, цены занижают — известное же дело, Канеко-сан. Счетчики подкручивают — дело известное!

— Да не в пошлинах дело! Пошлины всех машин касаются! А меня только внедорожники волнуют.

— А паркетники? — Я начал потихоньку осваивать новое слово. — Паркетники ведь тоже волнуют или нет?

— Да, и паркетники, конечно. Они же — те же джипы… Считается, что если у них там у директора банка, скажем, «лэнд — крузер», то у его жены должен быть паркетник — «тойота РАВ», например. Или у дочери. Вот. Я у них взял номера двигателей и кузовов — из техпаспортов выписал; здесь у нас проверил — нет таких номеров в базе данных.

— Перебиты? Набиты то есть…

— Ну! Выглядят убедительно, но комбинации цифр фиктивные.

— А русские что?

— Что — русские? Они говорят: по бумагам по вашим все чисто? Чисто! Что номера набиты — перебиты — заметно? Незаметно!

— Как это незаметно? Металл же!

— А это я не знаю. В таможне я моторов не видел — не разрешили мне в досмотровую идти.

— Конечно, не пустят тебя туда! Ты же сразу набивку — перебивку увидишь!

— Не увидишь… Я специально по рынкам походил да на эти джипы посмотрел. Ну, может, не совсем на эти — там все немножко все — таки подержанные, с пробегом до пятидесяти тысяч. Новенькие-то, говорят, только на заказ привозят. Они на рынок не идут — сразу заказчику Вот. А те, что продаются, так я их посмотрел, под капот залезал. Не видно никакой перебивки, понимаете? Не видно! Фабричная работа! Номер на моторной табличке — как родной, понимаете?

— Понимаю! Канеко-сан, а может, ты все — таки преувеличиваешь? Может, ты сгоряча все это себе нашептал?

— Не думаю!

— Хорошо. А наработки-то у вас какие-нибудь все — таки в отделе есть? Какие-нибудь ведь концы должны быть.

— Наработок нет. По этой линии нет.

— А по какой есть?

— Да вот, я сказал, в Йокогаме с Осакой контейнеры с дорогими машинами остановили в порту Там же рентгеновскую просветку ввели для контейнеров. А то в каждый-то носом залезать — никаких штатов не хватит! Ниточку эту потянули — вышли на малазийцев, которые этим делом промышляли.

— Что же получается: малазийцы спокойно «крауны» угоняли, а вы смотрели?

— Во — первых, не мы. Это все на Хонсю происходит, там ребята в своих условиях работают — им, кстати, полегче, чем нам. У нас же тут в основном внедорожники крадут, я сказал. А во — вторых, понятное дело, что никаким малазийцам с филиппинцами одним с таким делом не справиться. Банда у них интернациональная: малазийцы там, как выяснилось, главным образом за сбыт отвечают и за возврат денег из Малайзии в Японию — ради чего, собственно, все это делается? — а уж сами угоны и отправка — это наши с вами, Минамото-сан, соотечественники стараются, тут двух мнений быть не может. У йкогамских ребят и улики имеются…

— И видится мне, что бизнес этот «экспортный» достаточно прибыльный, так ведь?

— Да уж! Вы знаете, на сколько в этом году только этих самых внедорожников на Хоккайдо увели?

— Догадываюсь.

— Ну вот. Не за бесплатно, конечно. Прикиньте, если здесь какой-нибудь ваш «челленджер» задаром переправщикам достается, а в Находке или Владивостоке за него сразу полсотни тысяч выкладывают! Тридцать, например, машин — и не меньше миллиона чистой прибыли!

— Долларов причем — не иен, капитан… А почему все это так законспирировано?

— В каком смысле? Они же угонщики! Как они в открытую могут работать?

— Да я не про угонщиков! Почему вы-то работает втихую? Надо ведь, наоборот, побольше людей подключать!.. Шум поднимать — надо начинать пугать угонщиков, беспокойство у них вызывать.

— Нас вот подключили, и, говорят, достаточно. Какое там беспокойство!

— Непонятно. Да и прессу можно было бы подраскрутить на это дело. Глядишь, информаторы бы появились. Ябед у нас хоть и поубавилось, но не все пока перемерли-то. Да и вообще народ поосторожней стал бы, чем машины-то на ночь незакрытыми оставлять.

— А вот в этом-то все и дело.

— В чем?

— В общественном мнении. В мнении народа.

— А какое это, скажи мне, пожалуйста, в нем дело? Кто это у нас когда-нибудь народным мнением интересовался?

— Большое дело, Минамото-сан! Вы мне о политиках говорите и о бюрократах — им на это делать начихать и растереть, а я вам — о бизнесе. Если в газетах и по телевизору начать всю правду об этих внедорожниках, нас автомобильные дилеры съедят.

— Какие дилеры?

— Магазины автомобильные, которые этими «лэнд — крузерами» и «паджеро» торгуют. Здесь, например, в Саппоро, и по всему Хоккайдо.

— А им-то чего?

— Им-то как раз всего! Всего, понимаете! Они к нам уже три делегации присылали.

— Какие делегации?

— Такие! Дилеры и представители производителей — из «Тойоты», «Хонды», «Ниссана» — на самый верх приходили. Попросили держать рот на замке.

— Почему?

— Потому что если народ услышит про то, что эти престижные машины воруют и за границу вывозят, их никто покупать не будет. Торговым кризисом грозят, падением своих доходов, ну и говорят, налоги вам на зарплату платить не сможем.

— Да?

— Да. Вы же знаете, какие у нас люди впечатлительные и доверчивые. Им что по телевизору покажут, они в то и поверят. Скажут пару раз, что нынче «ниссан — патрол» брать, — значит, себя заранее на головную боль и беготню по страховым компаниям обрекать, и все! Не будет наш народ «патролы» брать. А у нас со внутренним потреблением сейчас знаете небось какие напряги! Так что начальство наше глобально мыслит: воду мутить не собирается, панику устраивать тоже. Только вот как нам без помощи общественности выкручиваться, начальство объяснять не торопится.

— Жуткие вещи рассказываешь, Рикио-кун! Просто жуткие!

— И не говорите, Минамото-сан…

— И что, следов, там, выходов, улик — совсем никаких?

— Ниточки, которые были, нас на пакистанцев здесь, в Саппоро, вывели. Но пакистанцы с Россией не связаны.

— А с чем они связаны?

— С Малайзией. Сейчас по Хоккайдо всплеск угонов машин представительского класса. Они во Владивостоке не нужны— по их ухабам там на представительских-то особо не поездишь.

— То есть их потом на Хонсю перегоняют.

— Да. Из пяти машин, что осакские ребята задержали, три угнаны на Хоккайдо — одна в Саппоро, две — в Хакодатэ.

— Пакистанцев взяли?

— Нет. Улик против них нет никаких. Двое их, с семьями. Ресторан за вокзалом, в районе университета, держат.

— Пакистанский ресторан?

— Да, якобы с индийским «Тадж — Махалом» пытаются конкурировать. Говорят так, по крайней мере, с ясными глазами.

— Ну, «Тадж — Махал» — заведение солидное. С ним не поконкурируешь. А какая у пакистанцев вообще кухня? Какие у них там блюда-то готовят, ты знаешь?

— Я не ел там, был только несколько раз для профилактики. А что до их мифической конкуренции, то в Саппоро во всех трех «Тадж — Махалах» от клиентов отбоя нет, а в их пакистанском ресторане даже в обеденный перерыв пустовато. На какие доходы существуют — непонятно. Вернее, понятно, что не на кулинарные. У них одна аренда в месяц полмиллиона иен съедает — вокзал же рядом.

— Да, Канеко-сан, рассказал ты мне историю…

— Поймите меня правильно, Минамото-сан, я давно говорю, что и с нашим… с вашим то есть отделом нам прямо сотрудничать надо, и С другими тоже. С экономическим, например.

— А с экономическим с какого бока?

— Да вот тот же пакистанский ресторан проверять. Нам нужно в их бухгалтерию влезть, чтобы документально подтвердить, что их заведение по своему основному профилю дохода не приносит. А ребята из экономического говорят: у пакистанцев формально никаких нарушений нет, жалоб на них тоже нет, идите к налоговикам. А налоговая полиция — это вообще уже другое ведомство. Тем более что с налогами у пакистанцев все чисто. Короче, руки связаны…

— А Нисио наш что?

— А что Нисио?.. Мужик он неглупый — понимает все. Но только зачем ему на себя брать чужую работу тем более такую бесперспективную. Ясно же, что русские в этом деле — только покупатели. А с японскими угонщиками, само собой, дорожный отдел должен воевать. Я слышал, как он на прошлой неделе с Гото моим разговаривал. Вскользь, правда, но заметил, что у него в русском отделе показатель раскрываемости — один из самых высоких в управлении, и он его снижать сомнительными совместными «проектами» не собирается.

— Ну понять-то его можно, конечно…

— Понять можно, но согласиться с такой позицией я не могу.

— Мыс тобой пока не начальники, Рикио-кун…

— Да уж!..

— Вот будем начальниками — объединим с тобой наши отделы и проложим в Россию дорогу, чтобы твой отдел с нашим даже на формальном уровне связан был бы.

— Вам бы только смеяться, Минамото-сан…

— А чего нам с тобой плакать, Рикио-кун, прикинь сам. У тебя внедорожник есть?

— Нет, у меня «тойота — старлет» старенькая.

— Вот и не паркетник даже. И у меня ни своего внедорожника, ни паркетника — у жены. И будет ли когда — сомневаюсь.

— Вас послушать, господин майор, так получается, что мы должны только средним классом заниматься.

— Да я сегодня имел беседу в Отару с хозяином «челленджера», того, что угнали. Он, знаешь, никакой не бомонд, весьма, надо сказать, посредственный класс. Эти покупки — они не столько от достатка, сколько от недостатка.

— Какого недостатка?

— Недостатка уверенности в себе, от малодушия, понимаешь?

— Не совсем.

— Ты зимой на «старлетс» на своем ездишь?

— Конечно.

— Он у тебя полноприводной?

— Нет, конечно, только переднеприводной.

— Вот. По снегу по нашему да по льду нормально идет?

— С трудом.

— Но ты же на ней не бьешься?

— Да нет вроде.

— Вот. И я на своей старушке ползаю по обледенелым горкам — и ничего. А почему все это?

— Почему?

— Потому что мы с тобой в себе уверены! А Катагири твой — нет!

— Какой «мой Катагири»?

— Да хозяин этого «челленджера».

— Красиво говорите, Минамото-сан. Вы домой-то пойдете, время уже. — Канеко опять дохнул на меня луком и начал вставать из-за стола.

Я поднялся следом и, прежде чем двинуться к выходу, инстинктивно огляделся по сторонам. Кафетерий почти опустел, пара майоров из уголовного розыска дымили сигаретами над пустыми кофейными чашками, старичок в штатском мирно дремал, уронив посыпанную мукой времени голову на крутое брюшко… А за столиком у выхода восседал Нисио. Вот это был номер! Интересно, давно он здесь появился? И столик перед ним пустой: ни чашек с кофе, ни плошек с рисом. Канеко, увидев бывшего своего шефа, передернулся, словно испугавшись за все запальчивые слова в его адрес, которые он мне только что не самым тихим голосом наговорил.

Мы прошли к выходу, Нисио, крякнув, поднялся нам наперерез:

— Поговорили, утята?

— Покрякали, Нисио-сан. — Я перед полковником ни в чем не провинился пока, поэтому имею полное право шутить и пикироваться. — А вы кофейку зашли попить, да?

— Ага, кофейку — кофейку, — ехидно заулыбался Нисио. — Пошли давай!

Мы втроем вошли в лифт, и, едва двери за нами сдвинулись, лисья ухмылка с лица Нисио улетучилась, и он ледяным голосом, которым пользуется крайне редко, промолвил:

— Ребята, давайте жить дружно!

— А мы и не ссорились, господин полковник! — попытался сымитировать бодрость и оптимизм Канеко.

— Не сомневаюсь, Рикио-кун, не сомневаюсь. Я о другом: давайте друг другу ничего плохого не делать, ладно?

— Ладно-то ладно, Нисио-сан, но не очень понятно. — Я действительно не мог уловить, к чему. он клонит.

— Понимать тут нечего, майор Минамото! — Нисио рукой показал мне на выход.

Я вышел из лифта, двери опять бесшумно сдвинулись, и Нисио с Канеко продолжили свой путь вдвоем.

Я зашел в отдел, взглянул еще раз на образовавшийся в мое отсутствие ворох заказанных мною бумаг, подумал, брать их с собой домой или не брать, решил в конечном счете не портить себе первый вечер долгой рабочей недели и махнул рукой корпевшему над документами Накагаве.

Я вышел на улицу через боковой подъезд, тот, что поближе к вокзалу и на ходу нажал на сотовом кнопку с домашним номером. Дзюнко долго не брала трубку; но в конце концов откликнулась:

— Да, Такуя! Ты где?

— Я иду на поезд.

— Значит, когда будешь?

— Значит, минут через сорок — пятьдесят.

— Хорошо!

Это ее «хорошо» меня смутило, что-то предательское было в этом излишне сладком «хорошо»:

— Там у вас все в порядке?

— Да, все в порядке. Давай приезжай скорей. Мы без тебя ужинать садиться не будем! Папа сказал, что надо тебя подождать.

Ах вон оно что! Тесть заявился! Теперь понятно, почему мне так резануло слух это ее «хорошо». Встречаться с тестем мне не хотелось, как, впрочем, никогда не хочется. Не могу себя заставить с ним общаться, хотя никаких формальных и неформальных поводов для размолвок у нас с ним никогда не было. Что в нем такого, что я никак не могу принять, сказать сложно: речь у него правильная, манеры безупречные, ума — палата. А я в с свои сорок с огромным гаком, как лопоухий первоклассник, выискиваю предлоги, чтобы с ним не пересекаться. Конечно, полностью избежать контактов мне не удается, но к минимуму я их все — таки свел. Вот сейчас, например, чего он приехал? Были же выходные, вчера только Дзюнко с ним по телефону разговаривала… О чем, кстати, разговаривала? Я толком не слышал. Потому что не слушал. Потому что бейсбол смотрел: телевизор в гостиной орал громко, а Дзюнко ужин готовила и говорила из кухни. О чем говорила? Но это в данном случае совсем не важно — важно, что тесть сейчас сидит у меня дома, видимо, с привезенным итальянским уксусом (как же он называется-то?) и что меня домой как-то вдруг тянуть перестало.

Мои ноги автоматически провели меня по знакомому до боли сердечной пути и вынесли уже к вокзальному турникету Я взглянул на табло: до электрички на Эбецу, которая через пятнадцать минут доставит меня в чудный саппоровский пригород Айну — сато, оставалось четыре минуты. Я опустил в прорезь автомата проездную карточку и поднял глаза к высокому потолку вокзала: неужели за эти четыре минуты не появится в небе — вернее, на потолке — никакого знамения, которое потребовало бы моего немедленного присутствия по делу или без дела где угодно, но только не дома в Айну — сато. Турникет выплюнул мой проездной, и я продолжил путь к платформе, продолжая молиться всем известным богам. Боги откликнулись тогда, когда я уже поднял свою левую ногу чтобы перенести ее, а затем и все свое подуставшее за суетливый и бестолковый понедельник тело с платформы в тамбур поданной электрички. И явились боги в том обличье, в котором они обычно являются ко мне в минуту жизни трудную: в нагрудном кармане куртки забился мобильник, и едва я раскрыл и нажал на кнопку приема, как из него вырвался голос моего вечного спасителя:

— Алле! Алле, Такуя! Ты где?

— В… — начал я было, но передумал. — На вокзале, Ганин, а что?

— Встретиться срочно надо!

— Случилось чего?

— Нет, пока не случилось, но скоро должно случиться.

— Я домой еду, — лицемерно простонал я. — Завтра нельзя?

— Завтра будет поздно, — заявил суровый Ганин. Я не без удовлетворения вернулся на холодный бетон платформы.

— Что у тебя там, Ганин?

— Говорю: надо срочно встретиться!

— В чем дело, можешь объяснить?

— По телефону долго и нудно, Такуя. Ты ведь на вокзале, да?

— Ну!

— В «Аспен» подойти сейчас сможешь?

— В гостиницу?

— Да. Знаешь, прямо за вокзалом, как к университету идти?

— Я знаю, где «Аспен», Ганин.

— Прекрасно! Правда, дело на сто миллионов, Такуя!

— Побожись, Ганин!

— Чтоб у меня аллергия на пиво была, Такуя!

— Ладно, Ганин, иду! Ты где там будешь?

— Помнишь, сегодня я тебя в Отару с Плотниковым познакомил? С Олегом Михайловичем?

— Помню, конечно.

— Я сейчас у него. Номер один — один — четырнадцать. Одиннадцатый этаж. Давай подходи сюда — мы тебя ждем.

— Понял, Ганин, иду!

— Да, Такуя, у тебя оружие есть?

— Чего?

— Пистолет, говорю, с собой возьми!

— О'кей!

— Я правду говорю.

— Ладно, миномет притащу с собой, Ганин! Пока!

Я отключился. С плеч свалилась огромная гора, и что бы там у Ганина с его Плотниковым ни было, это в любом случае приятнее и веселее, чем пить саке с тестем. Надо было, правда, еще отзвонить Дзюнко и огорчить ее своей задержкой, но, опять же, мои задержки — не ее, фатальных последствий от них у мужиков не бывает.

Отель «Аспен» расположен прямо за вокзалом, и у меня ушло всего три минуты на то, чтобы добраться до штаба революции, возглавляемого неуемным Ганиным и по дороге обрадовать Дзюнко, что ужинать они должны без меня. Я прошел через небольшое фойе к лифтам, поднялся на одиннадцатый этаж, отыскал четырнадцатый номер и вежливо, без настырности и нетерпения, постучал в дверь. Она распахнулась на моем третьем ударе, так что костяшка моего правого указательного пальца цели не достигла и зависла в воздухе где-то на уровне ганинского носа.

— Наконец-то, Такуя. — Ганин был весь взбудоражен, как будто сбылась его заветная мечта и завтра в Саппоро приезжает играть с местной «Консадоре» его любимый «Спартак».

— Что за пожар, Ганин? — Я прошел в стандартный одноместный номер, какие обычно наши университеты снимают для участников своих бесконечных и бессмысленных конференций, в которых за свою долгую сэнсэйскую карьеру мой папаша провел времени не меньше, чем со мной и мамой.

— Извините, Моримото-сан, что мы вас потревожили…

Навстречу мне с кресла у телевизора поднялся давешний специалист по Лескову.

— Минамото, — поправил я Плотникова.

— Простите, Минамото-сан! Просто господин Ганин сказал, что вы обязательно должны это услышать. — Он кивнул в сторону постели, на которой стояла початая голубая картонка с купленной сегодня у Накамуры видеокамерой.

— Давай, Такуя, присядь, и мы тебе все расскажем. — Ганин усадил меня в освободившееся кресло, сам сел на второе, а несуразный Плотников бедным родственником примостился на уголке массивной кровати по соседству с коробкой из — под камеры.

— Что «все», Ганин? — Как меня раздражает эта его уникальная способность тянуть кота за хвост до тех пор, пока этот самый кот не озвереет и не начнет голодным тигром кидаться на окружающих!

— Все, то есть все по порядку, — пояснил Ганин, и мне захотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым по голове, чтобы из нее поскорее начало вылетать что — либо вразумительное.

— Понимаете, Минамото-сан… — заикнулся было Плотников, но Ганин тут же осадил гостя из самого Петербурга:

— Олег Михайлович, позвольте я начну? Хорошо? А если я что-то упущу вы тогда меня поправите и добавите, ладно?

Плотников покорно уронил голову на грудь, и Ганин, набрав в легкие побольше воздуха, спросил:

— Помнишь, Такуя, как мы сегодня расстались? В Отару?

— Помню, Ганин, помню!

— Так вот, ты, значит, в Саппоро поехал, а мы с Олегом Михайловичем поехали в автомагазин.

— Название у него смешное — «Ясуй — бухин», — встрял с непонятным для меня лингвистическим комментарием Плотников.

— Да, действительно смешное название, — без энтузиазма согласился с ним Ганин.

— И?.. — Я решил катализировать процесс пересказа событий, имевших место в Отару после того, как я его покинул.

— Вот. — Ганин опять запасся кислородом. — Перед тем как к магазину подъехать, Олег Михайлович попросил меня проехать через центр, чтобы поснимать немного достопримечательности…

— Камеру решил обновить, — опять влез с ненужным комментарием Плотников.

— Да, — продолжил Ганин. — Мы камеру распаковали, наладили, и Олег Михайлович поснимал канал, магазинчики музыкальных шкатулок, Венецианский музей.

— Отару все — таки на Саппоро совсем непохож, — вновь перебил Ганина Плотников. — В нем есть какой-то неяпонский шарм. Он мне немного Гамбург напоминает, я два года назад…

— Извините, Олег Михайлович, — теперь уже Ганин прервал начавшиеся было немецкие плотниковские мемуары. — Я продолжу, хорошо? Вот. Поснимали мы минут сорок, а потом поехали в этот самый «Ясуй — бухин». Камеру свою Олег Михайлович, естественно, в сумку которая к ней прилагается, положил.

Ганин и Плотников одновременно указали мне на черный кофрик, который стоял на туалетном столике, около большого зеркала.

— В магазине там система самообслуживания. Ты там не был никогда, Такуя?

— Нет, не был, Ганин. Меня запчасти, тем более дешевые, не очень интересуют.

— Понятно. Короче говоря, магазин этот специализируется на продаже запчастей для русских, то есть для тех, у кого в России машины японские. И как морячки с рыбачками в магазин самообслуживания попадают, у них глазки загораются и руки начинают чесаться.

— Аллергия, что ли, начинается?

— Смеешься? Сам же небось знаешь, сколько они всего в ваших магазинах крадут.

— Знаю, Ганин, знаю! Рассказывай!

— Рассказываю! У дверей там стеллаж для сумок — типа камеры хранения, с сумками в сам магазин входить нельзя. А чтобы оставленные сумки не украли, там два бойца дежурят. Причем, как оказалось, магазин этот на паях держат японец и русский, и сегодня у этой камеры хранения дежурили два здоровых русских парня. Понимаешь, Такуя?

— Про камеру хранения понимаю, про совместное предприятие — тоже. А еще, Ганин, я понимаю, что это не главное, так ведь?

— Это как сказать, Такуя… Короче, коробка от камеры у меня в машине осталась, а сумка с камерой у Олега Михайловича на плече была…

— Я, знаете, Минамото-сан, не рискнул ее в машине господина Ганина оставить, — заметил Плотников. — Там и около магазина, и в нем самом столько наших соотечественников, и они все такого вида непрезентабельного, что нам с господином Ганиным немножко боязно было камеру оставлять…

— Короче, мы с камерой в магазин вошли, — продолжил Ганин. — Эти двое амбалов нас увидели и вежливо так попросили сумку на полку стеллажа положить. Ну мы и положили. И в магазин пошли. Там Олег Михайлович поискал то, что ему надо…

— И то, что не надо, — снова влез Плотников с ехидной улыбкой на тонких губах, удивительно не сочетающихся с его здоровенным, типично восточнославянским носом. — Там столько для «мазды» всего!..

— Конечно, Олег Михайлович. — Ганин решил убить в зародыше его вдохновенный монолог увлеченного автомобилиста. — В общем, в самом магазине мы пробыли где-то полчаса. Олег Михайлович расплатился за фильтры, ремни, свечи — конечно, свечи в нашем возрасте, сам знаешь, Такуя, — это гиперважно… Вот. Мы взяли камеру с полки, сели в машину и поехали сюда. По дороге Олег Михайлович решил посмотреть, что у него получилось.

— У меня дома в Питере видеокамера-то есть, вы не подумайте. — Плотников опять подал голос. — Но обычная, вэ — ха — эсовская А ди-ви-дишная у меня первый раз. Ну и интересно было прокрутить на дисплее все, что я около порта наснимал.

— Да, интересно, — согласился Ганин. — Только вот когда Олег Михайлович камеру вытащил, я сразу краем глаза заметил, что она у него работает…

— Чем на дорогу смотреть, Ганин, ты, значит, глаза на всякие ди-ви-ди косишь, — решил я немного подколоть разважничавшегося сэнсэя.

— Вон, Такуя, видишь, там лампочка такая малюсенькая красная? Если она горит, значит, камера работает — или запись идет, или диск проигрывается.

— Мини — диск, — подсказал Плотников, которому его сегодняшняя покупка пришлась явно по душе.

— Мини — диск, да, — подтвердил техническую правоту своего питерского коллеги Ганин.

— И?.. — Мне опять пришлось подстегнуть ганинских лошадей.

— Вот тут-то и началось самое интересное. Камеру Олег Михайлович остановил, диск на начало поставил, и мы… вернее, он — я-то все — таки на дорогу посматривал — стали… стал его смотреть.

— Неплохо получилось, — сказал Плотников. — Все — таки когда на цифровую камеру пишешь, цвет и свет лучше прорабатываются, чем на аналогичной…

— Аналоговой, — брякнул любящий точность и порядок во всем пунктуальный Ганин.

— Что «аналоговой»? — Плотников даже привстал с постели.

— Формат стандартный, старый, Олег Михайлович, называется «аналоговый», а не «аналогичный».

— А, ну да… Конечно, — нетвердым голосом согласился с Ганиным Плотников.

— Так что, кино-то посмотрим? — Мне вся эта тягомотина уже порядком поднадоела.

— Вы правда хотите? — удивленно, но с надеждой в голосе поинтересовался Плотников.

— Ну если ничего больше не будет…

— Будет, Такуя, будет! Успокойся! — выразил недовольство моим недовольством обстоятельный Ганин.

— Так что будет-то, Ганин?

— А то: оказалось, что, после того как Олег Михайлович отснимал отарские виды, он как-то неудачно…

— Первый раз все — таки, — извинился начинающий оператор цифровой видеосъемки.

— То есть камера в сумке продолжала работать, понимаешь?

— Понимаю, Ганин, я понятливый. И?..

— Значит, получилось так, что, когда мы сумку на полку в магазине автомобильном положили, камера записывать продолжала.

— Там в сумке что, дырка есть? — Я указал рукой на сумку.

— Дырки нет — сумка новая, Такуя. Но не кожаная, а из довольно тонкого материала, то есть очень даже звукопроницаемая.

— И?..

— И пока мы с Олегом Михайловичем, извини за скабрезность, свечи покупали, она исправно вела запись.

— И что же она записала?

— А записала она, как ты понимаешь, не изображение, а только звук: разговоры или, точнее, базары тех двух мужиков, что на контроле в «Ясуй — бухин» сидят.

— И что они сказали?

— А вот это ты сейчас сам послушаешь. Тебя за этим сюда и выписали. Мы сначала с Олегом Михайловичем смеялись: мол, вот как получилось, прямо как в шпионском фильме…

— Знаете, когда секретно кого-нибудь подслушивают? — хихикнул Плотников.

— Знаю, Олег Михайлович, и извините, получше вас. — Я решил вернуть его в реальный мир. — Вам же господин Ганин сказал, где я работаю. Не забыли?

— Нет, Такуя, Олег Михайлович ничего не забыл. Мы тебя именно как эксперта по этому делу и пригласили. В общем, как мы вслушиваться начали в их разговор, так нам все меньше и меньше смеяться хотелось…

— И что же такого они там наговорили? — Я опять ткнул пальцем в черную сумку.

— А вот давай ты сам послушаешь. — Ганин протянул руку к сумке и вытянул из нее компактную серебристую камеру. — Послушаешь, а если чего понимать не будешь, мне говори: я буду на «паузу» нажимать и тебе объяснять, что непонятно.

— То есть заодно и помоемся, Ганин, да?

— В каком смысле «помоемся»? — удивился Плотников.

Мы с Ганиным синхронно перевели свои светлые взоры с очередного электронного шедевра компании «Сони» на очарованного этим шедевром гостя из далекого Петербурга, затем взглянули друг на друга, молча приняли совместное решение — ничего Плотникову не пояснять в плане «заодно и помоемся», и я, щелкнув пальцами правой руки, нажал малюсенькую кнопочку «play» на эфемерном корпусе камеры.

«— …Корзиночку брать не будете?

— Спасибо, возьмем!»

— Это первый спросил про корзинку, — пояснил Ганин. — А «спасибо» — это я сказал.

Я кивнул в знак полного понимания и солидарности с сэнсэем и повертел в воздухе указательным пальцем, чтобы подогнать Ганина с прогоном его замечательного саундтрека.

«— …Много сегодня наших.

— А их хлебом не корми — дай только чего-нибудь от «Тойоты» в руках подержать! Мудозвоны!..

— Эти мудозвоны, Илюха, тебе премии платят!

— Да пошел ты!»

Я попросил Ганина жестом остановить запись:

— Так это оба охранника теперь говорят, да?

— Да. Дальше в основном только их базар идет. Будут, правда, и входящие — выходящие покупатели, но их немного.

— А что, Ганин, есть «мудозвон»?

— Буквально?

— И так, и так.

— «И так» — это пустой человек.

— Придурок, что ли?

— Типа. Но это фактически мат: А придурок, сам знаешь, — детсадовская лексика.

— Понятно.

— А второе «и так», буквально, — это персонаж, издающий звон своими гениталиями.

— Ого, классно! Ты, Ганин, случайно сержанта Сому из Отару не знаешь?

— Я много Сом знаю, Такуя, сомов то есть. Конкретно отарского Сому не помню.

— Понятно. Скоро познакомлю тебя с ним — поработаешь на его корпусе, отучишь ото всех этих «звенящих гениталий» и «бряцающих первичных половых признаков». Давай дальше!

Ганин прицелился мизинцем — пальцем покрупнее в эти микроскопические кнопочки на нашей нынешней суперминиатюрной электронике не попасть, — и из динамика видеокамеры вновь раздался довольно чистый и внятный звук:

«— Не дергайся!

— Я не дергаюсь! Просто когда ты гнать начинаешь…

— Дергаешься — дергаешься! Я же вижу! Первый раз сегодня у тебя… Я два года назад тоже так же вот дергался…

— Да насрать мне на «первый раз»!

— Это ты сейчас такой борзый!.. Чек покажите, пожалуйста…»

— Там покупатели какие-то выходили, — прошептал Ганин.

«— …а это? Из «Хомака»? А, понятно! Хорошо, проходите — проходите! Вот, Серый, я тебе и говорю, что на «первый раз» с прибором никак не положишь! Первый — он всегда первый!

— Я у себя в Большом Камне столько этих «первых разов» имел, тебе мало не покажется. А «вторых разов» во Владике и не сосчитаешь!

— Лады — лады! Стакашек пропустишь — и все будет нормалек, Серый! Все еще впереди!

— Слушай, а чего вообще решили наехать на них, а?

— Не на них, а на него. Этому Накадзиме сегодня дышло простучим, ребра прорежем — они все угомонятся.

— Много их?

— А я знаю?! Бугор говорил, не больше десяти.

— А бугор-то откуда знает?

— Бугор все знает! У него с местными связи знаешь какие!

— Какие?

— Такие! Язык заглоти поглубже! Вопросов, Серый, много задаешь! Не люблю я этого! Со школы не люблю!

— Чего со школы?

— Да училки все с разными вопросами клеились, чувырвы недоделанные! То им скажи, то им ответь…

— А ты, Илюха, чего?

— Через плечо! В том году домой ездил — классную на улице встретил, у нас химоза класснухой была… Идет вся ободранная, обосранная, одета в тот же прикид, что носила, еще когда мы учились…

— Да, училки сейчас бедствуют!

— Так им и надо, сукам! Докапываться, падлы, не будут! Только бы вопросы задавать да пары ставить!

— Слушай, Илюх, а сегодня-то как там вообще все пойдет? Я же по-японски ни в зуб ногой, ни в десну локтем!

— Тебе разговаривать там не надо будет. Там твоя мышца потребуется — боле от тебя ничего сегодня не понадобится.

— А базар кто будет вести?

— Не знаю пока. Думаю, что косорылые сами договариваться будут. Наше дело сторона. Как свистнут — помесим этого Накадзиму. Не свистнут — месить не будем.

— А бугор-то будет?

— Чего он там забыл?

— Ну начальство все — таки…

— Нечего ему там делать. Я бы на его месте тоже ни в какое месиво не полез бы никогда.

— Руки марать не хочет, что ли?

— Ты, Серый, про распределение обязанностей слыхал когда-нибудь? В школе у тебя какие обязанности были?

— Какие, в жопу, обязанности! Я в школе всех в пинки гонял! У меня только права там были…

— Ну — да, конечно!..

— Чего?

— Да ничего! Баульчик сюда положите!

— У меня там документы. Можно с собой пронести?

— Нельзя, бля! Положите на полку — и все!

— Да бумаги меня там…

— Ничего с вашими бумагами не будет! Вот, блин, баран! Документы у него! В России враз бы ему башку отвернул, в жопу заправил — и делов! А здесь, блин!..

— До вечера потерпи, Серый! Оттянешься на косорылом!

— Не доживу до вечера, Илюха! Не доживу!

— Стрела-то у нас где?

— Да, кстати, со стрелкой вроде все переиграли!

— Ого, как это?! Я не в курсах!

— А чего тебе-то? Вместе же отсюда дернем.

— В девять, как раньше?

— Время то же. С местом немножко подызменилось все.

— Чего изменилось?

— Значит, помнишь, там напротив «Кентакки фрайд чикен» есть?

— Через дорогу?

— Ага.

— Помню. Мы же там столько с тобой проторчали.

— Ну вот. Значит, у этой кафешки стоянка рядом. На ней и собираемся. В десять должны быть. И оттуда сразу на двух тачках через дорогу перемахнем— к Накадзиме драному.

— А чего не у «Виктории»-то?

— Ливер передумал.

— А чего?

— Говорит, в «Виктории» до двенадцати народу полно. Студенты в основном — там же общага рядом…

— Ну да, а в «Виктории» стейки дешевые… Как раз для студентуры недоделанной.

— Да у них на мясо башлей нету ты чего! Они салатный бар заказывают и, пока его весь не выгребут, не успокоятся.

— А в «Кентакки» чего, народу не будет уже, что ли?

— Ну все поменьше… Это же семейная забегаловка. Да «Кентакки» еще и поближе будет. Она же прямо напротив, а «Виктория» — наискось, через перекресток.

— Понятно, блин.

— В общем, место встречи изменить можно!

— Но только в этой косорыловке! У нас дома хер чего изменишь!

— Ливер дело знает! Сначала разъяснительную беседу с этим фраером по-ихнему проведет, а уж потом мы…

— Так, а чего он сам будет, а бугор — нет?

— Я так тумкаю, он и сам бы не поехал. Но базары же вести кому-то надо. Если мы фраерку без слов шары перекоцаем, он же не поймет, за что его так.

— А Ливер объяснит, значит?

— Ну да, доходчиво, на словах.

— Ливер не только на словах объяснить может!

— Да уж! Сумочку свою не забудьте, граждане!

— Спасибо! Держите, Олег Михайлович! Так вот я говорю: если не одну запайку с четырьмя свечами брать, а сразу упаковку — на двадцать четыре штуки, то выходит дешевле.

— Да мне так много не…»

Ганин остановил камеру и повернулся ко мне:

— Все понял, Такуя?

— Почти.

— Что не дошло?

— Бугор — это кличка?

— Может, кличка, а может — просто они так босса называют.

— Да, в России так на сленге часто начальников называют, — поддакнул Ганину Плотников.

— А ливер?

— А вот Ливер, я думаю, кличка.

— Значит, Ливер — японец точно, а кто Бугор — неясно.

— Я, Такуя, так понял, что Бугор — русский.

— Почему?

— Там один, слышал, говорит про связи Бугра с местными? Это, значит, с японцами.

— А может, местные — это хоккайдцы? А Бугор с Хонсю.

— Может, но вряд ли.

— И последнее.

— Что?

— Что такое «косорыловка»?

— А это, милый мой, страна твоя родная.

— Как это?

— Так это! «Косорыловкой» Японию на Дальнем Востоке у нас называют. И стар, и млад, и кто старости не рад.

— Значит, «косорылый» — это просто японец?

— Значит, да. Тебе, Такуя, как, этимологию объяснить, или сам догадаешься?

— Догадался уже, Ганин, догадался.

— Тогда что ты мне на все это скажешь?

— Что я тебе скажу? Свиньи они неблагодарные, эти русские! Мы их тут приютили, накормили, приодели, а они нас «косорылыми» обзывают! Ты-то хоть меня за глаза «косорылым» не называешь, Ганин — сэнсэй, а? Ну-ка глянь мне в глаза!

— Не боись, Такуя, не называю! Только меня твое мнение не о «косорыловке» интересует, а обо всем разговоре.

— Разговор, безусловно, внимания заслуживает серьезного. Возможно, даже самого серьезного.

— Извините… — Плотников по-школьному приподнял над плечом руку — Минамото-сан, а вы у меня теперь этот диск изымете?

— В смысле?

— Ну вам же эта запись нужна теперь. Как улика, там, или как доказательство. Вещественное…

— Да, думаю, да, Олег Михайлович! А что?

— Да, понимаете, диски эти, ди-ви-ди…

— Мини — диски, — опять поправил Плотникова Ганин.

— Да, мини, они немножко дороже и у нас не продаются…

— Я вас понял, Олег Михайлович! Если диск у вас завтра придется изъять, то замену ему мы вам обязательно завтра же купим. Обещаю!

— Спасибо вам большое!

«А спасибо — некрасиво, надо пенсию платить!» — заиграла почему-то у меня в голове любимая, если фантазер Ганин, конечно, не врет, частушка пожилых россиян. Не знаю, дотяну ли я со своей работой до беспечной и обеспеченной пенсии, но сейчас времени на беспечность у меня явно не было. Часы на прикроватной тумбочке показывали без двадцати десять, что означало, что Серый с Илюхой, Ливером и прочей нечистью подтягивает свои силы к ресторанчику «Кентакки фрайд чикен» для того, чтобы разобраться с каким-то непокорным Накадзимой. И первых, и вторых у нас в Саппоро не сосчитать, и выставлять у каждого «Кентакки» по усиленному патрулю только на основе вот этой вот самодеятельной фонограммы казалось делом весьма безнадежным.

— Так что делать будем, Такуя? — Ганин попытался съесть меня своими бездонными серыми глазищами.

— А что ты предлагаешь, Ганин? — вздохнул я, пытаясь выиграть время в этом нелегком диалоге с явно входящим в раж сэнсэем.

— Я?

— Да, ты!

— Я думал, Такуя, у тебя что-нибудь в мозгах появится после прослушивания. Что-нибудь плодотворное…

— Плодотворное? Вот, пожалуйста, плодотворное: тебе, Ганин, я вообще рекомендую поехать домой. Тебя Саша ждет, дети, завтра — день рабочий, не библиотечный… Давай-ка езжай к ним, а я сейчас соберусь с мыслями и решу, что делать дальше.

— Ага, домой я поеду! Сейчас! А тебя, значит, одного на Сумикаву отпущу!

— На какую Сумикаву?

— Где стрелка у этих козлов.

— А почему ты решил, что это на Сумикаве?

— Я знаю, о каком месте они говорили, Такуя, понимаешь? Я сразу понял, где они встречаются! Доходит до тебя?

— Не совсем. В Саппоро «Кентакки» и «Виктории» на каждом шагу Я как раз сейчас думаю, как нам их все за оставшееся время охватить.

— Такуя, нельзя объять необъятное!

— Ну попробовать-то можно?

— Рубенс с Кустодиевым пробовали — не получилось ничего! Надорвались мужики — и все!

— При чем здесь Рубенс? Кустодиев какой-то…

— При том! Давай-ка поедем на Сумикаву, и по дороге я тебе объясню, какая магическая связь есть между необъятным и Кустодиевым.

— Спятил совсем, Ганин?! — Бесит меня вот эта его постоянная тяга к самодеятельности. — Олег Михайлович, урезоньте вы вашего коллегу. Нечего ему там делать!

— А мне бы, честно говоря, тоже хотелось поехать… — начал вдруг выдавливать из тугого тюбика своего пухлого сознания Плотников.

— Куда поехать?

— На Симикаву.

— На Сумикаву Олег Михайлович, — подкорректировал его Ганин. — Это район так называется.

— Нечего вам там обоим делать! — Я попытался сымитировать командно — приказной тон. — Вы оставайтесь здесь, Олег Михайлович, а ты, Ганин, езжай домой!

— Я, Такуя, свободный человек. Где хочу — там торчу! И ты меня домой не гони!

— Спорить с тобой все — таки, Ганин….

— Вот и не спорь!

— Ладно. Сначала про место объясни. Почему ты к этой Сумикаве так привязался?

— Все сходится.

— Что — все?

— «Кентакки фрайд чикен», наискось — «Виктория стейк», а в двух кварталах большое общежитие университета Саппоро. Я, Такуя, окрестности всех семи саппоровских университетов знаю, колымлю же во всех, дома семеро по лавкам — и все с ложками, сам знаешь. Короче, другого такого совпадения нет нигде: общага, забегаловка с жареной курицей и недорогой ресторан со стейками и салатным баром.

— Это мы сегодня с вами в таком же обедали? — спросил Плотников Ганина.

— Да, Олег Михайлович, в «Виктории» — она в Отару одна, а в Саппоро их десятки…

— А там, знаете, Минамото-сан, что хорошо: там к салатному бару количество подходов не ограничено. Это очень здорово, хотя у нас в Питере салатные бары в таких ресторанах побогаче. И тоже подходи сколько хочешь, не ругает никто…

— Приятно слышать, Олег Михайлович, что у вас в России в салатных барах ассортимент побогаче — не то что в нашей скромной «косорыловке», но меня сейчас салаты не интересуют.

— А что тебя интересует, Такуя?

— А интересует меня, любезный друг мой Ганин, кого это твои соотечественники с прямыми лицами — извини, рожами — пасти собираются. Где этот обреченный на сломанные ребра Накадзима живет или работает — вот что меня интересует.

— Жить там напротив негде, Такуя.

— Почему это?

— Потому что там через дорогу напротив «Кентакки» одна только заправка.

— Какая заправка?

— Автомобильная заправка. Бензин в машины наливают. За деньги.

— Заправка?

— Заправка!

— И все?

— И все. Только заправка. Довольно большая, с мойкой, магазинчиком, салоном…

— Название помнишь?

— Ракушка там. — Ганин начал чесать свой все еще лохматый, несмотря на его пятый десяток, затылок. — Желтая…

— Желтая?

— Желтая с красной каемочкой.

— «Шелл», стало быть?

— Стало быть, «Шелл».

— Машина твоя где, Ганин?

— Внизу; под гостиницей, на подземной парковке.

— Поедем туда, посмотрим что к чему.

— О, сменил — таки гнев на милость!

— Исключительно потому что оттуда тебе до дома пять минут, Ганин. Только потому; что это рядом с тобой.

— Рад стараться, ваш-скобродие! — Ганин вскочил с кресла, вытянулся по стойке «смирно» и приложил вытянутую ладонь к правому виску.

— К пустой голове руку не прикладывают, Ганин! Сам же учил! Забыл, что ли?

— Так точно, болван, ваш-скобродие! — Ганин отдернул руку вниз, моментально посерьезнел и зазвенел ключами от машины.

— Поехали, смейся — паяц! — Я любя ткнул Ганина в солнечное сплетение.

Он в ответ весь перегнулся, скорчился и застонал:

— Ты пистолет свой взял, Такуя?

— Нет у меня пистолета, Ганин! Я же отслужил уже сегодня.

— Я же тебе сказал по телефону; чтобы ты во всеоружии вторник встретил! Что ж ты?!

— Не поверил я тебе, Ганин… Думал, хохмишь, как всегда…

— Нехорошо на бандитскую разборку без «ню-намбу» ехать!

«Ню-намбу» — это наш стандартный полицейский револьвер. Вообще-то мы все предпочитаем американские наганы — все больше «смит — вессон». А родные наши японские «ню-намбу», скромные пятизарядные «пушки», нам положены по уставу «Ню» — это в смысле «новый»; был когда-то простой «намбу», который этот самый Намбу, которого никто никогда не видел, и изобрел — точнее, просто скопировал в уменьшенном размере, под наши небольшие кисти, с американских ковбойских револьверов. А после войны уже сделал нам новый, то есть «нью», «намбу». Ганин-то их хорошо знает: мне ребята говорили, что он частенько в полицейской академии напрашивается после занятий в тир пострелять. Стреляет он, как разведка докладывает, неважно, но, видимо, мнит себя при этом Клинтом Иствудом или Джоном Уэйном и тешит беспорядочной пальбой свое недоделанное сэнсэйское самолюбие.

— Чего тебе, Ганин, пистолеты покоя не дают?

— Нас с тобой приключения настоящие ждут, Такуя, а ты такие дурацкие вопросы задаешь!

Мы раскланялись с разочарованным и даже, как мне показалось, слегка обидевшимся Плотниковым и спустились вниз к ганинскому «галанту». Пока Ганин выруливал из мрачного «аспеновского» подземелья, я связался по сотовому с отделом. Нисио уже свалил домой, но Накагава все еще сидел за компьютером. Я не стал посвящать его в достоинства цифрового формата видео— и звукозаписи и в прелести последних наработок в этой области нашей любимой компании «Сони», но предупредил только, чтобы он сидел на телефоне и домой чтобы ни ногой. В случае с Накагавой, впрочем, последнее требование было излишним, так как он парень пока молодой, семьей не обременен и шарить что-нибудь непотребное в Интернете задарма с казенного компьютера в пустом офисе экономически выгоднее, чем делать то же самое в еще толком не прогревшейся после бесконечной зимы однокомнатной холостяцкой конуре за деньги.

Ганин вывел «галант» на центральную транспортную артерию центра Саппоро — относительно широкую магистраль, идущую вдоль дохлого ручья, который местные жители гордо называют «река Сосей», и взял курс на юг в район Сумикава. Мы миновали пустынные переулки развеселого квартала Сусукино, переехали по мосту через уже больше похожую на настоящую реку под названием Тойохира и помчались по пустынной набережной навстречу радостным приключениям.

— Ты, Ганин, не гони очень. — Я попытался урезонить своего лихого водителя, который, уразумев, что рядом с ним сидит блюститель порядка и что с таким пассажиром ему за превышение скорости ничего не будет, решил посильнее придавить педаль акселератора, чтобы стрелка спидометра качнулась далеко вправо за отметку «60».

— А вдруг не успеем?! — Притормаживать Ганин и не собирался. — Приедем, а там все уже наелись и ушли!

— Ты что, в «Кентакки» есть собираешься?

— Да я толком не ужинал, Такуя. Связался я с этим Плотниковым на свою шею! То ему поснимать, то свечи, а теперь вон видишь чего!

— Я тоже не ужинал, Ганин. Ни толком, ни без толка…

— Значит, в «Кентакки» и поужинаем.

— Нет, в «Кентакки» мы с тобой не поедем. — Я поспешил огорчить поклонника гиперкалорийных куриных ножек, грудок и крылышек в аппетитной золотистой холестероловой корочке.

— Почему это? — опечалился Ганин.

— Раз у них там на стоянке, как они говорят, «стрела»…

— Стрелка, — поправил теперь уже меня начитанный Ганин.

— Пускай будет «стрелка»… Так вот, нам их своим присутствием поблизости тревожить ни к чему. Я хоть и в штатском, но все — таки… Знаешь, Ганин, бывают в жизни такие…

— Заусенцы?

— Чего?

— Я говорю: бывают в жизни заусенцы…

— Заусенцы — это на пальцах, если маникюром пренебрегать! В жизни бывает так, что вот посадишь кого-нибудь лет на пять, он срок отсидит, выйдет — и вдруг тебе опять на глаза попадается. Причем в самой неподходящей обстановке.

— Бывает так, да?

— Бывает. Так что неизвестно, что там за команда соберется. И если этот Ливер вдруг окажется моим «крестником», то, Ганин, давать ему возможность лицезреть меня я не собираюсь.

— Значит, в «Викторию» пойдем?

— Не пойдем, Ганин, а поедем! Давай на дорогу смотри!

Мы оставили справа высокие арки Мюнхенского моста, свернули налево с набережной к Сумикаве и через три минуты выехали на тот самый перекресток, который мудрый Ганин безошибочно вычислил из страшного разговора русских охранников японского магазина «Ясуй — бухин». Три угла из четырех сверкали яркими огнями: стоящий у входа в «Кентакки фрайд чикен» пластиковый полковник Сандерс с дурацкой улыбкой на румяной муляжной физиономии зазывал всех припозднившихся гурманов отведать очередной куриный набор из крылышка, ножки и грудки всего за пятьсот восемьдесят иен, включая «средний» пакетик жареной картошки и «средний» стаканчик любого прохладительного «шампуня»; ресторация «Виктория стейк» никого на улицу не выставила, но вход ее был обильно обвешан рекламными плакатами, убеждающими всех, что вкуснее и дешевле их жареной вырезки не сыщешь не только в Саппоро, но и во всей Японии; а бензозаправка «Шелл» просто светилась бело — желто — красным неоном. И только четвертый угол, на котором возвышалась почерневшая к ночи махина Северо-Тихоокеанского банка, скромно поблескивал тремя дежурными фонарями.

Ганин заехал на почти пустую стоянку «Виктории», припарковал «талант» в ближайшем к дороге ряду и щелкнул замком зажигания, после чего в салоне стало гораздо тише.

— Пошли? — предложил мне Ганин, в привычку которого входит всегда и во всем торопиться.

— Осмотримся сначала, — урезонил я чересчур активного для понедельничного вечера сэнсэя.

— Из ресторана и осмотримся, Такуя! А то эти проглоты весь салатный бар сметут!

— Все бы тебе о плотском, Ганин! Вроде как гуманитарий — а туда же! О высоком подумал бы!

— В понедельник вечером о высоком думают только служители культа, у которых до ближайших выходных никакого прихода не предвидится! — отрезал перманентно голодный Ганин.

— Не суетись, тебе сказали! — Я вгляделся в ярко освещенные пятна за лобовым стеклом. В «Кентакки» было три посетителя — все женского пола, а на стоянке рядом стояли две небольшие машинки, на которых обычно разъезжают по магазинам не обремененные интеллектом и высшим образованием домохозяйки, — то ли «дайхацу», то ли «судзуки», отсюда было не разглядеть. На заправке машин не было совсем, колонки поблескивали красными пульсарами, в магазинчике тоже было пусто, в главном офисе горел жемчужный свет и происходило какое-то неспешное телесное шевеление, разобраться в котором отсюда было невозможно. Разглядывая заправку где, очевидно, должна сейчас находиться ни о чем не догадывающаяся жертва по фамилии Накадзима, я вдруг поймал себя на мысли, что на ней чего-то не хватает.

— Слушай, Ганин, а чего это у них не написано, сколько бензин стоит? — До меня наконец дошло, чего там нет.

— Так это же «Шелл», Такуя!

— И?..

— «Шелл» — это понты!

— Чего?

— Ну выпендреж такой, понимаешь!

— Не очень! Я на «Мицубиси» обычно заправляюсь — там все четко прописано: сколько стоит обычный, сколько — высокооктановый, сколько — солярка. А здесь ничего нет.

— Ну понимаешь, считается, что на «Шелл» приезжают заправляться люди состоятельные, те, для которых цена не имеет значения. Им главное — заправиться.

— Для богатых то есть заправка, да?

— Вроде того. Типа ресторанов, где в меню цены не указаны — только названия блюд.

— Да здесь, я гляжу и названий блюд нет.

— Да какие в Японии названия! Обычный, высокооктановый да дизельная, гадость — чего писать-то?

— Ладно, Ганин, бензин — это для машин, а нам с тобой мяса нужно поесть. Пошли в твою «Викторию»!

— Не в мою, Такуя, а в твою!

— Чего?

— Того! Я тебя в «Кентакки» звал. Там все дешево и сердито. А «Виктория» — это твоя инициатива.

— Да ладно тебе задираться-то, Ганин! Нам сегодня с тобой настоящая «Виктория» нужнее цыплячьего восторга. Давай ногами перебирай побыстрей, а то ты на машине гонишь, а пешком ходить разучился!

Мы зашли в «Викторию». Такие заведения американско-европейского стиля, которые стали появляться у нас, в Японии, какие-нибудь лет двадцать — двадцать пять назад, внесли кардинальные изменения не столько в наш рацион, сколько в визуальный образ японской ночи. Прежде у нас потребление пищи в вечернее время в общественном месте обязательно происходило в полутьме — при тусклом свете двух — трех затхлых лампочек, практически ничего не освещающих в походящих больше на внутренности больших деревянных сундуков, чем на интерьеры точек общепита, салонах ресторанчиков в японском стиле. Мерзкий запах подгнившей жареной трески, приторно — сиропная вонь, исходящая из фарфоровых бутылочек подогретого дешевого саке, шероховатая поверхность палочек для еды — посещение ресторанов моего детства оставляло в памяти именно эти ароматические воспоминания, не сохраняя при этом никаких зрительных образов. Их, этих зрительных образов, как я теперь понимаю, и быть просто не могло: ничего ни разглядеть, ни запомнить в кромешной темноте наших традиционных японских ресторанов невозможно. Другое дело — такие вот «Виктории» и прочие прозападные заведения: они обливают вас ярким синтетическим светом, едва вы ступаете в его чертоги из зловещего мрака хоккайдской ночи. Резкий контраст между беспроглядной тьмой ночи и ярким светом зала сразу создает в твоем сознании ощущение праздника и безопасности. Свет дарит тебе покой и уверенность в завтрашнем дне, благодаря чему паршивые салаты из хилого салатного бара, которые, приготовь их тебе дома жена, ты бы есть ни за что не стал и даже начал бы подумывать о разводе, кажутся здесь верхом кулинарного искусства, не говоря уже о, честно говоря, подошвообразных стейках, приправленных жизнетворным светом и якобы (как завтра ты будешь — обязательно будешь! — рассказывать сослуживцам в курилке) тающих у тебя во рту.

Неведомый мне пока русский охранник из «Ясуй — бухин» был прав: никого, кроме дюжины молодых парней и девиц, подозрительно смахивающих на студентов и студенток, в зале не было. Более того, измученная официантка, встретившая нас кислой улыбкой у входа и проводившая к свободному столику, явно тоже была из подрабатывающих студентов. Мы с Ганиным откровенно диссонировали всей этой толпе, и это меня несколько обеспокоило, поскольку мы были прекрасно освещены для всех, кто захотел бы на нас полюбоваться с улицы, но тот же яркий свет фактически застилал нам весь вид изнутри наружу. Ясновидящий Ганин тут же не преминул напомнить мне, что он не разучился еще читать чужие мысли:

— А я тебе говорил, Такуя, пойдем в «Кентакки»! Там не лампы дневного света, как здесь, а обычные светильники — желтые! Видно все, что снаружи делается!

— Ты давай меню читай, Ганин, и стейки заказывай! — Нечего с ним соглашаться по каждому поводу. — Если бы мыс тобой в «Кентакки» сели, нам бы части его стоянки не было бы видно!

— А так отсюда вообще всей стоянки не видать! — хладнокровно парировал ехидный Ганин, глядя не на меня и не в меню, а в потерявшее прозрачность из-за темноты высоченное оконное стекло ресторана.

— Сейчас чего-нибудь придумаем, Ганин! — Я повертел головой, чтобы изучить ход электропроводки на потолке, но никаких следов проводов у нас над головой не наблюдалось. — Давай-ка в угол пересядем, Ганин! Вон там столик свободный!

— Зачем это? Так же дальше от заправки! — буркнул Ганин из-за огромного меню, сулившего нам массу гастрономических удовольствий.

— Зато там угол другой!

— Какой угол?

— Мы сейчас отсюда на улицу под прямым углом смотрим, да?

— Ну..

— А оттуда, из угла, под углом будем.

— И что?

— Под углом окно не так отсвечивать будет, понял?

Мы пересели самовольно, не предупредив дежурную девицу, и, когда она через пять минут появилась, чтобы принять заказ, она не нашла нас на том месте, куда усадила, и ей пришлось напрячь свои куриные мозги и узкие глазки, чтобы в конце концов увидеть нас е Ганиным в дальнем углу ресторана прикрытыми шумным студенческим квартетом, пробавлявшимся пресловутым салатным баром и ядовито-зелеными напитками, в которых, я уверен, можно проявлять фотопленку.

Мы заказали по обычному стейку и по безалкогольному «бару», разрешавшему за двести иен до одурения накачиваться кока — колой, пепси — колой, швепси — колой и прочей дрянью, без которой ни мои, ни ганинские дети не могут прожить и дня. Как только официантка поскрипела на кухню передавать невидимым поварам наш королевский заказ, на входных дверях звякнул колокольчик, и в зале появились три новых посетителя. Один из них был молодым японцем в замусоленном желто — красном комбинезоне с ракушкой — нашивкой «Shell», двое других были иностранцами, но не соотечественниками Ганина, от которых я, признаться, за сегодняшний день изрядно устал. Оба были фактически на одно лицо, смуглые, курчавые, низкорослые и глазастые. Я перехватил пытливый взгляд Ганина, выстреливший в сторону вошедших, вспомнил вдруг информацию, которую мне удалось выдоить сегодня из Канеко, и спросил сэнсэя:

— Ты, Ганин, когда-нибудь пакистанцев в глаза видел?

— Пакистанцев?

— Пакистанцев.

— Нет, а что?

— Да мне интересно, как они выглядят.

— Тебе, Такуя, интересно, как выглядят пакистанцы, или же ты хочешь знать, пакистанцы ли те двое, что вон там сели?

— Второе, Ганин. Первое — только отчасти и когда совсем уже делать будет нечего.

— Понятно. Я пакистанцев никогда в глаза не видел, но эти двое, я думаю, не пакистанцы.

— Почему ты так думаешь, Ганин?

— Насколько я знаю, пакистанцы — они типа индусов. А индусы не такие хлипкие. Ты в «Тадж — Махале» здесь, в Нисиоке, был когда-нибудь?

— В Нисиоке не был, а в центре был.

— Без разницы! Так вот ты там обслугу видел? Или хозяина?

— Видел.

— Ну вот. Они же там все рослые довольно, а эти — коротышки, даже ниже их японского кореша, хотя он не самой внушительной комплекции. Не согласен со мной?

— Согласен, Ганин. Одолжение сделаешь?

— Смотря чего одолжить попросишь…

— Да так, немножко неприличного.

— Неприличного я, Такуя, могу много! Ты только поконкретней свою просьбу сформулируй!

— Сходи в туалет, Ганин!

— Да я как-то пока…

— А говоришь «всегда пожалуйста»!

— Не попрекай! Чего тебе надо?

— Мне надо, чтобы ты пошел в туалет и по пути прочитал бы на шевроне у этого японца его фамилию.

— А ты, значит, сам по-японски читать разучился?

— Ганин, ты же не первый год замужем! Если японец на именную нашивку на другом японце пялится, это предполагает, что он без труда все, что на ней написано, разберет. А когда на него таращится иностранец…

— Бака — гайдзин, что ли?

— Ну пускай будет «бака — гайдзин». — В общении с Ганиным меня всегда поражает его уникальная возможность одновременно проявлять и гипертрофированное чувство собственного достоинства, и самоуничижительную самокритику ведь «бака — гайздин» по нашему значит «дурак — инострашка» — определение оскорбительное, за которое на тебя какой-нибудь особо о себе мнящий америкашка из Техаса и в суд подать может. — Если ты на него будешь смотреть, он…

— Дергаться не будет, — завершил мое нехитрое страноведческое умозаключение проницательный Ганин. — Понял, Такуя, все — пошла писать губерния.

— Иди — иди, губерния! — Я якобы в шутку махнул рукой в его направлении, что позволило мне на несколько секунд задержать взгляд на зашедшей в ресторан троице. Говорили они о чем-то достаточно оживленно, на каком языке — слышно не было, но особой экзальтации не выказывали, так что со стороны все выглядело так, что холостые неприкаянные ребята просто зашли на поздний ужин в недорогое заведение и в ожидании своих стейков прикидывают, как им завтра срубить по-легкому пяток тысяч родимых для одного из них иен.

Ганин вернулся через две минуты и с размаху плюхнулся на диванчик напротив:

— Что, стейков нет еще?

— Я попросил официантку попридержать их пока.

— Да?

— Да, пока не доложишь все! Голодом тебя буду морить, пока не расколешься!

— Докладываю!

— Докладывай!

— Вот я и говорю: докладываю! Фамилия у японца этого простая, но в свете сегодняшних событий примечательная…

— Накадзима?

— Так точно, товарищ майор!

— Тот самый?

— А вот это, извините, спросить не догадался. Тот он самый, кому братки отарские ребра считать хотят, или не тот…

— На каком языке они говорят? — Я отмахнулся от извечного ганинского ерничества и хохмачества, потому как дело принимало оборот посерьезней, чем мне казалось полчаса назад.

— Говорят они по-японски. Оба гайдзина — с акцентом, естественно, но весьма бегло, как я смог услышать.

— Значит, не приезжие.

— Да, наверное, давно здесь тусуются.

— Чего делают?

— Тусуются, Такуя. Слово «тусовка» помнишь? Я же тебя учил!..

— Тусовку помню…

— Ну вот они эту самую тусовку делают, осуществляют то есть, здесь, в Японии. По-нашему, значит, тусуются.

Из-за ганинской спины выкатилась высокая двухэтажная тележка со шкварчащими сковородками на деревянных подносиках, и официантка — доходяга дрожащими дистрофическими ручонками выставила перед нами невнятные стейки, обложенные дохленькими соломинками жареной картошки и жалкими махровыми комочками цветной капусты.

— Пожалуйста, будьте осторожны! Сковородки очень горячие! — пропищала голосом впавшего в детство робота девица, надела на сковородки высокие кольца из оберточной бумаги, чтобы нас не забрызгало жиром, прогремела ножами и вилками, прошуршала счетом, который она свернула в неровную трубочку и запихнула в прозрачную пластмассовую подставку на нашем столе, и покатила шкварчащую тележку к столу; где сидел «заказанный» Накадзима с иностранцами.

— Чего делать будем, Такуя? — Ганин задумчиво рассматривал зазубренное лезвие ножа для стейка.

— Не решил еще, — сказал я, пробуя свой нож на гибкость. — Торопиться не люблю…

— Ты бы подмогу вызвал на всякий случай. — Ганин вонзил зубастый нож в темно — коричневую плоть жилистой австралийской вырезки.

— Пожалуй, ты прав, Ганин. — Я отложил нож, отодвинул подальше все еще плюющуюся жиром сковороду и набрал номер отдела. Накагава, слава богу был на месте, и я попросил его подослать к нам пару патрульных машин.

— Смотри! — вдруг сдавленным замогильным голосом произнес Ганин и кивнул головой за окно.

Я медленно повернул голову в направлении его кивка и увидел, что на ярко освещенной — еще минуту назад абсолютно пустой — площадке «шелловской» заправки стояли теперь два здоровенных «лэнд — крузера» — белый и черный. Когда они успели подъехать к «Кентакки» и как незаметно для нас с Ганиным переехать к «Шеллу», осталось для меня загадкой, единственным ответом на которую было излишнее внимание к горячему мясу и крашенной в ярко — рыжий цвет студенточке, выделявшейся гортанным смехом и внушительным бюстом из молодежной компании через два столика от нас. Хотя джипы стояли сейчас подле колонок, ни к одному из них заправочные шланги не тянулись. Зловещий стоп — кадр продолжался секунд тридцать, после чего задняя левая дверь белого «лэнд — крузера» не спеша открылась, и из темного салона на светящийся бетон выпрыгнул верзила двухметрового роста. Судя по контурным очертаниям его тела, он имел те же два метра и в плечах. Он вступил в ярко освещенную зону перед входом в главный заправочный офис, и теперь можно было разглядеть, что это японец, с широченным лицом, коротко остриженными волосами и могучей шеей. Я невольно вспомнил, что сегодня в Отару мне уже пришлось лицезреть такую комплекцию — да еще в двойном экземпляре.

Перед незнакомцем открылась автоматическая стеклянная дверь, и он утонул в слепящем неоне офиса. Из джипов больше никто не появился, что особого оптимизма не добавило. Мой стейк уже перестал плеваться огненным жиром, и я снял со сковородки изрешеченное жидкой шрапнелью расплавленного сала бумажное кольцо, но аппетит у меня пропал. Ганин вяло возил ножом по своему куску, но также особого рвения в его поглощении не проявлял. Зато мы с ним вдруг одновременно обнаружили, что в нас, вернее, в наши стейки вперились четыре пары голодных глаз сидящих через стол от нас студентиков, которым по незадачливости своей и несостоятельности родительской пришлось на четыре долгих года принять изнуряющее и плоть, и дух вегетарианство. Но мне сейчас было не до помощи голодающим студентам Сумикавы и окрестностей…

Безымянный пока бугай вышел из заправочного офиса минуты через полторы. Он не спеша, с чувством собственного достоинства, подошел к черному «крузеру» и нагнулся к левому переднему окну. Еще через две минуты он разогнулся, расправил свои сумоистские плечи и пристально посмотрел на нас с Ганиным. Не знаю, успел ли я одернуть свой косой взгляд до того, как он пересекся с его, но только когда следующим движением своих зорких глаз я проверил ганинскую диспозицию, я увидел кислое лицо уставшего от дел праведных сэнсэя, сверлящего очами и ножом не самый нежный стейк.

— Сюда смотрит, гад, — не поднимая глаз от стейка, прошептал Ганин. — Видишь, Такуя?

— Вижу Ганин, — процедил я сквозь зубы и сделал попытку разъять на части свой кусок стремительно холодеющей говядины.

— Когда твоя подмога будет, Такуя? — не без дрожи в голосе поинтересовался Ганин.

— Минут через десять, не раньше.

— Значит, нам только ночь простоять, а день держаться уже не надо будет, да?

— Что-то вроде этого…

— Смотри, пошли!

Я перевел взгляд с насупленных бровей Ганина, под которыми он прятал свой пронзительный взор, на заправку. От джипов наискось через пустынный перекресток двигалось пять не внушающих доверия силуэтов: четыре из них были точными копиями друг друга — огромного роста, плечистые, тяжеловесные, и только шедший немного сбоку пятый был на полголовы пониже и на полтела пожиже своих спутников. Через минуту все пятеро зашли в наш ресторан, и теперь из-за вихрастых головок студентов — вегетарианцев их можно было наконец-то рассмотреть. Двое здоровяков и третий, что поменьше, оказались японцами — все в черных джинсах, толстых черных кожаных куртках, с ежиками на головах; двое других были не японцами, и, судя по тому; как при их виде, в общем-то, не трусливый Ганин втянул голову в плечи и углубился в изучение своего стейка, мне стало понятно, что это та самая пара из «Ясуй — бухин», чьи голоса я имел удовольствие слышать сорок минут назад.

Вошедшая пятерка быстро отыскала в полупустом зале объекты своего интереса: завидев новых посетителей, Накадзима и два его смуглых собеседника разом замолкли, открыли рты и выкатили глаза. Навстречу новым гостям прошлепала наша знакомая официантка, раскрывшая было воробьиный ротик для приторного приветствия, но один из качков — японцев аккуратно взял ее за плечи и задвинул за стойку кассы. После этого все пятеро обступили накадзимовский стол, а один из них — тот, что первым вышел из белого «лэнд — крузера», — сел на свободное место рядом с Накадзимой.

— Смотри, Такуя. — Ганин стрельнул глазами за окно.

— Чего такое?

— Видишь в черном джипе слева?

Я на секунду оставил без внимания начавшиеся через четыре столиках от нас дипломатические переговоры явно не на высшем уровне и посмотрел за окно: за затемненным левым передним стеклом поблескивал красно — фиолетовый огонек.

— Курит? — высказал я мысль вслух.

— Думаю, нет. — Ганин тряхнул головой.

— А что же это тогда?

— Для сигареты слишком цвет фиолетовый. Когда сигарета горит, цвет красно — оранжевый.

— Что же это, по-твоему?

— Сотовый, наверное. В сотовых такие лампочки бывают, которые, когда разговариваешь…

Здесь рассуждения Ганина на предмет свечения контрольных лампочек в мобильниках при разговоре были прерваны тяжелым глухим стуком, и мыс Ганиным, и все шумные студенты синхронно повернулись в сторону того стола, за которым назревала интернациональная разборка. Здоровяк японец держал за затылок малозаметного теперь Накадзиму чьего лица не было видно никому из присутствующих, поскольку все оно утопало сейчас в чугунной сковородке со стейком.

— Надо же, не кричит! — удивился вслух Ганин.

— Как там у вас говорят, Ганин, про кошку про мясо…

Сам же знаешь, сам же меня учил. — Я обтер губы салфеткой, хрустнул пальцами обеих кистей, повел плечами и сосредоточился.

Что втолковывал сейчас на ухо лишенной лица голове Накадзимы суровый культурист, нам с Ганиным слышно не было, хотя неугомонные еще какую-нибудь минуту назад студенты затихли и стали медленно сползать под столы и в проходы. Стоящая над столом четверка с каменными лицами следила за каждым движением обоих чернявых гайдзинов, и те медленно, но верно столбенели. В воздухе пахло жареным — и уже не только мясом…

Я встал и направился к «проблемному» столу. В глазах чернявых иностранцев блеснул лучик надежды, четыре качка продолжали стоять без движения в телах и без эмоций на лицах, а пятый — как понятно теперь, старший — с удивлением поднял на меня глаза, но свою чугунную ладонь от всклокоченного затылка Накадзимы не оторвал, так что только Накадзима остался в визуальном неведении по поводу изменений в скромных интерьерах пропахшей прогорклым жиром «Виктории».

— Проблемы какие-то, ребята? — Я постарался звучать как можно более непосредственнее.

Старший продолжал молча, с тем же детским удивлением в широких черных глазах, меня разглядывать, а от стоящей четверки отделился крайний японец и двинулся мне навстречу.

— Я говорю, проблемы какие? — Я уперся в грудь вышедшего мне на перехват атланта.

— Проблем никаких нет, — замогильным голосом отозвался он.

Я заглянул ему за широкую спину, сконцентрировав свой взгляд на продолжавшем утопать в сковородке со стейком Накадзиме. Державший его силач вздернул брови и посмотрел на одного из своих русских подручных. «Интересно, это Серый или Илюха?» — подумал я, глядя на двинувшегося на подмогу своему японскому товарищу русского колосса. Он встал слева от первого товарища, и теперь бедного Накадзиму и испуганно хлопающих глазами курчавых гайдзинов от меня отделяла внушительная живая стена общим весом никак не меньше двух с половиной центнеров.

— Ты поел, дядя? — низким хриплым голосом поинтересовался стоящий передо мной японец.

— Нет еще. — Я старался не ускорять в себе процесс раздражения. Я прекрасно понимал, что мне нужно элементарно потянуть время, но, С другой стороны, сдерживать себя, чтобы не вмазать этому быдлу по широченной физиономии, становилось труднее с каждой секундой.

— Ну так иди доедай! А то приятель твой уже наелся и свалил! — прохрипел амбал, заглядывая мне через плечо.

Я инстинктивно оглянулся на наш столик: бугай не соврал — Ганина за ним действительно не было.

— У меня мясо еще горячее, — процедил я сквозь зубы.

— А вот мы тебе сейчас его охладим! — Он слегка повел правой рукой, и я вдруг ощутил себя снежинкой на декабрьском ветру Я пролетел над двумя столами и, слава богу успел сгруппироваться, чтобы не шарахнуться спиной об угол третьего.

Падение мое никаких дополнительных эмоций, кроме уже имеющихся, ни у кого из присутствующих не вызвало. Дохлая официантка стреляла обезумевшими глазами из-за кассы, поклонники салатного бара медленно расползались по залу под всеми столами, разбирающаяся между собой великолепная семерка (ослепленный стейком Накадзима — не в счет) безмолвно следила за тем, как я пытаюсь очухаться и встать на ноги после длительного перелета, а моего бестолкового и абсолютно недисциплинированного друга Ганина нигде не было видно.

Я выпрямился, пропустил сквозь кости и мышцы контрольный импульс, убедился, что все цело и все на месте, и понял, что подмоги ждать уже глупо. Прорубить окно в живой изгороди, стоящей теперь в пяти метрах от меня, особого труда не составило: я не спеша повернулся и взял с нашего стола обе чугунные овальные сковородки с початыми стейками, прикинул их вес и потенциальную траекторию и с обеих рук метнул их прямо в головы японца и русского. Обе руки у меня накачаны одинаково — специально слежу за этим в тренажерке, так что обе сковородки с одинаковой силой и на одинаковой высоте врезались в живые мишени. Расчет оказался верным: конечные точки траекторий полетов увесистых овальных дисков, измазанных уже начавшим белеть жиром и липким шоколадного цвета соусом, пришлись аккурат в широкие переносицы обоих бугаев. Они крякнули от неожиданности — каждый на своем языке, зашатались и плюхнулись под стоящий впереди стол.

Державший Накадзиму качок был вынужден отпустить наконец-то своего пленника, и тот оторвал от сковородки измазанное соусом тоскливое лицо, при этом благодаря новому гастрономическому окрасу он теперь мог вполне сойти за своих собеседников, сидевших напротив. Те несколько ожили и завертели головами так энергично, что стоявшему над ними русскому пришлось могучими руками схватить их за шеи, чтобы удержать на месте. Пятый японец, который из окна казался не таким крупным, как его спутники, а на деле вышел по комплекции намного массивнее меня, двинулся в моем направлении. Мы сошлись за один стол до Накадзимы с его пленителем. Японец попробовал поднырнуть под меня с подсечкой, но забыл, видно, что мы с ним не в чистом поле воюем: я даже не стал дергаться и уворачиваться — просто дернул за угол соседний стол, и вся сила его ног обрушилась на массивную перекладину, стягивающую боковые ножки — стенки.

Старший продолжал сидеть, прикрывшись Накадзимой. Он сверкнул глазами в сторону последнего русского, и тот, выпустив тоненькие шеи дрожащих иностранцев, пошел на меня.

— Бить будешь? — спросил я его по-русски.

Он замешкался лишь на секунду, а затем закинул правую руку за спину чем-то там, за спиной, щелкнул, и, когда я вновь увидел его руку в ней уже блестело широкое лезвие короткого охотничьего ножа. Я отпрыгнул вправо — к салатному бару.

— Порежу… — зашипел не то Серый, не то Илюха.

— Смотри нож не затупи!

Я нащупал левой рукой позади себя горячий бак с супом, выудил из него липкий, словно облитый клейстером, половник, из чего попутно я сделал заключение, что суп — обычный китайский, и выставил свое капающее горячей полупрозрачной жидкостью оружие перед собой.

— Ты Серый или Илюха? — Я решил выиграть еще пару секунд и не ошибся в расчетах.

— Э — э?.. — выдавил из себя качок и замер.

— Серега, давай! — на дурном русском рыкнул из-за стола его японский командир и еще раз изо всей силы ткнул безвольного Накадзиму в его сковородку.

— Значит, Серый… — подытожил я, правой рукой загреб из миски на барной стойке горсть сухариков и швырнул ему в то, что назвать лицом — тем более прямым — у меня сейчас язык не поворачивается.

Серый отмахнулся от налетевшего на него сухарного роя, и, пока он терял драгоценные сотые секунды на борьбу с крутонами, я предпринял радикальные меры по его разоружению: что было силы саданул половником по кулаку с ножом и, когда тот брякнулся об пол, ногой поддал по нему так, что он, проскользив десяток метров по гладкому полу скрылся из нашего общего с Серым — Серегой поля зрения. Пока, видимо, не самый сообразительный изо всей компании Серега пытался все — таки сообразить, как ему теперь быть, вырубленные мной на время двумя сковородками и одним столом трое его напарников стали проявлять явственные признаки чудесного воскресения и двигаться по направлению ко мне сразу с трех сторон. Я скосил глаза на салатный бар, и только теперь до меня дошла вся глубина и точность его оценки, сделанной питерским фанатом Николая Лескова и «мазды — эф — экс»: действительно, какой все — таки убогий салатный бар в этой самой «Виктории» — даже бросить в бандитов нечем, не говоря уж о поесть.

Четыре стеклянные миски с нарезанными овощами, миска с паршивым картофельным салатом, чаша с химическим фруктовым желе — вот и все, что полетело в этих троих дегенератов. Бреда, впрочем, в отличие от чудных сковородочек, от них не было практически никакого, если, конечно, не считать того, что их черные куртки и джинсы были теперь не совсем черными и не совсем сухими. Сколько было потом одновременно кулаков — два или три, — я так и не понял. Я понял только, что моя многострадальная спина проломила прозрачный пластмассовый задник барной стойки, а уже не барный, а мой собственный зад вдруг почувствовал жуткий холод. На то, чтобы осознать, что я просто — напросто приземлился в колотый лед, которым была усыпана поверхность бара и в котором только что стояли не спасшие меня миски, мне потребовалось не больше секунды. Столько же понадобилось всей троице, чтобы в шесть рук вытянуть меня из барного плена, бросить на пол и начать ногами совершать с моими ребрами то, что изначально, если верить отарской фонограмме, они планировали сделать с накадзимовскими. Я пропустил не меньше десяти ударов по бокам и бедрам, но все — таки моя натренированная способность мгновенно группироваться помогла остаться в сознании и даже сообразить, что нужно нырять под стол, где этим бугаям ногами меня — по крайней мере, моей головы — будет не достать. Я извернулся на левом боку, отбил правой ногой сразу два удара и перекатился под ближайший стол. Однако простоял он надо мной недолго: в четыре руки два японца подняли его над моей головой и отшвырнули куда-то, а два русских схватили меня за руки и ноги и бросили на пристольный диванчик.

— Только не убивать! — рявкнул по-японски все еще сидящий возле Накадзимы старший. — Пусть живет покалеченный!

Русские взяли меня за шиворот и за локти, притянули спиной к себе, а японцы накинулись спереди и принялись проверять на крепость мою грудную клетку и брюшной пресс. Я чувствовал жаркое дыхание обоих русских у себя за спиной, старался как можно спокойнее относиться к крушащим меня ударам, пытался повнимательнее вглядеться в главного бандита, сидевшего в окружении Накадзимы и двух зомбированных гайдзинов. До вопроса: «А где, собственно, прыгает мой собственный гайдзин?» — я не успел дойти, потому что этот самый гайдзин напомнил о себе значительно раньше.

Сначала был едва уловимый, легкий — легкий всплеск, затем подозрительно резкий запах жареного мяса, а затем — звериный вой в стереофоническом формате, потому как взревели одновременно и Серый, и Илюха — один в мое левое ухо, другой — в правое. Чем громче был их рев, тем слабее они держали меня за руки и за шею и тем скорее я смог безбоязненно и, главное, беспрепятственно выпрыгнуть вперед и обеими ногами посчитать зубы у моих фронтальных обидчиков. Через полсекунды орало уже четверо бандитов: русские сзади вертелись как ужи на сковородке, пытаясь заглянуть себе за спину, а японцы впереди держались обеими руками за подбородки, и сквозь их пальцы сочилась густая пурпурная паста.

— В лед ложитесь, идиоты! — услышал я за спиной беспечный голос Ганина.

Где-то вдалеке, снаружи, послышалось негромкое кошачье мяуканье полицейской сирены.

Я обернулся: оба русских бугая попятились к барной стойке и рухнули спинами в тот самый лед, в котором я только что охлаждал свой драгоценный зад. из-за раскуроченного задника сияла физиономия Ганина, демонстрировавшего мне огромную пустую сковороду, но мне сейчас одного того факта, что он жив, здоров и счастлив, было достаточно. Я повернул голову к накадзимовскому столу: за последние две секунды число едоков за ним несколько поуменьшилось. Вымазанный жиром — соусом Накадзима и буравившие меня черными жемчужинами выпуклых глаз иностранцы продолжали смирно сидеть на диванчиках, а вот не велевшего меня убивать, но приказавшего только покалечить бандита уже не было.

Внезапно вой сирены стал на мгновение в два раз громче, затем вновь ослабел, а потом опять на полсекунды стал громче. Я дернул голову вправо, в сторону выхода: дверь на улицу трепыхалась, то усиливая, то приглушая полицейскую пищалку. Я бросился к выходу и выскочил на крыльцо. Меня снова обдало резким холодом — теперь, правда, уже в лицо. Бой приближающейся сирены вдруг перекрыл турбинный рев обоих «лэнд — крузеров» на «шелловской» площадке. Подобно тяжелым реактивным самолетам, выруливающим на взлетную полосу, они неповоротливо друг за другом проехали зигзагами через серпантин заправочных колонок, выкатились на темный асфальт улицы Харигиси, выстрелили в морозный воздух белыми клубами вонючих выхлопов и стремительным черно — белым тандемом исчезли в южном направлении.

Я вернулся в ресторан. Там мало что изменилось: бандиты — японцы сидели рядом на полу и все так же держались окровавленными руками за выпадающие из их пустых черепов разреженные мной челюсти, а их русские коллеги толстенными антрацитовыми карпами вертелись на спинах по колотому льду и оскверняли окружающую их среду всеми мыслимыми и немыслимыми комбинациями из известных всем четырех лексем русского языка. Накадзима автоматически тер лицо мокрой салфеткой, а его подельники продолжали дрожать как осиновые листья и, по-моему мало что соображали от страха.

Из-за барной стойки с видом триумфатора выкатился Ганин.

— Как я их пожарил, а?

— Чем это ты их так? — Я взглянул на корчившихся в жутких судорогах русских бугаев.

— Маслом. — Ганин попытался сунуть мне в нос все ту же лоснящуюся от золотистого масла здоровенную сковородку.

— Чем?

— Знаешь, у нас такая поговорка есть: кашу маслом не испортишь. Вот я решил ее переделать.

— Как переделать?

— Теперь буду говорить: драку маслом не испортишь! Горячее оно, зараза!

— Ты сам-то не обжегся?

— Чуть — чуть, пока с кухни тащил. Поваренок, чудак такой, орет: оставьте, дяденька, масло, мне еще завтра в нем картошку жарить! Смешной парень…

Вой сирены раздвоился, и через несколько секунд за окном замерцали знакомые красные огни. В ресторан вбежали четыре патрульных с пистолетами в кобурах, за ними вошел Накагава.

— Что случилось, господин майор? — обратился он ко мне.

— Долго едешь, Накагава-сан.

— Да я-то не торопился особо — вы мне ничего толком по телефону не сказали.

— Я же тебя попросил подъехать!

— Да, но только «подъехать». Я же не думал, что у вас здесь такое. — Накагава развел руками в сторону многочисленных пострадавших. — Это уж по дороге я перехват сообщения господина Ганина получил и тогда только к патрульным в хвост пристроился.

— Ганина, говоришь? — Я строго посмотрел на сэнсэя.

— Я же не сразу за маслом на кухню полез, Такуя! Я сначала из сортира по сотовому наряд — парад заказал!

— Ладно, разберемся сейчас что к чему! Давайте, вызывайте уголовку, криминалистов — надо все оформлять.

Я был в полной растерянности: то ли мне на Ганина кидаться с объятиями за его очень своевременное масло, то ли начать потрошить Накадзиму на предмет того, что здесь, собственно, сейчас произошло, то ли навешать всем четверым своим обидчикам еще, потому как ни в КПЗ, ни во время допроса мне их метелить никто не разрешит. Поразмыслив немного над имеющимся у меня широким выбором, я повернулся ко все еще прячущейся за кассой официантке и попросил у нее заварить для меня кофе покрепче. Сон мне в течение ближайших часов явно не грозил.

Уже через десять минут скромная «Виктория» превратилась в копошащийся муравей ник. Мы с Накагавой нагнали больше двадцати следователей и экспертов из управления, подъехали пять машин «скорой помощи», а районные участковые строили вокруг ресторана импровизированные пикеты против возможных набегов наглых, пронырливых журналистов. Каждый занимался своей работой: следователи расселись по разным столикам и протоколировали проходящих через них по очереди студентиков; криминалисты колдовали над отпечатками пальцев и прочими следами; часть медиков мазала зловонной белой мазью покрытые жуткими багровыми волдырями сожженные сквозь куртки могучие спины стонущих и матерящихся Илюхи и Серого, а другая часть бережно вправляла японскому крылу бандитского интернационала смещенные и облегченные мною челюсти; по залу суетливо носился прискакавший через пять минут после прибытия первых патрулей главный менеджер ресторана, инспектор — сержант безуспешно пытался раззомбировать дежурную официантку, а мой друг Ганин сидел в ожидании своей участи на месте главного бандита рядом с Накадзимой и напротив его подельников.

Я, как самый старший среди всей этой братии по званию, после того как кратко ввел в курс дела дежурного начальника ближайшего районного поста, заниматься ничем не хотел. Только вызвал из управления еще пару микроавтобусов для накадзимовской компании, которую прилюдно в зале допрашивать не собирался. Затем отзвонил Нисио, который, оказывается, уже был дома и в домашнем халате дремал у телевизора, и с чистой совестью вышел на воздух. Первое, на что я бросил свой притупившийся от назойливой ломоты в костях взгляд, была «шелловская» заправка: все так же ярко освещенная, все такая же свободная от машин. К ее внешнему дизайну теперь добавилась контрольная желтая полицейская лента, которой расторопные участковые успели обнести ее территорию, а также стоящие на пороге офиса два молоденьких, насколько мне было видно через перекресток, паренька в таких же, как у Накадзимы, комбинезонах. С ними тоже, разумеется, надо было разбираться, потому что первый бугай заходил к ним в конторку, стало быть, они теперь свидетели. Я хотел вернуться в зал, чтобы отправить кого-нибудь из лейтенантов заняться этими заправщиками, но меня остановил шум, вернее, вид подъехавших в этот момент к заправке трех «тойот».

Это были наши машины — из управления, но не обычные, черно — белые, патрульные, а полностью черные, с пропечатанными на передних дверцах через фабричный трафарет золотистой краской огромными эмблемами нашего управления полиции. На таких машинах мы ездим не по оперативным делам, а по более важным, специальным и ответственным. Для Нисио пока было слишком рано — ему до Сумикавы минут сорок добираться, поэтому мне стало интересно, кто это из наших сюда пожаловал. Меня сразу же насторожил какой-то чересчур вкрадчивый — пугающе неторопливый, по-кошачьи коварный — подъезд машин к заправке. И самым тревожащим фактом было то, что все три они остановились именно у «Шелла», а не стали переезжать перекресток, чтобы встать на ресторанной стоянке, где, несмотря на обилие шумного, мерцающего в ночи разнокалиберного служебного транспорта, было еще достаточно свободных мест.

Я пригляделся к подъехавшим машинам, из которых неторопливо стали вылезать мужики — кто в штатском, кто в форме. Всего я насчитал их одиннадцать человек, и появление троих из них меня, признаться, удивило больше, чем внезапный трюк Ганина с раскаленным маслом. Это были сегодняшний Канеко из дорожного отдела и два его напарника — Ямада и Танака. Ямаду я сегодня уже видел у дорожников, а Танака, как сказал Канеко, «ушел домой», а то я бы его тоже увидел, теперь его, стало быть, из дома вернули на службу. Как любит говорить почетный чабан всех времен и народов Ганин, «вызвали в ночное». Дальше — лучше: вся эта гвардия, как оказалось, и не думала переходить дорогу в моем направлении, и, кроме косых, через плечо, секундных взглядов, ни я, ни моя «Виктория» с их стороны больше ничем удостоены не были. Они собрались на несколько секунд в могучую кучку как обычно роятся — мне так и непонятно зачем — вокруг вратаря перед началом матча хоккеисты и футболисты, а затем деловито разбежались по заправке и начали вытворять такие фокусы, от которых мне на время стало не по себе. Кто-то полез по металлическим скобам на среднюю бетонную арку заправочного комплекса, кто-то по приставной лестнице начал карабкаться в левый верхний угол массивной въездной рамы автоматической мойки, кто-то прилип к одной из бензоколонок, кто-то исчез в конторе.

Естественно, такое невнимание ко мне и моей «Виктории» со стороны, скажем, того же Канеко, с которым мы два часа назад мирно пили посредственный кофе и искусно точили лясы, меня раздражило, и я помчался через пустынный перекресток, чтобы приобщиться к тому таинственному пока для меня делу которым так сосредоточенно занимался высадившийся безо всякой помпы многочисленный десант из управления. Я подошел к мойке и подождал, пока забравшийся на самый верх львиного зева ее растревоженного фасада Ямада не соизволит спуститься. Спустился он через полминуты, держа в руках какой-то малюсенький пластиково-металлический приборчик, из которого во все стороны торчали обрывки разноцветных проводков.

— Привет, Ямада-сан! — Я не без успеха сымитировал расслабленность и беспечность.

— Здрасте, — буркнул явно не настроенный на светские беседы при полной луне и ослепительном неоне Ямада и поспешил засунуть приборчик в черный непрозрачный целлофановый пакет, который извлек из кармана форменного кителя.

— Чего это вы тут делаете? — не сдавался я.

— Задание выполняем, — все так же неохотно разжал губы невеселый Ямада.

— Какое, если не секрет?

— Золотое… — опять пробурчал Ямада и попытался уйти от меня и от ответа с ответственностью.

Я, утомленный сегодня не столько физическими истязаниями, сколько невниманием со стороны коллег остановил его за рукав:

— Какое задание, Ямада-сан?

— Грехи ваши зачищаем. — Ямада вырвал свой рукав из моих пальцев и направился к одной из машин.

Я осмотрелся: среди копошащихся в разных точках заправки единственного более или менее нормально говорившего сегодня со мной дорожника Канеко видно нигде не было, и мне пришлось пройти внутрь заправочного комплекса. Здесь ребята из управления тоже возились по разным углам: кто — в магазине, кто — в конторе, а сосредоточенный Канеко отвинчивал здоровенной отверткой верхнюю переднюю панель автомата по продаже разнокалиберных баночек и бутылочек с безалкогольными напитками. Когда я подошел к нему он уже закончил свои отверточные работы и теперь аккуратно ставил отделенную от автомата панель к его боковой стенке.

— Канеко-сан, чего это вы тут, а?

— А — а… Минамото-сан, давно не виделись… — вяло пошутил Канеко и запустил руку куда-то в глубь обнажившихся внутренностей призывно сияющего автомата.

— Ты объяснишь мне, в конце концов, что здесь происходит, или опять в молчанку играть будем?

— Что происходит, господин майор… — начал Канеко таким тоном, что я сразу понял: сейчас я для него не старший по званию и не близкий по разуму а самая последняя дрожащая тварь, какую только носит наша многострадальная японская земля, — вам-то лучше, я думаю, знать. Разве нет?

— Разве нет, Рикио-кун! — Канеко вновь, как сегодня — у себя в отделе, пробудил во мне звериные чувства, напомнившие мне, впрочем, о том, что я, наверное, действительно все — таки тварь, но, правда, уж никак не дрожащая. — Что ты там копаешься?!

— Вот чего! — Канеко выдернул из внутренностей питьевого автомата такой же приборчик, какой я только что на улице видел в руках у Ямады. — Вот чего, смотрите!

— Что это? — Две трети прибора мне не было видно из-за канековских пальцев, но я, кажется, уже начинал догадываться, в чем, собственно, тут дело.

— Это, Минамото-сан, камера, — ледяным голосом произнес сердитый Канеко.

— Наблюдения?

— Наблюдения, наблюдения… — Канеко покачал головой в знак согласия и искоса взглянул на меня.

— И за кем наблюдали?

— Догадайтесь! — вперился он в меня своими переполненными ядом и ненавистью глаза.

— За Накадзимой?

— За Накадзимой, за Накадзимой.

— Дорожный отдел — и внешнее наблюдение! — Мои глаза и уши отказывались верить в реальность происходящего. — Канеко-сан, с каких это пор дорожники шпионской техникой стали пользоваться и заправщиков пасти?!

— Так не от хорошей жизни, господин майор! Мы же сегодня с вами в столовой согласились друг с другом, что ситуация складывается критическая, — значит, и меры нужно принимать адекватные, а не сюсюкаться с ними, как это было до сих пор!

— С кем «с ними»? — Как меня достает эта недоговоренность! Неужели так трудно говорить прямо!

— Вы меня извините, Минамото-сан, но нас через пару часов ждет официальная беседа при вашем и моем начальстве. Там вы все и узнаете — я события торопить не хочу. И так жалею уже, что сегодня с вами в управлении разоткровенничался… Там все узнаете, на беседе. Потерпите, немного осталось…

— Какая беседа?! — Я даже вздрогнул от этого лицемерно приветливого слова — «беседа»; знаем мы эти беседы, ничего хорошего они никому из нас не сулят, тем более при начальстве.

— В два тридцать у заместителя начальника управления, — с полным отсутствием каких бы то ни было эмоций сообщил Канеко. — Накадзава-сан нас всех собирает.

— В два тридцать ночи? — Я попробовал съязвить, хотя было понятно, что иронизировать сейчас не в моих интересах.

— В два тридцать ночи, — пресно согласился со мной колючий и неприступный Канеко.

— А до утра с беседой подождать нельзя? Скажем, в два тридцать дня, а? Нельзя?

— Нельзя, — отрезал недовольный и мной конкретно, и действительностью в целом Канеко.

— Так о чем беседа-то будет?

— О том, как вы, Минамото-сан… господин майор, своей самодеятельностью сорвали нам операцию! — обволок меня Канеко яростным змеиным шепотом.

— Какую операцию, Рикио-кун'?! Ты опять недоговариваешь? Вернее, не говоришь ничего! Объясни ты по-человечески! — Мне все труднее было сдерживать себя в районе точки кипения, чтобы не перехлестнуть через край и не залить смертоносной жидкостью неподатливого собеседника.

— Не уполномочен! Потерпите до полтретьего… — Канеко ловко прикрутил обратно отвинченную им панель, обошел меня, как примерный христианин обходит языческого истукана, и направился к своим коллегам, которые уже закончили свои изыскательско-демонтажные работы и теперь издалека наблюдали за нашей импровизированной корридой.

Я вышел на улицу, проводил взглядом всех дорожников, рассаживавшихся по машинам, подождал, пока они отъедут, и только потом вернулся в «Викторию». При выезде со стоянки мне пришлось пропустить машины «скорой помощи», которые, врубив на полную свои сирены, повезли в дежурную больницу пострадавших от нас с Ганиным бандитов. Следом за «скорыми», также под сирены и мигалки, на улицу выскочили четыре патрульные «хонды».

— Слушай, Такуя, они, оказывается, малазийцы! — закричал едва завидевший меня Ганин, который, судя по всему, уже успел не только познакомиться, но и войти в доверие к курчавым гайдзинам — по крайней мере, установить страну их физиологического происхождения.

Я протиснулся сквозь тесные ряды копошащихся и суетящихся служителей закона— к взбудораженному Ганину:

— Чего кричишь, Ганин?

— Я выяснил все! Они — из Малайзии, представляешь?! — Ганина била постстрессовая лихорадка, и ему явно сейчас не помешала бы банка ядреного «Гиннеса».

— Представляю. — Я присел на соседний диван. — Ну что, ребятки, отбегались?

— Вы из полиции, что ли? — недоверчиво поинтересовался все еще вымазанный шоколадным соусом Накадзима.

— Из нее самой, родимый…

— А он? — Накадзима мотнул головой в сторону Ганина.

— А он — из полицейской академии.

— Студент, что ли? — опять безо всякого доверия ко мне спросил Накадзима.

— У нас, в академии, студентов нет! — гордо брякнул не терпящий неточностей и недочетов Ганин.

— А кто ж у вас тогда? — удивился Накадзима.

— У нас, друг мой ситный с отрубями, курсанты! Чувствуешь разницу? — взбудораженный Ганин проткнул указательным пальцем спертый воздух ресторана у себя перед правым плечом.

— Так он чего, курсант, что ли? — обратился Накадзима ко мне, следуя дурацкой японской привычке в присутствии обсуждаемого человека говорить о нем с третьим лицом и в третьем лице, демонстративно избегая прямых обращений.

— Ганин, ты курсант? — От разговора с озлобленными на меня Ямадой и Канеко на душе становилось все гнуснее и гнуснее, и я попытался через пикирование с Ганиным хоть немного поднять свой тонус — резус с глубокого минуса до малюсенького плюсика.

— Курсант я, курсант, — подыграл мне Ганин. — Курсант — всегда в курсах!

— Не в «курсах» — в «кустах», Ганин! Ничегошеньки ты о курсантской жизни не знаешь! — Заявлять это у меня есть все основания: у него, насколько мне известно из его обстоятельных исповедей «под пиво», за крепкими пока еще плечами только три месяца каких-то жутко халявных лагерей — и все.

— В кустах, Такуя, они тогда, когда на них последний «Варяг» наступает с канонерской лодкой «Кореец» или когда они просроченными рыбными консервами из сухого пайка ночью тайком попитались… — ответил мой никогда не унывающий друг.

Чумазый Накадзима и его друзья — малазийцы растерянно хлопали глазами, не понимая, что это за тарабарское наречие, на котором разговаривают их спасители, как обычно хлопает ими стыдливый японский обыватель, заслышав, скажем, английскую речь, ничегошеньки в ней не понимая, но из возвышенного своего социально — экономического положения неспособный обнаружить перед окружающими этого жутко позорящего его факта.

— Ты знаешь чего, Ганин… — Я решил, что хохм и зуботычин на сегодня довольно. — Ты давай-ка езжай домой!

— Как «домой»? А как же милицейский протокол, отпечатки пальцев, анализ мучи?

— Завтра все, завтра! Муча твоя, немытые пальцы… Все завтра! Тебе же с утра курсантов в курс вводить! Так что давай дуй к своим!

— Ты уверен, Такуя? — посерьезнел вдруг Ганин, и по его ровному, без игривых напевов и затейливых наигрышей, тону было понятно, что моему предложению он весьма рад и что дальнейшие уговоры и увещевания ему не потребуются.

— Как в самом себе! — подвел я категорический итог нашего сегодняшнего совместного с Ганиным галантного времяпровождения.

Я вывел обмякшего и успокоившегося Ганина на стоянку усадил в его верный «галант», пристукнул по крыше — мол, трогай! — и дождался, пока спасший сегодня мне если не жизнь, то пару ребер вкупе с почками и еще кое с чем сэнсэй не превратился в две микроскопические красные точки задних габаритных огней. С отъездом Ганина настроение опять стало паршиветь, на часах была уже половина двенадцатого, Нисио до сих пор не было, и все шло как-то не так — даром что начало новой недели. Как только я вспомнил о своем мудром начальнике, ко мне из ресторана подбежал Накагава:

— Господин майор! Вас Нисио-сан! — Он протянул мне свой обшарпанный мобильник.

— А что ж он прямо мне не позвонил? — Еще не хватало, чтобы Нисио перешел со мной на протокольное общение — через коллег и товарищей по работе!

— Нисио-сан мне позвонил, — зашептал Накагава, прикрывая нижнюю часть трубки ладонью, — а потом с вами решил переговорить. Ну чтоб не перезванивать — вы же рядом…

— Давай телефон, Накагава-сан! — Я принял у Накагавы теплый и влажный сотовый и поднес его — только поднес — к левому уху, из брезгливости стараясь не прислонять чужой аппарат, который неизвестно к каким частям тела Накагава прислоняет, к своей драгоценной голове. — Да, Нисио-сан! Алло!

— Ты там еще, Такуя? — Форма вопроса, пускай и не предваренного каким — либо приветствием, меня несколько успокоила: виртуальный Нисио назвал меня по имени, что, слава богу свидетельствовало о неизменности его полуфамильярного отношения ко мне; вот если бы он назвал бы меня Минамото-саном или, того хуже, господином майором, можно было бы сливать воду.

— Да, я здесь пока. — Мне надо было говорить как можно спокойнее, чтобы не передавать чувствительному Нисио тех противоречивых эмоций, — которые я продолжал испытывать. — А вы-то где? Сказали же, что будете…

— Я в управлении… — мрачно произнес невидимый полковник. — В отделе я…

— Как в управлении?! Вы что, сюда не приедете? — Вот это фокус! Он, видите ли, в отделе, а я здесь как…

— Не — а… — зевнул в трубку Нисио.

— Как это? Почему? — Хорошенькое дело! Я его как свое непосредственное начальство жду на драматическом театре военных действий, а он, значит, втихаря, предательски удрал в ставку отсиживаться и лелеять свой нейтралитет.

— Накагава-кун сказал, что ты в порядке, да? — лениво поинтересовался дистанцированный и, что хуже, дистанцировавшийся от меня шеф.

— В каком смысле?

— В том, что сам ходишь и не заикаешься… — Козел старый! Здоровье его, видите ли, мое интересует!

— А — а, в этом смысле, да, в порядке, — процедил я сквозь сжимающиеся зубы.

— Тогда мне там делать нечего. Тут дела поважнее. — Голос Нисио оставался глухим и ровным, и мне до конца так и не было понятно, недоволен ли он мной, как дорожники, или все — таки я для него в хорошем смысле «герой дня».

— К совещанию готовитесь? Алиби нам готовите? — не удержался и съязвил я.

— Знаешь уже? — хладнокровно парировал Нисио.

— А вы скрыть от меня хотели?

— Скроешь что-нибудь от тебя!

— Ну вот дорожники же скрыли!

— Дорожники только попытались, а ты им всю икебану испортил, расторопный ты мой. — Голос Нисио вдруг резко подобрел. Интересно, это в связи с тем, что я дорожникам икебану испортил?

— Нисио-сан, чего я им такого испортил? Хоть вы-то можете мне по-людски объяснить?

— Ты там все закончил уже? — Нисио дал мне понять, что по-людски разговора по сотовому не получится.

— Закончил. Я тут уже не нужен.

— Тогда давай подъезжай побыстрее. У нас два часа остается — надо приготовить все. — И Нисио нажал на отбой.

Вообще отношения с нашим полковником у меня хорошие, то есть гораздо лучше, чем просто какие-нибудь там «нормальные». А временами мне даже кажется, что они не просто хорошие, а даже и отличные. Что такое понимающий тебя шеф, готовый потакать твоим бесчисленным капризам и прощать всю твою безудержную, не слишком художественную, но достаточно эффектную самодеятельность, понимая, что ты хочешь все сделать как лучше и как нужно для дела, — говорить не приходится. Такие начальники у нас теперь на вес золота, хотя, как утверждает мой отец, периодически становящийся начальником (у них на кафедре постоянная ротация на посту заведующего), раньше их в Японии вообще не было, по определению, то есть исторически у нас любой босс — это априори придурок и козел. Я не уверен, что в обозримом будущем таких расчудесных боссов, как мой Нисио, у нас прибавится — было бы неплохо, чтобы их хоть меньше не стало, то есть чтобы Нисио не торопился бы на свою давно заслуженную и совсем не плохую по нынешним грустным временам пенсию. Ведь в этом случае влезать в его сапоги придется мне, и каким бы начальником я мог стать тогда для своих подчиненных — вот для того же Накагавы, например, который стоит тут рядышком, стучит замерзшими ножками по холодному асфальту, — это большой и больной вопрос. Характер у меня, как в календарях пишут, не сахар, плюс мне обязательно надо, чтобы мои подчиненные адекватно реагировали на мой юмор, без которого я своей жизни не представляю, а у большинства наших ребят с юмором туговато. Еще и поэтому Нисио так приблизил меня к себе за последние годы, потому как старик похохмить и сам не дурак…

— Накагава-сан, мне в управление надо, к полковнику — оборвал я накагавскую чечетку — Дай мне свою машину а тебя кто-нибудь из криминалистов подвезет, ладно?

Подмерзший Накагава молча протянул мне ключи и указал на одну из наших «тойот», стоящую между двумя черно — белыми микроавтобусами. Я сел за холодный руль, включил двигатель и, вырулив на улицу Хирагиси, врубил на полную мощность сирену. Понимаю, что это сомнительный способ выпускания пара, но другого у меня сейчас не было: на крыше раненой белухой орет сирена и бешено крутятся два оранжевых фонаря, в салоне пахнет тошнотворным табаком и теплым пластиком передней панели, а правая нога всерьез намерена податливой педалью газа продавить тонкий пол и начать помогать ускорению движения машины, отталкиваясь ботинком от асфальта. Я промчался через полгорода за двенадцать минут вместо тех сорока — сорока пяти, которые потребуются завтра утром смиренным обывателям, имеющим тупую и ничем рациональным не объяснимую привычку ездить на работу в центр Саппоро не на удобном и быстром метро, а на собственной машине, забивая и без того узкие саппоровские улицы бесконечными пробками и тратя сумасшедшие, но почти всегда не свои кровные, а казенные денежки на почасовую оплату дорогущих стоянок.

Отзвонив снизу домой и обрадовав укладывающуюся Дзюнко тем, что они могут не только спать, но и завтракать без меня, я поднялся к себе, на пятнадцатый, вошел в неосвещенный отдел и пошел на желто — голубой свет, излучаемый настольной лампой и работающим компьютером Нисио. Старик, несмотря на бессонную ночь, выглядел вполне жизнеутверждающе: резкие желтые скулы до блеска выбриты, из — под кителя выглядывает свежая белая рубашка, а в лучистых глазах — бодрящий коктейль из вековой мудрости и молодого задора.

— Садись, Такуя. — Нисио кивнул на кресло перед столом. — Рассказывай!

— Я, Нисио-сан, думал, вы мне чего-нибудь расскажете… — Я погрузил свои избитые телеса в мягкое кресло и только теперь ощутил, насколько серьезный ущерб нанесла мне обезвреженная нами с Ганиным интернациональная шайка — лейка. Мне было сейчас по-настоящему больно — причем не в одном, а одновременно во многих, даже в не самых приличных местах.

— Я, Такуя, верь не верь, сам мало что знаю, — достаточно убедительно заверил меня Нисио, — поэтому начнешь ты, а я потом, если смогу добавлю чего-нибудь.

Я обстоятельно пересказал Нисио все перипетии безвозвратно ушедшего, но отнюдь не потерянного вечера, начиная от прослушивания любительской записи в цифровом формате в номере Плотникова и кончая бегством с поля боя на черно — белой паре вызывающе престижных джипов как минимум двоих недобитых бандитов — по статусу своему явно более солидных, чем те четыре покалеченных качка, доставшиеся нам с Ганиным в «Виктории» в качестве нелегкой добычи. Нисио выслушал меня внимательно и, когда я закончил, несколько повеселел:

— Ну что ж, Такуя, завтра на беседе в управлении внутренней безопасности все так и расскажешь, как сейчас мне рассказал. — Нисио расслабленно вздохнул, и по всему было видно, что мое живописное летописное повествование спихнуло с его беспокойной души тяжеленный булыжник.

— А что, у «внутренников» будет беседа? — С меня же тревога все еще не спадала, да и как она может спасть, если тебе предстоит инквизиционный тет-а-тет с роботоподобным лощеным майором из грозного всезнающего управления внутренних расследований.

— Будет. Дорожники сейчас телегу на тебя, ну и на нас всех, разумеется, готовят.

— Что за телега? И в чем вообще они нас обвиняют? — Нисио постепенно прекращал меня раздражать, но с тем, чтобы поделиться со мной хоть какой-нибудь информацией, он по-прежнему не торопился.

— Канеко тебе что сказал, Такуя? — опять вопросом на вопрос «ответил» полковник.

— Что я им операцию какую-то сорвал.

— Камеры у них, говоришь, там стояли? — Нисио прищурился в моем направлении.

— Как я понял, штук пять — шесть — по всему периметру и внутри заправки. Вы, Нисио-сан, что-нибудь об этом знали?

— Нет, — наконец-то по-человечески, то есть ответом на вопрос, ответил Нисио. — Понимаешь, Такуя, здесь и моя вина отчасти есть. Мне дорожники предлагали сотрудничество…

— Да — да, мне Канеко что-то сегодня говорил. Что конкретно они предлагали?

— А вот до конкретики мы с ними не дошли. — На лице Нисио появились первые признаки раздражения.

— Почему? Они передумали? — Мне бы очень не хотелось будить сейчас в шефе голодного зверя, но завалящий минимум хоть какой-нибудь информации до половины третьего вытянуть из него мне было просто жизненно необходимо.

— Нет, они не передумали. Канеко-кун, в частности, был очень настойчив, долго успокоиться не мог — Нисио опустил глаза, демонстрируя процесс вспоминания того, как означенный Канеко-кун, он же в миру — Канеко-сан, он же для боевых подруг — Канеко-тян, к нему назойливо приставал с «конструктивными» предложениями.

— После того как вы его втихаря от нас переправили дорожникам и даже во Владивосток посылали! Я бы тоже не успокоился! — Я не собирался выгораживать Канеко перед Нисио, как бы фарисейски это ни выглядело со стороны. С какой стати мне вообще его покрывать — он со мной разоткровенничался далеко не сразу, а теперь вот на «шелловской» заправке еще и надерзил.

— Ни про перевод одной нашей «русской» ставки дорожникам, ни про Владивосток никто ничего на вашем уровне знать был не должен. Это был приказ Накадзавы, — сурово декларировал Нисио. — Он, как замначальника управления, это дело держит на личном контроле, ему не только на самом верху но и в Токио крупнокалиберные пистоны за отсутствие результатов вставляют, так что я даже прощения у тебя просить не буду, Минамото-кун, за то, что тебя в известие не поставил.

— Понимаю, Нисио-сан. А что за дело Накадзава контролирует? Угоны, что ли?

— Угу угоны. — Воспользовавшись необычным временем нашей служебной беседы в обычном служебном месте, Нисио не без наслаждения затянулся сигаретой, поскольку в нашем новом здании, сразу же после того как мы в него въехали, запретили курение на рабочих местах, и Нисио и прочую смолящую братию выводило из себя одно только упоминание о тесной и убогой курилке; сейчас же Нисио мог по-настоящему расслабиться и ощутить себя настоящим боссом с ароматной сигареткой его любимых «Майлд — севен» в безнадежно желтых, но все еще своих собственных зубах. — Тебя в принципе это дело не касается. Твое дело, Такуя-кун, русские трупы, а не отечественные угонщики.

— Я понимаю, но заниматься Ищенко в отрыве от угона «мицубиси» с места убийства невозможно. Вы же понимаете… — Нисио явно пытался уйти от моего, по-видимому, изрядно болезненного вопроса, но сделать это ему вряд ли удастся. — Так вы сказали, что не дорожники передумали, а что?.. Почему кооперация не состоялась-то?

— Я отказался, — рубанул Нисио.

— От чего конкретно?

— От конкретного сотрудничества. — Нисио сладко затянулся душистой сигаретой.

— Понимаю, Канеко мне сегодня об этом говорил.

— Да? И как он тебе мой отказ объяснил? — Нисио вздернул свои пушистые брови.

— Сказал, что вы не захотели показатель раскрываемости своему — в смысле нашему — отделу снижать. — Я решил продолжать закладывать непокорного Канеко до победного конца, пока наконец Нисио не убедится в моей полной лояльности.

— Понятно. Чушь, конечно, но понятно… — Нисио опустил все еще черные, несмотря на возраст, брови и вяло улыбнулся.

— Почему чушь?

— Потому что они просили пособить с раскрытием организованных угонов, а по нашему отделу только стихийные угоны проходят. — Нисио покачал головой и сделал очередную затяжку — Так что нашему показателю это никак бы не повредило. У нас этих угонов-то всего ничего, хулиганство одно…

— Чего же вы тогда отказались?

— Вас пожалел! — Нисио затушил о свою знаменитую карманную пепельницу выкуренную меньше чем наполовину сигарету и посмотрел мне прямо в мои, как заявила мне по телефону пятнадцать минут назад разъяренная Дзюнко, бесстыжие глаза.

— Меня? — Я было удивился внезапному приступу отеческой жалости ко мне со стороны требовательного шефа.

— Не тебя одного, а всех вас! — Заведшийся Нисио непроизвольно взял на полтона выше. — Ты хоть знаешь, что сейчас дорожники через ночь дома ночуют?! Тебе твой говорун Канеко сказал об этом? Ты знаешь, что их, раздолбаев, сейчас и в хвост и в гриву начальство чешет так, что у них язык на плечо и все они как рыба об лед?! Ты знаешь, что на них такое количество висяков по угонам дорогих машин, что их вообще всех надо с работы гнать?! Показатели, мать их…

— Про висяки мне Канеко рассказал, а вот про режим работы — нет. — Теперь было понятно, почему сегодня Канеко, Ямада и Китано демонстративно не торопились домой. — Так что, выходит, вы не хотели на нас огонь переводить? Так получается?

— Я отдел спасаю, Такуя! — Нисио несильно. но достаточно внятно стукнул кулаком по столу и вытащил из пачки «Майлд — севена» вторую сигарету. — Ты вообще понимаешь, на что нас Гото толкал? Чтобы мы вписались в корпоративное расследование! А это что значит? Ты же не первый день на службе!..

— Понятно, Нисио-сан, — поспешил я угомонить разошедшегося Нисио. — Выходит, пойди вы на поводу у Гото, мы бы сейчас все через ночь вот здесь на диванчиках спали? Так получается, Нисио-сан?

— Именно! — Нисио все никак не хотел успокаиваться. — Им мало было одной своей больной головы! Они захотели и наши здоровые головы больными сделать!

— А почему они за международное управление-то ухватились? — Я решил воспользоваться нашедшим на полковника красноречием и расширить круг своих познаний. — Чего мы им сделали такого? Дорогу, что ли, где перешли?

— А мы как бельмо на глазу для всего управления! — Нисио пыхнул апельсиновым глазком сигареты. — Вы-то в отделе это не чувствуете — вы же на планерки наверх не ходите, в отделе сидите! А я раз в неделю на себе все это испытываю!

Проснулся я от приглушенного, с трудом продирающегося сквозь мои заторможенные извилины голоса все того же Ганина.

— Дрыхнет, значит? — Обращался он явно не ко мне. — Будить-то его не пора?

Я продрал глаза и, не вставая с диванчика, повернулся в сторону бодрого сэнсэя:

— Ты, Ганин? Ты чего здесь делаешь?

— О, проснулся лев! — Голос Ганина приблизился ко мне, но из-за своего вывернутого левого плеча видеть его я все еще не мог: спать на наших казенных диванчиках — еще то удовольствие; надо иметь тело лилипута и быть неприхотливым, как лермонтовский Мцыри, чтобы исхитриться превратить пытку возлежания на этом прокрустовом ложе в подобие хоть какого-нибудь удовольствия. — Давай поднимайся, нас ждут великие дела! — Ганин фамильярно потрепал меня за все то же левое плечо, и я окончательно убедился, что он именно во плоти, а не плод моего больного сознания.

— Ты как здесь, Ганин? И сколько вообще времени? — Я с трудом принял сидячее положение.

— Времени полдесятого, а я здесь уже час. — Ганин выглядел весьма свежо, что и понятно, потому как ему не нужно было всю ночь препираться с упертыми дорожниками по поводу разделения служебных полномочий. — На допрос меня вызывали!

— Не на допрос, Ганин-сан, а на беседу, — поправил моего друга невидимый из-за его спины Нисио.

— Какую беседу? — Я все еще не мог адекватно воспринимать окружающую среду.

— Такую, Такуя! — Ганин присел рядышком. — Про наш вчерашний ужин твои коллеги велели доложить.

— Гото-сан, что ли?

— Да нет, фамилия его… — Ганин достал из нагрудного кармана пиджака визитную карточку, — фамилия его всего-навсего Судзуки.

— А, из уголовки? — Я начал восстанавливать в памяти ночные директивы Накадзавы.

— Для кого «уголовка», Минамото-сан, — прокряхтел из своего угла Нисио, — а для кого «полиция общественной безопасности». Судзуки-сан, между прочим, как и ты, майор…

— Знаю я этого Судзуки, неплохой мужик… — Я по-собачьи затряс головой, чтобы освободиться от гнетущих пут сладострастного Морфея. — И чего он тебе сказал?

— Вообще-то он все больше меня просил рассказывать. — Ганин важно поправил под белым воротничком узелок бордового галстука. — А так сказал, что они будут решать, превысил ли я или не превысил.

— Полномочия свои дипломатические, что ли? — Я попытался съязвить, но осекся, ибо почувствовал, что для окончательного возврата в привычную среду своего ироничного миросозерцания мне следует сделать три вещи: позвонить домой и покорно выслушать от Дзюнко все, что она обо мне думает, доплюхать до подвала и принять в спортсекторе холодный душ, а потом накачаться горячим кофе.

— Если бы полномочия!.. — всплеснул руками Ганин. — Мне про другое превышение толковали.

— Ты сегодня на работу-то поедешь?

— Освободили меня на неделю от работы из-за вчерашних наших с тобой проказ, Такуя, — не без радости поведал Ганин. — Я исправно сегодня в семь сорок пять на службу заявился, а мне от ворот — поворот, прямо сюда послали. И сказали: пока майор Судзуки из тебя все потроха не вытрясет, об уроках своих забудь — нам — де уголовники не нужны. Так что до тех пор, пока мы с тобой имя мое светлое не отмоем, то есть до пятницы, я совершенно свободен.

— Замечательно! — Я заскрипел коленями и поясницей. — Ты тогда подожди меня полчасика, я сейчас в себя приду и мы с тобой обсудим, как нам твое, а заодно и мое светлое имя от лишних негативных наслоений очистить.

Я оставил Ганина на попечение Нисио, который всегда был рад его видеть, а сам прошел в главный офис, посмотрел на оперативку вывешенную, как всегда, на белой пластиковой доске у входа — она, слава богу; была почти пустой: две магазинные кражи в Вакканае, драка в ресторане «Виктория» (это мы, значит, с Ганиным этот пунктик обеспечили) и один сход на берег без разрешения в Румои. Трупов в оперативке не было, что внушало определенный оптимизм по поводу развязанных рук и наличия пространства для маневра в деле Ищенко и безвозвратно исчезающих джипов. Я взял свой дежурный баульчик со сменным исподним и банными причиндалами, вышел в лифтовый холл, достал мобильник и набрал домашний номер. Дзюнко долго не подходила, а когда наконец подошла, облила меня ушатом и маленьким ведерком помоев, высказав в который уже раз все, что она думает по поводу моей службы во благо народа и кого угодно еще, но только не ее и не наших с ней детишек. Получать вместо горячего завтрака все эти потоки обвинений было несладко, поэтому я отодвинул орущую трубку подальше от уха, благо у лифтов никого не было и моя страшная во гневе жена никого не могла напугать своим истошным воплем. Когда она наконец сообразила, что я ее не слушаю и что все ее слова летят в пустоту она вдруг резко успокоилась и спросила:

— Ты хоть к пятнице-то появишься?

— К пятнице появлюсь! В крайнем случае, к субботе точно! — Я люблю ставить себя в такие вот экстремальные условия. Назначишь себе какой-нибудь нереальный срок, а потом, как честный человек, бьешься и с делом, и с самим собой, чтобы к этому самоубийственному сроку поспеть. Сейчас вот в принципе меня никто за язык не тянул такое говорить. И почему это я вдруг решил, что сегодня опять я до супружеского ложа не доберусь? Впрочем, чувствительная моя интуиция подсказывала мне, что именно так и сегодня, и завтра обязательно будет.

В спортзале занималось не более десяти ребят, что для вторничного утра было более чем достаточно — обычно у нас все основные качания — мочения начинаются после семи вечера. Я прошел к душевым, честно отстоял под ледяным потоком три минуты и вернулся в раздевалку, где наткнулся на разоблачающегося Канеко. Он стягивал с себя дзюдоистское кимоно, попыхивал красными щеками и ежесекундно стирал рукой обильный пот со лба.

— А, Рикио-кун! Занимаешься с утра пораньше?

— Занимаюсь!.. — прохладно отреагировал на мое появление Канеко. — Вы тоже?

— Нет, я только в душе был.

— Ну да, вы вчера отзанимались! — Канеко продолжал раздеваться, а я, напротив, обтерся и стал натягивать на себя белье, так что со стороны мы выглядели двумя непримиримыми антагонистами — даже на уровне бытовой гигиены.

— Ты не ложился, что ли? — спросил я капитана.

— Да чего ложиться-то было? После всего… — Канеко обнажил изрядно накачанную для его на первый взгляд тщедушного тела мускулатуру — Я после таких вещей спать не ложусь…

— Понятно. Ты, Рикио-кун, конечно, можешь мне продолжать зубы заговаривать, но я ведь все равно сейчас собирался к тебе идти.

— Зачем это? — замер полуголый Канеко. — Накадзава-сан ясно наши полномочия разграничил, так что давайте продолжать работать по отдельности, как хочет Нисио-сан.

— Давайте! Но только с одним вопросом я все равно от тебя не отстану, как ты ни старайся!

— С каким это вопросом?

— Вы ведь наружку вчера уже после всего сняли?

— Ну!..

— Значит, на видео ваше оба вчерашних джипа попали, так? И не вздумай сказать, что нет, Рикио-кун!

— Ну попали…

— И?..

— Что «и»?

— То «и»! Что по этим машинам, Канеко-сан?

— А — а, вы решили, что они угнанные, что ли?

— А разве нет?

— Нет, представьте себе, Минамото-сан. — Канеко стоял теперь передо мной в чем мать родила, я же уже полностью влез в свою дежурную гражданку.

— Так что за джипы?

— Обе машины — чистые. Эти «лэнд — крузеры» официально зарегистрированы на компанию «Нихон — кай хокен».

— Что за компания?

— Небольшая страховая компания.

— Страховая?

— Страховая.

— Саппоровская?

— Номера у машин — саппоровские, а главный офис компании в Отару В Саппоро у них маленький филиал.

— Ты будешь их проверять?

— Не я…

— А кто?

— Китано-кун.

— Когда?

— Он их уже проверил.

— Как это?

— Как, как!.. Вы-то вчера легко отделались, а нам после совещания Гото такое устроил!.. Китано-кун в шесть утра поехал в Отару в офис этой самой «Нихон — кай хокен», обнаружил обе машины в целости и сохранности, поднял на ноги хозяев. Там директор, его зам и пара менеджеров… Они глазами похлопали и сказали, что вечером машины у офиса припарковали — и все. А что с ними ночью было, никто из них не знает… Якобы…

— Ничего себе! — Мне стало неприятно оттого, что за моей спиной, горизонтально распростершейся на казенном диванчике, расторопные дорожники накопали такой интересный материальчик по этим двум джипам.

— Может, вы и допросы задержанных уже провели?

— Русских сейчас в больнице ваш Морикава мучает, но, насколько я знаю, они в полном отказе. А наши подопечные молчат, Минамото-сан.

— Совсем?

— Совсем. И говорить не хотят, и трудно им.

— Да?

— Да. У обоих в нескольких местах сломаны челюсти, и, как врачи говорят, они еще пару недель будут молчать. Постарались вы на славу господин майор.

— Ты думаешь, Рикио-кун, ты один в зале тут качаешься? Мы, старики, тоже еще кое на что годимся… Я оставил остывшего и покрывшегося мурашками из-за нашего затянувшегося разговора Канеко в душевой и поднялся наверх. Нисио вел неспешную беседу за кофе с Ганиным, оттачивая свой и без того практически безупречный русский, несколько ребят копошились перед своими компьютерами. Я поискал глазами Накагаву, но не нашел.

— Ну что, пришел в себя, Такуя-кун? — поинтересовался по-русски Нисио. — Кофе будешь?

— Обязательно. — Я свернул трескучую крышку на новой банке «Нескафе», всыпал в чашку три ложки с верхом, нажал на помпу электротермоса, и душистый аромат божественного нектара наполнил пространство вокруг меня.

— Садись с нами, — пригласил меня к своему столу Нисио. — Я тут объяснил Ганину — сэнсэю, как ему лучше себя вести…

— Хорошо. — Алиби Ганина меня сейчас не слишком волновало. — Нисио-сан, а чего это вы Морикаву в больницу к русским отправили?

— А кого мне еще надо было к ним отправлять? — холодно отбрыкнулся Нисио.

— Я что, от этого дела совсем отстранен?

— Вроде того. Ты, Минамото-кун, успокойся и прикинь все сам! — Нисио жестом показал, чтобы я приступал к своему кофе.

— Что я должен прикидывать?

— Накадзава-сан дал понять, что каждый из нас должен заниматься своим делом, так?

— А с каких это пор допросы русских подозреваемых перестали быть моим делом?

— С таких! Прекрати ты этот детский сад, Такуя! — Похоже, я своими дурацкими вопросами начинал выводить старика из себя.

— Извините, Нисио-сан, но поймите и меня!..

— Да понимаю я тебя, Такуя-кун, понимаю! Просто не было никакого смысла посылать тебя к русским в лазарет!

— Почему никакого?

— Да потому что трупов на них нет, так?

— Это мы точно не знаем…

— Именно! Значит, пока имеем простую хулиганку! А это епархия Морикавы, а не твоя.

— Хорошо, но…

— Никаких «но»! И еще, что, кстати, важнее: русские эти колоться не собираются. Морикава там два часа уже бьется, звонил мне кислый. Обожженные ваши, — Нисио с уважением глянул на внимательно следящего за нашим локальным профессиональным конфликтом Ганина, — ребята, видимо, серьезные, и молчать они собираются до упора.

— Из консульства к ним вызывали кого-нибудь?

— Они отказались наотрез. Да консульские эти… Как его? Баранов, что ли? Он как услышал, что они из «Ясуй — бухин», так сразу сказал, чтобы мы без них кувыркались.

— Значит, у русских что-то есть на этот «Бухин»?

— У русских на «Бухин» всегда что-то есть, — мрачно констатировал Ганин. — Даже тогда, когда ни на что другое ничего нет…

— Тебе что-то про этот магазин известно, Ганин?

— Да нет, он, как я понимаю, среди заезжих рыбачков популярен и среди туристов, которые сюда за машинами и запчастями приезжают. Мне же до него, как…

— Кстати, как твой Плотников? — Я вспомнил, с чего, собственно, все началось.

— Уезжает завтра. Попросил меня его в аэропорт отвезти. Нисио-сан, — Ганин повернулся к шефу, — а мне вообще в Читосэ можно ехать?

— В аэропорт, что ли?

— Да.

— А почему нельзя?

— Да меня этот Судзуки-сан попросил город не покидать. Чего мне делать-то? Читосэ — это ведь не Саппоро, формально город-то другой, а? А мне Плотникова-сана надо на родину отправлять…

— Вас, Ганин-сан, Судзуки-сан что-нибудь подписывать просил? — поинтересовался Нисио.

— Только протокол допроса… вернее, беседы нашей, что я, мол, со всем вышеизложенным согласен.

— А подписку о невыезде он вас не просил подписать?

— Нет, подписок не было.

— То есть он только на словах вас попросил Саппоро не покидать? Правильно я понял?

— Именно так.

— Ну тогда Плотникова-сана вы отвезти завтра, я думаю, сможете без проблем. Накагава-сан наш сейчас как раз у него, диск ваш замечательный изымает…

— Хорошо, спасибо. — Ганин карикатурно подобострастно кивнул в сторону Нисио.

— Ничего, не стоит, — удостоил его утрированно покровительским тоном улыбающийся Нисио.

— Тогда я поеду — Ганин начал привставать с кресла, и тут в конце концов смутные планы в моей гудящей голове стали приобретать более или менее внятные очертания.

— А ты, Минамото-сан, что делать собираешься? — Нисио решил проверить меня, твердо ли я усвоил ночные директивы Накадзавы и его собственные пожелания в мой адрес.

— А я, Нисио-сан, буду заниматься смертью Ищенко, как приказано свыше, — я указал пальцем на пол.

— Правильно! — хмыкнул Нисио. — Давай езжай к Ивахаре и разбирайся там на месте с этим Ищенко.

Мы с Ганиным вышли к лифтам.

— Ты, Ганин, домой?

— Да нет, к Плотникову надо зайти…

— Пойдем вместе! — Я взял Ганина под локоток и запихнул в подошедший лифт.

— А ты разве не в Отару едешь?

— Сначала — Плотников, потом — Отару. — Я внимательно посмотрел в серые сэнсэйские глаза. — Ты как?

— Что «как»?

— Насчет Отару?

— Да был я там вчера, Такуя… — затянул Ганин деланным тоном, давая понять, что он с удовольствием составит мне компанию.

Мы вышли из управления и прошли к ганинскому «галанту», стоявшему на гостевой стоянке. Ганин достал из кармана пиджака ключи, но вставлять их в дверной замок не торопился:

— Слушай, Такуя, давай пешком в гостиницу пойдем, а? Просто мне по дороге в «Йодобаси» зайти надо. А с парковками, сам знаешь…

Ганин, конечно, прав: разъезжать на машине по центру Саппоро в пределах пяти кварталов, в которых находятся наше управление, электронный монстр «Йодобаси›> и плотниковский «Аспен», глупо. На разруливания и парковки уйдет больше времени и нервов, чем сил на пешую прогулку Мы оставили «талант» на стоянке и потопали по направлению к вокзалу. В «Йодобаси» народу было еще немного, что заставило Ганина озабоченно констатировать:

— Эх, опять план не сделают!

— Кто, Ганин?

— Да вот «Йодобаси»… У них, как «Бик — камеру» открыли, дела хуже пошли, доходы падать стали, покупателей вон, видишь, нету совсем. — Ганин указал носом на практически пустой магазин.

— Тебе-то чего?

— Всего! Не дай бог; закроют — где я буду отовариваться?

— Подумаешь! Саше перстень лишний купишь, да и у Машки с Гришкой старшая школа и университет не за горами, деньги должен копить, папаша ты наш!

Ганин, как ни странно, миновал свой любимый компьютерный этаж и уверенной поступью командора направился в отдел видеотехники.

— Ты чего здесь забыл, Ганин? — удивился я резкому изменению устоявшихся многолетних привычек и традиций своего друга, которого его Саше, а часто — и мне, приходится на буксире оттаскивать от последних моделей «Тошиб» и «Деллов».

— То, что, как я полагаю, Накагава твой забыл! — Ганин взял на стенде упаковку мини — DVD — дисков и направился к кассе.

Через пять минут мы были уже в отеле. Плотников встретил нас при галстуке:

— Заходите, пожалуйста! Ваш товарищ, Моримото-сан…

— Минамото, Олег Михайлович… — аккуратно поправил забывчивого лесковеда Ганин.

— Да, извините, Минамото-сан, так вот товарищ ваш, господин На — ка — га — ва, — Плотников прищурился и по слогам считал надпись на английском языке на обороте визитной карточки «моего товарища», — недавно ушел.

— Он диск у вас забрал, да? — спросил я Плотникова и краем глаза отметил, как Ганин запустил руку в бумажную магазинную сумочку, чтобы достать «компенсацию» потери.

— Да, под расписку, обещался даже мне в Петербург его выслать, если он на суде не будет востребован в качестве доказательства. А взамен вот принес целую упаковку новых! — Сияющий Плотников взял с прикроватной тумбочки непочатую пачку дисков.

— Какой молодец… — прошептал Ганин и извлек из своей сумочки точно такую же упаковку.

— Олег Михайлович, — обратился я к Плотникову — вы, я гляжу, тут преуспеваете в преумножении своих приобретений, да?

— Что-то вроде этого…

— Вот был один диск у вас для новой камеры, а стало сразу десять, да? Здорово, правда?

— Конечно! У нас в Петербурге такие диски, я думаю, пока еще не продаются…

— Продолжить серию преумножений не желаете? — подъехал я к Плотникову на своей вежливой «козе».

— Да я не против… — обнаружил в себе предпринимательскую жилку питерский гость.

— Вы вот вчера фильтры для свой «мазды» купили, да? — Я мотнул головой в сторону картонной коробки, стоявшей на широком подоконнике, аккурат на пластиковой решетке бесполезного в хоккайдском апреле кондиционера.

— Купил, да… Вы же помните…

— Помню, конечно, потому и спросил. Давайте сделаем так: вы мне сейчас отдадите один фильтр, а завтра утром, к отъезду, — вас же Ганин-сан в аэропорт повезет, да? — вы взамен получите еще целую коробку этих фильтров.

— То есть я вам дам один, а вы мне четыре? — явно не понимая смысла моего антиростовщического предложения, спросил Плотников.

— Совершенно верно: вы мне сегодня один, я вам завтра четыре. Как, идет?

— Почему нет… — Плотников раскрыл коробку и вытащил верхнее белеющее сквозь полупрозрачный целлофан кольцо. — Пожалуйста, держите, Мори… Минамото-сан!

Я принял фильтр, надорвал пакет и аккуратно пальцем надавил на целлюлозную поверхность, которая без труда поддалась нажиму и лопнула под моим давлением. Плотников и Ганин вытаращили свои круглые славянские очи на мои манипуляции.

— Хорошую вещь испортили, — мрачно констатировал недоумевающий Плотников.

— Ты чего делаешь, Такуя? — возмутился практичный Ганин. — И что делать собираешься?

— Собираюсь, Ганин, сейчас поехать с тобой в Отару, в «Ясуй — бухин», и поменять бракованный товар! Подсовывают покупателям черт знает что! думают, если русский покупает, значит, ему можно любое дерьмо втюхивать! Не — выйдет, Ганин!

Мы оставили все еще недоумевающего Плотникова в одиночестве, добежали до управления, запрыгнули в ганинский «галант» и помчались в Отару По дороге я связался с Ивахарой и обрадовал его своим грядущим визитом, а заодно попросил навести справки по «Нихон — кай хокен». Через час Ганин затормозил в квартале от автомагазина, поставил машину на ручник и повернул налево свою буйную голову:

— Что дальше, Такуя?

— Дальше — тишина, безмолвие дальше, Ганин, — озадачился я его вопросом.

— Мне что, туда теперь самому идти фильтр, тобой, Такуя, покалеченный, менять, а? — с недоверием и, как мне показалось, с некоторым испугом спросил Ганин.

— Вчерашние Серега и Илюха в больнице под охраной, Ганин. Кто тебя еще опознать там может?

— Продавцы оба японские были…

— Не те, что вчера в «Виктории» столовались?

— Нет, не те. Да те, наверное, тоже в больнице? Ты же их вчера к стоматологу отправил, Такуя, нет?

— Отправил на пару недель… Значит, вместе пойдем, Ганин. Если чего заметишь, меня сразу толкни, понял?

— Понял. — Ганин подогнал машину на площадку перед магазином. Не успел он выключить двигатель, как позади раздался страшный рев, и в салоне «таланта» внезапно потемнело. Мы инстинктивно оглянулись и увидели, что сзади медленно проезжает и заворачивает на стоянку справа от нас знакомый российский броневик.

Не уменьшившийся за ночь Коврига выпрыгнул из своего «тигра» одновременно с тем, как мы с Ганиным выползли из его «таланта».

— О, какие люди! — первым начал светскую беседу Коврига. — Я чего-то не пойму: мне вчера показалось, вы из Саппоро, а вы второй день у нас туг, в Отару..

— Город нам нравится, Коврига-сан, — сказал я. — Тем более вот товарищу моему вчера тут товар некачественный продали — поменять надо. Видите?

Ганин продемонстрировал Ковриге продырявленный фильтр.

— Странно, — покачал головой Коврига, — непохоже на них. Вроде у них всегда товар качественный…

— А вы с этим магазином хорошо знакомы? — спросил я.

— А как же! Мы же у них для российских экипажей часто детали закупаем.

— А они что, не отдельно их продают?

— Когда как. — Коврига блеснул на солнце своим замечательным браслетом. — У нас заказы по-разному формируются. Иногда на судно из каждого магазина запчасти, там, и аппаратуру, и прочую пое… дребедень порознь завозим. Иногда капитану удобнее скопом загрузиться. У нас прав только клиент, причем — всегда!

— А они только запчастями торгуют?

— Да нет, у них и машины бывают. Но не дешевые.

— Какие недешевые?

— Да разные… У них вон за зданием ангарчик, там по четыре — пять штук всегда имеется.

— Внедорожники есть?.

— Бывают, — усмехнулся Коврига и благоговейно оглядел свой броневик. — А вам зачем внедорожник?

— Да мало ли…

— Надо будет, я вас проконсультирую, только вы ведь японец, вам нужно у своих покупать…

— А здесь только русские отовариваются?

— Ага, вот если товарищ ваш решит себе на вывоз машину купить, — Коврига кивнул на молчавшего Ганина, по-прежнему стоявшего в обнимку с плотниковским фильтром, — то ему как раз сюда или в другие такие магазины надо. Их у нас, в Отару, достаточно. Если чего надумаете, я как раз там буду!

Коврига кивнул в нашу сторону и пошел куда-то за здание магазина, видимо, в тот самый ангарчик, где, по его словам, выставлялись «недешевые» машины «на вывоз». Мы же с Ганиным зашли в сам магазин. Около внутреннего входа, рядом с известным мне по звукозаписи стеллажом для сумок, сидел молодой японец. Ничего, кроме пакета с загубленным фильтром, у нас с Ганиным в руках не было, и парень, окатив нас равнодушным взглядом, отвернулся в сторону двери. Мы прошли в зал, где на полках и на полу стояли бесчисленные ящики и коробки со всевозможными автомобильными причиндалами, о назначении большей части которых я не имел ни малейшего понятия. В этих металлических, блестящих от машинного масла кучах ковырялись пятеро неяпонцев, в которых без труда угадывались соотечественники Ганина. Одеваются русские морячки стандартно: якобы «адидасовские» или «пумовские» спортивные костюмы из болоньи грубого китайско-филиппинского пошива, давно лишившиеся хоть какого-нибудь упоминания об изначальном цвете кроссовки тех же фирм, на талиях у всех поясные сумки с документами и толстыми пачками «манов» — наших самых крупных и потому самых любимых купюр в десять тысяч иен.

За прилавком стоял пожилой японец, создававший видимость чтения свежего номера газеты «Асахи», а на самом деле старавшийся удержать в поле зрения сразу всех покупателей, которые в любой момент могли раствориться в вечности с аккумулятором или рулевой колонкой под мышкой, не рассчитавшись за них с гостеприимным хозяином.

— Извините, — обратился я к нему. Он оторвал глаза якобы от газеты и на полшага сместился влево, чтобы я не загораживал ему зал.

— Слушаю вас, — не глядя на меня, произнес продавец.

— Мой русский товарищ вчера у вас купил фильтры для «мазды — эф — экс, — я подтащил за рукав внезапно заскромничавшего Ганина. — А дома выяснилось, что один из них с браком.

Продавец молча принял из рук Ганина фильтр, долго осматривал его «ранение» и, помедитировав с минуту бросил:

— Сейчас заменим! Только это фильтр для «лантиса», а не для, как вы сказали?

— Это одно и то же, — успокоил продавца Ганин.

— Понятно! Сейчас…

Однако уходить в закрома он не спешил: видимо, им, бедным, действительно приходится с русскими покупателями держать востро не только ухо, но и прочие части тела. Он нажал на кнопку на стоявшем подле него телефоне и наклонился к микрофону:

— Ито-сан, извините, не поможете нам тут?

— Чего такое?! — рыкнул в ответ телефонный динамик.

— Тут замена товара… — заискивающе пропищал продавец, давая нам понять, что невидимый пока Ито — здесь явно старший по званию.

— Сейчас иду!

Ожидание длилось недолго: через двадцать секунд из внутренней двери за прилавком показался… вчерашний обидчик Накадзимы. Здоровяк был туго затянут в черные джинсы «Кевин Кляйн» и плотную черную футболку «Прокедс» и всем своим видом как бы настойчиво не рекомендовал возможным обидчикам приближаться к нему на расстояние вытянутой руки. Обладатель нехитрой японской фамилии Ито глянул на двух требующих замены дефективного товара посетителей, встретился с их явно не радостными взглядами, мгновенно оценил ситуацию, в которой следовало принимать во внимание и тот факт, что славянин — в—Азии Ганин имел за своей спиной потенциальное подкрепление из пяти не самых слабых мореходов, для которых, насколько всем нам известно, лозунг «Наших бьют!» важнее всех других национал — патриотических констатаций и деклараций, и в конце концов решил не искушать судьбу.

Ито просто — напросто сделал шаг назад и исчез в подсобке, из которой только что появился. Продавец захлопал глазами, русские покупатели продолжали позвякивать жирным железом, а мы с Ганиным переглянулись и синхронно перемахнули через прилавок, с двух сторон облетев озадаченного японца. В подсобке было темно: видимо, Ито успел погасить свет. Грохот его телодвижений постепенно стихал, из чего было понятно, что преследовать Ито на его территории бессмысленно. На всякий случай, чтобы соблюсти формальности, мы с Ганиным продрались сквозь пахнущий тавотом с тосолом тесный лабиринт полок с донорскими частями автомобильных тел и, когда добрались к задней двери, услышали за ней рев мотора. Когда мы выскочили на задний двор, никакого Ито уже не было, а навстречу нам из автомобильного ангара медленно выходил Коврига. Он молча посмотрел на нас, затем повернул голову в сторону удаляющегося шума, затем опять пристально посмотрел в нашем направлении.

— На чем он уехал? — спросил я Ковригу.

Коврига не удостоил меня устным ответом, но только пальцем указал на жирную черную полосу под нашими ногами.

— Мотоцикл? — подал голос Ганин.

— А чего тут у вас такое? — поинтересовался заинтригованный Коврига. — Шумите, на байках гоняете…

— Да так, Коврига-сан, — пожал я плечами. — Вы господина Ито из этого магазина знаете?

— Ито-сана? Это он был, да? — Коврига постарался изобразить определенное беспокойство на своем широком лице, которое, по природе своей, как мне кажется, вообще ни на какие эмоции не способно.

— Видимо, да…

— Знаю… Мыс ним в одном клубе качаемся… — Коврига шевельнул своими литыми мускулами и тряхнул блестящим браслетом.

— Где он живет?

— Без понятия… А чего тут у вас?..

— Сами не понимаем. — Докладывать Ковриге я не собирался, — А вы-то сами чего тут делаете?

— Я? — усмехнулся Коврига. — Да вот человеку помогаю машину выбрать. Для Владика…

Мы с Ганиным заглянули ему за спину: в полумраке ангара кто-то копошился около большого джипа.

— Это какая машина? — спросил Ковригу Ганин.

— Это «прадо», «ви — экс — восемь», — пояснил Коврига, — восьмицилиндровый, конкретный, упакованный…

— Понятно, — отрезал я. — Вы нас извините, но нам пора!

— Да чего извиняться-то… — пожал чугунными плечами Коврига. — Если электроника какая нужна, то…

— Спасибо, — начал было Ганин, но я поволок его к «галанту».

' Мы подъехали к отарскому управлению, когда было уже почти двенадцать. Навстречу нам сыпала темно — синяя толпа, которая намеревалась в ближайшие полчаса оккупировать все близлежащие точки недорогого и малоаппетитного общепита.

Ивахара ждал нас у себя, и, когда мы с Ганиным вошли, он встал навстречу, но вместо приветствия с подозрением посмотрел на моего спутника.

— Здрасте, Ивахара-сан! — кивнул я майору — Ганин — сэнсэй здесь со мной. Вы о наших ночных приключениях знаете?

— Да, здравия желаю вам, Минамото-сан. — Ивахара усадил нас в кресла перед своим столом. — Нисио-сан мне уже несколько раз звонил. Все рассказал, и он волнуется, что вы так сильно задерживаетесь… задержались…

— Я ему отзвоню… Ивахара-сан, мы только что опознали одного из вчерашних налетчиков!

Я пересказал Ивахаре все перипетии нашего утреннего магазинного «сюжета», и, чем дольше я рассказывал, тем меньше удивления и обеспокоенности было на его лице.

— Вы знаете, Минамото-сан, — обратился Ивахара ко мне, едва я закончил, — я вашей истории не удивился.

— Совсем?

— Совсем.

— Позвольте поинтересоваться почему?

— Вы же просили наше управление проверить «Нихон — кай хокен», ну страховую компанию, в которой зарегистрированы оба вчерашних «лэнд — крузера», да?

— Так точно!

— Наши ребята из экономического отдела проверили. Выяснилось, что один из учредителей этой фирмы — Ито Йосиро — одновременно, на паях с двумя гражданами Японии и одним гражданином Российской Федерации держит маленькую торговую компанию «Дзидося — сапрай», известную у нас, в Отару как магазин запчастей «Ясуй — бухин».

— И кем этот Ито в «Ясуй — бухине» служит?

— Я же сказал, он совладелец. А те русские, которых вы вчера, Минамото-сан, немножко… ну того… это граждане Российской Федерации Вострецов Сергей Евгеньевич, — Ивахара заглянул в какие-то папочки у себя на столе, — двадцати восьми лет, уроженец города Бо — рю — сё — и… черт, язык сломаешь!

— Большой Камень, Ивахара-сан!

— Хорошо, пускай будет так! И Сапрыкин Илья Андреевич, тридцати трех лет, уроженец города Партизанска.

— Кем они числятся… числились в «Ясуй — бухине»?

— Товароведами. Это стандартная иммиграционная классификация. Реально они там охранниками служат… служили, но вы знаете ведь, что у нас охранниками иностранцам работать нельзя…

— Да, в целях национальной безопасности…

— Вот — вот… Так что, понимаете…

— Понимаю. А по тем двум японцам что?

— Оперативки на них из Саппоро мы получили. Документов у них при себе не было, а по фотографиям пока трудно что — либо сказать. Вы же, Минамото-сан, их… того…

— Приукрасил немного, — не удержался я от самодовольной ухмылки, — малость самую…

— Да, так что сказать что-то определенное мы пока не можем…

— Они тоже, — добавил я.

— Может, они не из Отару вовсе, — закончил Ивахара.

— Как с Ищенко дела продвигаются? — поменял я тему чтобы Ивахара смог доложить Нисио о том, что Минамото был у него не только из праздного любопытства о кадровом составе «Нихон — кай хокен» и «Ясуй — бухин», но и по своим прямым служебным обязанностям.

— По ножу ничего определенного. Экспертиза установила, что лезвие стандартное, бытовое, то есть, скорее всего, это даже не охотничий или рыболовный, а обычный широкий кухонный нож твердой стали, с хорошей заточкой.

— По кражам что?

— Здесь картина более или менее ясная. Заходы в Отару «Юрия Кунгурцева» совпадают с регистрацией проникновений в салоны машин и краж аксессуаров и электроники. Пятнадцатого — семнадцатого мая прошлого года судно стояло в порту у нас под разгрузкой краба — зафиксировано шесть краж из автомобилей, семнадцатого вечером «Кунгурцев» вышел на Сахалин — кражи прекратились. Двадцать шестого июля «Кунгурцев» доставил…

— Понятно — понятно, Ивахара-сан! — Я замахал руками на майора, давая ему понять, что мелкая рыбешка, тем более плавающая уже кверху брюхом, меня сейчас не интересует и что я вполне доверяю его ребятам самим выяснить, как проводил свое свободное от выгрузки время экипаж «Кунгурцева».

— С кражами-то действительно все понятно, а вот с убийством — нет, — вздохнул Ивахара. — Следов практически никаких, от экипажа тоже как от козла молока.

— Козлов… — мрачным голосом вмешался Ганин.

— Множественное число, родительный падеж, Ивахара-сан, — прокомментировал я майору бесценный комментарий моего не слишком церемонного со своими соотечественниками друга.

— Хорошо, пускай будет родительный, — покорно согласился со мной Ивахара.

— Ивахара-сан, кто из вашего управления будет искать Ито? — вернулся я от козлов к баранам.

— Пишите заявку на оперативный розыск. — Ивахара покопался в выдвижном ящике своего стола и протянул знакомый мне даже на ощупь бланк. — Хорошо, что Ганин-сан был с вами и вчера, и сейчас. Там, внизу есть специальное место для дополнительных замечаний, так что, Ганин-сан, вы напишите там, пожалуйста… Вы ведь по-японски пишете?

— Пишу, — не без гордости кивнул Ганин.

Мы оформили заявку на объявление беглого Ито в розыск, после чего Ивахара почесал затылок и изрек:

— Я сейчас вместе с Китадзимой-саном еду в наше таможенное управление…

— Китаздима? — Я не помнил такого сотрудника у Ивахары. — Это какой Китадзима?

— Капитан Китадзима, он из экономического отдела, отвечает за налоговые и таможенные дела.

— А — а, понятно… И что?

— На него сейчас тоже взвалили угоны…

— В дорожный отдел перевели? Такое случается. — Я вспомнил нашего Канеко.

— Формально — нет, но практически — да. Как мы понимаем, машины все — таки уходят с Хоккайдо, собственно, поэтому мы и начали плотно работать с таможней.

— За этим вы туда и едете?

— Да. И если вы хотите, Минамото-сан, я могу пригласить вас с собой, — вкрадчиво предложил Ивахара.

— Я с удовольствием, Ивахара-сан, но время-то обедать, а я сегодня и не завтракал толком…

— И вчера не ужинал, — добавил педантичный Ганин.

Что меня всегда потрясает в моем друге Ганине — уж, казалось бы, столько лет его знаю, а все привыкнуть не могу — так это его уникальная способность к социальной мимикрии. Я так подозреваю, что в нем умер великий актер, как какой-нибудь, скажем, Роберт де Ниро или, к примеру Александр Калягин. Когда мы начинаем с ним говорить о театре или кино, он настолько естественно рассуждает о том, как кому надо играть и как и кому играть совсем не следует, мне всегда кажется, что Ганин занимается не своим делом — не для того его неведомые мне родители в далекой, но всегда симпатичной мне Москве сделали, чтобы он перед нашими бестолковыми курсантами типа здешнего «сына собаки — женского — пола» Сомы кузнечиком прыгал и падежи им русские — невразумительные и абсолютно бессистемные — втолковывал. Хотя если честно, то лицедейство мне не по душе. Конечно, Ганиным в его актерском раже я любуюсь — наслаждаюсь — упиваюсь, но когда на службе перед моим дражайшим лицом какой-нибудь заезжий душегуб из Петропавловска — Камчатского или Александровска — Сахалинского начинает ломать ваньку, комедию и дрова, да при этом еще ломается сам, то мне стоит немалых усилий удержаться от того, чтобы не сломать ему чего-нибудь еще — типа переносицы или ключицы. А вот талантливый Ганин меня своими актерскими экзерсисами не раздражает, хотя я понимаю, безусловно, что это все оттого, что Ганин передо мной — да, между нами, и перед собой заодно — просто куражится или, как он любит говорить, «имеет свой кайф», а коснись чего, я бы тоже, может, его не пожалел бы…

Я так думаю, что именно эти уникальные хамелеонские способности позволяют ему хоть чего-нибудь да вдолбить нашей недалекой зеленой поросли, у которой на уме одни только «Плей — стейшены» и «Нинтендо». Он способен подстраиваться под любую аудиторию, подыгрывать ей и в конечном счете выуживать из нее то, что требуется ему самому. Его уникальная для наших не самых задвинутых на театре граждан педагогическая практика по системе Станиславского приносит свои скромные, но все — таки плоды. Я по этому случаю всегда вспоминаю тех двух литовско-еврейских бабушек, что выскочили из-за «железного занавеса» восемнадцатилетними стрекозками сразу же после изгнания из их Вильнюсов и Клайпед немецких фашистов, уцепившись за наших изголодавшихся по обильной женской ласке молоденьких атташе. Способны они оказались лишь на то, чтобы, как они утверждают, правдами, но всем нам давно понятно, что все — таки неправдами, оккупировать в центральной Академии японский полиции в Токио оба вакантных тогда места преподавателей русского языка для наших блюстителей порядка. И уже в течение сорока лет, сменив и гражданство, и мужей, они ничтоже сумняшеся втюхивают сотням проходящих через них доверчивых парней, отчаявшихся найти работу на гражданке, перлы типа «Разрешите вас арестовать?» или «Не соблагоизволите ли вы пройти со мной в ближайшую полицейскую будку?». А бедный Ганин здесь, в суровых условиях бесконечной хоккайдской зимы, затем должен суровым напильником своего гиперпрофессионального педантизма соскребать с наших скованных железным цементом магии первого учителя — иностранца, которому доверяешь потом всю свою жизнь и которым поверяешь всех последующих сэнсэев, все эти многослойные реликтовые наслоения юрского периода (Ганин утверждает, что у них в России есть актер по фамилии Юрский, а у меня все руки не доходят проверить в Интернете, правду он говорит или, что с ним регулярно бывает, заливает), чтобы не доводить до коликов потом на допросах своих подопечных, как тот же сержант Сома — своим бессмертным протоколом, который, кстати, я ему до сих пор не вернул.

Первое, что меня поразило, когда я, едва войдя в пропахшую прогорклым маслом «Кентакки фрайд чикен», увидел нового компаньона Ганина, был разительный контраст между абсолютно различными как в социальном, так и возрастном плане внешними данными этой странной пары и той удивительной коммуникационной близостью, которая от нее исходила. Со стороны казалось, что два миллиона лет знающих друг друга человека из праздности и лености зашли сюда погрызть хрустящей корочки с жареной курочки и обсудить чисто бытовые и сугубо приватные проблемы. Только мне было ясно, что солидный дядька, которому не так уже далеко до первого «полтинника», в дорогом сером пиджаке и при не самом дешевом «Картье» на левом запястье и остриженный по неистребимой российской моде последних лет под только что выпущенного на свежий воздух гладкой свободы рецидивиста двадцатипяти-тридцатилетний парень с несфокусированными глазами, в обтерханном, или, как я бы сказал, вспоминая вчерашнего Катагири, «брёхлом» джинсовом костюме без опознавательных фирменных знаков, с почерневшими, видимо, не от самой интеллектуальной работы мощными пальцами и извечно гнилыми сахалинскими зубами познакомились не далее как час — полтора, максимум — два, назад.

— …А с бесстоечными, я тебе, бля, говорю, суеты больше, — поймал я окончание умной тирады парня, который одновременно глодал очередную, судя по горке на тарелке перед собой, куриную косточку и посвящал моего друга Ганина, уже покушавшего и потому вальяжного и расслабленного, в какие-то пока непонятные мне нюансы. — Я, блин, как бесстоечные пошли, все эти дела…

— А, Такуя, наконец-то! — Ганин прервал монолог своего умного визави, очевидно страдавшего депрессивным словоблудием и хронической логореей, и выдвинул для меня легкий стул из белой пластмассы. — Давай садись с нами! Есть будешь?

— Нет, Ганин, спасибо, я только что из ресторана. — Я разбавил японской плотью славянский дуэт.

— А че, курочка здесь классная! — совершенно искренне удивился парень, отдирая своими никогда не знавшими не только маникюра, но и элементарного мыла пальцами золотистую корочку от очередного куска куриной плоти. — Я, бля, как пообедаю лапшой китайской, потом сразу в «Макдоналдс» картошечки с котлеткой намять или сюда вот — курочку-то я люблю…

— Познакомьтесь! — предложил нам вежливый и воспитанный Ганин. — Это, Такуя, Олежка. А эго Минамото-сан.

— Ага, понятно, че Минамото… Я знаю, — выдавил своими маслеными губами новоявленный Олежка.

— Мы с Олежкой сейчас в автомастерской познакомились, — пояснил Ганин и любовно посмотрел на забавный персонаж, работающий перед ним своими здоровенными скулами.

— Ну я че говорю-то, возьмешь, прикинь, Ганя, ты бесстоечные дела, — Олежка показал, что мое появление на его интеллектуальном горизонте особых изменений в его ближайшие речевые планы не внесло, — оно, само собой, кусок один — всё не два. Но ты сам-то прикинь, грузит-то его как! Чуть сгиб какой пойдет, допустим, по грунтовке ты поехал, да? Треск — плеск — и никакого блеска!

— То есть ты, Олежка, говоришь, что лучше классику брать — со стойками, там, с форточками, да? — заинтересованно подыграл разошедшемуся не на шутку Олежке хитрый Ганин.

— Ну! Че я те говорю-то! Твои дела, само собой, Ганя, но сам прикинь! Они же, — Олежка кивнул в мою сторону, — аквариумов тут понаделали, да? Прикинь!

— Каких аквариумов, Олежка? Я не совсем в курсе, — сокрушенно признался Ганин.

— Да ты че! Как нерусский все равно! Ну аквариумы ихние, вэны гребаные!

— Микроавтобусы, что ли? — догадался Ганин.

— Ну! Там же стекло одно! А будешь на дачу ездить, да, прикинь! Пацаны камнем захерачат, козел какой на обгон по гравийке пойдет, ну, прикинь!

— Прикидываю — прикидываю, — задумчиво закачал головой основательный Ганин.

— Ну я и базланю, че! Где замену будешь искать, ну? Во Владике ща, да, на Первой Речке лобовуха — триста — пятьсот, ну? Боковухи так же где-то, ну? Задники и люки крышевые — ваше не подступишься! Ну? На Балке, может, подешевле, но на полтинник — не больше. Да и пока до Находки доберешься, до Балки этой, сто лет пройдет…

— Ну! — поддакнул Ганин.

— Давай, Гань, еще по курочке, а? — Олежка покончил с последним крылышком. — А кореш твой че, только суши, что ль, хавает? Нашей пищи не признает?

— Кореш его только что отобедал, — поставил я на место невоспитанного поклонника своим безупречным русским. — А курочку жареную кореш очень даже уважает!

— Ух ты, — как он по-русски херачит! — с неподдельной искренностью удивился Олежка.

— Ну! — промычал я в его направлении.

— А ты чего, тоже тачку брать хочешь? — обратился Олежка ко мне. — Ты же японец?

— Нет, мне машина не нужна. Я вот с господином… корешем Ганиным пришел поговорить…

— А, ну вы базланьте, а я пойду еще сетик закажу! — Парень побежал к прилавку а я, проводив его взглядом через плечо, поинтересовался у довольного Ганина:

— Что это за чудо в перьях, Ганин?

— Олежка… — ласково и мечтательно протянул Ганин.

— Какой Олежка?

— Вот такой, Такуя! Какой есть! Вся правда нашей суровой российской жизни перед тобой! Не то что всякие там Гоголи с Булгаковыми! Сиди вот и слушай!

— Ты, Ганин, как он говорит, «че»? Сдурел совсем? Я на работе, а ты мне тут Олежку подсовываешь!

— Не кипятись, Такуя. Я его в автомастерской откопал и сюда затащил, — зашептал мне на ухо Ганин.

— Ну?

— Баранки ту, согну — дам одну! Говорят тебе, сиди и слушай! У них там машины для Владика. Я толком поговорить не успел, он согласился на мои вопросы отвечать, если я ему курицы куплю!

— Эй, Ганя, семьсот восемьдесят иен с тебя! — закричал через весь зал довольный жизнью и самим собой Олежка. — Гони давай!

— Проглот хренов… — прошипел Ганин, вставая и доставая из внутреннего кармана бумажник.

— Во курочка! — пропел счастливый Олежка, вернувшись на свое место с пластиковым подносом в грязных руках. — Ща навернем! Курочка — корочка ты моя!..

— Вы… ты здесь давно? — спросил я парня.

— Пятый год, — все теми же маслеными губами ответил Олежка, принимаясь за разоблачение новой порции жаренных в тесте цыплят: — Пятый год как…

— Сам откуда?

— Гы, откуда? Оттуда, блин! Откуда я могу, бля, здесь быть?! Чудной у тебя кореш, Ганя! — Олежка как-то слишком уж сильно заудивлялся и начал стрелять изо рта вокруг себя жеваной куриной крошкой. — Вопросы, блин, как у ментов прям…

— Из Владика, что ли? — покосился я на Олежку.

— Из блядика! — зло огрызнулся он мне в ответ.

— Сахалинский тогда?

— Ну!

— Южный?

— Херужный! — продолжал демонстрировать свои незаурядные способности в рифмовании географических названий троглодит Олежка.

— А Корсаков с чем будешь рифмовать? — поинтересовался чуткий к поэтическому слову Ганин.

— Корсаков со многим рифмуется: сраков, например, или хераков, опять же… Только я сам-то корсаковский…

— И чего в Отару делаешь?

— Иену сверлю! Буровыми работами занимаюсь! Типа нефтяник!.; Чего тут у вас можно еще делать?!

— А что, совсем нечего, что ли? — спросил я.

— А че, есть, что ли?

— А в Корсакове — херакове твоем есть чего делать, да? — обиделся я за наш Отару.

— Блин! Корсаков — это да, это жизнь! Там такое… А здесь… — Олежка принялся за второй кусок из своего свежего набора. — Тоска! По телику непонятно ниче! Видео в прокате возьмешь: базары по-английски, титры — по-японски, и че?

— Да, это точно, Олежка! — закивал ему в рифму Ганин. — Я тоже вот злюсь! Прикинь, да? Позавчера воскресенье было, да? Взял «Вора» нашего, ну; с Машковым, да?

— Ну! Классный фильм! — Олежка оторвал от истекающей золотистым холестерином куриной ножки свои не обремененные интеллектом глаза. — А мне еще «Брат» нравится, да! Тоже ништяк кинцо! И «Брат—2» тоже отпад! Даже еще клевее!..

— Ну! Я о чем? — интимно — доверительно продолжил Ганин в его направлении. — Вот! Кассету ставлю, блин: Машков по-японски, Редникова — по-японски, и хочешь — спать ложись, хочешь — песню пой! Я, блин, чуть телик не грохнул со злости, ну?

— Ну! — согласился с Ганиным Олежка. — Я ж говорю: козлы! И ваще! Я, бля, вчера…

— Ты погоди, Олежка, про вчера! — Ганин исподволь заглянул себе за левую манжету где прятались его «Картье», подаренные ему его любезной Сашей на славное сорокалетие. — Ты про сегодня закончи! Значит, ты говоришь, «марка» брать не стоит?

— Прикинь сам, Гань! — Олежка стукнул обглоданной косточкой об тарелку — «Марчелло» — тачка понтовая, особенно «второй марик», ну? А с понтами тебе у нас тяжко придется…

— Почему это? — метнул Ганин Олежке, а мне шепнул: — «Марчелло» — это «тойота — марк»…

— Ну че ты как этот?! — заерзал Олежка. — «Маркуха», она же понтовее, чем «целка» или, там, «корова», да?

— Чего? — Здесь уже и Ганин оказался бессилен перед лексическим напором Олежки.

— «Королла», блин, «тойотовская» и «целика», — крякнул от досады за своего туповатового друга Ганю опытный Олежка.

— «Селика», — не удержался я, чтобы не поправить не слишком разбирающегося в латыни Олежку.

— Я и говорю: «Целка»!

— Ну и?.. — подстегнул его Ганин.

— Ну вот! «Маркуху» возьмешь или «маджу», «маджесту» то есть, — и все! Это как залетел все равно!

— В каком смысле? — решил уточнить Ганин.

— В прямом, блин! Не девка небось, чтоб по-кривому залетать! На бабки залетаешь, ну?

— По запчастям, что ли?

— А по-всякому! Ты Федота нашего не знаешь? Сталкиваться не приходилось?

— Федота?

— Ну Федю Холмского?

— Нет, не знаю, — признался Ганин.

— Алексей Федотов, что ли? — настала моя очередь проявлять осведомленность и переводить на нормальный русский бешеный дискурс отвязного Олежки.

— Во, кореш твой, Ганя, и то тумкает! Федота не знать — в жопе бывать! Понял?

— И что Федот твой? — вернул Ганин Олежку в изначальную колею. — Что он, Федот?

— То, бля! Как тачка понтовая, ну, «фарш» чистый…

— Чего? — прервал его непонятливый Ганин.

— Блин, «фарш» — тачка накрученная: с «кенгурой», молдами, там, фолдами, «желтки» чтоб на передке висели, кондер, понятное дело, чейнджер на девять дисков — короче, «фарш» улетный!

— Ну? — Так и не поняв всей этой номенклатурно-ассортиментной премудрости, Ганин решил все — таки двигаться дальше.

— Вот, блин! Значит, тачка пришла, да? Конкретно пришла, там, чувак взял, все — растаможка, там, ментам — за номера, да? Ни как надо все, как у тебя в Москве, да?

— Да — да, как в Москве у меня! — кивнул ему Ганин. — У нас тоже и растаможка, и менты…

— Ну все, и тут залет, да? Федот тачку эту забирает…

— Как это «забирает», Олежка? Я че-то не въезжаю! — разочарованно закачал головой Ганин.

— Блин, Ганя, это же Федот, врубаешься ты?! Федот! Он все колеса японские в своей территории…

— На, — поправил его Ганин.

— Че?

— На территории.

— Он че у тебя, как это, что ли? — Олежка начал апеллировать уже ко мне по поводу душевного здоровья Ганина.

— Нет, он ваше-то нормальный, просто вторник сегодня, — успокоил я Олежку.

— А — а, ну… Короче, федотовская братва «маркушу» твоего в первый же вечер уводит…

— Как это «уводит»? — Ганин прикинулся… тьфу ты, черт, опять забыл чем! Кабелем? Нет, не кабелем… Надо у него спросить, как Олежка свой монолог закончит…

— Че он тебя, спрашивать будет, что ли? Это, Ганя, Федот — он такой, он, знаешь…

— И?

— И все! «Маркушник» твой ему задаром не нужен, он на джипухах разъезжает, но Федот с понятием: если у тебя «марк — иваныч», значит, ты, чувак, при бабле. А раз при бабле, значит, делиться должен! Это принцип его такой! Въезжаешь?

— Въезжаю, че… — причмокнул Ганин.

— Вот… — Олежка принялся за последний кусок курицы, и, судя по тому что делать это он стал весьма неспешно и размеренно, становилось понятно, что иногда все — таки сытым и умиротворенным он бывает…

— А если, Олежка, я, допустим — прикинь, на Сахалин джип вывезу да? — Ганин, видимо, решился наконец-то подступиться к главному — Ну там, «лэнд — крузер» или «паджеро», скажем. Тогда что? Тоже в залете буду? Тоже на Федота нарвусь?

— Э, Гань, внедорожники — это уже совсем другие понты! — Олежка масленым пальцем проткнул воздух. — Понты, само собой, но другие! «Крузак» или, там, «поджарый» — это крутизна. Туг «кукурузник» секондовый сколько тянет, знаешь?

— Чего тянет?

— Блин, «крузак» твой пиленый?

— Без понятия я, Олежка. Я, так просто, — застеснялся Ганин. — У меня и бабла-то на него нет…

— Ты мне целку не строй тут! — вдруг посерьезнел Олежка. — Ты, блин, думаешь, Олежка — лох, да, Олежка — путяга коридорная, да?

— Да ничего я не думаю, Олежка! — невинно заморгал Ганин. — Чего ты обиделся?

— Того! У тебя, Ганя, спинжак за пять «манов» и «Картыга» на левой заготовке тыщ на двести, а ты мне поешь, что у тебя башлей нема! Ты кончай, Ганя! Я с тобой по-хорошему…

— Ладно — ладно, Олежка! Не сердись! — замахал на него руками покрасневший от такого внезапного разоблачения его буржуазной сущности Ганин. — «Картье» мои не двести, а только сорок тыщ стоили, и то супружница моя оплачивала. А, как ты говоришь, «спинжак» тоже на пятьдесят тысяч никак не тянет…

— А почем брал? — деловито поинтересовался Олежка.

— Девятнадцать тысяч, без налога.

— Не свистишь?

— Чтоб я от запора разорвался! — с кристально чистым взором саданул себя кулаком в грудь Ганин.

— А где?

— В «Сати» в Саппоро.

— Давно?

— В том году.

— Еще там есть такие?

— Не знаю, давно там не был.

— Я те, Ганя, сотовый свой оставлю. Как будешь там, позырь, ладно? Хороший спинжак!

— Позырю, Олежка. Так чего ты мне про «крузака»-то скажешь и про «поджарого»?

— Чего скажу… Серьезные тачки! Без фуфла и задрочки! — весьма серьезно произнес Олежка и задумался о чем-то глубоко своем, так что нам с Ганиным стало понятно, что в данный момент у парня перед глазами не два несвежих мужика контрастных национальностей и не высокая горка бурых куриных костей, а поджарый «челленджер» или вороной «крузак» со всеми наворотами, вернее, «фаршами».

— У тебя в мастерской такие есть? — прервал его мечтания любящий все опошлить Ганин.

— Че?

— У тебя в конторе такие тачки бывают?

— У меня?

— Ты вообще чем здесь занимаешься? — теперь уже я решил удовлетворить свое, не уступающее по силе ганинскому любопытство. — Чем иену сверлишь, Олежка?

— Я в мастерской работаю. При автомагазине.

— Что за магазин?

— «Сахкар» называется — «Сахалинский кар», короче, — «Тачка сахалинская»!

— Машинами торгуете?

— Магазин торгует, а я — в мастерской работаю.

— Чего делаешь?

— «Преподка» на нас…«Чего делаешь»…

— Что на вас? — Въезжать в олежковские базары мне был конкретный напряг.

— «Преподка», блин… — пригорюнился Олежка.

— Предпродажная подготовка, — пояснил мне Ганин. — Перед тем как машины в Россию продавать, их Олежка с корешами до ума доводит. Правильно я говорю, Олежка?

— Ну! Товар-то у нас, сам понимаешь, лежалый. На помойке то есть лежалый…

— Так прямо уж и на помойке?

— Ну не на свалке, конечно, но рядом. Старые тачки…

— Счетчик назад подкручиваете? — Я решил проверить Олежку и его «Сахкар» на обычную для большинства наших комиссионок вшивость. — Километраж снижаете?

— Не, это нам ни к чему! Это твои тут пускай пыхтят! А нам килы сгонять упало! Мы, бывает, в обратном направлении крутим!..

— Чего так? — удивился я.

— Того, бля! Твои ведь родичи косо… ну японцы то есть… они ведь в «комке», если тачка больше сотни прошла, они ведь к ней даже подойти побрезгуют, да?

— Больше сотни чего? — Я решил уточнить свидетельские показания всезнающего Олежки.

— Сотни тыщ кило — чего, блин! Через плечо! Как все равно нерусский прямо!

— И что?

— То, блин. А у нас на Сахалине, там, или во Владике, в Хабе — ну везде, короче, сотня — это детский сад и ясли.

— А? — Я, конечно, понимал, к чему клонит словоохотливый Олежка, но все — таки хотелось как можно больше конкретики…

— На! Я говорю, на первой сотне, на первой сотне тыщ, еще конь не валялся и кровь из носа не шла!

— Э?

— Такуя! Олежка имеет в виду, что пробег в сто тысяч километров русского покупателя не остановит, — вмешался понятливый Ганин. — Так ведь, Олежка?

— Ну! Движок родной, косо… японский, он до двести тыщ…

— Двухсот, — громким шепотом поправил малограмотного Олежку строгий, но улыбчивый сэнсэй.

— …без ремонта ходить может. — Увлекшийся Олежка проигнорировал коррекцию своей грамматики. — А у вас тут сто тыщ прошла тачка — давай меняй!

— А внедорожники? — Ганин опять попытался направить логореичного Олежку в нужное нам русло.

— Джиповня то же самое, только джип джипу рознь…

— Чем это они друг другу рознь, Олежка? — потребовал Конкретизации категоричного постулата Ганин.

— «Крузер», «поджарый», «трупешник»…

— «Исудзу — трупер»? — уточнил я.

— Ну… это все тебе не «микрики» и даже не «ярвики» с «сирвиками», это, брат…

— Не мети так быстро, Олежка! — остановил его Ганин. — Корефан мой по-нашему не очень! Поясни товарищу что с чем?

— Блин, сами же их делаете, и им же еще поясни! — искренне сокрушился Олежка.

— Так что с чем?

— Ну, «микрики» — рафики то есть по-нашему, вэны, блин, микроавтобусы!

— Логично! — согласился с ним я. — Микроавтобус значит «микрик», вполне логично.

— А «ярвик» — это че? — спросил Ганин.

— «Ярвик» — это паркетник «мицубисевский». Там по-русски и по-английски написано… Поэтому «я — рвик»!

— Как это «по-русски»? — удивился Ганин.

— Ну так! Там, значит, первая буква в сокращении — наша «я». А уж потом английские «рэ» и «вэ».

— Русское «я»? — продолжал играть в новозаветного Фому упрямый Ганин.

— Ну, блин, тебе говорят — русское! — Олежка закачал головой от такой бестолковости своего соотечественника.

— Это, наверное, английское «ар» перевернутое, — предположил Ганин, — как в названии магазина игрушечного, американского, — «Тойз — ар — ас», знаешь, Такуя?

— Знаю… — мне стало не по себе от такого совпадения: надо же, два дня подряд всплывает на моем горизонте в абсолютно разных контекстах это перевернутое. «ар», с которого, в сущности, вчера все и началось.

— А «сиврик» тогда — это что? — продолжил допрос Олежки дотошный Ганин.

— Не «сиврик», а «сирвик», — поправил теперь уже сэнсэя его неблагодарный ученик.

— Ага, «сирвик»…

— Это тоже паркетник, только уже «хонда»… Там уже русских букв нет, там все по-английски…

— «Си — ар — ви» — так, что ли? — попробовал я расшифровать эту аббревиатуру.

— Ага, типа… — приуныл Олежка, явно брезговавший уроками английского языка в своей самой что ни на есть средней корсаковской школе. — Типа такого…

— Это все паркетники, Олежка. — Я опять подтолкнул парня к нашей теме. — А если мой друг Ганя хочет все — таки внедорожник?

— Да понял я вас давно! Че, блин, повторять-то мильон раз? Внедорожник — дело тонкое…

— Ну где тонко, Олежка, там и рвется, — молвил сосредоточенный Ганин. — Давай просвети нас!

— Я те че, рентген?! Ха — ха — ха! — взорвался Олежка от собственной шутки.

— Давай, Олег Рентгеныч! Рассказывай, почем в вашем «Сахкаре» можно «поджарого» взять?

— У нас сейчас джипов нету, — загрустил Олежка.

— Че так хило-то? — подыграл ему Ганин.

— Преподку сильно подержанным делать, бля, замудохаешься, а те, что поновее… — Олежка вдруг застопорился.

— Те что? — попытался катализировать процесс Ганин.

— Те, блин, третий год мимо кассы идут! — кислым голоском пропел унылый Олежка.

— Чего ж они мимо вас идут? — спросил я.

— Того!..

— Чего «того»?

Да начальство, говнюки последние, брать не велят. Я им говорю, мне до ума «крузака» девяносто пятого года до сверкания яиц довести, как два пальца в задницу засунуть! А они говорят: блин, не твоя забота! Иди свои «паскуды» копеечные полируй!

— Че за «паскуда» такая? — поинтересовался Ганин.

— Да «судзуки» кургузый такой, «эскудо» называется, — расстроенным голосом пояснил Олежка.

— Давно это не твоей заботой стало, Олежка? — осторожно спросил я расстроенного, как забытое всеми пианино, автомеханика.

— Говорю, третий год!

— А раньше легче было?

— А раньше все, чего под руку шло, все шлифовали, бля, полировали и во Владик отправляли! — В Олежке вдруг опять проснулся доморощенный пиит.

— Так чего вдруг прекратилось-то все?

— Че, че! Товар-то самый ходовой, ну? Бабло самое крутое с него прет. А мы не крышуемся, сами пробавляемся. Шефу сказали, видно, не трожь чужое. Ну он и нам отбой…

— А кто у тебя шеф, Олежка? — спросил Ганин.

— Фудзивара его фамилия. Дед уж почти. По-русски неплохо базланит, смешно немного, само собой, но понятно все…

— Откуда он русский знает?

— С Сахалина, откуда! Он из этих… из тех, что под нами в сорок пятом оказались.

— Пленный, что ли?

— Сам ты пленный! Ему в войну лет десять было, ну, может, чуть побольше… Пленный — охрененный!

— Значит, просто там жил, что ли?

— Ну! Он и лабаз-то свой здесь завел, чтоб с русскими почаще базары заводить, а так ему эти тачки упали!.. У него пенсия…

— Так через кого теперь внедорожники в совок идут, Олежка, а? — продолжил наш совместный допрос Ганин.

— Без понятия! Знаю, что идут, и идут конкретно, но вот через кого и как — сказать трудно…

— Может, через пакистанцев? — подбросил я Олежке вариант устроившего бы меня ответа.

— Через херанцев! — Олежка подсказкой пользоваться наотрез отказался. — Им джипы упали, им «лимы» подавай! Да вообще серьезные чернявые на югах работают!

— Почему на югах? — Я решил до конца разработать эту тему — В Саппоро они вон даже пакистанский ресторан держат!

— Говно какое-нибудь по сортирам собирают и с перцем жарят! Знаю я их хавку! Хрен — перец один, и потом собачатиной три дня рыгаешь! Ходишь, как этот…

— Так они джипами, значит, не балуются?

— Не слыхал!

— А чего слыхал?

— Слыхал, что башлей здесь с внедорожников капать перестало. — Олежка по-прежнему звучал декадентски.

— Э? — не понял я его смачного ответа.

— Джипы перестали приносить доход на японском рынке, — перевел мне Олежку образованный Ганин.

— Ну! — одобрил Олежка правильность ганинского перевода. — Раньше-то как было?

— Как раньше было? — подобострастно поинтересовался Ганин.

— Зашибись было! — Олежка мечтательно причмокнул. — Тыщ за пятьсот «поджарого» или «прадо» в «комке» задрипанном возьмешь, с пробегом не больше сотни только чтоб; молды пошлифуешь, фолдера подстучишь, в гидрач спиртяги свеженького впрыснешь, короче, косяки все завыпрямишь — и готово, блин. За «лимон» — а то, если лохастый чувак при башлях, и за полтора заклинишь — рыбачку джипуху скинешь. И всем хорошо! Мужик бабе беспробежный внедорожник с доставкой на дом или, там, на перепродажу а мы пол — «лимона» — в карман. Прикинь сам, за месяц десяток таких похерачишь нулевочкой — и жизнь прекрасна и удивительна, как Максим Горький нам в школе втюхивал. А теперь…

— Ты сам-то как эту ситуацию читаешь, Олежка? — обратился к нему Ганин, на этот раз решивший для ускорения процесса не отмечать ошибку Олежки в источнике цитаты и не задавать глупых вопросов о том, что такое «косяк» применительно к машине, чем «молды» отличаются от «фолдеров» и какую именно часть внедорожника — если только правда внедорожника — требовалось в прежние славные времена «херачить нулевочкой».

— Так читаю, что серьезные люди начали этим делом заниматься, — продолжал грустить Олежка.

— Каким делом? — спросил я. — В гидрач спиртягу прыскивать или нулевочкой херачить?

— Да нет… — Олежка не стал реагировать на мой выпад и только вяло отмахнулся рукой. — Поставки пошли серьезные… И на Балку, и на Первую Речку, и к нам, на Сахалин гребаный, товар попер такой, что в полтора «лимона» не уложишься!

— А сколько теперь «лимонов» надо?

— В баксах если, то не меньше полтинника.

— Пятьдесят тысяч за подержанный джип? — высказал неудовольствие региональной ценовой политикой Ганин.

— Смотря кем подержанный, — мудро заметил Олежка. — Полтинник, там, или шестьдесят — семьдесят — это все на полный «фарш» цены, и на счетчиках у них не больше десятки.

— Десяти километров? — мне потребовалось уточнение.

— Десяти тыщ…

— А подешевле нету, что ли?

— Да есть, конечно, но им последние два года труднее во Владик прорываться.

— Как это «труднее»?

— А так! Мы в том году два десятка внедорожников и паркетников на «Советский Поронай» загрузили и в Находку отправили. Пароход хилый, рыбовоз типичный — ну тачки, само собой, блин, на палубу выставили. Тросами, там, все, как у людей, закрепили — прихерачили. Понятное дело, корабль-то для этого дела неприспособленный. Ну и там у кого передок, у кого задок, или, может, борт, с палубы свисал. И море ведь тихое было: ни волны, ни чтоб, там, штормяга какой. Ан нет, братва утром встает: на палубе только пять штук стоят — те, что в центре были, а тех, что по бортам, — их, значит…

— Волной смыло, — подсказал Ганин.

— Типа такого… — на этот раз согласился с ним Олежка. — Ну, кэп орать, вашу мать — перемать. Смотрят, а тросы-то явно не ободранные, а перепиленные… Значит, из своих кто-то бабла срубил…

— А здесь-то что наши говорят? Кто делу-то честному мешает? — воззвал к олеговской совести Ганин.

— Да здесь все «типа» да «вроде», кисель мешают… Бля, прогулки при луне… Соваться никто не хочет, а мне чего, больше всех надо, что ли? Я свое дело делаю, предкам раз в месяц «штуку» шлю… Мне пожить еще охота в Корсакове своем!..

— А здесь что, думаешь, завалить могут? — без обиняков и экивоков спросил Ганин.

— Это тоже, — спокойно отнесся к ганинскому предположению Олежка. — Тут сейчас персонажи конкретные обитают. Косо… японцы то есть визы дают кому ни попадя…

— Кто конкретно обитает? — поинтересовался я.

— Да все больше из братвы приморской…

— Серого знаешь?

— Какого Серого?

— Из «Ясуй — бухин».

— А — а, Серегу, что ли? Знаю…

— И как он?

— Да он что, шестой номер…

— А Илюха его?

— Видал пару раз… Мы у них иногда запчасти берем, если у нас чего нет, а на свалку ехать лень… У них там и мастерская есть, они тоже…

— …нулевочкой херачат, — закончил за Олежку догадливый Ганин.

— Ну а такой человек, как Ливер, тебе знаком? — спросил я.

— Виделись…

— Давно? — Я даже сразу не поверил вот так внезапно, среди всех этих непотребных куриных костей и промасленных салфеток, свалившейся на меня удаче.

— Года два назад. Может, чуть больше… Зима вроде была или весна ранняя…

— Что за мужик?

— Конкретный!

— Из братвы?

— Кто?

— Ливер.

— Из какой братвы?

— Я не знаю. Из приморской?

— Че ты, лохнутый, что ли?

— А че такое?

— Он же косо… япош… японец в смысле. Как тут у вас то называется? Якуза, что ли? Нет, Ганя?..

— И где ты его видел?

— В магазин к нам приезжал.

— Зачем?

— Базары у него с Фудзиварой нашим были.

— О чем говорили, ты не слышал, конечно.

— Я ж в мастерской целый день торчу, а они в конторе базарили. Давно было… без последствий… Я их только издалека видел — как подъехали, как вышли…

— Много их было?

— Не помню уже. С Ливером, наверно, еще трое или четверо. Все качки, как положено, прикинутые тоже, как надо, в черном. Я ж говорю — конкретные ребята…

— А часом, не после этого вы внедорожниками заниматься перестали? — спросил Олежку Ганин.

— Где-то так…

— Понятно. А почему его Ливером зовут? — спросил я.

— А я знаю? Я его раньше и не знал… Как они тогда подъехали, мне Пашка говорит: смотри, Ливер приехал. Я тогда первый раз его кликуху услыхал…

— Пашка — это кто?

— Пашка Лебедев, со мной работает. Тоже из Корсакова, механик был портовый…

— А фамилию Ливера ты случайно не знаешь?

— Не… И не слыхал даже никогда, интереса не было спрашивать. Я ваши фамилии запомнить все равно не могу. Мне что Сато, что Сайто, Мито, там, Муто, блин; я своего Фудзивару три года запомнить не мог А ты мне — Ливер!..

— И где он обитает, тоже не знаешь?

— Слыхал, что здесь, в Отару Он вообще-то не местный, но кучкуется где-то тут или, может, в Саппоро… В Отару-то какая жизнь…

— Да уж не Корсаков… — вздохнул Ганин.

— Хорошо, а такая кликуха — Бугор — тебе не знакома? — Во вторую удачу я уже не верил.

— Знакома, — обрадовал меня Олежка.

— Видел его?.

— Не, его не видал! Слыхал только! Наши говорили, косо… японцы тоже.

— Чего говорили?

— Тоже, говорят, из конкретных. Но чем занимается, не слыхал. На тачках мы с ним не пересекались, рыбой небось торгует, крабами — херабами, там…

— Они с Ливером как-то связаны?

— Без понятия.

— А он, этот Бугор, тоже косорылый? — Я решил утешить лингвистическое самолюбие своего новорожденного информанта.

— Без понятия, — растерянно протянул Олежка, не понимая, ослышался он или нет.

— Ладно, Олежка, понял я тебя. — Я сымитировал удовлетворение той информацией, которую нам с Ганиным удалось выудить из конкретного и словоохотливого патриота — автомеханика. — Скажи еще только вот чего: допустим, мне надо ворованную машину отсюда в Находку переправить. Чего мне делать? Как мне быть?

— Тебе?!. — недоверчиво хмыкнул Олежка.

— А что? Я не человек, что ли?

— Ты же япош… блин, японец!

— Ну и че такого?

— Да ладно мне сифонить-то! Скажи уж лучше Ганя вон решил ноги к замаранной тачке приделать!

— Тебя хрен наколешь, Олежка! — деланно удивился рентгеновской прозорливости корсаковского спеца Ганин.

— Так бы и говорили! А то ты, бля!.. — Олежка стрельнул в меня недовольными глазами.

— Так как Гане быть? — напомнил я ему о нашей главной теме. — Чего ему делать?

— Тачка есть уже? — деловито поинтересовался Олежка.

— Нет еще… — ответил Ганин.

— Маранные, они того…

— Чего «того»?

— Да возни много… И здесь в порту стопануть могут, и во Владике власть уже другая — тоже не факт, что бабло возьмут…

— Что ж ты предлагаешь?

— Тебе чего, конкретная тачка нужна, или ты таможне платить не хочешь? — конкретно спросил Олежка.

— Пошлину хочу прогнать! — признался Ганин.

— Ну, совсем прогнать не получится! — расстроил Ганина Олежка. — Хоть копейки, но платить придется.

— А как копейки сделать, если тачка — «полный фарш»? — заискивающе спросил Ганин.

— Это уже проще! — обнадежил его Олежка.

— Как «проще»?

— Тебе тогда здесь надо ПТС оформить в двух экземплярах — и порядок! — объяснил Олежка.

— Чего оформить? Какой ПТС?

— «Пятьдесят три — сорок», — назвал Олежка уже знакомые мне числа. — Пэтээску то есть…

— Что такое «пятьдесят три — сорок»? — спросил Ганин.

— Это, Ганин, таможенная декларация, форма номер 5–3—4—0, для вывоза товаров из Японии, главным образом — автомобилей. — Я был чрезвычайно рад подаренной мне щедрым Олежкой возможности оказать Ганину ответную образовательную услугу за все его сегодняшние «преподки»…

— Почему в двух? — Ганин посмотрел на Олежку.

— Одну — местной таможне втюхнуть, ну, на настоящую тачку: литраж — километраж, там, цена, все такое — чтоб чисто вышла отсюда. А вторую — уже в Находке, там, или во Владике таможне в зубы!

— Липу что ли?

— Не, липу нельзя! Там не лохи сидят! «Калашом» по стеклам пройдутся — и чао — какао!

— Значит, тоже настоящий документ нужен?

— Не совсем. Сама пэтээска настоящая должна быть, а вот чего в ней написано будет, от того и копейки твои, Ганя, зависят.

— Так чего там писать?

— Чего люди деловые пишут!

— А чего деловые пишут?

— А деловые, Ганя, сами не пишут! За них шестерята шестерят!

— И чего за них их шестерки там пишут?

— Из правды-только марку тачки.

— Как это?

— Ну так, блин! Ты же не напишешь, что «старлетку» стоиеновую везешь, если на таможню стопудовый «сурф» смотрит, ну?

— Ну!.. — задумался Ганин.

— Значит, если «сурфик» везешь — так и пишешь: «хайлакс — сурф», по-честному.

— А не по-честному чего?

— А не по-честному все остальное. Пишешь, что прошла сто двадцать тыщ…

— Так это же по счетчику сразу видно!

— Я же тебе сказал, Ганя, что мы здесь если счетчик и крутим, то не как японцы— назад, а только вперед.

— В смысле «Полный вперед»? — уточнил Ганин.

— До упора!.

— И еще чего?

— Все, тебе говорят! Цену ставишь не больше полсотни «манов», хотя, может, ты за нее здесь три «лимона» натряс… Ну и все такое!

— Подожди, Олежка! — вмешался я в умный разговор. — Полсотни «манов» — это пятьсот тысяч иен. Ты хочешь сказать, что во Владивостоке придурки на таможне в это верят?

— Не мое это дело! Верят — не верят, любят — не любят, ромашки спрятались! Если бумага чистая, то им упало с хозяином спорить. Тем более что хозяева — пипл конкретный, таможеннику лично пять сотен «зеленых» на поправку надорванного здоровья — он тебе в любую бумагу поверит, особенно если бланк настоящий.

— И где же нашему Гане такой бланк здесь взять? — ласково обратился я к Олежке.

— Надо с Пашкой моим переговорить.

— Это который Лебедев? — уточнил Ганин.

— Ага, он, Бледёв, — ха — ха — ха! — от всей своей широченной русской души заржал Олежка.

— У него есть эти пэтээски?

— Откуда? Он, как я, жестянщик тосоловый!

— Чего ж тогда с ним разговаривать?

— Да к нему в том году с Сахалина пару раз ребята конкретные приезжали. Тоже нужно было для какого-то татарина тамошнего «крузака» подешевле доставить. Он чего-то суетился, помню, все доставал эти декларации…

— Достал?

— Достал. Три джипухи тогда на Холмск пошли.

— Счетчик кто на них крутил? — спросил я Олежку.

— Я, кто же еще!

— Со скольких?

— Да на них на всех. поменьше двух тыщ было! Новые, считай, были все три!

— Паленые? — спросил Ганин.

— Похоже… Но мне-то че!.. По сто десять тыщ навертел — и все! Не движок утюжить!..

— В смысле? Меня резанула эта последняя Олежкина фраза: хотя содержание ее было понятно мне весьма приблизительно, но лингвистическое чутье подсказало, что за эту ниточку надо срочно дернуть.

— В хренысле! Сам прикинь, если тачка чистая, то с движком у тебя проблем нету, да?

— С движком? — недопонял я.

— Ну, мотор каждый свой номер имеет, ну?

— Ну!..

— Значит, если колеса не паленые, а из «комка» — проблема только в литраже, пробеге и цене, да?

— Ну!..

— А если тачка в угоне, то здесь вон, допустим-прикинь, на пароме таможня в капот залезет, номер в розыске увидит — тогда кранты, сливай воду!

— Значит, если мне отсюда паленую тачку переплавлять, мне еще на движке надо номера перебивать? — поинтересовался Ганин.

— Перебивать!..

— А че, не надо, что ли?..

— Косо… японцы то есть, они ж не совсем лохи долбанутые. — Олежка опасливо посмотрел в мою сторону — Что такое перебивка, ну?

— А что такое перебивка? — продолжил я наш с Ганиным перекрестный допрос.

— Топорная работа, вот чего! — Было видно, что наши слова попали Олежке в самое сердце. — Хоть зубилом, хоть отбойным молотком, хоть чем — все равно сразу все видно и понятно!

— Чего ж тогда делать?

— Да я Фудзиваре все говорил — говорил: давай утюг купим! Это же класс! А он: не надо нам этого, дорого, зачем нам… Козел старый!

— Какой утюг, Олежка?

— Да «бошевский»!

— Э?..

— Херня такая, ручная, ну, с ручкой, в виде утюга, только тяжельше в два раза…

— Тяжелее… — безнадежным тоном опять поправил Олежку грустный сэнсэй.

— Хрен — перец!.. Там типа сталеплавильный станок лазерный внутри. По металлу херачит, по броне даже может — и на четыре — пять миллиметров верхний слой ровняет.

— Расплавляет, что ли?

— Да нет, там все похитрее! Они говорят, что он как будто компакт записывает, только на металле.

— Компакт — диск?

— Ну! Компакт как записывается?

— Как, как! — начал горячиться великий компьютерщик всех времен и народов Ганин. — В пишущий драйв вставляешь и пишешь!

— Блин, Ганя, ты прям как ребенок, ей — богу! Там проплавка лазерная идет! Разогрев поверхности до охренения, и потом — новые данные цифрой вводятся.

— А утюг этот что?

— То же самое делает, только без цифровых прибамбасов. Физика в чистом виде!

— Значит, утюг поверхность греет..

— Ровняет, короче!

— А новый номер как?

— А для нового у тебя уже заготовка зубильная, зеркальная готова — ты после утюжка ее сразу херак! И новый номер!

— И где ж такие утюжки продаются, Олежка?

— Ну не в хозяйственном, само собой! Ха — ха — ха!

— А где?

— Говорят, через Интернет купить можно! Их ведь «Бош» не для этого дела делает. Это просто херня, чтоб металл херачитъ на ограниченной площади, без демонтажа полного.

— То есть херня для локальных военных конфликтов, да? — весело спросил Ганин.

— Типа такого. Это уж потом ее ребята под это дело приспособили. Типа вторичный продукт.

— А какие ребята?

— А я знаю, блин?! Какие ребята…

— Отарские или саппоровские?

— Ты че, отарские!

— А че?

— Да ниче! Отарские! Здесь с головой у всех плохо! Мозги у всех замороженные!

— А у кого тогда теплые?

— У того, кто в теплых краях живет!

— В Малайзии, что ли?

— Вот, блин, дались тебе эти Пакистаны — Филиппины! — Направить Олежку на путь истинных ответов было большой премудростью, которая давалась мне весьма нелегко.

— Так какие теплые края-то?

— Да юга японские!

— Окинава, что ли?

— Хренава! Откуда вообще сначала все эти паленые тачки забашлять начали?

— Откуда?.

— Осака, блин, Кобе. Потом уже Йокогама…

— Значит, там все это началось, а потом эта чума на Хоккайдо к нам перекинулась, да? — Я попросил Олежку расставить точки над «и».

— Так народ базланит… Но это мне по большому барабану!

— Почему Олежка, если не секрет?

— Потому что я одним куском хочу в Корсаков вернуться!

— Страшно?

— Страшно, кто или занимается этим, или поперек дороги встает — вот они пускай киксуют!

— А ты — ни то ни другое?

— Ни третье с компотом!

— Молодец, Олежка! А как бы с Пашкой твоим переговорить?

— Зачем?

— Ну насчет пэтээсок…

— А — а, палить все — таки решили…

— Есть такой вариант.

— Пашка сейчас на работе — подъехать к нему можно. Тебе, Ганя, все равно меня обратно везти.

— Так че, поедем, что ли? — предложил Ганин и позвенел ключами от своего «галанта».

— Погнали! — Олежка вожделенно взглянул на оставленные после себя куриные руины, и нам с Ганиным пришлось брать его под руки, чтобы он не вздумал опять дернуться к прилавку.

Магазин «Сахкар» оказался симпатичным полутораэтажным модульным домиком с небольшой торговой площадкой перед собой и приличных размеров техническим ангаром позади. На площадке стояло около десятка разнокалиберных машин — от банальных «королл» и «сивиков» до практически новеньких «эстим» и «хай — эйсов». Возле машин крутились все те же адидасовские костюмы, а из ангара раздавался приглушенный металлический лязг.

Олежка велел Ганину подъехать вплотную к раскрытым настежь воротам ангара, заставленного полуразобранными автомобилями. Ганин заглушил мотор, Олежка выпрыгнул первым и, пока мы с Ганиным выкарабкались из салона успел пропасть за грудой развороченного металла. Через минуту он вновь появился на свет, за ним, вытирая грязной ветошью такие же черные, как у нашего Олежки, руки, не спеша двигался чумазый русский — в рабочем комбинезоне, не стиранном со времени покупки.

— Вот, знакомьтесь! — Олежка ткнул в нас промасленной не только машинным маслом, но и куриным жиром рукой. — Это Ганя из Москвы, это его корефан местный! А это Павел!

— Ганин! — представился Ганин молча разглядывавшему нас Павлу без попыток рукопожатия.

— Минамото, — буркнул я, также не собираясь предоставлять Паше возможность заменить свою ветошь на мою правую кисть.

— Угу — буркнул механик. — Чего надо, значит?

— Паш, им пэтээска нужна, пустая… — начал Олежка но его мрачный товарищ не дал ему договорить:

— Чего, сами сказать не можете, что ли?

— Почему, очень даже можем. — Ганин постарался держаться с Павлом как можно развязнее.

— А Минамото зачем? — не глядя на меня, спросил суровый Павел у Ганина.

— Ты, это, Паш, он по-русски въезжает во все!.. — предупредил его Олежка на мой счет.

— Да? — недоверчиво покосился на меня Паша.

— Да, въезжаю, — заверил я его, — и врубаюсь тоже.

— Понятно… — промычал Павел и замолк.

— Так как насчет ПТС? — напомнил ему Ганин о цели нашего неанонсированного визита.

— Бабки есть при себе? — строго поинтересовался Павел.

— А сколько надо? — спросил Ганин.

— А сколько надо? — эхом отозвался Паша.

— На одну тачку, — адекватно отреагировал на эхо мой сообразительный друг.

— Значит, четыре, — резюмировал Паша.

— Почему четыре? — удивился Ганин. — Олежка сказал, что только две нужно.

— Олежка в этом ни уха ни рыла! — без злобы покосился на своего бестолкового напарника солидный Паша.

— Значит, четыре? — переспросил Ганин.

— Значит, четыре, — кивнул Павел.

— И почем?

— Зависит.

— От чего?

— Размалевкой кто заниматься будет?

— Чем?

— Вы из Москвы, что ли? — разочарованно спросил Ганина Паша.

— Типа такого, — согласился Ганин.

— Оно и видно. Заполнять, спрашиваю, пэтээску кто будет?

— А как обычно делается?

— Первый раз, значит… Не турист?

— Да нет, я работаю… в смысле работал здесь. — Ганин начал прикидываться этим — самым…

— Валить задумали?

— Типа да.

— Правильно! — поддержал Павел Ганина в его романтическом начинании.

— Вы так думаете? — обратился к нему Ганин за дальнейшими разъяснениями.

— А то! Бизнес мрет, бабки на Хоккайдо не идут, Тануки вон арестовали. Лажа одна…

— Да, Тануки жалко…

— Еще бы нам теперь без него…

— Он с вами что, связан был? — стараясь звучать как можно беспечнее, вклинился я.

— Связан, ха — ха!.. Он тут дороги строил за казенные бабки! А дороги — это что?

— Деньги бюджетные? — попробовал угадать я.

— Какие деньги?! Дороги — это машины, это конкретные тачки! Больше дорог — больше тачек народ покупает! А больше покупает — больше и продает.

— Да? Сразу продает? — удивился я.

— Не сразу, зачем сразу? — Павел отбросил в сторону измусоленную тряпку — Три года ездит, а потом, чтобы за техобслугу не платить тучу тыщ, сразу в «комок», а себе — новую!

— Ага! А «комок» — это, стало быть, вы, да?

— Ну!

— Так чего насчет оформления-то, — напомнил о своем присутствии Ганин.

— По-японски и по-английски писать можете? — пристально взглянул на него Павел.

— Могу.

— Значит, дьячелло вам не потребуется…

— Кто?

— Дьяк, ну, писарь по-нашему.

— А — а, нет — нет, не понадобится! — закачал головой Ганин. — Я все сам, сам заполню!

— Значит, только бланки, да?

— Да, чистые бланки.

— В каком смысле «чистые»? — замер вдруг Павел.

— Ну, в смысле, незаполненные, — пояснил Ганин.

— А — а, а то уж я испугался…

— Чего испугались? — переспросил Ганин.

— Ну, что вам совсем чистяк нужен.

— Да, в общем, да, совсем чистяк…

— Чистяк — за бабки? — кисло улыбнулся Павел.

— Ну!..

— Ты, мужик, знаешь чего, ты давай езжай отсюда, ладно?! — Разочаровавшийся в Ганине Павел нагнулся за своей тряпкой, поднял ее с закапанного маслом и бензином бетона и снова принялся вытирать свои грязные руки. — А ты, Олежка, чем шляться хрен знает где и хрен знает с кем, лучше бы пошел и на «лаврике» мотыгу бы заменил. С «мясорубкой» она больше, чем на двести тыщ, не потянет…

— Так я не понял, — оскорбился такому повороту событий Ганин, — можно или нельзя мне ПТС у тебя купить?

— Я тебе что, таможня? — наглыми глазами вперился в него рассерженный Павел.

— Олежка сказал, что да, — Ганин кивнул в сторону бестолкового Пашиного напарника.

— Он тебе еще и не такого расскажет! — отрезал Павел, но уходить в глубь ангара явно не собирался.

— Ганин-сан, — тут до меня наконец-то дошел смысл всей этой словесной эквилибристики, затеянной Павлом, — Павел-сан имеет в виду то, что пустой бланк декларации «пятьдесят три — сорок» ты можешь и без его помощи взять на таможне. Причем не платить за это никаких денег, так ведь Павел?

— Ну! — кивнул Паша в подтверждение моего внезапного открытия. — Даже местному понятно…

— А тебе, Ганин-сан, нужно для вывоза своего джипа пустые ПТС с подписями и печатями таможенного инспектора. Так ведь, Павел-сан?

— Ну! — опять кивнул Паша в мою сторону причем уже с некоторым налетом уважения.

— Да я так и думал! — пожал плечами Ганин. — Зачем мне совсем чистые бланки-то?

— То-то! — Паша опять бросил свою драгоценную тряпку себе под ноги. — А у тебя, мужик, чего, джип на вывозе?

— Ага, «поджарый»…

— Новый, что ли?

— Почти…

— Понятно.

— Так почем? — Ганин вернул нас к началу нашей плодотворной дискуссии.

— Стольник, — деловито ответил ему Павел.

— Сто баксов? — удивился Ганин.

— Каких баксов?! Мы в Японии сейчас!

— Сто тысяч, что ли?

— Ага, десять «манов». Есть при себе?

Ганин отвернулся, вытащил бумажник, изрядно похудевший из-за увлечений нашего Олежки жареной курицей, и через пару секунд повернул голову ко мне:

— Тридцать тысяч не добавишь, Такуя?

— Добавлю, конечно. — Я, не залезая в бумажник, прикинул в уме свои запасы наличности.

— Тогда лады! — обрадовался Паша. — Поехали!

— Поехали! — согласился с ним я.

— Э нет, Минамото-сан! — осадил меня Павел.

— Чего нет? — Такой поворот событий меня совсем не устраивал.

— Японцев я возить туда не могу! Ни под каким видом! Вас хоть и Олежка привел, вам туда дороги нет!

— Чего же мне делать?

— Можете здесь подождать — вон Олежке пособить «мясорубку» с «лаврика» снять…

— Ага, давай помоги мне! — обрадовался Олежка.

— Или вообще лучше домой езжайте! Чего вам здесь тереться-то без дела?

— А это далеко? — нетвердым голосом спросил бросаемый мной на произвол судьбы Ганин.

— За полчаса обернемся, — ответил Паша.

— Тогда, Такуя, ты езжай в «Викторию стейк» — знаешь, ресторан за паровыми часами? А я туда подъеду хорошо?

— На чем это я туда поеду?

— Паш, ты меня на своей тачке за пэтээсками повезешь?

— Само собой! Вы, мужики, извините, но нам мараться и светиться с этим делом, сами понимаете…

— Вот — вот, — поддакнул ему Ганин. — Значит, Такуя, ты бери мою машину, а меня тогда Паша к ресторану на обратном пути подбросит. Лады, Паш?

— Без проблем! Отару — город маленький!

Ганин протянул мне ключи от «галанта», выстрелил мне в глаза своими пронзительными серыми льдинками, фамильярно подмигнул левой из них и жизнерадостно пропел в сторону Павла:

— Поедем, красотка, кататься!..

Не скажу, что мне боязно было отпускать Ганина одного с суровым Пашей, но перманентное чувство ответственности за всех, кто со мной в жизни имеет дело, все — таки тянуло меня где-то в глубине моей сердечной мышцы и не позволяло хотя бы на секунду расслабиться и собраться с силами для предстоящих великих событий. Профессиональная интуиция подсказывала мне скорую развязку всей этой затянувшейся слишком уж надолго истории, и, — с одной стороны, я понимал, что без активного участия в ней моего друга Ганина не обойтись, но с другой — Ганин был сугубо штатским человеком, и если мне по службе полагается подставлять отдельные части своего тела под бандитские ножи и стволы, то Ганин делать этого вовсе не обязан. Конечно, с его в принципе мальчишеским характером всегда хочется приключений и острых ощущений. Однако осознавать то, что это не его любимые бесконечные голливудские «пострелюшечки» с обязательным счастливым концом, где Брюс Уиллис или Арнольд Шварценеггер сравнивают всех своих врагов с землей, не беря при этом никаких пленных, а реальная жизнь, далекая от сладкого Голливуда не только географически, упрямый Ганин отказывается. Мне, разумеется, приятно иметь такого друга, который понимает тебя с полуслова или часто вообще без слов, как только что у гаража «Сахкара», однако расставаться с ним и оставлять его Сашу вдовой, а Гришку с Машкой — сиротами в мои планы тоже пока не входило.

Поэтому я и попытался немножко задержаться возле «Сахкара» в ганинском «галанте», чтобы попробовать проследить за тем, куда повезет новоявленного лазутчика категоричный и деловой Паша, но у меня из этого ничего не вышло. Стоило мне остановиться около магазина, как с левого бока ко мне с визгом и треском тормозов подлетел ярко — желтый «Мицубиси—3000», и из правого переднего окна на меня сурово посмотрел все тот же категоричный и радикальный, не в пример своему бестолковому приятелю Олежке, Паша. Я попробовал разыграть на своем аристократическом лице удивление и непонимание, но он сурово указал мне пальцем в направлении северного выезда из города, покрутил тем же пальцем в воздухе, как бы задавая мне и моему «галанту» необходимые обороты, а из-за его левого плеча выглянул напряженно улыбающийся Ганин и по-детски помахал мне ручкой. Я тронулся с места, и всю дорогу, пока не доехал до первого перекрестка, в моих трех зеркалах заднего вида неподвижно желтело яркое пятно.

Я спустился к району Мерхен вдоль железнодорожной Эстакады, проехал мимо храма Суйтенгу, продрался сквозь толпу туристов, запрудившую магазинную улочку Сакаимати, у истока которой мы с Ганиным только что провели весьма плодотворные минуты в обществе словоохотливого Олежки, и выехал на перекресток Мерхен, где стоят знаменитые отарские паровые часы. Что в этих часах такого особенного, что влечет к ним ежедневно тысячи людей, я не могу понять вот уже сколько лет. Ну да, ну часы, ну высокие такие в английском, или, как любит поправлять меня энциклопедист Ганин, в викторианском стиле. Внутри у них якобы паровой котел, который, подобно паровозному свистку, каждый час подает куда надо пар, и часы противным, вызывающим тошноту и зубную боль, гудением сообщают всем в округе о том, что у них закончились очередные шестьдесят минут их отнюдь не бесконечной жизни.

На площади вокруг часов расположены основные отарские магазинные достопримечательности (иначе чего ради вообще сюда приезжать?): ужасно темные и огромные изнутри древние лабазы, где продают знаменитые отарские музыкальные шкатулки и всякую стеклянную дребедень, кучка ресторанов, кафе в венском стиле (откуда, собственно, и этот пресловутый «Мерхен»), а позади одной из сувенирных лавок, устроенной в старинном каменном складе, расположился ресторан «Виктория стейк» — двойник того, в котором мы вчера с Ганиным поужинали.

Благодаря буднему дню и бестолковому с точки зрения приема пищи времени суток (было начало пятого: обедать поздно, ужинать рано, а до завтрака еще о — го — го!) припарковался у ресторана без особого труда и зашел в практически пустой зал. В отличие от вчерашней сумикавской «Виктории» студентов здесь не было вовсе — сидели три кучки праздных домохозяек и одна пожилая супружеская пара — явно из туристов. Я почувствовал себя неловко. В силу неистребимой деликатности, привитой от рождения — или, как соскабрезничал бы в этой ситуации циник Ганин, еще до рождения — мамой с папой, мне всегда становится неудобно нарушать принятые у нас негласные правила общественного поведения, точнее, распорядка дня. Конечно, у нас нет такого закона, по которому сорокапятилетнему здоровому пока еще во всех отношениях мужику запрещалось бы в пятом часу элементарного вторника заходить без особого дела в самый что ни на есть стандартный ресторан, но все равно такое явление народу достойного потомка всесильных самураев и могущественных сёгунов вызывает у этого самого народа откровенное непонимание и скрытое осуждение. Ведь где должен быть во вторник, на исходе светового дня мужик? Правильно: на службе — «сверлить иену», как не без видимого удовольствия сказал бы живущий спокойно уже не первый десяток лет на нашей грешной земле безо всяких предубеждений Олежка (надо, кстати, не забыть выяснить его фамилию и сообщить Нисио про Федота). А тут я этаким гоголем — моголем заваливаюсь в ресторан среди бела дня, заказываю для вида дохлый салатный бар и горячий «дринк — бар», наливаю себе горячий кофе, усаживаюсь у окна лицом к порту и начинаю ждать у моря погоды, испытывая при этом на своей чувствительной коже презрительные взгляды едоков и официанток.

Чтобы скоротать время, я позвонил домой. К домашнему телефону никто не подошел, и я набрал номер мобильника Дзюнко. Она долго не брала трубку а когда наконец нажала на том конце на требуемую кнопку, бросила холодно:

— Чего тебе?

— Как вы там? — заискивающе начал я.

— Мы ничего, а ты? — полушепотом произнесла Дзюнко.

— Я тоже ничего…

— Ты где?

— В Отару?

— Все еще в Отару?

— Ну так получается…

— Это по русскому матросу, да?

— Откуда ты знаешь?

— Сегодня утром по телевизору в новостях сказали…

— Да, по нему в принципе. А ты чего шепотом говоришь?

— Как чего? Мы же на музыке! Сейчас Морио пиликает, а потом — Норико будет…

Черт побери, как же я забыл! Сегодня же вторник — значит, Дзюнко повезла детей на ненавистную им скрипку. Три года назад мои замечательные тесть с тещей решили вдруг, что нашим детям и их, стало быть, внукам непременно надо стать великими скрипачами. Тесть купил где-то в своей родимой Йокогаме, куда он без конца гоняет из Саппоро в командировки и где у них даже осталась небольшая трехкомнатная квартирка около Китайского квартала, две якобы итальянские скрипки (хорошо хоть не стал убеждать, что это Страдивари или Амати!), и теперь Дзюнко, как проклятая — заклятая, должна по вторникам и пятницам сразу после школы возить детей к частному сэнсэю, заставлять их мучиться по сорок пять минут каждого, сама мучиться полтора часа в сумме от непотребных звуков наших дражайших Паганини, да еще отваливать за это коллективное семейное мучение сэнсэю каждый раз пять тысяч иен, которые, сколько ни ищи, на дороге не валяются.

— Ладно, Дзюнко, извини! Я попозже перезвоню!

— Так вечером появишься? — уже не таким злым шепотом, как в начале разговора, поинтересовалась она.

— Не знаю пока, но к пятнице точно буду!

— Ты говорил, к субботе, — парировала моя ехидная жена.

— Надеюсь все планы досрочно выполнить!

— Ладно, выполняй! Целую!

— Целую!

Я сделал второй заход к «дринк — бару» и заодно выглянул через стеклянную дверь на улицу: пресловутые паровые часы показывали двадцать минут пятого, что означало истечение контрольных тридцати минут, отведенных моим сознанием под поездку Ганина за пэтээеками. А окончание какого — либо контрольного срока всегда порождает во мне беспокойство, если запланированные на этот срок дела не выполнены до конца. В данном случае Ганин до сих пор не вернулся, как хотелось бы, и я потихоньку начал закипать вместе со стеклянным чайником для приготовления кипятка, который стоял на стойке «дринк — бара» и которым посетители могли заваривать в своих чашках разнообразные чайные пакетики, помещенные рядышком в изящные плетеные корзиночки.

Желтый «мицубиси» проревел за окнами спустя десять минут, пережить которые с видимым спокойствием мне удалось с большим трудом. Из окна я увидел выпрыгивающего из левой передней двери целого и невредимого Ганина, на ходу прощально машущего с трудом различаемому за узким лобовым стеклом Паше, и сердечко мое с искрометной пулеметной очереди постепенно перешло на прерывистую дробь начинающей машинистки.

— Здорово! — Ганин плюхнулся на диванчик напротив. — Давненько я в «Виктории» не был!

— Кофе будешь? — поинтересовался я у постоянно испытывающего мое резиновое терпение и потому рискующего рано или поздно нарваться на мой гнев, в котором я яростен и беспощаден, Ганина.

— Буду! — Он повернулся к стайке официанток, ворковавших от безделья около кассы, и заказал такой же «дринк — бар», как у меня.

— Долго будешь душу тянуть, Ганин?

— Подожди, пить хочется после этого «Кентакки», — отмахнулся от меня Ганин, принял из рук официантки положенную для «дринк — бара» чашку и побежал к барной стойке, предварительно выронив из — под, как выяснилось сегодня, не такого уж и дорогого пиджака на свой диванчик большой желтоватый бумажный конверт без опознавательных знаков.

Я из принципа не стал перегибаться за ним через стол и дождался, пока упрямый Ганин не вернется со своим кофе и не переложит конверт с диванчика на стол.

— Докладываю по порядку Такуя! — начал Ганин, предварительно отхлебнув горячего кофе.

— Да уж лучше по порядку, — согласился я.

— Значит, находится все это около канала, между мостами Рюгу и Тюо, понимаешь?

— Что там?

— Ты хорошо место понимаешь, Такуя? — спросил еще раз Ганин, демонстрируя неприкрытое желание добиться от меня адекватной реакции. — Место понимаешь?

— Понимаю, Ганин! Между портом и каналом. Что там?

— Там обычное офисное здание. На втором этаже контора страховая… Страховая контора, Такуя!

— «Нихон — кай хокен»?

— Как сказал бы мой друг Олежка, «ну»!

— Точно?

— Там не только по-японски, но и по-английски название написано. Как ты мне сегодня сказал!

— И?

— Пашка этот — там человек, как я понял, свой.

— Работает там тоже, что ли?

— Нет, свой, в смысле знакомый им хорошо. Как у нас говорят, «вхожий»…

— Понятно.

— В общем, он с дороги позвонил, что едет такой и такой человек за «пятьдесят три — сорок»…

— То есть по дороге ты еще не знал, что он тебя в «Нихон — кай хокен» везет?

— Да он не сказал ничего! Мы как подъехали, я, знаешь, прифигел малость. Все, думаю, сейчас Ито на крыльцо выйдет со своими изделиями Фаберже…

— При чем здесь Фаберже?

— Ни при чем, Такуя! Так, к слову пришлось!

— И?

— Что «и»? Я глазами пострелял: джипов вчерашних не было, стояло на стоянке несколько тачек, но все седаны с универсалами.

— Что Пашка говорил?

— По дороге, Такуя, извини уж, ты сам спросил, ругал почем зря косорылых и косорыловку вашу… Деньги у меня взял, два «мана» себе в карман положил, а восемьдесят тысяч — в конвертик, у него в бардачке конверты лежат…

— Значит, двадцать тысяч — его такса за находку клиента.

— Да, он так и сказал, что на мне двадцатник заработал. Ну и по двадцатнику за бланк.

— А по делу он чего-нибудь сказал?

— По делу ничего. Это тебе не Олежка!

— Дальше что?

— Приехали, поднялись на второй этаж, в эту самую контору Я весь дрожу думаю, сейчас Ито выйдет, сейчас Ито выйдет!

— Не вышел?

— Не вышел. Сидят там два лба типа вчерашних, на компьютерах чего-то делают.

— Не разглядел — чего?

— Нет, они лицами ко входу сидели, то есть мониторами от меня — не разглядишь.

— И?

— А дальше — большой советский цирк!

— Чего?

— Того! Пашка заходит в контору как к себе домой. Эти два бугая на нас молча посмотрели, глаза отвернули, а Пашка подходит к ближайшему столу выдвигает верхний ящик, берет вот этот конверт, — Ганин ткнул пальцем в конверт перед собой, на который он уже умудрился два раза капнуть кофе, — и мы с ним выходим на улицу.

— И все?

— И все! То есть, понимаешь, Такуя, конверт этот никто прямо в руки Пашке не давал!

— Получается этакая великая молчанка, да?

— Так я говорю: цирк, большой иллюзион!

— А как это он тебя с собой в контору взял? Я, честно говоря, думал, он тебя где-нибудь с завязанными глазами в машине оставит…

— Да он и не собирался меня брать. Сказал: сейчас подъедем к одному месту, ты, дядя, в машине обождешь, а я бумаги принесу. Ну тут уж, Такуя, я не выдержал: нет, говорю, сто тыщ — деньги большие, мне на них неделю на буровой вкалывать, так что мы вместе с тобой, говорю, туда, Паша мой распрекрасный, пойдем.

— И он согласился?

— Не сразу. Позвонил куда-то, обсудил ситуацию и только потом уж сказал: «Ладно!» Денежки товарищ любит, ежу понятно…

— Он по-русски по телефону разговаривал?

— Ага, по-русски.

— А в конторе, говоришь, только японцы были?

— Да, двое.

— Другие помещения там есть?

— Офис весь страховой, как я понял, пол — этажа только занимает. То есть комнат пять. Мы же были только в приемной, через нее прошли, и, как я понял, в главном зале еще, где эти двое сидели.

— Значит, еще кто-то мог находиться В других офисах?

— Конечно, мог. С кем-то ведь Пашка по-русски говорил!

— Что в конверте?

— А я знаю?

— Ты чего, Ганин, больной?! Не посмотрел даже, чего купил на мой тридцатник?

— Да неудобно при Пашке было…

— Давай доставай!

Ганин отогнул клапан конверта и высыпал из него на стол четыре одинаковых таможенных бланка с грифом «С—5340» и еще несколько таких же бланков, но более блеклых и уже заполненных от руки. Ни одна из рамочных ячеек на пустых бланках не была заполнена, кроме самой нижней. Внизу каждого чистого бланка стояла аккуратная круглая красная печать с иероглифами, а рядом, как комментарий к ней, от руки латинскими буквами было выведено: «Maeno Minoru».

— Вот это да! — От неожиданности я даже чересчур уж больно шлепнул себя по лбу.

— Ты чего дерешься? — пожалел Ганин мой лоб.

— Да так, причина есть!

— Ты что, этого Маэно знаешь?

— Это, Ганин, начальник отарской таможни.

— Кто?!

— Самый главный человек!

— Ты уверен?

— Я с ним в китайском ресторане лапшу в крахмальном соусе ел, пока ты с Олежкой дружбу заводил.

— Значит, я не зря тебя про место-то спрашивал.

— Про какое место?

— Про то, куда меня Пашка возил.

— В смысле?

— Это же здание у самого порта. От этой конторы, Такуя, до таможни три минуты по-пластунски!

— Да — да, по-пластунски…

— Чего делать будем?

— Ты, Ганин, домой хочешь?

— Не очень.

— И я тоже не очень.

— Значит?

— Значит, нам, Ганин, нужно ковать железо, пока горячо. А для этого что нужно?

— Нужно сделать его горячим!

— Правильно, Ганин! Надо нам искать, в чьих руках находится сейчас тот чудесный «бошевский» утюжок, про который нам с тобой наш любимый Олежка поведал.

— И как мы его собираемся искать?

— Сейчас подумаем… А что это за бланки?

— Заполненные?

— Да, заполненные. — Я предпринял попытку разобрать плохо пропечатанные — видимо, через факс — данные на «мазду — трибьют» и на «тойоту лэнд — крузер — прадо».

— Это тебе и твоему Ивахаре, или кому еще там, подарок, Такуя. От меня подарок.

— Что за подарок? Восьмое марта прошло давно!..

— А мы как с Пашкой за бумагами поехали, я шлангом прикинулся…

— Черт, шлангом, конечно! — наконец-то прорвался во мне давно назревавший нарыв закупоренной предпенсионной памяти.

— Чего «шлангом»? — не разделил моей радости и облегчения недоумевающий Ганин.

— Да прикинуться нужно шлангом! А я, как этот, все: кабелем, проводом, шнуром… Совсем памяти не стало!

— Да, бывает, — все еще недоуменно покачал головой Ганин.

— Извини, Ганин! — Я попробовал взять себя в руки. — Так чего ты говоришь про шланги?

— Про шланги ты, Такуя, говоришь, а я говорю про бланки! — поправил меня начинающий сомневаться в моем душевном здоровье Ганин. — С тобой все нормально?

— Нормально — нормально! Давай про бланки!

— Значит, я Пашке по дороге говорю: Паш, слушай, я по-японски-то и по-русски пишу без проблем, но никогда таких деклараций не заполнял. У меня, говорю, это первая тачка на вывоз.

— А он что?

— А он говорит: чем я тебе могу помочь?

— И чем?

— Ну тут уж я…

— Шлангом прикинулся, да? — Я решил отточить на практике употребление этой волшебным образом восстановленной в моей дырявой памяти неподатливой русской идиомы.

— Именно шлангом… — потакнул мне Ганин и опять недоверчиво посмотрел на меня.

— Прикинулся…

— Прикинулся, Такуя… Ты точно в порядке?

— Лучше не бывает!

— Хорошо. Значит, я ему говорю: сто тысяч — деньги огромные, давай мне как бонус еще готовые образцы заполнения.

— Ай да Ганин, ай да самки — пёсьей — сын! — всплеснул я руками от великой радости.

— Такуя, ты точно в порядке? Ты тут без меня только кофе пил? Ничего покрепче не заказывал? Не курил ничего?

— Да нет, я просто протокол один веселый вспомнил! Вчера утром читал, а сейчас вот музыка навеяла…

— Хорошо, пускай будет протокол с музыкой…

— Так дальше-то чего?

— Пашка, конечно, застонал, говорит: я должен посоветоваться с шефом. Опять тачку остановил и даже для этого разговора из своего «мицубиси» на улицу вылез.

— Машина у него, как сказал бы Олежка, «полный фарш», да?

— Ну как сказать, Такуя. Это «трехтысячный» «мицубиси» — их не делают уже несколько лет. В Москве, у меня недалеко от дома, на Ленинских горах, их хозяева по воскресеньям летом собираются…

— Откуда ты это знаешь, Ганин?

— Пашка сказал. Говорит: в гробу я видал этот Хоккайдо вместе с Сахалином; бабла, говорит, заработаю здесь, хату в Москве возьму тачку туда перевезу и буду с конкретными чуваками на Воробьевых по выходным тусоваться.

— Так и сказал?

— Так и сказал!

— А потом?

— А потом говорит: получишь ты, мужик, свои образцы. Не самые свежие, но конкретные.

— Ты, значит, и получил?

— Как видишь!

— И на всех — одно и то же!

— Маэно?

— Как видишь! — Я ткнул пальцем в одинаковые подписи под всеми копиями старых пэтээсок.

— В принципе он их пустыми мог подписать не для таких вот прогонов. Может, он просто в начале смены своим ребятам подписанные декларации раздавал, чтобы русские в них прямо на судне свои тачки вписывали, чтоб ему самому потом на суда не ходить…

— Такое тоже возможно, Ганин. Эти копии откуда, вообще? Отарские или нет?

— Видишь, по обрезу данные факса идут? — Ганин указал мне на тонкую строчку на верхнем обрезе каждой копии.

— Чего там? — Я напряг глаза. — Ноль, дальше — семь… Похоже, что факс из России.

— Так я так и просил!

— Что значит «просил»?

— А я Пашке сказал, что мне нужны такие бумаги, которые уже наверняка, на сто процентов…

— Стопудово, что ли?

— Типа. Короче, русскую таможню прошли.

— А он что?

— А он как по телефону поговорил, так сказал, что есть у них такие бумаги.

— Интересно, зачем они их обратно из Владивостока по факсу выписывают?

— Странный ты человек, Такуя! Как зачем?!

— Для бухгалтерии своей, что ли?

— Это, я думаю, второе.

— А первое что?

— А первое — это твоего Маэно на блесну верную посадить. Он ведь бланки пустые не забесплатно подписывает, правда ведь? На гуманитарную помощь все это, как и благородная, но уж больно липкая деятельность нашего большого друга Тануки, никак не тянет.

— Я, кстати, Ганин, его видел вчера.

— Ты сказал: сегодня.

— Сегодня — это Маэно. А вчера — Тануки.

— Да? И как он?

— Как сказал бы сейчас Олежка, херово…

— Жалко мужика! Хоккайдо много чего с него еще поимело бы… Мост какой или дамбу!..

— Ладно, Ганин, не наше это с тобой дело.

— Ну уж не мое точно! С моим-то паспортом… Так вот о Маэно: его же ребятам, ну скажем, Ито вчерашнему надо его, родимого, при себе держать…

— И эти копии его держат, Ганин?

— Скажешь, нет?

— Здесь, Ганин, восемь копий, и все восемь — на джипы…

— Я именно на джипы образцы заказывал. Я ведь якобы «поджарого» в Москву через Владик вывожу…

— Это хорошо, Ганин. Но у всех у них… — я еще раз пробежался глазами по бланкам, — по сотне тысяч пробега, по четыре цилиндра почему-то, хотя «трибьюты», по-моему все шестицилиндровые…

— И это плохо, Такуя?

— По документам это старье, Ганин. За них пятьдесят — шестьдесят тысяч долларов выкладывать может только ненормальный.

— Ты, Такуя, Олежку уже забыл?

— Ты хочешь сказать, что эти данные фуфловые?. Что на самом деле во Владик по этом бумагам ввезены новые машины?

— Угу, угнанные, я бы добавил…

— Тогда ребята в «Нихон — кай хокен» хранят эти копии, чтобы в случае чего поставить Маэно на место?

— Конечно. Все бланки номерные, так?

— Так. — Я посмотрел на типографским способом пропечатанные номера на всех бланках.

— Я, Такуя, не удивлюсь, если под этими номерами в отарской таможне имеются другие бланки с другими данными.

— А вот это мы сейчас проверим!

— Каким образом? Таможню на приступ возьмем?

— Как ты любишь теперь говорить, Ганин, «типа такого»!

— Типа какого?

Я не стал отвечать Ганину на его идиотский вопрос, а вместо этого набрал на мобильнике номер Ивахары. Тот сначала долго не подходил, а когда ответил наконец, говорить со мной был явно не расположен:

— Да!

— Ивахара-сан! Тут кое — что вскрылось по декларациям! Надо срочно переговорить!

— На эту тему по телефону я сейчас, Минамото-сан, говорить не могу! — весьма странно обрубил меня далекий майор.

— Подъехать сейчас можно?

— Не торопясь только…

— В каком смысле?

— Попробуйте догадаться, Минамото-сан, — брякнул недовольный Ивахара и нажал на «отбой».

— Не нравится мне все это, Ганин! Давай-ка поедем в управление, хорошо?

— Хорошо! — Ганин допил свой давно остывший кофе, тоскливо посмотрел в сторону «дринк — бара», которым он так и не воспользовался за свои двести иен, как предлагается манящим меню, «неограниченное количество раз», принял из моих рук ключи от своего «таланта», и мы опять отправились в гости к Ивахаре.

Когда мы поднялись в управлении в его офис, молодой адъютант вежливо попросил нас подождать в холле. Как только я открыл рот, чтобы возмутиться таким холодным приемом, дверь к Ивахаре открылась изнутри, и на пороге появился сначала средних лет солидный мужчина в форме таможенника, а за ним — сам хозяин кабинета.

— Спасибо вам за визит, Камеда-сан! — вежливо и с достаточной степенью искренности поблагодарил своего визитера Ивахара. — Надеюсь, мы будем еще друг другу полезны.

— Безусловно, Ивахара-сан! — Таможенник раскланялся, мельком, но весьма цепко пробежался глазами по нам с Ганиным и удалился.

Мы с Ганиным проводили его двойным взглядом, а затем так же синхронно посмотрели на Ивахару.

— Извините, Минамото-сан! — виновато ответил нам Ивахара. — Ганин-сан…

— Ивахара-сан, надо срочно переговорить! — Я не склонен был на закате вторника разводить лирические отступления на темы переменчивой апрельской погоды.

— Прошу! — Ивахара растворил перед нами пошире не успевшие закрыться двери.

Мы вошли в кабинет Ивахары, и я с удивлением обнаружил стоящего у окна Сому.

— Здравия желаю! — поклонился в моем направлении автор бессмертных протоколов российских мудрецов.

— Приветствую! — машинально бросил я в ответ.

— Садитесь, господа! — Озабоченный Ивахара указал нам на свободные кресла. — Что случилось, Минамото-сан?

— Это был Камеда? — вопросом на вопрос отреагировал я.

— Да, Камеда.

— Заместитель Маэно?

— Верно.

— И что он здесь делал, если не секрет?.

— Не секрет, Минамото-сан. Я как раз из-за этого не мог с вами нормально разговаривать по телефону, — ответил скромница Ивахара.

— Из-за этого Камеды?

— Да, из-за него.

— Так зачем он приходил?

— Я его пригласил.

— Как это?

— После нашего обеда с Маэно-саном у меня к Камеде-сану появились вопросы…

— Какие, если не секрет, Ивахара-сан?

— Вы со мной о чем-то срочно хотели переговорить, Минамото-сан, не так ли? — Ивахара решил, что ему удастся уйти от моих вопросов.

— Позже. И обязательно. Но сначала мне бы хотелось узнать, зачем здесь был Камеда.

— Вам это необходимо знать?

— Да, Ивахара-сан, необходимо. В противном случае я не уверен, что смогу поделиться с вами той информацией, которую тоже после обеда с Маэно-саном добыли мы с господином Ганиным.

— Хорошо. — Ивахара недоверчиво посмотрел на Ганина. — Как я сказал, после обеда у меня появились вопросы к руководству таможни, которые по понятным причинам я задать самому Маэно-сану уже не мог.

— Что за вопросы? — Я прищурился и попытался изобразить на лице мудрость и лукавство.

— Вопросы оформления таможенных деклараций «Эс — пятьдесят три — сорок».

— Пэтээсок?

— М — м? — не понял меня Ивахара.

— «Пять — три — сорок», да?

— Да, вот такой, скажем, декларации, — Ивахара вытащил из тонюсенькой папочки пустой бланк уже знакомой нам с Ганиным пэтээски и не без гордости показал его мне.

— У вас что, только одна такая? — Я, попытался огорчить его.

— Одна. Я попросил Камеду-сана предоставить в наше распоряжение образец бланка…

— Камеду-сана попросили?

— Да, просить Маэно как-то было…

— Вам Пашу надо было попросить, Ивахара-сан. — Я начал смаковать весь свой словесный материал в предчувствии триумфа.

— Пашу?

— Ну, Пашку Лебедева!

— Бледёва! — поправил меня ехидный Ганин.

— Лебедева — Лебедева, — не сдавался я.

— Какого Лебедева? — продолжал проявлять полное непонимание того, что я говорю, Ивахара.

— Из «Сахкара».

— Из магазина?

— Ага, из автомобильного.

— Знаю такой… И что он?

— А то, Ивахара-сан! Вам ваш Камеда, который небось сюда пришел свое начальство закладывать, чтобы себе дорожку в маэновское кресло проторить, всего-навсего один-единственный экземпляр «пятьдесят три — сорок» принес, да?

— Да, — неохотно и настороженно признал данный факт Ивахара. — А что?

— Ничего! Просто наш с Ганиным-саном Паша Лебедев…

— Бледёв… — опять не слишком деликатно вмешался в мой рассказ веселый скабрезник Ганин.

— Не матюгайся, Ганин! Так вот, Паша наш оказался, Ивахара-сан, более щедрым. — Я высыпал перед майором из конверта все добытые моим другом Ганиным с риском если не для жизни, то уж для здоровья и репутации декларации.

В течение следующих пятнадцати минут мы с Ганиным подробно пересказали Ивахаре и Соме события последних трех часов, после чего Ивахара тряхнул головой и обратился к Соме:

— Сома-кун, ты сможешь это сделать?

— Смотря как все оформить, господин майор…

— О чем речь? — Мы с Ганиным завертели головами.

— Сержант Сома должен оказать нам одну деликатную услугу… — Ивахара покраснел и стушевался.

— Услугу? — Я посмотрел на Сому, вспомнил его вчерашний протокол и взглядом своим выразил сомнение в том, что сержант может оказывать какие — либо деликатные или не очень услуги.

— Дело в том, — откашлялся Ивахара, — что сержант Сома в январе и феврале шесть недель обучался в Саппоро, в полицейской академии, где вы, Ганин — сэнсэй, преподаете русский язык, одному весьма щепетильному делу..

— В январе и феврале у нас были курсы… — Ганин поискал у себя на затылке инородные тела, — курсы-шмурсы… Постойте! По хакерству у нас были курсы!

— По какому хакерству Ганин? — Я с опаской посмотрел на своего приятеля тем же опасливым взглядом, что он смотрел на меня только что в «Виктории», когда я пытался вслух освоить неподатливую русскую идиому «прикинуться шлангом».

— Ну там офицеров учили сети компьютерные взламывать! — всплеснул руками Ганин. — Как хакеры настоящие делают!..

— Совершенно верно, Ганин — сэнсэй! Антикурсы такие… — Ивахара поддержал Ганина в его экстатическом состоянии. — От нашего управления на них занимался сержант Сома.

— Да, я и сертификат получил, — покраснел Сома. — С отличием сертификат…

— А вот это мы сейчас должны проверить! — заявил Ивахара. — Давай, Сома-кун, действуй!

— Подождите! — вмешался Ганин.

— Что такое, Ганин-сан? Не так что-нибудь? — распахнул удивленные глаза Ивахара.

— Вы хотите влезть в сеть отарской таможни?

— Именно! — кивнул Ивахара.

— Насколько я знаю — это в материалах курсов было, меня до них не допустили как гайдзина, но брошюры — я все получил, — все государственные сети, вернее, сети государственных учреждений, ваша, кстати, полицейская тоже, имеют тройные степени зашиты. Да, Сома-сан?

— Так точно, на курсах это было! — отрапортовал дисциплинированный Сома.

— Как я понимаю, залезть в любую из них — как два пальца… несложно в общем, но только…

— Что «только», Ганин-сан? — Ивахара настороженно взглянул на Ганина, демонстрирующего недюжинные познания в материалах закрытых для него курсов.

— Только в случае вторжения в систему извне головной сетевой сервер автоматически устанавливает источник атаки.

— Что означает?.. — Ивахара наклонился в сторону Ганина.

— Что означает, что если сейчас вы вот, скажем, с этого компьютера, — Ганин показал рукой на стоящую на столе у Ивахары «Тошибу» с плоским жидкокристаллическим дисплеем, — залезете во внутреннюю сеть таможенного управления, то уже через несколько минут их сетевой оператор получит у себя на дисплее точное указание на источник вторжения. Тем более что вы все — слуги народа, значит, у вас все эти машины объединены в общую регистрационную систему.

— Жуткие вещи говоришь, Ганин! — Я влез в умный разговор образованных людей. — Так чего же нам теперь делать?

— Тут недалеко есть Интернет — кафе… — скромно промямлил Сома.

— Из кафе сможете? — предельно серьезным тоном спросил его суровый Ивахара.

— Мне все равно откуда, господин майор, — пожал плечами сержант — Главное, чтобы в Интернет был выход…

— Поехали! Сейчас я машину вызову! — Ивахара немедленно потянулся к телефону.

— Не думаю, чтобы это было разумно, Ивахара-сан, — остановил я его движение.

— Что неразумно?

— Ехать в Интернет — кафе на полицейской машине.

— И в форме, — добавил Ганин.

— Форма не проблема. Сома-кун, у тебя гражданка здесь есть? — спросил Ивахара.

— Конечно!

— Тогда беги переодевайся! Я тоже сейчас переоденусь. Только вот с машиной вопрос решу…

— Не надо ничего решать, Ивахара-сан, — успокоил я разволновавшегося майора. — У Ганина-сана здесь машина, мы на ней целый день по Отару катаемся, так что я думаю, Ганин — сэнсэй нас до кафе подбросит.

— С удовольствием! — подтвердил Ганин.

— И еще одна проблема есть… — обернулся к нам с порога Сома. — Небольшая, но…

— Что еще, сержант? — недовольно спросил Ивахара.

— Там, в кафе, один час пользования стоит триста иен…

— Понял! — Ивахара закачал головой. — Я оплачу, не беспокойся, сержант.

Мы вошли в Интернет — кафе через пятнадцать минут. И хотя все мы были в цивильном платье, со стороны все выглядело именно так, как было на самом деле: четыре конспиратора, не слишком убедительно имитируя абсолютное равнодушие к своей службе и служебным обязанностям, пытаются незаметно для оппонентов проникнуть в их компьютерную сеть с целью выуживания невероятно секретной, но до зарезу необходимой им информации. И как бы Ивахара вожделенно ни стрелял глазами по коленкам одиноких дамочек, потягивавших кофе под сигарету перед мерцающими дисплеями и отвечающих ему надо сказать, не самым призывным огнем; как бы ни старался я разыгрывать праздность и незаинтересованность ни в чем конкретном, равно как и абстрактном, поплевывая в потолок не столько в переносном, сколько в прямом смысле, — все равно каждый, кто захотел бы, без труда определил бы в нас незадачливый квартет ревностных службистов, которых государственный долг и техника безопасности выбросили на улицу в поисках радости и ответов на насущные вопросы. Мы-то с Ивахарой были еще как раз ничего, но Ганин с Сомой, двумя зубастыми пираньями вцепившиеся в экран, клавиатуру и мышь арендованного на ивахаровские триста иен компьютера, выдавали нас с головой.

У Сомы получилось все далеко не сразу, что породило у меня законные сомнения в его не только блестящих лингвистических, но и теперь уже в компьютерных способностях. Я так понимаю, что если бы не ценные, высказанные упругим шепотом, практические советы моего друга Ганина, из которых я разобрал только что-то типа «Лошадью ходи!» и «Кондуктор, нажми на тормоза!», в ивахаровские триста иен мы бы ни за что не уложились… Но, благо толковый и расторопный Ганин оказался под рукой, уже через сорок минут нашему благоговейному взору открылось затейливое древо внутренней служебной компьютерной сети таможенного управления славного города Отару.

— Где номера? — спросил радостный Сома.

Я протянул ему копии владивостокских бланков, и сержант стал яростно впечатывать их в строку поиска.

— Бинго! — американской пошлятиной отреагировал Сома на появление на дисплее первого «ответного» файла. — Давайте сверять!

— Вы чего, Сома-сан?! Какое там сверять! — взорвался вдруг Ганин, а мы с Ивахарой совсем даже и не взорвались, потому что особых причин для взрывания и психования у двух майоров, не особо сведущих в изящной науке хакерства, просто не могло быть.

— А что? — удивился Сома.

— Да ничего, — времени нет на сличения! — зашипел на него Ганин. — Распечатайте файл через принтер, и давайте следующий.

Сома покорно стал печатать все файлы безо всякой проверки, сэкономив нам полчаса драгоценного времени, но разорив при этом Ивахару еще на восемьдесят иен, поскольку казенный принтер отказывался печатать декларации иначе как по десять иен за страницу. Через пять минут все было закончено: Сома едва уловимым движением серой мышки вышел из таможенной сети, Ганин перехватил у него мышь и почистил принтерное каше, после чего перезагрузил компьютер, удалил все файлы из папочки «временные документы», а затем опять перезапустил компьютер.

— Мы уселись в машину и Ганин собрался было доставить нас стремительным экспрессом обратно в управление, ну а меня разобрало страшное любопытство.

— Знаешь чего, Ганин. Ты, это, от кафе отъезжай, проезжай пару кварталов вперед, там развернись и вернись вот сюда, к этой парикмахерской. Понял меня?

— Когда это я тебя не понимал, Такуя! — Ганин принялся исполнять изящный маневр по заявкам публики, оставив в легком недоумении Сато с Ивахарой.

Как только он вернул свой «талант» в район Интернет — кафе и припарковался у большого, уже включившего все свои призывные вечерние огни парикмахерского салона напротив, к нашему родимому Интернет — кафе неторопливо подрулила подозрительно черная «хонда», из которой в такт ей столь же неспешно, поминутно оглядываясь и запуская руки в карманы кителей, вышли два крепких мужика в форме таможенной службы. Они подошли к дверям, еще раз оглядели стоянку перед кафе, бросили орлиные взоры в нашем направлении и наконец шагнули внутрь.

— Вот теперь поехали, Ганин! — ткнул я нашего замечательного водителя в левое бедро.

В управлении мы тяжеловесной рысцой проскакали в ивахаровский кабинет и с жадностью набросились на раздобытые в «Нихон — кай хокен» и в Интернет — кафе бумаги. Результаты нашей исследовательской каторги оказались ожидаемыми: перед нами было восемь пар пэтээсок, каждая пара имела одинаковый номер, но машины значились в них абсолютно разные. Там, где Владивостоку сообщалось о доставке «мазды — трибьюта», отарский документ заявлял отправку на судне «хонды — сивик» со стотысячным пробегом и стоимостью всего в сто восемьдесят тысяч иен. По остальным семи автомобилям картина была абсолютно такой же.

— Получается, что задним числом установить то, какая правда машина была вывезена на судне, невозможно, — вздохнул Сома.

— Камеда нам так сейчас и говорил: все данные, которые запрашивает полиция… Канеко-сан ваш, например, из Саппоро опять им сегодня звонил, — обратился ко мне Ивахара, — все эти данные Маэно дает по этим вот файлам. Входит в свою же сеть и смотрит на свои файлы… А файлы эти показывают, что никакие «паджеро» и «лэнд — крузеры» из Отару никогда якобы не вывозились.

— Так точно. — Я взял пару деклараций. — Вот, смотрите, от нас под номером С—5340 6789/00/045 вывезена банальная «тойота — королла», купленная… Черт, не разобрать, шрифт мелкий… В магазине… «Куру — сяри», да? Да, «Куру — сяри»… А во Владивосток под номером С—5340 6789/00/045 ввезен «тойотовский» «прадо». Тоже не самый новый и не самый дорогой, но это уже детали…

— «Куру — сяри», говорите? — Ивахара посмотрел сначала на меня, а потом на декларации в своих руках. — И у меня тут на «трибьюте» тоже «Куру — сяри» стоит…

— У меня на «паджеро» тоже «Куру — сяри», — внес свою лепту в очередной раз за сегодняшний день скромный Сома.

— Да тут, я гляжу, все восемь тачек оформлены через этот самый «Куру — сяри», — резюмировал пробежавший глазами по остальным пяти декларациям внимательный Ганин.

— Что за «Куру — сяри» такой? — спросил Ивахара.

Сома взял с тумбочки у окна желтый кирпич телефонного справочника и стал его быстро листать. Мы в три пары глаз следили за его пальцами, отчего движения их, как нам всем казалось, становились все быстрее и быстрее. Наконец тонкие пальцы Сомы остановились:

— Вот, «Куру — сяри»! Английское «Cool» и наше «сяри», колесо то есть, — зачитал нам результаты своего поиска Сома.

— Где находится? — с надеждой в голосе спросил Ивахара. — В Отару? Где?

— Нет, Ивахара-сан, не в Отару, — извинился Сома. — Адрес саппоровский: район Хигаси…

— Не ваша богадельня, Ивахара-сан, — констатировал я нейтральным тоном, — а то бы вместе поехали.

— Да, жаль, Минамото-сан, но у нас и тут, в Отару в нашем, дел полно. Нам завтра «Сахалин—12» встречать…

Да, как же я упустил! Маэно же сказал, что завтра опять из забытой всеми богами России приходит этот гигантский паром. Приходит на одну ночь — это у русских туристов поездки такие, чисто — конкретно «туристические»: два дня, одна ночь, минимум накладных расходов, в том числе минимальная оплата стоянки судна в порту, категорический отказ от экскурсий по городу и поездки в Саппоро. Как сказал бы Ганин, «простой тюремный Иван»: в «Сахкаре» машину взял, на судно загнал — и обратно домой, в родимый Владивосток. Такой вот на «двенадцатом» «Сахалине» к нам турист российский едет…

— Что вам Камеда по поводу «Сахалина» сказал, Ивахара-сан? — Я посмотрел на не слишком расстроившегося из-за дальнего местонахождения таинственного магазина «Куру — сяри» майора.

— Ничего конкретного, — спокойно ответил Ивахара. — Сказал, что обычный рейс, но с учетом сложившейся обстановки Маэно-сан лично будет присутствовать при досмотре.

— Маэно сам? — хмыкнул я.

— Да, Маэно сам в четверг при отплытии будет в порту Так сказал Камеда…

— Значит, нам тоже надо всем быть послезавтра, в четверг, в порту — резюмировал я.

— А завтра — среда, — добавил Ивахара.

— А сегодня еще только вторник… — улыбнулся я.

— А вчера еще был понедельник! — смачно добавил Ганин.

План созрел мгновенно, как и полагается всем планам, когда — либо созревавшим и созревающим в моей светлой голове. Известие о том, что номинально «Куру — сяри» в ивахаровский огород не входит, развязало мне руки, в два раза повысило объем могущественного адреналина в моей густой и тягучей крови прирожденного авантюриста и настроило мой речевой аппарат на строгий и лапидарный строй моей командной речи:

— Ивахара-сан, попрошу вас со всеми своими ребятами обеспечить надлежащий контроль за приходом и — главное — загрузкой «Сахалина—12». Принцип стандартный: всех впускать — никого не выпускать!

— Хорошо, Минамото-сан, — покорно поклонился Ивахара. — А вы что намерены делать? Если не секрет…

— Мы с Ганиным — сэнсэем возвращаемся в Саппоро. В любом случае мы обязаны проверить магазин «Куру — сяри», а также обеспечить вам надлежащее прикрытие со стороны главного управления.

— Вы вернетесь, Минамото-сан? — с надеждой в голосе спросил Ивахара.

— Я обязательно вернусь, Ивахара-сан, — поспешил я успокоить взволнованного майора, и это был тот редкий для меня — можно даже сказать: исключительный — случай, когда я сам вдруг ни с того ни с сего безоговорочно поверил в свои собственные слова, адресованные далекому, в сущности, и не претендующему на место друга сослуживцу.

Я переписал на свой сотовый из телефонного справочника адрес и телефон «Куру — сяри», подбородком указал засидевшемуся в мягком, гостеприимном ивахарском кресле Ганину на дверь, и уже через минуту несколько поугасший и подуставший сэнсэй медленно выруливал за пределы двора отарского полицейского управления.

Ганин вел машину удивительно ровно, но, на мой сугубо личный взгляд, недостаточно быстро. Мы коллегиально решили поехать в Саппоро по скоростной, но даже на ней Ганин давил на правую педаль не так активно, как мне хотелось бы. Я покосился на спидометр: сдутая ураганом глубоко вправо стрелка застыла на отметке «140», но мне не верилось, что спидометр в потрепанном жизнью и хозяином ганинском «галанте» исправен и что ему можно безоговорочно доверять.

— Может, поторопимся, Ганин?

— Куда уж быстрее, Такуя?! — Ганин, не отрывая глаз от невидимой дороги, поспешил выразить свое неподдельное удивление моей внезапно проявившейся страсти к нарушению правил дорожного движения.

Мне казалось, что время остановилось и что Ганин умышленно едет не быстрее сорока километров в час, чтобы доставить нас к магазину с крутым, или, как сказал бы балагур Олежка, «прикольным», названием «Куру — сяри» аккурат тогда, когда там никого уже не было бы. Когда мы проезжали Тейне, то есть всего десять минут спустя после того, как мы въехали на скоростную в центре Отару сознание частично вернулось ко мне: я по-прежнему был уверен, что Ганин еле плетется по прекрасной двухполосной бетонной дороге, но мне уже не казалось, что он делает это умышленно. Я повернул свою несколько все — таки пока отдельно существующую от меня мою буйную голову вправо и поинтересовался:

— Ты, Ганин, как сам-то?

— Я-то? Я еще хоть куда! — бодро отозвался мой осторожный водитель. — А что такое, Такуя?

— Такого, Ганин, ничего! Просто нам с тобой в Саппоро до семи поспеть надо…

— Так сейчас только половина!

— Тем не менее! — Я еще раз проверил ганинский спидометр, который показывал все те же якобы сто сорок.

— Чего не менее? — Ганин посмотрел на меня тем же пристальным взглядом, что он сверлил меня в отарской «Виктории», когда я пытался автоматизировать употребление одной из его любимых идиом про прикидывание, как я теперь наконец-то запомнил, шлангом.

— Того не менее рули давай, Ганин!

Для того чтобы добраться до района Хигаси, то бишь, по-нашему, Восточного района, нам нужно было практически переехать весь город, поскольку двигались мы из Отару, то есть с самого что ни на есть запада. Вообще понятия «поехать в Саппоро» весьма растяженное и гиперабстрактное, потому как город наш достаточно большой и, по бестолковости своей, щедро размазан по живописной долине реки Исикари — второй или третьей по длине реки всей нашей славной Японии. И хотя населением Саппоро не вышел — какие-то жалкие полтора миллиона, ну два с небольшим с пригородами, — по необъятной площади своей он может спокойно поспорить с той же Осакой или Йокогамой. В обычной ситуации на это внимания не обращаешь — даже наоборот: после токийских расстояний Саппоро больше чем на поселок городского типа не тянет; а вот когда, что называется, приспичит, как сейчас, например, он растягивается до невероятных размеров, и ты буквально умираешь в машине в ожидании того, когда же наконец покажется в твоем левом боковом окошке долгожданная цель, ради которой ты и предпринял отважную вылазку из своей теплой и ласковой пчелиной соты.

— Ты, Ганин, куда ехать-то, знаешь? — в пятый раз за последние пятнадцать минут спросил я Ганина.

— Такуя, что с тобой! — кисло поморщился мой благородный и великодушный друг.

— А что со мной? — Я попытался все — таки не подавать вида, хотя и так был недоступен прямому ганинскому взгляду, поскольку сэнсэй у нас хоть и хохмач и балагур, но вести машину на ста сорока, не глядя перед собой, он пока еще не научился.

— Ты какой-то нервный, — констатировал Ганин очевидный факт.

— Я не нервный, — отмахнулся я от его обвинений. — Не спал я толком просто, башка гудит…

— Ты своих вызывать будешь? — мягко намекнул мне на необходимость укрепления наш их нестройных рядов Ганин.

— Давай сначала к магазину подъедем, а там посмотрим, что к чему. Может, и не понадобится никто…

— Как скажешь, начальник…

Через три минуты черепашьего хода Ганин соизволил съехать со скоростной аккурат под зеленую вывеску «Хигаси», после чего его «галант» вообще практически встал, хотя спидометр уверял меня, что мы движемся по Хигаси со скоростью семьдесят километров в час.

Найти сразу у нас, в Саппоро, что-нибудь по конкретному почтовому адресу, если только этот адрес не относится к зданию или квартире в самом центре, практически невозможно — «мури», по-нашему Вот и сейчас я произнес это сакральное «мури», когда увидел, что, сохраняя на спидометре семьдесят, Ганин пытается выехать фраером — гоголем на требуемый «Куру — сяри».

— Не найдем, думаешь, Такуя? — скосился влево Ганин.

— Вряд ли… — резюмировал я.

— Понастроите тут сами домов — теремов, а потом разбирайся в них! — чертыхнулся Ганин.

— Ты давай газок сбавь, Ганин, и мы спокойно магазинчик наш родимый найдем.

А — Вот он твой «Куру — сяри»! — заявил Ганин и резко затормозил у невысокого одноэтажного магазина с неоновой вывеской «Cool Shiari» и двумя огромными светящимися окнами по бокам от входной, также стеклянной двери.

Стоять прямо под люминесцентными огнями этого автомобильного парадиза было как-то неловко, и Ганин после секундного очарования проехал квартал вперед, развернулся, вернулся к магазину и встал теперь на противоположной стороне, куда слепящий свет магазинных интерьеров не добивал, отчего мы с Ганиным ощутили себя абсолютно невидимыми.

— Чего делать будем, Такуя?

— Пока ничего, Ганин. Что мы можем сейчас сделать?

— Подмогу вызвать, чтоб она вовремя пришла — не так, как вчера, с незначительным опозданием…

— Не дрейфь, Ганин! Подмога придет когда надо! Тут до районного управления четыре квартала всего. Я свистну — они не заставят ждать! Поверь мне!..

— А чего тогда не свистишь?

— А чего я им буду свистеть, Ганин? Чтоб обложили тут все и чтоб мы с пустыми руками остались?

— Почему с пустыми? Видишь, за магазином павильон какой здоровый? Как, прямо, ангар в «Ясуй — бухин»…

— И что?

— А то, Такуя! Ты же ведь про то же самое думаешь, что и я! Я же тебя как облупленного знаю!

— И про что это я, Ганин, сейчас, как и ты, думаю?

— Да про утюжок, Такуя! У тебя сейчас только утюжок на уме!

— Ага, утюжок, Ганин, утюжок!.. Ты вон штаны свои когда последний раз гладил?

— А чего мне их гладить?

— Ты же сэнсэй, Ганин!

— И чего?

— Ты же не можешь в мятых брюках на работу ходить!

— А я на нее не хожу, на работу на эту!

— Ну это сейчас! Потом-то пойдешь!

— Как кушать захочу — пойду!

— Да ты перманентно голодный!

— А у меня брюки пластмассовые!

— Какие это пластмассовые?

— Такие! Сто процентов акрил с полиэстером, стираются в машине, в глажке не нуждаются!

— Так это у нас все брюки такие!

— У вас, может, и да, а вот у нас такие не сыщешь!

— Ты же говоришь, сейчас у вас в Москве все есть!

— А штанов, которые гладить не надо, нету! Кроме того, они еще и в нескромных местах не протираются…

— В местах?.. — последние ганинские признания заглушили во мне жалкие остатки сознания, в глазах забегали матовые светящиеся зайчики от отблесков магазинного фасада напротив, я попытался смахнуть липкую паутину туманного сна, но, судя по тому что голова моя безвольно откинулась на подголовник и я не смог никак воспрепятствовать этому падению, всемогущий сон все — таки взял верх, и я, оставив всякую надежду продолжить свою эскападу относительно нескромных ганинских мест, позорно отдался на произвол своей весьма смутной и достаточно бесперспективной судьбы.

Я проснулся не от яркого света и не от громкого звука — глаза и уши мои все еще были надежно залеплены ночной глиной. Я очнулся от резкого запаха, который совсем недавно уже нарушал мое душевное равновесие, — это был злополучный тунцовый салат с луком. Собственно, против волокнистого тунцового фарша, сдобренного майонезом и рубленым сельдереем, я ничего против не имею. Это лук, что раздражает меня в этом салате, — сырой, без намека на термическую обработку холодной соленой сталью бьющий в мои деликатные ноздри.

Я раздвинул веки: за окном было светло, но облачно, и солнца из-за низких пепельных туч видно не было; мы все еще находились в салоне ганинского «галанта», только теперь он стоял не прямо напротив автомагазина, а наискось — на стояночной площадке перед банальным круглосуточным магазином «Сейкомарт», откуда, как нетрудно было догадаться даже из бездны моего бесконечного сна, и был привнесен в наш с Ганиным замкнутый салонный хронотоп этот мерзкий запах. Справа от меня бодро двигал челюстями, дробя и множа ароматические частицы ненавистного лука, которым пропахли уже все внутренности машины, свеженький Ганин.

— С добрым утром, тетя Хая! — по-каннибальски дыхнул он в мою сторону недожеванным пока Чиполлино. — Проснулся?

— Твои плебейские гастрономические вкусы, Ганин, добьют твою печень с почками быстрее, чем твои конкретные соотечественники, — попытался я хоть как-то воздействовать на его сознание.

— Там больше не было ничего, — мотнул Ганин головой в сторону «Сейкомарта», продолжая расправляться с сандвичем, в котором бурая глинистая масса тунцового салата была сдавлена двумя бежевыми треугольниками несвежего хлеба. — Будешь?

— Это — нет! — Я крутил головой по сторонам, ориентируясь на местности, и посмотрел на ганинские «Картье», которые вяло поднимались и опускались справа от моего носа: была уже половина восьмого. — Ты чего меня не разбудил?

— Зачем тебя будить? — Ганин отправил в рот последний кусок сандвича с тунцовым салатом и безо всякой паузы принялся за такой же треугольник с ветчиной и сыром, после чего луковый запах перестал быть таким резким. — Тебе, Такуя, надо было дать выспаться… Ты мне нужен свежим и бодрым! Выспался?

— Ты знаешь, да… — Я попытался принять вертикальное положение, насколько это возможно сделать в тесном салоне отнюдь не самого престижного седана.

— И слава богу… — продолжал яростно двигать скулами вечно голодный сэнсэй.

— Ты на работу опять не пошел? — выразил я беспокойство по поводу того, что теперь, в самом начале учебного года, его старательные курсанты отстанут от программы и им придется нагонять.

— Я честно туда отзвонил, потом огорчил Плотникова — сэнсэя, что не смогу его сегодня посадить на самый быстрый самолет; потом — домой. В академии, кстати, и Саша моя меня обрадовали, что мне надо сегодня ехать к тебе в управление на что-то типа очной ставки.

— С кем? — Эта информация мне не очень понравилась.

— Они не сказали. — Ганин добил последний бутерброд. — Может, с теми двумя «поджарыми» «поджаренными», может, с Накадзимой или с малайцами — я ведь теперь много кого видел…

— Ты им сказал, где мы?

— В общих чертах. Главное, что я сказал Дзюнко, где мы. А то ты вчера отрубился, даже не соизволив поставить ее в известность.

— Она ругалась?

— Ну как твоя жена может на меня ругаться, Такуя? — широко улыбнулся Ганин и щелкнул алюминиевой петелькой на ультрамариновой банке с горячим кофе. — Это она тебе самому при встрече скажет все, что она думает и о тебе, и о твоей работе.

— Кстати о работе… — Я посмотрел в сторону «Курусяри». — Чего там новенького?

— Вчера ничего существенного не было. Через полчаса после того, как ты уснул, там погас свет, два бугая вышли, заперли двери, пошли за дом и потом оттуда на, как сказал бы Олежка, «ярвике» попилили в неизвестном направлении.

— Японцы?

— Японцы, японцы…

— Так, ладно, Ганин. Мне надо до магазина дойти, там, это… — Я стыдливо замялся.

— Сортир, что ли? — прищурился Ганин.

— Да…

— Имеется. Как войдешь, сразу направо, около холодильника с выпивкой — очень удобно…

Я зашел в магазинчик, последовал ганинской ориентировке, затем положил в корзинку дорожный набор с зубной щеткой и пастой, вытащил из стеклянного шкафа с подогревом пол — литровую бутылку кофе с молоком и подошел к прилавку, за которым листал толстенный том комиксов худенький паренек.

— Онигири есть? — оторвал я его от просмотра.

— Есть, — вежливо кивнул он, указывая рукой на полку справа от себя, на которой лежало несколько десятков круглых и треугольных рисовых колобков.

— Свежие?

— Сегодняшние, сорок минут назад подвезли, — все так же спокойно пояснил парень.

— С чем они у вас?

— Там на них написано… Лосось с майонезом, маринованная слива, икра, икра минтая…

— А с тунцовым салатом есть?

— Есть.

— Тогда дайте по одному каждого вида, кроме тунцового салата, — попросил я парня.

На прилавке выросла горка из пяти онигири — двух круглых и трех треугольных, поблескивавших прозрачной целлофановой оберткой, из — под которой призывно мерцала изумрудная нори.

— Вам разогреть? — продавец кивнул на микроволновую печь у себя за спиной.

— Обязательно!

Парень положил мои колобки в микроволновку нажал на кнопку постучал клавишами кассы и вынес приговор:

— Семьсот восемьдесят иен с вас.

Я расплатился, дождался, пока микроволновая печь не запищала в знак того, что мои онигири дошли до кондиции, и вернулся к Ганину.

— Рисом с утра напихиваешься? — недовольно буркнул Ганин, глядя на мой внушительный завтрак.

— Чем это хуже твоих сандвичей?

— Хлеб проскакивает быстрее…

— А рис?

— А рис у тебя комком в животе до вечера болтается, как… это самое… в проруби…

— Это которое не тонет, что ли?

— Ага…

— Так это хорошо, Ганин. — Я принялся раздевать первый треугольный онигири в соответствии с инструкционными цифрами на упаковочном целлофане.

— Что не тонет?

— Что болтается… — Дальше цифры «1» у меня дело не пошло. Кто вообще придумал эту идиотскую систему снятия целлофана с рисового колобка! В теории, наверное, она должна действовать весьма эффективно: от цифры «1» на верхнем углу треугольника отрываешь и тянешь вниз через весь онигири узкую полоску продергиваешь ее через весь треугольник и с обратной стороны обрываешь, получая таким образом две упакованные отдельно половинки; затем слева и справа дергаешь за клапаны на цифрах «2» и «З», стягиваешь эти отдельные половинки упаковки, и все — готовый рисовый колобочек, обернутый в сухой лист нори, позорно называемой многими морской капустой, хотя это совсем другая водоросль. Это в теории… На практике же, как, скажем, вот сейчас, на первом уже этапе целлофановая ленточка не хочет тянуться через весь онигири, обрывается на половине, и, когда за второй и третий уголки начинаешь стаскивать пленку с колобка, она начинает крошить сушеную нори, из — под нори начинает сыпаться рис, обнажается начинка и часто, как опять же сейчас, если это, например, икра минтая или икра летучей рыбы, ты этой начинкой начинаешь обсыпать парадные брюки или сиденье чужой машины.

— Ну вот, — буркнул Ганин, — не успел есть начать, а уже весь извозился…

— Я говорю, Ганин, хорошо, что болтается… — Я отчаялся правильно разоблачить первый онигири, собрал все лишенное какой бы то ни было правильности в формах и гармонии в дизайне горячее рисово-икорное месиво и, обжигаясь, но не сдаваясь, запихнул его в рот.

— Чем хорошо?

— С утра, — я обстрелял Ганина жеваным рисом с икрой летучей рыбы, — никогда не знаешь, где и когда будешь обедать!..

— И будешь ли вообще, — мрачно добавил Ганин.

И тут оказалось, что не только никто ничего не может за завтраком гарантировать по поводу обеда, но мирное окончание самого завтрака тоже иногда не гарантируется: расправиться со вторым онигири мне не удалось. Как только электронные часы в салоне показали восемь, к «Куру — сяри» подъехал черный «ярвик», из него выпрыгнул невысокий крепыш в сером костюме и при галстуке. Крепыш стал возиться с замком, а невидимый водитель отогнал машину за здание магазина и поставил ее на площадке у ворот здоровенного складского ангара, который делил с магазином внутренний двор.

— Чего делать будем, Такуя? — деловито поинтересовался Ганин и критически осмотрел мой заляпанный рисинками, изрядно потрепанный за последние двое суток, как обожает он сам говорить, «прикид».

— Пока посмотрим что к чему а потом решим.

— Ты давай-ка мне свой мобильник, я его пока подзаряжу — Ганин протянул мне открытую ладонь. — Я так думаю, нам сегодня мобильная связь очень даже понадобится.

Я отдал Ганину свой сотовый, и сэнсэй принялся подключать его к подзарядке через прикуриватель. У автомагазина происходило то, что происходит каждое утро у любого комиссионного автомагазина в нашей богатой как на новые, так и на подержанные машины державе. Из «тойоты» вылез водитель — тоже японец, меньших габаритов, чем тот, что уже открыл переднюю дверь магазина и исчез за ней, — и направился к ангару Он вошел в него через маленькую дверь в огромных серебристых воротах, через полминуты распахнул их изнутри и стал одну за другой на медленном ходу выкатывать из ангара машины и расставлять их на площадке перед магазином. Все было как обычно, как полагается в том случае, если ты торгуешь дорогими подержанными джипами.

Да, это были внедорожники, как говорят у Ганина в России — в полном ассортименте: очно и заочно знакомые мне «крузеры», «труперы», «паджеро», «патролы». По мере того как рос автопарк на магазинной площадке, на каждом вновь прибывшем внедорожнике появлялся ценник: картонные таблички с огромными цифрами — и по размеру, — и по выраженной ими цене — не спеша запихивал за лобовые стекла первый крепыш. Через двадцать минут весь товар был выставлен, что называется, лицом. Нашему с Ганиным взору открылся табунчик из двадцати разношерстых внедорожников, которые объединяло только одно — более чем пугающие цены за лобовыми стеклами.

— Чего это они на ночь их в гараж загоняют? — спросил Ганин.

— В смысле?

— Обычно на ночь тачки на площадке оставляют. Замучаешься так вот каждый день их туда — сюда гонять.

— На площадках, Ганин, такие дорогие машины оставляют только тогда, когда стоянку охраняют. А так опасно, сам знаешь, сейчас на Хоккайдо за джипами настоящая охота идет…

— Что ты говоришь!.. Чего будем делать-то?

— До девяти подождем…

— Почему до девяти?

— Они в девять открываются, как я понял…

— А потом что?

— А потом, Ганин, мы пойдем тебе тачку покупать, — отрезал я и вступил в борьбу с очередной «цифровой» упаковкой остывшего уже онигири — с начинкой из тертого жареного лосося с майонезом.

В пять минут десятого я приказал Ганину отъехать от «Сейкомарта», сделать круг по всему микрорайону и затем вернуться в исходный район и припарковаться около «Курусяри». Имитируя леность и праздность, мы вылезли из «галанта» и пошли с Ганиным вдоль рядов внедорожников. Их хозяева не заставили себя ждать: водитель вышел из ангара, встал у ворот и, не приближаясь, внимательно стал нас разглядывать. Секундой позже из магазина вышел крепыш и пружинистой походкой направился к нам.

— Доброе утро! — приветствовал он нас.

— Доброе утро! — кивнул я в ответ, а Ганин как-то странно поежился, что, видимо, должно было означать неумелый японский поклон глупого гайдзина.

— Пасмурно сегодня. — Продавец задрал голову к серому небу — Дождя бы не было…

— Да, вчера — позавчера погода получше была, — вспомнил я начало своей по-настоящему рабочей недели.

— Что-нибудь ищете? — Крепыш закончил протокольную часть и приступил к исполнению своих прямых профессиональных обязанностей. — Что-нибудь конкретное?

— Да вот приятель мой из России, — кивнул я на Ганина и тот опять поежился и выдавил из себя наиглупейшую улыбку — хочет машину себе купить.

— Здесь ездить?

— Нет, на вывоз. Тебе ведь на вывоз, да? — обернулся я к Ганину который все еще идиотски улыбался.

— На вывоз куда, если не секрет? — посерьезнел продавец.

— Во Владивосток. Он из Владивостока, — показал я на Ганина, внимательно разглядывающего здоровенные джипы.

— По-японски понимает? — поинтересовался крепыш.

— Ни в зуб ногой! — успокоил я его. — Собственно, я тому с ним и езжу.

— А вы по-русски говорите, да? — вежливо спросил он.

— Да, говорю, по работе приходится.

— Крабы?

— Типа того.

— А что вашего друга конкретно интересует?

— Эй, Ганин, — окликнул я по-русски потенциального покупателя, — тебя чего интересует конкретно?

— Конкретно?

— Ага, конкретно.

— Конкретно меня интересует какая-нибудь «вэдэшка»…

— Чего?

— Ну полноприводная то есть… У нас там по долинам и по взгорьям только с одними ведущими особо не поездишь.

— Ага, понятно… — Я перевел первое требование крепышу.

— А у нас все полноприводные, — широким жестом показал он на свой товар.

— Еще «кенгурятник» чтобы был… — продолжил Ганин, поглаживая трубчатую защитную раму на радиаторе, — что — бы вот противотуманки на нем были… две пары противотуманок…

— Зачем тебе, Ганин, еще две пары противотуманок, если у них у всех и так в комплекте по паре уже есть? — подыграл я постепенно входящему в роль Ганину.

— А если я из Владика на рыбалку на Туманган поеду?

— Куда поедешь?

— На Туманган, на реку Туманная то есть… Там, Такуя, туманы такие, что ой — ой — ой! Она на то и Туманная у нас…

— Можно подумать, что три пары противотуманок тебя от тумана спасут, Ганин!

— Спасут — спасут! — Ганин любовно погладил черную крышку капота огромного «паджеро». — Еще надо, чтобы дизельный был, на бензиновом по Приморью ездить грустно…

— Чего так?

— Не везде заправят!

— А дизель везде?

— А дизель чего! Три бутылки водки — и тебе любой тракторист полбака сольет! Солярка-то у нас на периферии почти вся казенная!..

— Понятно, Ганин!

— Еще чтоб трансмиссия без излишеств была, а то с ремонтом хлопот не оберешься…

— Без каких излишеств, Ганин?

— Ну, например, межосевой дифференциал мне и на фиг не нужен! Зачем он мне?

— А объем двигателя ваш друг какой хочет? — вкрадчиво поинтересовался крепыш.

— Эй, Ганин, движок тебе какой нужен?

— Я же сказал: дизельный.

— Да нет, на сколько литров?

— Ну не меньше трех! Сил на сто восемьдесят — двести минимум! Меньше не возьму!

— Может быть, у вашего друга есть конкретные пожелания по марке или модели? — спросил продавец.

— Эй, Ганин, ты какую модель хочешь?

— У нас дома все на «крузаках» торчат, на «прадо», поэтому «тойоту» не хочу это точно!

— Может быть, «исудзу»? — предложил крепыш, которому я перевел, какую марку мой друг не хочет.

— Эй, Ганин, «исудзу» возьмешь?

— «Трупер»?

— «Трупер»? — переспросил я у продавца, и тот радостно закивал мне в ответ.

— Нет, «трупешник» не хочу!

— А чего?

— Да, во — первых, название мрачное, на нехорошие мысли наталкивает, а потом, дизайн у них какой-то деревенский слишком.

— Как насчет «патрола»? — Крепыш подошел к здоровенному белому «ниссану».

— «Патролка» — тачка классная, — затряс головой Ганин, — но опять же название…

— Чем тебе название не нравится, Ганин?

— Ментовское какое-то… У нас мусорская машина патрульной называется…

— Тогда чего же ты хочешь, Ганин? — усталым голосом спросил я доморощенного актера любительского театра.

— «Паджеро» хочу, Такуя. Спроси, у него «челленджера» нет? «Челленджера» я бы взял! И название отличное, и тачка конкретная, добротная…

— У Вас «мицубиси — паджеро — челленджер» есть? — 1 обратился я к внезапно замершему еще при произнесении Ганиным магического слова «челленджер» продавцу.

— Нет, извините, — стряхнул он с себя секундное оцепенение, — «челленджера» сейчас нет. Последнее время «челленджеры» не часто бывают…

— Нету твоего «челленджера», Ганин! Можешь успокоиться! Поедем еще где посмотрим или как? — я старался быть как можно более беспечным и равнодушным как по отношению к капризам Ганина, так и к маркетинговой политике «Куру — сяри».

— Сейчас поедем! Я только досмотрю здесь все, и поедем… — Ганин открыл дверь разрекламированного крепышом «патрола» и влез на водительское кресло.

— Дорогие у вас машины, я гляжу! — Я решил полностью принять на себя крепыша, чтобы дать возможность Ганину поближе познакомиться с выставленным товаром.

— Да, у нас магазин престижный… — промямлил он, косясь на Ганина, который уже вылез из «патрола» и теперь задирал ногу на порожек «хайлакса».

— А подешевле машин у вас не бывает? — Я загородил Ганина собой, и крепыш еще заметнее занервничал.

— Нет, дешевле не бывает… — Продавец теперь метал настороженные взгляды уже не на Ганина, который хлопал у меня за спиной дверями джипов, а на своего напарника, который, как я краем глаза заметил, продолжал стоять у ворот гаража с мобильником у уха.

— Жаль… — покачал я головой.

— А что, у друга вашего с деньгами не очень? — с надеждой в голосе спросил крепыш.

— У него? — указал я затылком на невидимого мне сэнсэя, третий день подряд забивающего… (Тьфу ты! Только со шлангом разобрался — так теперь вот забивание заклинило! Чего там русские обычно забивают? Гвоздь? Шуруп?), короче, чего там забивающего на свою главную работу. — У него с деньгами проблем нет! Вы его пиджак видели?

— Видел. И «Картье» тоже, — удивил меня своей наблюдательностью продавец.

— Вот я и говорю…

— Зачем же ему тогда машина подешевле?

— Нет, вы меня не поняли, — улыбнулся я, — не ему а мне. Я для себя спросил. Хочу свою «короллу» поменять в этом году..

— А — а, нет, извините, мы таких машин не держим!

— Давно?

— Что «давно»?

— «Короллы», там, «сивики», «фамилии» не держите?

— Да мы их и не держали никогда. Это все обычные семейные машины, недорогие и, извините, малопрестижные. У нас другая специализация. Мы, вы видите сами, на джипах специализируемся. — Крепыш махнул рукой мне за спину, где продолжал клацать и бряцать мой неугомонный друг — Это совсем другая категория…

— Я понимаю, — согласился я с ним. — Просто в прошлом году у вас другая специализация была, поэтому я подумал…

— Что, простите?

— Я говорю, в прошлом году, насколько я помню, вы на машинах подешевле специализировались, вот я и подумал…

— Извините, но я вас не совсем понимаю! — ненавязчиво прервал меня крепыш.

— Я говорю, раньше у вас…

— Нет, простите, — он начал имитировать детскую обиду, — мы всегда джипами торговали.

— Всегда?

— Да, всегда. Как два с половиной года назад открылись, так с самого начала на джипах и специализировались.

— Два с половиной года назад?

— Да, два с половиной.

— А раньше вы где торговали?

— Я?

— Ну магазин ваш?

— Раньше этого магазина не было вообще.

— А где же вы работали?

— Я вообще не из Саппоро.

— А — а… — разочарованно протянул я. — А откуда, если не секрет? Лицо у вас смуглое такое…

— Я из Осаки.

— Понятно, извините. Просто я был уверен, что еще год назад здесь, в вашем магазине, мои знакомые покупали «сивик» или «фамилию», что-то в этом роде.

— Я вам говорю, вы ошибаетесь! Или знакомые ваши ошибаются! — завертел головой крепыш.

— Не думаю… — Я посмотрел на него, затем на все еще разговаривающего по мобильнику водителя черного «ярвика». — Не думаю, что ошибаюсь…

— Я не понимаю вас… — заявил крепыш, показывая, что продолжать этот беспредметный разговор он не намерен.

— Да я вчера просто держал в руках бумаги интересные…

— Какие бумаги? — равнодушно спросил крепыш.

— Пэтээски…

— Что?

— Таможенные декларации «пятьдесят три — сорок». Знаете такие? — Я вцепился глазами в крепыша, показывая ему что отпускать его я не собираюсь.

— Слышал… И что? — Взгляд крепыша перестал фокусироваться, и ему, бедному нужно было теперь держать в поле своего зрения одновременно меня, Ганина и напарника.

— Да ничего… В них просто написано, что некоторые машины — недорогие седаны типа «сивика» — были куплены именно в вашем магазине. Другого ведь «Куру — сяри» на Хоккайдо нет…

— Вы кто? — сурово спросил крепыш.

— Неважно, кто я, важно, что вы мне на все это скажете, а? — Я старался сохранять остатки спокойствия, но с каждой секундой становилось понятнее, что я уже разбудил зверя, что этот зверь уже задумал вырваться на волю из клетки своей беспробудной лжи и что, чтобы загнать этого зверя обратно за решетку; от меня потребуется немало усилий.

— А почему я вам что-то должен говорить? С чего вы взяли, что я вообще вам что-то обязан отвечать?

— Да мне показалось, что мы по-хорошему сможем договориться… — улыбнулся я.

— Нам с вами договариваться не о чем. — Крепыш взглянул своими злыми глазами на подошедшего сзади Ганина.

— Ну что, Ганин, посмотрел машины? Поехали?

И вот туг Ганин сделал то, чего делать был не должен ни под каким своим ковбойским видом. Все, что нам оставалось сделать, так это спокойно выехать с магазинной стоянки, тут же вызвать районные патрули и пару инспекторских групп из главного управления, а самим держаться на расстоянии и наблюдать весь этот разворошенный муравейник из прекрасного далека. Так делается в этом мире — мире, где мужья ежевечерне покорно возвращаются под бок своих приветливых жен, мире, где каждые выходные отец семейства вывозит всю свою челядь сначала на шопинг, а потом в ресторан, мире, где все идиллически мирно и рационально предсказуемо. Но мой неумный друг Ганин, время от времени пытающийся из этого мира вырваться, испортил все, что только можно было испортить в данной ситуации.

— Отличные машины у вас, — вдруг по-японски сказал он нашему продавцу. — Только вот странные…

— Чем это они странные? — промычал огорошенный крепыш.

— Да на всех ценниках написано, что они подержанные, а они прямо как новые!

— Мы предпродажную подготовку делаем. — Крепыш все еще не понимал, к чему клонит веселый и самоуверенный Ганин.

— Километраж снижаете? Спидометр подкручиваете?

— Это не ваша забота! — Продавец выходил из себя, и мне даже почудилось на секунду, что у него из ушей пошел легкий парок. — Вы, как я понимаю, покупать у нас ничего не собираетесь, так что…

— Да нет, это я, как ценники сначала увидел, не собирался, — улыбнулся Ганин. — Сами посудите, четыре миллиона вон за тот «патрол», что, судя по ценнику, шестьдесят тысяч прошел, — это многовато!

— Дорого — не покупайте! — отрезал продавец и взглянул на часы.

— А потом я по салонам прошелся и, вы знаете, передумал…

— Да? — метнул на него ненавидящий взгляд крепыш.

— Да!

— Что так?

— А то, что у них у всех на спидометрах совсем другой километраж стоит! Вы в курсе? — Ганин внимательно посмотрел на продавца.

— В курсе чего?

— Ну я говорю, вон на «патроле» написано, что он шестьдесят три тысячи прошел, а на спидометре у него внутри — только тысяча двести. И заводом в салоне пахнет…

— У нас есть маленькие хитрости… — начал мямлить продавец, косясь на напарника у меня за левым плечом.

— Хитрости — это когда вы километраж назад откручиваете. — Ганина понесло, и я осознал, что ситуация из — под контроля вышла полностью.

— Не ваше дело, чего мы куда крутим!

— Не знаю, не знаю! Мне во Владике, может, такую машину брать! И потом, если вы назад километраж открутили, тогда почему у вас на ценниках в тридцать раз больше показано?!

— Я вам сказал, это не ваше дело! До свидания! — Крепыш перехватил легкий кивок напарника, щелкнувшего мобильником у ангарных ворот. — Всего вам доброго!

— Спасибо! — чуть ли не закричал Ганин. — И чего это во всех джипах у вас по полному баку бензина? Положено ведь с двумя литрами продавать, чтобы только до ближайшей заправки доехать!..

Я попытался схватить за локоть этого сумасшедшего общественного обличителя — обвинителя, заткнуть ему чем-нибудь рот и поволочь в сторону «таланта», но было уже поздно. Начавшийся минуту назад ровный и глухой гул трансформировался в подозрительно знакомое рычание, и мы втроем синхронно повернули головы по направлению к магазинной стоянке. На нее на полном ходу влетел и резко остановился, заскрежетав металлом и зашипев резиной, газовский «тигр», а по его бортам так же резко, но менее шумно встали два здоровенных черных «лэнд — крузера».

Двери у всех трех джипов распахнулись одновременно: из русского «бронетранспортера» выпрыгнул его счастливый обладатель и три русских комплекцией пожиже, а из «крузеров» на асфальт ступили восемь молодцев — японцев, из которых знакомыми рожами выделялись Накамура и Ито. Вся эта дюжина — очень похожая, кстати, на чертову — была затянута в черные джинсы, черные кожаные куртки, под которыми виднелись черные футболки и рубашки, и отличались они друг от друга визуально только обувью: на ком-то были белые кроссовки, на ком-то бежевые туфли, на ком-то — тяжелые черные ботинки.

Я почувствовал, как чья-то властная рука обняла меня сзади за грудь, и, пока я успел сообразить, в чем, собственно, дело, подкравшийся сзади водитель «ярвика» вытащил у меня из нагрудного кармана мобильник, как теперь оказалось, напрасно подзаряженный Ганиным. Никаких поползновений физически ограничить нашу свободу пока не предпринималось, однако этого и не требовалась, поскольку обступившая нас черная джинсово-кожаная стена выглядела абсолютно непроницаемой.

— Ба, знакомые все лица! — приветливо воскликнул Коврига. — Какими судьбами?

— Это вы, Коврига, какими судьбами в Саппоро? — вяло спросил я и с ядовитой «благодарностью» взглянул на побелевшего Ганина.

— Так сегодня среда, — откликнулся Коврига.

— И что с того? — Я попытался ему улыбнуться, но, судя по его иронично сверкавшим глазам, не слишком убедительно.

— Да мы в среду всегда за товаром в Саппоро приезжаем, — пояснил Коврига и похлопал по крышке капота соседнего «крузера».

— А вы магазин, часом, не перепутали?

— Не понял!.. — Коврига поднял брови.

— Вы же с Накамурой-саном, — кивнул я в — сторону его японского напарника, — насколько я помню, все больше по части электроники, аппаратуры, там… Нет?

— И это тоже… У нас бизнес разнообразный. А вы-то сами чего здесь делаете?

— Да вот, Ганин-сан хотел внедорожник купить, да мы не нашли того, чего он хочет.

— А что вы, Ганин-сан, искали? — с напускной вежливостью поинтересовался Коврига.

— «Челленджер»… — выдавил бледный Ганин.

— И что, у нас для Ганина-сана не нашлось «челленджера›>?

— Не нашлось, — констатировал я.

Крепыш тронулся с места, подошел к Ковриге и что-то стал говорить ему на ухо. Ко мне приблизился мрачный Ито все в тех же «Кевине Кляйне» и «Про — кедс»:

— Как жизнь молодая?

— Да ничего, не жалуюсь… — Я старался не смотреть в его узкие глаза.

— Это пока, — ухмыльнулся Ито.

— Так, давайте за работу! — по-японски прокричал Коврига, от которого наконец-то отлип крепыш.

Трое русских и пятеро японцев подошли к водителю «ярвика», тот запустил руку в поясную сумку извлек оттуда звякающую кучу ключей на брелках и стал по очереди раздавать их окружившим его антрацитовым атлетам. Получив свой ключ, каждый из них усаживался в один из джипов и запускал мотор. Когда все восемь наконец-то выполнили первый этап операции, Коврига дал отмашку и внедорожники с ревом и звоном стали по очереди срываться со стоянки и вытягиваться в стремительно уменьшающуюся в размерах кавалькаду.

Коврига посмотрел на часы, что-то сказал Накамуре и вернулся к нам.

— Ну что, пойдемте посмотрим, чем мы вам, Ганин-сан, можем помочь! — Он указал здоровенной рукой на ангар и погремел своим тяжелым браслетом, выглянувшим из под манжеты черной рубашки.

— Да мы, пожалуй, поедем уже… — кисло улыбнулся Ганин.

— Ну как же так сразу? — с приторным радушием улыбнулся Коврига. — Нет, мы так просто дорогих гостей не отпускаем.

— Да мы… — начал было Ганин.

— Тем более что вас тут неправильно информировали. — Коврига ласково посмотрел на крепыша. — У нас «челленджер» имеется! Пойдемте покажу!

Черная масса стала сдвигать нас с Ганиным в сторону ангара, из которого водитель начал выводить по очереди следующие джипы для заполнения освободившихся на магазинной площадке мест. Внутри ангар оказался гораздо более вместительным, чем казалось снаружи. Высокая, до самого потолка, стена из тонкого рифленого алюминия разделяла его внутренности на две половины. Передняя часть была уже почти пустой, поскольку как было понятно, именно здесь ночевали выгнанные теперь на улицу джипы. В заднюю часть, за стену вела небольшая дверь, к которой нас теснили Коврига, Накамура, Ито и два подручных тяжеловеса. За стеной оказался, как сказал бы Олежка, «полный фарш» — тянущая на секретную военную лабораторию автомастерская с аппаратурой и приборами, о существовании большинства которых я даже и не подозревал. Посреди мастерской, над двумя автомобильными ямами, стояло по джипу: слева бежевый «ниссан — патрол», а справа — серебристый «челленджер», за лобовым стеклом которого, на зеркале, болтался бело — голубой болванчик Дораэмон.

— Вот вам, Ганин-сан, «челленджер»! — указал на машину Коврига. — Прекрасная машина, и прошла всего ничего!

— Отарский «челленджер»? — спросил я.

— Какая разница какой? — улыбнулся Коврига.

— Кто Ищенко завалил?

— Кого? — поднял брови Коврига.

— Ищенко.

— Вы знаете, как вас там? Минамото, что ли? Вы знаете, Минамото-сан, вы должны понять, что мы не лохи позорные.

— Да я уж вижу… — Я обвел глазами под завязку экипированную мастерскую.

— И если какой-нибудь залетный фраер покушается на то, что принадлежит нам, то мы должны принимать адекватные меры…

— Этот «челленджер» принадлежит Катагири!

— Вы мне тут, Минамото-сан, можете любые фамилии называть, но этот «челленджер» уже третьи сутки принадлежит Зайченко Максиму Сергеевичу главному менеджеру владивостокской компании «Владрыбфлот», понятно вам? А не Катагири. Тем более что Максим Сергеевич и задаток уже внес — двадцать пять процентов.

— По заказам работаете, Коврига?

— Мы люди серьезные. Мы школьными линейками салоны не вскрываем, — спокойно сказал Коврига.

— А чем же тогда? — полюбопытствовал я.

— Вот, видите? — Коврига достал из стенного шкафа какой-то небольшой, похожий на переносной датчик черный электронный прибор. — Знаете, что это такое?

— Нет.

— Это, Минамото-сан, афазный сканер, который нам позволяет переплевывать все эти хваленые динамические синхронизаторы ваших гребаных противоугонок.

— Я, Коврига-сан, в этом разбираюсь слабо…

— Я вижу С апериодикой и афазией вы на службе у себя не сталкиваетесь, да?

— Теперь вот столкнулся…

— Теперь вот, да — да… — улыбнулся Коврига. — А что до Ищенко вашего, то выхода у нас другого не было. Он Ливера в лицо увидел…

— Ливера?..

— Да, Ливера. — Коврига кивнул на молчаливого Накамуру — Хорошо, у Ливера с собой перо было…

— Хорошо, Коврига-сан! — на дурном русском сказал Накамура.

— Мы рыбачкам, Минамото-сан, дорогу не переходим, — поднял вверх указательный палец Коврига, — но и поганить линейками и причинными ножами наш товар тоже не позволим.

— А Накадзима вам чем помешал? — спросил я.

— А Накадзима… — Коврига выразительно посмотрел на Ито, — Накадзима тоже полез не в свое дело!

— Как я понимаю, Коврига-сан, у вас с ним было одно дело. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, Минамото-сан! У нас с ним и его негритятами были разные дела. Он, как коммунист, хочет, чтобы мы своим товаром с ним делились, а мы — капиталисты, мы за разделение труда выступаем. Это наш принцип!

— То есть вам джипы, а им — лимузины?

— Именно так. Мы ведь давно уже на «марки» и «крауны» не претендуем. Зачем они нам во Владике? Пускай на них басмачи пакистанские ездят.

— А джипы?

— А вот внедорожники — это уже наше! Это родное! Смотрите, Ганин-сан, какой чудный «челленджер»! Покататься не хотите?

— В другой раз как-нибудь… — кисло ответил Ганин.

— А чего? Хорошая машина! Большая, мощная, проходимость высокая, клиренс замечательный — тоже высокий!..

— И как же вы такую коллекцию здесь собрали, Коврига? — Я посмотрел на него и сел за слесарный стол на металлическую табуретку.

— Это только часть нашей коллекции, да, Ливер?

— Часть? — Я недоверчиво посмотрел на Ковригу.

— Конечно, часть. Мы ведь здесь уже третий год. На наших внедорожниках знаете сколько знаменитостей в Приморье ездит! О — го — го! И политики, и паралитики, и депутаты с мандатами!

При слове «мандатами» Ливер — Накамура яростно заржал, а мрачный Ито несколько повеселел.

— И как она, эта коллекция ваша, формируется?

— Все-то вам расскажи, Минамото-сан!

— Секрет?

— Да нет, особого секрета нет. Тем более что нам теперь после этой вот с вами встречи придется систему, как вы говорите, формирования коллекции подкорректировать…

— Так поделитесь секретом!

— Такие секреты в могилу с собой уносят, Минамото-сан!

— Умирать собрался, Коврига?

— Я — нет, — усмехнулся Коврига. — А вот некоторые из присутствующих… — Он перевел взгляд с меня на Ганина.

— Что-то вы уж мрачно настроены, Коврига! У вас же праздник сегодня, как я понял! Автошоу!

— Шоу будет в субботу во Владике! А пока только подготовка…

— На «Сахалине—12» товар вывозить будете?

— И все-то вы знаете, Минамото-сан!

— Чего не знаю, Коврига, о том догадываюсь.

— Понятно — понятно!

— Значит, на «Сахалине»?

— А хоть бы на «Сахалине» — вам-то теперь чего?

— А таможни не боитесь?

При слове «таможня» Коврига сладко заулыбался и обратился к Накамуре по-японски:

— Эй, Ливер, ты таможни отарской боишься?

— Ой, боюся — боюся! — засюсюкал по-русски Накамура.

— Но ведь, Минамото-сан, таможни бояться — на паром не ходить, сами знаете…

— Значит, пэтээски на весь товар готовы?

— А то!

— Сколько Маэно за свои услуги имеет?

— Маэно?

— Начальник таможни.

— Ах, этот Маэно!.. — Коврига подошел к «челленджеру» и проверил на прочность тяжелый «кенгурятник». — Все-то вы знать хотите, Минамото-сан, все-то вы хотите знать…

Коврига кивнул двум качкам, закрывавшим нам с Ганиным пути к отступлению, они подскочили к нам со спины и синхронно вывернули руки. Боли я не почувствовал — была только обида, детская, острая обида за то, что вот так дешево и глупо мы с Ганиным попались в ковригинские лапы, выбраться из которых нам теперь будет проблематично. Ни я, ни Ганин вырываться не стали, и, пока качки держали нам руки, Ито с Накамурой стянули их серой лавсановой бечевкой, столкнули на пол, ногами подогнали к автоподъемнику над свободной ямой и намертво прикрутили нас со спины к противоположным столбикам домкратов. Мы с Ганиным сидели теперь на холодном полу притянутые к домкратам и, как мне кажется, удивительно похожие на идиотов — путешественников, которых ветер в голове занес в африканские джунгли, где их схватили злые дикари и стали готовить к ритуальному закланию.

— Чего с ними делать, Бугор? — прорычал один из атлетов.

— Пока надо им дать поспать, — задумчиво произнес Коврига, — а там видно будет. Может, они нам еще в живом виде понадобятся. По крайней мере, сегодня пускай просто отдохнут. Ливер, позаботься о гостях, хорошо?

Что делал за нашими спинами в далеком и темном углу ангара Накамура, ни мне, ни Ганину видно не было, но только через три минуты я ощутил у себя над правым ухом его мерзкое, тяжелое сопение и преследующее меня уже который день луковое дыхание.

— Тунцовый салат? — попытался я схохмить в его адрес.

— Ага, тунцовый, — охотно согласился со мной Накамура, и тут я ощутил под лопаткой острый укол. Боль перешла в ломоту, ломота — в истому, и сквозь молочный туман, заполняющий глаза и мозги, я увидел Накамуру выходящего из-за моей спины со шприцем в руке и направляющегося к Ганину. Как Ливер добрался до Ганина и добрался ли вообще, я уже не видел.

На этот раз в чувство меня привела «продажная женщина»: глухая ганинская матерщина становилась все громче, и я разодрал в конце концов склеенные, казалось, навечно веки. Время, которое я отсутствовал в этом мире, не оставило в моем сознании никаких воспоминаний — это был глубокий, без излишеств типа эфемерных сновидений и переворачивания с бока на бок, сон, от которого, впрочем, почему-то слегка тошнило. Я огляделся по сторонам. За время моего отсутствия картина внутри мастерской несколько изменилась: теперь в ней было больше пустот, больше свободного пространства. Во — первых, из носителей человеческой плоти теперь имелись только мы с Ганиным: Ганин сидел, так же как и я, спиной к домкратной стойке, только в отличие от меня сидел не спокойно и расслабленно, а весь как-то странно извивался, словно у него страшно чесалась спина, как если бы он, скажем, не мылся несколько дней и теперь пытался что было силы чесать ее о бесчувственный металл. А во — вторых, все три автомобильные ямы стояли теперь открытыми: ни «патрола», ни «челленджера» над ними уже не было.

Я повернулся в сторону Ганина:

— Ты чего там трешься, Ганин?

— Свободу добываю, — прокряхтел он мне в ответ.

— А — а, а я думал, огонь…

— Шути — шути, Такуя!

— Давно ты так дергаешься?

— Недавно… — выдавил Ганин, напряг жилы на лбу и на шее, дернулся что было силы, вспомнил опять «продажную женщину», «вступление в половой контакт с матерью собеседника», вскочил на ноги и освободившимися от пут руками схватился за голову Он стоял над ямой, шатаясь и постанывая, и мне пришлось окликнуть его, чтобы он, чего доброго, не рухнул бы вниз.

— Ты чем это веревку перепилил, Ганин?

— Мусором японским, — прошептал Ганин и показал мне алюминиевое колечко от кофейной банки.

— А чего ты такой, Ганин?

— Башку свело! — Ганин продолжал качаться, но в то же время стал робко двигаться в моем направлении.

— Ты встал слишком резко, Ганин! Не надо в нашем с тобой возрасте резких движений делать! Без женщин, по крайней мере!

— Дохохмишься ты, Такуя! — Ганин опустился на колени за моей спиной и принялся кряхтеть над веревками.

— Где они? Ты их видел, Ганин?

— Понятия не имею! Чего они нам вкололи?

— Хрен их знает! Депрессант какой-то!.. Может, морфий… Скоро ты там, Ганин?

— Хорошо, у меня пиджак плотный, не все под кожу ушло… — продолжал кряхтеть позади меня Ганин.

— Сколько времени-то вообще? — спросил я и тут же пожалел о своем вопросе, потому что Ганин бросил возиться с путами, чтобы посмотреть на часы.

— Полвосьмого! — прошипел он.

— Ого! Долго мы с тобой дремали!

— Все! — крякнул Ганин, помянул «продажную женщину» и стал медленно, чтобы опять не схватить удар по мозгам, подниматься. Я тоже не спеша оперся на левую руку поджал правую ногу и в несколько этапов водрузил свое тело параллельно стволу подъемника. Мы огляделись: под высоким потолком желтели две тусклые лампочки, и это был единственный источник света в темном царстве, потому как никаких окон в логове Ковриги не предполагалось изначально.

— Где этот афазник его? — Я пошарил по столам.

— Я гляжу, они не только джипы, но и весь свой скарб забрали, — прошипел шатающийся Ганин.

— Похоже, что да…

— А чего ж они тогда нас… не того, а?

— Ответ на твой суровый вопрос о жизни и смерти может быть, Ганин, только один!

— И какой?

— То, что мы с тобой еще живы, означает, что Коврига с Ливером еще здесь.

Ганин подошел к ближней яме и внимательно посмотрел вниз:

— Где «здесь», Такуя?

— Сейчас выясним!

Я осторожно подошел к двери и потрогал ее за приваренную ручку — дверь слегка закачалась, но открываться не думала. Я прислонил ухо к холодному алюминию: в мозги мои ворвалась звенящая пустота. Я подождал с минуту — и этот колеблющийся не видимый мной потусторонний космос никакими шумами не разбавлялся.

— Ну чего там? — шепнул мне на ухо Ганин.

— Вроде никого… — Я опять подергал за дверь: на этот раз она отошла чуть дальше, и сквозь образовавшуюся щель я разглядел первое отделение ангара. Оно было теперь абсолютно пустым, и сквозь въездные ворота — под ними и между ними — в гараж пробивался яркий солнечный свет.

— Сколько времени, говоришь, Ганин?

— Без двадцати восемь.

— У тебя часы в порядке, Ганин?

— У меня «Картье», а «Картье» всегда в порядке!

— Какие, к бесу без двадцати восемь, если на улице светло! Посмотри сам!

Я, пропустил Ганина, к щели и что было силы налег на ручку, чтобы расширить ганинский кругозор.

— Блин! — смачно выплюнул из себя Ганин и еще раз опустил глаза себе на левое запястье.

— Чего «блин»?

— Четверг, Палыч! — недовольно завертел головой Ганин.

— Какой я тебе Палыч, Ганин?! Ты чего, спятил совсем?!

— Такой, Такуя! Такой же, как четверг! — Он ткнул мне в нос своими «Картье», на календаре которых стояло: «THR».

— Э! Четверг?! — Я даже не понял, чем меня сейчас охватило больше — волнение или удивление. Каким бы усталым я ни был, но за всю свою не слишком короткую жизнь я никогда не отсутствовал в обществе дольше десяти часов. А здесь Коврига со своими бандитами украл у меня целые сутки. Перед глазами вихрем понеслись Дзюнко с детьми, отец, Нисио, Катагири со своим дораэмоновским «челленджером»…

— Вот афазник этот! — послышалось сзади.

Ганин стоял над раскрытым дорожным кофром, набитым разнокалиберной аппаратурой.

— Сильная штука! — Он вертел в руках, как теперь выяснилось, вчерашний ковригинский прибор, при помощи которого его гвардия безболезненно преодолевала заслоны противоугонных динамических синхронизаторов. — У них башка-то варит, как я гляжу! Когда в апериоде непрерывка идет, там ни синхропауз, ни импульсов синхронных нет — сплошная полоса. А они, гады, в афазу входят без сканирования, и на их полосу весь противоугонный код ложится! Клевая вещь!

— Чего там еще у них? — Я заглянул в кофр.

— О, Такуя, утюжок! — Ганин достал из кожаного футляра увесистый прибор, смахивающий не столько на утюг, сколько на круглую, с ручкой, «каменную» болванку для новомодной игры «кёрлинг», которой у нас, на Хоккайдо, благо зимы по полгода, все теперь повально увлекаются. Давай-ка его включим!

Ганин стал разматывать провод и искать розетку Я же достал из кофра поцарапанный «тошибовский» ноутбук, открыл его и нажал на кнопку под дисплеем. Компьютер зашуршал жестким диском, пропищал традиционное «уиндозовское» приветствие и зажег свой, как принято писать в компьютерной рекламе, «дружелюбный интерфейс». Ганин нашел в конце концов розетку для «бошевского» утюжка, положил его на верстак и подошел ко мне:

— Ого! Вся бухгалтерия, Такуя! Смотри!

— Ну-ка пощелкай, Ганин! — Я уступил место за клавиатурой эксперту — В Интернет можешь выйти?

— Маляву на волю послать? — улыбнулся Ганин.

— Хотелось бы. — Я посмотрел на безнадежно закрытую дверь.

— Хрена! — отрезал Ганин. — Не выйдет ничего!

— Модема, что ли, нет? — Я должен был изречь что-нибудь умное в данное ситуации, но, кроме модема, ничего вспомнить не смог.

— Модем есть, и даже карта для локальной сети есть, но подключки нет. Нужен шнур и, главное, телефон.

Мы в четыре глаза оглядели мастерскую, но никаких телефонных следов не обнаружили.

— Выходы-то есть… — Ганин продолжал шарить по ковригинским файлам. — Вот, на «мицубиси — отару» есть вход, на «тойота — саппоро», на «мазда — читосэ»… Слушай, Ганин, да тут у них входы на все крупные автомагазины в округе!

— Дошло наконец-то, Ганин? Как они на джипы-то свои выходят? Само собой, в магазинную сеть вламываются! А потом еще через сети страховых компаний себя страхуют!

— Ни фига себе!

— Да уж!..

За перегородкой послышался шум и лязг. Мы с Ганиным переглянулись, не выключив, закрыли компьютер и бросили его в кофр. Я глазами приказал Ганину сесть к домкрату и смежить веки — он молча отдал правой рукой честь, схватил со стола утюжок, опустил его себе за спину в яму и сполз по домкратному столбику на пол. Потом вдруг вскочил, подлетел к кофру вытащил из него какой-то брусок и пулей пролетел на свое лобное место. Я перелетел на свое место, отвел руки назад и опустил голову чтобы иметь возможность сквозь узкий прищур контролировать ситуацию.

В замке засвербел ключ, и через секунду в отсек вошли Ито и двое русских богатырей. Ито наклонился к кофру, поднял его обеими руками, на секунду замер, как бы взвешивая, покачал головой, чмокнул и направился к выходу. Занеся левую ногу на порох; он остановился и кивнул обоим русским на нас с Ганиным. Те ответили ему понимающими поклонами.

— Как закончите тут, догоняйте нас! — бросил им Ито на корявом русском и продолжил свой путь к свету в обнимку с кофром.

Один из парней прикрыл за ним дверь, а второй стал копаться в шкафах и тумбочках у левой стены.

— Скоро ты там? — спросил его второй, стоящий около меня качок. — Они уезжают уже!

— Догоним… Не найду никак…

— В левом шкафу посмотри, внизу должна быть…

— Ага, вот она, стерва, — прокряхтел первый, и в спертом воздухе ангара резко запахло бензином.

В сложившейся ситуации я бы с удовольствием согласился на любой другой запах, скажем того же тунцового салата с луком, потому как благоухание бензина не сулило нам с Ганиным ничего хорошего. Однако, как было понятно, особого выбора у нас не было.

— Резать? — спросил первый второго, доставая из бокового кармана куртки длинный кухонный нож и нагибаясь к Ганину.

— А че, смотреть на него, что ли? Бугор велел резать, значит, порежем! — процедил сквозь зубы второй и плюнул мне на левую брючину.

— Утюжок забыли! — спокойно и вежливо произнес Ганин, мягким движением вытянул из-за спины кёрлинговый «камень» и приложил его к широкому челу бандита. Тот даже не смог нормально закричать: термический шок был настолько силен, что качок начал настежь раскрытыми губами выброшенной на берег рыбы хватать пропитанный бензином воздух и садиться на пол, а на лбу у — него забагровел аккуратный прямоугольник. — И номерочек не забудьте! — тоном профессионального гардеробщика пропел Ганин и приложил к первично обработанному бандитскому лбу извлеченный из кофра брусок, и на челе у ката засветился ровный ряд строгих цифр.

Мы со вторым бандитом зачарованно понаблюдали несколько секунд над имитацией процесса замены номеров на двигателях внедорожников, после чего я подсечкой сбил этого русского здоровяка с ног и уронил ему на голову с ближайшего верстака тяжеленные тиски. Я посмотрел на пронумерованный лоб отключившегося ганинского палача, затем взглянул на изувеченное лицо своего подопечного, также не подававшего признаков жизни, и — в знак признания безоговорочной победы Ганина на нашем импровизированном конкурсе имиджмейкеров и визажистов — сделал глубокомысленное заявление:

— А ты эстет, Ганин!

— Рад стараться, ваш-скобродие!

Мы связали руки и ноги вырубленных и надрубленных бандитов остатками наших пут и металлической проволокой, имевшейся в мастерской в достатке, подтащили их к одной из ям, спихнули вниз, а сверху водрузили друг на друга два тяжеленных, как сказал был Олежка — «стопудовых», верстака. Затем я осторожно закрыл канистру, поставил ее на место, погрозил пальцем в сторону ямы, и мы с Ганиным двинулись к двери.

На улице никого и ничего — точнее, почти ничего — не было: ни японских джипов, ни ковригинского «тигра». Только на стоянке перед магазином пригорюнился одинокий ганинский «галант», а рядышком притулился черный «ярвик», на котором, как было ясно, бандиты должны были догонять Ито со товарищи. Магазин тоже выглядел весьма безжизненно. Мы осторожно подкрались к нему заглянули в окна, но никаких признаков жизни за стеклами не обнаружили. С одной стороны, можно было перевести дух, с другой — становилось понятно, что ковригинские ребята движутся по направлению к Отару уже минимум десять минут.

Первым делом нужно было восстановить связь. Я ногой вышиб заднюю дверь магазина, подождал несколько секунд, не полоснет ли меня кто изнутри автоматной очередью, и только потом вполз в предбанник. Минута ушла у меня на то, чтобы убедиться в нашем полном с Ганиным одиночестве, и секунда, чтобы жестом зазвать Ганина со двора в магазин. Внутри все было безжизненным: и торговый зал, и контора, и подсобки. Мы прошли ко входной стойке, и я снял трубку с телефонного аппарата. Слава богу гудок был, и я набрал номер Нисио. Тот, слава тому же или любому другому — какая в такой ситуации может быть разница! — богу был на месте.

— Такуя-кун! — заорал старик. — Ты где?! Куда ты пропал?! Тебя сутки нигде никто не может найти!

Я постарался как можно лапидарнее ввести Нисио в курс дела и потребовал от него срочно начать розыск, по крайней мере, ковригинского «тигра». Кроме того, я попросил Нисио приказать отарским ребятам обложить «Сахалин—12» и начать прочесывание припортовых кварталов, а также самого порта.

— Ты сам-то как? — спросил Нисио.

— Сам я ничего, сейчас поеду в Отару. Нисио-сан, будьте добры, жене позвоните, что я в порядке…

— Да она уже сто раз звонила, Такуя-кун!

— А вы чего?

— Чего, чего! Сказал, что ты в срочной командировке, а мобильник забыл. Ты чего, кстати, не со своего сотового звонишь? Где он у тебя?

— Я бы тоже хотел это знать!

— Давай поосторожней, Такуя-кун!

— Даю, Нисио-сан!

После меня Ганин позвонил домой и в течение десяти минут пытался успокоить свою Сашу которая орала на него так, что я прекрасно слышал все ее весьма критические замечания в адрес своего беспутного мужа, влетавшие в его левое ухо, к которому он прижимал трубку и вылетавшие через свободное правое, впрочем надолго не задерживаясь в его светлой голове, судя по ехидной улыбочке сэнсэя.

— Ну что, поехали? — Ганин брякнул трубку на аппарат.

— Куда?

— В Отару Бугра этого, Ковригу бритого, брать!

— Ты, Ганин, еще не наигрался?

— Еще нет.

— А может, домой поедешь?

— После этого? — Ганин кивнул на телефон.

— Нет?

— Ей надо полдня остывать, Такуя! А то, если я сейчас домой поеду, моя Александра Македонская совершит то, чего этот козел, которого я пронумеровал, совершить не успел.

— Ой, Ганин! А так Саша не только тебя, но и меня заодно укокошит! Поехали!

Мы решили не возвращаться к больным на головку бандитам за ключами от «тойотовского» паркетника, а ехать на ганинском «галанте». Мы проехали по безлюдной улочке, миновали вчерашний «Сейкомарт», и тут я приказал Ганину затормозить и подать назад к магазинчику.

За прилавком стоял вчерашний парень, который подозрительно оглядел нас с Ганиным с ног до головы и спросил меня:

— Онигири?

— Нет, телефон!

— Извините, что?

— Мобильник есть у тебя?

— У нас вот автомат, — парень указал на зеленую коробку у дверей, — можно по карточке, можно — за десять иен…

— У тебя свой мобильник есть?

— Есть…

— Давай сюда! Да не бойся, я из полиции!

— Из полиции? — Парень дрожал как осиновый лист.

— Из полиции! Видишь, я только прошу твой мобильник, а не кассу! — Я кивнул на кассовый аппарат.

Парень дрожащими руками выдвинул из него нижний ящик с деньгами и стал лихорадочно вытаскивать купюры.

— Ты чего делаешь, парень?! — закричал я на него.

— Деньги, касса… — лепетал он.

— Да не нужны нам твои деньги! Мне нужен твой мобильник — все! Завтра получишь его назад!

— А? — Парень по-прежнему хлопал испуганными глазами, но деньги доставать прекратил.

— Телефон давай, а! Через пять минут здесь будет полиция — вон там, у автомагазина. Подойдешь к ним, скажешь, что майор Минамото изъял у тебя на время мобильник. Понял?

— Понял!

— Чего понял?!

— Минамото…

— Телефон давай, чудо в перьях! — закричал я на парня, и он, оставив в покое свою выручку, протянул мне розовый пластиковый аппарат с голубеньким пластмассовым Дораэмончиком, болтавшимся на антенне.

Пока Ганин выруливал через переулки на дорогу номер пять, чтобы по ней добраться до скоростной, я дозвонился до Ивахары. Он, благодаря Нисио, был уже в курсе всех событий. Информация, которую он сообщил, меня несколько озадачила:

— Минамото-сан, мы уже десять минут как прочесываем и скоростную на Отару и шоссе номер пять, но никаких следов русского «тигра» не обнаружено. В Отару мы его тоже не видим!

— Я не знаю, когда он выехал к вам: вчера или сегодня! Понимаете, Ивахара-сан?

— Понимаю! Сержант Сома только что доложил мне от «Ред-шопа», что джипа Ковриги ночью на стоянке не было…

— Значит, он сейчас в дороге!

— Может, он едет не в Отару?

— В Отару. Он едет на «Сахалин—12». Загрузку машин они начали уже или еще нет?

— По нашим сведениям, да. Джипы как раз в данный момент заводят на борт. Документы проверяет лично Маэно, вместе с ним его Камеда и трое их парней. Пока ни одной машины из тех, что в розыске, не было.

— Все джипы?

— Нет, почему все? На верхнюю палубу краном загружают обычные машины и микроавтобусы!

— Это те, что туристы купили?

— Ну да! А вниз идут, я вот тут в камеру смотрю, джипы.

— Те, что без туристов?.

— Документов пока нет. Идет только прием. Бумаги будут позже. Камеда-сан обещал все предоставить, как только он введет сосканированные данные с компьютера. У них с собой в таможенном вэне есть компьютер…

— Черт с ним, с вэном, Ивахара-сан! Все джипы, которые идут сейчас на нижнюю палубу паленые!

— Какие?

— Угнанные, Ивахара-сан, с перебитыми номерами на двигателях!

— Пока у нас нет оснований их задерживать. Да и загоняют их не владельцы, владельцев просто нет, а члены экипажа. Им платят за это отдельно…

— Понимаю. Когда отход?

— По расписанию в половине третьего.

— Значит, время есть.

— Время есть. И еще, Минамото-сан!..

— Что такое?

— Я заказал из иммиграции поименные списки пассажиров и экипажа «Сахалина—12»…

— Что-нибудь примечательное?

— Нет, экипаж обычный плюс обычные автомобильные «туристы». За одним только исключением.

— Каким?

— Из Отару сегодня отплывает на одного человека больше, чем пришло вчера.

— Не понял!

— В отплывающий состав туристов внесен еще один гражданин Российской Федерации, якобы отставший от своего судна рыбак… так заявлено судовым агентом…

— Ищенко?

— Так точно, Ищенко Константин Петрович, семьдесят пятого года, выезжает по разрешению на высадку на берег… Паспорт моряка якобы оставил на судне, от которого отстал. При себе у него якобы только разрешение на высадку..

— На котором не требуется фотография!

— На котором не требуется фотография.

— Коврига?

— Уж во всяком случае он больше тянет на покойного Ищенко, чем, скажем, Накамура.

— Понятно, я через час буду, Ивахара-сан. На месте все обсудим. И вы на всякий случай отарский спецназ предупредите, а то много их больно… На всякий случай.

— Уже предупредил, Минамото-сан.

Пока я разбирался с Ивахарой, Ганин уже дорулил до въезда на скоростную, заехать на которую я ему не позволил.

— Погоди-ка, Ганин, давай сообразим, как нам в Отару ехать! — Я показал ему, чтобы он привстал у обочины.

— Чего такое, Такуя?

— Ивахара сказал, что ни на бесплатной «пятерке», ни на платной скоростной ковригинского «тигра» нет.

— Он что, в Отару не поехал?

— Не думаю… — Я пересказал Ганину информацию Ивахары о воскресшем Ищенко.

— Значит, просто бросил «тигра» и едет на джипе с Ито или с тем же Накамурой — вот и все!

— Логично! Но «тигр» ему дорог! Бросать такие раритеты жалко… — Я все еще не мог понять, куда подевался ковригинский броневик.

— Ему ноги делать надо, Такуя! Тут не до антиквариата!

— Погоди, Ганин! Чего ему дергаться? Он же не знает, что мы с тобой не рок-н-ролл, что мы дышим еще…

— Ну!..

— Тогда зачем ему с любимым «тигром» расставаться, а? Ему же сейчас ничего не угрожает!

— Так если, как ты говоришь, в порту усиленный режим, Маэно, там, полиция…

— Да нет, там никакого шума пока нет. Шум может начаться только тогда, когда ивахаровские ребята будут машины брать.

— А Маэно?

— Что Маэно? Маэно всегда при погрузках присутствует.

— Чего делать тогда?

— До Отару у нас только две дороги?

=— Из Саппоро?

— Из Саппоро.

— Из Саппоро — две, с юга, из Хакодате, — одна.

— При чем здесь Хакодате?!..

— Постой, а через Дзёзанкей?

— Что «через Дзёзанкей»?

— Как что?! Там же дамбу-то доделали в прошлом году! Ну из-за которой Тануки погорел! Водохранилище еще там за ней! Ну все еще кричали, зачем нам эта дамба на пустом месте! А потом выяснилось, что дамбу строила компания его племянника, а дорогу на ней клала и тоннели с обеих сторон рубила фирма двоюродного брата его жены!

— Так она что, дорога эта, открыта уже?

— Да уж больше года! Если Тануки сейчас посадят, ее же все равно не закроют, правда?

— За сколько до Дзёзанкей доедешь, Ганин?

— Отсюда? — Ганин огляделся. — Минут за сорок.

— У них форы с полчаса…

— Фигня, Такуя! Если они на нескольких машинах поехали, мы их еще до Дзёзанкей достанем! По городу караваном быстрее сорока не проехать! Тем более им надо этих двух, которым мы репы подправили, дожидаться! — проорал мне на ухо взбудораженный Ганин и рванулся с места.

Мы промчались через район Хигаси, проехали мимо еще одного памятника расхлебайской нашей экономики «мыльного пузыря» — гигантского белого яйца дворца спорта «Саппоро дом», на который было угрохано страшное количество народных денег только для того, чтобы этим летом там три раза заезжие знаменитости погоняли бы мячик в рамках чемпионата мира по футболу; просвистели мимо знаменитого овечьего пастбища на склоне живописного холма Нисиока, нисиокскими переулками пробрались к шоссе на Дзёзанкей. Машин, несмотря на будний день, было достаточно, и Ганину стоило немалых трудов пользоваться короткими расширениями для обгона, которых на узкой горной дороге было не так много, как хотелось бы.

— А скоро их вообще не будет! — прошипел Ганин. — Посадили вы, Такуя, хорошего человека! А он вон какие дороги нам строил…

Дорога на дамбу отходила направо сразу после тоннеля на въезде в Дзёзанкей. Как только Ганин взял на светофоре вправо, мы оказались на ней в полном одиночестве, что навеяло на меня определенные сомнения в правильности сделанных выводов. Но когда через пять минут мы подрулили к развилке, с которой дорога прямо вела непосредственно на Отару через верх злополучной дамбы, а направо было ответвление к симпатичному скверику у ее подножия, Ганин притормозил и показал мне вперед:

— Вон они!

Впереди, в километре, по серпантину карабкался наверх караван из четырех джипов: впереди шли три японских, а замыкал шествие знакомый ковригинский «тигр».

— Чего будем делать, Такуя?

— Давай за ними, Ганин! «Чего делать»…

Через минуту мы оказались в поле зрения джипов, поскольку подъехали к началу подъема, лишенного сколь — либо существенной растительности, и были как на ладони видны тем, кто захотел бы полюбоваться на потрепанный ганинский «талант» со своего горного высока. То, что Коврига не преминул воспользоваться этой возможностью, нам с Ганиным стало понятно уже через пять минут, когда мы наконец-то вскарабкались по серпантину на дамбу.

На нее выводил короткий тоннель, и, как только мы выехали из него, слева раздался гул восьмимоторного бомбардировщика, в моем окне померк свет, и на нас всепожирающим монстром прыгнул ковригинский «тигр». Слева от выезда из тоннеля была площадка, на которой, видимо, этот гад и притаился. Трех тонн советского танкового металла было вполне достаточно, чтобы оставить и от «таланта», и от его незадачливых пассажиров мокрое место, и как этого не случилось, известно одному только Ганину. Он вдавил педаль газа в пол, его бедный «талант» заголосил профессиональной плакальщицей, совершил аллюрный прыжок вперед, и оставшийся без добычи «тигр» ткнулся в обложенную ржавым пока еще дерном насыпь справа от выезда из тоннеля.

Впереди нас открылась двухсотметровая бетонка, проложенная поверху новенькой дамбы и заканчивающаяся тем же, чем и начиналась — тоннелем; посередине с правой стороны возвышалась небольшая бетонная аппаратная, из которой, как нетрудно было догадаться, осуществлялось управление воротами дамбы; слева серело неприглядное в прохладной апрельской хмари водохранилище, а слева открывался роскошный, вид на ущелье, речушку и северную окраину туристического городка Дзёзанкей, известного по всему Хоккайдо своими горячими источниками и не менее горячими кабаре, где поочередно русские, бразильские и филиппинские девицы трясут ногами и другими выдающимися частями своего обнаженного тела перед нашими похотливыми бизнесменами, готовыми платить за пиршество своей и чужой плоти бешеные деньги.

— Чего теперь? — повернулся ко мне Ганин, остановив машину посередине памятника славной архитектурной деятельности хитроумного депутата Тануки.

Я оглянулся: Коврига не спеша, в несколько заходов, развернул свой неповоротливый броневик в нашем направлении, включил все имеющиеся на его грозном черно — буро — зеленом фасаде фары и помчался на нас с тем же грозным рыком, который мы слышали двадцать секунд назад.

Дожидаться моего ответа Ганин не стал: он деловито включил задний ход, пробормотал что-то типа «Сейчас поглядим, у кого из нас гидрач круче!» и погнал навстречу Ковриге. Я посчитал излишним комментировать выбранный им вариант нашего спасения, полностью положившись на ганинское мастерство, русский авось и на всякий случай зажмурившись. Рев двух неравных моторов, скрежет тормозов, удар о бордюр, высокий подскок, в сотню раз выросшая в одно мгновение сила гравитации — все это слилось в моей голове в один сплошной кошмар. Когда открыл глаза, передо мной открылась живописная картина. Мы стояли на выезде из тоннеля. Ковригинский «тигр» уменьшился на треть и стоял теперь упершись своим грозным рылом в угол бетонной аппаратной посредине дамбы. Капот его задрался на оказавшийся неприступным домик, сам он весь перекосился из-за того, что большая часть корпуса въехала на пешеходный тротуар, и заднее левое колесо продолжало исправно крутиться в воздухе, что демонстрировало уникальную автономную трансмиссию этого страшного гибрида дорожного катка и броненосца.

Из «тигра» на шатающихся ногах выбрался Коврига. Он прищурился в нашем направлении, а затем оглянулся назад, на тоннель у себя за спиной. Ганин посмотрел на меня, затем — на Ковригу:

— Ну что, Такуя, утюжком? — Ганин включил первую передачу и поиграл газом.

— Не сильно только, он нам живым нужен, — ответил я ему.

Но пленения мятежного Ковриги не состоялось. Из черного зева встречного тоннеля на полном ходу вылетел белый «лэнд — крузер». Ганин тут же передумал трогаться, и мы стали наблюдать, как джип подкатил к Ковриге, как Коврига начал что-то говорить в раскрывшееся окно и как он явно был недоволен тем, что левая задняя дверь «крузера» открылась и те, кто сидел в салоне, силой потащили русского медведя вовнутрь. Как только дверь за разочарованным Ковригой захлопнулась, джип заревел и безо всякого разворота, простым задним ходом помчался к тоннелю и скрылся в нем в поэтике обратной киносъемки.

Ганин вышел из оцепенения и поехал вперед. Мы осторожно проехали мимо раненого — беспомощного и теперь уже беззубого, учитывая разбитый о прочный бетон, поставленный родственниками великого и ужасного Тануки, капот, — брошенного хозяином «тигра», заехали в темный тоннель, Ганин включил фары и притормозил. Тоннель был недлинным, и уже через пятьдесят метров пути мы увидели свет в его конце, а также смогли убедиться, что этот свет нам никто и ничто не застилает.

Джипы мы увидели снова через десять минут бесконечных виражей и торможений на горной дороге: они спускались по гигантской эстакадной петле за дамбой Асари — первой дамбой в этом районе, делавшей все остальные ненужными, по крайней мере, по мнению всех налогоплательщиков, с которыми почетный строитель всех времен и народов Тануки позволил себе не согласиться, пролоббировав в Токио финансирование сооружения последнего приюта ковригинского «тигра». Затевать в этом месте гонки отработку голливудских автомобильных трюков я Ганину категорически запретил: внизу, в симпатичной зоне отдыха, праздный люд играл в теннис, качался на качелях и жарил баранину на мангалах, благо время было как раз обеденное.

Мы медленно, как предписано правилами, спустились в долину вслед за черно — белым стадом внедорожников, проследовали за ними мимо бесконечных пансионатов и гостиниц с горячими источниками и в конце концов оказались на северо-восточной окраине Отару. Джипы оторвались от нас на втором же перекрестке, но особого разочарования по этому поводу я не испытал, а просто попросил Ганина подбросить меня к порту.

Когда мы въехали в порт и стали подъезжать к пассажирскому терминалу, у которого обычно встают наши и российские паромы, я почувствовал в воздухе запах войны. С юга, с горных склонов, к порту подлетали два вертолета, на которых обычно десантируется наш благословенный спецназ, на подъездных дорожках теснились черные автобусы с зарешеченными окнами, в которых опять же выезжают на сухопутные операции спецназовцы, — вся эта обстановка свидетельствовала о том, что Ивахара, его начальство и подчиненные подготовились ко встрече нас с Ганиным, а заодно и развеселой ковригинской компании, более чем фундаментально.

Едва из-за очередного поворота показался высоченный борт «Сахалина—12» с раскрытым бортом и перекинутым на берег въездным мостом, через который внутрь судна загоняются машины, как негромкое урчание движка «галанта» перекрыли автоматные очереди и отдельные, видимо пистолетные, выстрелы. Я инстинктивно пригнулся, Ганин притормозил и посмотрел на меня.

— Ты чего, Такуя?

— Живот охватило! — отмахнулся я и выпрямился.

— А я тебе вчера говорил: не набивай себя рисом!

— Если 6 я вчера рисом не набился, Ганин, я бы сейчас здесь с тобой не сидел! Давай рули на площадку к «Сахалину».

На означенной площадке царило деловое оживление: часть облаченных в пуленепробиваемые шлемы с полупрозрачными забралами и бронированные жилеты спецназовцев выволакивала из двух «караванных» джипов увесистых бандитов и укладывала их на бетон лицом вниз, а другая часть прикрывала это мероприятие, стоя на полусогнутых ногах и целясь в потенциальных обидчиков из немецких автоматов MP—5. Я огляделся: третьего джипа-того самого белого «крузера», который подхватил на дамбе Ковригу, — не было. Зато справа, за углом пассажирского терминала, был развернут штаб революции: стояли наши черно — белые вэны, «тойоты» и копошилось десятка три ребят в родимой темно — синей форме.

Я показал Ганину, чтобы он двигал в направлении штаба. Тут же дорогу нам перекрыли три неизвестно откуда появившиеся полицейские «хонды», из одной, что встала слева от нас, выглянул Ивахара.

— Вы, Минамото-сан?

— Я.

— И Ганин-сан с вами?

— И Ганин-сан со мной!

— Давайте отъедем туда! — Ивахара показал на свой импровизированный штаб.

— Ковриги нет. — Я кивнул головой в сторону укладываемых спецназовцами бандитов.

— Нет. — Ивахара покачал головой.

— Порт оцеплен, как я понимаю?

— Да, на выезд перекрыт. Въезд пока разрешен, потому что от магазинов еще не все машины перегнали.

— Пассажиры на борту?

— Многие.

— Что еще?

— Снайперы на крышах. — Ивахара покрутил головой. — Вертолеты подняли. Из Саппоро вылетела спецгруппа. Думаем, достаточно.

— Маэно где?

— Там, — показал Ивахара на стоящие поодаль таможенные микроавтобусы.

— Понятно, давайте отъедем!

Но отъехать к полевому штабу нам так и не удалось. На погрузочную эстакаду над нашими головами ворвался белый «лэнд — крузер», он промчался по мосткам и на полной скорости заехал в чрево «Сахалина». Через секунды на судне послышались выстрелы, а еще через несколько секунд вопли и крики пассажиров, которые табуном понеслись с корабля на берег по пешеходным мосткам.

— Коврига! — крикнул я Ивахаре.

— Сколько их? — спросил Ивахара.

— Понятия не имею! Четыре — пять, может…

Закончить мне не дал Ганин. Он с каменным лицом тронулся с места, сделал крутой вираж, объезжая стоящую впереди полицейскую машину, и поехал за здание грузового терминала.

— Ты куда, Ганин?!

— Достал меня этот Коврига! — С каменным лицом Ганин закладывал вираж за виражом, взбираясь на транспортные мостки.

Мы выехали на финишную прямую тогда, когда подъездной мост стал медленно отсоединяться от борта «Сахалина», а ворота внутренних палуб начали не спеша закрываться.

— Стой, Ганин! — закричал я.

— Херня, прорвемся! — Ганин уже В который раз за сегодняшний день вдавил в пол газ, «талант» зарычал, подлетел к ширящейся пропасти между отходящим мостом и закрывающимся бортом парома и на полном ходу пролетел над темной водой прямо в чрево страшного Левиафана.

Мы не стали с Ганиным разглядывать что к чему в темном подпалубном зале, где мы оставили потрудившийся на славу «галант», и стали осторожно подниматься наверх, где крики и топот постепенно стихали, выстрелов слышно не было, зато слышались чьи-то отрывистые крики то на японском, то на русском языке.

Я жестом остановил Ганина, дышавшего мне в затылок, показал ему, чтобы он оставался пока на лестнице, а сам осторожно приоткрыл тяжелую дверь, выводившую на верхнюю палубу. Пассажиров, слава богу видно не было (хотя топот их шагов продолжал сотрясать корпус корабля, и мне хотелось закричать им во всю глотку: «Не в ногу, ребята! Только не в ногу!»). Зато в пяти метрах от выхода боком ко мне стоял теперь один из бандитов — японцев.

— Сайто, сюда! — послышался грозный рык невидимого Накамуры, бандит исчез из моего поля зрения. По палубе следом за ним, поднимая фонтанчики желтой щепы, заскулили снайперские пули. Этого еще не хватало! Ребята дорвались до настоящей работы и сандалят по братве почем зря. Так и нас с Ганиным зацепить могут.

Я обернулся вниз, чтобы обрадовать Ганина тем, что снайперы уже начали отрабатывать свою зарплату но Ганина за моей спиной не было. Я пригнулся, чтобы посмотреть, нет ли его около «галанта», но опять — таки никого в полутьме разглядеть не смог.

— Ганин! Ты где?! — прошипел я на всякий случай, но вопрос мой остался без ответа.

Брошенный в лучшем духе ганинских авантюрных традиций на произвол судьбы, я решил выбираться наверх, на самый что ни на есть оперативный простор. Я вновь приоткрыл дверь, осмотрелся и кубарем покатился по палубе. Рядышком дважды взвились знакомые фонтанчики щепы, и я искренне порадовался профессиональной несостоятельности безымянного бойца невидимого фронта. Я пополз на четвереньках по направлению капитанского мостика — самого высокого места на чисто по-российски огромных просторах «Сахалина». На мгновение мне показалось, что с противоположной стороны к мостику движется что-то черное, но что именно — разглядеть мне было не суждено. Я вдруг ощутил на своем затылке холод и тяжесть злого металла.

— Лежи, дерьмо! — раздался надо мной не терпящий возражений японский шепот — Не дергайся!

Краем глаза мне удалось разглядеть, что это тот самый Сайто, который только что прыгал здесь передо мной по палубе. Я пригнулся ниже к теплому, душистому дереву все еще дрожащему от слоновьей поступи пассажирского стада, согнул руки в локтях до предела, а затем гибкой пружиной подбросил вверх что было сил заднюю часть своего тела, метясь главным образом во внутреннюю часть внушительной арки расставленных широко в стороны массивных ног Сайто. Одновременно верхней частью бренного своего тела я дернулся влево, чтобы не искушать тот металл, что все еще висел над моим затылком.

Выстрел и крик раздались одновременно: у самого моего носа вырос гейзероподобный цветок из искореженной щепы, а надо мной заревело чудовище. Делать Сайто стоя было опасно из-за безбашенных снайперов, но и ограничиваться одной только ударной урологической операцией было бы с моей стороны верхом легкомыслия. Я дернул руку падающего Сайто, в которой у него был пистолет, раздался еще один выстрел, оставивший на «сахалинской» палубе лишнюю дырку, я вывернул его кисть с пистолетом от себя в сторону борта, услышал ожидаемый хруст и стук пистолета о палубу Все еще оставаясь лежать, я левой рукой отбросил выроненное Сайто оружие в сторону и два раза съездил ему правой ногой по физиономии, благо Сайто теперь тоже лежал рядышком со мной покорной овечкой. Третьего удара не понадобилось, после второго Сайто дернулся и перестал источать прежнюю агрессивную ауру.

Я попытался присесть и оглядеться, но тут надо мной вдруг померк свет. Не зря я не люблю такие внезапные затмения! Ничего хорошего мне они не приносят: Мне нужно солнце, много солнца, как было до этой самой минуты, когда мы оставили с Ганиным всю саппоровскую хмурь-смурь на первой дамбе и въехали в весенний Отару в еще не греющих, но ярких лучах послеобеденного апрельского светила. А сейчас небеса опять сомкнулись надо мной, я голодным птенцом поднял вверх свою несчастную головку, и последнее, что я увидел, были колючие глаза Ито, хищным ястребом пикировавшего на меня с верхнего мостика. Тьма расширилась до немыслимых пределов, залила глаза, смешалась с тупой болью и полностью овладела мной, не оставив для яркого еще солнца ни малейшей щелочки.

Как бы мне этого ни хотелось, но приходить в себя было все — таки надо, хотя, признаться, было бы куда проще поваляться на палубе еще с полчаса, дождаться подмоги и благодушно разрешить медбратьям в пуленепробиваемых жилетах заняться моей измочаленной плотью. Томное, неспешное мое возвращение к адекватному восприятию окружающей действительности похоже было на окончание долгого, страшно утомительного перелета над бесконечными сибирско-уральскими нивами — хлябями широченной России, когда «аэрофлотовский» аэробус, ни к селу ни к городу названный по фамилии автора либо «Хованщины», либо «Щелкунчика», сбрасывает скорость и начинает снижаться по направлению к невидимому пока, но безусловно находящемуся где-то там, внизу на северной окраине размазанной по Средне — Русской возвышенности Москвы, темному и непритязательному Шереметьеву—2. От падения как скорости, так и высоты одуревшая от десятичасовой пытки башка наливается чугуном, уши забиваются песком, а глаза грозят выстрелить в спинку впереди стоящего кресла. Соображение теряется полностью, и кажется, что еще немного — и для тебя все кончится раз и навсегда, и ничего уже больше у тебя в этой жизни не будет. Но когда после этой пятнадцатиминутной гравитационной экзекуции аэробус стукается истосковавшимися по серьезной работе гигантскими пончиками спасительного шасси о ледяной бетон неприветливого московского аэродрома, гулкий чугун, еще секунду назад заполнявший мозги и перепонки, выплескивается из ушей, возвращая тебе не только способность различать тональности и силы звуков, но и соображать и даже рассуждать — по крайней мере, на простенькие житейские темы.

Я напыжился и вытолкнул через уши скопившийся в черепе спрессованный воздух. На мгновение скулы скрутила резкая судорога, и я испугался, что от этой страшной боли вновь отключусь, но ошибся, поскольку вдруг явственно услышал, как где-то за бортом раздалось два винтовочных «чиха», и тут же рядом со мной рухнуло что-то громоздкое и тяжелое. Врожденное любопытство и стремление всегда и везде открывать для себя что-нибудь новое заставило меня, превозмогая боль и апатию, приподняться на левом локте, чтобы получше рассмотреть жертву снайперского чихания. Ею, как это было ни прискорбно, оказался накамуровский Ито. За те три минуты, что я его не видел, он практически не изменился: те же темно — серые «кевин — кляйновские» джинсы, та же черная «про — кедовская» майка, те же раздутые от непомерных тренажерных нагрузок и тайских стероидов — анаболиков бицепсы. Только теперь на узком лбу Ито строго посередине, прямо над ложбинкой широкой переносицы, багровел аккуратный кружок — если я не ошибаюсь (а сознание ко мне вроде вернулось полностью, то есть ошибаюсь я сейчас вряд ли), диаметром 5,62 миллиметра. Но заканчивать свое полулежачее обследование правой, теперь уже ампутированной пунктуальным стрелком руки Накамуры я заканчивать не собирался, потому как вернувшийся ко мне слух зафиксировал не один, а два «чиха» — слышал я их вполне отчетливо. Я оттолкнулся локтем от теплого дерева палубы и присел. Ито лежал слева от меня, на животе, с вывернутым в мою сторону лицом, орнаментированным зорким снайпером В поэтике индийской кастовой дифференциации. Мне пришлось двумя руками пихнуть остывающего бугая, чтобы он перевалился на спину Сделав это, я с глубочайшим удовлетворением отметил безупречную работу спецназовских парней: продуктом другого «чиха» была такая же аккуратная дырочка на левой стороне груди Ито, вокруг которой бесформенно чернело окрашивающее белый логотип «Про — кедс» в лиловый цвет пятно.

Увидев эту вторую дырочку на теле Ито, я потерял к нему всякий интерес. А вот интерес к тому, где бегает мой бестолковый друг Ганин, вдруг проснулся во мне с новой силой, затмив своим величием и размахом все другие интересы, хотя походя я отметил про себя, что моей плоти уже пора поинтересоваться, где здесь ближайший гальюн. Подниматься в полный рост резким молодецким движением я посчитал излишним. Зачем будоражить воображение чувствительных ко всему движущемуся на судне ребят, засевших на пирсе с «простуженными» винтовками, которые благодаря цейсовской оптике и самурайскому хладнокровию «чихают» без промаха в кого ни попадя. Я напрягся и трансформировал положение своего тела — из «сидя на заду» в «стоя на четвереньках», по-собачьи обполз навечно угомонившегося Ито и двинулся по направлению к открытой двери палубного салона.

Осторожно, чтобы не спугнуть хрупкого вдохновения, я заполз в салон, который еще полчаса назад источал покой и благоденствие для решившихся пересечь морские просторы беспечных пассажиров, а теперь настораживал своей гулкой пустотой и вселенским разором. Здесь никого не было, да и, как я быстро сообразил, быть не могло. Накамуровские ребята здесь оставаться не могли: слишком много окон, вся площадь простреливается с берега великолепно, а пассажиров, судя по тому слоновьему топоту что гремел у меня в ушах, когда я разбирался с Сайто и Ито, спецназовцы вывели на берег В том, что моего друга Ганина среди них не было, я даже не сомневался. Этот любитель приключений ни за что не отказал бы себе в удовольствий собственноручно довести до конца разгром банды Накамуры. Да и видел я его последний раз вовсе не на верхней палубе, а бегущим вниз, на внутреннюю грузовую палубу. Значит, надо было отправляться на его поиски в левиафановские внутренности авианосцеподобного парома, благо трап вел туда прямо из салона. Но прежде чем спускаться, надо было выяснить до конца, что изменилось в этом мире за те три минуты, что я — слава богу безуспешно — стучался в массивные неподатливые двери близких, но все еще недоступных для меня небес.

Я подполз к окну салона, выходящему на порт, и осторожно, пряча половину драгоценного лица за боковой рамной стойкой, выглянул наружу На причале никакой суматохи уже не было, как, впрочем, и людей. Вплотную к сходням стояли пять бронетранспортеров, над пирсом и паромом зависли два вертолета, а поодаль, как и три минуты назад, рассыпалась дюжина полицейских машин, и с разных сторон — с крыши пассажирского терминала, с портовых кранов на той стороне бухты и много еще откуда — весело поблескивали на солнце линзы снайперской оптики. Итак, вся стандартная для такого хрестоматийного случая машинерия была как на ладони, но тех, кто ею управлял и командовал, видно не было. Что это означает, непонятно, может быть, только чапаевцу-любителю Ганину да тем перепуганным пассажирам и взъерошенным морякам, которых спецназ за руки стаскивал с трапа некоторое время назад. Мне же ничего пояснять было не надо: безлюдье на причалах явственно свидетельствовало о том, что готовится штурм — решительный и беспощадный, и другого выхода в этой ситуации у командования не было. Там, на берегу, неизвестно, сколько бандитов осталось на пароме, есть ли здесь заложники или праздные наблюдатели вроде бестолкового Ганина, и самое главное, не учудят ли чего напоследок накамуровские бойцы — не взорвут ли чего-нибудь эдакое экзотическое, после чего не только отарский порт, но и сам славный город Отару надолго потеряет свой престижный статус японской Северной Венеции и перестанет фигурировать в путеводителях как один из главных туристических центров Хоккайдо. Короче, дерзновенный план запустить на паром десятка три — четыре молчаливых, но расторопных и идейно подкованных качков — головорезов в пуленепробиваемой амуниции и предоставить им возможность подвергнуть судно полной санитарной обработке сквозь стрекот полупрозрачных вертолетов, заглушавший бойкий плеск волн о борт судна, звучал для меня весьма логично. Однако в щепетильном сердце моем от реальности этого плана что-то защемило, и чем больше я над этим планом задумывался, тем беспокойнее мне становилось на этом самом моем деликатном сердце. Ведь у меня ни полицейской бляхи, ни бумажника с документами при себе уже не имелось, а кустарь — одиночка Ганин, может, и при документах еще, но, как дойдет дело до нашей личной встречи с роботоподобными спецназовцами, еще неизвестно, дадут ли они нам время объясниться и хотя бы вкратце рассказать, кто мы и откуда. В силу зомбированности и роботизации своей угомонят нас сначала, как давеча Ито, двумя — тремя «чихами», благо внешность у Ганина славянская, а банда, которую они сейчас прибегут стерилизовать, по нашему же определению, «интернациональная», что на суровом спецназовском языке значит: обезвреживай всех подряд, вне зависимости от разреза глаз, цвета кожи и запаха мочи, а потом уже в прозекторской патологоанатом разложит всех на группы по расовым признакам.

Я вновь оказался перед выбором: либо пробираться на капитанский мостик, где могла уцелеть рация или хоть какая-нибудь захудалая связь, и оттуда вступить в вербальный контакт с берегом, чтобы немножко охладить пыл удалых киборгов; либо не терять попусту время, а кубарем нестись вниз, найти Ганина и уже вдвоем с ним через иллюминатор выбраться наружу пускай и посредством ныряния в хоть и теплую, но все — таки не слишком приветливую водичку отарского порта. Здесь тоже риск оказаться помеченным в лоб невидимым снайпером был велик, поскольку со стороны моря в сотне метров от парома качались на волнах четыре пограничных катера. В конечном счете выбор за меня сделало мое неугомонное тело. Прежде чем сознание смогло адаптироваться к новой обстановке, руки сами вцепились в гладкие поручни ведущего вниз трапа, а ноги — независимо от головы — зашуршали по декорированной красной дорожкой лестнице.

Указатель, привинченный к стене слева от схода с трапа, сообщил мне, что я попал на верхнюю грузовую палубу хотя, на мой неморяцкий взгляд, это была никакая не палуба, а самый настоящий трюм, так как освещение здесь было искусственное, ибо солнце не имело никакой возможности пробиться во чрево парома сквозь немногочисленные иллюминаторы. Как и следовало ожидать, палуба была заставлена машинами. Одного взгляда хватило на то, чтобы понять: груз знакомый, накамуровский, эксклюзивный — внедорожников и паркетников на пару сотен миллионов иен, а ведь, судя по тому же указателю, внизу была еще одна, вторая, палуба, которая тоже небось не пустовала.

Я шагнул в молчаливое и неподвижное автомобильное стадо, и чуткое ухо мое уловило легкое постороннее шуршание, приклеившееся к шелесту моих туфель. Повернуться на второй источник шума я не успел. Зато на пару секунд превратился в космонавта. Или астронавта — бог их разберет. Мой друг Ганин всегда учит, что космонавт — это русский астронавт, а астронавт — это американский космонавт, и пугать эти два слова никак нельзя. Почему нельзя — мне непонятно, как, впрочем, и много чего еще в великом и могучем русском языке Белинского и Гоголя. И особенно непонятно, как называть наших, японских покорителей космоса, которые летали к звездам как с профуканного Россией в пользу безлошадного Казахстана Байконура, так и с курортного мыса Канаверал в благословенных Штатах. Ведь по логике Ганина и всей этой его филологической шатии — братии получается, что летавший в девяностом на советском «Союзе» щелкопер — бумагомарака Тойохира Акияма — это космонавт, а парившийся в девяносто втором на «Эндеворе» с американцами выпускник одной из лучших в Саппоро старших школ — «Токай даи — ён» — Мамору Мори — астронавт. Логики никакой, потому как ни первому ни второму на орбитальных станциях ничего делать самостоятельно не разрешалось, и вернулись они оба оттуда все с забинтованными руками, поскольку, как говорят знающие люди, ни русские, ни американцы им, бедолагам, ни к чему там прикасаться не разрешали, а им, как и всем нам — любопытным и пытливым японцам, очень хотелось к чему-нибудь прикоснуться, хотя бы разок и хотя бы мизинчиком. Мне же, оказавшемуся вдруг в состоянии невесомости, подумалось не только о забинтованных руках, но и о грядущей судьбе всего моего бренного тела, ибо состояние невесомости должно было вот — вот закончиться, поскольку летел я не по кругу, в долгий облет нашего родимого голубенького шарика, а по короткому штыкообразному вектору упиравшемуся своей острой стрелой в темно — желтую трюмную стену. Шмякнувшись об нее лягушкой, вырванной из материнского лона родного болота мощным ураганом, я решил прежде всего выяснить — космонавт я или астронавт, то есть кто лишил меня на время тягостного ощущения весомости мерзкой, вечно в чем-то нуждающейся и постоянно чего-то требующей плоти — русский или не русский.

Разглядев обидчика, я понял, что я все — таки не космонавт: на меня надвигался, подобно арктическому ледоколу грозный Накамура, из-за пояса у него выглядывала рукоятка пистолета, и мне нужно было подсуетиться, чтобы он его не успел выдернуть из-за широкого ремня. Я вскочил на ноги, подивившись по ходу той легкости, с которой мне удалось это сделать после тесного контакта со стеной, и порадовавшись своей неплохой подготовленности к смертельным перегрузкам, ожидающим каждого, кто осмелится проникнуть в леденящее душу и тело безвоздушное пространство. Затем я отскочил вправо, пытаясь выиграть пару секунд для рекогносцировки и перестройки своих нестройных и поредевших рядов. Приятной неожиданностью стало то, что Накамура не торопился доставать пистолет: он двинулся в моем направлении, прижав пудовые кулаки к шарообразной груди и опустив голову.

— Бить будешь? — Мне пришлось поинтересоваться его намерениями, хотя, понятное дело, от его ответа мало что зависело.

— А что? Ты против? — проговорил Накамура невидимым из-за кулачищ ртом.

— Конечно, против, — начал хорохориться я в надежде разглядеть в своих окрестностях какую-нибудь железяку.

Но железяки не было. Кругом были только драгоценные машины— и больше ничего. В этот момент где-то в глубине что-то подозрительно проскрипело, словно человек — невидимка снял с ручника один из джипов, но мне было уже не до невидимок, поскольку грузный Накамура качнулся влево и выкинул вперед правую руку Я успел откинуться назад: сначала шершавый накамуровский кулак, не достав цели, чиркнул меня по носу, а затем сразу же мой затылок ощутил твердое сопротивление стенки, о которую я непроизвольно в этом своем откатном движении ударился. Пока я соображал, куда нырять — вправо или влево, Накамура сделал шаг вперед и принялся настойчиво проверять степень накачанности моего пресса. Я, слава богу, успел напрячь живот, что позволило мне не только достойно снести выпавшее на мою брюшную полость испытание, но и дважды съездить Накамуре по его сосредоточенной роже, благо руки оставались свободными. Накамура, видно, обиделся на отсутствие паритета в направлениях наших ударов, и мой затылок вновь испытал на прочность судовую переборку. На этот раз удар был настолько силен, что я вдруг почувствовал прилив знакомой уже истомы и апатии. Терять сознание во второй раз за день не в моих правилах, но Накамура оказывался сейчас явно сильнее. Сил на нанесение ему сколько-нибудь существенных ударов у меня уже не оставалось, и я уповал лишь на то, что мои оборонительные приемы вымотают Накамуру до того, как я опять отрублюсь. Я прикрывался согнутыми в локтях руками, разворачивал то налево, то направо свой слабеющий каждую секунду торс и все реже помышлял о сколь-нибудь активных противодействиях этому типу, отводившему душу за все последние унижения, что ему пришлось терпеть от меня и Ганина.

В глазах моих вдруг начало темнеть, и я было решил, что это конец и что спасительного «люгера — парабеллума» у меня в кармане так и не появилось, но через мгновение понял, что я еще в порядке и что это темнеет пространство за спиной Накамуры. Я собрал в невразумительный правый кулак последние силы, отбил левым предплечьем очередной хук и правой на пару секунд прервал работу накамуровской молотилки. От моего удара в верхнюю челюсть Накамура малость окривел и попятился назад. Образовавшегося между нами полутораметрового пространства мне хватило, чтобы разглядеть причину угасания дневного света за спиной бандита. Прямо на нас пока медленно, нос постоянным ускорением катился серебристый «мицубиси — паджеро — челленджер», за лобовым стеклом которого болтался голубенький болванчик Дораэмон. Звука мотора не было слышно, и я не сразу понял, как это так безмолвный джип умудряется ползти вперед по идеально горизонтальному полу. До нас с Накамурой ему оставалось метров пятнадцать — «челленджер» постепенно набирал скорость, а Накамура, не подозревая о том, что на него в прямом смысле наезжают, очухался, тряхнул головой и вновь двинулся на меня. Я сообразил, что если ко мне и придет сегодня чудесное спасение, то придет оно именно в облике этого серебряного внедорожника, потому как ничего, кроме массивных, тяжеловесных джипов, вокруг меня на этой палубе не было, а на нижнюю Накамура меня вряд ли пропустит.

Чтобы оставить себе хотя бы узенький простор для маневра, я шагнул чуть вправо и, не надеясь на попадание, метнул в сторону Накамуры левую ногу. От удара он уклонился, но при этом вновь отступил на шаг: Безмолвный «челленджер» был уже в метре от его спины, и тут только этот тихоходный внедорожник соизволил подать голос.

— Ныряй, Такуя, ныряй! — раздался из-за него поросячий визг моего друга Ганина.

Накамура замер от неожиданности и сделал попытку обернуться. Мне же пришлось не искушать судьбу попыткой спокойно разобраться что здесь к чему и скорее нырять вперед, под «челленджера», памятуя слова всезнающего Ковриги о его высоком клиренсе. Все произошло синхронно, как в плавании сексапильных русалок с лоснящимися ногами и зашпиленными бельевыми прищепками носами: я рыбкой пролетел в сантиметре от несколько опешившего Накамуры и плюхнулся брюхом на пахнущий горелой резиной пластиковый пол прямо под тускло поблескивающий бампер, а Накамура, обернувшись и увидев наконец свою «внедорожную» погибель, стал опускаться вниз. Вот в этом-то, как я понял задней — точнее, затылочной — мыслью, и была его ошибка. Если бы он продолжал оставаться на ногах, толчок разогнанного сообразительным Ганиным до довольно приличной ударной скорости «челленджера» пришелся бы на его ягодицы и поясницу, то есть все было бы не так страшно, учитывая довольно высокий профессиональный уровень наших хирургов и урологов. Но он, бестолковый, сдуру стал приседать, видно от испуга и груза ответственности за состояние собственного здоровья, да еще при этом принялся разворачиваться лицом к прущим на него двум с лишним тоннам грозного хромированно-никелированного металла, на который брёхлый Катагири копил денежки в течение двух с половиной лет. Я уже полностью приземлился под днищем джипа, сместился чуть влево, где просвет был чуть больше заявленных в инструкции 215 миллиметров, и скользил пузом по вонючему пластику пола, вжимая с обратной стороны в измятый Накамурой живот свой драгоценный зад и защищая обеими руками от злокозненных элементов трансмиссии (главным образом от хваленого самоблокирующегося дифференциала в заднем мосту) драгоценный скальп, когда сзади раздался тупой удар, за ним — приглушенный хруст опутанной удавами мускулов широченной грудной клетки опрометчиво присевшего Накамуры, а затем до меня донеслось и последнее слово, сказанное Накамурой в его земной жизни, которое в переводе на протокольный язык скромницы — сержанта Сомы прозвучало бы как «самка собаки». «Кенгурятник» сделал свое дело — «кенгурятник» может быть свободным… Я оглянулся назад: мой обидчик лежал теперь под самым бампером уперевшегося своим бульдожьим рыльцем в стену «мицубиси — паджеро — челленджера» на боку, левой щекой прижимаясь к полу. Его ставшие в одночасье стеклянными некогда грозные карие глаза пристально разглядывали узор на подошве моего левого ботинка, а изо рта тонкой струйкой стекал под щеку алый кетчуп.

— Жив, Такуя? — обратились ко мне ганинские ноги. — Сам выберешься, или все — таки клиренс у этого «паджеро» недостаточно высокий? Я вроде подвеску-то поднял, чтоб тебе попросторнее было…

— А) жив, б) выберусь сам, в) клиренс нормальный и г) это не совсем «паджеро», а «паджеро — мать — его — челленджер». — Я попытался заглушить тупую боль во всех частях своего многострадального тела хиленьким чувством юмора и, подобно герою рассказа какого-то, по словам эрудита Ганина, гениального австрийского еврея, прожившего, правда, почему-то всю свою сознательную жизнь в чешской Праге, на брюхе и локтях, подобно гигантскому таракану, выполз из — под джипа.

— Тяжелый, зараза! — деловито посетовал Ганин, постукивая ладонью о ладонь.

— Кто, Накамура? Ты его чего, поднимать собрался и на себе на берег переть?

— Дался мне твой Накамура! — добродушно парировал мой светлоглазый спаситель. — «Паджеро» этот! «Челленджер» твой… Еле — еле с места сдвинул! Но разгоняется хорошо: двадцать секунд — и все тридцать километров в час! А вот если б у меня ключик был…

— Ага, тридцать! Чтоб его вручную до тридцати разогнать, тебе нужно свой русский язык бросать и в тренажерных залах дневать и ночевать…

— Да, видно, придется, — съязвил Ганин. — Тебя в следующий раз чем от бандитов отбивать — «мицубиси» или «тойотой»? А может, «тигром» ковригинским? Починю его — и спасать тебя буду!

— До Ковриги еще добраться надо… А ты вообще с парома почему не свалил? — пропустив суперменовскую колкость мимо ушей, поинтересовался я у самодовольного Ганина и попытался без особого успеха нащупать на воловьей шее свежеиспеченного покойничка остатки пульса.

— Не наплавался еще, — отозвался он тоном дерзкого корсара. — Готов?

— Кто? Я? К труду и обороне? Или к безделью и атаке? — Мне ужасно нравится в таких вот случаях возвращать Ганину все те подначки и приколы, которым он меня время от времени обучает.

— Да не ты, Такуя, не ты! Накамура наш родимый…

— Накамура-то готов, а вот мы с тобой к дальнейшим пертурбациям как-то не очень. Давай-ка валить отсюда — сейчас штурм начнется.

— Какой штурм! Кого и чего тут штурмовать, Такуя?

— А черт их знает, сколько их тут!

— Да я думаю, немного. Собственно, в трюме я только двоих видел: вот этого бугая и еще одного — приятеля нашего. Я здесь давно ошиваюсь, минут двадцать под этими внедорожниками — паркетниками ползаю. Остальные на палубе остались.

— Не остались, — вспомнил я упавшего подстреленным тетеревом Ито. — Палуба, по-моему, чистая.

— Ну давай тогда вниз! — прокричал беспечный Ганин и поскакал к лестнице.

— Ты куда! Сдурел совсем! — заорал я ему в затылок.

Бегает Ганин для своего возраста здорово, а у меня после форсированной физподготовки ноги передвигались не так резво, как обычно, так что Ганина я настиг уже на трапе, ведущем на вторую нижнюю палубу, позорно названную им трюмом. Вечно он все путает, впрочем, на критику времени уже не было. Стоило мне ступить на первую ступеньку, как вдруг в левое полушарие моего мудрого мозга ударила светлая мысль о том, что в погоню за последним, как утверждает всезнайка Ганин, нашим приятелем мы отправились с пустыми руками — не в смысле без подарка, а в смысле — невооруженными. Я автоматически провел левой рукой по поясу не обнаружил на нем заветного куска вороненой стали, нашпигованной беспощадным свинцом, и резко развернулся на сто восемьдесят градусов — словно та английская буква «R» в названии американского игрушечного магазина в «Саппоро фэктори». Я пересек утомительно длинную палубу путем внедорожника, подарившего мне драгоценную возможность узнать, чем все это закончится, обошел спасительный «челленджер», наклонился к коченеющему владельцу «Ред-шопа» и выдернул ненужный ему теперь пистолет. В это время из зияющего вдалеке спуска на нижнюю палубу послышался шум, и мне пришлось жать на свой внутренний акселератор, чтобы исхитриться досмотреть этот закрученный нами с Ганиным боевик вместе с моим бестолковым соавтором.

Я вновь ступил на палубный трап и вдруг почувствовал, что за те две минуты, что потребовались мне для того, чтобы вновь оказаться во всеоружии, здесь произошли какие-то изменения. Не внешние, нет — внизу впереди была все та же не слишком призывная темнота, — а эфемерные и бесплотные, точнее, эфирные: снизу теперь чувствительно тянуло бензином, а такой запах в закрытом, плохо проветриваемом помещении, как мне известно из личного опыта, не сулит ничего позитивного и жизнеутверждающего.

Пока я нетвердыми ногами шуршал по трапу, в глубине второй нижней палубы раздалось несколько глухих ударов по металлу а за ними последовала мышиная возня человеческих тел. Кто-то кому-то что-то сказал, кто-то кого-то чем-то ударил, и кто-то кого-то за что-то начал душить, потому как возня быстро закончилась и шуршание трансформировалось в нечто среднее между воем собаки и стоном японской поп — звезды Хамасаки, которая упорно пытается выдать его за пение, что, судя по ее колоссальным доходам, пока ей удается делать. Я снял с предохранителя накамуровской трофей и шагнул в пахнущий бензином полумрак. На первый взгляд, если бы не резкий запах дорожающего из год в год топлива, вторая нижняя палуба ничем от первой нижней не отличалась: те же стоящие впритык друг к другу «сурфы», «лэнд — крузеры» и «труперы» и тот же шершавый пластиковый пол. Только здесь почему-то из — под каждого джипа вытекали увеличивающиеся в размерах пахучие лужицы, и я автоматически огляделся вокруг на предмет того, не окажется ли здесь случайно желающих закурить. Таковых не оказалось, но в глубине палубы опять послышалось сдавленное поскуливание, исходившее явно из человеческой гортани, и я продолжил свой неспешный путь вдоль вожделенных владивостокскими и находкинскими номенклатурщиками и бандитами внедорожников. У всех у них на задних крыльях, снизу зияли рваные раны, из которых на пол струился бензин.

Стоило мне дойти до конца прохода, как слева моим карим очам открылась не внушающая оптимизма картина. У громадного черного «лэнд — крузера» стоял шатающийся от боли и бесстрашия скалоподобный Коврига, а за лобовым стеклом на водительском месте джипа дергался в поэтике нуждающегося в срочной психотерапии мим — марионетка — взъерошенный и явно чем-то недовольный Ганин. Я решил не нервировать их обоих и остановился метрах в десяти от эпицентра в ближайшей перспективе, как подсказывало мне мое чувствительное сердце, трагических событий. Потом, отматывая в памяти назад документальную ленту бездушно запечатлевшую на жесткий диск моего светлого мозга все произошедшее в те минуты на второй нижней палубе, я, конечно, понял, что на все про все у меня ушло не более семи секунд. Именно семи, а не десяти, как могло бы показаться несведущему человеку Но осознал я это несколько позже, когда все уже отгремело и все уже оттрубили, а пока же летевшее до того серебряной стрелой «синкансена» время для меня вдруг почти остановилось, его течение увязло в позорном для рода Минамото липком страхе за будущее двух из трех забравшихся в автомобильные джунгли для выяснения сложных международных отношений взрослых семейных мужчин.

Первым делом мне пришлось напрячься и разъединить в сознании рецепторы, принимающие зрительные сигналы с правого и левого глаза, то есть, проще говоря, заставить глаза смотреть раздельно — каждый на свой объект. Этой техникой я овладел еще в старшей школе, когда нужно было одним глазом следить за написанием учителем на доске хитроумных, но ужасно скучных китайских иероглифов, а другим — не без удовольствия шарить по персиковым коленкам сидевшей в соседнем ряду Аи Хонда, носившей в классе самую короткую юбку. Итак, на этот раз левому глазу достался суетящийся и явно не удовлетворенный своим нынешним положением Ганин, а правому — нервно ухмыляющийся Коврига, который вытаскивал из правого кармана тугих джинсов какой-то маленький предмет. Параллельно пришлось напрячь и слух, поскольку источников шума здесь было как минимум два: орущий благим матом сквозь лобовое стекло изнутри джипа Ганин и гулкое эхо легких ударов, сотрясавших весь корпус парома извне. Одновременно я стал поднимать пистолет в направлении Ковриги, отметив при этом, что лоб этого русского бугая будет пошире, чем у Ито, и, следовательно, пометить его кастовой индусской родинкой особого труда не составит, тем более что то, что он доставал из кармана, пистолетом явно не являлось.

За первую секунду раздвоенного наблюдения мои глаза выяснили следующее: бестолковый Ганин сидит в водительском кресле, притянутый к нему обоими ремнями безопасности за видимые мне плечи и горло и, очевидно, за невидимые мне живот и поясницу, а Коврига достает из кармана позолоченную зажигалку Продолжая правым глазом отслеживать движение его руки с зажигалкой, мне с большим сожалением и глубокой досадой пришлось констатировать тот факт, что неумолимая рука коварного Ковриги тянется к уже открытой, видимо, им же крышке топливного бака на левом заднем крыле «лэнд — крузера». Уши же мои смогли, во — первых, различить приглушенные толстым стеклом истошные вопли Ганина, который орал: «Убей его, Такуя! Убей!», а во — вторых, осознать, что рокот-топот с верхней палубы становится все громче и что это спецназовцы топчут зыбкое мироздание обреченного на недобрую память российского парома. К их размеренному топоту иных звуков, типа выстрелов и взрывов, подмешано не было, из чего я поспешил сделать вывод, что передо мной стоит сейчас последний из могикан, то есть кровожадный бандит из накамуровской группы. Времени на анализ собственных эмоций по поводу того, хорошо это или не очень, у меня уже не было. Еще секунды мне хватило на то, чтобы представить себе не самые радостные последствия помещения пироманом Ковригой зажигалки в бензобак «тойоты», тем более что, как теперь стало ясно, последние десять минут Коврига занимался исключительно порчей топливных баков загнанных на закрытую палубу шести— и восьмицилиндровых лошадей. Непонятно только было, куда подевалось орудие его разрушительного труда и что заставило его не дырявить бензобак «лэнд — крузера», а открывать его, как это делают все порядочные люди.

Пристрелить Ковригу прямо сейчас, по истечении первых трех секунд, труда особого для меня не составило бы. Он, паразит, и не думал уворачиваться — просто вкладывал в движение своей правой руки необходимую силу чтобы как можно быстрее втолкнуть зажигалку в жерло бака, и при этом уже второй раз нажимал большим пальцем на язычок, чтобы высечь пушкинско-большевистскую искру из которой еще со времен опальных декабристов известно что возгорится. Но я скосил себе под ноги левый глаз, который уже собрал внутри «лэнд — крузера» всю необходимую информацию по Ганину (правый тем временем соединил в единый отрезок пистолетную мушку и центр ковригинского лба), и нажимать на спусковой крючок внезапно расхотелось: подо мной растекалась прозрачная пахучая лужица, тянувшаяся прямо к подошвам ковригинских ботинок. Разумеется, я не стал судорожно хватать себя за причинное место, чтобы убедиться в том, что эта лужица не является результатом самопроизвольной работы моих замечательных почек, — в своих внутренних силах, как моральных, так и физических, я уверен всегда. Но стрелять в лоб этой скотине я передумал: у меня ведь не гранатомет в руках — от пистолетной пули он может рухнуть не только назад, что было гарантировано, если бы я делился в него сейчас из противотанкового ружья или царь — пушки, но и вперед, и тогда выбившееся в этот момент из заточения пламя его зажигалки охватит меня до самой души, а заодно унесет к праотцам души тех суровых безмолвных ребят, которые топчут сейчас верхнюю палубу в оперативных поисках нехитрой пиротехнической истины, не говоря уже о дорогостоящем плавучем реликте бессмертной советской эпохи, в брюхе которого мы с Ганиным и Ковригой разыгрывали шекспировские страсти.

Но и не стрелять было уже нельзя. Не потому; что подобный прикованному к скале Прометею Ганин продолжал бросаться из-за выпуклого лобового стекла огненными призывами «Убей его, Такуя! Убей!» (нашел время свою киноклассику цитировать, придурок!), а потому что ковригинской зажигалке до бензобака оставалось не более пятнадцати сантиметров хода. Мне нужно было выиграть две секунды— мне до зарезу нужны были эти две секунды: чтобы определить, что за пистолет у меня сейчас в руках, и чтобы из — под длинного правого рукава ковригинской рубашки показался бы наконец-то его драгоценный браслет. Итак, все внимание пистолету — это задача для свободного последние — две секунды левого глаза — и на правое ковригинское запястье — это должно делать мое правое око. И чтобы замедлить течение и без того почти остановившегося времени, подключаем наследственное красноречие:

— Давай, Коврига! Жги! Рви все К чертям собачьим!

— Даю, Минамото, даю! — отозвался ехидный Коврига, машинально остановив свою руку в пяти сантиметрах от бака. — Сейчас полетаете у меня над Хоккайдо! Ангелы собачьи!

Ну вот и все, разговоров больше не будет — мне сейчас в жизни уже ничего не нужно. Решение созрело, время подошло, пора кончать всю эту мистерию — буфф. Правый глаз ухватил кромку показавшегося наконец-то из — под черного рукава золотого браслета, а левый доложил, что от Накамуры мне достался чудесный российский «токарев», который в теории выпускает за секунду две пули, а на практике — полторы. Это замечательно, что в руках у меня именно «токарев». Русские могли «подарить» Накамуре, скажем, «макарова» — тоже неплохая пушка. Однако у «макарова» ствол покороче, а мне сейчас придется работать ювелирно. Кроме того, «макаровский» калибр — девять миллиметров — превращает его на короткой дистанции действительно в пушку «Токарев» же для задуманной мной хирургической операции годился как нельзя лучше.

В следующие две секунды время вернулось в свое обычное русло. Я вцепился теперь уже обоими глазами в широкое ковригинское запястье, под самый верхний обрез поблескивавшего в прохладной полутьме браслета, которому мною была уготована важная роль одновременно и рычага, и резака, и, поддерживая левой рукой правую, трижды нажал на спусковой крючок.

Результаты моей скоростной стрельбы тут же оказались налицо, вернее, на лице — на лице у обескураженного Ковриги, который, видимо, еще мгновение назад был свято уверен в том, что меня интересует только его широкое чело и что если ему уготована смерть, то вместе с собой он захватит на тот свет и меня, и Ганина, и жирные сливки хоккайдской спецназовской элиты. Глупый — глупый Коврига!.. Чело его осталось нетронутым (дался мне его лоб!), и вылетевшие одна за другой в течение двух секунд три «токаревские» пульки ушли в другом направлении: округлившиеся от внезапной перемены моих планов мутные глаза Ковриги глядели теперь уже не на меня — они смотрели туда, где только что был его мощный правый кулак с полыхающей зажигалкой, а теперь багровел кусок дымящегося мяса с двумя белеющими обломками костей посередине. Как я верно рассчитал, отсеченный от запястья тремя пульками кулак доморощенного Прометея с щегольской зажигалкой отлетел назад на безопасные метров пять — шесть на сухую пока еще территорию и теперь мирно лежал на полу в скромной лужице малиновой крови с малюсеньким олимпийским факелом посередине. Я еще пару секунд продолжал держать обеими руками добросовестно сделавшего свое дело «токарева», чтобы убедиться в отсутствии у ставшего в одночасье на своем криминальном производстве инвалидом Ковриги иных планов, кроме как только рухнуть на залитый вонючим бензином пол, а также чтобы подмигнуть левым глазом замолкшему вдруг Ганину; который почему-то вдруг прекратил требовать от меня убить гада Ковригу и своими огромными глазищами пялился вместе с ним на обрубок ни для кого теперь не опасной ковригинской руки. Падать Коврига все никак не хотел, как, впрочем, и подавать голос — понятное дело, трудно вот так вот сразу подыскать нужные слова для того, чтобы охарактеризовать свое новое спиритуальное состояние после столь неожиданной телесной метаморфозы. Мне же нужно было обезвредить его отделенную от запястья кисть, как, впрочем, и его самого.

Я шагнул к Ковриге — он остекленевшими глазами продолжал сверлить свою укороченную руку и мне показалось, что опешил он не столько от боли (я-то знаю, что настоящая боль придет секунд через тридцать — сорок, а пока ничего не чувствуется…), сколько от неожиданности. Он, видимо, все — таки подготовился к коллективной смерти в геенне огненной, а я его вдруг этой радости лишил, да еще и изувечил мимоходом. Мне пришлось надавить ему на крутое плечо, чтобы он сел на пол и прислонился к дверце спасенного мной «лэнд — крузера». Осторожно, чтобы не запачкаться в ковригинской крови, я заглянул ему за спину на предмет пистолета, не обнаружил его, затем подмигнул ошеломленному Ганину и подошел к ковригинской кисти. Ампутированный мною кулак уже наполовину разжался, золоченая зажигалка спокойно лежала на полу, и из— нее мирно вытекала сине — оранжевая струйка. Я нагнулся, поднял ее, задул и засунул в карман брюк. Прикасаться к осиротевшей правой ковригинской кисти я не стал — прежде всего, из брезгливости, да и чего к ней прикасаться-то теперь…

Коврига сидел, прислонившись к левой задней дверце джипа. Он оставался в сознании, что меня несколько беспокоило, потому что мне нужно было обогнуть машину и освободить из пут плененного Ковригой Ганина. Оставлять же его без присмотра было рискованно. Я ткнул пальцем в крышку бензобака — она с мягким щелчком закрылась. Запах разлитого Ковригой бензина становился невыносимым, а пчелиный гул, несшийся сверху уже перерос в отчетливый топот. Спецназ был уже на подходе, и ко встрече с ним нужно подготовиться: ведь не дай бог выскочит откуда-нибудь хоть одна искорка — и все, поминай как звали и как имя твое писали. Сначала все — таки — Ганин, но для этого надо обойти «лэнд — крузер», а Коврига все никак не хочет закрывать глаза. Я нагнулся к двери и прокричал внутрь:

— Ганин, ты в порядке?

— Я да, а он? — поинтересовался Ганин судьбой своего обидчика.

Я сообразил, что, как только я усадил Ковригу на пол, Ганин перестал его видеть.

— Он тоже в порядке. — Я посмотрел на белого как первый хоккайдский снег Ковригу. — Ты меня развяжешь или нет, Такуя? — прокричал обеспокоенный моей медлительностью Ганин.

Я не стал баловать его вербальным ответом, только кивнул, сказал сам себе: «Береженого Бог бережет!» — и за шиворот стал поднимать Ковригу В другой ситуации я бы посетовал на отсутствие у меня наручников, но в сложившейся ситуации одно из кандальных колец было просто не на что надевать — есть над чем подумать конвойной службе, которая будет теперь таскать Ковригу на допросы и в суды. Он был явно готов к тому что я потяну его за собой на другую сторону джипа вызволять Ганина. Сохраняя в себе остатки сознания, он своими нетвердыми ногами помог мне перевести его в вертикальное положение. Говорить он уже не мог — только продолжал стрелять глазами то по своему окровавленному обрубку то по принадлежавшему ему еще полминуты назад куску тела, валявшемуся поодаль. Я толкнул его сначала к капоту, затем в два приема передвинул к правому переднему крылу и здесь опять усадил его на пол. С нашим приближением Ганин заерзал, как начинает не находить себе места шаловливый щенок, которому хозяин одним только видом своим посулил скорый вывод на прогулку. Я открыл водительскую дверь и начал искать концы и начала ремней безопасности, которыми ловкий Коврига пригвоздил моего друга к кожаному креслу.

— Он две петли в один замок засунул, гад! — пояснил мне ситуацию Ганин. — Здоровый, собака!

— А ты куда смотрел? — Я нагнулся к животу Ганина и нащупал у него под левой рукой, притянутой к левому боку замок, в который действительно были вогнаны сразу две металлических петли ременных застежек. Я обернулся к Ковриге:

— Эй, Коврига, у тебя нож есть?

Тот даже не соизволил поднять на меня глаза и продолжал окроплять окрестности клюквенным соком.

— Нет у него ножа! — сообщил мне Ганин. — И пистолета у него теперь нет! Где твой черный пистолет, Коврига, а?

— А где его черный пистолет, Ганин?

— Тю-тю! Вон видишь сзади иллюминатор разбитый?

— Ну вижу!

— Это я его пистолетом! Он, козел, думал, он тут один все баки монтировкой пробьет и запалит наш родимый «Сахалин—12»! Я и монтировку у него выбил! Она где-то там, за машинами, валяется…

Мне надоело возиться с мертвым замком, и я решил подойти к решению проблемы с другой стороны, благо Ганин напомнил про пистолет.

— Ну-ка, Ганин, отогнись влево на сколько можешь, — приказал я уже начавшему расслабляться после шоковой терапии сэнсэю.

Ганин покорно наклонился и закрыл глаза, чтобы не смотреть на мою расправу с самыми прочными в мире ремнями безопасности. Я поднес к верхней петле на дверной стойке накамуровского «токарева» и дважды нажал на спусковой крючок. Петля разлетелась вдребезги, ремень разорвался, а Ганин истошным голосом завопил:

— Совсем сдурел, мент проклятый! Ты чего делаешь!

В это самое мгновение у меня за спиной послышалось змеиное шуршание, и зычный самурайский голос приказал:

— Брось оружие! Всем руки за голову!

Я решил опять — таки не искушать судьбу и не стал поворачиваться к спецназовцам — просто выронил на пол себе под ноги пистолет и пнул его пяткой по направлению к обладателю командного голоса. Вместо ожидаемого шороха послышалось глухое хлюпанье. Ганин, прикрытый моей спиной, начал осторожно стаскивать с себя расстрелянные путы, а я стал постепенно выпрямляться.

— Лицом ко мне! — приказал все тот же голос, и я развернулся навстречу дюжине черных зрачков короткоствольных автоматов, за каждым из которых синели непрозрачные маски и матовые каски неутомимых борцов с террором и агрессией. Левый глаз машинально скользнул в сторону Ковриги: тот сполз вдоль крыла на пол и лежал теперь, прислонившись левой щекой к колесу Глаза его все так же были открыты, но ковригинский взгляд был уже лишен прежней осмысленности и сфокусированности.

— Я майор Минамото, полиция Хоккайдо, русский отдел, — бросил я в прикрытые пластиком лица.

— Документы есть? — поинтересовалась единственная умевшая говорить маска.

— Документов нет. Все осталось на палубе.

Спецназовцы, подобно роботам, зашелестели языками и завертели головами в направлении друг друга.

— Тут бензин разлит, осторожней, пожалуйста, ребята! — Мне надо было охладить пыл разгоряченных парней, которым сегодня толком поработать не удалось, да и самому успокоиться, а то, как на меня кричать начинают, я прямо сам не свой становлюсь.

Говорящая маска откинула забрало, из — под которого показались суровые скулы и узкие лезвия глаз, наклонилась к полу и выудила из бензиновой лужи отфутболенный мной пистолет. Старший офицер обтер «токарева» рукой в перчатке, запихнул его за широкий кожаный пояс своего антрацитового комбинезона. Окружавшие его бойцы синхронно открыли лица, и теперь на нас смотрели не только двенадцать стволов, но и двадцать четыре охотничьих глаза. Единственный удостоивший меня словесного внимания спецназовец еще раз внимательно рассмотрел нас троих, вытащил из поясного кармана рацию и начал что-то в нее нашептывать. Полминуты мы провели в молчании, отчего запах бензина становился все более и более невыносимым. Старший спецназовец закончил заочное выяснение моей личности и резко помягчевшим голосом спросил:

— А кто это с вами, господин майор?

По «господину майору» я понял, что передо мной максимум капитан, расслабился и шагнул ему навстречу. Одиннадцать опустившихся было зрачков тут же синхронно поднялись и вперились мне в солнечное сплетение. «Вероятно капитан» быстро вскинул руку и автоматы опять повесили носы.

— Это преподаватель полицейской академии Ганин, а это, — я кивнул на застывшего в неестественной позе на левом боку новоиспеченного инвалида, — господин Коврига из группировки Накамуры.

«Вероятно капитан» снова стал что-то нашептывать в рацию. Мне это переставало нравиться, поскольку продырявленные Ковригой бензобаки опустошались со всей силой:

— Извините, как вас по званию, но тут бензин на полу. Лучше бы нам всем подняться наверх и вообще покинуть судно.

Спецназовец закончил переговоры, засунул рацию в чехол и подал своим орлам односложную, недоступную понимаю посторонних команду — что-то типа русского «Геть!», которую его бойцы кинулись выполнять по-разному. Двое прыгнули сквозь нас с Ганиным к искалеченному Ковриге, подняли его на свои плечи и потащили к лестнице. При этом ни покряхтывания, ни попыхивания ими не издавалось, что свидетельствовало об их неплохой физической подготовке, поскольку здоровяк Коврига явно тянул на центнер с лишним. Еще двое обступили меня с обеих сторон, другая пара взяла в клещи Ганина, и нам жестами было предложено подниматься наверх. Оставшаяся пятерка в мгновение ока рассыпалась по палубе — видимо, в поисках какой-нибудь взрывоопасной пакости, которую оставляют после себя на паромах и танкерах такие вот Ковриги. Отдававший команду дождался, когда мы тремя тройками стали восходить к свету божьему и когда великолепная пятерка исчезнет из его поля зрения за комодами внедорожников, и только после этого тоже зашагал по трапу.

Мы доползли до верхней палубы, по которой небольшими кучками по-тараканьи передвигались спецназовцы. Те двое, что вели впереди меня Ковригу мои провожатые и следующие за нами ребята, сопровождавшие Ганина, синхронно откинули свои забрала, и только еще начинающее закатываться за горизонт в сторону не дождавшихся очередной партии паркетников Владивостока и Находки солнце плеснуло им в лицо ядовитой золотисто — лимонной кислотой. Я тоже на миг зажмурился, а когда открыл глаза, обнаружил рядом с собой не двух безмолвных рыцарей, а «вероятно капитана». Но кроме зрительных образов, органы моего внимания восприняли еще и негромкий хрустящий звук, удивительно похожий на тот, что десять минут назад издало тело Накамуры, раздавленное «кенгурятником» многотонного «челленджера». Я глянул вперед и увидел, что спецназовец, подпиравший широкое тело Ковриги слева, вдруг стал оседать к палубе, а голова его под подозрительно острым углом упала ему на левое плечо. При этом спецназовец справа, напротив, стал подниматься вверх и через секунду уже барахтал в воздухе ножками.

На то, чтобы догадаться, что киборг Коврига вдруг чудесным образом ожил, левой, здоровой рукой обвил шею несшего его спецназовца и по-удавьи раздавил ее, ушло у меня менее секунды. Одновременно стало понятно, что правый спецназовец пока жив, поскольку без кисти руки Ковриге было трудновато свернуть ему шею, но тем не менее сил для того, чтобы придушить его и приподнять над палубой, у него все еще доставало. «Вероятно капитан», как я понял, оказался натурой впечатлительной и расторопностью в мыслях не отличался, потому что я, несмотря на радикально изменившуюся ситуацию, сумел быстренько подавить в себе чувство самосохранения и сделать полшага вперед, а спецназовский босс окаменел от внезапного ковригинского воскресения и остановился чуть позади меня.

Освободившейся от одного из опекунов левой рукой Коврига вырвал у другого, беспомощно барахтавшегося под ковригинской культей, автомат и развернулся к нам. Картина, надо сказать, была не для слабонервных. Коврига окровавленным обрубком продолжал прижимать к себе за шею опешившего спецназовца, к его чести молча сносившего столь неожиданно свалившиеся на него унижение и позор. Левой рукой бандит поднял автомат над головой и дал очередь в небо. То, что у приличных людей называется лицом, у Ковриги было абсолютно белого цвета, как — будто кто-то из ведших его спецназовцев бросил ему в переднюю часть головы горсть полупрозрачной рисовой муки. Одновременно с автоматной очередью на этом белом фоне вдруг появилось черное пятно, из которого на палубу полетели грозные слова:

— Дорогу суки! Всех положу!

Спецназовцы, рыскавшие по палубе, на миг замерли, а затем синхронно сконцентрировали все свое субординационное внимание на «вероятно капитане», сопевшем у меня за левым плечом. Краем глаза я заметил, как он едва уловимым жестом взлетевшей руки остановил своих бойцов, готовых к немедленным радикальным мерам. Не знаю, как спецназовскому командиру и его подчиненным, но мне уже не было страшно, причем — совсем. Ганин стоял позади меня, прикрытый мною же от потенциального обстрела, Коврига мог действовать только левой, пусть и вооруженной теперь рукой, и, главное, на верхней палубе не было бензинового потопа, и потому здесь не нужно было работать так ювелирно, как минуту назад в залитом ценным горючим трюме.

Нет, сегодня я определенно не хотел его убивать. Ведь столько возможностей было с утра у меня (да что там у меня — даже у необученного ополченца Ганина были возможности) укокошить укротителя газовского «тигра», но я ими так и не воспользовался. Мне не хотелось его валить — мне хотелось продолжать карать этого бандита в том же утонченно — изощренном ключе, в каком я начал это делать внизу — в импровизированной операционной, где, правда, вместо йода воняло бензином. Все опять произошло за шесть — семь секунд, ну может, за восемь, но никак не больше. Пока огорошенный «вероятно капитан» махал рукой, я левым глазом прицелился к его поясу и, когда все спецназовские глаза вперились в агонизирующего Ковригу и оставили меня без внимания, практически не оборачиваясь, выхватил из-за пояса командира хорошо знакомый мне «токарев», на ходу большим пальцем оттянул предохранитель и наконец с двух рук выпустил оставшиеся в обойме три пули в сторону Ковриги. Операция была практически безопасной: слишком уж тщедушным оказался дергавший ножками в прохладном предвечернем воздухе спецназовец, которого Коврига прижимал к себе, как неопытный отец от прилива любви и ответственности прижимает к себе — неумело, но крепко — новорожденного сына. Я бил в выпирающие из-за спецназовца здоровые пока еще части гигантского ковригинского тела, туда, где риска задеть бойца не было абсолютно, где ковригинская плоть была шире спецназовской как минимум на пять — шесть сантиметров: первая пуля — в ложе автомата, в левый кулак, чтобы не играл тут в детские игры, вторая — во внешнюю часть левого бедра, чтобы его всего перекосило, и третья — нет, опять — таки не в лоб (теперь даже и соблазна такого уже не было…) — в правую стопу чтобы он угомонился наконец.

На секунду над паромом повисло гробовое молчание, которое прервал грохот достигшего палубы спецназовского автомата. Коврига знакомым бычьим взглядом рассматривал теперь свою левую кисть и, видимо, удивлялся, что она все еще приделана к запястью, хотя три средних пальца, насколько мне было видно, были раздроблены основательно. Правая культя его не спеша автоматически разжалась, как в замедленном кино, и освободившийся спецназовец рухнул на палубу Коврига открылся теперь всем нашим взорам и прицелам и стоял не шелохнувшись. Так бывает всегда, когда у тебя покалечены все четыре конечности. Известный скабрезник и балагур Ганин, который скромно притулился сейчас у меня за спиной, наверняка вспомнил бы в этом случае еще и о пятой конечности, но кастрационных планов в моем деловом расписании на сегодня не было. Шести «токаревских» пуль для Ковриги было достаточно — на сегодня, по крайней мере, а убивать его, как я уже сказал, мне не хотелось. Я искренне считаю, что такие люди не должны умирать. Вообще смертная казнь для этих кусков плотного мяса с гранитными костями — слишком мягкое наказание. Хлоп — хлоп — и готово, отмучился за две секунды, ну или за две минуты (это когда вешают). Разве это справедливо? Пускай там гуманные судьи и лицемерные адвокаты взывают к гуманности и великодушию — я же имею на этот счет свои собственные принципы. Коврига должен жить — вот таким вот, каким я сегодня его выстругал: одноруким и хромоногим, жить — и мучиться…

Теперь они все на него накинулись! Нет чтобы сразу его вшестером снизу тащить! Теперь-то они сильные и смелые…

Окровавленного безмолвного Ковригу сбили с ног сразу человек десять спецназовцев — его, бедолагу теперь и видно уже не было под грудой черных пуленепробиваемых жилетов и сверхпрочных шлемов. Я молча протянул «вероятно капитану» честно отработавший сегодня российский пистолет, тот нехотя взял его, опять засунул на пояс и буркнул:

— Зря вы так…

— Вы думаете? — Я всегда считаю, что проигрывать нужно красиво. Нельзя терпеть поражение и при этом буйно агонизировать, истерически кривляться и истошно вопить — надо сохранять в себе или же просто изображать, если сохранять нечего, величие и благородство, надо напускать на себя тонкую грусть и примешивать к ней горькую иронию, чтобы победившему тебя не пришло вдруг в голову, что ты слаб и беспомощен, хотя, может, по правде говоря, ты действительно таковым являешься. Нет, мои далекие предки из славных самурайских времен не были гигантами, как этот громоздкий инвалид, не отличались особой физической силой — они просто умели красиво проигрывать, показывая сопернику, насколько незначительно и несерьезно для них самих это поражение. И та ироническая улыбка на тонких губах, с которой все Минамото смотрели на одолевавших их время от времени недругов, заставляла победителей сомневаться в значимости их победы. Ведь они приложили столько усилий, чтобы раздавить тебя, и вдруг ты, по идее полностью раздавленный и наголову разбитый, горько улыбаешься им в лицо! Так может улыбаться только тот, кто уверен в завтрашнем дне и в том, что именно завтра на его улице начнется настоящий праздник.

Спецназовский командир проигрывать явно не умел. из-за шлема видны были только его глаза и скулы — и ни те, ни другие не источали ничего похожего на отстраненность и иронию. Все у него было серьезно и категорично, как у тех, кто побеждает исключительно по инструкции, с сознанием того, что инструкций для поражений не существует. Я хотел перед ним извиниться за то, что сегодня не его день, но затем передумал: пускай учится — если не стрелять, то хоть проигрывать…

Я почувствовал на левом плече теплую ладонь Ганина:

— Ну ты даешь, Такуя…

— Давал…

— Чего?

— Он брал, Ганин, — кивнул я в сторону отключившегося Ковриги, которого спецназовцы продолжали пеленать ремнями и наручниками, — а я давал.

— Ну теперь-то он долго ничего брать не будет, — глубокомысленно заключил Ганин.

— Да и нечем ему теперь брать, Ганин.

После того как я на деле доказал нашу лояльность режиму, спецназовцы от нас отстали, и мы одиноко поплелись с Ганиным к сходням, лавируя между кучками солдат и полицейских, колдовавших на палубе. Мимо нас с капитанского мостика прошмыгнул юркий Сома с толстой пластиковой папкой под мышкой. Спешил он явно к Ивахаре, который стоял у схода с трапа, одной рукой прижимал к уху мобильник, а другой энергично махал-то ли Соме, то ли нам. Мне пришлось махнуть ему в ответ, чтобы он успокоился — хватит на сегодня отделенных от тела рук!

— Пива хочешь? — спросил я у Ганина, едва мы ступили на сходни.

— Пива хочу — кивнул он в ответ.

— Здесь попьем или в Саппоро поедем?

— А тебе не надо разве протоколы там всякие писать?

— Надо, конечно, но пива хочется.

Когда мы начали сходить с парома, на площадку перед ним ворвались три огненные пожарные машины, и высыпавшиеся из них пожарники принялись разматывать удавоподобные шланги, выдвигать к иллюминаторам лестницы и карабкаться по ним так, как будто в обезьяньем питомнике объявили бесплатную раздачу бананов. Ивахара с обогнавшим нас Сомой встретил нас у последней ступеньки. Он весьма сосредоточенно копался в бумагах, принесенных Сомой, но, завидев нас, оторвался от них.

— Минамото-сан… — начал он, но я оборвал его из-за полного отсутствия желания выслушивать пресные комплименты. Как это обычно бывает спустя десять минут после окончания подобных передряг, тело мое начинало подавать первые признаки болевых ощущений, и напрягать свой слуховой аппарат мне не хотелось.

— Там бензин разлит, — махнул я рукой в сторону «Сахалина».

— Да — да, мы в курсе, — задумчиво произнес Ивахара, продолжая читать бумаги. — Пожарные как раз за этим и приехали…

— В управление поедем? — поинтересовался я у Ивахары, попутно перехватывая тускнеющий взор Ганина, видимо действительно рассчитывавшего немедленно пропустить со мной пару кружек ледяного «Кирина».

— Обязательно, и не одни. — Он что-то бросил Соме, и тот помчался к двум таможенным микроавтобусам, в которых было велено прятаться Маэно и его недоделанной команде.

Мы же втроем пошли к полицейскому вэну и Ивахара с настырностью профессионального филолога на ходу продолжал изучать какие-то документы. У самого микроавтобуса к нам присоединились Сома, Маэно и Камеда. Ивахара пристально взглянул на Маэно и жестом пригласил его в машину:

— Маэно-сан, вам надо с нами проехать. В управление.

Формальности до конца уладить и кое — что нам разъяснить. Я же в это время подтолкнул Ганина в спину чтобы он первым залезал в микроавтобус, так как штатским гостям у нас полагается сидеть как можно дальше от водителя и лобового стекла. Ивахара, в свою очередь, кивнул мне, чтобы я залезал следом за Ганиным, а сам явно намеревался пропустить перед собой Маэно.

— Что разъяснить, Ивахара-сан? — дрогнувшим голосом поинтересовался начальник великой отарской таможни.

— Что?.. — Ивахара остановился. — Да хотя бы вот эти декларации.

В этот момент я пожалел, что уже забрался в вэн, потому что мне пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить свое измученное тело развернуться в тесном салоне и попытаться разобраться, что там за декларации принес Ивахаре Сома.

— Что с этими декларациями? — Маэно заметно занервничал, а начавший было залезать в вэн сквозь меня Камеда замер и обернулся на своего и чужого начальников.

— Эти декларации мы изъяли сейчас из сейфа капитана парома. — Ивахара качнул головой куда-то вбок и вверх, где, по его мнению, должен был находиться капитанский сейф. — Подписи и личная печать ваши?

Маэно наклонился к бумагам:

— Мои, конечно, я эти декларации лично подписал.

— Вы ничего странного здесь не находите? — Ивахара, видно, долго тренировался в плане интригующего недоговаривания.

— Что вы имеете в виду? — покраснел пухлый Маэно. — Это обычные декларации «пятьдесят три — сорок», в двух экземплярах, как полагается. Что вам в них не нравится?

— В них мне все нравится. — Ивахара продолжил интриговать и нагнетать. — Мне не нравится кое — что в других декларациях.

— В каких других?

— Эти вот декларации в порядке. Все данные в обеих копиях автомобилей совпадают, все чисто.

— Так про какие декларации вы говорите?

— Про те, что час назад были по электронной почте отправлены в вашу рабочую компьютерную сеть. Те, что сейчас находятся в электронной отчетности вашего управления.

— Да это те же самые декларации! Мы же их оформляли, вы же знаете! — Маэно явно не понимал, что коварный Ивахара имеет в виду.

— Знаю. Только из вашего вэна, вон того вэна, — Ивахара повернулся в сторону таможенных машин, — час назад с бортового компьютера ушел совсем другой файл.

— Какой другой?! Что вы городите?!

— А такой другой! Мои ребята, во — первых, перехватили посылку: вся же территория порта, сами понимаете, перекрыта, включая эфир. А во — вторых, мы не поленились со своего бортового компьютера, — Ивахара указал в глубь салона нашего микроавтобуса, куда-то за мою и камедовскую спины, — влезть в вашу сеть.

— И что?

— По тому файлу Маэно-сан, что вы послали в управление, получается, что на «Сахалине—12» сейчас вывозятся только подержанные «седаны» и «универсалы» девяностого — девяносто третьего годов выпуска средней стоимостью сто пятьдесят тысяч иен каждая. По этому посланному вами файлу получается, что «Сахалин» вывозит в Находку мусор с наших автомобильных свалок, а не шикарные, практические новые внедорожники. Получается так, как получалось раньше, когда по вашим, Маэно-сан, документам из Отару никогда никаких партий «лэнд — крузеров» и «паджеро» в Россию не вывозилось! — Ивахара был явно в ударе. Этой пламенной речью он, конечно, пытался показать мне, что, пока мы с Ганиным валили с помощью «токарева», «кенгурятника» и какой-то матери Накамуру и Ковригу, он со своими башковитыми ребятами и бортовыми компьютерами тоже времени зря не терял.

— Да что вы несете?! Вы в своем уме?! — Маэно затопал по асфальту ногами так сильно, что я на миг даже перестал слышать сопение мне в ухо любопытного Ганина, которому из-за нас с Камедой не было видно изменника Маэно и обличителя Ивахару.

— Маэно-сан, только руководитель вашего ранга мог два года заниматься такими подлогами. — Ивахара был строг и неколебим.

— Да какие подлоги?! Какой вообще бортовой компьютер?! Я не знаю, с какой стороны к нему подойти! Я никаких электронных почт в жизни не посылал! Это в мои обязанности не входит! У меня для всех этих дел заместитель есть! — Маэно ткнул пальцем в Камеду — Камеда-сан все эти декларации закладывает в компьютер и…

Что еще Камеда-сан делает с этими декларациями, ни я, ни Сома с Ивахарой так в данный момент и не узнали: затмевавший мне последний свет Камеда вдруг из настороженной собачонки превратился в лютого тигра. Сначала его оказавшийся железным локоть врезался мне в левую скулу отчего у меня в который уже раз за сегодняшний день из глаз брызнули искры, смешанные со слезами. Затем он рыбкой прыгнул из вэна вперед, прямо на не ждавшего от скромного маэновского зама такой, в буквальном смысле, прыти Ивахару. А одновременно с этим в мое ухо очередью влетели и продажная женщина, и самка собаки, и козел — самец, и в глазах моих погас свет. Я даже сначала подумал, что вновь потерял сознание, но как только я сообразил, что если я смог подумать об этом, то, значит, нахожусь еще в добром рассудке, успокоился. Следом за грязной матерщиной Ганина окрестности огласил завизжавший, как обреченный на вечный покой в желудках гурманов молоденький поросенок, Камеда. Я попытался его разглядеть внутри салона, но увидел только зажатый дверью левый ботинок, а также правый ботинок Ганина: этот разгулявшийся сегодня не на шутку терминатор, оказывается, одним движением ноги прервал благородный полет Камеды — просто пнул изо всей силы ногой скользящую дверь микроавтобуса и заставил новоявленного Иуду шмякнуться со всего размаху на асфальт. На мгновение мне почудилось, что зажатая дверью стопа Камеды в ботинке сейчас оторвется и упадет на пол салона.

Но на этот раз хирургического отторжения конечности произойти не могло: ведь бил по Камеде не я и не из пистолета.

— Отпустите дверь! — раздалось снаружи.

— Отпускать, Такуя? — испросил у меня разрешения дисциплинированный и свято чтущий субординацию и иерархию Ганин.

— Отпускай. — Мне из дверного окна была видна только куча — мала из синих мундиров, которая, как оказалось после того, как Ганин убрал свою карающую ногу и отпустил дверь, возвышалась на все еще орущем Камеде. Ивахарские ребята, набежавшие неизвестно откуда, быстро поставили его на ноги — точнее, на ногу; потому что другую он поджимал под себя, что демонстрировало неплохую физическую подготовку моего друга Ганина. К перепачканному пылью и кровью Камеде подскочил все еще не верящий в реальность происходящего Маэно:

— Ты, кусок дерьма, да как ты?!.. Как ты?!..

— Это мы скоро узнаем. — Ивахара положил руку на маэновское плечо. — Все узнаем про всю вашу… Извините, Маэно-сан, его четверную бухгалтерию. Все узнаем…

— Какую четверную? — удивился Маэно.

— В управление его! — приказал Ивахара своим молодцам, державшим поникшего ромашкой — лютиком Камеду — А четверную, Маэно-сан, потому что благодаря Ганину-сану мы получили копии тех деклараций — тоже «пятьдесят три — сорок», которые ковригинские люди предъявляли на машины в Находке и Владивостоке.

— И что эти копии? — Маэно смотрел вслед уносимому ветром и сержантами Камеде.

— Эти копии показывают, что на каждую партию таких вот джипов вами… простите, вашим замом… оформлялось четыре декларации. Две идентичные были на судне: одна — чтобы вам сдать, другая — чтобы вам показать, что она аналогична сданной. После этого Камеда заменял файл с реальными декларациями на подготовленный заранее «фантастический роман», по которому выходило — и ваш компьютер нам все это показывал, — что в Россию ушло барахло и дерьмо. Ну а четвертая декларация на судне подменяла официальную вторую, по которой машины вывозились из Отару в Россию.

— Зачем заменялась? Там, в Находке, что, они слепые — не видят, что на бумаге «сивик», а на судне «лэнд — крузер»?

— Нет, не слепые. Видят, конечно. В этой четвертой декларации исказить марку машины было нельзя. Марки, модели — все указывалось верно. Искажалась только цена.

— Какая цена?

— По которой якобы эти джипы покупались у нас. Например, за почти новый «паджеро» по этой четвертой декларации получалось, что здесь ее купили всего за сто тысяч иен.

— И что, их таможенники в эту туфту верят? — В Маэно взыграла профессиональная солидарность.

— А как не верить, если бланки этой злополучной «пятьдесят три — сорок» — настоящие, неподдельные. Они же их нам даже на экспертизу присылали.

— На какую экспертизу?

— Ну я вам об этом попозже расскажу А пока все — таки поедем в управление. Я думаю, вам надо поприсутствовать на первом допросе вашего заместителя. — Ивахара опять жестом указал Маэно на открытую дверцу микроавтобуса.

Маэно тоскливо посмотрел на дверь, перевел взгляд на ноги рдевшегося от упоминания Ивахарой его скромной лепты в общее дело Ганина, глубокомысленно, но не слишком глубоко вздохнул и полез в вэн. Ивахара прошел за ним и уже изнутри обратился к нам:

— А вы-то поедете с нами?

— Ивахара-сан, мы следом, хорошо? — Мне почему-то вдруг расхотелось помещать себя в одно пространство с Маэно, — Ладно, Ганин, попозже поедем?

— О'кей, — пожал плечами мой все — таки не всегда меня понимающий друг.

Сома закрыл снаружи дверь за Ивахарой, сел на водительское место и мягко тронулся с места. Мы же с Ганиным синхронно развернулись к «Сахалину». Он все еще кишел, как муравейник, разноцветными людьми: мелькали белые халаты медиков, грозными мушками перелетали с места на место расторопные когда не надо спецназовцы, бурые медвежата — пожарные заканчивали внешнюю обработку судна. За то время, которое у нас ушло на выяснение, кто есть кто в отарской таможне и кому там надо ногу отдавить, а кому — мозги прочистить, портовики успели открыть грузовые палубы, спустить на берег широкие мостки, по которым синие мундиры и черные униформы начали не спеша, вдумчиво и аккуратно, выкатывать обезвоженные Ковригой джипы. Вслед за одним из «патролов» на бетонную площадку выкатился и многострадальный ганинский «талант».

— Что, Ганин, не хочешь пойти ребятам помочь машины толкать? — поинтересовался я у задумавшегося о смысле всего сущего соратника.

— Нет, Такуя, спасибо! Я за сегодня так натолкался, что если у меня зимой тачка во дворе у дома в снегу застрянет, то я буду до весны на автобусе ездить.

— Ну да, рассказывай! На автобусе!

— Серьезно говорю. — Ганин насупился.

— Серьезно… — У меня болели все части тела, особенно подбитая гадом Камедой скула, поэтому мне срочно требовался объект злословия и подначивания. Лучше Ганина никто с этой ролью не справляется, да он, как я знаю, от нее и не отказывается. — Ты лучше, чтоб зимой в снегу не вязнуть, купи себе внедорожник.

— Вот этот «паджеро», что ли? — По мосткам скатывался спасительный «челленджер» с болтающимся за лобовым стеклом голубеньким болванчиком.

— Сколько тебе, Ганин, говорить: это не «паджеро», а «паджеро — челленджер»! И на него ты рот не разевай и карман широко не держи! У тебя вон свой «талант» имеется!

— В вещдоки пойдет, что ли?

— Сначала — в вещдоки, а потом его, родимого, возвратят гражданину Катагири, который аж два с половиной года копил на него свои кровные денежки.

— Я рад за него, Такуя… — грустно промямлил Ганин.

— Не грусти, Ганин, тут машин много. Может, и тебе чего подберем. Твои же соотечественники больше всего «ланд — крузеры» ценят. Вот его тебе и продадим по цене, указанной в четвертой декларации, как учит наш дорогой господин Ивахара.

— Издеваешься?

— В смысле?

— Да поездил я уже сегодня на этом «крузере — шмузере». Дурацкая машина!

— Да?

— Конечно! Как киоск на колесах! Да и высокая больно! Сашка в мини — юбке в него не заберется!

— Заберется, заберется! Просто народу много будет собираться смотреть на это.

— На что?

— На то, как твоя Саша в мини — юбке будет в «лэнд — крузер» залезать!

— Я вот тебе залезу! — Ганин показал пальцем на свою правую ногу. — Костыль твой в дверь этого «крузера» вставлю и своим костылем по дверце съезжу!

— Ой, напугал, Ганин! — Я обнял изрядно погрустневшего Ганина за плечи, не самые широкие, но достаточно крепкие для сдвигания с места и небольшого разгона солидного внедорожника. — Давай по-быстрому сгоняем к Ивахаре, все бумаги у него напишем — подпишем — и дернем в Саппоро пиво пить.

— Пиво — вещь хорошая… — Ганин продолжал внимательно разглядывать катящиеся мимо нас джипы, — а внедорожник — вещь плохая.

— Да будет тебе! Нормальная тачка!

— …и в Японии абсолютно бесполезная.

— Почему это бесполезная? — Я слегка обиделся и за родную Японию, и за класс отечественных автомобилестроителей.

— Зачем вам внедорожники, если у вас тут прекрасных асфальтированных — бетонированных дорог полно?

— Было полно…

— Что, теперь не будет, что ли?

— Не будет.

— А чего?

— А того! Тануки нашего любимого посадили! Кто теперь будет нам на Хоккайдо дороги строить?

— Новый Тануки народится. В Японии без Тануки нельзя. А не народится, из России выпишете. Там у нас куда ни плюнь — одни Тануки. Выменяете одного нашего Тануки на партию джипов — и он вам тут таких дорог понастроит: вам машины вообще не нужны будут!

Смеркалось. Безмолвные джипы продолжали выкатываться из левиафановского чрева опального парома под напором молчаливых ребят. Через ослабевшие ряды заграждения на площадку перед паромом стали просачиваться настырные папарацци. Санитары заканчивали упаковку длинных черных пластиковых пакетов с трупами в черные микроавтобусы. На бестолковый, как и все японские города, Отару начала опускаться вечерняя лень и весенняя истома. Воздух быстро насыщался густыми ароматами все еще по-зимнему холодного серого моря, ветер прекратился, и рокот волн признал свое поражение в бесплодном поединке со стрекочущими языком и другими частями тела роящимися шелкоперами. Я подтолкнул заторможенного после всего пережитого за последние сутки Ганина в сторону его израненного «таланта», и он молча протянул мне ключ на брелке:

— Я на сегодня нарулился, Такуя. Теперь твоя очередь.

Я поспешил исполнить прихоть своего друга, уселся на коронное ганинское место, воткнул ключ в замок зажигания и повернул его. По первым же звукам, изданным обессилевшим стартером, я понял, что на этой карете прошлого мы теперь далеко не уедем.

— Аккумулятор? — грустно спросил Ганин.

— А я знаю?! И Ковриги теперь нет — спросить некого…

Это были мои последние слова, которые я смог расслышать. Я перевел взгляд с бесполезного ключа в окно и обнаружил, что «талант» облеплен журналистами, которые орали, стучали во все стекла, тыкали в них микрофонами и фотоаппаратами. Я собрался с силами и еще раз повернул ключ. Испугавшийся журналистского заклания «галант» вдруг взбрыкнул, рявкнул и задрожал. Я начал отпускать педаль сцепления, Ганин протянул руку к клаксону, надавил на него изо всей силы, и с радиатора как цунами смыло троих пираний пера. Машина тронулась, журналисты еще пытались добиться от нас хоть капли внимания, но наши с Ганиным тела и мысли были уже в абсолютно другом месте.