К. Мног. Корявый, редактор газеты «Чмертовске листы», по праву почитал сей орган детищем своего духа и тела. Всю газету, от первой до последней строки, сам набирал и печатал и за три года преуспел в оном деле настолько, что тираж составлял полные три охапки, а это, уверяю вас, не так уж мало: правда, К. Мног. Корявого отнюдь не назовешь великаном, но руки у него были хоть и тонкие, зато длинные.

Тираж мог быть еще больше, если б каждый экземпляр газеты не обладал роковой способностью путешествовать от одного читателя к другому, так что всякая отдельная порция духовной пищи, производимой К. Мног. Корявым, насыщала нескольких человек. Но факт остается фактом: с того момента, как служанка уже не могла захватить разом все экземпляры и для распространения газеты пришлось обратиться к помощи почты — а ведь в первый-то год существования «Ч. л.» редактор проделывал все это весьма просто — совал тираж в нагрудный карман и в свободной руке еще преспокойно нес базарную корзину,— так вот, с упомянутого момента можно было утверждать: в джунглях чешской прессы черенок «Ч. л.» окончательно привился, расцвел и сулит К. Мног. Корявому круглогодичный богатый урожай.

Все попытки «Гонца из Цапартиц», старейшего цапартицкого печатного органа, тоже выходившего еженедельно, вырвать «Чмертовске листы» из пришумавской почвы оказались тщетными, ибо чем сильнее сотрясали крону «Ч. л.» враждебные ветры, тем щедрее наливались соками два самых могучих корня этой газеты, один из которых тянулся под разбитой цапартицкой мостовой к ратуше, а другой — к дому священника.

В ту пору К. Мног. Корявый увяз в лютейшей сваре со своим местным соперником. Бог знает, каким путем редакции «Гонца из Цапартиц» удалось выведать глубочайшую тайну Корявого, но тот наверняка готов был сквозь землю провалиться, когда в одну из суббот его взгляд наткнулся на жирный заголовок хроникальной заметки «Гонца из Цапартиц»: «Матей ^{1} Корявый». С ехидством, ядовитым, как стрихнин, и злорадством, едким, как серная кислота, здесь всячески обсасывалось и мусолилось ужасное обстоятельство, всю жизнь, подобно проклятию, тяготевшее над Корявым. Цитатой из метрики подтверждалось, что редактор, до сей поры подписывавшийся «K. M. Корявый», окрещен именем святого, не нашедшего лучшего занятия, как взламывать льды ^{2}. Стыдясь своего имени, этот редактор предательски отрекся от него. Теперь, мол, всем понятно, почему «Чмертовске листы» печатают столько благоглупостей. Ведь редактирует газету тот самый Ма́тей, что «зашиб головушку, упав с полатей». Далее следовал ряд анекдотов на манер известной шутки о пражском полицейском, арестовавшем одного горожанина за оскорбление личности, когда тот сказал ему: «А! Ваша милость тоже Матей!», намеков вроде, например, такого: мол, К. М. Корявому не хватает в типографии букв, чтобы полностью набрать свое почтенное имя,— и т. д., и т. п. При каждом удобном случае Корявому совали в нос этого Матея, а однажды свободомыслящий «Гонец из Цапартиц» был даже конфискован за оскорбление религии, ибо позволил себе заметить, что еще неизвестно, тянул ли вообще хоть какой-нибудь Матей на святого, но зато в Цапартицах один Матей дотянул до редактора. «Гонец из Цапартиц» редактора «Ч. л.» стал называть не иначе, как Корявый Матей. Для ответа на такой удар у K. M. Корявого оставалось только одно оружие, и в разделе «Смесь» он начал регулярно публиковать заметки о всех знаменитых Матеях мировой истории, а свое имя на последнем листе газеты печатал теперь с небольшим изменением: К. Мног. [7] Корявый. Однако в ближайшем же номере «Гонца из Цапартиц» была помещена реплика, озаглавленная «Матей Многоног Корявый».

Со дня выхода этого номера миновала неделя, и К. Мног. Корявый как раз заканчивал гневную отповедь «Цапартицким четвероногим», когда в дверь мастерской его духа, одновременно являвшейся цехом черной типографской магии, громко постучали. Колотил явно какой-то здоровенный детина.

— Паралик тебя разрази! Провались ты в пекло! — пробормотал К. Мног. Корявый, вскочил и одним толчком распахнул дверь.

На пороге стоял огромного роста ход, которому нужно было порядком наклониться, чтобы не задеть притолоку. Он пригнул голову и вошел с христианским приветствием.

— Во веки веков аминь! — ответил редактор Корявый уже совсем иным тоном, нисколько не напоминавшим ту краткую молитву сатане, которая прозвучала, пока дверь была закрыта, и, как здесь принято, начиналась с «Паралик тебя разрази!» (Недаром Цапартицам приписывают славу двух изобретений: этого проклятия и кнедликов.)

Посетитель прошел из так называемой черной кухни в горницу, и оказался им наш знакомец — дядюшка Ировец. Правда, узнать его мы смогли не раньше, чем он распрямился, ибо поначалу староста тщетно пытался ввернуть назад дверную ручку, оставшуюся у него в кулаке. Этим частично и объясняется грохот, предварявший его появление у К. Мног. Корявого.

Некогда, много лет назад, случился в Цапартицах пожар, да такой страшный, что половина сего самобытного городка выгорела дотла, но во всех уцелевших после ужасной катастрофы домах сохранилась одна старинная достопримечательность, а именно: черная кухня, то есть каморка с очагом — собственно, часть дымохода, расширяющегося книзу до размеров комнаты. Свет сюда падает лишь сверху, через трубу. Обычно эта каморка с блестящими от вековой сажи, точно выложенными обсидианом стенами использовалась в качестве летней кухни, чтобы единственное жилое помещение дома в знойные дни не уподоблялось раскаленному горнилу. Заодно черная кухня служила и сенями.

В старых цапартицких домах только черная кухня и была выложена кирпичом, потолки же в горницах здесь повсюду деревянные. Из черной кухни в горницу ведут двери с особыми съемными ручками. Благодаря хитроумному изобретению давних цапартицких слесарей можно было обходиться без ключа. Стоило отвинтить такую ручку — и комната заперта.

Наши старушки с милыми улыбками на бледных личиках под черными кружевными чепцами — в Цапартицах их зовут пантетями (сокращение от «пани тетя») — ходили, да и по сей час ходят к обедне, держа в одной трясущейся руке завернутый в платок молитвенник, а в другой — отвинченную дверную ручку.

Пандядя (добавление «пан» отличало наших городских дядюшек от грубой деревенщины, подобно тому как то было и с тетушками) торопится иной раз из костела домой, дабы опередить пантетю. С самыми честными намерениями приближается он к двери, но, не нащупав ручки под соломенной обшивкой, защищающей жилую горницу от зимних холодов, спешит удалиться,— и дабы не повстречаться с тетей, и дабы без него в трактире не начали партию в карты.

Такие съемные ручки, натертые ладонями многих поколений, сверкали, как серебряные, а меж гранями орнамента даже образовывались крошечные щербинки. Сделаны эти ручки были так искусно и красиво, что порой невольно восхитишься и призадумаешься. К примеру, иные из них имели форму листка, ссохшегося и внизу свернувшегося в трубочку. За нее очень удобно браться, отворяя дверь.

Дядюшка Ировец ввернул ручку, позволявшую войти в мастерскую духа редактора «Ч. л.», на ее исконное место и уселся напротив К. Мног. Корявого, еще раз повторив христианское приветствие, но уже в несколько усеченном виде, так что оно скорее напоминало некое придыхание:

— …слови …сподь!

С минуту они сидели молча, потом Корявый неуверенно произнес:

— Послушайте, дядюшка, вроде бы я вас где-то видел!

Гость посмотрел на хозяина детски-наивным взором, присовокупив к оному укоризненное:

— Ах, боже ж мой! Да ведь я Фролиан Ировец, зборжовский староста!

После этих слов К. Мног. Корявый вскочил, выхватил из рук Ировца баранью шапку, которую тот носил наперекор июльской жаре, и зеленый пузатый зонтик, щедро украшенный латунью,— из тех, что, занесенные городской модой, сохранились в наших деревнях со времен бидермейера ^{3}.

Причина, побуждавшая ред. Корявого к подобной обходительности, была проста. Со времени грозы, описанной в первой главе нашего правдивого повествования, прошло несколько недель, и кум Ировец неоднократно имел случай воспользоваться даром своего святого покровителя, чем приобрел во всей округе широкую известность. Людей, с относительным успехом занимающихся предсказанием погоды, в нашей благодатной провинции, слава-те господи, хватает. Однако лавры сих доморощенных и необразованных наблюдателей земного магнетизма увяли рядом с неукоснительной достоверностью прогнозов Флориана Ировца.

Новоявленный ясновидец умел с точностью до минуты предугадать поведение стихий и выигрывал пари на сколько угодно кружек пива. Мало того, это был прорицатель, у которого можно заказать любую погоду на выбор, а такой пророк, черт возьми, по праву заслуживает популярности не в одном лишь достославном Зборжове, где велением судеб ему довелось быть старостой.

Пока Ировец довольствовался тем, что обеспечивал солнечную погоду, когда ему нужно было сушить и вывозить с лугов сено, да, потрафляя своей зловредности, в самый разгар полевых работ кропил дождичком немилых его сердцу соседей (особенно часто доставалось вожаку недовольных старостой малоземельных крестьян Вондраку), он еще не знал всего могущества ниспосланного ему небесного дара.

Одно время Вондрак вовсе не смел носу высунуть из дому. Тетушка Маркит тянула за конец шнура, а Ировец стоял у окна и помирал со смеху, наблюдая, как Вондрак, едва сделав в сторону деревенской площади несколько шагов, опять улепетывает от дождя восвояси. Чтобы не промокнуть до костей, бедняге приходилось сиднем сидеть в горнице. Вондрак не лишился тогда ума только благодаря частым холодным душам. Без мешка на голове он уже и за порог не выходил. Но тут начался сенокос, и староста вынужден был порой отступать от правила, ежели это требовалось ему самому или кому из его дружков.

Позднее Ировец, как говорится, вошел во вкус. В его дымоходе появилась настоящая шкала погоды. Вверх и вниз от крюка, вырванного из ворот и укрепленного здесь в то памятное утро, когда он впервые узрел своего патрона (этот крюк можно принять за нулевую точку отсчета, означающую погодку так себе, ни то ни се), наш герой вбил еще ряд крюков, под которыми не хватало только табличек: «Дождичек», «Сильный дождь», «Ливень», «Гром» или «Сумрачно», «Ясное солнышко», «Сухо», «Жарко», «Парит», «Град» и т. д.

Чтобы драгоценный шелковый шнур святого Флориана не слишком истерся, дядюшка обшил его куском толстой кожи и приделал петлю. Теперь, подвесив «погоду» на любой из крюков, он мог идти куда угодно — хоть в трактир. Об этом он, разумеется, ни одной живой душе не проговорился и своей супружнице велел молчать под страхом смерти. Да та и сама ни словечком бы не обмолвилась, а с тех пор как увидела, что муж ее и впрямь повелевает громами, внимала его наказам, будто воскресной проповеди. Помимо всего прочего, она почитала дар святого Флориана проявлением особой милости божьей и скорее приписывала ее своим заслугам и своей благочестивости, нежели добродетельному поведению хозяина дома. Более того, эта сухонькая бабка, молившаяся ныне в костеле усерднее прежнего и знавшая своего старика лучше, чем сам святой Флориан, дивилась в душе, как этакий-то грешник удостоился столь великой награды. Если бы она собственными глазами не видела мокрый след в углу, куда святой ставил кувшин, ни за что бы не поверила. Тетушка была убеждена: на сходке выборных Ировец ратовал за святое дело лишь потому, что сам звался Флорианом, а про своего патрона и не вспомнил.

Ировец же над всем этим не слишком ломал голову, а к дару святого Флориана и его волшебным свойствам вскоре совсем привык, как к чему-то естественному и обыденному, как привык к богатым угодьям, доставшимся ему вместе с прочим приданым жены. Поля у него были отменные, и вправду не хватало разве что постоянного солнышка над ними, да и то теперь было в его власти — он и распоряжался им без долгих размышлений.

Но когда Ировец неожиданно понял, что фиолетовый шнур имеет еще и другие удивительные свойства, когда он обнаружил, например, что с помощью этого шнура может не только вызывать вёдро или ненастье, а и распространять их куда захочет, хоть бы на самые дальние окрестности, причем четыре угла широкой печной трубы играли роль компаса и соответствовали четырем сторонам света,— его одолело честолюбие.

Как-то старосте удалась великолепная радуга, засиявшая прямо над его усадьбой, и тут в нем проснулась жажда славы и мирских почестей. Захотелось стать известным не только в Зборжове, Длуженицах, Праставицах, Милаучи, Стракове и других окрестных деревнях, но и в самих Цапартицах, и в Пльзени, а то и в Праге.

Правда, из перечисленных ходских деревень к нему то и дело являлись депутации, иной раз с двумя десятикроновыми бумажками в руке и с недвусмысленным заказом на хорошую погоду. Но уже сам состав этих делегаций выдавал, какова, по мнению окружающих, истинная цена деяниям и славе Ировца. Послом-то чаще всего был деревенский пастух, который долго кружил возле двора, не решаясь войти.

Словом, стал дядюшка примечать, что люди его сторонятся, будто он какой живодер или знахарь, который заговором лечит скотину. Дурная молва ходит за такими людьми по пятам. Чувствовал Ировец: его небывалый, поразительный дар или, позволительно даже сказать, всемогущество вызывает в народе толки, что, мол, все это не от благодати, а скорее от лукавого. И мы, знающие суть дела, можем лишь искренне пожалеть зборжовского старосту.

Хотя, в общем-то, дядюшка сам был виноват: будь он примерным христианином, так перво-наперво доложил бы о чудесном видении и даре святого Флориана своему духовному пастырю; тогда наша история приняла бы совсем иной оборот, чем ей — увы — суждено принять. Однако Ировца обуяла дьявольская гордыня. Ни за какие блага на свете не позволил бы он всплыть наружу истине, что погодушка-то не так уж ему и подвластна, не смирился бы с тем, что люди перестанут говорить: «Этот зборжовский староста взбодрит те погодку, каку захотит».

А ведь достаточно было одного словечка или на худой конец нескольких слов, и он мог бы предстать перед всем Зборжовом, а главное — перед Вондраком и его приспешниками, возводившими на старосту всякие поклепы, как праведник, за выдающиеся заслуги отмеченный милостью своего святого покровителя. Но Ировец стремился не к небесной, а к суетной мирской славе.

На дне его души, точно осколок зеркала на дне колодца, мерцала сокровенная мысль. Такой осколок сверкает и переливается лишь на большой глубине; кто захотел бы его увидеть — тому пришлось бы свеситься через край сруба и заглянуть вниз. Дядюшка Ировец хорошо представлял, что бы он сделал, кабы его воля. Когда однажды по деревенской площади провозили карусель, староста долго стоял в воротах, напряженно морща лоб. Но не мог же он погрузить на телегу дымоход, да к тому же дымоход, шелковым шнуром привязанный к небу, и разъезжать с ним по городам и весям вроде фокусника!

И хоть был Ировец тупоголовым мужланом, как называют городские колесники, кузнецы, слесари да еврейские пиявки-торгаши крестьян, когда не удается с ними сторговаться,— он мечтал не столько о почетной должности, сколько о титуле, каковой можно получить лишь в городе.

Короче говоря, захотелось дядюшке Ировцу любой ценой стать первым человеком в о́круге!

А это наверняка не удалось бы, провозгласи он себя орудием воли божьей. Ведь нынешний первый человек в округе месяцами не заглядывал в костел, да и партия, нарекшая оного первым человеком, не придавала никакого значения всяким там небесам, набожности и т. п.

В ту пору первым человеком в округе был спаневицкий староста, глашатай прогресса, представитель деревенских общин в окружном совете пан Ян Буреш. Впервые его назвали первым человеком в округе во время выборов, когда конкурент «Ч. л.» Корявого, орган аграрной партии ^{4} «Гонец из Цапартиц» в очередной раз посетовал, что наше земледельческое сословие, имеющее больше заслуг, чем прочие, доныне пребывает на ролях «всеми презираемой Золушки» и ввиду «упорного противодействия» правящей партии ^{5} «изгнано из всех выборных органов». Далее сообщалось, что наилучшим защитником интересов наших крестьян мог бы стать пан Ян Буреш, спаневицкий староста, «муж, пользующийся доверием сограждан и вообще — первый человек в округе».

С тех пор никому и в голову не приходило величать Буреша (который прежде для всех был просто Матис — по названию его усадьбы — или староста) иначе, как паном Бурешем и паном старостой. И никого не удивляло, что пан Буреш ко всем соседям, не только одного с ним возраста, но и куда моложе, стал обращаться на вы. В ответ и они начали ему «выкать», ибо «первый человек» был в их глазах неким высшим существом.

Дядюшка Ировец прекрасно знал: попасть на первое место в округе старосте Бурешу помогло прежде всего то обстоятельство, что два года назад в Спаневицах случился пожар и сгорели главным образом дома членов земледельческой партии, в большинстве своем хорошо застрахованные.

Если раньше на крышах деревянных Спаневиц отнюдь не были редкостью коньки с резной датой «16…», то теперь, после пожара, отстроенная заново деревня еще издали сияла, точно «хвархоровый» кофейный сервиз в горке пани старостихи. И даже человеку, совершенно незнакомому с этими местами, достаточно было взобраться на цапартицкую каланчу или на Веселую Гору — лучший наблюдательный пункт в окрестностях городка, чтобы, глядя на пригожие Спаневицы, сказать или хотя бы подумать: «Это первая деревня в округе!» А поскольку самый красивый и самый большой дом в Спаневицах принадлежал пану Бурешу, то казалось вполне логичным, что «Гонец из Цапартиц» именно его нарек «первым человеком».

В те поры Ировец ему даже не позавидовал, хоть и подумал, что, не сплошай он в свое время, мог бы и сам стать хозяином усадьбы Матиса. Промашка заключалась в том, что нынешняя пани Бурешова когда-то отдала предпочтение не ему, Ировцу, а теперешнему первому человеку в округе.

Но пока что Ировец об этом не сожалел, ибо судьба позаботилась, чтобы дети исправили родительскую ошибку. Молодой Буреш помнил все колдобины на спуске к Зборжову и был уверен — старостова Барушка не спускает с него глаз, как только знакомая ей фигура мелькнет на дороге меж яблоньками-дичками. Заметить долговязого молодца было нетрудно: когда он выходил из леса, казалось, что это отделилась одна из елей и спускается с холма на дорогу.

Дядюшка Ировец не имел ничего против, хоть и делал вид, будто не благоволит юному Бурешу. Зато откровенно ему не благоволили зборжовские парни, ревниво следившие за спаневицким чужаком, который намеревался увести у них из-под носа богатую невесту. Не поздоровится пришлому ухажеру, если кто из зборжовских застигнет его на пути к милой или, того хуже,— во время свидания. Ни одну принцессу так бдительно не стерегли ночами в замке, как стерегли Барушку в ее деревенском доме, где она видела свои девичьи сны и предавалась грезам…

Однако произошло событие, перевернувшее все планы Ировца.

Всеобщее признание, о котором он столь страстно мечтал, наконец само явилось к нему, правда, со стороны, совершенно для него неожиданной. Цапартицкая гимназия готовилась к «маялесу» ^{6}, а ее директор, педант старой выучки, настаивал, чтобы «маялес» был именно в мае. Но весь месяц шли дожди, потому что полям Ировца была нужна влага.

Приближалась последняя неделя мая, и вот посланец пана директора явился к Ировцу с той же просьбой, что и пастухи окрестных деревень, только без десятикроновой бумажки в руке. Зато какой посланец! Сам учитель природоведения пан Глупка!

Позднее мы увидим, что визит этот имел для всей нашей истории далеко идущие последствия, поучительные в первую очередь с точки зрения омброметрологии ^{7}. Доктор философии Глупка страстно мечтал стать университетским доцентом, а поскольку в те времена предсказанием погоды на основе собственных оригинальных научных систем занимались даже действительные тайные советники и, разумеется, с несравнимо меньшим успехом, чем поразительный самородок из Зборжова, то необычайные способности оного не могли не привлечь к себе внимания честолюбивого молодого человека. Исследователям, подвизающимся на поприще науки, известно, что иной раз народный опыт бывает путеводной нитью, которая помогает специалисту неожиданно добиться блестящих результатов.

Хотя не следует (формой «не следует» д-р Глупка пользовался не только в лекциях, но и в размышлениях) отрицать — и тут д-р Глупка опирался на данные неусыпного тайного наблюдения за зборжовским старостой, которое он вел с тех пор, как появились первые сообщения об Ировце,— что этот крестьянин действует с величайшей хитростью, тем не менее пан учитель безоговорочно отвергал какую бы то ни было возможность влияния последнего на атмосферные условия,— отвергал заранее! Таким образом, этот визит, как и следовало ожидать от просвещенного доктора философии, был всего лишь поводом, чтобы украдкой заглянуть в карты сего удачливого народного прорицателя погоды. Если в итоге посещения не посчастливится ничего почерпнуть для естественных наук, то, возможно, будет богатая фольклористическая пожива. Д-р Глупка трудился и на ниве фольклористики.

Визит действительно принес некие положительные результаты, но такие, каких пан учитель менее всего ожидал. Староста оказался самым заурядным землепашцем, который, входя в дом, никогда не забудет вытряхнуть из деревянных башмаков солому,— чем занимался и Глупка, только применительно к содержимому мозгов молодой крестьянской поросли этого края. Когда он заговорил о слоистых, кучевых, слоисто-кучевых и тому подобных видах облаков, Ировец остался стоять с разинутым ртом, хотя сам пан учитель был уверен, что наука взяла сии термины прямо из народного языка. Впрочем, дядюшка ни взглядом, ни жестом не выдал своих профессиональных тайн, и преподавателю — по крайней мере на первый раз — так и не довелось обогатить соответствующий раздел физической географии. Надо, правда, заметить, что его внимание во время визита в Зборжов почти исключительно было приковано к иному предмету, весьма живо напомнившему пану учителю рисунки Манеса для курантов на Староместской ратуше в Праге ^{8}. Однако об этом мы расскажем в следующей главе.

И вот в день школьного праздника стояла такая великолепная погода, какой дядюшка Ировец еще ни разу не устраивал. Староста, конечно, не удержался, чтобы не прихвастнуть, и рассказал в трактире о просьбе, поступившей от самого директора гимназии. «Гонец из Цапартиц» — не только орган аграрной партии, но издание в высшей степени свободомыслящее — со свойственным ему юмором поведал все это читателям, причем всласть поиздевался и над паном директором гимназии, который совсем недавно в городском клубе позволил себе колотить о стол свежеиспеченным «Гонцом из Цапартиц», понося его за стилистические ошибки и огрехи, каковых там и в самом деле было хоть пруд пруди.

Поскольку статейка называлась «Глупка и… глупец», а редакция «Гонца из Цапартиц» привыкла не жалеть толченого перца, освобождая тем самым читателя от необходимости раскусывать горькие зерна, дядюшка Ировец с полным основанием мог отнести этого «глупца» на свой счет, что он и сделал, имея для сего, как вы увидите из дальнейшего повествования, достаточно веские причины.

Вот эта статейка и привела любезного Флориана в мастерскую духа К. Мног. Корявого. Пока мы знакомили вас с событиями, последовавшими за достопамятным визитом или, если хотите, явлением святого Флориана, редактор Корявый и дядюшка Ировец уже обо всем договорились. Увы, автор не успел запечатлеть их диалог, о чем весьма сожалеет, ибо его отсутствие чрезвычайно затрудняет сценическое воплощение этого сюжета, который мог бы послужить прекрасным материалом для какой-нибудь салонной комедии.

С присущим нам мастерством мы изобразили бы, как оба кота ходили вокруг горячей каши, как К. Мног. Корявый, которому не без натуги удавалось родить какую-нибудь идею, вдруг почувствовал в своем мозгу, обычно плохом проводнике электричества, настоящее короткое замыкание, последствия коего далеко превзошли все планы и надежды дядюшки Ировца.

К. Мног. Корявый задумал сделать его не каким-то там «первым человеком в округе», а — ни мало ни много — депутатом от Цапартиц в земском сейме ^{9} и имперском совете! Это уже само по себе показывает, что хоть Корявый и был в некотором роде тяжелодум, но вовсе не глупец.

Духовные щупальцы дядюшки Ировца не сразу ухватили идею Корявого; еще больше времени потребовалось зборжовскому старосте, чтобы дойти до той стадии сознания, которую можно выразить словами: «А почему бы и нет?»

«Cur non et tu, Augustine?» [8] — очевидно, произнес бы Ировец в сей миг зарождавшегося согласия, знай он латынь и житие святого Августина ^{10}.

Ировец добирался до сути идеи Корявого, как до вершины крутого холма, однако К. Многослав энергично подталкивал его сзади, и с его помощью тот, наконец, одолел непривычную крутизну.

Любезный читатель догадался уже, что редактор «Ч. л.» вовсе не советовал своему приверженцу — а Ировец, несомненно, стал им с того момента, как выломал ручку редакционной двери,— по спаневицкому примеру поджечь Зборжов, дабы переплюнуть первого человека в округе, хотя дорога к мандату не исключает и такого способа.

Как выдвинуться — и притом выдвинуться в интересах вполне определенной партии — придумал сам Ировец. Поскольку он прежде всего жаждал отомстить за «глупца», то незамедлительно растолковал Корявому, для чего ему потребовалась помощь редактора и его печатного станка.

«Гонец из Цапартиц», являясь органом объединения свободомыслящих земледельцев «Ход», регулярно публиковал прогноз погоды, получаемый по телеграфу из венского Центрального института магнетизма земли и омброметрологии.

Вот наш герой и предложил Корявому: если, мол, господин редактор соизволит предать гласности мнение на этот счет его, Ировца, то он, со своей стороны, дает гарантию, что венский официальный прогноз, печатаемый в «Гонце из Цапартиц», ни разу за всю неделю не подтвердится.

Тут-то и произошло в черепной коробке редактора короткое замыкание.

Расстались они как заговорщики, связанные тайной на жизнь и на смерть; дядюшка, наверное, был уже за воротами, с которых дожди почти смыли гордую надпись, сделанную в шестидесятые годы ^{11}, а К. Многослав все еще радостно потирал руки.

Потом с наслаждением обмакнул перо и принялся за статью, в которой было столько язвительной горечи, что, казалось, перед ним не чернильница, а перечница его собственной супруги. Первая фраза статьи начиналась так:

«Меж небом и землей творятся вещи, о которых ученым мужам в „Подлеце из Цапартиц“ даже не снилось…» и т. д., и т. п.

Скажем только, что конец статьи по своей едкости не уступал концентрированной серной кислоте и что К. Многослав мудро занял по отношению к Ировцу позицию хоть и сдержанную, но явно сочувственную. Рассказал о его визите в редакцию, упомянул об удрученном и горестном состоянии почтенного гражданина, необычайный дар которого следует защитить от нападок недоучки, нашедшего себе пристанище в так называемом официальном органе свободомыслящего сельского объединения «Ход». А ведь правление общества, казалось бы, должно охранять доброе имя земледельца и не допускать на страницах своего печатного органа оскорблений в адрес крестьянина, будь то хоть самый «последний человек в округе». «Первому человеку в округе» недурно бы зарубить себе на носу… и т. д., и т. п.

Тут же — в доказательство того, насколько редакция ценит доверие сего выдающегося земледельца,— «Чмертовске листы» опубликовали (как там было написано — в качестве эксперимента) недельный прогноз погоды, сделанный паном Ировцем, крестьянином, старостой из Зборжова. «Земледельцы всего нашего округа,— говорилось далее в статье,— безусловно, будут с интересом наблюдать, исполнятся ли предсказания человека из их среды, их единокровного брата, чьи выдающиеся способности были многократно подтверждены самой природой…» и т. д., и т. п.

Дядюшка Ировец тем временем шел домой. Фиолетовая тень скользила перед ним по дороге, прогретой за день и оранжевой от заходящего солнца, которое светило в спину главы зборжовской «Думы»,— разумеется, дядюшка позаботился, чтобы погода ему сопутствовала наилучшая. Всякий раз, когда он почесывал между лопатками, тень добросовестнейшим образом повторяла его движения, а поводов для того, чтобы довольно почесывать спину, сегодня у дядюшки было предостаточно.

Помимо радости, которую доставляло ему удовлетворенное самолюбие, Ировца подогревал особый воинственный пыл, прежде бушевавший в нем лишь во время деревенских выборов, да и то не так сильно, как сейчас.

Пан Буреш, спаневицкий староста, вдруг превратился в его жесточайшего врага. Еще вчера, услышав его имя, Ировец лишь ревниво ворчал, ныне — при одном воспоминании о «первом человеке в округе» он багровел от ярости.

Очевидно, это были первые признаки депутатской лихорадки. Дядюшка Ировец и слыхом не слыхивал о такой болезни, но, судя по его растущей ненависти к противнику, точнее — к предполагаемому противнику, уже заразился ею.

Соблазн, исходивший от Корявого, проник в самое сердце старосты. Правда, он даже толком не знал — хоть и сам представлял в деревне некую власть — насколько, к примеру, депутат выше окружного старосты, и не может ли оказаться, если изучить вопрос основательней, что окружной начальник — фигура покрупнее, чем депутат. Но уже душой и телом он был предан идее, родившейся в голове шельмеца редактора.

Размышляя таким образом, Ировец неожиданно вспомнил про Барушку, свою дочь, и про молодого Буреша, и одна только мысль об их взаимной симпатии, на которую дядюшка до сих пор смотрел сквозь пальцы, так его возмутила, что он остановился и в сердцах сплюнул.

В нем проснулся неведомый доселе гнев на Барушку — и он заторопился домой.

Не знаю, был ли дядюшка Ировец наделен столь живым воображением, чтобы заранее видеть отрадные картины своего взлета, однако, присмотревшись к нему, мы вскоре без преувеличения могли бы сказать, что его самолюбие снова щекочут радужные мечты.

Насколько удавалось рассмотреть под небритой щетиной и густыми седыми бровями, нависшими над глазницами, словно два куста шиповника на склоне холма, лицо зборжовского старосты сияло от каких-то возвышающих душу видений и помыслов; пожалуй, даже можно утверждать, что и так называемая одухотворенность сделала слабую попытку поселиться на его костлявой физиономии.

И лишь когда собственная его тень начала размахивать руками, Ировец опомнился. В тот момент он как раз мысленно обращался к избирателям с хитроумной и витиеватой речью. Однако очнуться окончательно его заставил блеющий голосок:

— Доброго здравия, староста!

Откуда ни возьмись, на дороге возник Вондрак, предводитель зборжовских радикалов.

— И вам также, и вам также! — ответствовал староста, приподнимая шапку, причем необходимо заметить, что до посещения К. Мног. Корявого дядюшка Ировец наверняка сказал бы попросту: «И тебе тож, Ирка!» Отчего он вдруг перешел с Вондраком на вы и употребил городское «также» вместо привычного деревенского «тож», Вондрак, разумеется, прекрасно понял.

— Ах, чертов сын, так ты эдак? — Ирка до того разозлился, что даже на минуту потерял дар речи, а потом, хотя на дороге, кроме них двоих, не было ни души, сделал вид, будто перед ним целая толпа земляков, и стал выкрикивать, блея на самых высоких нотах:

— Люди добрые, вы только гляньте, что деется! Думаете — это староста Вотава? [9] Какой там, это же сам пан Ировец, второй человек в округе. До первого-то ему не дотянуть. Ха-ха-ха-ха! — расхохотался он за всю воображаемую толпу.

А Ировец, точно та незримая толпа наблюдала за ним, выпятил грудь и широким, размашистым шагом направился к деревне.

Только перед самой своей усадьбой он вдруг как-то сник.

По приобретенной в последнюю пору привычке он украдкой глянул на щипец дома, где чистенький и четко выступающий на фоне стены парил святой покровитель Флориана Ировца и его рода, как бы вознося над усадьбой и всем селеньем свой охранительный кувшин. Поскольку солнце светило прямо на фронтон и в этот момент собиралось опуститься за горы, в Баварию, каждая черточка рельефа была обведена фиолетовой тенью, отчего глаза святого ожили, а на лице появилось столь строгое и хмурое выражение, что Ировец испугался.

О зборжовских хозяевах обычно говорилось (эти сплетни, разумеется, шли от голытьбы) — будто у них на всех одна совесть, которую они вечно друг у друга одалживают, и понадобись она кому, так и не сыщешь. Похоже, на сей раз она загостилась у Ировца. Во всяком случае, что-то заговорило в нем, но, к сожалению, понял он голос совести превратно.

Строгий взгляд патрона наш Ировец истолковал как упрек. Ведь в то памятное утро, когда святой заявился к нему и вручил свой дар, Ировец обещал обновить его изображение и освежить выцветшие краски, но слова своего не сдержал. Что лицо покровителя может выражать недовольство обращением с небесным даром — ему и в голову не приходило.

— Да велю же, велю тебя подновить! — отмахнулся староста от укоров совести, точно от назойливого заимодавца, и вбежал в дом.

По дороге он заметил, как пожелтел на его полях ячмень, хотя пора цветения еще не отошла!

«Ну кто бы сказал, что такое возможно всего за один солнечный денек? — думал он.— А ведь на том склоне сплошь — раскаленные каменья торчат, что зубы изо рта».

Ировец бросился к дымоходу, дабы подтянуть шнур на «Дождик», а потом, все еще в «свадебном» костюме, встал у завалинки и воззрился в синее небо, которое являло редкостную картину начавшегося ни с того ни с сего грибного дождичка. Бисеринки дождя искрились в лучах заходящего солнца, падая с лазурно чистого небосвода. Только минуту спустя на небе возникла золотисто-бурая полоса, и боком к Спаневицам встала радуга.

И как будто лишь теперь приказание Ировца, дернувшего за шнур, добралось по нему до самых истоков, или, вернее, до самого хранилища небесной влаги — вслед за первыми искрящимися дождинками, сливаясь в струи, взбивая пыль на дороге, стали падать тяжелые, темные капли, в листве ракитника поднялся говорливый шелест.

А над Спаневицами раскинулась еще одна радуга.

Солнышко, рдеющий лик которого был исполнен прощальной печали, протягивало к нашему краю две длинные руки в прозрачных, золотистых рукавах и, расставаясь с ним, медленно склонялось за Чмертовом на немецкую сторону…

Тут нежданно-негаданно налетела густая туча и, полными пригоршнями разбрасывая влагу, поспешила прервать трогательную сцену прощания — обе радуги быстро погасли…

«Ну велю же… велю! — мысленно еще раз повторил дядюшка, стоя у завалинки и наблюдая столь явственные результаты своих манипуляций с вервием погоды.— Ах ты мой святой, золотой ты мой Фролианек, да велю же я, велю тебя подновить! И как это я, черт подери, в городе не вспомнил!»

(Хотя в душе, пожалуй, был рад, что не вспомнил!)

Затем по всей округе разнеслось его громогласное:

— Баруш!!!

III

О девы, милые девы родного края!

Как мне воспеть ваши прелести?!

Вижу восторженным своим взором, как вы заполняете во время воскресной обедни неф цапартицкого костела, точно единая, непрерывная белоснежная стена, все в туго стянутых головных платках, сияющих белизной, ровно черешневый цвет, и оставляющих открытым одно личико, эту щекастую розовую маску, порой даже чересчур щекастую. (Милые мои барышни-горожанки, вы, несомненно, уже угадали, что я обращаюсь исключительно к деревенским девам.— Автор.)

Я употребил выражение «точно стена», ибо меж вами яблоку негде упасть. Ваши очи опущены в молитвенники, наряды ваши все одного покроя и сходных цветов, да и рост одинаков — словом, вы так поразительно схожи, будто видишь одну из вас, повторенную в сотнях копий.

Ради вас я в светлое воскресенье охотно посещал божий храм, и всегда мне казалось, что тот, кто сотворил девичье племя Ходского края, наготовил в огромном, величиной с высохший спаневицкий пруд котле свадебной каши из самого отборного белого риса, а потом наскоро слепил вас, пользуясь одной-единственной формой. Для ваших черных и зеленых глаз он довольствовался зрелыми и незрелыми ягодами терновника и даже для столь редких у вас голубых глазок нашел подходящие ягодки с сизым налетом. Но наверняка он не пожалел в кашу сала, да еще посыпал корицей, чтобы вышла она «бархатной» и хорошо передавала ядреный, сочный, порой даже багряный румянец ваших округлых щечек.

Так думал я в те блаженные июльские и августовские воскресенья, когда наблюдал в костеле, как вы, стоя, дремлете в одуряющей духоте под тяжелым сукном кацавеек и корсажей, в сборчатых юбках и толстенных чулках! Время от времени неусыпный колокольчик служки давал вам небольшую передышку от поклонов и молитв, сопровождаемых покашливанием и пофыркиванием. Тут по вашим плотным рядам пробегала волна, тесно сгрудившиеся тела вдруг приходили в движение, охваченные единым ритмом. Мне казалось, это предчувствие штайдиша (вы будете отплясывать его вечером!), но то попросту была непроизвольная реакция людей, у которых от долгого стояния прогибались колени.

Ваш прототип, милые девы, сработан еще в те давние времена, когда ходская природа не имела понятия о соразмерных формах греческой скульптуры, а в нашем крае не было классических гимназий, и потому даже самая распрекраснейшая из вас, будь она хоть из Длуженец, стройностью своей в лучшем случае напоминала Афродиту «калиполис» [10], и то еще скорее «поли» [11], чем «кали» [12]. Но так как по-гречески вы не знаете даже того, чему и я толком не научился, я воздам вам хвалу на более понятном для вас языке: чем меньше ростом выглядели вы рядом с верзилами парнями, тем прочней и солидней было ваше телосложение.

И впрямь, нигде во всей Чехии не пришлась бы так к месту поговорка «девица что яблочко», как в нашем крае. Однако яблоки у нас не больно родятся, и потому в качестве метафоры для описания ваших форм, коих не может скрыть кожура одежды, следует воспользоваться совсем иными плодами земли. Мы не ошибемся, обратясь к самому грубому из них, каковым у нас слывет не сахарная свекла, а «турнепа», в других местах именуемая турнепсом.

Убежден, что если бы в связи с Этнографической выставкой ^{12} была проведена анкета, затрагивающая определенные подробности, анкета, которая учитывала бы не только общие очертания, но и объем (в точных цифрах!) всех телесных форм дщерей чешских и словацких, победу, безусловно, одержали бы вы. О девы, милые девы родного края!

А королевной среди всех вас, девушки, была бы старостова Барушка из Зборжова, это уж точно!

Кто при виде Барушки не вспомнил бы «Розу столистную» ^{13}, когда, заслышавши зов родителя, наша героиня воткнула вилы в… (умолчим — во что, ибо речь идет о женской работе, коей так часто заняты в свободное от более важных дел время наши молодые и пожилые крестьянки, о работе, оставляющей следы чаще на ногах, нежели на руках) и, поспешивши к отцу своему, сладким, задушевным голоском спросила:

— Чё те надобно, папаня?

При виде этой живой и энергичной красавицы, кто бы не вспомнил бессмертных строк Челаковского, воспевшего могучую силу поэзии и ее превосходство над изобразительным искусством:

О, художник, ты создать можешь все, что видит зренье! Но когда идет красотка — как легка ее походка! — персей нежное волненье ты не в силах передать!

Однако способ, каким Баруш получила ответ на свой ласковый вопрос, человеку непосвященному показался бы загадочным.

Дядюшка Ировец — а старик, видать, в городе еще и выпил — двумя шажищами приблизился к дочери и, глядя ей прямо в глаза, прохрипел:

— Я те дам — «чё надобно»!

Папаня явно был навеселе. Баруш сразу определила это опытным глазом. В последнюю пору такое случалось нередко — глядеть тошнехонько. Посему она предпочитала держаться как можно «издалеча». Папаня был скор на расправу.

— Вали сюда живо!

Но Баруш не спешила исполнить его приказание. Тогда папаша сам подошел к ней, угрожающе занес руку, да так резко, что лопнул шов рубахи под мышкой, и, скрипнув зубами, произнес:

— Провал тя забери, ежели еще хоть раз застану с этим парнем из Спаневиц, дурында!

Барушка глянула из-под локтя, которым на всякий случай прикрыла голову, но удара не последовало. Однако отец сказал «провал тя забери» (а сие проклятие почитается еще более забористым, чем «паралик тя разрази»), и это уже само по себе доказывало, что папаня не шутит.

Получи Баруш крепкую взбучку, тут не было бы ничего удивительного, ибо таким способом деревенские папаши часто пресекают неугодные им увлечения дочерей. Вроде бы и не замечая, они довольно долго терпят ухаживания какого-нибудь парня, а потом ни с того ни с сего их Манке, Каче или Додле достается порядочная трепка с предупреждением на будущее. Это всего лишь проявление отцовской воли, но оно куда действенней, чем длинные нотации, и, помимо всего прочего, означает: у папаши на примете иной претендент.

«Выбить парня из головы» — у нас вовсе не редкая и не пустая фраза. Потому и Барушка прекрасно понимала, что ей грозит.

Но более, чем запрет на нежные чувства к пригожему Тонику, ее тяготил вопрос: кого папаня прочит в женихи, с кем столковался?

И она с таким усердием принялась орудовать вилами, что грубая рубаха, взмокшая то ли от пота, то ли от дождя, прилипла к ее лопаткам.

Вдруг Баруш с размаху всадила вилы в навозную кучу и просияла. Перед ее мысленным взором возникло лицо, собственно, не столько даже лицо, сколько волосы и борода того же рыжеватого оттенка, что и волоконца массы, с коей она в данный момент имела дело. У почтенного Глупки — подобно всем жителям деревни, Барушка называла его «учетель» — волосы и борода были именно такого цвета, да еще колючие, как у ежа!

Возможно ли, чтобы папаня и этот «учетель»…

От хохота, неожиданно обуявшего деву, на ее боках запрыгала «синюшка» (грубая набивная юбка, надеваемая для работы), но все попытки отогнать воспоминание о лице, которое только что перед ней всплыло, оказались тщетными. Погрузившись в мечты, она вся как-то обмякла, движения ее замедлились.

Наконец Баруш обеими руками оперлась о вилы, повернула голову до отказа, через плечо скользнула взглядом по всем выпуклостям своей фигуры и остановила его на кайме синей юбки, из-под коей выглядывали мощные икры, до того мощные, что к пяткам они спускались неестественно круто.

Когда женщины и девы нашего края исполняют работу, которой сейчас занималась Барушка, они довольно часто оказываются в такой позе. Причина сего столь забавна, что мы не преминем ее объяснить. Хотя нам — увы! — не раз ставили в упрек неуместный (!) натурализм (?), мы останемся верны своему реалистическому методу, однако постараемся проявить максимальную деликатность.

В драгоценной массе, которую Барушка выносила из хлева и сваливала на дворе в огромную кучу, содержатся различные соли и прочие химические соединения, чрезвычайно важные для удобрения полей — конечного предназначения сей бесценной массы.

Названные вещества, в особенности углекалиевая соль, обычно разъедают босые ступни прелестных селянок, и происходящие по сей причине патологические изменения вызывают весьма ощутимую боль, в чем любезный читатель и сам мог бы убедиться, приложивши ухо к устам девы, разглядывающей в столь неудобной позе свои пятки.

Из уст ее вырвалось шипенье, от коего у читателя пропала бы всякая охота смеяться, ежели таковая была…

Однако на сей раз наша Барушка шипела вовсе не от боли!

Вы бы не поверили, о чем она думала, разглядывая свои пятки.

И все же мы должны раскрыть ее тайные мысли: «А чё тут такого, почему бы мне и не стать учетельшей?»

Дорогие мои! Растрескавшиеся пятки — непреодолимое препятствие для подобного общественного возвышения. Про них-то обязательно и шепнут на ухо пану учителю во время провинциального бала, как раз в тот момент, когда он следит за хореографическими успехами кружащейся в кадрили избранницы своего сердца, до сих пор еще не услышавшей от него признания, следит, весь пылая и пожирая ее очами, готовыми выскочить из орбит,— и вот такое замечание способно погубить едва зародившееся чувство:

— Хм, куда вы смотрите, коллега, ведь у нее растрескавшиеся пятки!

Растрескавшиеся пятки — увы — неопровержимое доказательство причастности к той самой низменной работе, за которой мы и застали сейчас Баруш. И что интересно: даже те из ученых мужей, пекущихся о воспитании нашей молодежи «среднего возраста», кто сам пришел в науку «от сохи», в этом вопросе ничуть не снисходительнее остальных.

Автор сих строк знает городишко, где открытие средней школы имело весьма характерные последствия. Как и в большинстве других местечек нашей изобильной отчизны, горожане и тут по преимуществу занимаются крестьянским трудом, а их дочки вместе с мамашами безропотно выполняют выпавшие на их долю обязанности,— согласно словам старой песни, древнее происхождение которой, впрочем, многими оспаривается: «Мужья пашут, жены шьют портища».

Однако, помимо «шитья портищ», они участвуют и во всех полевых работах, причем от деревенских девчат отличаются лишь тем, что делают сие в обуви. Разумеется, это не мешает им по воскресеньям пользоваться своими общественными привилегиями — шляпками, зонтиками, перчатками и тому подобными аксессуарами городских барышень. И что же? Стоило объявиться в упомянутом городишке членам педагогического состава новой средней школы, как ни одна из местных красоток уже ни за что на свете не соглашалась пройти по городу с граблями, а тем более с вилами на плече. Не подумайте, будто они объявили забастовку или поручали кому-нибудь другому носить на поле эти орудия труда! Просто с той поры они волокли их за собой по мостовым городка и, только выйдя подальше в поле, возвращались к старому, испытанному методу. Стремясь держать вилы подальше от себя, они демонстрировали пренебрежение к земледельческим работам. И хоть выглядело это весьма комично, им казалось, что так они успешнее охраняют свою репутацию.

Пока мы ведем этот неторопливый рассказ, Баруш давно сбегала в чулан на чердаке и, обнаружив там старые сапожки, поспешно их обула, после чего вернулась к прерванному занятию.

Тем самым она непроизвольно выдала, что творится у нее на душе, вернее — уже сотворилось. По отношению к Тонику была совершена явная измена.

От вашего внимания, уважаемые читатели, надеюсь, не ускользнули тонкие психологические оттенки. Поначалу Баруш только разглядывала свои пятки с невысказанным вопросом: «А почему бы и нет?», но, обув старые сапожки, она как бы высказала это вслух! Ибо на возражение, которое могло бы воспоследовать от лиц, посвященных в суть дела,— что, мол, и деревянные башмаки прекрасно сослужили бы ту же службу,— автор отвечает: нет, именно сапожки, да еще сапожки с высокой шнуровкой, значительно явственней символизируют волнение, зародившееся в обширной груди Баруш, поскольку сапожки с высокой шнуровкой — несомненная привилегия городских девиц.

Городская барышня никогда не наденет деревянных башмаков, даже во время той же работы, какой была занята Баруш. Для вящей обстоятельности добавим, что пользуется она при сем отнюдь не Нептуновым трезубцем, а особыми навозными вилами о двух загнутых на концах зубьях, какими черти на картинах Брейгеля шуруют в адских котлах, кишащих грешниками. Теснота городского дворика позволяет перетаскивать обильные хозяйственные рудименты прямо из хлева, без помощи тачки, причем рукоять вил зачастую тычется в широкий зад коровенки, понуждая ее отступить в сторону.

Рядом, если не вровень, с этими прелестными существами — городскими барышнями — и ставила себя мысленно Баруш. Она не раз видела их через полуоткрытые калитки, когда «в буднишном» бегала в город «по керосин». Бледнея от страха, с негодованием на лицах, выполняли они сию неблагодарную работу, составляющую печальный удел чешской девы, одной ногой стоящей на третьей, а другой — на четвертой ступени общественной лестницы, и отчаянно-визгливыми голосами кричали что-то своим папаням или братцам, которые, таская означенные рудименты на носилках со двора и сваливая их в кучу прямо на улице, чтобы потом отвезти в поле, то и дело забывали притворить калитку, хотя вот-вот начнут расходиться по домам ученики, преподаватели гимназии, чиновники.

Сколько раз писал K. M. Корявый о вреде этих навозных куч для общественного здоровья!

Меж тем Баруш Ировцева уже сидела в вычищенном хлеве под боком буренки, зажав коленями подойник, и на цинковое днище звонко падали первые капли молока.

Вокруг возникали и другие приглушенные звучания буколической симфонии вечерней дойки. Лейтмотивом ее было смачное пережевывание и громкое посапывание у кормушки с резанкой, сопровождаемое меланхолическим жужжанием мух — этого завтрашнего корма прожорливых птенцов ласточки. Их пепельно-серые зобики мирно выглядывали из гнезда под балкой, четко различимые в свете красного огонька жестяной коптилки. Она вечно чадила, и над «коровьей» светильней с незапамятных времен наподобие сталактита нависала здоровенная гроздь сажи.

Никакие посторонние звуки не долетали сюда, если не считать тех, что производил скребок Ировца, усердно очищавшего от каштаново-коричневых наростов широкий зад своего любимого вола, того, что в упряжке ходил справа.

Молоко в подойнике начало пениться, и тут обычно наставал миг, когда в горле Баруш зарождалась одна из тех песен, которые доносятся под вечер из ходских хлевов.

Баруш пела:

Однако симфония не сменилась кантатой. После второго стиха, спетого высоким горловым голосом, каким наши девушки имитируют звучание короткого кларнета ходских народных оркестров, Баруш вдруг умолкла.

Она умолкла, ибо не решалась довести до конца привычную вязь мыслей, сопровождавшую эту песенку свадебных дружек.

Прежде она вспомнила бы про Тоника и подумала бы, поступит ли он согласно этой песне, в которой дальше говорится:

«Я там тоже буду, образок себе добуду…»

Папаша выглянул из конюшни: с чего это она смолкла?

— Ты чё, язык откусила?

Но Баруш словно воды в рот набрала. В этот миг ей как раз досталось по носу коровьим хвостом. И, перекинув через лицо край головного платка, она стиснула его конец зубами — таков привычный способ самозащиты у ходских доярок.

Во тьме светились лишь два ее передних зуба, широких, точно стамески.

IV

Наверняка никого не удивит, что слава пана Ировца вскоре облетела всю округу. Да это и естественно. К. М. Корявый даже не подозревал, что визит зборжовского старосты возымеет столь сенсационные последствия. Когда прогноз — прошу не путать с «предсказаниями»! — дядюшки Ировца на всю неделю исполнился тютелька в тютельку, общественное мнение, насколько им могли управлять «Чмертовске листы», откликнулось на это событие с небывалым энтузиазмом.

Граф Ногавицкий из Ногавиц, представитель старого дворянского рода, но отнюдь не магнат (ибо в земельных книгах его лист был, к сожалению, чуть не целиком исписан) ^{14}, как только прочел в газете Корявого известную вам статью, тотчас подписался на целый квартал вперед, а когда природа явно повела себя по указке «Ч. л.», абонентную плату за подписку прислала и дирекция сельскохозяйственной школы в Пльзени.

«Гонец из Цапартиц» опубликовал против своего журналистского и политического противника яростную инвективу, призывая весь мир в свидетели нравственной катастрофы, «постигшей интеллигенцию самого западного уголка нашей родины», и просил прощения у всех прогрессивных мужей округа за несмываемое бесчестье: разумеется, сама партия прогресса в нем нисколько не повинна, но что поделаешь — оно позорным пятном легло на всю пограничную твердыню нашей отчизны!.. От имени «Гонца из Цапартиц» автор статьи извинялся перед соотечественниками, ибо, по всей видимости, и редакция газеты не держала достаточно высоко яркий факел истинного просвещения, если даже люди, на чью прогрессивность можно было рассчитывать (!), гнусно нарушили (!!) присягу, данную гению современного духа, и добровольно погрязли всеми извилинами своего мозга в тусклой паутине средневековых суеверий, опрометчиво попавшись на удочку какого-то мужлана. В личной его порядочности, конечно, никто не сомневается, но ведь по своему интеллектуальному уровню он далеко отстает от мужей (!) всестороннего академического образования, недюжинного ума и широкого кругозора, кои тем не менее первыми бежали под знамена зборжовского «„Махди“ ^{15} или — если угодно — пророка».

Последний удар попал прямо в цель, в самую могучую и самую интеллигентную грудь всей партии, а именно в грудь казначея окружной сельскохозяйственной ссудной кассы Грознаты. Сей муж был широко известен не только как один из радикальнейших прогрессистов, но и как красноречивейший оратор, разивший врагов буквально наповал.

Когда его речь появлялась в печатном органе партии, разгромленные в пух и прах оппоненты немало дивились этой бесцветной бурде, однако на месте схватки Грозната был весьма опасным противником. Самые банальные, самые избитые и даже самые невинные истины он произносил таким зычным голосом, что дребезжали стекла в оконных рамах. При сем все мужские достоинства Грознаты представали в наивыгоднейшем свете. Его широченные плечи содрогались от наплыва чувств, глаза наливались кровью, жилы на шее, на висках и на лбу вздувались, а огромные зубы жутко сверкали меж черными как смоль усами и темной бородой. Если еще добавить, что мышцы на лбу этого атлета были развиты, как у Фидиева Зевса, и во время своих ораторских выступлений он совершал настоящие мимические чудеса, а также что звук «р» он произносил особенно раскатисто, вы во всей красе сможете себе представить сие живое воплощение кипучей энергии. Для полноты портрета небесполезно присовокупить, что особо могуч был затылок Грознаты. Какой-то начинающий городской адвокат позволил себе по его адресу довольно меткое, но вместе с тем весьма непристойное сравнение. Однако оно столь точно обрисовывает фигуру Грознаты (а для нас очень важно, чтобы читатель зримо ее представил), что мы не чувствуем себя вправе делать из него тайну. И если было сказано, что у Грознаты «вместо затылка задница», более картинно его внешность нельзя передать даже красками. Там, где должна бы находиться упомянутая часть тела, он был относительно строен, меж тем как на его затылке толстым кольцом залег жир.

Когда это сравнение дошло до ушей Грознаты, остроумному автору пришлось недели две прятаться от огромных кулачищ, под удары коих хозяева трактиров, удостоенных счастья быть местом политических сборищ и заседаний различных обществ, старались подсунуть самый ветхий председательский столик. Их можно понять, так как после собраний, где выступал Грозната, попавший под его руку стол оказывался вдребезги разбитым, точно рояль, на котором Лист сыграл концерт. Во время загородных прогулок казначей показывал удивительнейшие атлетические номера. Ему, например, ничего не стоило разбить кулаком камень. Но и это было еще не самое удивительное. Грозната мог целиком сунуть в рот большой круг ливерной колбасы, так что наружу торчали одни колбасные палочки. Затем последние вытаскивались, и колбаса естественным путем скрывалась в утробе непринужденно улыбающегося артиста. Необходимо, однако, добавить, что свой талант Грозната демонстрировал лишь по особо торжественным случаям и исключительно в пользу строительства гимнастического зала для местной организации «Сокола» ^{16}, знаменосцем которой он являлся.

В Цапартицах Грозната слыл человеком в высшей степени интеллигентным, живым воплощением академической образованности. И не только потому, что до своего избрания казначеем ссудной кассы он подписывался «MUC ^{17} — Бедржих Грозната», но главным образом по той причине, что «Гонец из Цапартиц» не упоминал его имени иначе, как в сопровождении самых лестных слов о его «широком кругозоре, недюжинном уме и всесторонней академической образованности». Эта формула прилепилась к имени Грознаты, как гомеровские постоянные эпитеты к персонажам «Илиады» и «Одиссеи». В конце концов никто уже не мог себе представить его без «образованности и широкого кругозора».

И вот этот всеми уважаемый и обожаемый муж, отдавший свои блестящие дарования на службу восьмой великой державе или, точнее, ее консульскому представительству в Цапартицах (так самоуверенно однажды назвала себя редакция «Гонца из Цапартиц», но К. Мног. Корявый тут же заметил, что великих держав девять, ежели включать в их число — а включать мы обязаны! — Японию и Соединенные Штаты, и, следовательно, пресса — не восьмая, а десятая,— если не первая! — великая держава, и присовокупил, что в таком случае и он имеет некоторые права на титул генерального консула сей «великой державы» в Цапартицах), вдруг совершенно необъяснимым образом обеими ногами вляпался в историю с дядюшкой Ировцем из Зборжова, причем очутился во враждебном лагере — на стороне приверженцев неслыханных суеверий и наивного простодушия.

Случилось это в Гражданском клубе в тот самый вечер, когда была торжественно подтверждена правильность предсказаний Ировца. Казначей Грозната порядком-таки поиздевался над редактором «Гонца из Цапартиц» по случаю его позорного фиаско в борьбе с прогнозами «Ч. л.». Слово за слово, и вскоре Грозната принялся молотить по столу своим кулачищем каменотеса. На возражения редактора, что следует отдать предпочтение данным науки и авторитету ученых из имперского института, нежели пророчествам какого-то старосты или пастуха, Грозната ответил весьма находчиво.

А именно — что колокольный звон и стрельба «по тучам» (обычай у нас в Чехии повсеместно распространенный вплоть до начала нынешнего столетия) также считались абсурднейшим суеверием и свидетельством обскурантизма. И вот, представьте себе, совсем недавно в Германии возникло «Общество стрельбы по облакам», а в Баварии строится завод, который будет производить пушки для пальбы по вредоносным тучам. Когда издатель «Гонца из Цапартиц» посоветовал с этакой чепухой обращаться к психам, а не к нему, прогрессивному редактору, Грозната в качестве неопровержимого аргумента продемонстрировал вырезку из отдела объявлений журнала «Флигенде блеттер» ^{18}, где была наглядно изображена пушка против дурной погоды, рекламировавшаяся как средство, без коего не может обойтись ни одно село.

Тут «Гонец из Цапартиц» вынужден был умолкнуть. В полемике наступила короткая пауза.

Однако по воле злого рока редактор не прикусил вовремя язык и позволил себе язвительное замечание. Мол, Цапартицам никогда не понадобится сие орудие. Ведь достаточно Бедржиху Грознате выступить против несчастного облачка с одной из громовых речей, как о нем и помину…

Редактор не договорил.

Грозната вскочил со стула и произнес самую страшную свою угрозу.

— Я-не-до-пу-щу-ни-ка-ких! — орал он, и каждый слог сопровождался могучим ударом по столу.

Он еще раз повторил «ни-ка-ких», подчеркивая значительность слов удвоенной силой голоса и ударов.

Надо заметить, Грозната и не подозревал, что по сути говорит бессмыслицу. Следовало бы добавить, чего он, собственно, не допустит (к примеру, никаких глупых шуток или оскорблений). Но это выражение он всегда употреблял именно в такой форме.

Стоило Грознате заявить, что он «не допустит никаких»,— и все предпочитали ретироваться как можно быстрей и как можно дальше.

Редактор «Гонца из Цапартиц» тоже не преминул ретироваться с удивительной поспешностью. Когда он очутился на площади, завсегдатаи Гражданского клуба уже затягивали душераздирающими голосами любимую песню Грознаты:

«Шел я по мосточку…»

Не существовало более надежного средства укротить рассвирепевшего казначея, как запеть про «мосточек». Казалось, на львиный, трясущийся от гнева загривок Грознаты кто-то вдруг набрасывал руно кроткого барашка.

Дело в том, что сей богатырь был еще и отменным тенором. Не проходило ни одного увеселения или вечеринки, чтобы он не драл дарованную ему богом глотку, услаждая слух присутствующих.

Едва услышав про «мосточек», Грозната становился сам не свой. Захлебываясь восторгом, он только успевал пробормотать: «Да ведь не так, ведь не так! Низко забираешь!», и вслед за тем из его гектолитровых легких уже неслась меланхолическая песнь о мосточке и о потерянной девушкой цепочке,— как правило, на терцию выше, чем заводил предшественник.

Грозната взбирался на головокружительные высоты, вопил до жути протяжно, глаза его наливались кровью, а щеки багровели, и не только у владелицы потерянной цепочки, но и у многих защемило сердце. Вскоре слушатели в единодушном и искреннем порыве присоединялись к нему — одни пели, другие что-то мурлыкали себе под нос, третьи орали истошными голосами.

Гнев Грознаты исчезал без следа.

Закончив первый куплет, он без передыху начинал второй:

«Всякому известно…»

Казначей принадлежал к тем несносным трактирным запевалам, которые знают число куплетов в каждой песне и помнят их наизусть до последнего словечка.

Вот и теперь Грозната не унялся, пока не довел песню до конца.

За «мосточком» последовало «Сеял я просо», далее — «Когда я пас коней», «Взвейтесь, знамена славы» ^{19}, «Я — маленький гусар», «Шла на исповедь девица» и т. д., и т. п. Не пропуская ни единого куплета, все тем же трубным гласом… и так до умопомрачения.

Завершала репертуар Грознаты бесконечно трогательная:

«Кабы ведал, что скоро умру…»

После первых же слов этой песни слезы брызнули из его глаз. Сентиментальный певец все плакал и плакал, не переставая, пока не добрался до заключительной строфы. Тут он опустил голову на руки и зарыдал столь безутешно, что у слушателей возникло опасение, как бы с ним чего не случилось.

От избытка чувств его окорокоподобный загривок пришел в движение и ужасающе подергивался при каждом тяжком вздохе, от коих ребра несчастного певца ходили ходуном. Грознате перевалило за сорок, и немало цапартицких барышень достоверно знало: девственника из него не получится, даже если бы на его дубовый гроб, выполняя просьбу покойного, возложили символ невинности — венок.

Может, оттого он и плакал!

О его пристрастии к «мосточку» и «цепочке» в Цапартицах рассказывают удивительную историю.

Ко всем цапартицким домикам примыкают узкие огороды, разбитые на месте бывших крепостных рвов. В этих огородах выращивается салат-латук, к которому здешние жители питают особую слабость.

Однажды ночью Грозната поймал у себя в огороде вора, таскавшего латук.

Очутившись в свирепых лапах Грознаты, вор в смертельном испуге низко-низко завел:

«Шел я по мосточку…»

Грозната, нисколько не удивившись, перебил его: «Да ведь не так, ведь не так! Низко забираешь!» — после чего сам запел во все горло и, разумеется, на три тона выше:

«Шел я по мосточку…»

Опомнился он только на втором куплете и, прервав пение, пошарил перед собой, но вора давно уже след простыл, ищи-свищи его теперь во тьме, где-то за двойным поясом крепостных стен…

После всего, что мы слышали о Грознате, понятно, почему «Гонец из Цапартиц» еще в высшей степени деликатно мстил за обиду, нанесенную его редактору этим человеком академической образованности, недюжинного ума и широкого кругозора, почему стегал его, можно сказать, шелковой плеточкой.

Тем яростнее обрушился он на «Чмертовске листы» — от К. Мног. Корявого только пух да перья полетели. «Гонец из Цапартиц» упомянул о стечении обстоятельств, из-за которых только и могло случиться, что научные выводы имперского института погоды диаметрально разошлись с действительностью. Однако разум и расчет зборжовского, допустим даже, весьма достопочтенного, куманька явно не имеют к сему никакого отношения. Поверить в это могли лишь самые корявые мозги в округе да еще «какой-нибудь» Матей или Многоног!

Омброметрология,— поучал далее просвещенный «Гонец из Цапартиц»,— всего-навсего стремится определить наиболее вероятные изменения погоды, ее прогноз — отнюдь не пророчество, а гипотеза, основанная на зарегистрированных приборами данных и многолетнем опыте.

Если в Цапартицах и их окрестностях действительность не соответствовала прогнозу, то из этого следует, что на сей раз гипотеза не подтвердилась, хоть и была вполне правдоподобна.

Бог ты мой, ведь речь идет о стихиях, а стихии не подвластны человеческим расчетам!

Кто думает иначе, пусть лучше переселится из приобщившихся к цивилизованному миру Цапартиц в другое место, чем окажет немалую услугу достославному городу. Тут воображению читателей предлагалась фантастическая картина такого массового переселения. Через нижние ворота города движется процессия, во главе которой «Гонец из Цапартиц» видел пресловутого цапартицкого корявого раскоряку, а за ним — множество других забавных фигур. Хотя автор статьи обрисовал каждую из них несколькими скупыми штрихами, любую можно было узнать безошибочно. Не был обойден вниманием и портной, который сшил редактору «Г. из Ц.» верхнюю одежду, а когда выяснилось, что тот не в состоянии заплатить, добился конфискации в свою пользу всего редакционного имущества.

«Прислушайтесь! — восклицал автор этой мастерски написанной инвективы.— И вам придется поверить ушам своим. Разве вы не слышите песнь, под звуки коей эта толпа темных ретроградов покидает нас? Протяжные, меланхолические клики [13] звонкого, устремленного ввысь тенора, некогда доставлявшего незабываемое наслаждение участникам столь многочисленных в нашем бурно расцветающем городе увеселительных вечеринок, доносят до слуха сих изгнанников знакомые слова:

„Шел я по мосточку…“

Нет, это просто невероятно! Ибо, спрашиваем мы себя, неужли к толпе нищих духом присоединился муж, доселе шествовавший бок о бок с нами во главе прогрессивного развития всего Цапартицкого округа, название которого, как мы надеемся, занесет на свои золотые скрижали сама возвышенная Мельпомена, и притом сразу же за ведущим округом всей нашей отчизны, то бишь — за Госпршидью.

Нет, нет, не верьте, это всего лишь слуховая иллюзия [14]».

Далее следовал ряд многозначительных и глубокомысленных точек. Ради вящей основательности мы их также здесь воспроизводим:

«. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .»

В заключительной части статьи редактор «Г. из Ц.» еще раз кратко возвращался к сути дела и завершал все цветистой метафорой, упомянув о вспугнутых конях розовоперстой Аврозины и ее пасмурном лике; по его словам, она, единственная, несет ответственность за погоду на минувшей неделе, по прихоти случая опровергнув прогноз имперского института, что, несомненно, впредь не повторится.

Этаким высокопарным стилем и поэтическими инвективами редактор «Г. из Ц.» старался задурить головы своих читателей всякий раз, когда чувствовал под ногами зыбкую почву и сам не очень-то верил тому, что защищал.

Номер, как всегда, украшал набранный самым жирным шрифтом венский прогноз погоды на всю предстоящую неделю. Ниже читатели извещались о собрании окружного сельскохозяйственного товарищества.

К. М. Корявый ответил чрезвычайно сухо и дельно. Заголовком передовой статьи «Ч. л.» послужило начало уже известного читателю изречения:

«Меж небом и землей творятся вещи…»

И вся статья развивала и варьировала этот мотив.

Наш Многослав заранее ограждал себя от подозрений, будто он намеревался польстить своему «газетному оппоненту», «цапартицкому консулу восьмой, то бишь десятой… великой державы», и давал честное слово, что отнюдь не причисляет его к ученым, способным постичь сложность всего, что творится меж небом и землей. Хотя меж небом и землей происходят вещи совершенно простенькие, понятные даже гимназисту младшего класса, тем не менее редактор «Г. из Ц.» никогда не имел и никогда не будет иметь о них ни малейшего представления. Затем К. Мног. Корявый коснулся склонения имен существительных мужского рода типа «муж», особливо окончаний родительного падежа множественного числа, и германизмов вроде «я увидел близ меня» или «был преследован», коих, как он считал, не допускают ни «Свод грамматических правил для королевства Чешского», ни сам дух чешского языка, впрочем ни разу и во сне не являвшийся редактору «Г. из Ц.».

То, что «Гонец» спутал Мельпомену с Клио, «Чмертовске листы» великодушно прощали, ибо в этом более повинны сами Музы. Редактор «Гонца» с ними не в ладах, и они решительно повернулись к нему спиной. Не стоит попрекать его и за то, что он назвал Аврору Аврозиной. Тут достаточно легкого удара линейкой по пальцам,— увы! — отнюдь не розовым.

Но главное для «Ч. л.» — принципы, которые они обязаны защитить в противовес якобы прогрессивной (!) позиции «Гонца». Дело касается прежде всего неотъемлемого и нерушимого принципа автономии, грубо попираемого «Гонцом». Давно можно было догадаться, что сей «прогрессивный» орган (точно так же, как и товарищество, которому он служит) лишь маскирует свой централизм. Нарочитые ссылки на имперский институт погоды, полное название коего неоднократно печаталось в «Гонце», да еще хвастливо жирным шрифтом, по мнению «Ч. л.», являлись доказательством заносчивого стремления поставить интересы империи выше интересов земли чешской. Между тем не только в политике и экономике, но и в науках и искусствах следует блюсти принципы здравой автономии. А если предоставляется такая возможность и в области погоды, то осуществить ее — наш святой долг.

Да, «Чмертовске листы» гордо заявляют, что им принадлежит заслуга расширения нашей автономистской программы, ибо они включили в нее пункт о погоде.

Автономия погоды относится именно к тем «вещам меж небом и землей», о которых даже не подозревают кое-какие пустые тыквы, покоящиеся на «прогрессивных» плечах и раскачивающиеся меж небом и землей. В эпоху Эдисонов, Маркони, Щепаников ^{20}, несомненно, приспела пора и чешскому национальному гению внести серьезную лепту в современный прогресс. По крайней мере это заслуживает всяческого поощрения. «Гонец из Цапартиц» сам указывает, что на основе точных исследований и многолетнего опыта наука предугадывает вероятные изменения погоды. Отчего же не появиться самоучке, человеку из народа, который без всяких приборов, при помощи одной лишь интуиции, быть может, более точной, чем все эти приборы вместе взятые, способен добиться таких же или еще более надежных результатов?! Но его третируют. И это в эпоху, когда виноделы научились расстреливать тучи из артиллерийских орудий и тем самым предотвращать град! Горным инженерам, например, давно известно, что старый опытный горолаз подчас лучший геолог, чем многие профессора высшей школы, а его чутье надежнее самого точного геодезического прибора. Среди старых колодезников не редки люди, способные безошибочно определить в безводном краю место, где потом с помощью буренья будут обнаружены подземные воды. Ибо и под землей есть вещи, о которых… и т. д.

«Чмертовске листы» готовы немедленно доказать, что предсказания уважаемого пана старосты подтверждаются отнюдь не в силу случайного стечения обстоятельств.

Прогноз венского имперского института на следующую неделю тоже абсолютно неверен.

Неправда, что в течение предстоящей недели можно ожидать преимущественно сухую и жаркую погоду, то есть состояние атмосферы, в канун жатвы губительное для наших полей.

«Наш уважаемый сотрудник пан Ировец из Зборжова,— писали «Ч. л.»,— предлагает собственный прогноз, полностью отвечающий тем чаяниям и надеждам, которые за четыре недели до жатвы питает каждый крестьянин. Вот почему всю следующую неделю по ночам, а именно с 8 часов вечера и до восхода солнца, будут идти дожди. Поскольку предлагаемый прогноз кое-кому может показаться недостаточно конкретным и в случае успеха — гарантируемого со стопроцентной точностью! — наши недоброжелатели того и гляди опять заявят, что все это лишь простое совпадение, мы во всеуслышание добавляем: начало дождя будет сопровождаться радугой, видимой всему нашему краю, ибо каждый раз ровно в 8 часов вечера она будет возноситься над синевато-зеленой шапкой горы Чмертов! Направление ветров, которые, согласно прогнозу имперского института, в течение предстоящей недели должны дуть „преимущественно“ с северо-запада на восток, также указано ошибочно. Всю неделю по ночам при полном безветрии будет моросить мелкий, равномерный дождь, днем же ожидается легкий южный ветерок.

Эта пропозиция не касается, однако, следующего воскресенья, на которое назначено собрание окружного сельскохозяйственного товарищества, поскольку оно вообще не состоится».

Для тех, кто умеет читать между строк, особенно примечательными были слова «предлагает» и «пропозиция». Как явствует из этих оборотов, дядюшка или, точнее, его газетный покровитель Многослав Корявый рассматривали приведенный выше прогноз уже не как простое предсказание и, в сущности, лишь подтверждали то, что тайным заказчикам дядюшки Ировца давно было известно: зборжовский староста распоряжается погодой по своему усмотрению. Ведь слово «пропозиция» в обиходном жаргоне коммивояжеров означает не только предположение, но в какой-то мере и прямое коммерческое предложение.

По общему характеру публицистического выпада «Ч. л.» и по отдельным подробностям редактор «Гонца из Цапартиц» безошибочно заключил: против него вкупе с Корявым и зборжовским старостой выступила еще и гимназия.

— Готов побиться об заклад — это писал Глупка! — воскликнул он во время вечерней беседы с самим собой, протекавшей в темном углу, куда не достигал свет единственной в клубе лампы, висящей в центре залы.

В этот угол он уползал после каждой проигранной полемической схватки с ненавистным противником.

На сей раз его промахи в мифологии (ах, столь им любимой!) и путаница с музами (только относительно Терпсихоры он никогда не ошибался!), к счастью, ускользнули от внимания других посетителей клуба и не вызвали с их стороны язвительных замечаний, потому что всем не давала покоя фактическая сторона дела. Можно сказать без преувеличения, в ту памятную субботу жители Цапартиц, как и все обитатели чешского запада, отличающиеся сангвиническим характером, развили такую бурную деятельность, что превзошли самих себя.

Спустя полчаса после выхода очередного номера «Ч. л.», часовщик Калоус из предместья Горжов, глухой как пень старик, оторвался от своей работы — починки изъеденных жучком «шварцвальдек» ^{21} — и по какому-то наитию посмотрел в окно.

От того, что часовщик увидел, руки у него затряслись, и, подойдя к окну поближе, он с трудом снял с носа очки, чтобы взглянуть на колокольню костела и определить, где пожар.

А что в городе пожар — он был совершенно уверен.

Недаром живший напротив сапожник Неходидодому, впопыхах натягивая сюртук, пулей выбежал в сад, нетерпеливо отмахнулся от попреков — по всей видимости, достаточно резких! — своей жены, тоже выскочившей за дверь, и исчез. На месте действия осталась только Неходидодомова — сапожникова жена, через два забора оживленно переговаривавшаяся жестами с какой-то пантетей.

Калоус бросил скорбный взгляд на венец звонницы — не показывает ли черный флюгер, в какой стороне свирепствует опасный огонь. Трясущимися руками заправил роговые дужки очков за уши и, жмурясь на противоположный дом, откуда Неходидодомова что-то сигналила колёснице Кристофоровой, прогнусавил: «А черт их разберет, что там опять!..» С этими словами он снова сел за свои «шварцвальдки», и вечное дрожание его старческих рук обрело обычный, замедленный ритм.

То, что часовщик узрел через маленькое, в четыре крошечных стекла, оконце, было всего лишь незначительной деталью картины всеобщего смятения, охватившего в ту минуту его цапартицких сограждан. Меж тем как Неходидодому спешил с «Ч. л.» за разъяснениями к другу и уважаемому заказчику, пану младшему учителю городской начальной школы Форейту, служившему для него кладезем премудрости, тот самый зуд общения, который всегда возрастает при исключительных обстоятельствах, собрал в предместьях и на главной площади Цапартиц многочисленные кучки взбудораженных обывателей, различнейшими способами — в зависимости от касты и степени образованности — выражавших свое недоумение по поводу неслыханных событий.

Например, под аркой у аптеки, где по вечерам собирался цвет цапартицкой интеллигенции, на деревянной скамье сидел красный от возбуждения Грозната, окруженный другими видными фигурами местного прогрессивного лагеря.

Аптекарь Существенный, коротконогий суетливый человечек с белыми, как густая мыльная пена, сединами, поражал всех бурной жизнедеятельностью.

В руках аптекаря был барометр, размерами чуть поменьше его самого, и свои объяснения он сопровождал столь стремительными манипуляциями с этим физическим прибором, что слушатели едва успевали отстранять головы. Один лишь обливающийся потом Грозната не предпринимал попыток уберечь вместилище своего выдающегося ума и всесторонней образованности. Да и не мог этого сделать из-за жирового колье на шее. При очередном фехтовальном выпаде аптекарева барометра он только моргал.

Прочие собеседники в пылу дискуссии пронзали друг друга полемическими уколами и уничтожающими взглядами. Нередко кто-нибудь хватал поднятую руку соседа и решительно тянул ее вниз. А поскольку каждый, напрягая голосовые связки, старался перекричать остальных, получалась дикая какофония.

— Радуга в восемь вечера над Чмертовом! — выкрикивал визгливым, до невероятности высоким голосом аптекарь, буравя слушателей одного за другим испытующим взором. Взор сей был тем более пронзителен, что усиливался толстыми увеличительными стеклами (Существенный после удаления катаракты носил очки). Стоило гному-аптекарю в споре обратить на кого-либо свои глаза, напоминавшие за этими лупами глазища разгневанного великана, как противник незамедлительно тушевался.

— Радуга в восемь вечера над Чмертовом, господа? — торжествующим тоном возглашал Существенный, патетически подчеркивая знак вопроса.

— А почему бы и нет? — осмелился возразить Грозната.— Коли уж будет радуга, почему бы ей, паралик ее разрази, не появиться именно там?!

— Окстись, пан казначей! — Существенный чуть не подскочил.— Ведь этак и спятить недолго! Ясно ж как божий день — радуга всегда стоит против солнца!

— Как дважды два,— подтвердил мыловар Доубек, вышедший в этот момент из своей лавки, что рядом с аптекой. Хоть был он запросто в синем полотняном фартуке и в нарукавниках, но щедро вышитая золотом феска да толстая золотая цепочка, свисавшая из верхней петли жилетки в нагрудный карман, свидетельствовали, что перед нами состоятельный ремесленник, или, иначе говоря, «промышленник».

Все ремесленники почитались в Цапартицах промышленниками и фабрикантами, а те, кто владел еще и земельными угодьями, удостаивались звания эконома или владельца недвижимости.

— Видали вы когда-нибудь, чтобы солнце садилось под радугой? — продолжал Существенный, наступая на Грознату.

— Под радугой? — пропел своим тенорком Грозната, точно курица в рассказе Райса ^{22}.

— И этот осел написал подобную чушь?

— Ну, не то чтобы прямо, но как будто вы сами не знаете, что Чмертов лежит к западу отсюда. Не так ли?

— Вот уж что называется сел в лужу! — постыдно предал Корявого Грозната.

— Что с него, Матея, возьмешь?

Учитель Глупка, тоже принадлежавший к обществу, сидевшему перед аптекой, молчал, словно язык проглотил. Только побагровел до самых корней рыжеватых волос. Это он был автором статьи в последнем номере «Ч. л.», он, пока еще лишь стажер, но уже как-никак преподаватель физики в цапартицкой гимназии!

— Все это глупости,— послышался голос городского врача, чем-то напоминавший жужжание огромного шмеля,— меня бы тут ничто не смущало, если б не одно обстоятельство…

Кадык на тощей шее долговязого лекаря, с каждым словом подпрыгивавший почти до подбородка, вдруг остановился, и все напряженно ожидали, что же это за обстоятельство.

— Подумайте сами,— продолжал д-р Ройт басом, исходившим словно бы из-под мостовой,— ведь сей субъект категорически заявляет, что собрание окружного сельскохозяйственного товарищества не состоится. Это напечатано жирным шрифтом!

Когда говорил д-р Ройт, на него стоило посмотреть. И не только на его подпрыгивающий кадык, но и на его необычайно занятную мимику. Он говорил, будто выталкивал каждый слог откуда-то из желудка, помогая себе энергичным движением подбородка, тонкие щеки при его невероятной худобе дрожали, как некие акустические перепонки.

Все потянулись за печатным органом К. М. Корявого, покоившимся в грубых, как у каменотеса, ручищах Грознаты. Но, точно на грех, оказалось, что этот экземпляр «Ч. л.» начисто утратил способность служить средством информации. В лапах Грознаты он так измялся и пропитался потом, что даже д-р Пазоурек, прославленный венский реставратор древнеегипетских папирусов, был бы не в силах восстановить по этим комкам текст оригинала.

— А если бы вам в руки, да еще в летнюю жару, попала государственная облигация стоимостью эдак в тысячу гульденов? — иронически поинтересовался Существенный, двумя пальцами держа останки духовного детища К. М. Корявого.

— Тут что-то набрано жирным шрифтом, но прочесть это способен один дьявол!

— Смотрите-ка, бургомистр! — вдруг ухнул, как из бочки, д-р Ройт.

— Верно! — подтвердил мыловар.

И был совершенно прав — на площади старинного королевского пограничного города и впрямь появился бургомистр. А когда он там появлялся, не заметить его было невозможно. Он обладал необычным талантом обращать на себя внимание. Всякий бы отличил его среди сотен других людей по манере величественно и резко вскидывать голову, надменно поворачивать ее сначала вправо, потом влево и, наконец, так же величественно, резким кивком склонять долу.

От внимательного наблюдателя не могло ускользнуть, что пан бургомистр, собственно, отсчитывает головой такт на четыре четверти. Когда он эдак выступал по площади, направляясь от верхних ворот к нижним, его шаги словно бы сопровождала неслышная музыка некоего торжественного марша. По самой середине площади проходит немощеное императорское шоссе, на которое Цапартицы нанизаны словно бусинки на нитку. Хотя эта дорога честно служила всем проезжающим через город повозкам и экипажам, она все же почиталась via principalis [15] и, подобно какой-нибудь аллее княжеского парка, предназначалась исключительно для бургомистра. Отважься кто другой пройтись по ней под вечер, он был бы просто смешон.

Грязь — не грязь, а пан бургомистр шагал исключительно по шоссе. Делать это он мог когда угодно. Свой трактир он сдал в аренду, и времени у него было предостаточно. Но если он появлялся на площади до восьми часов вечера, в непривычную для себя пору, на то всегда имелись какие-либо особо важные, волнующие причины. Это значило, что городу предстоят тяжкие испытания. Тут высокое чувство долга, неотступное сознание собственной ответственности, а также великая нравственная сила вели его на площадь, и оная же сила побуждала бургомистра продемонстрировать жителям Цапартиц, которые в решающие минуты имели обыкновение терять голову, что он, глава города, бдит и бодрствует.

И в этот достопамятный день появление его успокоительно подействовало на подданных, сбившихся в кучки почти под каждым сводом окаймляющих площадь аркад. Все граждане города, возбужденные грядущими событиями и сгрудившиеся вокруг своих номеров «Ч. л.», тотчас перестроились во фрунт, обращенный к пану бургомистру, который вышагивал по чуть возвышающейся середине площади,— и все отдавали ему честь словно члену правящей династии.

В каждой из преданно взирающих на бургомистра паре глаз отражались его парадные брюки, сиявшие белизной в жарком блеске июньского дня. Высший сановник цапартицкой «речи посполитой» не пренебрег ни одним приветствием, ни одним реверансом, от кого бы они ни исходили. С равной долей благосклонности кивал он мукомолу Пацлу, выглядывавшему с чердака своего дома, куда его работники при помощи подъемного блока поднимали в ношах сено; перчаточнику Слоупу, почтительно сдернувшему шапку в окне второго этажа; бабке, продававшей ржаные булочки, которая кричала из-под аркады через всю площадь: «Целую ручку, милостивый пан!»; и часовщику, что выбежал на улицу со своим рабочим моноклем над глазом,— всем этим членам многочисленных цехов, представителям разных общественных слоев, мещанам в сюртуках с фалдами, ремесленникам в рубахах с засученными рукавами, торговцам в зеленых, подпоясанных латунной цепочкой передниках, парикмахеру с кожаной сумкой на боку, спешившему к своим клиентам, городскому дурачку Роулу…

Размеренное, на четыре четверти, качание головы сменилось более быстрым, на шесть восьмых. Бургомистр словно бы торопился подставить лицо всем летящим к нему изъявлениям преданности. Он шел, приподняв над головой шляпу и всем видом выражая уважение к собственной персоне. Вероятно, так выглядел повелитель заштатного княжества с несколькими дюжинами счастливых обывателей, которого на прогулке заботило одно — как бы ненароком не преступить границ своих владении.

Не доходя Нижних, а согласно официальной терминологии — Нижнеположенных ворот, пан бургомистр окружного города Цапартицы с лихостью бывшего вахмистра сделал поворот через левое плечо кругом и, по-прежнему держась середины площади, двинулся к Верхнеположенным воротам.

Его гордая голова, покачиваясь, опять отсчитывала такт на четыре четверти, ибо все доказательства уважения и предписанной почтительности к своей особе он уже благосклонно принял. Меж тем кучки обывателей под аркадами растаяли. Подобно пчелам, которым было продемонстрировано бдительное присутствие матки улья, они, довольные и успокоившиеся, возвращались в свои ячейки, где усердно занялись привычным трудом. Ведь до восьми еще далеко — сейчас всего пять часов пополудни.

И лишь ареопаг прогрессистов перед аптекой, для которых провизор как раз принес новый номер враждебного печатного органа, продолжал горячо дебатировать ранее поднятый вопрос и строить догадки, что означает набранный жирным шрифтом категорический императив ^{23} Корявого, согласно коему воскресное собрание окружного сельскохозяйственного товарищества не состоится.

В остальном же площадь опять обрела мирный и совершенно обыденный вид. Лишь из редакции и типографии К. М. Корявого непрестанно выбегали рассыльные со все новыми пачками «Ч. л.». Предприятие Корявого преуспевало и значительно расширилось. Экспедиция была переведена под аркаду, в мелочную лавку его мамаши, а поскольку в одиночку редактор с делом уже не справлялся, он нанял помощника пивовара, чтобы тот раз в неделю крутил ручку печатного станка.

Волна возбуждения, поднятого сенсацией, опадала, и — да позволено будет прибегнуть к поэтическому образу! — последние экземпляры «Ч. л.», подобранные в пачки полного газетного формата (развернутые листы не успевали складывать) и разлетавшиеся на все четыре стороны розы ветров, можно было сравнить с пеной от этой волны.

Но недолго на цапартицкой площади царило относительное спокойствие.

Вскоре под аркадой появились гимназисты. Их плотные ряды заполнили проход, что обычно служило поводом для приятного замешательства, когда двигавшиеся в противоположном направлении нежные представительницы девичьего мира Цапартиц сталкивались с колоннами любознательных юношей.

Сегодня все было иначе, и «опасная стихия любовных чувств», не раз служившая предметом обсуждения на гимназических советах, по-видимому, утратила власть над учащейся молодежью.

Даже пухленькая дочь пекаря Габинка, которая, красуясь за витриной отцовской лавки, всегда приковывала к себе пламенные взоры гимназистов от первого до восьмого класса включительно и была постоянным адресатом поэтических дифирамбов, публиковавшихся в ученическом журнале «Прилежание и усердие», том самом, что выходил под редакцией лучшего ученика выпускного класса,— так вот, даже Габинка ныне отказывалась верить своим маленьким черным глазкам. Неужели ее округлые формы хоть в чем-то утратили неотразимость? Ведь сегодня она могла пересчитать по пальцам поклоны, спровоцированные выставленными ею для всеобщего обозрения соблазнами. Гимназистов словно подменили.

Да и не только гимназистов. То же самое можно было сказать и о национальных рабочих ^{24}, в семь часов, сразу после смены, явившихся на площадь одновременно с социал-демократами. Местная организация национально-социальной партии состояла в основном из тесемщиков и чулочников, представителей двух главенствующих отраслей цапартицкой промышленности, между тем как социальные демократы, вербовавшиеся из гончаров, оставались в меньшинстве. Однако в последнее время ряды их пополнились за счет рабочих сахарных заводов.

Впрочем, в Цапартицах нельзя все воспринимать буквально, исходя из названий партий. Одни именовали себя «национальными рабочими», другие — «социал-демократами», но вообще-то это была подновленная традиция извечного соперничества и вражды среди молодежи четырех предместий: горжовского против бездековского и нижнего против верхнего, причем соперничающие группы объединялись по двое, как в перекрестном марьяже [16].

Габинка ни о чем таком ведать не ведала. Она была избалована вниманием всей цапартицкой молодежи без каких-либо социальных различий: ею равно восхищались гимназисты и мещанские сынки, национальные рабочие и социалисты.

Но сегодня восхищенного внимания не было и в помине.

Гимназисты и национальные рабочие обменивались нарочито шумными приветствиями; встречаясь же с социал-демократами, представители обеих перечисленных групп насмешливо выкрикивали: «Хайль!»

Социал-демократы не оставались в долгу и отвечали нецензурными выражениями, а их вожак грозил противникам длиннющим чубуком, благодаря коему он, несомненно, и стал признанным политическим лидером.

Итак, на цапартицкой площади наличествовали бесспорные признаки брожения умов, и стоявший под аркадой у ратуши полицейский комиссар совершенно точно установил его причину, заявив, что с удовольствием отправил бы всех редакторов в пекло. Жандармский вахмистр, которому это высказывание было адресовано, выразил самое решительное согласие.

Лозунги выкрикивались все громче, а оскорбительные намеки, коими обменивались представители враждующих политических лагерей, все язвительней, и дело явно клонилось к рукопашной, как вдруг со стороны монастыря, от верхних ворот, протяжно, словно молебен во время святогорского храмового праздника, зазвучал наш величественный патриотический гимн «Гей, славяне!» ^{25}.

Это напомнил о себе триумфальный тенор Грознаты. Он доносился издалека и был слышен в любом уголке площади.

Все опрометью бросились к монастырю, выходившему на площадь, которая тоже именовалась Верхней и возвышалась над остальной частью города. Здесь дома расступались, и открывался вид на окрестности. Пестрая толпа цапартицкой молодежи вперяла просветленные взоры туда, где в синеющей дали виднелся могучий конус Чмертова.

Все закатное золото призрачно рдеющих вечеров зрелого лета сверкало в глазах юных цапартицких граждан, когда, вопреки своему огненному темпераменту, они затянули «Гей, славяне!», словно на храмовом празднике. В каждом из зрачков, прикованных к одному и тому же месту на горизонте, можно было заметить тонкую желтоватую дужку — отражение радуги, возникшей на темно-фиолетовом небе…

Небесная высь подернулась трепетной кисеей дождинок, мелких, как водяная пыльца от фонтана, и эта моросящая завеса скорее реяла в воздухе, чем падала на землю. Все лица, обращенные к солнцу, были залиты отсветом заката, который вдруг поблек и обрел нежный оттенок молодой корицы.

Тем сильнее и ярче пылала радуга, вне всякого сомнения — радуга самого высокого качества. В ней можно было отчетливо различить все семь цветов, что, как известно, случается нечасто. Оранжевый переходил в пурпурный, желтый отливал золотом, фиолетовый напоминал о блаженстве, даруемом девичьим взглядом, и всю эту многоцветную арку пронизывало мерцание искристых огоньков. Одним словом, то была не какая-нибудь завалящая радуга!

Когда Грозната запел «Где край родной» ^{26}, к мужскому хору присоединились и девицы. Особо явственно выделялся фальшивящий голосок дочери пекаря Габинки. Глаза певцов восторженно сияли, во многих жемчужиной сверкнула слеза. Все заметнее «стмевалось», и туча цвета корицы, откуда ни возьмись, стала заволакивать западную часть небосклона. Солнце неожиданно очутилось в какой-то облачной расщелине, которая медленно и устало смыкалась… И вдруг радуга погасла, будто ее стерли мокрой губкой.

— А вот и неправда, она была не над Чмертовом, она стояла у Дмоута! — послышались возбужденные голоса из лагеря социал-демократов, доселе безучастно наблюдавших за происходящим.

— Молчать! — рявкнул Грозната. На его лбу вздулись жилы, и он принялся свирепо расшвыривать своих товарищей, мешавших ему броситься на скептиков, усомнившихся в чуде, восторженными свидетелями коего только что были все цапартицкие жители.

Ситуация становилась угрожающей — по крайней мере так позднее писали «Ч. л.» в своем увлекательном отчете о первом дне «недели Ировца», и бог весть, чем бы все кончилось, если бы дерзкую молодежь не спас тонкий музыкальный слух пана Грознаты.

Ибо в тот миг кто-то страшно низко затянул третий из наших величественных национальных гимнов и, пожалуй, даже самый величественный — «Морава! Морава!» ^{27}.

— Цыц ты! — проревел Бедржих Грозната столь богатырски, что у тех, кто стоял поближе, заложило уши, и тут же сам могучим, невероятно высоким голосом затянул: «Морава! Морава! Морава родная!»

В устах Грознаты сия мелодия всегда растягивается на несколько километров, благодаря бесконечным ферматам и паузам, коими цапартицкий герой и певец украшает эту поэтическую апострофу, обращенную к нашему прекрасному маркграфству.

Предсказанный Ировцем дождь (лучший полицейский) не заставил себя ждать и несколькими сильными водометными струями загнал под аркады этих удивительных демонстрантов, вероятно, самых удивительных из всех, что мы видели в наших отнюдь не бедных на манифестации краях. Многоголосый хор увлеченных певцов тем временем дошел только до кульминации вышеназванной апострофы:

…и каких коней земля твоя рождает!

От знатоков этого зажигательного гимна, столь легко провоцирующего массы на необдуманные действия ^{28}, надо полагать, не ускользнуло, что именно здесь мелодия вздымается до самых невообразимых круч. Вот почему зрачки певцов закатились вверх, так что были видны лишь белки глаз, а челюсти, в буквальном смысле слова, грозили отвалиться.

Ведь затащить «коней» еще выше по примеру Грознаты теперь было делом чести для сих доблестных мужей.

На миг громоподобный голос казначея все же смолк, и древние своды аркад перестали сотрясаться. Это случилось, когда, дойдя до дверей аптеки, Грозната заметил в ней провизора Существенного с барометром под мышкой.

Существенный стремительно скрылся за прилавком, ибо Грознате ничего не стоило ворваться и отвесить оплеуху.

Но обладатель зычного тенора, с порога, даже не отпуская дверной ручки, прокричал:

— Ну как, далеко вы ушли со своей чертовой наукой, паралик ее разрази? Я же говорил — Корявый будет прав! Радуга стояла над самым Чмертовом, одной ногой —«на балаганах», другой — на верхней лесной сторожке. Можете теперь хоть лопнуть от злости, чучело гороховое!

С этими словами он так хлопнул дверью, что все расставленные по полкам мази, микстуры и solutiones nec non tinkturae [17] затрепыхались в фарфоровых сосудах, высокомерно осуждая на своей кухонной латыни его грубую бесцеремонность.

Аптекарь Существенный только деликатно сплюнул в желтую полированного дерева плевательницу — огромный тюльпан на длинной ножке.

Вся обстановка аптеки была изготовлена из такого же светло-желтого дерева, и даже барометр, с великой осторожностью повешенный теперь аптекарем на стену, красовался в желтой деревянной оболочке. Каждый предмет — старой, радующей глаз, солидной работы.

Грозната же, снова очутившись под аркадой, завел свою триумфальную:

Взвейтесь, зна-а-а-а-мена сла-а-а-а-вы…

Он безбожно растягивал гласные, что, правда, уже заложено в самой основе цапартицкого диалекта.

Но на сей раз хор, обычно послушный Грознате, вторил ему слабо. Начало героической южнославянской песни потонуло в громовых приветственных возгласах, раздававшихся из-под всех аркад, куда, спасаясь от дождя, забились цапартичане.

Люди размахивали шляпами, платками. Некоторым, казалось, даже удается размахивать сразу всеми четырьмя конечностями. Однако оптической причиной сего чуда, очевидно, были быстро сгущавшиеся сумерки.

Новую волну возбуждения, охватившего неугомонную цапартицкую молодежь, вызвало необычайное зрелище…

Посреди площади, защищаясь огромным зонтом от проливного дождя, бок о бок шагали городской голова и редактор «Ч. л.» Многослав Корявый.

Теперь Грознате подпевало лишь несколько самых стойких голосов:

…говорит ружье.

Они растягивали слова, как гашишлейн — особый сорт липкой тянучки, которую из жженого сахара делал в верхнем предместье кондитер Пепичек Вацлавичек.

И у нас эта глава растянулась сверх всякого приличия. Зато в конце ее мы можем с удовлетворением констатировать, что кроме Грознаты, все участники событий совершенно охрипли.

V

Еще до истечения «великой недели» дядюшки Ировца Цапартицкий округ целиком и полностью приобщился к новому радикальному аграрному движению, а прежний деревенский куманек, ныне же — пан Ировец и уважаемый староста Зборжова, стал не только хозяином края, но и подлинным кумиром всей провинциальной выборной курии.

Да что говорить!

В ту предвыборную кампанию, вероятно, во всем чешском королевстве не было более популярного и прославленного мужа, не было большей гордости нации, чем Ировец, и вздумай мы на сих страницах слагать ему вдохновенный дифирамб, это было бы столь же бессмысленно, как носить хворост в цапартицкие леса, ибо имя Ировца и без того уже начертано золотыми письменами на воображаемой мраморной скрижали, призванной увековечить современный прогресс нашей своеобычной культуры!

Еще над Чмертовом не простерлась третья радуга его производства, а из Праги уже прибыли расторопные представители общественного мнения и весьма рьяно старались оправдать щедрые авансы, полученные в редакциях.

Едва в один из радужных вечеров господа с блокнотами впервые появились на колокольне монастыря, как хор, ведомый трубным гласом Грознаты, запел пронзительней и протяжней, чем когда-либо прежде. Обе партии, национальная и антинациональная, переходившие уже к настоящим уличным побоищам, где ходская кожа не раз имела случай доказать вошедшую в поговорки прочность, теперь сражались перед лицом носителей общественного мнения. Вот почему, раздавая и получая во имя святой и возвышенной цели увесистые тумаки, бойцы обеих сторон неукоснительно следили, чтобы ни один из них не ускользнул от внимания творцов новейшей истории.

Депеши журналистов, строчивших с таким рвением, что ломались карандаши, перед отправкой экспресс-почтой подвергались контролю местных политических лидеров, жаждавших представить свое воинство во всем блеске сухих лавров. Я говорю «сухих», потому что на сей раз все обошлось всухую, без пролития крови.

Впрочем (как летописец всего фанатического движения, охватившего чешский юго-запад, я считаю своим долгом ради полноты информации упомянуть и об этом факте), в одной пражской газете все же появилось сообщение, будто во время собрания сельскохозяйственной корпорации, члены коей принадлежат к партии, доселе занимавшей в Цапартицкой округе ведущее положение, разнузданные аграрные радикалы пролили кровь чешского крестьянства.

Да будет зафиксировано историей — кровь эта была чисто тенденциозной окраски.

Речь идет о том самом собрании окружного сельскохозяйственного объединения, извещение о котором было опубликовано в печатном органе сего товарищества — «Гонце из Цапартиц», по поводу чего «Чмертовске листы» и написали, что, мол, оно не «состоится». «Даже если с неба будут падать шила, собрание состоится!» — парировал тогда «Гонец из Цапартиц». «Чмертовске листы», указав на грамматическую ошибку, поскольку во множественном числе существительное среднего рода «шило» будет иметь форму не «шила», а «шилья», тут же придрались к слову или, как в них было написано, поймали «Гонца» на слове.

У «Гонца из Цапартиц» уже не было времени исправлять свой грубый промах. Мелкотравчатую полемику прервал самый поразительный и самый сенсационный эпизод во всей этой истории [18].

Объявленное собрание, в самом деле, не состоялось, поскольку упомянутые шила, или — правильнее — шилья, действительно падали.

Сей факт был досконально установлен и частными лицами, и общественностью. Когда в Цапартицах заходит о нем речь, некоторые очевидцы, вполне допуская, что шилья падали, отрицают, что это могло происходить на таком пространстве и в таком количестве, как, к примеру, во время града. Данное природное явление — уверяют они — наблюдалось исключительно в ближайших окрестностях трактира «У Шумавы», классической почвы всех цапартицких собраний, а отдельные шилья попадались самое дальнее — на улице, ведущей к «Шумаве». Кстати, при подобном светопреставлении, когда в воздухе летала черепица, а с купола костела сорвало большущий кусок жестяной кровли, и вихрь скрутил его в свиток, точно бумажный лист, а потом положил к подножию храма, не различишь и более крупных предметов, не то что какие-то шилья!

Кое-кто теперь скептически относится ко всему, что касается былой славы дядюшки Ировца, и вообще объявляет эти шилья нелепым вымыслом. Напротив, по свидетельству людей правдивых, пан Бедржих Грозната не зря находился позднее под предварительным следствием (он будто бы швырял шилья обеими руками из чердачного окна трактира «У Шумавы», что было истолковано как попытка нанести участникам готовящегося собрания физическое увечье). Следовательно, наличие шильев отрицать не приходится.

— Пусть будет по-вашему,— отвечали мнимые приверженцы просвещения.— Но его не освободили бы, если б не удалось доказать, что представленные как corpus delicti [19] шилья никому не могли причинить вреда. Когда ради опыта их стали бросать с чердака краевого суда, они большей частью падали на тротуар вниз рукоятью, поскольку именно в ней находится центр тяжести.

У ярых адептов и непоколебимых защитников славы Ировца, которые и поныне стоят за него горой, есть один чрезвычайно убедительный аргумент. Ливень шильев, дескать, был в ту пору столь силен, что остановил перед входом в город полуроту нудломнестецких драгун, аллюром направлявшихся на подавление бунта в Цапартицах.

И весьма примечательно: эта деталь так прочно вошла в сознание местных плебейских слоев, что переубедить их нет никакой возможности.

Известно лишь, что особа, носящая на плечах голову, ответственную за порядок и безопасность в Цапартицах, и впрямь вызвала тогда по телеграфу воинское подкрепление из Нудломнестца. Поводом к сему послужило известие, будто перед трактиром «У Шумавы» льется кровь. Оно поступило преждевременно и содержало явное преувеличение, но казалось достоверным, поелику в течение всей недели, предшествовавшей роковому воскресенью, в воздухе городка, ставшего местом действия нашей повести, как говорится, пахло кровью или по крайней мере кровь так бурно и пенисто циркулировала в жилах обывателей, что малейшее прикосновение к носу ближнего заставило бы ее брызнуть фонтаном.

К чести Цапартиц надо признать, что если в тот день и текла кровь, то происходило это исключительно в результате случайностей, коих не избежишь, когда во время дружеского разговора руки сами собой производят манипуляции, отнюдь не ведущие к достижению взаимопонимания.

Согласно заверениям компетентных лиц, драгуны из нудломнестецкого гарнизона не доехали до Цапартиц, ибо навстречу им был послан гонец с приказом вернуться. Но героическая легенда, приписывающая чудотворные способности обыкновенному крестьянину, который якобы заставил шилья падать с неба в таком количестве, что они преградили путь карательному отряду, слишком уж близка народному сердцу, и никто не в силах вырвать ее из сознания простых людей, хотя сейчас она представляется нам в высшей степени неубедительной, как и многие другие свидетельства, относящиеся к поре аграрного расцвета Цапартицкого округа. От тех времен в Цапартицах и их окрестностях осталась одна красноречивая пословица. Если о ком-либо из жителей этой благословенной пограничной резиденции самой западной части славянства скажут: «У него в зенках чмертовские», это означает, что под черепом у того не все в порядке, короче — что он чокнутый.

Выражение сие — риторическая фигура, именуемая эллипсом, и, будучи дополнено, звучит так: «У него в зенках чмертовские мухи!», что служит сатирическим напоминанием о тех прекрасных вечерах, когда с первым из восьми ударов часов, красующихся на массивных Нижнеположенных вратах города, жители Цапартиц выстраивались на холме вокруг монастыря и распевали в честь радуги наши национальные гимны. Небывалое состояние атмосферы, вызванное усилиями дядюшки Ировца, каким-то диковинным образом породило никогда ранее не виданное множество мух. И ныне в цапартицком крае часто говорят: «Ну и мух в нынешнем году, прямо как в те поры, когда у зборжовского старосты было вервие от погоды». Выходит, у кого «в зенках чмертовские» — вовсе не дурачок, а скорее — романтик, так что в гербе цапартицких романтиков теперь жужжат мухи.

Сим экскурсом в область народной фразеологии мы исчерпали фольклорно-идиоматический аспект нашей истории, чем, однако, ни в малейшей мере не пролили свет на темный вопрос о шильях. А между тем многие утверждают, что в Цапартицах есть люди, которые могли бы поведать всю правду, если б только захотели. К их числу-де в первую очередь относится пан Мориц Глаубиц, торговец скобяным товаром, у которого в памятный понедельник нельзя было купить ни одного шила.

Но сам пан Мориц Глаубиц уверяет, будто в течение полугода после того воскресенья у него вообще никто не спрашивал шильев, ибо все ремесленники в Цапартицах и окрестностях были обеспечены ими прямо с небес.

Тем не менее известно, что жандармы собирали по всей округе шилья сверхъестественного происхождения и что служителям церкви и учителям предписывалось разъяснять сапожникам и шорникам (у каждого из них, конечно, было припрятано «шильце с небес») всю бессмысленность этого суеверия, прежде всего обращая их внимание на фирменное клеймо, выбитое на рукояти.

Одним словом, был тогда переполох!

Общему настроению поддались не только низшие классы, но и многие научные общества, «естествоведческо-математические» секции коих теперь охотно вычеркнули бы из своего прошлого следы эры Ировца. Соответствующему референту чешского филиала земледельческого совета сей казус стоил мандата и репутации, за что ему в конце концов вовсе не приходится стыдиться, поскольку даже в архиве физико-климатического отделения 3-го департамента министерства земледелия сохранилась толстенная папка с сообщениями о необычайно обильных осадках в Цапартицком округе, а это свидетельствует о значительном интересе к сему предмету, проявленном в кругах, как принято говорить, наиболее компетентных.

Сейчас, разумеется, легко называть Зборжов вторым Сукдолом ^{29}, но автор этих строк хорошо знает молодого чешского ученого, который вздохнул с глубоким облегчением, когда ему наконец удалось скупить весь тираж своей брошюры, где на основе омброметрологических данных и неурядиц в цапартицком космосе опровергались кардинальные принципы прославленной электромагнетической теории строения Солнечной системы, разработанной чешским Лапласом — профессором Зенгером ^{30}.

Да, чего только не могло бы случиться! Возрожденный Цапартицкий округ, вероятно, праздновал бы долгожданную победу над своим извечным соперником — соседним Нудломнестецким округом, а, может, превзошел бы в славе и самый прославленный в ту пору край королевства Чешского, то бишь Госпршидь, если бы…

Но так или иначе, нам давно пора поинтересоваться, что там «ладит» дядюшка Ировец.

VI

К моменту, которого достигло наше повествование, все уже, собственно, было «слажено». Прежнего дядюшку Ировца мы теперь не нашли бы и с помощью новейшей карты Цапартицкого округа, изданной заботами пана учителя Глупки. Все старания были бы тщетны, даже если б наш дух воспарил, как птица, и, взгромоздясь на купол божьего храма в Цапартицах, обрел дальнозоркость какой-либо из бесчисленных галок, облепивших кровлю отстроенной после очередного пожара звонницы [20].

Зато мы увидели бы, как широко и в самом городе, и по окрестным деревням и хуторам, насколько их можно обозреть с цапартицкой колокольни, распространилась слава Ировца. Издалека били в глаза плакаты с огромной красной надписью «Флориан Ировец», полыхавшие на каждом цапартицком углу, не исключая окраинных улиц, мощенных лишь стадами гусей. Не только имя Ировца, но и все прочие слова были различимы по крайней мере за полкилометра, так что их легко можно было прочесть даже со звонницы.

«Граждане! Земляки! Крестьяне!» — гласила первая строка, или, скорее, первый ряд, ибо какому-нибудь приземистому ходу, стань он поблизости, буквы наверняка были бы по колено, далее следовали две строки пониже, на четвертой особенно крикливо выделялись слова — «мужа чести», потом что-то опять шрифтом помельче и, наконец, посреди гигантского листа красовалось имя

ФЛОРИАНА ИРОВЦА,

начертанное буквами, которые, во всяком случае, были больше самого малорослого цапартичанина.

Этот крошечный человечек, по имени Йозифек Шпунтик, возглавлял род, представители коего издревле передавали от отца к сыну миниатюрную, прямо-таки карликовую фигурку и право восседать на королевском престоле во время праздника «умерщвления злого дракона». Сие национальное торжество, заимствованное у соседнего баварского города, поначалу имело богоугодную цель почтить память святого Георгия, позднее же превратилось в разнузданный, но чрезвычайно популярный карнавал, привлекавший гостей из ближних и дальних окрестностей.

Однако об этом как-нибудь в другой раз.

Текст содержал множество весьма прозрачных намеков, из которых становилось явным то, что уже никак более не утаишь: сей огромный лист, столь огромный, что в цапартицких предместьях иные угловые дома оказывались для него коротковаты, был не чем иным, как предвыборным плакатом, призывавшим выдвинуть Ировца от провинциального Цапартицко-Нудломнестецкого округа депутатом в имперский совет.

Подписавшаяся под сим радикальная крестьянская партия не скупилась для своего кандидата на самые щедрые похвалы, а весь плакат в целом был, по существу, бесчеловечным насилием над прирожденной скромностью нашего зборжовского приятеля.

Правда, недоброжелатели опять-таки утверждали, будто дядюшка Ировец оттого лишь не краснел перед предвыборными плакатами, что текст их — как бы это помягче сказать? — по слабой грамотности не слишком хорошо разбирал. И все же лестные эпитеты на упомянутом предвыборном документе нельзя назвать чрезмерными, ибо они полностью соответствовали реальному положению вещей.

Флориан Ировец именовался здесь старостой деревни Зборжов, председателем окружного цапартицкого комитета, цапартицким почетным гражданином, почетным гражданином деревень Малые и Большие Ошкрдлице, Грибовице, Огништярже, Веслов, Пилавеч, Мычанице, Жареное, Кража, Остатков, Кукареков, Градковиште, почетным членом обществ… (далее следовал перечень всех общественных корпораций и организаций в Цапартицах и окрестностях). Все завершал титул, который заставил бы призадуматься даже кое-какие ученые головы.

Он звучал так: Membre de l’Académie des Inventeurs Internationale [21] и свидетельствовал о том, что слава Ировца дошла и до сей деятельной французской институции, заботящейся о признании заслуг отдельных лиц перед человечеством.

Да, да, все вышеозначенные звания дядюшка Ировец действительно носил, все вышеприведенные титулы он за краткое время успел приобрести, и если мы узнаем об этом только на данной странице, то лишь по лености нашего слова и нерасторопности нашего пера. Тот, кто ныне водит им по бумаге, вынужден признать, что безбожно переоценивал сей инструмент, надеясь с его помощью изобразить стремительный взлет славы зборжовского старосты!

Боже мой! Повествование наше, которое, по заверению редактора «Шванды-волынщика», страдает излишним эпическим размахом (о чем нам было сообщено с изрядной долей язвительности), подобно многим испытанным образцам, растянулось бы, вероятно, до Нового года [22], если б мы захотели с такой же, как прежде, обстоятельностью рассказать обо всем, что ожидало Ировца в пору апогея его популярности, в оное благословенное лето 189… года.

Ведь до той минуты, когда Нудломнестецкому и Цапартицкому округам было доверено выполнить свой патриотический долг и выдвинуть зборжовского старосту в депутаты имперского совета, наша история напоминала чистейшую идиллию, самым драматическим эпизодом которой как раз и было собрание сельскохозяйственного товарищества, не состоявшееся из-за дождя шильев.

Жатва миновала при самом благостном настроении всего края, более того — всей страны, поскольку Ировец, исполняя обещание, творил погоду, какой никто не припомнит. Благодаря рациональному распределению осадков и мудрому чередованию жаркого солнца с мелким дождичком и переменной облачностью (всем этим благодетель нашего отечества научился орудовать, как фотограф шторами своего ателье) хлеба в тот год разрослись столь буйно, что высаженные вдоль дорог деревья по самые кроны утопали в их золотом разливе.

Окрестности Цапартиц обрели даже несколько комический вид. Стройные тополя едва на четверть торчали из ниспосланного божьей милостью урожая. В пшеничные стебли дети вставляли железные пишущие перья, а зернами играли словно фасолью. Во время цветения пшеницы треск колосьев напоминал ружейную пальбу. Нежные зеленя, при легком ветерке лишь колыхавшиеся, теперь превращались в бушующее море. В высоких хлебах можно было бродить как по лесу.

Разумеется, деревья и кусты также испытали благодатное влияние того волшебного лета [23], хотя изменения тут не могли быть столь явственны, как у однолетних растений, поразительные свидетельства небывалого роста которых доныне хранятся в цапартицком городском музее.

В садах паданцы слив оглушали маленьких детей до потери сознания; камыш вокруг пруда напоминал бамбуковые заросли; на огороде в предместье Бездеков выросла гигантская тыква, в трех местах проломившая забор. Диковинная тыква тоже сохранилась как вещественное напоминание об этом лете, но отнюдь не в музее: владелец огорода Вавржинец Ледвина сделал из нее хлевушок для трех коз!

Чтобы слышать, как растет трава, в ту пору не надо было обладать особым даром. На меже у Шавловиц коровяк с грохотом повалил распятие, пробившись из-под земли возле самого каменного основания, обломки коего там валяются и по сей день. Конечно, безответственные болтуны рассказывают об этом времени явные небылицы. Например, будто стоявшая в углу трость пана бургомистра покрылась стручками перца. Или будто ячменя уродилась такая прорва, что на кирпичном заводе прекратили производство кирпича и стали даром выпекать бацан [24] для бедняков. Ничего подобного на самом деле не было, о чем свидетельствуют счета упомянутого предприятия.

А салат!

Достаточно сказать, что в ту пору жители Цапартиц ели только салатные «сердечки». Бездековцам, то есть обитателям предместья Бездеков, которые все как один строго блюдут вегетарианскую диету, в рот не берут никакого мяса («окромя того, что сам бог убьет») и в течение всего лета ужинают исключительно салатом, никогда раньше и никогда позже не жилось так сытно, как в те блаженные времена. Ведь в огородах над быстрой и коварной Бубржиной уродилась прорва салата. Таким же поразительным был и урожай других овощей. А на огурцы, валявшиеся по огородам, даже смотреть никто не хотел.

Беспримерное изобилие щедрот божьих наблюдалось тогда во всем королевстве Чешском, однако лишь Цапартицкий край казался настоящим библейским Ханааном, утопающим в несметных грудах всяческих даров природы. В Цапартицы прибывали специальные поезда, до отказу набитые не только простыми любопытными, но и участниками научных экскурсий, организованных политехническим институтом, сельскохозяйственными школами и различными аграрными обществами. Владельцу трактира «Черный конь» пришлось даже срочно нанимать кельнера, умеющего говорить по-французски и по-английски.

Произошло чудо. Пресыщенные туристы, которых уже не могло привлечь ничто на свете, неожиданно проявили интерес к Цапартицам. Усадьбу Ировца посещали английские мисс и леди, эксцентричные американцы заключали на зборжовской площади пари — какая завтра будет погода. Сенсационная статья газеты «Таймс» под названием «An Bohemian Phenomen» [25] была написана «собственным корреспондентом», присланным в Цапартицы из Лондона.

Короче говоря, в Цапартицах постоянно царила атмосфера национального праздника, какая в течение нескольких дней или недель бывает на краевых выставках, съездах и т. п. А дядюшка Ировец стал не только первым человеком в округе, но и подлинным его идолом и даже почетным гражданином Цапартиц.

Сего звания он удостоился благодаря «Чмертовским листам». «Личный» печатный орган Ировца поместил обширную статью, где расписывалось, как зборжовский староста прогнал агента венских магнатов. Посланец бонз международного хлебного рынка явился к нему и предложил: перед самой жатвой нашлите на поля град, пусть весь прекрасный урожай погибнет. За это, мол, дядюшке Ировцу сулили потрясающую сумму, но когда он понял, о чем идет речь, схватил вилы и ринулся на дерзкого пришельца с такой яростью, что — не ретируйся тот вовремя — пригвоздил бы его к воротам.

Для ослабления психологического воздействия сего эпизода «Гонец из Цапартиц» опубликовал сообщение, будто на следующий же день Ировец заключил договор с сахарным заводом… Да, да, самый настоящий договор, согласно коему он обязался на протяжении тридцати сентябрьских и октябрьских дней обеспечивать абсолютную сушь, чтобы свекла была мельче, но слаще.

Кроме кругленькой суммы, это якобы принесло ему пост председателя окружного совета, где тон задают помещики да фабриканты. То была лебединая песнь «Гонца из Цапартиц», который за свои «инсинуации» вскоре был, по красочному выражению «Ч. л.», «вычеркнут из чешской общественной жизни». Венских прогнозов погоды «Гонец из Цапартиц», во избежание позора, уже давно не печатал. Общественное мнение в Цапартицах и окрестностях стойко держало сторону дядюшки Ировца, вопреки всем мелочным обвинениям против него, а ход вещей с полной несомненностью доказывал, что погода подчиняется ему послушно, как заводной механизм.

Самого Ировца упомянутая награда — почетное гражданство цапартицкое — радовала несравненно больше, чем все прочее, даже больше, чем реальная надежда на депутатский мандат.

Стать гражданином Цапартиц, да еще почетным гражданином! Такое ему и не снилось. Обычно сменялось несколько поколений, прежде чем потомки деревенских жителей, переселившихся в цапартицкое предместье, отважились «ходатайствовать в ратуше о включении в списки горожан». Цапартичане были твердолобы и не всякого допускали в свою среду.

Хотя в Цапартицах это насмешливо называют «стать из дриста гондой» [26], но, в действительности, легче получить папский орден или кардинальскую мантию, чем стать таким «гондой».

А потому Ировец и бровью не повел, когда самый роскошный, богаче всех других иллюстрированный еженедельник опубликовал его портрет (после чего из редакции пришел счет за тридцать агитационных экземпляров, направленных в Цапартицы и Нудломнестец). Впрочем, Барушка старательно вырезала папаню и налепила на крышку платяного сундука.

С тех пор, как зборжовский староста перестал быть дристом, он почувствовал себя совсем другим человеком. Именно эта метаморфоза имелась в виду, когда было сказано, что прежнего дядюшку Ировца мы не нашли бы теперь в округе, даже с помощью наиновейшей карты.

Вот почему Ировец ценил звание цапартицкого гражданина больше, чем верную возможность стать парламентским депутатом. Роль эта пришлась ему по вкусу лишь после того, как он узрел гигантские красные плакаты, не умещавшиеся на скромных домишках, и свое огромное имя, полыхавшее по всему округу.

С истинным наслаждением ездил наш староста от одного плаката к другому. Называлось это выступлениями перед избирателями, но, по правде-то, пан Флориан Ировец был не мастак говорить. Вместо него все речи произносил Бедржих Грозната, вновь попавший в родную стихию и проделывавший в ней — как кит в океане — прямо-таки грандиозные фортели.

Прославленный окорокообразный загривок не переставал трепыхаться. Вздувшиеся, толстые, точно стержень гусиного пера, жилы на висках, казалось, вот-вот лопнут. Грозната уподоблялся Зевсу Громовержцу и тяжелыми, как кувалды, кулачищами вдребезги разбивал трактирные столы, временно удостоенные права именоваться председательскими.

Ораторское рвение казначея исходило при этом из самых благородных побуждений, выраженных в девизе «l’art pour l’art» — «искусство для искусства», поскольку оппозиции против Ировца, по крайней мере в Цапартицкой округе, фактически не было. Все старосты сельских общин и председатели различных комитетов подписали манифест, где выдвигалась одна лишь его кандидатура, весь край пошел бы за него в огонь и в воду.

Только единожды против Грознаты выступил оратор оппозиции, но тем оратором — представьте себе! — был сам пан кандидат. Произошло это в Мраковиште. Грозната начал известную трогательную тираду «о наших деревенских хижинах», а потом заговорил о крохотном крестьянском дворике, где более чем пятьдесят лет назад увидел свет муж, облеченный нашим доверием, прославленный Флориан Ировец.

Тут вдруг дядюшка Ировец встал. Где, мол, это видано, паралик тя разрази, чтобы усадьба в добрую сотню корцов пахотной земли почиталась бедным крестьянским двором, а он — малоземельным крестьянином! Пропади оно все пропадом! Выставлять себя шутом гороховым он никому не позволит!

Впервые за всю свою ораторскую практику Бедржих Грозната так и остался с разинутым ртом.

В каком-то шоке, или, попросту сказать, в обалдении, смотрел он на мужа, облеченного нашим доверием. Воцарилась глубокая тишина.

— Что мелешь, Вотава? — неожиданно прервал тягостную паузу тонкий голосок, уже неоднократно слышанный нами на протяжении этой правдивой истории.— Память у тебя отшибло?

Это был голосок зборжовского противника Ировца, малоземельного крестьянина Вондрака, которому от дома до Мраковиште было рукой подать.

— Ить Вотаву-то ты взял в приданое за женой! Гляньте-ка на него, други,— как горохом сыпал Вондрак,— ить он нас стыдится, а сам мужлан, голь перекатная, беспортошник, ить, паралик тя разрази, грят, дед ваш иначе не пахал, как запрягши бабку в одно тягло с коровенкой!

— Тихо там, тихо! — укоризненно обратился к задним рядам Ировец, где сидели вечно досаждавшие ему своими оппозиционными выходками малоземельные крестьяне, почтенный староста деревни Мраковиште, выполнявший на сей раз роль выборного комиссара.

— Чего там тихо, коли все правда?!

— Ха-ха-ха-ха! — отозвался какой-то мраковиштский союзник вондраковской малоземельной когорты тем ужасным, раздражающим, ехидным смешком, который свидетельствует не только о совершенной несерьезности и неуважении к властям предержащим, но и о весьма опасных настроениях.

Этот оттенок тотчас уловил Грозната.

— Бурешаки! — взревел он благим матом и, в мгновение ока перевернув вверх дном «ораторский столик», решительным и ловким движением отломал одну из ножек.

Позднее Грозната любил повторять, что от сей ножки у него тогда не осталось в руке ни щепочки, и это отнюдь не следует считать гиперболой, ибо мраковиштские лбы во всем округе славились как самые крепкие.

Но и сам Грозната не снискал победных лавров. Со времени мраковиштского побоища до конца избирательной кампании он шепелявил и, говорят, до сих пор исполняет свою любимую песню, нарушая все правила произношения шипящих: «Сол я по мостоцку и насол цепоцку…»

Впрочем, то была единственная попытка «бурешаков» — приверженцев бывшего первого человека в округе — поднять бунт. Ведь они даже не отважились публично выставить его кандидатуру.

Более того, сам Буреш ни разу не показался перед избирателями, а всю агитационную деятельность перенес в Нудломнестец, составляющий с Цапартицами один избирательный округ.

Только слепой мог бы недооценить подобную тактику.

Нудломнестецкие сельские общины разделяли с окружным центром извечный антагонизм к Цапартицам и всему соседнему округу. И хотя между городом Нудломнестец и прилегающими к нему деревнями, как и у цапартичан, непрерывно шла война, все же округ против округа выступал единым фронтом.

Эта жгучая вражда имела глубокие корни. Нудломнестец издавна стремился к цели, недостижимой для Цапартиц ввиду их чрезмерной близости к границе, а именно: хотел заполучить в свое распоряжение краевой суд, стать его резиденцией.

Лишь исконный цапартичанин, который с молоком матери всосал накопленную ныне уже истлевшими поколениями многовековую ненависть (зародилась она в те далекие времена, когда Цапартицам был нанесен непоправимый урон, ибо Нудломнестец отнял у них право на поставку пива королевскому двору; когда в отместку за это цапартицкие пруды, после отлова рыбы, выпускались так стремительно, что нудломнестецкие за одну ночь переполнялись, и вода перехлестывала через край; когда в одном округе постоянно ловили браконьеров из другого; когда цапартичане не вешали никого, кроме нудломнестцев, и — как с недюжинной ученостью добавлял хронист — vice versa [27]; когда к городским воротам прибивались «ответные листы», а в Прагу посылались взаимные иски и апелляции; позднее эта ненависть подогревалась драками торговцев в трактирах на рубеже двух соперничающих округов; не всегда остроумными, но всякий раз скрепленными городской печатью пасквилями, коими обменивались обе ратуши, и, наконец, самоновейшими спорами),— лишь такой истый цапартичанин поймет, сколь оскорбительна одна мысль о том, что жители Цапартиц должны будут искать правосудия в нудломнестецком краевом суде.

Какое унижение для королевских Цапартиц, некогда центра пограничной жупы, куда наряду с другими селениями входил Нудломнестец!

Насколько близко к сердцу принимали цапартичане эту горькую перспективу, видно хотя бы из того, что однажды, когда угроза учреждения краевого суда в Нудломнестце стала вполне реальной, в Цапартицах состоялся митинг, на котором была принята резолюция, требующая «безотлагательного» (автор текста — К. М. Корявый) выхода Цапартиц из состава королевства Чешского и присоединения к Верхней Австрии. По мнению цапартичан, лишь благодаря столь решительной резолюции в Нудломнестце так и не был учрежден краевой суд.

Приняв во внимание все вышеизложенное, мы без труда поймем, с каким воодушевлением встретили в Нудломнестце и его окрестностях пока еще неофициального соперника цапартицкого кандидата, невзирая на то, что в прошлом Буреш сам был первым человеком Цапартицкого округа.

После длительных дебатов нудломнестецкие доверенные смирились с этой кандидатурой, вняв высказанному кем-то доводу, что, мол, родиться сразу в обоих соперничающих городах депутат от объединенного избирательного округа все равно не может. К тому же Буреш, призвав в свидетели святых угодников, клятвенно обещал любыми законными средствами добиваться вместе с паном сенатором учреждения краевого суда, сулящего стать для Нудломнестца настоящим дворцом благосостояния.

Собрание избирателей в Мраковиште показало, что щупальца вражеской агитации вновь протягиваются к Цапартицам и что вопреки величайшей популярности Ировца приверженцы Буреша объявились даже в Зборжове. Тогда по настоянию Корявого и Грознаты Ировцу пришлось отправиться в Нудломнестецкий округ, чтобы, как говорится, самому вступить в схватку со стоглавой гидрой.

И вот мы видим, как дядюшка Ировец (напоминаем любезному читателю, все события по-прежнему рассматриваются с самой возвышенной точки зрения, то есть с цапартицкой звонницы) приближается к цапартицко-нудломнестецкой границе, за которой на карте его выборных перспектив, как на средневековых картах центральной Африки, до сих пор могло стоять: «Hic sunt leones» — «Здесь обитают львы!»

Правда, мы не можем разглядеть его фигуры, ибо оная укрыта в глубинах исполинской старинной кареты графов Ногавицких из Ногавиц. Экспедиция в неизведанные края осуществлялась под руководством последнего отпрыска этой знатной фамилии, человека уже в летах, чьи владения находились на нудломнестецкой территории.

Рассказ о том, как скрестились жизненные пути графа и деревенского старосты, мог бы составить самостоятельную главу, но для наших целей хватит и краткой информации. Граф фон Ногавиц одним из первых стал приверженцем Ировца (интерес к его прогнозам он, как известно, проявил еще в начале повествования) и завязал с ним более тесное знакомство через Бедржиха Грознату, к числу побочных занятий коего относились и денежные махинации такого рода, что их следовало бы хорошенько поскоблить с песочком, раньше чем выставлять на обозрение общественности.

Грозната поведал своему чистокровному клиенту, что у Ировца денег куры не клюют: старая Вотавка, то бишь тетка Ировцева, не успевает-де вязать чулки под гульдены.

Однако вскоре взаимоотношения между Ировцем и ногавицким дворянином приняли иной оборот, и это обнаружилось как раз во время поездки в Нудломнестец, которую совместно предприняли Ировец, Грозната и граф, столь наглядным способом еще раз подтвердивший наличие контактов между консервативным дворянством и радикальными аграриями.

В описываемый момент экипаж графов Ногавицких съезжает с холма [28], который в драме Ировца имеет полное основание называться «холмом эпикриза».

Едва карета скрылась за холмом и исчезла из поля нашего зрения, можно с уверенностью сказать — счастье покинуло дядюшку Ировца. С этого момента наступает падение его славы. Иными словами — начало конца.

Не прошло и пяти минут, как на холме показался Бедржих Грозната, вид и поведение которого свидетельствовали, что сия незаурядная натура совершенно выведена из равновесия. Грозната был весь в поту и задыхался от поспешности, с какой выскочил из кареты и вновь поднялся на вершину холма. Но это еще не все. Глаза его грозно сверкали, говоря о чувствах, коим он вскоре позволил нелицеприятно излиться наружу.

Благодаря лозунгу «что ни чех — то „сокол“» всем читателям этой истории, полагаю, хорошо знакома гимнастическая команда: «наклон вперед».

Так вот, очутившись на вершине холма, пан Бедржих Грозната обозрел простирающийся перед ним край взглядом, от которого чуть не вспыхнул ближайший стог, после чего недоуменно и негодующе обратился в сторону остановившейся посреди спуска кареты. Возле нее стоял К. М. Корявый, тоже принявший участие в экспедиции, и, выразительно жестикулируя, приглашал беглеца вернуться и продолжить совместную поездку. Из кареты выглядывало совершенно ошеломленное широкое лицо Ировца.

Не теряя ни минуты, Бедржих Грозната повернулся лицом к Цапартицам и выполнил упражнение по команде «наклон вперед» с такой быстротой, что заслужил бы похвалу самого придирчивого учителя гимнастики.

Это трудное упражнение он еще украсил, дополнительно отведя руки назад и похлопав обеими ладонями по мышцам, особенно напрягающимся в подобной позе… Сей негативный «поклон» одинаково понятен всем народам Европы.

Когда Грозната выпрямился, К. М. Корявого уже не было возле кареты, а кандидат в депутаты больше из нее не выглядывал. Экипаж все быстрее катился по императорскому шоссе, соединяющему Цапартицы с Нудломнестцем.

Бедржих Грозната тоже не стал ждать. Сопя и пыхтя, припустил он назад, к Цапартицам, в сердцах отплевываясь на каждом третьем шагу.

Казначей недолго галопировал по прямой, свернув у ближайшего перекрестка налево, к Спаневицам — известной нам резиденции старосты Буреша. Тут он перестал оглядываться, пошел медленнее, с достоинством, но до Спаневиц все-таки добрался. Добрался и до красивой усадьбы Буреша и даже переступил порог его дома. Ни один из немногих долготерпеливых читателей нашего повествования, выдержавших до этой страницы, наверняка и не подозревает, чем объясняется сие демонстративное поведение Грознаты, по которому почти безошибочно можно судить о коренном перевороте в его политических убеждениях.

Причиной же всего была очаровательная дщерь Ировца — Баруш. Хотя о чувствах в нашей истории говорилось не много, прелестный любимец пылких дев Амур и тут не дремал.

Напротив!

Он действовал столь успешно, что ко дню, когда Ировец двинулся в поход против непокорного Нудломнестецкого округа, Баруш была уже троекратной невестой. И все благодаря заслугам своего незаурядного папаши, которому удалось добиться того, что до сих пор мало кому удавалось, а именно — почти одновременно «сунуть дочернину руку в три разных рукава». Причем, разумеется, ни один из женихов не догадывался о существовании соперников.

Первым, кому дядюшка Ировец свято обещал Баруш, был пан «учетель» Глупка. Случилось это вскоре после того, как Ировец столь примитивным способом «выбил» из девичьей головы молодого Буреша, а сам пан Глупка исчерпал все поводы для ежедневных визитов в Зборжов, включая простонародную омброметрологию, фольклористические исследования и даже врачебное предписание каждое утро пить парное молоко [29].

Как человек романтических представлений пан Глупка не преминул попросить у родителя своей избранницы ее руки! Женитьба на крестьянке и для дипломированного педагога вовсе не была чем-то из ряда вон выходящим или позорным, и хотя положение преподавателя-практиканта возносило нашего героя на невероятные высоты, ожидаемый депутатский мандат тестя служил неплохим пластырем для растрескавшихся пяток, которые, кстати сказать, у Барушки давно уже зажили.

Да будет нам разрешено воспользоваться широко распространенным выражением — она перерядилась.

Перерядилась в городское: сняла сборчатую юбку, корсаж, белый плат и начала носить городскую одежду. Единственный оставленный ею платок, шелковый, с ярким цветком в уголке, повязанный не по-бабьи (на лбу торчат стянутые узлом концы, сзади прическу подпирает огромный гребень), а свободно,— знаменовал последнюю стадию превращения деревенской куколки в цапартицкую бабочку. Для завершения этого процесса Барушке не хватало лишь одного — шляпки. Из цапартицкого костела она возвращалась домой уже не со зборжовскими девчатами, а с дочками мельника Павлика, которых почитали горожанками (мельница была в добром получасе ходьбы от города, но уже имела порядковый номер, относящий ее к Нижнему предместью).

И, уж конечно, теперь Барушка не только никогда не появлялась босой (исключая ночное время), но более того — носила не высокие сапожки со шнуровкой, а ботинки на кнопках; проблема растрескавшихся пяток была, таким образом, окончательно снята с повестки дня.

Барушка — позволим себе подобную метафору — тонула в море блаженства, с тех пор как во время дойки вдруг поняла, что вполне может стать «пани учетельшей». Сам же пан учитель Глупка страшно смутился, будучи прижат к ее в буквальном смысле жаркой груди. Ведь после такой вспышки девичьих чувств он уже но мог с уверенностью почитать себя новоявленным князем Ольдржихом… ^{31}

Разговор жениха со старым Ировцем был краток.

Услыхав о намерениях неожиданного претендента на руку Барушки, папаша окинул его взглядом, исполненным непривычной подозрительности, поскольку с самого начала не возлагал на молодого ученого больших надежд.

И только минуту спустя высказал свое мнение по поводу цветистой речи пана Глупки:

— По пташке и клетка.

Заметив, что наш дорогой учитель теряется в догадках относительно значения сих слов, Ировец после паузы пояснил:

— Ну, раз уж оно так!

Учителю Глупке этого было вполне достаточно. С тех пор он считал себя официальным женихом барышни Барбары Ировцевой. Нам известны фантасмагорические представления Барушки о том, сколь велика удача для деревенской девушки — увести из-под носа цапартицких красавиц «учетеля». Поэтому всякому понятно, что и ее распирало от счастья.

Вторым женихом Барушки оказался не кто иной, как наш друг — Бедржих Грозната. Да, да, есть за ним такой грех, и пусть он сам теперь расплачивается. Как-то после собрания поверенных аграрной партии в трактире «У Шумавы», где Грозната с Ировцем обыграли в карты всю свою дружину и засиделись до поздней ночи, зашел у них за кружкой пива разговор.

Душевная размягченность, вызванная совместной удачной «охотой», помогла вскипеть и излиться самым сокровенным чувствам Грознаты, кои он давно лелеял в груди, но пытался сдержать. Когда в результате общения со старостой этот добряк понял истинную цену непроверенных слухов, будто в доме Ировца не хватает чулок, которые не столько снашиваются, сколько употребляются для хранения гульденов, и когда благодаря своему служебному положению он имел случай убедиться, что с той же целью Ировец использует, причем в масштабах, достойных всяческого уважения, и более современные средства, а именно — сберегательные книжки, чувства, пылавшие в его мужественной груди, не могли не вырваться наружу.

— К чему таиться! — закончил он исповедь, обращенную к будущему депутату.— Вы — отец и знаете, что и как, кто вы… и кто — я…

Смесь неподдельного удивления и деланной радости, изобразившаяся на лице Ировца, возымела успех.

Если бы «верджинка» старосты была скручена из листьев щавеля, и то на гладко выбритом пространстве вокруг его рта не образовалось бы такого множества морщинок, а поскольку сигара грозила выпасть из растянувшихся губ, он сам вынул ее и со словами: «По пташке и клетка!» — сплюнул сквозь зубы.

— По рукам, папаша?! — пропел обитающий в утробе Грознаты тенор. И не успел Ировец вернуть сигару на прежнее место, как очутился в объятиях Грознаты. Дядюшка дважды смачно чмокнул второго будущего зятя, а тот сразу же утерся платком, вероятно, чтобы сохранить сии отеческие поцелуи на память.

Ировец молча заерзал на стуле — впрочем, почти незаметно — и наверняка почесал бы за ухом, если бы с момента выдвижения в кандидаты не оставил некоторых скверных привычек.

Он вспомнил о многочисленных отцовствах Грознаты и о том, сколько несчастных полудев могло бы в Цапартицах претендовать на новоявленного Барушкиного жениха.

— Пан казначей,— изрек наконец староста,— нашей девке о том говорить не след [30]. Подождем до выборов!

Хотя Грознату это и задело, он заглушил все сомнения бодрой болтовней:

— Мы ж друг друга знаем, оно конечно, сперва — в депутаты, а потом — пускай едут сваты. Да и где нашему брату взять время, чтобы женихаться. Короче, сделал дело, а уж там гуляй смело…

Казначей еще битых полчаса молол языком насчет того, как это важно, чтобы его свадьба с Барушкой, о которой он говорил, словно все уже было решено, состоялась «ну, разумеется», только после выборов.

Кто был третьим женихом Барушки — выявилось как раз сегодня за Бабьим Пупком.

Если Ировец не решался «выкать» Грознате, то каким же пигмеем он казался себе рядом с графом из Ногавиц. Дядюшка не в силах был преодолеть некий атавистический ужас почтительности перед сим «свободным паном», сохранившим свою свободу до столь преклонного возраста, что это уже становилось серьезной угрозой для продолжения ногавицкого рода, последним мужским представителем коего он значился.

От более придирчивого наблюдателя не могла ускользнуть некая чрезмерная подвижность шейных позвонков графа, отчего голова у бедняги не слишком заметно, однако с назойливым постоянством покачивалась из стороны в сторону…

Естественно, что даже положение кандидата в депутаты не помешало Флориану Ировцу при каждом удобном и неудобном случае величать графа, своего высокородного благодетеля и вечного должника,— «ваша милость». «Ваша милость» — это самое малое, чем он мог выразить почтение пану из Ногавиц.

Вот и во время сегодняшней вылазки на территорию Нудломнестца только и было слышно: «Ваша милость» да «Ваша милость». И хотя демократ, сызмальства живший в душе Бедржиха Грознаты, поневоле присмирел ввиду его весьма явных денежных контактов с местными родовитыми лошадниками, в нем все бурлило от злобы с того самого момента, как они с Корявым сели в графский рыдван, которого вдобавок пришлось долгонько дожидаться на Бабьем Пупке.

Сие обстоятельство, как и полное пренебрежение со стороны Ировца к его особе (тот сегодня делал вид, будто почти не замечает казначея), можно считать побочными причинами всего, что впоследствии произошло. Да и сам граф был уже по горло сыт этими «милостями».

Поводом для разыгравшейся вскоре драматической сцены послужил сущий пустяк — кончик тесемки, выглядывавший из костюма старого аристократа в том месте, где на картине, изображающей родословную графа, из доспехов его прадедушки вырастает генеалогическое древо Ногавицких из Ногавиц.

Ировец, для которого все патриотические разговоры, занимавшие Корявого и Грознату, были переливанием из пустого в порожнее, не спускал глаз с графа, все выжидая, как бы выразить ему свою бесконечную преданность.

А граф, легонько тряся лысой головой, через темя коей тянулось несколько длинных редких волосков, пропитанных той же густой черной краской, которой он не пожалел на брови и усы, с какой-то особой нежностью взирал на дядюшку Флориана.

Это настолько бросалось в глаза, что Корявый и Грозната не раз обменивались многозначительными взглядами.

Вдруг наш дорогой земляк так резко ткнул указательным пальцем наискось в сторону графа, что тот даже невольно отшатнулся.

— Не соизволит ли ваша милость взглянуть? — защебетал зборжовский староста сладким, младенческим голоском, показывая на довольно-таки грязную тесемку, высовывавшуюся из потертого гранд-сеньора.

Граф покраснел, склонился, насколько позволял его негнущийся хребет, и, заталкивая тесемку туда, где ей надлежало быть, смущенно пробормотал:

— Оба’, оба’ (Aber, aber) [31].

Корявый едва успел задержать дядюшку, ринувшегося было помогать графу.

Справившись с приступом одышки, вызванной волнением и заставлявшей его подбородок описывать почти полный полукруг, граф воззрился своими маленькими глазками на сидевшего визави старосту и продолжал:

— Оба’, оба’, Ировец, ведь вы есть мой будущий швигрфотр [32], для вас я не есть «ваша милость»!

Подумайте, каково было в тот момент Бедржиху Грознате?!

Мало сказать, что в спину ему всадили нож, это не передало бы всей боли, которую он испытал. Нет, его буквально посадили на кол.

— Что? Паралик вас разрази! Какой там швигрфотр? — заорал он во всю силу своих голосовых связок.— Паралик вас разрази! Я вам покажу швигрфотра. Зенки на лоб полезут! Остановите! Да стой же, черт возьми!

Кучер несколько раз оглянулся, но приказания не выполнил. Когда спускаешься с холма, остановить карету не так-то легко.

Все нараставший гнев Грознаты в кульминационный момент нашел неожиданную разрядку.

— Т-п-р-р-р-у! — воскликнул наш богатырь с таким добавлением естественной влаги из своего органа речи, что все три его спутника поспешно заслонили ладонями лица.

Лошади остановились, и Грозната, привстав в карете, обозвал «мужа, облеченного нашим доверием» и превозносимого им на протяжении трех недель по всем селам округа как спасителя крестьянства, «негодным обманщиком» и «неотесанным деревенским дристом», к чему присовокупил весьма недвусмысленно и сердито: «Был ты, Ировец, дристом, дристом и останешься, не видать тебе депутатского мандата, как своих ушей». С этими словами, наглядно раскрывшими его намерения, Грозната решительно выпрыгнул из кареты.

Напрасно К. М. Корявый пытался его удержать.

Но экспедиция вовсе не была этим сорвана. Кучер тронул вожжи, и вскоре Baby Bubeck опустел.

Однако мы, любезный читатель, пока не можем покинуть свой наблюдательный пункт, то есть звонницу цапартицкого божьего храма, пусть ты и забыл, что все еще на ней торчишь.

Ибо то, что сейчас покажется на вершине столь памятного для нас холма, внесет в биографию дядюшки Ировца самый черный штрих. Знай староста, кто поднимается на холм со стороны Цапартиц и куда поспешает, он наверняка вверил бы всех избирателей Нудломнестецкого округа воле божьей, или даже дьявольской, и пополз бы домой хоть на карачках.

Если бы ветер дул с противоположной стороны, мы, пожалуй, услышали бы звуки, коими возвещал о своем появлении на сцене сей deus ex machina [33] нашей истории [34]. Звуки эти доносились весьма явственно и напоминали пощелкивание чувяк по голым пяткам, в чем, кстати, нет ничего удивительного, ибо своему происхождению они, действительно, были обязаны означенной причине; у приближающейся особы, и верно, чувяки были надеты на босу ногу, а так как сами ступни отличались достаточной твердостью, недоумевать по поводу сего звукового феномена не приходится.

К чему долее скрывать? Муж, который в своих звучных чувяках шествовал по направлению к высоте, носящей столь поэтическое название (заверяю вас, ходская топография знает и более поэтичные!), по внешнему виду, да и на самом деле, был… трубочистом!

Разумеется, и без особой проницательности можно угадать, почему это трубочист, а не трубочник, газовщик, жестянщик, водопроводчик, ассенизатор, стеклодув, не мастер по изготовлению термометров и барометров, катетеров, насосов, шин, цилиндров и котелков, высоких сапог, флейт или пушек, почему не строитель туннелей и вообще не любой, кто имеет дело со всякого рода трубами, трубками, трубочками.

Ведь и ребенок согласится, что ни один из представителей оных почтенных ремесел не способен вычистить на Вотаве печную трубу и таким путем открыть тайну дара святого Флориана и необъяснимых доселе успехов дядюшки Ировца!

И тут же без каких бы то ни было отлагательств и околичностей добавим, что конечной целью странствия упомянутого мастера трубочистного искусства пана Мимрачека (между прочим, еще и члена цапартицкого магистрата от третьей курии), действительно, был дымоход Ировца, связанный с небесами синим шнуром, нижний конец которого в начале этой правдивой истории вложил в длань дядюшки Флориана сам его святой патрон.

Но автор повествования предостерегает нашу славную критику от преждевременного злорадного ликования — не стоит воспринимать вышеупомянутого «бога из машины» слишком буквально и потому ставить крест над всей сложной композицией сей эпопеи.

Вы просчитаетесь, господа!

Хотя трубочист Мимрачек появляется на сцене и вмешивается в действие в тот самый момент, когда это нужно (и еще как нужно!) автору, не надо забывать, что он не свалился с неба, а давным-давно жил в изображаемой среде, стоя на страже важного принципа.

Какого?

Ну, разумеется же, принципа регулярной чистки дымоходов, не только весьма полезного, но и строго предписываемого свыше.

Впрочем, все это отнюдь не так просто!

Возможно, какой-нибудь иной писатель и удовольствовался бы обычным полицейским предписанием, но для автора сих строк этого мало, ибо ясно как божий день, что тайна дядюшки Ировца давно была бы вытащена за ушко да на солнышко, если бы пан Мимрачек ревностно следовал предписаниям властей, а сказав, что он ими пренебрегал, мы прибегли бы к не слишком убедительной отговорке.

Тем более что зборжовский староста вовсе не такой глупец, каким он мог показаться поверхностному читателю. Свой драгоценный дымоход он бдительно охранял от всех трубочистов мира, для чего вполне хватало старого, но увесистого «фексира» (висячего замка) на дверях его черной обсерватории. Под самым страшным секретом мы можем добавить: всякого, кто вздумал бы прикоснуться к замку или хоть словечком о нем обмолвиться, ждала такая кара, что и описать нельзя.

Тетя же скорее кинулась бы в сарай и сунула голову меж створками его ворот, чем…

Но и она не избежала великой душевной борьбы, раздираемая обещанием, данным супругу, и еще более важной потребностью, которой бедняжка не в силах была противиться.

А дело вот в чем. В трубу, столь тщательно скрываемую от всех непосвященных и любопытных, выходило сопло печи. Ну что ж, хлеб в конце концов можно покупать и в городе, хотя у тетки Ировцевой при этом сердце обливалось кровью. Хуже было, когда приблизилось время положения первого камня будущего храма святого Флориана в Зборжове.

У несчастной хозяйки голова раскалывалась, как только она вспоминала, что ей негде испечь калачи. Калачи для первого зборжовского храмового праздника! К славе, выпавшей на долю мужа, она была равнодушна и с некоторых пор искала спасения от мирской суеты в молитвеннике.

После того как старо́й, став почетным цапартицким гражданином, заставил тетю Маркит снять ходскую народную одежду и вырядиться в городское платье, она горько оплакала свою недолю, а платок по-прежнему упрямо повязывала на деревенский манер.

Тайна дымохода тяготила ее, словно у них обитал черт или домовой. Жаркими обращениями к небесам и земными поклонами пыталась она замолить перед всевышним грех тщеславия, завладевший ее мужем, ибо ей казалось — все, что им привалило, скорее от нечистого, чем от духа святого.

Тетя Маркит примечала, как щедро текут в их дом деньги, какой в крае необычайный урожай, какое чудесное изобилие всего растущего, но отнюдь не считала сие свидетельством божьего благоволения. Возвращаясь из города с исповеди,— странствия старой часовенки между Зборжовом и Спаневицами давно прекратились — она всякий раз чувствовала болезненный укол в сердце при виде растянувшейся вдоль дороги цепочки подгулявших, охрипших от пения крестьян, которые, пошатываясь, брели из города с предвыборного собрания или с заседания какого-нибудь общества. Горько ей было лицезреть прикорнувшего на меже выпивоху, храпящего так, что на милю вокруг смолкали кузнечики.

А уж эти нынешние наряды! Все крестьянки стали одеваться по-городскому. В иных деревнях, говорят, парни даже носили по улицам набитое сеном и соломой чучело в ходском народном наряде, точно, прости господи, на масленицу…

«Ой ли? Кабы то и впрямь было от нашего святого покровителя, не наслал бы он эдакую порчу. Ох, матерь божья! Слыханное ли это дело, чтоб в трактире и в овыдень [35] играла музыка? Грехи наши тяжкие! Спокон веку этакого не творилось. Языком чесать все ныне горазды. Но где ж такое слыхано, чтоб, к примеру, хозяйка усадьбы жила с батраком. Или — тьфу! — чтобы, как у той живодерши в Накицах, родилось сразу шестеро. Крестить их носили в кошнице [36], зато все живехонькие. Коли это с того вервия, так откуда ему быть святым? Ох, Мария-панна, святая Анна!»

Одна только была у нее утеха, что скоро начнут строить святой костел в Зборжове. И вот, когда приблизилось воскресенье, которое должно было стать днем закладки новой церкви, тетя Маркит воистину воспрянула духом.

Она приободрилась и даже забыла про самые горькие свои печали: и про неясное будущее Баруш, возмечтавшей стать «учетельшей», и про постоянные отлучки Ировца, сулящие нечто неведомое и ужасное…

Все эти «заботушки» в конечном счете уступили одной: если она хочет испечь калачи, в дымоходе должно быть чисто. И никак нельзя поставить тете Маркит в упрек, что сия «заботушка» оказалась сильнее всех прочих.

Не ведая, как выпутаться из противоречия, рожденного безотлагательной необходимостью испечь отличные калачи и боязнью нарушить приказание Ировца, тетя, не долго думая, собралась в город — в обитель божью, последнее пристанище наших благочестивых ходок.

Вернулась она просветленная. Старый Августин, который, будучи пустынником, не имел права исповедовать верующих, но как раз посему и пользовался славой мужа наисвятейшего, нашел наиболее удачную формулу для разрешения терзавших тетю противоречий.

Пускай, мол, спокойно пошлет за трубочистом и пускай тот выполнит свои обязанности. Ежели вервие дядюшки Ировца — воистину дар святого Флориана, то для непосвященных и, следовательно, незрячих очей оно так и останется невидимым; если же в нем нет святости — тем лучше: дьявольское наваждение развеется. А поскольку наиболее правдоподобна первая версия (будь все это происками нечистой силы, вервие должно тянуться в ад, то бишь под землю, а отнюдь не к небесам), значит, трубочист ничего не увидит.

Тетю Маркит это вполне успокоило, и едва нынче утром дядюшка переступил порог, чтобы закатиться куда-нибудь до вечера, как повелось теперь ежедневно,— батрак припустил в город за Мимрачеком.

Итак, появление в нашей истории этого магистра черной магии (искусства столь черного, что все потуги адских сил, модерна и декаданса затмить его славу будут тщетны) представляется абсолютно обоснованным. Однако самому ему и в голову не приходило утруждать себя подобного рода размышлениями.

Шлепанье его чувяк отзвучало, и достопамятный конус Baby Bubeck вновь осиротел.

Но не прошло и получаса, как измазанный сажей властитель дымоходов Цапартицкого округа опять прошаркал близ здешнего перекрестка, добавим — прошаркал в чрезвычайно ускоренном темпе. Мастер Мимрачек мчался, словно за милю отсюда хотел прошибить лбом стену.

И при сем жутко хохотал, поскольку смех трубочиста всегда производит жуткое впечатление. Однако наш трубочист был одержим настоящим пароксизмом веселья. Он размахивал руками, будто не знал, что́ лучше обнять — небо или землю,— и буквально ржал от восторга.

Счастье еще, что он мог так облегчить душу. Иначе все пережитое грозило бы ему гибелью. Ведь время от времени Мимрачеком вдруг овладевала серьезность, лицо его омрачала тень ужаса, охватывающего человека, которому во всей наготе открылась истина… В такие моменты смех замирал на его устах, плотно сжатых по причине усиленной работы мысли, а глаза, белки коих сверкали не менее жутко, чем его белые зубы, лезли на лоб.

Наше перо не в силах дорисовать эту картину…

Но затем мастер Мимрачек снова поддавался безудержному веселью. Помимо неожиданности сделанного им открытия, три обстоятельства щекотали его нервы, возбуждая смех.

Прежде всего — ловкость, с какой тетка Ировцева отперла замок на дверях черной кухни. Одним движением она вытащила из замка шуруп — и готово. Хозяйки Вотавы, учась одна от другой, поступают так уже добрую сотню лет.

Во-вторых, Мимрачек не раз слыхал поговорку «это надо в трубе мелком записать», но хотя за время своей плодотворной деятельности обшарил бесчисленное множество труб, до сих пор ни в одной из них не обнаружил никаких надписей, и вот… впервые с ними столкнулся.

Как у этого Ировца все хитро устроено! Возле каждого крюка табличка: «Переменчиво», «Погоже», «Погоже с дождичком», «Вёдро», «Большой ливень», «Радуга», «Две радуги», «Огнь божий»…

Рехнуться можно!

Тут проникшийся благоговением Мимрачек заметил, что синий шнур, насаженный за пышную церковную кисть на крюк «Вёдро», смело возносится над печной трубой, теряясь в кроне липы, как веревка от бог весть куда улетевшего бумажного змея, и под его закопченной курткой забегали мурашки.

Еще не придя в себя от изумления, вылез он из дымохода, но когда Вотавка стала расспрашивать, не видел ли он чего и «точно ли не видел», и только после этого вставила шуруп в замок, снова — про себя — расхохотался.

Оказавшись, таким образом, жертвой самых противоречивых ощущений, Мимрачек шлепал в своих чувяках к Цапартицам буквально по стопам Грознаты.

И, подобно Грознате, вдруг призадумался, когда полевая дорога, по которой он шел, пересекла другую дорогу — в Спаневицы. Призадумался и могучим ударом по лбу заставил себя остановиться. Медленно-медленно меняли направление его чувяки, их острые носки, прежде обращенные к Цапартицам, свернули налево, к Спаневицам,— и минутой позже, сперва потихоньку, а затем все убыстряя темп, зашлепали к усадьбе Буреша,— по пути, который стал для нашего главного героя воистину роковым.

Наконец-то мы можем спуститься с колокольни, откуда до сих пор наблюдали за решающими событиями, разыгравшимися на высоте Baby Bubeck.

На сей высоте, правда, произошло еще кое-что, но случилось это накануне, поздним вечером, точнее ночью, и нам ничего не удалось бы разглядеть даже со своей возвышенной точки зрения. Посему мы вынуждены довольствоваться лишь непроверенными слухами. Данные эти вообще относятся к самым темным и трудно объяснимым сторонам нашей запутанной и довольно-таки растянутой истории.

Дело касается единственного ее идеального персонажа, учителя Глупки, которого, как мы надеемся, господа читатели с первого же знакомства полюбили на всю жизнь.

Итак, когда тьма сгустилась до черноты, достаточной для деяния столь черного и способного всякому внушить страх, на вершине высоты Baby Bubeck появилась фигура, несущая некую поклажу.

Фигура — стройная, могучего сложения, а ноша на ее плечах была не слишком велика, но зато неудобна. Юркая и беспокойная, она усиленно брыкалась в мешке. Было похоже, что это четвероногое, и звуки, исходившие из мешка, подтверждали такое предположение.

Когда сия странная скульптурная группа добралась до спаневицко-цапартицкого перекрестка и свернула к Спаневицам, таинственная ноша принялась дергаться особенно буйно, начала издавать более членораздельные звуки и вообще изо всех сил сопротивляться своему похитителю.

Тогда похититель снял мешок с плеч и резким движением поставил перед собой. А поскольку мешок стоял прямо, можно сделать вывод, что в нем находился человек. И если бы свидетелем этой сцены в потемках оказался кто-нибудь знавший молодого Буреша, он мог бы уточнить, не тот ли два раза безжалостно стукнул кулаком скрюченную под холстиной жертву, а когда из мешка раздалось нечто подобное зову о помощи, зажал его в том месте, где могли быть кричащие уста, вновь взвалил на плечи и еще энергичнее зашагал в сторону Спаневиц.

Мы уже отметили и из осторожности повторяем, что с уверенностью нельзя сказать, происходило ли все точно так, как мы описываем. Наше повествование опирается на досконально проверенные, подтвержденные очевидцами и ушеслышцами свидетельства. Как добросовестный историк, пользующийся лишь надежными источниками, автор, не колеблясь, всякий раз делает особую оговорку, когда ему приходится иметь дело с предположением, легендой или сообщать читателю плоды собственных умозаключений.

Совершил ли молодой Буреш сей поступок, покрыто мраком неизвестности, однако не вызывает сомнений, что пан учитель Глупка в течение трех последующих дней числился в нетях, и дирекция гимназии тщетно пыталась раскрыть тайну его местопребывания.

Во время этого драматического эпизода Барушка на своем девичьем ложе окропляла туго набитую подушку горячими и горючими слезами, которые обжигали ей щеки, опухшие от двух основательных, нисколько не идиллических оплеух,— Муза, пожимая плечами, фиксирует их как неопровержимый факт.

Глава VII и последняя

Бедржих Грозната лежал на животе, подпирая кулаками челюсти, причем и то, и другое — и челюсти, и кулаки,— были крепко сжаты. От бешенства и от напряжения всех чувств.

Он лежал в молодом ельнике, на прогалине между двумя рядами деревьев, в поросли, длинным языком тянувшейся от леса к усадьбе Ировца, и вся деревня, охваченная праздничной суматохой, была перед ним как на ладони.

Но в развилке меж двумя соломенными обвершками (крышами) глаза его видели только один предмет — трибуну, возведенную в глубине деревенской площади над местом закладки будущего божьего храма святого Флориана, первую за долгие годы трибуну, с которой он, Бедржих Грозната, цапартицкий Демосфен, не будет ораторствовать.

А ведь поначалу подмостки были сооружены специально для него; именно он должен был открывать церемонию торжественной закладки фундамента нового здания, как «Чмертовске листы» именовали, следуя своей антиклерикальной направленности, первый храмовый праздник в Зборжове.

И вот вместо того, он лежит, как колода, здесь, в ельнике!

Грозната не мог оторвать глаз от подмостков своего несостоявшегося триумфа, и всякий раз, когда он делал какое-нибудь движение, два роковых исторических свидетельства хрустели в его нагрудном кармане. Одно из них как раз и было конспектом торжественной речи, которая — увы и ах! — так и не будет произнесена; другое представляло собой праздничный номер газеты «Чмертовске листы», выпущенный специально к церемонии «положения основания». В качестве последнего пункта опубликованной здесь программы торжества значилось: 23. «Помолвка барышни Бабинки Ировцевой с его сиятельством графом Эугеном Ногавицким из Ногавиц, императорским и королевским камергером…»

В благородном гневе Грозната готов был реветь белугой — так оскорблено было его богатырское сердце, а поскольку приходилось сдерживаться, порою он начинал скулить голосом до того напоминающим собачий, что сам пугался.

Из печальных раздумий его не вывел даже оркестр пожарной команды, шагавший во главе цапартицкого хора и перед самым вступлением в Зборжов грянувший марш из «Проданной невесты» — «Почему б не веселиться!». И как всегда, оркестр цапартицких ополченцев, шедший вслед за пожарными, выждав два такта, тоже грянул «Почему б не веселиться!».

Получилась двухголосная фуга, исполнители которой устроили такое состязание в громкости, что у людей волосы вставали дыбом. Победу одержали ополченцы, имевшие на вооружении турецкий барабан и тарелки. Зато пожарные могли похвастать огромным геликоном, коему ополченцы способны были противопоставить всего-навсего басбомбардон.

Однако оба оркестра бледнели от зависти, когда в бой, как сегодня, вступали еще и ветераны. Трубач ветеранов Гоблик, бывший штабстромпетр [37], славившийся тем, что мог задуть любой уличный фонарь хоть на высоте второго этажа, трубил в какой-то крошечный корнет-а-пистон, но извлекал из него невероятнейший каскад звуков.

Если бы костлявая веснушчатая рука этого трубача, достойного быть горнистом самого господа бога, не сжимала так крепко сей жестяной инструмент, он, вероятно, распался бы на атомы. Гоблик был косой, и все над ним посмеивались, что, мол, своим корнетом он своротил себе глаз на сторону. Это, разумеется, преувеличение. Но когда Гоблик трубил с чувством, то есть хотел заткнуть за пояс оркестры двух других братских корпораций, глаза его, в самом деле, стекленели и выпучивались над багровыми надутыми щеками, отчего он отдаленно напоминал улитку.

После изрядного интервала пришли и члены «Сокола», маршируя подчеркнуто бодро и беззвучно, без всяких акустических эффектов. Грозната не выдержал — заскрипел зубами: знамя нес самый активный его конкурент, поражавший всех размерами своей окладистой бороды ремешник Скряга. Знаменосцем «Сокола» он был временно избран вчера на бурном заседании комитета, которое до сих пор костью сидит в горле Грознаты.

Громя сторонников участия «Сокола» в зборжовском празднике, Грозната договорился до полной хрипоты. А ведь решение об участии местной сокольской организации в этом торжестве было принято две недели назад по его же настоянию. Обосновывая свою тогдашнюю точку зрения, он охрип так же сильно, как теперь, опровергая ее.

Но тщетны были все попреки, насмешки и выпады против тех, кто готов предать прогрессивные идеи «Сокола». К. Мног. Корявый рьяно оппонировал Грознате и с успехом вывел против него на поле брани его же собственные аргументы.

Корявый напомнил, что, как прежде уверял сам Грозната, речь идет не о каком-нибудь духовном, религиозном празднике, не об «освящении храма», а о церемонии закладки фундамента, и, следовательно, «Сокол» будет причастен лишь к политической стороне сего события. День же этот должен стать и станет манифестацией национального единства всех чешских партий Цапартицкого округа — лучезарным примером для всего народа. Он упомянул также, что в торжестве, которое явится символом братского сближения обеих курий Цапартицкого округа — городской и сельской, примет участие и представитель сословия, привлечь которое к делу нации до сих пор тщетно пытались все ее защитники, начиная с Палацкого ^{32}, то бишь — представитель дворянства. И поэтому было бы безответственной и непростительной близорукостью, если бы из-за участия в празднике кругов христианско-социальных, подчас именуемых клерикальными, здесь отсутствовала корпорация, объединяющая молодежь всех патриотических партий. Ведь тем самым была бы нарушена полнозвучная гармония, вот-вот готовая излиться из души народа, а свечу, зажженную в честь крестин подлинного и сознательного национального единства и призванную служить образцом для всего отечества, опять сменил бы яростный факел незатухающих междоусобиц и раздоров (этими словами К. М. Корявый, превзойдя самого себя, закончил пассаж). Наряду с упомянутым выше моментом национальной сплоченности,— продолжал духовный отец и практический руководитель газеты «Чмертовске листы»,— нельзя забывать еще об одном не менее важном обстоятельстве, а именно — о давнем противоборстве меж двумя соседними округами — Цапартицами и Нудломнестцем, противоборстве, в котором Цапартицы, испокон веков пользовавшиеся лишь благородным оружием, ныне должны наконец одержать верную победу. Ибо — и тут оратор возвысил голос — вчерашняя вылазка в Нудломнестецкий округ позволяет ему сообщить весть, несомненно, величайшего значения: благодаря авторитету его светлости подавляющее большинство самых влиятельных местных избирателей выступит в поддержку цапартицкого кандидата (браво! Ура!), и ни для кого не тайна, что эти энергичные, храбрые и сознательные представители нудломнестецкого дворянства прибудут завтра на зборжовский праздник. (Долго не смолкающие зычные клики: Ура!)

Когда буря одобрения поутихла, Корявый продолжил речь и высказал удивление, как это Грозната, самый ревностный защитник и, более того, инициатор вышеупомянутого национального единства, столь воинственно выступает ныне против манифестации патриотической сплоченности. Каковы же причины подобного резкого поворота? Пусть пан Грозната без обиняков их выложит, дабы присутствующие могли судить, достаточно ли они весомы.

Все пережитое на Бабьем Пупке молнией озарило мозг Бедржиха Грознаты. Предложение редактора подействовало на него, как ушат помоев. Он метнул в Корявого огненный взор и, громко хлопнув дверью, покинул зал, что было самым красноречивым признанием полнейшего ораторского фиаско.

И вот он лежит в своем зеленом укрытии, сжимая кулаки и челюсти. Тоскующий взгляд казначея прикован к трибуне. Но от него не ускользает ни одно движение в Зборжове и окрестностях. Отсюда, с края вспаханного поля, он видит сквозь зыбкую сетку хвои, как по всем дорогам и подступам, ведущим к деревне, тянутся вереницы людей. Многочисленные толпы паломников уже запрудили пространство меж белыми брезентовыми навесами ларьков с пряниками, игрушками и песенниками. Так шумный горный поток затопляет после дождя расщелины между белыми валунами. До слуха нашего героя донеслось фырканье выездных лошадей, доставивших к месту действия известный своей осмотрительностью цапартицкий магистрат. Все с нетерпением ожидали его, чтобы приступить к священной церемонии на месте постройки будущего божьего храма, закладываемого во честь и славу покровителя дядюшки Ировца — святого Флориана, столь явно держащего над Цапартицами свою охранительную руку! Цапартицкая процессия во главе с преподобным и достопочтенным духовенством давно уже вступила в Зборжов под дружный многоголосый распев цеховых хоров, под звяканье сверкающих побрякушек и крохотных серебряных эмблем на цеховых хоругвях. Со всей округи прибыли в своих пышных облачениях деревенские «девы Марии», плывущие по воздуху на баро́чных носилках, несомых загорелыми светловласыми девицами в белых одеждах, с глазами синими, как подернутые матовым налетом ягоды терновника. Штандарты в руках городских и деревенских знаменосцев приветственно склонились, как бы обменявшись двойным перекрестным поцелуем. Предвосхищая взаимные лобызания взмокших служителей церкви, поклонились друг другу и «девы Марии», что было проделано очень просто: задние «дружки» энергично приподняли свой край носилок. Зборжов сиял, кружился, шумел, ликовал, бурлил, распространял ароматы храмового праздника и вообще лез из кожи вон, дабы оказаться достойным радостных и величественных мгновений торжества, стремительно близившегося к апогею!

— Бум! — поставила жирный восклицательный знак старинная мортира, или «ступа» (шесть таких мортир было привезено сюда из цапартицкой ратуши), и над Зборжовом взметнулся дымный венок, словно приветствие, посланное глубокой, васильковой лазури неба, где, напоминая подвешенную под церковным куполом люстру, сияло раскаленное добела сентябрьское солнце.

Затем послышался оглушительный рокот лесных рогов, гром литавр (по большим праздникам их носили на спине два самых старых цапартицких лесника) и…

— Бум! — звучнее, чем самый громкий удар литавр, отозвалась вторая «ступа» и…

— Бум! — загремела третья мортира, уже врываясь в тяжкие вздохи маленького переносного органа. Что-то сладостно урчало под быстрыми пальцами пана учителя Петржика-старшего, сопровождая «Kyrie…» [38] полевой мессы, которую исполнил хор цапартицкого собора.

Ополченцы, ради безопасности соломенных крыш разместившиеся подальше от деревни, выпаливали залп за залпом — словно кто бросал в барабан лопатой горох. Короче, все шло как по маслу.

Грозната наблюдал симптомы набирающего силу торжества. И вот после всех обрядов освящения зазвучал высокий мужской голос. По благостной интонации и приятной манере говорить немного в нос легко было угадать, что это его преподобие цапартицкий декан, самый прославленный оратор во всей округе, начал проповедь, за коей должны были последовать другие выступления и речи.

Издалека не слышно было, что именно говорит пан декан, но при первых же звуках его голоса Грознату, словно пружиной, выбросило изо мха.

— Ну, ребята, паралик вас разрази, коли не дрейфите, двинули! — вполголоса произнес он, обернувшись к чащобе. Меж двумя елочками показались веселые глаза молодого Буреша, в тугих кудрях которого увязла хвоя.

— Сей секунд! — отозвался теперь уже четвертый по счету, но притом самый давний жених Барушки Ировцевой и вновь спрятался.

— Мимрачек, Мимрачек, вставай, грю, вставай, черт возьми! — послышался шепот в ельнике, ибо Мимрачек, наш почтенный трубочист, третий участник экспедиции, проспал даже стрельбу из мортир.

Мимрачек подскочил как ужаленный, проявив темперамент подлинного Гонды. Их было трое, но казалось, что встали четверо, поскольку молодой Буреш прихватил длинную жердь.

Далее действие развивалось словно бы по совету Вацлава Штеха ^{33}: «Эта сцена должна быть сыграна с особой живостью».

Все трое двинулись лисьей рысцой, а потом поползли на четвереньках под прикрытием грядок картофеля, ботва которого благодаря природным условиям того лета была столь высока, что смахивала на рощу многолетних пальм. Замыкающим полз идейный вдохновитель экспедиции, коим, судя по остроумию замысла, не мог быть никто иной, кроме Грознаты, посередке — технический эксперт Мимрачек, он же — автор конкретного плана операции, а впереди — практический исполнитель, молодой Буреш.

Ползли они со всей осторожностью (впрочем, совершенно излишней, ибо в Зборжове не нашлось бы в ту минуту ни единой живой души, которая испытывала бы интерес к тому, что творится за гумнами Вотавы), мускулы их вздрагивали от напряжения — так обычно рисуют львов, крадущихся по пустыне к стоянке арабского каравана. Короткие фразы, коими они перебрасывались, изобиловали свистящими и шипящими и произносились с характерной для цапартичан экспрессией.

— Шш…велись, ссучье племя!

— Паралик тя разрази… ссволочь!

— Чего дрейфишь, голова сссадовая!

Шепотом обмениваясь такими и тому подобными любезностями, все трое исчезли под живой изгородью Ировцева сада. Вскоре из кустарника высунулся принесенный молодым Бурешем шест. Это был крюк для обламывания веток, которым пользуются, когда обирают в саду гусениц.

Крюк тихонько, будто на цыпочках, подобрался к кроне огромной, по меньшей мере двухсотлетней липы, простирающей свои ветви над домом Ировца, стукнулся разок о тесовую крышу, и тут вновь послышались произносимые сдавленным голосом обильные цапартицкие свистящие.

Наконец крюк приблизился к трубе, приподнялся над ее черным краем и осторожно коснулся толстого, страшно закопченного шнура (калачи тети Маркит сделали свое дело!). Над липой же шнур был совсем незаметен, хотя, как нам хорошо известно, он тянулся до самого неба.

Там, где вервие не было закопчено, оно сливалось с небесной лазурью.

Разумеется, дядюшка Ировец в этот день позаботился о самой великолепной погоде, на какую только был способен дар святого Флориана, а такая погода неукоснительно устанавливалась, когда шнур свободно свисал в дымоходе.

И крюк без труда подцепил и вытащил вервие из трубы.

Сначала над отверстием появилась толстая кисть, за ней взметнулось облачко сажи, кисть тяжело упала на крышу, спружинила, как мячик, и попала прямо в растопыренные руки Грознаты.

От удивления Грозната только рот раскрыл. Значит, это все-таки правда!

Впрочем, времени на размышления не было. Шнур вдруг стал извиваться перед носом казначея, по синему вервию пробежала дрожь, и в тот же миг Грозната ощутил на лице увесистую каплю. Можно было подумать, что где-то наверху этот шнур привязан к обручу большой кадки, до краев наполненной водой, и от рывка целая пригоршня ее выплеснулась наружу.

Грозната понял: настала пора для решительных действий.

А Флориан Ировец был в этот момент на верху блаженства.

Вы только представьте себе!

На трибуне ему отвели самое почетное место рядом с императорско-королевским окружным начальником, возвышающимся над всем сущим: далее по кругу расположились — не считая окрестных приходских священников — цапартицкий бургомистр с городскими гласными, директор гимназии, члены окружного комитета, председателем коего был теперь он, Ировец, командир ополченцев, начальник пожарной команды, командир ветеранов, староста «Сокола», председатели различных корпораций, старосты сельских общин, которые предполагалось присоединить к зборжовскому приходу, за исключением, разумеется, Буреша.

И перед всеми этими господами цапартицкий декан и викарий произносил проповедь о нем, об Ировце!

Хвалебных речей о своей особе дядюшка Ировец наслушался по горло, ведь он изъездил с Грознатой весь округ, но все, что говорил избирателям Грозната,— кстати, повторяя каждый раз одно и то же,— отличалось от проповеди декана как запах пивной кружки от нежного, но сильного аромата кадила, как хриплый рев казначея от утонченного, благостного голоса его преподобия, который звучал еще приятнее от манеры говорить немного в нос.

Коньком Грознаты были глупейшие россказни о том, будто бы он, дядюшка Ировец, уже приступил к постройке подлинно надежного дворца благополучия для нашего крестьянства и тем самым для всей нации, меж тем как противная сторона, о которой староста имел весьма туманные представления, только без конца обещает народу сей дворец.

Как красиво и как непохоже на все это сумел его преподобие изобразить заслуги Ировца! Дядюшка чувствовал, как с каждым словом проповеди бремя земных забот килограммами спадает с его плеч, как он постепенно становится лучше всех окружающих и чувствует себя до странности легким, как возносится все выше, все ближе к небесам…

Ировец замирал от восторга. Проповедь пана декана он не променял бы и на почетный золотой крест с короной, который в заключение сегодняшнего праздника окружной начальник повесит на его заслуженную грудь. Он пребывал в сладком оцепенении, подобном дремоте, какая обычно охватывает пожилых деревенских прихожан при первых же словах проповеди, хотя погрузиться в глубокий сон они себе не позволяют и всегда готовы вслед за проповедником повторить все сказанное — слово в слово,— прошу не путать их с настоящими сонями, с теми, на кого речь преподобного оказывает гипнотическое действие.

Староста не спал, да и как мог он заснуть! От него не ускользнуло даже сердито-покорное выражение лица соседа Вондрака, известного смутьяна и вожака местной голытьбы, у которого сразу пропала всякая охота перебивать оратора. Декан добрался до значения Ировца для округа и всего крестьянского сословия, прославляя его как щедрого основателя будущего зборжовского божьего храма. Он также коснулся — что само собой разумеется — его поразительного дара, свидетелями благодатных последствий коего для всего округа, более того — для всего отечества — мы все являемся, дара, пред силой которого современная наука растерянно немеет (сознавая себя представителями науки, директор гимназии и его коллега, преподаватель восьмого должностного разряда, тоже удостоенный чести занять место на подмостках, вздрогнули — сначала директор, а потом преподаватель), меж тем как мы, все прочие, должны смиренно склонить перед ним голову. Произносящий сию речь, по всей видимости, не ошибется, если свяжет неоспоримые способности Ировца с образцовым отношением оного к своему святому покровителю праведнику Флориану.

Тут Ировец почувствовал на руке прохладную капельку.

Наверняка его преподобие пан декан в запале красноречия изволили брызнуть слюной, что случается и с самыми прославленными ораторами, как могут засвидетельствовать их преданные слушатели.

Дядюшка Ировец даже не осмелился стереть благородную влагу, полагая ее священной, но тут его окропило еще обильней, и виновником сего уже никак не мог быть декан.

Этот легкий душ подействовал на Ировца, как удар дубиной; крякнув про себя, он вытаращил глаза, точно баран на новые ворота. Какая-то сила резко встряхнула его, пробудив от сладкой дремоты. Дядюшка даже испугаться не успел — часовой механизм его сознания, привыкший работать не спеша, загрохотал, словно кто-то повис на гире.

Да и у преподобного отца увязли в горле слова, доставлявшие всем такое блаженство, особенно когда он произносил их в нос; пухлое лицо декана сморщилось, будто кто перечеркнул его крест-накрест. Если бы Ировец совершил самое богохульное святотатство, священник не мог бы взглянуть на него более страдальчески и укоризненно. Допустимо ли, чтобы в столь богоугодный день, коему подобает самая отменная погода, шел дождь? Уже и окружной начальник встал и вытянул вперед руку с золотым обшлагом, проверяя, не каплет ли сверху, за ним то же самое проделал директор гимназии, второе по рангу чиновное лицо в Цапартицах, затем их примеру осмелился последовать и императорско-королевский преподаватель восьмого должностного разряда. Еще и еще стали протягиваться вперед руки, по рядам собравшихся прошла волна изумленного ропота…

Если бы у Ировца было время, он провалился бы прямо на глазах этих господ сквозь землю, ибо уже падали каплищи величиной с добрую сливу. Но дядюшка не стал дожидаться, пока все собравшиеся установят, что в самом деле начался дождь. В один прыжок оставил он за собой подмостки, высокопоставленное общество, проповедь — только еще успел заметить на бегу, как церковный сторож раскрывает над его преподобием зонтик.

Сунув руку в карман и нащупав ключ от черной кухни, Ировец сразу смекнул, чем тут пахнет.

Он даже не побежал в дом, а, руководствуясь безошибочным чутьем, ринулся прямиком за гумна.

Тем временем на праздничной трибуне поднялся страшный переполох. Пан декан так и не смог продолжить проповедь, которую ему во что бы то ни стало хотелось довести до конца. Засвистел, загудел, завыл, как тысяча голодных собак, вихрь; над головой его преподобия треснул вывернутый наизнанку зонт церковного сторожа; в сей же миг затрещали доски рушащихся ярмарочных ларьков, их брезентовые навесы затрепыхались в воздухе, послышались женские вопли, мужские проклятия — вот и все, что в тот зборжовский судный день можно было зафиксировать, пока ужас, охвативший свидетелей тогдашнего стихийного бедствия, не лишил их остатков разума.

Рассказывают, что перед полным затмением солнца, погрузившим Зборжов во тьму египетскую, были еще замечены три форменных головных убора, украшенных золотом или черными перьями,— они летели, уносимые ураганом; первым, конечно, летел кивер окружного начальника, затем — фуражка директора гимназии и в почтительном отдалении — фуражка учителя восьмого должностного разряда… Только вслед за ними летели шапки обыкновенных и более чем обыкновенных смертных. Шляпы ходского хора из села Уезд, каждая величиной с тележное колесо, катились с такой быстротой, что от них отрывались ленты.

Потом уже никто не мог различить даже ближайшего соседа и сам не знал, стоит он, лежит или возносится над землей. Те, кто зажмурился, защищая глаза от песка и пыли, раскрыв их, вдруг обнаружили, что за одну секунду наступила ночь, во мраке которой тысячи хриплых глоток ревели вселенскую погребальную мессу. Тут почти все решили, что и впрямь настал конец света. По крайней мере они дружно это утверждали впоследствии.

Итак, любезный читатель, мы приближаемся к заключительной точке нашей правдивой истории о необыкновенной судьбе дядюшки Ировца, который именно в это время оказался участником самого диковинного происшествия из всех, что уже описаны на сих страницах. Нужно сразу же заметить — точку, которая вскоре будет поставлена, по сути дела, сотворили за нас сами небеса, причем столь решительно, что обоим нашим центральным героям надолго отказали слух, зрение и вообще все органы чувств. Эта завершающая точка превзойдет кульминационные пункты самых бессмертных шедевров отечественной художественной прозы, и в их числе — охотно и бескорыстно допускаем это! — могут быть даже произведения, способные затмить нашу повесть! Точка сия будет изготовлена из огня небесного и сопровождаема громом, вероятно, более оглушительным, чем шум, который наше повествование наверняка вызовет в его главном месте действия — в Цапартицах,— да ниспошлет господь здравие жителям города, коему еще многие века предстоит быть «сторожевой заставой на дальних рубежах родины»!

Так вот, поскольку мы вынуждены вернуться к дядюшке Ировцу, надо вам сказать, что найти его нам будет чрезвычайно нелегко. Он и сам лишь на ощупь смог определить, где в эту минуту находится. Была тьма, про которую говорят, что ее можно резать ножом, но и это бы ему не удалось, ибо ветер, дующий откуда-то из адской бездны, не дал бы раскрыть складной нож. Во всяком случае дранку с кровли срывало целыми охапками да с таким треском, что уши закладывало, к тому же все это светопреставление сопровождал грохот, по тембру более всего напоминавший гудение волынки, под которую в ходском крае поют коляды. Только волынку эту пришлось бы сделать из самой большой навозной бочки дядюшки Ировца [39].

Ветер нес потоки воды у самой поверхности земли, и на другой день староста был весь в синяках от градин (разглядеть, какова их величина, он так и не успел). Вероятнее всего, дядюшка вообще не сдвинулся бы с места, если бы в этот миг не прорезала тьму невиданная молния, осветившая липу, которая раскачивалась над его домом, заламывая ветки, словно руки. Значит, он шел правильно и был на задворках своей усадьбы.

Огнь божий оказал ему еще одну услугу: во тьме, расколотой яркой вспышкой, староста увидел две или три фигуры, изо всех сил что-то тянувших. Когда вновь сверкнула молния, двое отскочили в сторону, остался только третий — с задницей на затылке.

Одним махом Ировец очутился возле Грознаты. Возможно, вихрь подхватил дядюшку и помог ему достигнуть цели. Он успел ощутить в руке шелковый шнур святого Флориана, изо всех сил дернул его, и тут вдруг между обоими героями с треском переломился полыхающий огнем гнет [40].

«С нами крестная сила!» — выкрикнул Ировец. «Господи! Спаси и помилуй!» — по-христиански ответил Грозната, и оба без чувств грохнулись наземь…

Ливень, обрушившийся на Цапартицкий округ 27 сентября недоброй памяти 189… года, был самым что ни на есть ужасающим. Сколько воды низверглось тогда на землю, можно судить хотя бы по тому, что пряничник Вацлавичек, как был — в форме ополченца,— на ящике своих изделий приплыл по Бубржине домой, в Верхнее предместье. Завел он привычку — едва отгремят торжественные залпы, покидает строй и опрометью бросается к своей лавчонке, на помощь бойко торгующей женушке. Многоводная цапартицкая речушка Бубржина берет начало у Зборжова, и если многоводной мы назвали ее в шутку, то на сей раз она и в самом деле пенилась и бурлила.

Утонуть тогда, разумеется, никто не утонул, хотя народ сомневался, не приключилось ли это несчастье с учителем Глупкой, который в ту пору таинственно исчез. Но сего факта мы коснемся позднее.

Все свидетели в один голос утверждают, будто катастрофа не длилась и минуты, и особенно дивятся тому, что за столь краткий срок было произведено такое страшное опустошение. Секундам мертвящего ужаса положили конец две блеснувшие одна за другой ослепительные молнии, сопровождавшиеся оглушительными ударами. Казалось, буря неистовствует не только в небесах, но и само лоно земли разверзлось, выбрасывая на поверхность огнь и серу.

Для широкой публики непосредственные причины сего природного явления остались тайной. У нас же в руках имеется ключ и к объяснению оного, и для раскрытия всех обстоятельств, вызвавших невиданную и неслыханную грозу, которая прервала и пустила насмарку первый зборжовский храмовый праздник.

Очутившись за гумнами своей усадьбы, дядюшка Ировец без труда напал на след похитителей дара святого Флориана. Их умысел — перенести в Спаневицы вервие от погоды, эту тайную причину всех успехов старосты,— не удался бы и без его вмешательства. Сие само собой вытекает из геометрии. Ведь известно, что в прямоугольном треугольнике катет не может быть равен гипотенузе. Пока вервие святого Флориана свисало в трубу Вотавы перпендикулярно, в виде катета, Ировец легко мог до него дотянуться. Когда же похитители стали тащить его в сторону и оно образовало гипотенузу, естественно, должны были в бешеном темпе смениться все состояния погоды, обозначенные на шкале Ировцевой трубы,— вплоть до грозы с громом и молниями.

Впрочем, никто не знает об этом ничего определенного, кроме двоих — Грознаты да старосты Ировца, ибо в решающий миг, когда ударил гром, при вервии оставались лишь они двое. Мимрачек и молодой Буреш бежали и, в тот момент, когда Ировец настиг Грознату, были далеко впереди, а если б они даже что-нибудь и видели, то у них достаточно причин, чтобы хранить молчание. Нельзя сказать с полной уверенностью, что им предстояли судебные неприятности из-за присвоения чужого имущества. Юридическая наука до сих пор не приняла окончательных решений по поводу правовой стороны использования сил природы, о чем свидетельствуют противоречивые мнения относительно того, следует ли считать воровством отчуждение электрической энергии. Однако в любом случае содеянным ими хвастать не приходилось.

Оба, Грозната и Ировец, были найдены на месте происшествия в беспамятстве, чему наверняка никто не станет удивляться, если мы присовокупим, что в руках Ировца была обнаружена полуобгоревшая и еще тлеющая голубая кисть. Ясно одно: когда шнур святого Флориана чрезмерно натянули или, быть может, даже повисли на нем, гром поразил того, кто всячески злоупотреблял этой чудесной силой, не остановившись даже перед риском навлечь на головы ближних величайшие бедствия. Еще слава богу, что таких грешников оказалось двое, и, когда молния скользнула вниз по шнуру, спалив его до самой кисти, каждому досталось лишь по половине удара.

Говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Так вышло и на сей раз. Оба наши героя воскресли и оправились, хоть и не полностью. Когда Грознату впервые вновь обуял певческий зуд, он обнаружил, что огнь божий угодил в самое уязвимое его место — по «мосточку» и «цепочке»; короче говоря, восхитительный тенор Грознаты куда-то пропал; с той поры он уже ни разу не спел ни «Сеял я просо», ни «Когда я пас коней», ни «Взвейтесь, знамена славы», ни «Я — маленький гусар», ни даже заунывную «Кабы ведал…» И этому можно только радоваться! Жить в Цапартицах стало куда легче.

К дядюшке Ировцу судьба оказалась милосердней. Ему чуть прихватило правый бок, и замечал он это, лишь когда собирался почесать между лопатками — то есть в добром расположении духа. Правда, теперь ему уже было не дотянуться правой рукой так высоко…

Все, что позволительно добавить к нашей истории после огненной, самим богом поставленной точки, мы вполне могли бы отдать на откуп фантазии любезных господ читателей.

Итак, дар святого Флориана был отнят у дядюшки Ировца. А поелику праведник избрал слепыми орудиями своей воли трубочиста, Грознату и Буреша, староста истолковал это совершенно в духе своей эгоистической натуры. Ему и в голову не пришло, что он сам вызвал гнев прежде столь расположенного к нему патрона и благодетеля неподобающим использованием ниспосланной им милости. Вместо того чтобы обращать ее исключительно в пользу своего сословия, края и народа, дядюшка сделал власть над погодой корыстным средством для удовлетворения алчности (как нам известно, он продавал погоду даже отдельным предприятиям и группам заинтересованных лиц) и честолюбия, ради чего и вступил на шаткое политическое поприще!

Вот уж чего святой Флориан не мог предвидеть. И особенно его должны были оскорбить действия Ировца, когда тот не посовестился использовать для политической манифестации или, лучше сказать, политической интриги праздник закладки божьего храма.

А знаете, чем объяснял сам зборжовский староста гнев и немилость святого покровителя? Да просто-напросто тем, что он не распорядился обновить рельеф на шпице своего дома, как пообещал, когда в порыве благодарности опустился на колени перед изображением святого Флориана.

Упрямство Ировца зашло так далеко, что, разгневанный местью святого, он схватил банки с краской, давно уже приготовленные, но из-за мирской суеты так и не нашедшие употребления, и вместе с кисточкой намеревался выбросить их в отхожее место, причем надумал это, едва только смог двигаться. Но кисть как-никак была новая, и он решил ее сохранить — авось, еще пригодится. Зато дядюшка ощутил себя полностью отомщенным, когда обнаружил, что в носу святого Флориана на месте осиного гнезда, которое он весной в приливе нежных чувств сшиб, выросло новое — куда больше прежнего.

Тогда-то он и охнул в первый раз от боли в правой руке, старавшейся повыше почесать между лопатками. Мнение его о святом Флориане, как мы знаем, с самого начала не слишком лестное, отнюдь не изменилось к лучшему. Дядюшка Ировец по-прежнему считал себя куда сметливей.

Вервие от погоды приказало долго жить, но почетным цапартицким гражданином Ировец остался. И еще кое-что осталось дядюшке — магнит, оказавшийся столь притягательным для Грознаты, а именно — сберегательные книжки. Сумма, в них значившаяся, была так велика, что Ировец позволял себе подумать о ней лишь темной ночью, с закрытыми глазами, да еще спрятав голову под подушку.

Застраховав усадьбу в банке «Славия», а поля — от градобития, он мог теперь думать о святом Флориане что хотел!

Участь вчерашнего любимца публики его нисколько не тяготила. То, что граф взял слово назад, было для Барушки великим счастьем — ведь не прошло и года, как его, словно ребенка, начали возить в коляске! Куда больше Ировца заботило, не потребуют ли возврата денег пивовары, заблаговременно заказавшие у него морозы, чтобы иметь вдоволь льда. Плут не только взял денежки вперед, но и ни одному из них не сказал, что ему за это уже заплачено, и ежели он кому-то дал обещание, то поневоле угодит и всем прочим.

Что произошло с третьим женихом Барушки — учителем Глупкой — так и осталось загадкой. После подпорченного зборжовского празднества он вновь объявился среди живых и безотлагательно принялся за выполнение своих обязанностей. Говорят, директор гимназии уединился с ним для конфиденциальной беседы и был весьма строг, но содержания ее так никто и не узнал. Слух, будто все это время Глупка был заперт в сарае для щетинистых и хрюкающих млекопитающих, что стоит во дворе у Бурешей в Спаневицах, не имеет под собой никакой реальной основы и, несомненно, возник из весьма сомнительной предпосылки — исходившего от его одежды пронзительного запаха, напоминающего вонь грязного свинарника. Учитель об этом, конечно, и словечком не обмолвился, храня по поводу своего загадочного отсутствия упорное молчание. С уверенностью можно лишь утверждать, что с тех пор он обходил Барушку за три мили и даже думать о ней забыл, поскольку на такие вещи у него теперь вообще нет времени. Ведь он основывает в Цапартицах литературное общество! Сам Глупка посвятил себя литературной критике, преимущественно уделяя внимание богатым плодам чешской беллетристики, что, как хорошо известно, представляет собой благодатное поле деятельности для пытливых и усердных учителей средней школы.

Особенно охотно мы сообщили бы что-нибудь более определенное об отношениях молодого Буреша и Барушки Ировцевой. Но, увы, к моменту сдачи в набор сих строк еще нельзя было с достоверностью сказать, продвинулось ли их сближение настолько, чтобы появилась надежда на окончательное примирение пред божьим алтарем. Если нечто подобное произойдет в ближайшем будущем, мы не преминем сообщить об этом на страницах «Шванды-волынщика», хотя бы в разделе «Нам пишут».

К сожалению, надеяться на такой исход трудно, ибо вражда между обоими «первыми» мужами округа стала еще непримиримее, чем когда-либо.

Дело в том, что Буреша пусть незначительным, но все же решающим большинством голосов избрали депутатом земского сейма от округов Цапартицкого и Нудломнестецкого.

И выбор был сделан правильно.

Буреш доказал это первым же своим деянием на новом поприще, подав фундаментально обоснованную интерпелляцию с требованием не только снять с Цапартицкого и Нудломнестецкого округов все налоги, но также предоставить им солидную государственную субсидию в связи с ущербом, понесенным 27 сентября 189… года.

Сообщение о победе Буреша на выборах опубликовал воскресший «Гонец из Цапартиц», сопроводив его язвительной статьей, заголовок которой гласил:

«Конец национального единства в Цапартицком округе».

Сбежав в этот город от «Счастливого очага», вносящего счастье в каждый дом, я почувствовал себя совершенно счастливым. Не пугало и то, что здесь преследовали христиан. Раз шесть мне буквально чудом удавалось уйти от кровожадных магометан, но я находил в этой борьбе даже некоторое удовольствие — все лучше, чем быть беспомощным свидетелем разрушительной деятельности «Счастливого очага»! Полтора месяца я блаженствовал, пока не получил письмо от жены.

Письмо было исполнено любви и нежности.

Жена писала, что если бы не «Счастливый очаг», ее жизнь в мое отсутствие уподобилась бы выжженной пустыне. Знаю ли я, например, что такое «Нурсо»? «Нурсо» — это крайне необходимый в каждом доме предмет, это самоварящий агрегат; одна из читательниц «Счастливого очага» получит его совершенно бесплатно. У кого есть «Нурсо», тому не нужна кухня, поэтому она уже распорядилась, чтобы разобрали нашу дровяную плиту. На ее место будет водворен «Нурсо», когда она его выиграет. «Нурсо» — это больше, чем плита! «Нурсо» — это счастье! Она живо представляет себе, как я буду стряпать с помощью «Нурсо» и как мы будем счастливы, обладая им.

Она немедленно известила редакцию «Счастливого очага» о моем внезапном отъезде и в знак участия получила двадцать сортов огородных семян и двадцать сортов цветочных, а из отдела писем совет — приобрести издаваемый Шимачеком журнал «Лепестки».

Это было в первой половине письма, засим шли просьбы. Во-первых, я должен был узнать, как готовят настоящий турецкий плов, и выслать ей соответствующий рецепт, который она непременно опубликует в «Счастливом очаге», чтобы и другие читательницы были счастливы. Во-вторых, от меня требовалось, чтобы я раздобыл меню турецкой кухни на все триста шестьдесят пять дней года, рассчитанное на турецкую семью со скромным достатком. В-третьих, она просила пересылать ей остатки от турецких материй, ибо «Счастливый очаг» рекомендовал использовать их для протирки зеркал. Последняя, четвертая, просьба дышала тем простодушием, которое однажды уже выгнало меня в Турцию. Надо было через посредничество аккредитованного в Солуни австро-венгерского консула добиться от правительства Турции, чтобы их женщинам разрешили издавать журнал наподобие «Счастливого очага». Она и сама намеревается писать об этом консулу и рассчитывает на полный успех. Затем она сообщала, что, следуя совету, напечатанному в рубрике «почтовый ящик», она нашла полезное применение для моего летнего костюма, который я только два раза надевал. Она распорола его, перекроила и сшила три пары детских штанишек, отослав в редакцию «Счастливого очага» с просьбой вручить их тому славному мальчугану, который сумеет уговорить отца, чтобы он выписал журнал для мамочки.

Заканчивалось письмо стихами:

После этого письма я проплакал всю ночь.

Спустя две недели я был приглашен в консульство. Консул, весьма любезный господин, прежде всего показал мне только что полученную из Чехии петицию, под которой стояло сто пятьдесят подписей читательниц «Счастливого очага». Они требовали, чтобы правительство Турции не препятствовало турецким женщинам читать «Счастливый очаг».

— Мы получили для ознакомления годовой комплект «Счастливого очага»,— с грустью поведал мне консул.— У нас кухарка — чешка. Позавчера она принялась его читать, а сегодня ее словно подменили. Прошу к нам — взгляните, что делается.

Мы пошли. Вход в кухню был украшен гирляндой из роз, из-под которой выглядывала выведенная неумелой рукой надпись: «Журнал „Счастливый очаг“ принесет консульству счастье!»

Мою землячку я узрел среди груды самых разнообразных ящиков. Взявшись во что бы то ни стало осчастливить этот дом, она в настоящий момент строгала какую-то скамейку.

— Тс-с-с,— она приложила палец к губам.— Только бы не осерчал «Счастливый очаг», что мешаете работать. Ведь из этих ящиков я делаю современную обстановку для кухни, как он советует. А видите мою глину? — В углу возвышалась целая гора глины.— Я вылеплю из нее, по указаниям «Счастливого очага», горшки и другую кухонную посуду.— Она схватила меня за руку и, дико сверкая глазами, возопила: — Увидите, мы будем счастливы, очень счастливы!

Не выпуская моей руки, эта добрая, но сбитая с толку душа декламировала:

— Если вы хотите, чтобы ваше счастье не иссякало, ничем и никогда не омрачалось, чтобы и в будущем,— чем дальше, тем больше,— на вас изливалось сияние счастья — подписывайтесь на «Счастливый очаг»!!.

Я немедленно бежал оттуда. На следующее утро, едва проснувшись, я увидел землячку у своих дверей. Она тащила за собой целое бревно.

— Сделайте себе из него вешалку,— сказала она.— А как — прочитайте в шестнадцатом номере «Счастливого очага». Надо купить вешалку в магазине, и по ее образцу сколотить такую же. Первую продайте, а еще лучше — смастерите из нее изящные ножки к платяному шкафу.

Тут-то и созрело у меня твердое намерение: отравить редакцию «Счастливого очага», всю… целиком! Я сел в Восточный экспресс и в тот же день возвратился в Прагу.

III

Дома меня ожидал сюрприз. В гостиной не было никакой мебели, ну ровным счетом ничего: наш великолепный гарнитур черного дерева моя любезная супруга продала в мое отсутствие.

С сияющим лицом она показала мне какие-то рисунки на голых стенах, которыми, по ее словам, она с большим вкусом заменила предметы бывшей обстановки. Особенное старание она приложила к тому, чтобы верно изобразить большое трюмо и пианино.

Я пришел в такой восторг от ее искусства, что сел прямо на паркет.

— Необходимо благоустраивать наш быт в полном соответствии с указаниями «Счастливого очага»,— твердо сказала жена.— Ну скажи, разве нарисованный стол хуже, чем настоящий?

Падать было некуда, и мне ничего не оставалось, как растянуться на полу.

— Зачем же ты продала нашу гостиную? — все-таки поинтересовался я.— Верно, прочла в «Счастливом очаге», что без мебели лучше?

— Глупенький,— отвечала жена.— Гарнитур я продала для того, чтобы мы были по-настоящему счастливы и даже зубочистки были бы у нас собственного производства. В «Счастливом очаге» я прочла, что каждая экономная хозяйка сама делает зубочистки для своей семьи. К тому же, благодаря такой зубочистке, сделанной ее собственной ручкой, муж будет доволен любым кушаньем. В результате одна маленькая зубочистка обеспечит столько семейного счастья, сколько и желает нам всем «Счастливый очаг». Сделанная дома зубочистка наполняет дом молодоженов радостью, улыбками, облагораживает сердца!.. Я, конечно, запросила «Счастливый очаг», как их делать? Мне ответили: «Приобретите приложение к нашему журналу — оно называется „Фабрика на дому“». Я немедленно приобрела два годовых комплекта — «Счастливый очаг» не рекомендует покупать что-либо только в одном экземпляре, ибо это говорит о невнимании читательниц к своему духовному развитию: ведь спички, глупенький, мы тоже покупаем по нескольку коробков… Так вот, в «Фабрике на дому» я отыскала указание, что производство зубочисток описано в другом приложении — в «Домашнем всезнайке». Покупаю за тридцать крон «Домашнего всезнайку» и там в примечаниях вижу: «Зубочистки чаще всего делают из дерева, а как делают — читайте в издаваемых Шимачеком „Лепестках“ за прошлый год». Тогда я купила «Лепестки» и наконец выяснила, что зубочистки можно изготовить дома при помощи патентованного станка, который лучше всего приобрести, пользуясь услугами швейцарской фирмы «Кудрин фрер» в Люцерне, но можно и просто настругать ножом. «Счастливый очаг» утверждает, что машинное производство обходится значительно дешевле, чем ручное, вот я и выписала станок — это встало мне в четыреста восемьдесят франков. А где взять такую кучу денег? Тогда я продала мебель из гостиной и твою библиотеку — ведь потребовались деньги еще и на древесину, и на водяной мотор, чтобы запустить машину в ход. «Счастливый очаг» учит, что в первую очередь надо покупать крупные вещи — я и купила в Шумавских лесах две столетние липы… Пришлось уплатить за то, чтобы их повалили, распилили на части и доставили в Прагу. А теперь слушай: уже готово восемь миллионов зубочисток! Два миллиона я отослала в «Счастливый очаг» как приз той читательнице, которая сообщит лучший рецепт картофельных оладий. Осталось шесть миллионов. Я велела сложить их в подвал и в сарай соседнего дома, который сняла по сходной цене. Итак, мы имеем шесть миллионов зубочисток! Теперь мы будем счастливы, очень счастливы! Ты полюбишь свой дом и не уедешь больше ни в какую Турцию!

От избытка счастья я потерял сознание. Очнулся в бочке из-под кислой капусты. Когда я выбрался на свет божий, моя заботливая женушка объяснила, что в «Счастливом очаге» было напечатано, будто капустный дух хорошо помогает при обмороках, поэтому она незамедлительно спустилась в овощную лавку, где и купила эту бочку.

— А куда ты ее теперь денешь? — полюбопытствовал я.

— Может быть, оставлю в домашней аптечке, а впрочем, подожди минутку — я только загляну в «Счастливый очаг»… Вот оно: «Практичная хозяйка сумеет сотворить чудо даже из капустной бочки. Одно прикосновение руки — и она превратится в детскую колясочку…»

Опять мне пришлось сунуть голову в бочку.

Чтение продолжалось:

— «Еще лучше использовать для той же цели бочку из-под керосина, в ней по крайней мере не заводятся клопы». Видишь,— сказала жена,— все-таки нам надо иметь детей.

И мы стали заниматься тем, чего так хотел «Счастливый очаг».

Таким образом мы провели время до самого ужина, а потом женушка пригласила меня к столу. На ужин я получил полсосиски и малюсенький кусочек хлеба.

— В «Счастливом очаге» сказано, что есть перед сном надо как можно меньше, а после ужина следует сделать хорошую пробежку или, еще лучше, подняться на высокую гору. Но если после скромного ужина не будет на это сил, можно ограничиться восхождением на вашу домашнюю лестницу.

Она потащила меня в кухню. Там высилось некое массивное сооружение, верхняя часть которого была намертво привинчена к потолку.

— Это тоже моя работа,— похвалилась жена.— Я купила на аукционе четыре старых шкафа и соединила их в одно целое.— В ее глазах светилась радость.— А это гири… Но чтобы не покупать — ведь бережливая хозяйка избегает тратить деньги на вещи, которые может сделать сама,— я отлила их из оловянных кувшинов, которые ты получил в наследство от бабушки.

При виде всего этого у меня схватило живот, и я поспешил в уборную… Что такое?! Заботливые ручки жены оформили это помещение, в соответствии с лозунгом «Украшайте свое жилище!», действительно со сказочной роскошью. Напротив двери, непосредственно над унитазом, красовались стихи:

От сердца к сердцу тихо, нежно О счастье полном ты шепни. Пусть рай в груди твоей пребудет, Ты дверь с молитвой отвори. О сладкое очарованье родного очага! Тебя хранит любви благословенье. Оно спасет от злого наважденья… Любовь, ты стой у этого порога И бди, чтоб зло сюда не пробралось. Ты нас храни, «Очаг счастливый», Чтоб нам тут радостно жилось.

Жена следом за мной вошла в уборную или, вернее, в храм искусств, украшенный персидским ковром от проданной гостиной. То была не уборная, а в полном смысле слова счастливый очаг — идеальное местопребывание для всякого счастливого человека, желающего обрести радость жизни и воспитать свой эстетический вкус.

— «Украсим свои уборные» — вот что говорится в последнем номере «Счастливого очага»,— начала жена.— Ведь в уборной мы проводим одну шестнадцатую часть своего времени. По подсчетам ученых — результаты опубликованы в «Счастливом очаге» — это означает, что человек, доживший до восьмидесяти, сидит здесь ровно пять лет, а ведь эти пять лет он мог бы проторчать в какой-нибудь дыре, которой уделяют так мало внимания, что проведенное в ней время лишь портит его вкус. Уборная должна быть заботливо оформленным уголком, в ней все должно дышать тем истинным семейным счастьем, которого и добивается «Счастливый очаг».

Не удивляйтесь поэтому, что в столь прекрасно оформленном помещении я просидел всю ночь.

IV

Восход солнца я встретил там же. Оклеенное разноцветной бумагой окошко пропускало солнечный свет в виде ярко окрашенных полос, как это бывает в готических соборах. Полосы света пересекались на внутренней стороне двери, где можно было прочесть: «Десять советов „Счастливого очага“, по вопросам семейного счастья».

Для меня начинался новый день — день новых мук и нового отчаяния. Был понедельник, и я с тем же правом мог бы сказать: «Недурно начинается неделька!», как тот злосчастный преступник, которого в понедельник вели на виселицу.

Именно это восклицание вырвалось у меня, когда, покинув в седьмом часу утра свое убежище, я нашел в столовой вместо завтрака внушительный кусок льда и мою милую жену, как и вчера, преисполненную энергии. На столе перед ней, разумеется, лежал развернутый номер «Счастливого очага».

— Сейчас мы будем глотать кусочки льда,— объявила она вместо приветствия.— Это следует делать на голодный желудок как верное средство сохранить на целый день хорошее настроение. На, читай!

Журнал был раскрыт на статье «Почему эскимосские женщины никогда не плачут».

— Хочешь знать почему? А потому, глупенький, что они каждое утро проглатывают по кусочку льда. Прочитай эту статью, и ты узнаешь, что эскимоски довольны своей жизнью куда больше, чем мы. Женщина у них твердо знает, что она вышла замуж за обыкновенного мужчину, а не за какого-то сверхчеловека, и сразу после свадьбы выбрасывает из головы всякую мысль о том, что с другим она была бы счастливее. Из любви к мужу эскимосская женщина старается избавить его от неприятностей, прибегая в спорах к логическим доказательствам, а не к слезам. «Никогда не становится он ее повелителем из-за ее чрезмерной уступчивости». Прекрасно сказано! Вот если бы и у нас в Чехии женщина наконец осознала, что она также имеет право трудиться наравне с мужчиной, который никогда не станет командовать в доме! Но, к сожалению, мы, женщины,— все несчастные страдалицы и наша участь — это печальный удел рабынь. Сами и виноваты: зачем быть такими покладистыми? Нет, с сегодняшнего дня я ни на шаг не отступлю от своих убеждений и не позволю тебе тиранить меня и сковывать мою деятельность.

Несчастная страдалица набила мне рот льдом и примерно тем же способом, как при откармливании гусей клецками, протолкнула замороженный ком дальше. Удивительно, что я не задохнулся!

Потом она принесла из кухни тарелку с сырым картофелем, нарезанным кружками и посыпанным солью с толченым чесноком. В чайнике у нее было какое-то варево. Она налила мне в чашку этой странной на вид горячей жидкости и пояснила:

— Будешь пить чай под названием «Счастливый очаг». За это изобретение я получила в твое отсутствие первую премию, а именно — элегантные кухонные весы, так что у нас их теперь двое. Мой чай произвел фурор. Его пьют повсюду, где рассчитывают дешево позавтракать. Наверное, в каждом доме держат на подоконнике фуксию? Так вот, этот чай составлен из сушеных листьев фуксии и обычного сена… Ведь каждый может вырвать клок из проезжающего мимо воза, ради своего счастья и удешевления завтраков!.. Для вкуса добавляют тимьян или лавровый лист, корицу, гвоздику, а чтобы сэкономить сахар, кладут патоку. Получается чрезвычайно питательный напиток, к тому же способствующий кровообращению. Он будет еще приятнее на вкус, если добавить листья плюща или, еще лучше, бутон магнолии. Для цвета его кипятят с луковыми перьями, а кто не выносит запах лука, может отбить его, бросив щепотку тмина. При несварении желудка положите в чай хвостики от вишен. Чай универсален, и тебе, конечно, понравится.

Он мне так понравился, как если бы я нахлебался навозной жижи.

— А что будем делать с сырым картофелем? — спросил я, едва пришел в себя.— Употреблять вместо припарок?

Она рассмеялась:

— Это едят, глупенький. Я прочла в прошлогоднем комплекте «Счастливого очага», что именно в таком виде едят картофель негры на острове Гаити.

— Для пущего веселья?

— Боже, до чего ты глуп! Чтобы не болеть тропической лихорадкой и легко переносить местный климат.

Мне тоже захотелось застраховаться от капризов климата, но едва я разжевал один кружочек, как меня бросило в жар, жар мгновенно сменился ощущением страшного холода. Я лязгнул зубами и весь затрясся — точь-в-точь как пес, который зимой провалился в прорубь.

— Сейчас я дам тебе выпить бальзам «Счастливый очаг»,— засуетилась жена, не преминув заметить, что вид у меня, как у последнего идиота.

Прежде чем дать мне бальзам, она объяснила, что каждая толковая хозяйка готовит его сама. «Немного золототысячника прокипятить с черным кофе, полученный отвар пропустить через фильтр из листьев лаванды, перемешанных с сушеными грибами. Около часа варить на медленном огне с добавлением одного грамма очищенной соды на каждый литр жидкости и затем выжать туда сок из восьми лимонов. Под конец влить литр рома и посолить по вкусу».

Она налила мне стопку, и когда я, зажмурясь, проглотил содержимое, то почувствовал, что мой желудок хочет подскочить к потолку. Покинуть верного товарища в беде я не мог — прыгнул вместе с ним и застрял в тонкой цементно-проволочной стенке, отделявшей столовую от кухни.

Моя храбрая женушка не потеряла присутствия духа. Она немедленно кинулась в кухню, чтобы удобнее было со мной разговаривать: дело в том, что верхняя половина моего туловища вместе с головой оказалась в кухне, а нижняя часть насмешливо косилась на бутылку с домашним бальзамом, стоявшую на столе в столовой.

Жена опять показала себя прекрасной, экономной хозяйкой. Прежде всего она поинтересовалась, целы ли у меня подтяжки. Я сказал, что не знаю. Тогда она успокоила: ничего, она изготовит новые из моего цветного жилета, а еще лучше, из ковра. Те будут значительно крепче.

Полистав «Счастливый очаг», она наткнулась на опус о цементно-проволочных переборках. Там говорилось, что отремонтировать их можно дешево, и это нас порадовало. Однако ни в «Счастливом очаге», ни в «Домашнем всезнайке» нельзя было найти ни единого упоминания о той ситуации, в которой я теперь находился. Сказано было только одно: в цементно-проволочные стены нельзя забивать большие гвозди.

Прочитав это, жена обрушила на меня град упреков. Но поскольку мое положение от этого ничуть не изменилось, она стала соображать, как вызволить меня. Заявив, что отлично понимает всю серьезность наших взаимных обязательств — но только, простите, что это за совместная жизнь, если я, вместо того чтобы быть рядом с нею, продолжаю пребывать в цементно-проволочной переборке? — она сообщила мне о своем сознательно принятом решении жить радостно и счастливо, что должно поддерживать меня в минуты горя и невзгод.

Тут она ни с того ни с сего принялась декламировать:

— Осознай свои права и обязанности по отношению к самому себе, к своей семье и обществу, живи в соответствии со своими убеждениями! Надлежащим образом подготовься к материнству! (Сердце у меня так и екнуло: этого только и не хватало!) Подготовься к материнству физически и духовно. Высшее счастье жизни в детях! Их надо воспитать так, чтобы они были лучше, совершеннее и счастливее, чем мы!

После того она заявила, что сейчас оденется, пойдет поищет домохозяина, а потом попробует уломать своего отца, чтобы он купил этот дом и разрушил его, так как необходимо выпустить меня на волю. Был у нее в запасе и другой план: испросить в полицейском комиссариате разрешение на покупку динамита, чтобы освободить меня при помощи взрыва. Один план был лучше другого.

В конце концов она решила пойти посоветоваться в редакцию «Счастливого очага», оделась и ушла. То была горькая минута! Чем продолжительнее было растянувшееся на многие часы отсутствие жены, тем горше и горше мне становилось. К счастью, вскоре я почувствовал, что в животе началось бурное взаимодействие между недавно выпитым чаем, кружком сырого картофеля с чесноком и, по-видимому, еще бальзамом. Собственно говоря, мне следовало бы постыдиться писать о подобных вещах, но я и сейчас еще испытываю такую радость от случившегося, что историю моего освобождения считаю необходимым поведать во всех подробностях. Себе в оправдание скажу, что дома я был совершенно один и, стало быть, нисколько не погрешил против хорошего тона. Но если я все-таки поступил некоторым образом бестактно, меня, конечно, простят, потому что это и вызволило меня из того весьма неприятного положения, в коем я очутился.

Трудно поверить, но достаточно только одного выстрела, чтобы цементно-проволочная переборка развалилась. Я совершил неприличный поступок — это верно, но зато после моего выстрела, правду сказать, не такого уж и сильного — ну, вроде как из малой мортиры — переборка не выдержала, рухнула, и я вместе с нею. Почувствовав себя на свободе, я поспешил открыть форточку и увидел, что моя дражайшая половина возвращается домой. Заметив меня в окне, она кисло улыбнулась.

Едва войдя, она заявила, что я поступил некрасиво. Ведь ей удалось договориться в редакции «Счастливого очага», чтобы они напечатали у себя вопросник на тему: как извлекать из цементно-проволочных стен застрявшие предметы. Редакция находит, что все происшедшее со мной чрезвычайно любопытно, и анкета может оказаться многообещающей. Она, разумеется, не сказала, что застрял я,— это, мол, приехавшая погостить свекровь угодила туда по неосторожности.

— «Во что бы то ни стало старайтесь сохранить мир с родственниками мужа,— сказали мне.— В особенности с матерью, воспитавшей его для вас и любившей его еще раньше, чем вы. И если она застряла в переборке, извлеките ее оттуда с особой осторожностью, вызвав пожарных». Разве могла я признаться,— продолжала жена,— что это случилось с тобой, еще подумали бы, что ты учинил это в нетрезвом виде.

Она села к столу, и полились жалобы: как она несчастна, ее муж-пьяница пробивает своим туловищем цементно-проволочные переборки! Нормальный человек этого себе никогда не позволит — значит, я сумасшедший, полоумный, помешанный… Ей следовало еще до замужества испытать мой нрав, и если влюбляться, то не в наружность человека, а в его характер. И почему она вовремя не спросила себя, так ли уж она меня любит, чтобы перенести вместе даже тяжкие минуты жизни, лучше ей было бы вовремя отказаться от меня, ибо теперь она видит, что я просто негодяй и ничтожество! Она потеряла всякое уважение ко мне, да и можно ли уважать человека, имеющего смешной вид? Любовь без уважения непродолжительна: она это поняла, увидев, как я из одного каприза держу голову в кухне, а ноги в столовой…

Она расхохоталась, но тут же завела прежнюю музыку: нет, ей, с ее высокими идеалами, решительно нельзя было выходить замуж, ибо разочарование слишком горько. Хоть бы этот мерзавец (то есть я) извинился перед ней… Куда там! Стоит как пень, только пень и тот лучше! Чурбан, простой чурбан, вот кто ты! А я-то надеялась, что мы будем счастливы, так счастливы! Что чарующий дух «Счастливого очага» удержит нас в нерасторжимых любовных объятиях. Многим и многим создал он фундамент большого счастья, многим и многим протянул руку помощи в трудную минуту жизни. Конечно, муж не должен быть таким вертопрахом, как ты — «Счастливый очаг» помогает словом и делом людям благоразумным. Я надеялась, что «Счастливый очаг» станет твоим другом и советчиком, утешителем и приятным собеседником, а ты как был чурбан, так им и останешься!.. Ты что, не слышал? Ведь это по моей просьбе редакция «Счастливого очага» взялась напечатать опросный лист на тему: «Как извлечь из цементно-проволочной перегородки застрявший предмет?» Почему не возьмешь перо и не напишешь, как ты освободился, чтобы и все другие читатели знали, как поступать в подобных случаях?

Что ж, мне пришлось поделиться опытом. Статью я подписал именем жены. Полагаю, что осчастливил редакцию, которой только этого и недоставало для полного счастья.

V

После всего пережитого я отставил возникший было у меня в Турции план отравить редакцию «Счастливого очага» при помощи пилюль. Я намеревался послать им эти пилюльки с письмом: мол, я изобрел ароматические пилюльки «Счастливый очаг», а теперь прошу сотрудников редакции попробовать и подтвердить достоинства пилюль на страницах издаваемого ими журнала, так как намереваюсь выслать по коробочке, притом совершенно бесплатно, всем подписчицам, чтобы ввести свое изделие в обиход.

Подобный способ умерщвления врага обещал быть весьма действенным, однако в нем отсутствовало то, что особенно ценно для каждого порядочного человека, который решился мстить.

Не знаю, поймете ли вы меня, но сразить врага собственноручно — вот что чертовски приятно! Мысль о том, как я разнесу там все в пух и прах, вызывала радостную дрожь в членах и невыразимое наслаждение в душе. Перестреляю сотрудников редакции поодиночке, решил я.

На завтрак мне дали кашу «Счастливый очаг» из распаренных отрубей. Это уж было чересчур, и я подумал: а не отравить ли пули?

С таким добропорядочным намерением я вышел из дома и купил себе револьвер, а к нему сто патронов. Хотелось превратить в решето эту ученую публику!

С той минуты, как револьвер оказался у меня в кармане, я пришел в хорошее настроение. Если все убийцы так же веселы, как я,— жить на свете одно удовольствие!

Помню, я шел и беззаботно насвистывал. По пути заглянул в пивную «У Иисуса Христа», съел паприкаш и запил его пивом. Мне и в голову не приходило, что всю последующую жизнь, возможно, предстоит пробавляться пустой тюремной похлебкой. Я был уверен, что коллегия присяжных оправдает меня, если хоть у одного из них супруга читает «Счастливый очаг». Он быстро убедит заседателей в моей правоте.

День, помнится, был великолепный. Ясный, веселый, как будто созданный для того, чтобы радостно совершать убийства. На пути мне повстречался воз с сеном, что было счастливейшим предзнаменованием: я их всех поубиваю быстренько, и мне ничего за это не будет.

Я быстро нашел дом, в котором предстояло совершить массовое убийство, и к своей великой радости узнал, что главная редакторша на месте. Велел доложить о себе и с улыбкой вошел в редакторский кабинет. Моей первой жертвой должна была стать пожилая дама, на вид столь рассудительная, что я сразу понял: превратить керосиновую бочку в детскую колясочку — это ее идея!

Она держалась величественно, будто именно она осчастливила человечество, подарив ему всех великих мужей, когда-либо увидевших мир божий. Тон ее напоминал проповедь страстного обличителя разврата.

Я представился как супруг госпожи Аделы Томсовой. Она важно поднялась, горячо пожала мне руку и начала вещать:

— Вы один из счастливейших мужей на всем свете, ибо ваша супруга, наша Адела, или, иначе сказать, Вера Подградешинская-Баштова-Крумгольцова — вам, разумеется, известно, что она избрала себе сей благозвучный псевдоним — является лучшим другом нашего журнала. Читательницы благодарны ей за ее многочисленные советы по кулинарии и по вопросам семейной жизни, которые печатаются в каждом номере «Счастливого очага». Ваша супруга основала фонд помощи обедневшим подписчицам «Семейного очага», и в ближайшее время, что вам, конечно, известно, с этой целью будет продан ваш столовый гарнитур. Супруга ваша не покладая рук трудится во славу «Счастливого очага», и «Счастливый очаг» в свою очередь учит ее, как поступать в трудные минуты, когда на человека обрушивается карающая длань судьбы.

«Погожу стрелять,— решил я.— Пусть выговорится до конца».

— Прошу садиться, счастливый супруг! — предложила она, и я подвинул стул поближе, чтобы не промахнуться.

— Вы должны быть очень счастливы, живя с ней! Всякий раз, когда ваша жена заходит в редакцию, она рассказывает, как, следуя советам «Счастливого очага», медленно, но верно создает для своей семьи прелестное, уютное гнездышко. У нее золотые руки! Она так мила и интеллигентна, она уразумела, что ей следует быть для своего мужа энергичной и внимательной подругой жизни, веселым товарищем, а вы, со своей стороны, как она говорит и как я вижу, стараетесь подтянуться до ее культурного уровня, вместе с ней трудитесь и вместе развлекаетесь. В своей семейной жизни вы видите основу вашего благополучия, и это совершенно правильно. Визиты, театры, концерты и иные забавы — пусть они время от времени освежают вашу душу. Тщательно следите за своей внешностью, владейте собой! Боже упаси вас руководствоваться в семейной жизни принципом: «Для жены и так сойдет». Нет! «Для милой женушки, которая так обо мне печется,— все самое лучшее!» — вот ваш девиз. Скрывайте свое дурное настроение и памятуйте — ваша жена не любит празднословия. Будьте ей верны всю жизнь, старайтесь, чтобы и она видела в вас лучшего друга своего!

— Больше вы ничего не имеете сообщить мне, уважаемая? — спросил я, сжимая в кармане револьвер.

— О, много, много всего лежит на сердце! Вот, например: вы, счастливейший из мужей, могли бы оказать большую услугу «Счастливому очагу», если бы стали его пропагандистом! Рассказывайте повсюду о нашем журнале, который сделал вас счастливым, довольным человеком. Будьте нашим передовым бойцом и требуйте в кафе и ресторанах первым делом «Счастливый очаг», чтобы очарование семейного счастья, которое вы вкушаете полной мерой, распространилось и на других истинных чехов.

Я вынул из кармана револьвер:

— А это, уважаемая, револьвер…

Она жадно выхватила его у меня, словно это была подписная плата.

— Так вот он, тот ценный предмет, о котором обмолвилась ваша супруга, пожелавшая прислать нечто для приза победительнице конкурса «Обед на пять персон за шестнадцать геллеров», программа коего у нас разрабатывается!..

Редакторша сунула револьвер в ящик стола, повернула ключ, а потом взяла меня под руку, и мы прошли в соседнее помещение, где я был представлен другим сотрудницам.

Что там со мной делали, не помню. Я трижды лишался чувств, пока меня учили завязывать галстук и убеждали, что всего практичнее шить галстуки дома, из обрезков, остающихся при кройке нижних юбок. Но, возможно, причину обмороков следует искать в том, что я был удостоен чести услышать такие вещи, которые приберегались в редакции, дабы поразить читательниц.

Из древесных стружек, к примеру, предлагали готовить освежающий кисловатый напиток. Если же добавить сметаны, прокипятить и выпить его еще горячим, это прекрасно помогает от насморка и черной оспы. Не возбраняется пить его и в том случае, если у вас нет насморка и вы не болеете черной оспой.

Использованную промокательную бумагу рекомендовали хорошо разжевать и из полученной бумажной каши лепить изящные запонки.

Зайца советовали годами выдерживать в денатурате, употребляя небольшими кусочками вместо фитиля.

Если растолочь в муку высушенных майских жуков, получится очень вкусная и полезная приправа к каше для детей и взрослых, а если добавить в нее немного золы,— великолепное средство для чистки ножей и вилок.

Потом они поставили меня рядом с самоварящим агрегатом «Нурсо» и сфотографировали.

— Увидите себя в следующем номере,— услыхал я.— Снимок пойдет под шапкой: «„Счастливый очаг“ и „Нурсо“ сделали меня счастливейшим из смертных».

Наконец меня оставили в покое, и я ушел. Однако в ушах еще долго звучало: покупки… домашнее хозяйство… кухня… фабрика на дому… рождество… уют… собственный домик… свой садик… для наших малюток… для счастья семьи…

В кармане, вместо револьвера, я нащупал булавку для заколки юбок с надписью «Счастливый очаг» и наперсток. На нем была выгравирована надпись: «„Счастливый очаг“ сделает каждый наперсток источником счастья!»

Смотрите же на меня! Я никого не убил, а мои волосы побелели как свежевыпавший снег. Глубокая меланхолия овладела всем моим существом, и, вместо молодого жизнерадостного мужчины, домой возвратился павший духом и спавший с тела индивидуум.

VI

Первые два дня после посещения «Счастливого очага» я был безучастен ко всему на свете. Не раз ловил себя на том, что, механически надев на указательный палец наперсток, я три часа подряд постукиваю им себя по лбу — все это глядя в одну точку.

На третий день я попросил жену сшить из моего черного пиджака практичную дорожку на буфет и вышел из дома.

Голова была полна каких-то странных идей, к тому же словно бы нечто подталкивало меня делиться ими с прохожими. Я делал отчаянные усилия, чтобы удержать эти идеи при себе, но на Вацлавской площади все-таки заговорил с незнакомой дамой, рассматривавшей искусственные цветы в витрине.

— Уважаемая,— сказал я,— возьмите небольшую доску, четыре пустые ящика из-под сигар, сбейте все вместе — и получится оттоманка.

Поклонился и пошел дальше. Выйдя на Фруктовую, остановил какого-то мужчину:

— Вы поступите правильно, если будете делать спички собственноручно. Для этого разбейте в щепки бочонок, растопите серу, намочите в ней ваши щепки, а когда остынут, опустите их в жидкий фосфор. Фосфор можно приобрести в любом химическом магазине по удостоверению, дающему право покупать яд для борьбы с мышами и крысами. Засим примите уверения…

Я повернул за угол. За мной шло несколько человек; на Гавиржской это была уже целая толпа, и я обратился к ней со следующими словами:

— Кто желает быть счастливым, тот должен с пользой употреблять куриные потроха. Будьте экономны — прибавьте к ним трюфелей и вы испечете прекрасный паштет. На сэкономленные деньги купите зонтик, матерчатый верх которого пойдет на дешевые и элегантные галстуки, а из металлического каркаса смастерите вазочки для печенья. Если прикрепить к ручке несколько куриных перьев, получится метелка для удаления пыли с мягкой мебели — и вы будете счастливы. Благодарю за внимание!

Толпа все росла. Слушатели следовали за мной до Староместской площади, где я был задержан блюстителем порядка.

— Папаша,— обратился я к нему,— если будешь ежегодно выдирать из своего плюмажа по три-четыре пера, то через пять лет у твоей дражайшей половины получится богатое украшение для зимней шляпы. Из сабли сделай сечку для рубки капусты, а из кобуры элегантный портсигар.

— Я все это незамедлительно исполню, но прежде пройдемте со мной в отделение, чтобы я взял специальный отпуск,— отвечал он.

В полицейском отделении мне пришло в голову множество практичных идей.

— Господин комиссар, вам необходимо подписаться на «Счастливый очаг», дабы сделать из отделения уютное гнездышко. Пусть полицейские разобьют топором письменные столы и сколотят из них элегантные нары, а если кого арестуете, дайте ему лобзик — пусть выпиливает жене к рождеству вазочку. Украсьте нужники, увенчайте их двери гирляндами, и сами убедитесь, что мир снизойдет на вашу душу, а загаженное полицейское отделение осенит тепло домашнего очага.

Полицейский врач установил, что у меня депрессия в тяжелой форме. Послали за женой.

Она явилась с полной сумкой писем: ее только что избрали членом комитета по рассмотрению опросных листов на тему: «Как извлечь из цементно-проволочной переборки застрявший предмет».

— Не пугайтесь, мадам,— обратился к ней полицейский врач.— Ваш супруг скоро выздоровеет, но я все же рекомендую поместить его в лечебное заведение. В настоящее время у него наблюдается тяжелая депрессия, в остальном же психика у него вполне здоровая; он знает, что солнце всходит и заходит, что существуют четыре стороны света и что Чехия расположена в самом центре Европы.

Мы отправились домой, хотя я ничего не имел против лечебницы, ибо домашняя атмосфера действовала на меня как-то странно.

Дома мне пришлось разбирать с женой письма. Первое было очень длинное и содержало «Десять советов всем, у кого что-либо застряло в цементно-проволочной переборке. 1. Подыскивайте себе квартиры, в которых нет названных переборок! 2. Не забывайте, что такого рода стены очень тонки. 3. Ни в коем случае не вешайте на цементно-проволочные переборки зеркала и картины. 4. Не вколачивайте в них гвоздей. 5. Ни в коем случае! 6. Намучаетесь с их извлечением! 7. Боже упаси вас испортить такую переборку! 8. Не ссорьтесь с женой, если за подобной стенкой находятся посторонние. 9. Для извлечения гвоздей пользуются гвоздодером. 10. Имейте в виду, что слишком длинным гвоздем можно поранить соседей!»

Я пришел в ярость, расколотил камин и дико закричал: «Прибейте к стенке все и вся!» Меня немедленно отвезли в частную клинику доктора Шимсы ^{36}, что в Крчи.

Там уже лечились два человека, чья судьба как две капли воды походила на мою.

Беда первого из них заключалась в том, что у него была сестра, которая выписывала «Счастливый очаг», а у другого жена страдала той же неизлечимой болезнью, что и моя, то есть желала в полном соответствии с рекомендациями этого журнала свить для своей семьи уютное гнездышко.

Я наблюдал за обоими больными. Они сторонились всякого общества и все время о чем-то шептались; заметив же, что на них никто не смотрит, уходили в дальний уголок сада и, сидя на корточках под деревом, поучали один другого.

— Разбей шестьдесят штук яиц, добавь немного муки, размешай, намажь полученной смесью ломтики белого хлеба, обжарь их на сковороде и подай еще теплые к столу.

— Курицу ощипли, разруби на мелкие части, чтобы они по виду напоминали объедки, а затем отвари с кореньями, уксусом и желатином — получится заливное.

Они брались за руки и, подпрыгивая, скандировали: «А мы хозяйничаем! А мы хозяйничаем!»

Помню, что в один прекрасный день я тоже очутился в их обществе — и вот мы уже втроем сидим на корточках и обмениваемся опытом, как работать дома на благо семьи, как, например, изготовить из сушеных слив красивый багет для картины? Для этого достаточно наклеить их на ту раму, что у вас уже есть, и позолотить.

Все это потом появилось на страницах «Счастливого очага», потому что наши разговоры подслушивала племянница доктора Шимсы, препровождая рецепты и наставления в «Счастливый очаг», где всю эту чепуху печатали с большим удовольствием.

Оба мои собеседника были неизлечимы. Вероятно, и я остался бы таким же сумасшедшим, если бы вскоре не произошло одно событие, настолько потрясшее мою психику, что я быстро пришел в себя.

Около полутора лет я и в глаза не видел своей жены, как вдруг доктор Шимса уведомил меня, что со вчерашнего дня я стал счастливым отцом.

Сначала я обрадовался, ведь, знаете, до сумасшедших не сразу все доходит, а потом занялся подсчетами… Через неделю я твердо знал: ребенок не мой!

Тут ко мне внезапно вернулся рассудок.

VII

Если неожиданно становишься отцом и знаешь, что ты к этому непричастен, случившееся поначалу поражает. Но вскоре все опять становится на свои места, конечно если вы не столь простодушны, как тот словак, который десять лет прожил в Америке и до самой смерти не мог понять, как случилось, что за время его отсутствия жена родила ему восьмерых ребят… В благодарность всевышнему он даже воздвиг часовенку.

Я, разумеется, бога не благодарил, но призадумался. Кому же я, собственно, обязан таким сюрпризом? Мысли мои приняли теперь совершенно другое направление, и уже через неделю меня выписали из больницы как излечившегося.

Когда я вернулся домой, жена спала, а рядом дремал мой пасынок. Надеюсь, вы разрешите именно так называть крохотное пухлое существо с ничего не выражающим личиком.

Я вложил в его ручку справку о том, что я здоров и выписан из лечебницы, а сам направился в женин будуар на поиски каких-либо следов того, с кем это она забылась. Вся мебель была сколочена из дощечек и ящиков. Жена обставила свой будуар в таком устрашающем стиле, что, рассмотрев сработанные ею с завидным прилежанием предметы обстановки, я задрожал от страха, волосы у меня встали дыбом, и я с тяжелым чувством опустился на какой-то странный стул, составленный из отслуживших свой век жестяных кружек.

Жена, как видно, полагала: чем больше ящиков, тем больше счастья. Я пересчитал их все. В одном только письменном столе их было полторы сотни, и уже с первого взгляда можно было понять, что его соорудили из дюжины курительных столиков и умывальника.

Многочисленные ящички и отделеньица затрудняли поиски. Я долго рылся в рецептах и советах, пока не увидел канцелярскую папку с надписью: «Ужасная неприятность, приключившаяся с моим мужем». В папке хранились вырезки из «Счастливого очага», содержащие ответы на письма моей жены, а также на устные вопросы, задаваемые ею редакции.

Первый ответ был такой:

«Госпожа Адела Томсова!

Из вашего письма мы поняли, что болезнь вашего мужа дело затяжное. Надеемся, у вас достанет душевных сил, чтобы не чувствовать себя несчастной. Вы молоды, вся ваша жизнь еще впереди. Зачем сокрушаться из-за того, что вас не поняли? В конце концов, это даже к лучшему, что ваш супруг сошел с ума теперь, а не позже, после нескольких лет счастливой семейной жизни. Когда вы немного успокоитесь, напишите нам. Вы пишете такие милые, разумные письма. Надеемся, что вы послушаетесь наших советов и не будете унывать».

Теперь прочтем другой ответ:

«Госпожа Адела Томсова!

Советуем вам со всей серьезностью подготовиться к исполнению самой высокой миссии из всех, когда-либо возлагавшихся на женщину. Подумайте только, ведь в один прекрасный день вы станете матерью, а вы обязаны стать ею, и грустные мысли об одиночестве, в коем вы влачите дни свои, думая о муже, который теперь так далеко от вас (я вытер набежавшую слезу: значит, она все-таки меня любила!), мигом улетучатся из вашей головки. Утешайтесь надеждой, что и вы вступите в благородный сонм матерей, что и вы посвятите себя воспитанию своего ребенка так, чтобы из него вышел честный член чешского общества».

А вот и третий ответ:

«Госпожа Адела Томсова!

Почему вы вечно жалуетесь на судьбу? Верьте, „Счастливый очаг“ является вашим самым искренним другом! Вами овладевает меланхолия? У молодой, красивой замужней дамы меланхолия проходит, как только она становится матерью, ибо именно материнство есть дополнение к тому счастью, которым так щедро одаривает своих читательниц „Счастливый очаг“. Вы будете читать наш журнал с малюткой на руках, и мир снизойдет на вашу душу, где будет пылать и сверкать материнская любовь прекраснейшими из цветов своих. „Мое спасение в материнстве!“ — вот ваш девиз».

Теперь все ясно. «Счастливый очаг» повелел, чтобы моя жена стала матерью, и она, верная его заветам, сделалась ею, разумеется, без моего ведома. Знать бы, кто меня заменил!

Читаю четвертый ответ:

«Госпожа Адела Томсова!

В ответ на ваш запрос направляем по вашему адресу нашего рассыльного».

Ну и ну! Вот это по-родственному! Рассыльного направляют к подписчице! Так, значит, любовника нет и не было! Добрая моя жена, как ты последовательна во всем: не любовник, а всего лишь рассыльный!..

Я заплакал от счастья и пошел поздороваться. Жена кормила грудью дитя «Счастливого очага» и, увидев меня, воскликнула тоном полнейшей невинности:

— Погляди, дорогой, какой мальчишка! Ему всего два дня, а у него уже такой разумный взгляд!

Я бы этого не сказал. Младенец был туго-натуго спеленат, и мне скорее казалось, что он выглядит преглупо.

Случившаяся тут повивальная бабка так и ахнула:

— Весь в вас, ваша милость. И взгляд тоже ваш.

Возможно, у меня был такой же глупый вид.

— Я тут не переставая заботилась о нашем будущем малыше,— сказала жена,— и частенько обращалась в «Счастливый очаг» за советами. Вот, читай!

У нее опять был наготове целый ворох рекомендаций и наставлений.

«А. Т. из Праги.

Вы спрашиваете, как одевать маленького ребенка — мальчика. Вашему сыну скорее всего подошла бы свободная матросская блуза, которую можно носить с разнообразными украшениями на воротнике в комплекте с короткими штанишками или длинными брючками. Подошел бы ему также практичный, так называемый спортивный костюм из добротной шерстяной ткани с выработкой. Это незаменимая вещь, в особенности для школьника. Для прогулок купите плащ-реглан, лучше всего из гладкой синей ткани».

— Ну что? Забочусь я или не забочусь о нашем крошке? — сказала жена.— Читай дальше!

«Госпоже А. Т. из Праги.

Появление зубного камня можно предупредить, если регулярно полоскать ребенку рот и чистить зубы. Вы правильно сделаете, если при первом же подозрении поведете его к зубному врачу».

— Так ведь у него нет зубов!

— Как нет?! Покажи, я еще не успела посмотреть.

Вдруг она зарыдала.

— Что с тобой, дорогая? — встревожился я.

— Сейчас будет очень неприятное письмо!.. Читай же!

«Госпоже А. Т. из Праги.

Вы пишете, что ваш мальчик не говорит, все свои чувства выражает только телодвижениями и сердито сучит ножками. Это можно объяснить по-разному. Скорее всего он глухонемой. А может быть, у него парализованы органы речи. Но возможно, он страдает падучей. Немедленно покажите его специалисту, который посоветует, надо ли отдавать ребенка в заведение для глухонемых. Вопрос настолько серьезен, что всякое промедление может иметь тяжкие последствия».

— Так ведь он кричит во все горло,— успокаивал я жену.

— Ну и что ж, что кричит. Разве глухонемые не кричат? — всхлипывала она.

С того дня на меня и стали нападать приступы неудержимого смеха.

VIII

Мальчугана назвали Феликс, что значит «счастливый». Святой Феликс был мучеником, не знаю только, выписывала ли его жена «Счастливый очаг».

За три дня до крестин супруга направила меня в редакцию «Счастливого очага» узнать, как крестят детей и нет ли на этот счет полезных советов от читательниц, она бы их применила на практике.

Рассудила она верно. В редакционном портфеле хранилось сорок семь писем, причем большая часть весьма прогрессивного содержания. Читательницы советовали, как должна быть одета молодая мать для этой церемонии, кого следует пригласить на торжественный обед, как накрыть стол. Иные экономные хозяйки рекомендовали не предаваться излишней роскоши и, если, к примеру, дело происходит в марте месяце, подавать к столу только землянику и свежие огурцы. Другие, в свою очередь, писали: если крестины происходят зимой, необходимо положить новорожденному на язык не обычную поваренную соль, а бертолетову, что убережет от простуды.

Письма мне отдали в редакции вместе с толстой, богато иллюстрированной книгой — «„Счастливый очаг“ своим маленьким доброжелателям». Мой трехнедельный пасынок Феликс должен был листать ее и рассматривать картинки!..

Я вышел из редакции в прекрасном настроении: редакторша сказала, что по моему внешнему виду можно судить о моем полном выздоровлении. Я не остался в долгу и вручил ей рецепт, как из жженой чечевицы и пригорелых хлебных корок приготовить суррогат цикория.

Когда я пришел домой, жена с жадностью набросилась на письма. Ее главным образом интересовало, что можно есть малютке. Наконец ей попалось письмо следующего содержания:

«Уважаемая редакция!

Уже сорок лет я учительствую в П. Иметь детей было моей давнишней мечтой, однако судьба предназначила меня для иного поприща. Я стала учительницей, что сопряжено с безбрачием, и начала писать литературные произведения о воспитании детей грудного возраста, ибо вхожа в семьи, где имеется великое множество прелестных крошек. Известно, какая это беда для всякой матери, если у нее мало молока и, надеюсь, уважаемая редакция простит меня, если я без излишней застенчивости позволю себе просить ввести в журнал новый отдел: „"Счастливый очаг" — грудным младенцам“. Мне известно, как тяжела участь этих младенцев и поэтому делюсь открытием: материнское молоко можно с успехом заменить жареными желудями. Совсем недавно случилось мне наблюдать, как отнятый от матки поросенок с аппетитом поедал предложенные ему желуди; тогда же я установила, что отвар из желудей, заметьте — жареных, не повредит и человеку, ибо сама выпила на ночь четыре чашки такого отвара, к тому же весьма крепкого. Утром я почувствовала себя посвежевшей и теперь убеждена, что отвар из хорошо прожаренных молотых желудей, разбавленный водой, окажет благотворное влияние на развитие детского костяка, так как в желудях содержатся дубильные вещества, которые с успехом противоборствуют губительному недугу, именуемому по-французски — диаре́, а по-нашему — понос. Если бы дети сосали из бутылочки желудевый отвар, их матерям не приходилось бы все время стирать пеленки, и они с большим успехом посвящали бы себя литературному творчеству и общественной деятельности. Я прошу, чтобы уважаемая редакция воспользовалась моим опытом и напечатала эти советы в ближайшем номере журнала. Выражаю уверенность в том, что наконец-то чешский народ сумеет внести ясность в вопрос о пеленках.

P. S. Лучше всего, на пятьдесят литров воды взять полкилограмма жареных желудей».

Когда мы это прочитали, жена немедленно поручила мне выдать служанке денег для покупки двух килограммов жареных желудей, а самому присмотреть бочку на двести литров.

Потом мы перешли к письму, в котором говорилось о купании грудных детей. Написал его некий таможенный чиновник, по-видимому, под давлением своей супруги. О себе он сообщал, что ему уже за шестьдесят, что он бездетен, что жена его выписывает «Счастливый очаг», а он имеет большой опыт купания новорожденных. По его мнению, купать новорожденных просто в теплой воде — это то же, что не купать совсем. Для купания младенцев следует применять укрепляющие отвары всевозможных трав, в изобилии растущих на Шумаве, в Крконошах и Татрах. Ребенок, выкупанный подобным образом, быстрее растет и значительно быстрее развивается умственно, то есть на втором году жизни начинает ходить, отличать мать от отца и так далее. Если кто-либо из читательниц «Счастливого очага» проявит интерес, автор письма готов высылать сушеные травы. Один пакет в полкило весом стоит четыре с половиной кроны. В заключение он призывал как можно шире распространить курение липового цвета, что является лучшим средством против бешенства. Пакетики с липовым цветом он высылает по пятьдесят геллеров за штуку.

Я сделал заказ на четыре пакета трав и два пакетика липового цвета, потому что мы проходим мимо привратницы, у которой есть щенок.

Было еще письмо, в котором говорилось, что любящая мать уже при крещении заботится о будущем своего ребенка. Жена рассказала, как она зашла перед родами в «Счастливый очаг», и ей посоветовали воспитать будущего ребенка композитором. Поэтому необходимо приготовить ко дню его крестин фортепьяно, но прежде выяснить в редакции «Счастливого очага», не лучше ли изготовить этот необходимый для образования сына предмет своими руками? Ведь в нашем подвале есть ящик с удивительным резонансом: если ударить по нему ногой, можно извлечь целую гамму звуков.

Жена велела купить в бильярдной разбитых шаров, так как слоновая кость пригодится для изготовления белых клавиш, а для черных можно использовать наши почерневшие кровати.

Чувствуя себя счастливой, она спокойно уснула и проспала около двух часов, в то время как я провел два часа в подвале, изучая резонирующий ящик. Он вызывал недоумение. Ну да, это же ящик из-под пианино! Но, насколько мне известно, подобного инструмента у нас никогда не было. Пришлось спросить у жены, откуда он взялся?

— Сходи в кухню и принеси блюдо для пирожных,— сказала она и спросила тоном победителя, когда требуемый предмет был доставлен: — Ну как? Нравится?

— Да, недурно.

— Ах, как я рада! Как рада! А знаешь, ведь это блюдо сделано из пианино! Я как-то прочла в моем любимом, в таком полезном журнале, что из верхней крышки разбитой при переездах фисгармонии можно сделать отличное блюдо для пирожных — ведь эбеновое дерево великолепно отражает пирожные и торты. Надо было немедленно приобрести подержанную фисгармонию, но так как на складе ни одной не оказалось, я купила за полцены совершенно разбитое пианино и велела переделать его на фисгармонию. Когда инструмент был готов, попросила грузчиков везти его к нам, не соблюдая осторожности, и постараться уронить на мостовую. За хорошие чаевые они это сделали. Верхняя крышка отломилась, причем настолько удачно, что через две недели было готово блюдо — оно удостоено первой премии на выставке женских работ, организованной «Счастливым очагом», а именно: восьми годовых комплектов журнала «Либуше».

Я с нескрываемым удивлением посмотрел на эту преисполненную энергии женщину, а она добавила:

— Ведь мы обязаны дать приличное воспитание нашему Феликсу! Не правда ли?

Она сказала «нашему», хотя я в разговорах всячески избегал этого слова. Она думала, что я ненормальный. Но я доказал, кто из нас двоих сошел с ума, отправив ее в сумасшедший дом. Да, да, я это сделал, но почему?

IX

Причина, почему я пошел на это, очень проста. Не успела жена оправиться после родов, как сразу же принялась осуществлять свой давний замысел: переделывать керосиновую бочку на детскую колясочку!

Была куплена целая бочка керосина. Считая себя экономной хозяйкой, жена решила не выливать его и приобрела керосинку, чтобы на ней готовить. Но денег все равно уходило много, и тогда она стала экономить на еде, заявив мне с приятной улыбкой, что отныне у нас месячник экономии средств и самоотречения.

Теперь для нее не было большего удовольствия, как вытянуть у меня из кармана крону в фонд борьбы за избирательное право для женщин. Она объявила, что необходимо брать пример с датчанок, управляющихся по хозяйству без помощников и помощниц и, пропагандируя бережливость, советующих как можно чаще есть у друзей и знакомых. Мы начали ходить в гости, взяв за правило являться, когда хозяева сидели за столом, так что им приходилось отдавать нам половину своего обеда. Не один раз я готов был провалиться сквозь землю от стыда! Но что еще хуже, прощаясь, она буквально выпрашивала у них на трамвай… Мы, разумеется, брели пешком, а деньги отсылались в «Счастливый очаг»!

Прошел месяц. Наконец ее поймали на том, что она похитила из чужой кладовки свиную отбивную… Тут она и сама поняла, что мы ужасные люди и, хочешь не хочешь, придется готовить дома, хотя бы для того, чтобы избавиться от нашего керосина. Как раз подошли именины моей матери, и жена, счастливая, что у нее есть подарок, который не надо покупать, послала ей в огромном бидоне пятьдесят литров керосина с поздравительным письмом. Поблагодарив свекровь за мое воспитание, она высказала между прочим и такую мысль: роль родителей в брачной жизни их детей очень важна, ибо родители как бы принимают на себя функции органов законодательных, в то время как дети играют роль органов исполнительных.

Мать написала мне тайно от жены, что было бы хорошо показать ее психиатру.

Наконец произошел такой случай. Одна из жениных подруг выходила замуж, и она послала ей в качестве свадебного подарка малютку Феликса. Я об этом ничего не знал, ибо целый день оформлял документы на продажу нашего дома и, возвратившись вечером, не заметил, что не слышно детского крика. Жена не преминула поделиться со мной радостью — вопрос с керосином разрешился весьма удачно!

— Керосина хватит еще на целый год,— сказала она.— Раньше этого времени нам не удастся сделать самим коляску для Феликса, а купить ее в магазине — слишком большой расход, и так мы уже на грани нищеты… Поэтому, чтобы предотвратить в нашей семье финансовый кризис, я купила большую бонбоньерку, положила в нее Феликса, провертев предварительно дырочку для дыхания, и велела сыну дворничихи доставить подарок на квартиру Крамских — ведь именно сегодня свадьба моей лучшей подруги Ольги, которая выходит за Крамского. Она прислала мне к свадьбе серебряное зеркало. Надо же ее как-то отблагодарить, а Феликс — прекрасный подарок!

Схватив шляпу, я помчался к новобрачным и прибыл в самый разгар событий. Молодые только что приехали из костела, стали рассматривать подарки и открыли нарядную бонбоньерку с моим пасынком Феликсом…

Нет, все же я немного опоздал! Молодой муж успел признаться, что это его ребенок от одной продавщицы из Карлина, и тесть гонялся за ним по комнате с ножницами в одной руке и с цилиндром в другой. Теща колотила зятя зонтиком. Молодую приводили в чувство. А вынутый из коробки и лежавший на столе Феликс стоически делал прямо под себя.

Только через полчаса я получил возможность промолвить слово и объяснил новобрачной, что ее муж, очевидно, имел в виду какого-то совсем другого ребенка, а этот принадлежит моей жене, которая помешалась.

Шум, однако, не утихал. Все искали среди подарков еще и другого малыша, разумеется тщетно. Зато Крамской стал все начисто отрицать: он, мол, и сам не знает, почему наговорил на себя…

Присутствующие выразили мне свои соболезнования, а пани Выханова, мать Ольги, помогла отнести Феликса домой.

Между тем моя жена не теряла времени даром. На столе перед ней лежало несколько листов исписанной бумаги. Гриф «Изящные манеры» свидетельствовал о том, что сочинение предназначено для «Счастливого очага». Называлось оно так: «О большой и маленькой надобности до и после театра».

Привожу его полностью:

«Мы бываем на концертах и в театре, чтобы получать удовольствие. Это удовольствие приходит к нам главным образом через слух. Поэтому непременным условием является полное душевное равновесие. Если же у вас вдруг возникает желание сходить по надобности, душевного равновесия как не бывало. Внимательно слушать невозможно. Каждая подписчица „Счастливого очага“ правильно сделает, если своевременно позаботится о том, чтобы ей не нужно было выходить во время спектакля, особенно, когда зал полон. Милые дамы, я призываю вас: все, что только можно, постарайтесь сделать заранее. Когда вернетесь домой, пусть каждая поступает в соответствии со своими привычками».

Вызванный мною психиатр сам отвел ее в сумасшедший дом.

X

Это удалось сравнительно легко осуществить, ибо доктор сказал моей жене, что ей следует посетить психиатрическую лечебницу, так как одна из содержащихся там больных в минуты просветления придумала много полезного для домашнего хозяйства и записала все в виде отдельных советов. Особенного внимания заслуживает рецепт мази, употребляющейся на случай куриной слепоты и обморожения конечностей. Говорят даже, что она сочинила целый трактат, как чистить кастрюли, если еду варили на открытом огне.

Едва за моей женой закрылась входная дверь, ей было сказано: «Мадам, вам придется немного отдохнуть у нас».

Она стала доказывать, что полностью вменяема. Если кто и сошел с ума, так это ее муж. Немедленно были потребованы перо и бумага, чтобы написать статью, которая ясно покажет, что она в здравом рассудке.

Просьбу выполнили, и она написала статейку для приложения «Фабрика на дому».

«Точилка для карандашей.

В каждой семье чинят карандаши, причем грифель часто ломается. Экономной хозяйке это как нож в сердце — ведь значительно увеличиваются хозяйственные расходы, что весьма огорчительно при нынешней дороговизне. Кроме того, остается масса мелких стружек, которые невозможно употребить с пользой. Каждая хозяйка может сама сделать превосходную точилку. Чтобы иметь подходящий материал для ее изготовления, следует купить несколько фотопленок. Пленку выбросить вон, а катушку укрепить на небольшой дощечке, оклеенной наждачной бумагой. Работа закончена. В вашей семье воцарятся мир и покой. Все будут очень счастливы!»

К моей великой радости, жену оставили на излечение, а я отправился оповестить об этом приятном событии редакцию «Счастливого очага».

Я сказал просто:

— Позволю себе уведомить вас о том, что вашу активную корреспондентку, изобретательницу универсального чая и универсального завтрака «Счастливый очаг» — мою супругу Аделу Томсову только что поместили в сумасшедший дом.

Все это было произнесено с обаятельной улыбкой.

Они были страшно изумлены. Когда же стало известно, что ее там оставили даже после того, как она написала статью «Точилка для карандашей» и я ознакомил их с содержанием сего опуса, вся редакция в один голос возопила:

— Какие прекрасные идеи! Какие оригинальные мысли! Будьте любезны, продиктуйте скорее статью этой барышне… Произошла роковая ошибка! Жена ваша совершенно здорова… Мы должны ее навестить… Узнать, как все случилось… Она должна быть в наших рядах! Сегодня же!

Но тщетно. В больнице сказали, что пациентку преследует навязчивая идея — во что бы то ни стало осчастливить всех и каждого. В данный момент, например, она видит свою святую обязанность в том, чтобы изобрести машинку для варки яиц, недавно же толковала о роскошных фамильных усыпальницах с окнами…

Когда я пришел на другой день утром справиться о здоровье жены, мне сказали, что в числе вчерашних ее посетительниц была секретарша одного важного дамского общества. Эта дама настолько разволновалась, что буквально изошла криком: мол, при стирке тюлевых занавесок очень удобно пользоваться резинкой, подобной шляпной резинке, но более широкой. Отрезки должны быть одинаковой длины, к одному кончику пришивается крючок, к другому петелька…

Клянусь, это точные слова той мученицы и страдалицы, которая на одном из заседаний своего общества произнесла речь против дороговизны, свидетельствующую о ее здравом рассудке. Ораторшу подержали в лечебнице несколько часов и отпустили домой, когда она успокоилась.

Другим дамам позволили навещать больную, но это вылилось в направленную против меня акцию.

Добрая моя жена сообразила — на это у нее еще хватило ума,— что я позволил упрятать ее в сумасшедший дом, и принялась жаловаться: она, мол, хотела сделать меня счастливым, а я не только ничего не понял, но, затаив в душе зло, проводил деятельную политику против «Счастливого очага» и против нее лично. Отказывался пить настоянное на петрушке молоко, что является лучшим средством от выпадения волос. Не желал намазывать патоку на хлеб. Отказывал ей в деньгах на приобретение старых ящиков, из которых можно изготовить прекрасную мебель. Когда же она во всеуслышание объявила, что я глуп, как все мужчины, посетительницы убедились: разум у нее в полном порядке! И это несмотря на то, что в истории болезни было написано: «Подписчица на „Счастливый очаг“ Адела Томсова небезопасна для окружающих»!

Через три дня повсюду были развешаны такие объявления:

МИТИНГ ПРОТЕСТА,

организованный читательницами

«Счастливого очага»

по вопросу о водворении одной из них

в сумасшедший дом,

имеет быть в среду в три часа дня

В ПЛОДИНСКОМ ЗАЛЕ.

Тогда же состоится демонстрация самоварящего

АГРЕГАТА «НУРСО»,

который одна из читательниц «Счастливого очага» получит бесплатно. Все участницы митинга будут по окончании сфотографированы вместе с «Нурсо»

Редакция «Счастливого очага».

Я явился на митинг переодетым — в обличии старой дамы, которая не уделяет большого внимания волосам, растущим у нее на подбородке. Как сегодня вижу тот хаос, слышу те речи и выкрики, от которых у меня и сейчас мурашки бегут по коже. Я был уверен, что если меня случайно опознают, то немедленно при общем ликовании сварят всмятку в самоварящем агрегате!

«Нурсо» высился на трибуне в непосредственной близости к ораторам. Его появление встретили рукоплесканиями.

После того была произнесена пламенная речь, из которой я уяснил, какой я негодяй. Полоумный!.. Не читает «Счастливый очаг»!.. Алкоголик!.. Не хочет жевать для вытрезвления конские каштаны!..

— Супружеская жизнь,— сказала ораторша,— это труднейшее испытание. И если невменяемый муж осмеливается отправить свою жену в сумасшедший дом лишь потому, что она хочет сделать его семейную жизнь счастливой в соответствии с идеалами, пропагандируемыми нашим журналом, то, простите меня, уважаемые дамы, мы просто обязаны заявить, что этот брак был несчастьем для такой благородной натуры, как Адела Томсова, которая заботилась только о нашем общем благе и с чистым сердцем служила всем нам своими многочисленными полезными советами. Знайте все, когда-либо читавшие поучительные строки ее творений, что она совершенно здорова и все-таки отправлена в сумасшедший дом!!.

Сменилось еще несколько ораторш, причем каждая из них аттестовала меня как последнего мерзавца. Были посланы телеграммы протеста в адрес наместника и в министерство внутренних дел. В заключение всех сфотографировали с самоварящим агрегатом «Нурсо» в центре. С воплем «Все в сумасшедший дом!» толпа повалила на улицу, но быстро была рассеяна полицией.

Не обошлось без жертв. Четверо полицейских были сильно искусаны, один — немного. На двух демонстранток пришлось надеть смирительные рубашки, но они продолжали выкрикивать: «„Счастливый очаг“ приносит в семьи счастье! Да здравствует самоварящий агрегат „Нурсо“!»

На другой день я получил целую кучу анонимных писем. Каждое было написано нежной женской ручкой, решившейся, наконец, доверить бумаге свою заветную мечту: если ее обладательница когда-нибудь повстречается со мной, она непременно проткнет мне горло зонтиком!

XI

Вы не можете вообразить, с какими горестями было связано для меня водворение моей жены в сумасшедший дом. Я сделался мишенью для самых что ни на есть разнузданных нападок со стороны журналистов, рассматривавших весь конфликт в свете интимных взаимоотношений. Падкие до сенсаций бульварные листки изображали меня извращенцем, учинившим все это по прихоти своих любовниц.

Анонимки шли одна за другой. Большинство, как я уже говорил, было написано читательницами «Счастливого очага». С течением времени выражение сочувствия к жене все усиливалось. Корреспондентки не ограничивались желанием проткнуть мне зонтиком горло, теперь они интересовались нашими супружескими отношениями и писали, что трудно одному мужчине ублаготворить сразу двух дам.

Наконец я получил свежий номер «Счастливого очага» с блистательной статьей о себе. Собственно говоря, это была известная речь главной ораторши на памятном митинге в Плодинском зале, умело обработанная для печати. Я был изруган столь деликатным образом, что оценил это сразу и по достоинству. Вместо слова упырь, то и дело употреблявшегося в речи на митинге, было написано — вампир! Меня именовали теперь не торговцем живым товаром, а продавцом его. Статья была выдержана в спокойных тонах. Автор рассуждал о семейных узах, а в особенности о серебряной, золотой и бриллиантовой свадьбах. Статья упоминала о борьбе с дороговизной и заканчивалась призывом к женщинам, чтобы они не позволяли мужьям курить, так как каждая женщина является вполне самостоятельной единицей, которая может и должна активно воздействовать на поведение любой другой единицы, своего мужа в особенности.

Я вернул номер в редакцию, но со следующей почтой получил такое письмо на бланке «Счастливого очага»:

«Многоуважаемый! Среди возвращенных нам номеров журнала мы нашли и тот, который послали вы. Полагаем, что тут кроется какое-то недоразумение, ибо не видим никаких причин, почему бы вам возвращать журнал. Не сомневаемся, что вы, конечно, вскоре осознаете свою ошибку и останетесь верны журналу. Ожидаем от вас письменного подтверждения нашего к вам доверия и просим принять выражение глубочайшего к вам почтения от администрации „Счастливого очага“».

Одновременно мне был вручен возвращенный мною номер.

Я опять отослал его назад и получил новое письмо.

«Многоуважаемый! Мы обратили внимание, что вы уже во второй раз возвращаете нам превосходный журнал „Счастливый очаг“ — тот журнал, который наверняка был вашим лучшим советчиком по всевозможным вопросам, касающимся жизни дома и в обществе. Высылаем вам одновременно номер и надеемся, что журнал и в дальнейшем будет вашим другом».

Я в третий раз отослал журнал.

Получил новое послание:

«Многоуважаемый! Сообщаем, что между возвращенными номерами мы вновь обнаружили экземпляр, возвращаемый вами уже в третий раз. Тем не менее мы позволили себе послать его вам в четвертый раз, так как одного только возвращения номера далеко еще недостаточно для прекращения подписки. Не ошибемся, если скажем, что, прочитав его и усвоив его содержание, имеющее столь важное значение для каждой семьи, вы вновь станете нашим доброжелателем. Просим изложить свое окончательное решение в письменном виде. С глубоким уважением,

преданная вам редакция „Счастливого очага“».

Все-таки я опять отправил назад этот проклятый номер и известил редакцию письмом, в котором заявил, что не желаю иметь с ними ничего общего.

Я опять получил журнал, а к нему новое письмо на бланке:

«Многоуважаемый! В последней почте мы обнаружили ваше письмо. Вы пишете, что не желаете иметь с нами ничего общего, и возвращаете журнал. Мы надеемся, что вы все-таки соизволите просмотреть номер, который мы вновь посылаем, ибо убеждены, что наш журнал для любого человека, к которому он попадает, делается неизменным другом и вы тоже не станете протестовать, чтобы он вошел в вашу семью. Позвольте предупредить: одного только письма с уведомлением, что вы не желаете иметь с нами ничего общего, еще недостаточно для того, чтобы подписка на наш журнал была прекращена досрочно, и мы просим в письменной форме известить нас о своем окончательном решении, которое — мы надеемся — будет для нас благоприятным. Одновременно позвольте обратить ваше внимание на следующее обстоятельство: если вы внесете деньги до шести часов вечера пятнадцатого ноября, то получите премию — краткий вариант книги о вкусной и здоровой пище, и одновременно войдете в публикуемый нами список участников лотереи. Если вам повезет, вы выиграете самоварящий агрегат „Нурсо“, который делает совершенно ненужной кухню, так как ежедневно варит обед из трех блюд, причем без чада и кухонных запахов. Мы заранее радуемся вашему выигрышу. С искренним почтением к вам

редакция „Счастливого очага“».

Я отослал в редакцию письмо, по тону весьма решительное, требуя оставить меня в покое и не утруждаться транспортированием журнала, который отсылаю им в последний раз.

На следующий день я получил такую депешу:

«Многоуважаемый! Мы были страшно удивлены, обнаружив при разборке утренней почты ваше письмо, в котором вы запрещаете посылать вам журнал в дальнейшем. Верно, вы не обратили внимания на те выгоды, которые сулит „Счастливый очаг“? Поэтому мы позволяем себе послать вам последний номер журнала еще раз в надежде, что вы и в дальнейшем останетесь большим его доброжелателем, ибо одного только уведомления о том, что вы отказываетесь получать журнал, далеко еще не достаточно, чтобы прервать подписку. Вы тоже, без сомнения, пожелаете получить свою долю от тех преимуществ, которые предоставит вам „Счастливый очаг“.

С глубочайшим уважением редакция „Счастливого очага“».

— Браунинг! — взревел я.

XII

Это было мощное смертоносное оружие, но еще более мощным был внутренний голос, призывавший меня к самообороне. Заметьте, когда я готовился совершить убийство в первый раз,— я был почти невменяем. Но теперь я делал это в полном рассудке и твердой памяти. Рассыльного я сразил одним хорошо рассчитанным выстрелом — что ж, я человек горячий! Зато всех прочих, кого только удалось застать в редакции, я перестрелял без всякой злобы, как-то механически, говоря каждой жертве, что лично против нее я ничего не имею.

Мне точно известно: из-за большого числа убитых я не могу апеллировать к милости императора и скоро буду повешен в законном порядке.

Последние дни своей жизни провожу спокойно. Они омрачены только тем, что из тюремной библиотеки мне принесли почитать старую подшивку «Счастливого очага».

Вчера приходил адвокат, уведомивший меня, что мой маленький пасынок Феликс будет вручен в качестве приза одной из бездетных читательниц «Счастливого очага». Ведь журнал продолжает выходить! Насколько мне известно, его главная редакторша спаслась — она залезла в самоварящий агрегат «Нурсо».

Я полеживаю на соломенном тюфяке, вспоминаю былые дни, жену в сумасшедшем доме… Мне хорошо, и я с удовольствием дам себя повесить. Трудно поверить, но я даже рад своей участи. На этом свете меня интересует только одно — кому же достанется в качестве премии замарашка Феликс.

В дополнение к этой трагической истории приведем краткое извлечение из судебной хроники, опубликованной в одной из пражских газет, о казни господина Томаса:

«…Когда осужденного подвели к виселице и помощник палача связал ему ноги, он с циничной ухмылкой произнес следующие слова: „"Счастливый очаг" приносит в семьи счастье!“ — и показал на веревку!»

Таковы были последние слова этого преследуемого мужа, когда-то игравшего выдающуюся роль в чешской национальной жизни.

Игры на первенство страны еще не были закончены, а заграничная пресса уже была полна сообщений о футболистах Клапзубы. Корреспонденты больших спортивных европейских газет помчались в Прагу посмотреть собственными глазами на «чудо зеленого поля», а к бедной халупе в Нижних Буквичках один за другим шли в регланах и кепках разные незнакомые господа, которые предлагали старому Клапзубе сыграть матчи за границей. Папаша Клапзуба, выслушав их, вынимал из ящика стола старый Печирков календарь ^{43}, записывал все, что они ему обещали, и потом частенько просиживал часок-другой над этими записями. Ребята знали, что отец что-то замышляет, но до той поры, пока первенства не выиграли, с расспросами к нему не приставали. После своего знаменитого матча со «Славией» они скупили все газеты, где о них были напечатаны огромные статьи с их фотографиями, и привезли матери. Она, бедная, прослезилась, увидев, каким почетом и уважением пользуются ее сыновья, и благодарила бога за то, что все уже позади и теперь им не придется больше надрываться.

— Что ты бормочешь, Мария? — спросил ее старый Клапзуба.

— Пока наши ребятки были учениками да подмастерьями,— ответила Клапзубова,— и до седьмого пота мяч гоняли, у меня от жалости прямо сердце надрывалось. А теперь они уже мастера — могут и отдохнуть. Вот, к примеру, сапожник Копыто всю жизнь работал, не разгибаясь, а нынче он хозяин и за него трудятся подмастерья.

— Господи, что ты мелешь, Мария,— покачал головой Клапзуба.— Вы, женщины, в спорте сроду не разберетесь! Ты, поди, думаешь, что теперь мы наймем одиннадцать человек, которые будут за нас играть, а нам останется только глаза на них пялить?

— Конечно… Это было бы самое лучшее.

— И в голову не взбредет такое, что может ляпнуть проклятая баба! Теперь-то и начнутся трудные денечки. Ребята, подите сюда!

Клапзуба вытащил свой календарь, выбил трубку, нацепил на нос очки и, посмотрев, все ли на месте, начал:

— Ну вот, мы все собрались — теперь посмотрите-ка на нос Иржи.

Все повернулись к Иржи, а тот залился румянцем. Но на его носу ничего не было.

— А вы хорошенько посмотрите,— добавил отец,— как он задрал нос после того, как забил «Славии» три гола! И вы вслед за ним. Будто, выиграв первенство в Чехии, вы уже всего достигли. Вы перешли в первую лигу и завоевали первенство, это хорошо. Ваша команда — лучшая в стране. Тоже хорошо. И на этом вы хотите успокоиться? Считаете, что этого с вас хватит? А мне сдается, что вы сильно ошибаетесь. Человек всегда должен стремиться к чему-то большему. Всю жизнь. Чемпион своей страны должен стремиться стать чемпионом мира. И нельзя успокаиваться, пока не достиг всего, чего хочешь. А вы еще мало чего добились. Так что опустите носы и не задирайте их; всегда может объявиться команда, которая со счетом 7:0 вас обставит. Я тут поговорил с важными господами и решил, что мы с вами махнем в Европу. Вот здесь у меня записано, куда мы поедем. В Берлин, Гамбург, Копенгаген, Христианию [41], Стокгольм, Варшаву, Будапешт, Вену, Цюрих, Милан, Марсель, Барселону, Лион, Париж, Брюссель, Амстердам и Лондон. Вот если вы повсюду выиграете, то можете задрать носы хоть до неба. А пока бросьте об этом думать и ступайте укладывать вещи. Послезавтра едем в Германию.

Ребята слушали отца затаив дыхание, а когда он кончил, они от радости, что повидают свет, с воплями бросились колошматить друг друга. Затем притащили карту и стали изучать свой маршрут. И вновь душили в объятиях отца и мать, а Иржи залез в будку к Орешку и под его ворчание рассказал, куда они поедут. Вечером старому Клапзубе пришлось даже пригрозить палкой, чтобы загнать ребят в постель. А когда он погасил керосиновую лампу и пошел спать, Иржик поднялся, склонился над Франтиком, крикнул: «Дания!» и поддал ему под ребро. Франтик выкрикнул: «Швейцария!» и принялся дубасить Иржика. А остальные орали: «Дружище, Норвегия!», «Хитришь — Берлин!», «Господи, Париж!», «А как Испания?», «Англия!» и в темноте кидались подушками. И снова они начали возиться и тузить друг друга до полного изнеможения. Затем уселись на постелях и стали обсуждать, где и с кем будут играть. Они так жарко спорили, что не заметили, как наступило утро.

На следующий день в доме Клапзубы все было перевернуто вверх дном. Ребята носились взад и вперед, тащили необходимые им вещи, затем уносили, как ненужные, и тащили новые вороха; крик и гвалт не прекращался до вечера, пока наконец все не было уложено, и семья не уселась за последний ужин в Нижних Буквичках.

Мать плакала, прощаясь на третий день с сыновьями, и, право, ей было очень тоскливо в опустевшем доме. С ней остался один Орешек, который не отходил от нее ни на шаг, разве отстанет порой, чтобы почесаться. Через неделю пришел почтальон и принес телеграмму: «12:0 выиграла команда Клапзубы в Берлине все здоровы». «Слава тебе господи,— вздохнула мать.— Я в этих делах не разбираюсь, ведь я старая женщина, но, если бы тут не стояло нуля, кто знает, что бы натворил отец!» И так приходили телеграмма за телеграммой, газета за газетой, письмо за письмом — и всюду говорилось только о победах. Большой путь проделали клапзубовцы, проехав Европу с севера на юг, и, выиграв в Милане 6:0, отправились помериться силами с Испанией.

Это уже были не прежние деревенские ротозеи, которые на все пялили глаза, как в тот раз, когда впервые очутились на пражском стадионе. Они осмотрелись, пообтерлись среди людей, носили элегантные костюмы, остроносые ботинки и спортивные кепки. Все выглядели франтами, лишь старый Клапзуба ничуть не изменился.

— Коли я им нужен, примут и таким, каков есть,— отвечал он сыновьям, когда они уговаривали его одеться по-городскому.— В чем состарился, в том и буду ходить!

Сдвинув баранью шапку, старик вынул из кармана трубку с нарисованным на ней охотником и, закурив, напустил такого дыма в купе первого класса, что «выкурил» всех посторонних. Не каждый мог вынести крепкий табак Клапзубы.

III

Всполошилась не одна Барселона, а чуть ли не вся Испания. Всюду только и разговору, как закончится игра чемпиона Каталонии с таинственной командой Клапзубы, о которой все средства связи давали самую невероятную информацию. Но, даже если три четверти этих сведений были выдуманы или раздуты, одно было несомненно — это общий счет клапзубовских матчей, с неизменными нулями на одной стороне и с цифрами на другой, которые смахивали скорее на летоисчисление, чем на количество забитых голов. Понимая, что на карту поставлена его честь, правление футбольного клуба «Барселона» не раз собирало команду и комитет, чтобы решить, как им вести себя с чехами. Собрания проходили шумно и бурно, пока, наконец, не выступил со своим предложением Алкантара.

— Господа, думайте что хотите,— начал он свою речь на одном из собраний,— но лучше всего их сразу покалечить! Гарантия есть гарантия! Я еще не видел, чтобы полузащитник со сломанным ребром оставался на поле!

— Браво! — закричали остальные.— Мы сломаем ему сразу три! Гарантия есть гарантия!

— А по-моему, в первую очередь надо покалечить обоих полусредних и центрального полузащитника. Вполне достаточно для первого тайма.

— И вратаря! Перебить ему ключицу! Гарантия есть гарантия!

Тут же поступило предложение покалечить крайних нападающих и одного защитника. Один барселонец предлагал атаковать центр и рекомендовал тактическую комбинацию: центральный нападающий — центральный защитник — вратарь. Высказывались и другие соображения, и если бы все пожелания были осуществлены, то через пять минут после начала матча вся команда Клапзубы оказалась бы в хирургической клинике.

— Отлично! — кричали игроки.— Тогда мы забьем им голов сколько захотим!

— Господа! — взял слово председатель.— Я искренно растроган вашим благородным стремлением обеспечить победу нашего флага. Но все далеко не так просто, как вам кажется. Если мы их всех выведем из строя, то не забьем ни одного гола!

— Почему? Как это? Ого! Посмотрим! — орала команда.

— Господа, ничем не могу помочь, но мы не забьем им ни одного гола!

— Но почему же?!

— Потому что все время будем в офсайде!

Игроки от удивления вытаращили глаза и притихли. В самом деле, ведь ясно, что если перед тобой никого нет, то ты находишься в положении «вне игры». Председатель воспользовался наступившим замешательством:

— Считаю, что не следует впадать в крайности. Я думаю, что предложение Алкантары на первых порах нас вполне устроит. Покалечим полусредних нападающих и центрального защитника, а дальше посмотрим. Если этого окажется недостаточно, я просвищу начало национального гимна — и вы уложите полусредних нападающих и защитника. А в крайнем случае прорвем среднюю линию, согласно третьему предложению. Только, ради бога, оставьте на поле хотя бы трех игроков, чтобы не было офсайда.

Это компромиссное предложение было единогласно принято, и все разошлись, довольные, что победа им обеспечена. На следующий день об этом узнала вся Барселона, и жители ее ликовали. Газеты тотчас поместили фотографии полусредних нападающих чехов Йозефа и Тонды и центрального защитника Карлика, сопроводив их длиннейшим трактатом, в котором ссылками на историю, этнографию, естествознание и математику доказывалось, что эти трое страшные грубияны и потому Барселона должна их остерегаться. Во всех парикмахерских, винных погребках и в кондитерских люди смеялись, а мальчишки нарисовали на фото три креста, словно с этими игроками уже было покончено на веки вечные, аминь. Так обстояло дело, когда команда Клапзубы приехала в Барселону.

До матча оставалось три свободных дня, и клапзубовцы ходили по городу, осматривая все достопримечательности. В первую очередь они бросились за газетами — больше всего об этом заботился старый Клапзуба. Но, какую бы газету он ни брал в руки, всюду видел фото Йозефа, Тонды и Карлика. И всюду над ними были поставлены крестики.

— Что бы это могло значить? — ломал голову старый Клапзуба. И пока ребята бродили по городу, старик сидел перед гостиницей, яростно пыхтел трубкой и тщетно старался разгадать испанскую тарабарщину вокруг фото. Три креста, которые он видел повсюду, нагоняли на него страх. В душе он поклялся по приезде домой заставить сыновей заниматься иностранными языками, чтобы за границей они не были такими профанами, как он.

Наступило воскресенье. Хотя начало матча было назначено на пять часов, народ уже в полдень хлынул к стадиону. Люди теснились у входа, и в давке никто не заметил старика иностранца, который под жарким испанским солнцем сидел в бараньей шапке на тумбе возле дороги и, покуривая трубочку, поглядывал на валивших валом болельщиков.

Еще никогда старый Клапзуба не был так озабочен, как сегодня. Он чуял в воздухе что-то враждебное, коварное, но никак не мог смекнуть, в чем тут дело. Ребята беззаботно гуляли — им-то что! А сам он был как на иголках. Но в полдень старик принял решение. Ребят он запер в номерах гостиницы, чтобы с ними ничего не случилось, а сам отправился на разведку. Три креста не выходили у него из головы, но он никак не мог взять в толк, что они означают.

Он сидел у дороги, смотрел на людей, и вдруг услышал шум и крики. Люди отбегали в стороны, теснились на тротуарах, а посреди дороги по направлению к стадиону двигались три кареты «скорой помощи» с красными крестами. Старый Клапзуба внимательно посмотрел на них, увидел три креста, подсчитал: одна, две, три кареты — сдвинул шапку и почесывал в затылке, пока кареты не исчезли в воротах. Тогда он вынул трубку изо рта, сплюнул и пробурчал:

— Разрази вас гром! Черти окаянные, выходит, вы…— и заморгал глазами.— Да-да! — сказал он себе.— От этих дьяволов добра не жди. Миллион голов в их ворота. Хорошо, что я раскумекал, шакалы паршивые!

Вынув изо рта чубук, он выбил пепел, сунул трубку в карман и помчался сломя голову в гостиницу, стуча подковами башмаков.

Было ровно два часа дня, а в четыре за Клапзубами приехал автобус.

Обычно ребята ездили на стадион без багажа, но на этот раз Клапзуба стащил вниз по лестнице огромный чемодан, недавно купленный в Берлине; ребята даже не знали, что, собственно, в нем лежит. Слуга со швейцаром водрузили чемодан на крышу автобуса, ребята уселись, а старик, как обычно, устроился около шофера. Автобус зафырчал и покатил к стадиону. Старый Клапзуба повеселел малость, но, увидев по дороге людей, которые направлялись на матч и враждебно смотрели на его сыновей, не мог удержаться от проклятий и всю дорогу ругался.

Сыновья уже успели заметить странное настроение отца, но не могли понять, в чем дело. А теперь еще загадка: зачем этот огромный чемодан? На стадионе два служителя еле дотащили его до раздевалки. Но старый Клапзуба только молча ходил вокруг и жмурился, как кот на солнце. А когда ребята стали раздеваться, он подошел к двери, ведущей в коридор, и запер ее, дважды повернув ключ.

Еще никогда ребята Клапзубы не одевались так долго, как в этот раз. Команда Барселоны уже давно вышла на поле, сорок пять тысяч зрителей ревели, кричали и свистели, судья с помощниками ходили как неприкаянные, а клапзубовцев все нет как нет. Наконец в черной толпе перед зданием клуба что-то забелело, мяч взлетел высоко в воздух, и появилась команда Клапзубы. Сорок пять тысяч зрителей разом смолкли, а затем так и покатились со смеха. Испокон веков, с тех пор как существует футбол, еще не появлялась на футбольном поле команда в такой одежде, какая сегодня была на клапзубовцах! Ноги у них были толстые, как бревна, а вблизи было видно, что голени у них забинтованы под чулками, как это делалось на заре футбола. На коленях красовались резиновые бинты, похожие на автомобильные шины. Бедра спереди и сзади прикрыты толстыми каучуковыми прокладками, какими пользуются регбисты. Плечи и руки до локтя также закрыты резиновыми панцирями. На голове у каждого резиновый шлем гонщика-мотоциклиста. Но комичнее всего выглядело их туловище.

Все клапзубовцы были невероятной толщины.

Да, эти юноши, которых весь свет знал как самых стройных и проворных, стали непомерно пузатыми. Они словно заплыли жиром и походили на одиннадцать колоссальных арбузов на неуклюжих ногах. Барселонские игроки от удивления просто обалдели. Алкантара подошел и незаметно стукнул Франтика по спине. Рука его тотчас отскочила.

На клапзубовцах были резиновые панцири, надутые воздухом!

Их тела были недоступны.

У разочарованного Алкантары вытянулось лицо, и команда Барселоны начала игру в большой растерянности. Смущена была и барселонская публика. Только в средней ложе кто-то потихоньку хихикал: это был старый Клапзуба, который потягивал свою трубочку; от сдерживаемого смеха у него по щекам текли слезы.

— Тысяча чертей! — бормотал он сквозь смех.— В такой одежонке не очень-то побегаешь. Но что делать! Жизнь человеческая дороже удобства. Только бы, черт побери, они не забыли, что я им говорил.

Но ребята не забыли и играли так, как учил их отец. Завладев мячом, они по возможности вели длинные поперечные передачи. Левый полузащитник — на правый край, правый — на левый, а крайние нападающие — между собой. Остальные сгрудились у ворот. И вскоре десять испанцев носились как сумасшедшие слева направо и справа налево; только подбегут к клапзубовцу, завладевшему мячом,— фр!..— и мяч над их головами уже летит на другой конец поля, где никого из их игроков нет. Не успели они и глазом моргнуть, как в их ворота был забит один гол, второй, третий, четвертый… Испанцы предприняли было попытку атаковать крайних нападающих, но клапзубовцы тут же перевели игру в центр. Испанцы всей командой атаковали нападающих, но те послали мяч назад, где защитники и полузащитники свободно повели его к испанским воротам. Словом, игра приняла такой характер, что испанцам вообще не пришлось столкнуться с клапзубовцами, ибо не успевали они приблизиться к ним, как мяч уже летел в другую сторону. А по воротам клапзубовцы били издалека, но так резко и неожиданно, что только пять мячей вратарь вывел на угловой, а остальные — что ни удар, то гол. Во втором тайме Алкантара так разозлился, что без всякого повода вскочил двумя ногами Тонику на грудь. Раздался ужасный треск, Алкантара отлетел на десять метров, а Тоник стоял в центре поля худой как щепка, и одежда висела на нем, словно на вешалке.

— Ничего страшного, ребята,— крикнул из ложи старый Клапзуба,— я его опять надую!

И в самом деле, он сразу залепил и накачал доспехи, и к заходу солнца клапзубовцы выиграли матч со счетом 31:0!

— Миллион дырявых мячей! — хохотал отец, снимая с сыновей доспехи.— Сто треклятых офсайдов! Так им и надо! Я покажу, как ставить кресты на моих сыновьях!

Но зато у «скорой помощи» работы было по горло. Она не могла справиться с ней и по телефону запросила подмоги, ибо в этот день на трибунах стадиона от ярости лопнули двести семьдесят пять испанцев.

IV

— Послушайте, Алленби, еще словечко: на какое количество зрителей рассчитывают ваши люди?

— Четверть часа назад кассы продали сто шестьдесят тысяч билетов. Побиты все рекорды, Кормик!

— А каковы ставки?

— Три против одной в пользу «Хаддерсфилда». Мы должны выиграть. Это наш гражданский долг!

— Благодарю вас, Алленби. До свидания.

— До свидания, Кормик, пока.

Этот разговор происходил в председательской ложе на южной трибуне самого большого лондонского стадиона. Председатель Алленби сердечно пожал руку своему давнишнему приятелю Кормику, редактору «New Sporting Life» [42]. Затем уселся у перил, а Кормик исчез в коридоре.

Это был бесконечный коридор, по которому теперь шли тысячи возбужденных людей. Кормик ловко лавировал среди толпы, затем повернул на лестницу и, выйдя на трибуну, поднялся на самый верх, где обошел последний ряд. Здесь в деревянной перегородке была небольшая дверка. Кормик вынул ключ, открыл дверь и вышел на маленький балкончик, расположенный на внешней стороне трибуны. Внизу простиралась большая, покрытая травой площадь, на которую выходили три широкие улицы. В это время площадь, словно огромный муравейник, кишела людьми и машинами. Люди теснились у одиннадцати ворот стадиона. Воздух дрожал от возбужденных криков многих тысяч глоток и оглушительных гудков машин. Словно три бесконечные змеи, извивались на трех улицах вереницы автомобилей, спортивных повозок, дрожек, омнибусов и автобусов, направляющихся к стадиону. Взглянув на кишмя кишевшую площадь, Кормик закрыл дверку и вскочил на перила балкона. На стене была укреплена железная лестница, и по ней он взобрался на крышу трибуны. Это была огромная, слегка наклоненная поверхность, горячая от яркого солнца. Посередине высокой стороны торчал флагшток. Кормик направился к нему. Подле, на стуле, лежали телефонные наушники. Редактор надел их, и микрофон оказался у его рта. Два шнура в несколько метров длиной тянулись к мачте, от которой к стоявшим в отдалении домам шел телефонный провод. Его другой конец находился в помещении редакции «New Sporting Life» в нескольких километрах отсюда. Там за столиком сидел молодой человек, тоже с наушниками на голове. Перед ним стояла пишущая машинка. Несколько человек сидело вокруг, развалясь в мягких кожаных креслах. Все ждали, когда Кормик начнет свой репортаж по телефону. На соседнем столе была приготовлена небольшая стеклянная пластинка, на которой другой сотрудник должен был кратко излагать ход состязания, чтобы эти сведения можно было тут же спроецировать на искусственно затемненное окно. Сотни людей томились возле редакции в ожидании первых сообщений.

Тем временем Кормик перенес стул к самому краю крыши и уселся. Над ним развевались два флага: наверху с английским крестом, под ним чешский флаг — белая и красная полосы и синий клин от древка до середины полотнища.

Далеко внизу, в глубине, ярко зеленело превосходное поле, четко выделялись белые линии и чернели массы людей на трибунах. Между трибунами и полем тянулась широкая беговая дорожка. На ней на расстоянии двадцати пяти шагов друг от друга неподвижно стояли сто тридцать полицейских. Сверху они выглядели как диковинные толстые тумбы. У обоих ворот сидели и лежали на земле фотографы. Кормик, окинув все это зрелище опытным взглядом, убедился, что всюду образцовый порядок. Затем удобно расположился на стуле, заложив ногу за ногу, вынул из футляра длинный морской бинокль, установил его по своим глазам и начал свой бесконечный разговор с микрофоном.

— Алло, Аткинсон, добрый день! Вы меня хорошо слышите? Что за плеск? Это надо мной плещутся флаги. Вы быстро к этому привыкнете. Так плещутся, что даже трещат. Наверху — приятный ветерок. Тут гораздо лучше, чем внизу, в духоте. И к тому же мне никто не мешает говорить по телефону. Это была прекрасная идея. Скажите Фреду, что он проиграл мне пари. Четверть часа назад было продано сто шестьдесят тысяч билетов. И все кассы продолжают работать. Если услышите страшный грохот, поясните собравшимся, что это обрушились трибуны, не выдержав огромного наплыва публики. Мне вряд ли удастся вам это сообщить: тогда я свалюсь с высоты сорока метров, а наш провод на это не рассчитан. Пора начинать, по-вашему? Пожалуйста. Вступление написал вам заранее. Пожалуйста, прочтите мне его для контроля.

Кормик на крыше замолчал, слушая быстрый говор в трубке. Спустя несколько минут он сказал:

— Хорошо, ничего не следует менять. Все выглядит так, как я написал. Только вместо ста семидесяти тысяч поставьте сто восемьдесят. За эти полчаса прибыло не меньше двадцати тысяч зрителей. Алло, внимание, пишите, пожалуйста, я диктую: в десять минут шестого огромный стадион разражается бурными аплодисментами. Ворота под северной трибуной открываются — и одиннадцать героев «Хаддерсфилда» рысцой выбегают на поле. Как всегда, впереди улыбающийся Уиннипелд… Огромный Кларк замыкает цепочку. Какое наслаждение смотреть на двадцать две упругие ноги, могучие, выпуклые груди под желтыми и синими полосами маек! С неудержимой радостью и ликованием английский народ приветствует цвет нации, который сегодня призван защитить славу и первенство Британии на зеленом поле. Все уверены, что команда лиги не обманет наших ожиданий. Три против одного — таков результат ставок; против «Хаддерсфилда» выступают только иностранцы и люди… люди… Подождите, зачеркните последнюю фразу — этому мы посвятим в конце специальный абзац. Вычеркнули? Диктую дальше. Ворота открываются вторично, и выходят мастера континента. Зрители тоже приветствуют их аплодисментами, однако им не столько рукоплещут, сколько рассматривают их. Так вот они, эти знаменитые игроки, которых небольшая честолюбивая республика, расположенная в сердце Европы, послала завоевывать мировую славу! Неподражаемо выглядят одиннадцать братьев, которые благодаря родственной связи сумели создать неповторимое содружество, единое целое! На первый взгляд в них нет ничего особенного. Их невзрачные фигуры не идут в сравнение с атлетами «Хаддерсфилда». Кажется, их смущают переполненные трибуны. К центру они движутся кучно, по-видимому, черпая смелость в этой близости друг к другу. Судья Сарри идет им навстречу. Капитан Уиннипелд отделился от своих, чтобы приветствовать гостей. Алло, внимание, еще новость! Напишите подзаголовок — «Его Величество король!» Готово? Начинайте с нового абзаца. Диктую. В эту минуту на стадионе вновь раздаются ликующие возгласы. На мачте северной трибуны поднимается большой виндзорский флаг ^{44}. Двери центральной ложи открываются, и входят Его Величество король с королевой и принцем Уэльским. Дирекция клуба во главе с Г. В. Алленби приветствует высокопоставленных гостей. Королевская чета благодарит народ за восторженные овации. Подняв руку, король приветствует игроков, которые собрались у его ложи для импровизированного чествования. Король садится, чтобы видеть самое крупное состязание в истории Англии. Слова «самое крупное состязание в истории Англии» подчеркните и дайте отдельной строкой, как подзаголовок. Готово? Алло, диктую дальше. Хаддерсфилдовцы тянут жребий — они будут играть по ветру. На трибунах тишина и огромное напряжение. Мистер Сарри свистит. Сейчас 17 часов 21 минута 16 секунд. Центральный нападающий Клапзубов пасует мяч правому полусреднему. Шарко идет на него. Нападающий передает мяч правому полузащитнику. Хаддерсфилдовцы преследуют нападающих клапзубовской команды. Шарко догоняет полузащитника, отбирает мяч… Алло, нет, вычеркните это! Черт его знает, как он сделал, этот парень, но мяч остался у него. Диктую. Барринг и Уиннипелд приходят на помощь. Удар, и мяч, крутясь, проносится дугой вперед, на левый край. Блестящая передача между нашим полузащитником и защитником. Рывок по левому краю. Кто раньше? Нападающие красно-белых завладели мячом. Уорси, вперед! Поздно! Передача в центр. Слишком высоко! На уровне живота. Левый и центральный нападающие пробежали мимо. Горрингер, левый защитник, заносит ногу. Откуда тут взялся правый полузащитник? Подает мяч головой левому полусреднему. Уорси! Ох, обвел! Боже! Удар… фу! Разрешите отплюнуться. Что? Ну конечно. Уже там! Черт побери, вот это удар! Как публика? Молчит. Вот теперь начинает аплодировать. Потрясающе! Ну, один еще не так страшно… На какой минуте? На 67-й секунде от начала. Напишите: сокрушительный удар полусреднего нападающего, какого уже десятилетия не видели на английском стадионе. Кларк даже не успел поднять руку, как мяч влетел в сетку.

От волнения Кормик не мог усидеть на месте. Он вскочил и переставил стул. Затем вновь начал диктовать, описывая атаки «Хаддерсфилда». Захлебываясь от восторга, он описывал комбинации команды, но ежеминутно просил Аткинсона вычеркнуть из статьи проклятия, которыми осыпал замечательную защиту Клапзубов. И вдруг он неожиданно замолк, так что Аткинсон с тревогой спросил, что происходит. Весьма печально Кормик сообщил, что Англии забили второй гол.

— Ничего не поделаешь, Аткинсон! Приходится констатировать, что чехи имеют преимущество. Напишите на стекле, что наши не теряют бодрости духа и сравняют счет,— не то народ разгромит редакцию. Алло, идет 43-я минута. Наш левый крайний нападающий атакует. Полузащита останавливает его. Борьба в центре. Длинными передачами защита обеих сторон возвращает мяч на противоположную половину. Шарко обводит противника, подает вперед. Подбегает Уиннипелд, финтит, ведет сам, теперь… теперь… Ах, бьет выше ворот. Вот неудача! Мяч у правого крайнего нападающего… Конец первого тайма. Проигрываем 0:2, но наши игроки бодры, во второй половине игры они предложат свой быстрый темп. Публика разочарована, но восхищается блестящей игрой нашего противника. Право, не позор проиграть такой сильной команде. Его величество явно взволнован. Директора «Хаддерсфилда» объясняют ему причину поражения. Председатель Алленби уходит. Вот он возвращается. С ним какой-то старичок довольно странного вида. Старика представляют Его величеству. Ах, да это отец клапзубовцев. Бегу туда, мне надо выяснить, о чем они говорят. Отдохните, Аткинсон. К началу второго тайма я буду на месте. Отметьте, что король очень сердечно пожал руку старому Клапзубе.

Кормик сбросил телефонные наушники, пробежал по крыше, соскользнул по лестнице на балкон и исчез среди толпы, которая возбужденно шумела и неистовствовала на трибунах.

V

Разговор, происходивший между старым Клапзубой и английским королем в тот день, когда клапзубовцы победили футбольный клуб «Хаддерсфилд» со счетом 4:0, не был опубликован ни в «New Sporting Life», ни в других газетах. Там печатались лишь скупые сообщения со слов директоров «Хаддерсфилда». Если мы располагаем более подробными сведениями об этом памятном разговоре, то лишь благодаря нашему земляку — кожевнику Мацешке, который в Лондоне был переводчиком у Клапзубов.

Пан Винценц Мацешка был неистовый спортсмен. Сам он, правда, в футбол не играл, не бегал на дистанции, не прыгал, потому что при его весе в двести шестьдесят фунтов вряд ли бы он достиг успеха. Не занимался он и классической борьбой, не поднимал тяжести, не пробовал своих сил в плавании и гребле, и единственным видом спорта, которому он с энтузиазмом отдавался, было перетягивание каната. Здесь Мацешка был незаменимым «последним в ряду». Когда, обвязав канат вокруг своего огромного брюха, он упирался ножками в землю так, что почти лежал на ней всем телом, то команда противника выбивалась из сил, стараясь сдвинуть с места эту гору сопротивляющегося мяса. У его партнеров всегда был решающий перевес. И в самом деле, команда чешских кожевников в Лондоне в течение восьми лет была чемпионом Англии по перетягиванию каната, и даже команда тяжеловесов лондонской полиции не могла пошевельнуть канат, если на его конце висел пан Винценц Мацешка. Позднее пан Мацешка оставил и этот спорт, но тем больше он уделял времени спортивной общественной деятельности. В его квартале не было ни одного клуба, где бы он не был председателем или его заместителем, секретарем или делопроизводителем, и не раз случалось, что он сам себя вызывал на соревнование как секретарь одного и председатель другого клуба. Нужно отметить, что в таких случаях он всегда соблюдал редкую вежливость и учтивость. Если переписка между некоторыми клубами была исполнена неприкрытой ненависти, иронических замечаний и враждебных выпадов, то письма, которые пан Винценц Мацешка из одного клуба посылал пану Винценцу Мацешке в другой клуб, могли быть опубликованы как образец джентльменской корреспонденции, ибо в ней с поистине поэтическим искусством отмечались и подчеркивались личные заслуги адресата. Понятно, что этот выдающийся деятель не мог не знать о приезде команды Клапзубы. Он не только знал, но поехал встречать земляков в Дувр и стал их незаменимым переводчиком, провожатым, гидом и покровителем, а после отъезда Клапзубов он еще в течение двух лет был зван на приемы высшего лондонского общества.

Вот от этого знаменитого человека мы и узнали все подробности занимательной беседы, которую Его Величество король английский вел со старым Клапзубой. Первая фраза вызвала легкое недоразумение. Его Величество сразу спросил Клапзубу: «Хау ду ю ду?», что означает «Как поживаете?»

А старый Клапзуба, который невольно из уважения к королю начал говорить в третьем лице, не дожидаясь перевода пана Мацешки, ответил:

— О Их английское Величество, пан король, у меня есть сын Иржи, то есть Ирка, или Георг,— тезка Их английского Величества.

Тем временем пан Мацешка пришел в себя и поспешил пояснить:

— Его величество не спрашивает об Иржи. Он хочет знать, как вы поживаете.

— О господи, Их английское Величество, пан король, как может поживать бедняк? Не будь этих ребят, я бы всю жизнь вел со счетом 0:0, а если иной раз и забил бы гол, то не иначе, как в офсайде.

Пан Мацешка побагровел, вытер со лба пот и соображал, как бы поделикатнее перевести это королю. Но, смущенный присутствием всего двора, он ничего не мог придумать и перевел английскому королю точно так, как Клапзуба изложил по-чешски. Король засмеялся и сказал:

— Как поживает пани Клапзубова? Она тоже с вами ездит?

— Сохрани бог, пан король. Порядочный футбол — это не управление королевством, тут женщинам делать нечего. Их английское Величество, не извольте обижаться, но настоящая игра в футбол посложнее управления государством.

— Так вы, милый Клапзуба, королей не жалуете?

— Нет, почему же, Их английское Величество, пан король. Господь бог послал людям всякое ремесло, а порядочный человек иной раз встречается и среди коронованных. Я бы никого не хотел лишать этой чести. Но как ремесло оно мне не по душе. Вот к примеру: мой покойный прадедушка служил в Пльзени, и он мне рассказывал, что там в давние времена каждый дом имел право варить пиво. Это право сохранилось за домами, даже когда в городе построили пивоваренный завод и никто уже не варил пиво дома. Прошло время, кое-какие дома разрушились, и от всей постройки остались одни ворота. Но владелец этих ворот до сих пор имеет право варить пиво. Он сроду не нюхал ни хмеля, ни солода, но это право за ним сохраняется — и деньги он получает. А все потому, что от предков ему остались ворота. Вот так и с королями. Варить за них должны другие, но деньги получают они и имеют на это право, потому что там да сям унаследовали какие-то ворота.

— Так, значит, милейший Клапзуба, вы королей ни в грош не ставите?

— Нет-нет, почему, Их английское Величество, пан король? Какой порядок заведет у себя народ, тот и хорош. Одна лошадь не выносит узды, а другая без шор обойтись не может. А в конце концов везти должна как одна, так и другая. Не в этом дело. Я только считаю, что играть в футбол — это вам не королевством управлять. Вот, к примеру: стоял бы пан король перед воротами — и вдруг нападающие не спеша подают прекрасный мяч. Вот тут пан король, тут мяч, а это ворота… И пан король собрал бы совет министров, чтобы все обсудить и решить, как лучше отбить мяч: носком или подъемом, в правый угол ве́рхом либо в левый низом. Черт возьми этот мяч! Хорошенький бы счет у нас получился!

Когда пан Мацешка все это более или менее точно перевел, Его Величество не мог удержаться от смеха.

— Вы большой шутник, пан Клапзуба,— сказал он наконец (по крайней мере так перевел Мацешка),— я бы взял вас в советники.

— А почему бы и нет, Их английское Величество, пан король,— разошелся старый Клапзуба.— В случае каких-либо затруднений пан король может приехать к нам в Нижние Буквички, и я придумаю какую-нибудь хитрость.

— Ну, шутки в сторону, пан Клапзуба! Я люблю говорить с людьми вашего склада, потому что их суждения всегда здравые и острые.

— Как и зубы, пан король! — заверил его Клапзуба.

— Заботы, которые обременяют нас в нашем высоком призвании, не маленькие. Например, после таких состязаний, как сегодняшнее, я частенько думаю, почему до сих пор футбол официально не признан наиболее совершенным выражением физических и духовных сил? Он требует столько самообладания, остроумия, сообразительности, согласованности, умения жертвовать собой — словом, столько индивидуального труда для пользы дела, что из всех видов спорта именно футбол можно считать лучшим образцом высокой культуры. Почему бы, например, каждому народу, вместо того чтобы содержать огромные армии, не заняться подготовкой первоклассных футбольных команд? А в случае какого-либо конфликта, который не удалось уладить мирными путями, послать бы, вместо войска, по одиннадцать игроков с каждой стороны — и они бы разрешили спорный вопрос.

— В таком случае,— сказал растроганно старый Клапзуба,— наше государство стало бы великой державой.

— Ну скажите, пан Клапзуба, разве не было бы так лучше?

— А пусть Их Величество, пан король, скажут: не взяли бы они клапзубовцев в союзники?

— Подумайте, как обстояло бы дело, выйди вы с сыновьями на футбольное поле защищать свою страну?

— Их английское Величество, пан король, честь имею доложить: было бы сто тридцать два к нулю. А может, и побольше, чем черт не шутит!

— Ну вот видите, милейший Клапзуба, вы прирожденный военный министр!

— Если на войне бить будут только бутсами по мячу… А иначе — сохрани бог. Лучше я останусь капралом у одиннадцати Клапзубов.

— Гм, послушайте, пан Клапзуба, вы сами воспитали своих сыновей?

— Сам, Их английское Величество, пан король, и если эти ребята чего-то добились, то лишь потому, что отцовская кровь — не водица и яблочко от яблони недалеко падает.

— Нас это весьма интересует по чисто личным соображениям. Когда начали поступать первые сведения о вашей команде и газеты наперебой сообщали подробности, однажды мы застали нашего сына, принца Уэльского, в глубокой задумчивости. На вопрос, что с ним, он ответил: «Король-отец, почему нету меня десяти братьев, чтобы я мог составить команду, как Клапзубы?» Мы очень любим нашего сына, принца Уэльского, и с радостью выполняем каждое его желание. Я тотчас же пошел в покои Ее Величества королевы, и, все как следует обсудив, мы пришли к заключению, что это желание трудно выполнимо. А теперь я подумал: не могли бы вы взять принца Уэльского в свою команду?

Старый Клапзуба вскинул голову и посмотрел в глаза английскому королю.

— Их английское Величество, пан король, оставим честь в стороне. Наверное, это и впрямь была бы большая честь как для семьи Клапзубы, так и для английского принца, но речь не об этом. Вопрос в том: как быть с ним? Своего умения мои сыновья добились упорным, тяжким трудом и по́том. Нынче нельзя продвинуться, ежели не выполнять своего дела старательно и добросовестно. Это относится к любому ремеслу. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Мои ребята как следует потрудились в футболе и сегодня всыпят вашим. И вдруг одного из них мне придется исключить из игры, чтобы его место занял парнишка, который, простите, пан король, унаследовал только английские ворота?

— Не думайте, милый Клапзуба, что он какой-нибудь замухрышка. Наши сыновья много занимаются спортом, и я только хочу, чтобы он прошел хорошую школу.

— Это другое дело, пан король. Если речь идет о его обучении, то мы могли бы его взять. У нас нет никаких тайн. Но я поставлю свои условия.

— Какие?

— Во-первых, для футбола у него должна быть подходящая фигура. Во-вторых, он должен жить в нашей семье так же, как любой из моих сыновей,— выполнять ту же работу, так же питаться и так же слушаться. С той минуты, как принц приедет к нам, он будет младшим Клапзубой, а принцем станет, когда уедет. Если он на это согласен, я могу взять его в команду запасным.

— Ваши условия нам подходят, пан Клапзуба. Ударим по рукам.

Клапзуба повел глазом в угол, где сидел худощавый, подвижной юноша, окинул взглядом его высокую фигуру и вынул трубку изо рта. Принц Уэльский годится для футбола, об остальном следовало договориться. В перерыве старый Клапзуба ударил по рукам с английским королем, и, когда клапзубовцы выиграли матч, в раздевалке их уже ждал принц Уэльский как будущий запасной игрок.

Вечером в королевском дворце состоялся большой прием, и, когда Клапзубы и их запасной игрок прощались с двором, английский король подарил на память старому Клапзубе красивую трубку. Клапзуба немного растерялся, но, чтобы не остаться в долгу перед английским королем, вынул из кармана свою старую фарфоровую трубочку с зеленой кисточкой и охотником, стреляющим в оленя.

— Их английское Величество, пан король,— сказал он при этом с чувством полного достоинства,— пенковой трубки у меня нет, но если эту вовремя прочищать, она будет тянуть не хуже других. Лучше всего в ней горит кнастр, смешанный с крещенским,— в любой табачной лавке они есть.

Английский король с поклоном принял трубку Клапзубы и подарил ее Британскому музею, куда на нее ездили смотреть все футболисты Англии, Шотландии и Ирландии. А старый Клапзуба велел погрузить чемоданы, и его команда вернулась в Нижние Буквички чемпионом Европы, и вместе с ними приехал новый запасной игрок — принц Уэльский.

VI

Испокон веков в деревне Нижние Буквички не было такого торжества, как в день возвращения семьи Клапзубы из путешествия с дипломом чемпиона в чемодане и принцем Уэльским в составе команды. Все газеты мира поместили подробную карту, на которой домик Клапзубы был отмечен жирным крестом, а в Буквички ездили специальные корреспонденты, чтобы сообщить миллионам читателей, как живется будущему английскому королю в глухой чешской деревушке. Но, как ни велико было любопытство цивилизованного мира, оно не могло сравниться с интересом жителей Нижних Буквичек к новому соседу. Из газет они узнали, кто к ним приедет, и в обоих трактирах целыми днями горячо рассуждали о том, какую встречу надлежит устроить принцу.

Но больше всех измучились старые бабушки, которые рассказывали детям сказки. В сказках было полно принцев и принцесс, и теперь дети приставали к бабушкам с расспросами насчет английского принца. Будет ли он тоже в золотой одежде, приедет в золотой карете или на белом коне с золотыми копытами, есть ли у него во лбу звезда, а на поясе алмазный меч, убил он уже дракона или только готовится к героическим подвигам? У нижнебуквичских бабушек от этих вопросов голова шла кру́гом. Они, бедняжки, сами никогда принца и в глаза не видели, и теперь вдруг все их сказки через неделю будут проверены, ибо дети сами увидят настоящего, живого принца с королевской кровью в жилах. Бабушки были очень смущены, но самая хитрая из них не растерялась.

— Дети,— сказала она однажды, когда малыши, да и взрослые, пристали к ней,— вы еще ни разу не спрашивали меня, в какой стране живут мои сказочные принцы и принцессы. А живут они в сказочной стране Трамтарии, что находится за высокими горами, за глубокими морями. В Трамтарии все в точности так и есть, как я вам рассказывала. Принцы там ходят в золоте, а у принцесс во лбу звезда горит, королевы прядут лен на золотых прялках, а короли делят свое королевство между зятьями, звери там советуют и помогают своим господам, а глупый Гонза всегда выходит победителем. И живут там в горах свирепые драконы, а города затянуты черным либо красным сукном, и в дремучем лесу течет родник живой и мертвой воды. Далеко-далеко та страна Трамтария, так далеко, что туда еще ни один человек не добирался. Пароходы туда не доплывают, самолеты не долетают; только малые дети, если они послушные, могут попасть туда вечером, когда закроют глазки: ангел перенесет их через глубокие моря. Они видят все чудеса, о которых я вам говорила, но, вернувшись, забывают, где были и что видели, и вспоминают об этом только через много лет, когда становятся такими старыми, как я. Тогда они рассказывают об этом малышам. Вот почему счастливая страна Трамтария известна лишь вам, малым, да нам, старикам. Остальные люди знают только обычный мир, где почти не осталось королей и принцев, а те, что есть, в золоте не ходят, тот мир, где человек сам должен о себе заботиться и никакой муравей ему в беде не поможет, где Гонзе нужно быть очень хитрым и ловким, чтобы добиться успеха. Англия — самая обыкновенная страна; за сколькими горами она лежит, я не скажу, но пан учитель говорил, что между нами и Англией только одно море. И живут там люди такие же, как у нас, и их принц почти не отличается от сына управляющего Еника, который учится в Праге на доктора.

Вот так бабушка Навратилова защитила сказки, но дети ей не очень-то поверили. Они не сомневались, что английский принц все же будет выглядеть иначе, чем обычный студент, и в субботу, когда Клапзубы должны были приехать, дети не стали обедать и помчались на вокзал.

Народу там собралось превеликое множество, со всей округи потянулись люди поглядеть, как выглядят английский принц и буквичский бедняк, который ухитрился разговаривать с английским королем.

И вокзал, и дорога к нему были забиты до отказа, а мальчишки устроились на ветвях рябины. Когда поезд подходил к станции, они уже издали увидели старого Клапзубу, который стоял на нижней ступеньке вагона и с довольным видом попыхивал из королевской трубки.

В это время оркестр пожарных заиграл гимн «Где родина моя», старая Клапзубова громко расплакалась, все женщины тоже плакали вместе с ней, полицейский выстрелил за вокзалом из мортиры, мальчишки кричали «ура-а-а!» и «привет!» — словом, было гораздо торжественнее, чем во время возвращения вамбержицких паломников. Старый Клапзуба довольно ухмылялся и махал своей бараньей шапкой, пока поезд не остановился. Тогда он соскочил с подножки и сразу направился к плачущей Клапзубовой.

— Черт возьми, вот это подача! Мать, ты плачешь, словно на похоронах!

Клапзубова, всхлипнув, упала ему на грудь, едва не выбив у него королевскую трубку. Тем временем из вагона стали выходить ее сыновья. Каждый чемодан несло по двое ребят, и только Гонза выступал впереди с большим сундуком. Последним выскочил из вагона еще один паренек в такой же дорожной кепке, как и остальные, и он тоже нес свой чемодан сам. Все ребята из Буквичек разинули рты, и «ура» замерло у них на губах.

Этот двенадцатый, с чемоданом, в кепке да еще чумазый, и был английский принц. Бабушка Навратилова была права: принцы в раззолоченных одеждах теперь и впрямь остались только в Трамтарии.

Мальчишки тут же передрались. Каждому хотелось нести чемодан Клапзубов, а больше всего — помочь принцу. Но старый Клапзуба прикрикнул на них. Клапзубовцы до сих пор все делали сами, и теперь их никто не должен обслуживать. И мальчишкам осталось только потолкаться около своих героев и в лучшем случае дотронуться до их одежды. Несмотря на все торжество, не только клапзубовцы сами несли свои чемоданы, но также и английский принц.

— В этом есть своя задумка,— объяснял позднее старый Клапзуба в трактире.— Их английское Величество отдало мне своего сына в учение, а я еще не видывал, чтобы ученикам прислуживали. Если уж ты как ремесленник пустился в путь, так носи свою котомку сам. Наилучший король тот, у которого меньше лакеев, но, говоря по совести, лучше не иметь никакого короля, даже самого наилучшего.

VII

Жители Нижних Буквичек быстро привыкли к присутствию знатного юноши и к частым визитам любопытных иностранцев. В простой, сдержанной и размеренной жизни ребят Клапзубы не имели места форс и пышность. Принц Уэльский жил среди них как равный, ему не делали никаких поблажек, но и не обижали. В первый же день старый Клапзуба тщательно осмотрел принца, проверил его мышцы, дыхание и сердце, а увидев, что принц бегает на короткие и длинные дистанции как заяц, остался доволен, потрепал его по плечу и приступил к тренировкам. С весны до поздней осени принц с командой был на футбольном поле или в походах по лесу, зимой иногда ходили на лыжах и катались на санках, а остальное время тренировались в сарае. За месяц принц так научился говорить по-чешски, что мог объясняться с братьями, и у них наступило веселое житье, ибо двенадцать молодых парней, полных силы и здоровья, были отменными шутниками и проказниками. А в их компании больше всех балагурил сам старый Клапзуба, но только после окончания ежедневных занятий. Во время тренировки он не делал никаких скидок и не разрешал передышек; это и впрямь была изнурительная работа, и нередко после нее у принца все мышцы болели. Да, его отец был прав, когда заверял старого Клапзубу, что задатки у юноши хорошие. Он выдержал тяжелое начало и через полгода ничем не отличался от ребят Клапзубы: грудь колесом, спина прямая, плечи широкие и крепкие, ноги упругие и подвижные в суставах, как у танцора, тело гибкое, как у кошки, и сильное, как у зубра,— и неудивительно, что его большие фотографии в английских газетах сопровождались статьями, полными похвал в адрес старого Клапзубы и признания его метода тренировки.

А что было, когда этот неумолимый страж своей команды ввел английского запасного в настоящую игру!

Газеты всего мира обсуждали его выступления, и папаша Клапзуба получил такую рекламу своей команды, какая ему и во сне не снилась. Со всех сторон съезжались учителя, тренеры и прочие специалисты, чтобы узнать от Клапзубы, как следует готовить игроков к состязаниям. Многое они усвоили, но главной тайны Клапзубов так и не раскусили. Она заключалась в их духовном и физическом превосходстве, в той решительной и бескорыстной самоотверженности, с какой они помогали друг другу, в подлинном, истинном братстве, о котором старый Клапзуба им никогда не говорил, но которое всегда в них воспитывал, и оно-то в первую очередь и приводило их к победе.

Все больше и больше разносилась по всему миру слава непобедимой команды, и всюду с ними был королевский запасной игрок, чтобы в случае надобности заменить кого-нибудь. Так прожил принц с Клапзубами неразлучно два года — до тех пор, пока его не вызвали в Англию продолжать образование. Он сердечно, чуть не плача, распрощался со своими друзьями и уехал, но Клапзубов забыть не мог и пользовался каждым случаем, чтобы сыграть с ними. А теперь он регулярно играл в команде хаддерсфилдского клуба и был самым популярным центральным нападающим Англии. Принц все время жил в атмосфере спорта, и, когда настало время приступить к управлению королевством, его в полном смысле слова призвали на трон со стадиона. Нелегко ему было расстаться со своими товарищами по клубу и оставить шумную жизнь на зеленом поле.

Первым делом новому королю надлежало произнести тронную речь. Совет министров заседал всю ночь, чтобы приготовить первое выступление Его Величества. В нем было необходимо упомянуть о всех политических проблемах, и министры изрядно попотели, чтобы изложить их как можно дипломатичнее. Когда утром премьер-министр, испросив у молодого короля аудиенцию, наипокорнейше собирался вручить ему текст тронной речи, Его Величество остановил его на первой же фразе.

— Благодарю вас, дорогой премьер, но свою тронную речь я уже написал сам. Возможно, она не отличается дипломатической тонкостью, но зато выдержана в чисто английском духе.

Его Величество вынул из кармана блокнот и прочел:

«Моим народам!

Торжественно приступая к политической игре, мы хотим сегодня напомнить нашему народу правила, которыми будем при этом руководствоваться. Придерживаясь славных традиций, Англия всегда остерегалась попадать в положение вне игры. Мы хотим остаться верными этому почетному завету предков и обещаем мужественно и самоотверженно защищать честь своего флага и в случае опасности прибегать к ауту или в крайнем случае к угловому. Обещаем воздерживаться от грубой игры и не ставить свой народ под угрозу военного пенальти.

Мы будем стараться проводить комбинацию тремя нападающими, считая при этом финансы лучшим форвардом, а торговлю и промышленность лучшими инсайдами Англии. Мы будем неуклонно заботиться о безупречной сыгранности между всеми слоями общества и отдадим предпочтение короткой передаче перед авантюрной системой поспешных бросков. Мы постараемся следить за тем, чтобы не забывали играть головой, и надеемся, что со временем, когда небесный судья даст нам последний свисток, счет Англии будет высоким и каждый признает, что мы вели игру честно.

Да поможет нам бог!

Гип-гип-ура, гип-гип-ура, гип-гип-ура!»

VIII

Нижнебуквичской бабушке Навратиловой удалось защитить старые сказки, но на Западе, за океаном, в Америке, со старыми сказками дела обстояли плохо. Там даже у крошечных карапузов были свои маленькие автомобильчики, а мальчуганы постарше уже мастерили радиоприемники и все без исключения увлекались только спортом. И потому там дети не проявляли большого интереса к сказкам о счастливых принцах и несчастных принцессах; когда им начинали говорить, что жил однажды бедный мальчик, они сразу перебивали рассказчика вопросом, а за какой клуб играл этот мальчик. И американские дедушки и американские бабушки, которые уже не могли приспособиться к новому времени, хватили немало горя со своими внучатами. Им никак не удавалось приохотить малышей к сказкам.

Но один дедушка додумался. В штате Орегон жила чешская семья, поселилась она там лет двадцать пять назад, и был у них дедушка, большой шельмец, который умел ладить с ребятами. Он всегда слушал, о чем это мелюзга говорит, и узнал, что они сейчас интересуются только одним — какой-то командой Клапзубы. В это время и впрямь слава этой команды была так велика, что на другом полушарии каждый из клапзубовцев казался сказочным героем.

Однажды орегонский дедушка сказал себе: «Ну погодите, ребята, уж я придумаю вам сказку!»

И когда вечером ребята прибежали к нему и попросили что-нибудь рассказать, орегонский дедушка усмехнулся и начал:

— О команде Клапзубы вы уже слышали, а? Ну, это хорошо. А знаете ли вы, какие приключения были у их дедушки со свистком? Что? Не знаете? А это занятная история! Послушайте: дедушка нынешних Клапзубов — царство ему небесное — в молодости был бедняком, у его родителей не было даже той лачуги, где позднее родились нынешние прославленные клапзубовцы. Они были бедны, как мыши в разрушенной церкви, где даже свечки поглодать не сыщешь. А когда их сынок, тоже Гонза — как и его внук-вратарь,— увидел, что дома не к чему руки приложить, пришел к отцу и сказал:

«Отец, вы сами тут еще кое-как перебьетесь, а мне здесь делать нечего, только даром ваш хлеб ем. Пойду-ка я по белу свету — работы там много, что-нибудь и для меня найдется, а когда вернусь, так вам еще денег принесу».

Против этого отец ничего не мог возразить. Мать, конечно, всплакнула, но какая же мать не заплачет, расставаясь с сыном… Отрезали ему краюху хлеба, вырезали в середине дыру, положили в нее кусочек масла, который старая Клапзубова раздобыла в деревне, накрыли сверху вырезанным куском — вот и все сборы. Гонзу трижды перекрестили, дважды поцеловали, и он, не согнувшись под такой ношей, отправился в путь. Вырезал он себе из ветки палку, а когда ему становилось тоскливо, насвистывал в такт шагам, и время в дороге шло быстро и незаметно. Перевалил парень один холм, перевалил другой, третий и пришел в огромный дремучий лес, из которого никак не мог выбраться. Дело было к вечеру, а он все еще бродил в чаще, и так ему захотелось есть, что в желудке заурчало на все лады. Когда Гонза убедился, что до селения ему не добраться, уселся он у дороги под деревом, вытащил краюху, нож и начал резать хлеб и мазать его маслом. Вдруг откуда ни возьмись вырос перед ним старичок и говорит:

«Ты захотел есть, а я — еще больше! Дай мне кусок хлеба, Гонза!»

Гонза удивился было, откуда взялся дед, но, увидев, какой он бедный и худой, подал ему краюху и нож и сказал:

«Отрезайте, дедушка, и мажьте, чтобы вкуснее было».

Старичок взял хлеб, отрезал ломоть, намазал маслом и поел.

«Куда путь держишь, Гонза?» — спросил он потом.

«Сам не знаю, куда глаза глядят. Ищу работу, да вот никак из лесу не выйду».

«Сегодня-то, ясно дело, не выйдешь. Уже ночь, а лесу конца-края нет. Лучше всего здесь переночевать».

«А вы, дедушка, что будете делать?»

«Я лягу с тобой, если не прогонишь».

«Нет! Подождите, я вам нагребу сухого листа, чтобы помягче было».

Гонза встал, нагреб целую охапку сухих листьев и сделал из них старичку постель. Затем они улеглись и заснули. В полночь старичок проснулся, зуб на зуб у него не попадает.

«О… о… о… холодно мне… холодно!»

Гонза открыл глаза и сказал:

«Возьмите мою куртку, дедушка, согреетесь немножко!»

«Спа… спа… сибо тебе, Гонзичек… Ох, теплая-то какая, я вмиг согрелся».

Старичок опять уснул, но теперь замерз Гонза.

Однако он ничего не сказал, зарылся в листья, а на восходе солнца вскочил и пробежался по лесу, чтобы согреться.

Старичок спал долго, а Гонза тем временем насобирал черники и земляники, чтобы накормить его. Не больно сытная была еда, но старичок поел с удовольствием. Затем оба поднялись и пошли. Через час пришли они к перекрестку.

«Гонза,— сказал старичок,— здесь наши пути расходятся. Ты повернешь налево и вскоре придешь к большому городу, а я — направо. А за твою доброту ко мне, за то, что ты разделил со мной хлеб, ложе и отдал куртку, я дам тебе вот этот свисток. Береги его, он принесет тебе счастье».

И старичок подал парню небольшой свисток. Гонза подумал: «Какое счастье в свистке?» Но, не желая обидеть старичка, взял свисток, и они распрощались. Когда Гонза отошел на несколько шагов, захотелось ему на свисток поглядеть, вроде он тяжелым показался. Вытащил свисток из кармана и ахнул — свисток был из чистого золота! Слишком дорогой подарок за кусок хлеба с маслом! Гонза повернулся, мигом добежал до перекрестка. Но старика и след простыл, хотя дальше двадцати шагов он никак не мог уйти. Гонза кричал, но ему отвечало только эхо. Старичок исчез так же внезапно, как вчера появился.

Гонза вернулся на свою дорогу и пошагал дальше, немало дивясь всему случившемуся. Через час вышел он на опушку леса. Перед ним открылся обширный незнакомый край, с городом посередине. Все дороги к нему были полны людей и повозок, и только та, по которой Гонза вышел из леса, была почти пуста, но и на ней ближе к городу толпились люди, и Клапзуба увидел там футбольную площадку. Направился он туда, и когда подошел совсем близко, то услышал, что игроки ругают судью, который не явился, а больше ни у кого свистка не оказалось.

«У меня есть свисток!» — сказал Гонза.

«Тогда будь у нас судьей»,— предложили игроки.

Только Гонза хотел сказать, что судить не умеет, как вдруг свисток сам засвистел и игроки тотчас выстроились.

«Что за притча?» — подумал Гонза, но не успел оглянуться, свисток свистнул вторично, и игра началась. Гонза только бегал по полю, стараясь не мешать игрокам и не попасть кому-нибудь под ноги. Больше ему делать было нечего, всем руководил свисток. Он свистел ауты, угловые, положения вне игры, отмечал голы, игру рукой, начало и конец тайма и резким свистом давал знать о неправильной игре или грубости. Как бы ни были хорошо замаскированы толчок, подножка или пинок в ногу, свисток каждый раз свистел так пронзительно, что виновник, испугавшись, даже не отпирался. Все это заметили и говорили:

«Вот это судья! Ничего не упустит! На игроков даже не смотрит, а все замечает. Да, такого судьи мы еще и не видывали».

По окончании матча болельщики вместо вратаря, как было принято, подхватили на плечи Гонзу и несли его до самого города. Председатели клубов пригласили его на банкет, и Гонза, который весь день голодал, наелся и напился до отвала. На этом счастье его не кончилось. Через неделю в городе должен был состояться матч на первенство, и велись бесконечные споры насчет судьи. Каждая сторона утверждала, что судья подсуживает противнику, и в конце концов все его стали ругать, и судья был рад, что публика его не избила. А теперь нашелся чужой человек, который судит очень справедливо. И на том банкете подошли к Гонзе и просили его остаться в городе еще на неделю.

«Боже мой,— сказал Гонза,— отчего бы мне не остаться, но на что я буду здесь жить?»

«Об этом не беспокойтесь, пан Клапзуба,— отвечали ему посредники,— вы будете обеспечены и едой, и жильем, да еще получите приличные суточные».

Гонза не знал, что это за «суточные», но понял, когда ему каждый вечер стали выплачивать по два гульдена на карманные расходы. Не нуждаясь ни в чем, Гонза деньги не тратил, а, получив их, распарывал подкладку куртки и зашивал туда свои «суточные».

Через неделю он всем на удивление прекрасно судил и этот матч. Все поражались, как судья, почти не следя за состязанием, не упускает ни одного промаха. Золотой свисток оказался волшебным, и Гонза понял, что старичок, о котором он позаботился, не был простым смертным.

Да, свисток, в самом деле, принес Гонзе счастье. В перерыве между таймами к нему обратились директора другого клуба и позвали в свой город, на следующий день все газеты превозносили судью до небес, и его нарасхват приглашали судить матчи то там, то сям. Гонза уже без стеснения ездил и судил, а так как парень он был с головой, то быстро уразумел все правила футбола, и из него вышел судья, какого еще свет не видывал. Гульдены в куртку он уже не зашивал; наоборот: купил себе новый костюм и выглядел господином. Золотой свисток служил ему верой и правдой, ибо характер у Гонзы не изменился, и он оставался таким же добряком, каким вышел из дому.

Но бывало, что свисток оказывал ему медвежью услугу. Он был неумолим и со всей строгостью судил не только на стадионе. Вот тогда-то Гонза понял, что, выводя неправду на чистую воду, можно нажить себе неприятности. Первый раз это случилось в канцелярии одного клуба. Гонза сидел в кресле, отдыхал в перерыве, и в его присутствии секретарь клуба вел переговоры с представителем другого клуба.

«Договорились,— сказал один из них.— На следующей неделе наши команды встречаются в постоянном составе».

«Согласен»,— ответил второй, и вдруг — фьюиии! — золотой свисток в кармане Гонзы начал свистеть, потому что представитель соврал: его клуб уже взял себе нового крайнего нападающего.

Дельцы вздрогнули и посмотрели на Гонзу, а он покраснел как рак.

«Пан Клапзуба, в следующий раз этого не делайте,— строго сказал ему позднее секретарь.— Мало ли что вы можете услышать в наших клубах, но выдавать наши махинации не годится».

«Извините,— оправдывался Гонза,— я свистнул как-то ненароком. В следующий раз буду осторожнее».

Но что он мог поделать? Стоило в его присутствии совершиться какой-нибудь несправедливости, как золотой свисток тут же подавал из кармана свой голос. Гонза нередко впадал в отчаяние, а однажды из-за строгости свистка даже попал в переделку. Как-то, ничего не подозревая, шел он по улице и увидел остановившийся возок, который лошади не могли поднять на крутой склон. По обе стороны стояли кучера и колотили лошадей кнутовищами. Гонза еще не успел сообразить, что происходят, а свисток уже — фьюиии, фьюиии — начал обличать грубость. Кучера оглянулись, увидели Гонзу и накинулись на него.

«Ты чего здесь свистишь? Хочешь позвать полицию? Вот мы тебя!»

И они, размахивая кнутами, бросились к Гонзе, так что он едва ноги унес, а свисток из кармана вновь засвистел — ведь это была еще большая жестокость: двое гнались за невиновным.

И чем дальше, тем больше было у Гонзы неприятностей из-за золотого свистка. Чем больше находился он среди людей, тем чаще свисток свистел, особенно когда Гонза бывал в больших городах; в этих огромных муравейниках свисток пищал и свистел непрестанно. Гонза целыми днями ходил по улицам, но не встречал ни одного справедливого и честного человека. Только он вступал с кем-нибудь в разговор, как на третьей фразе свисток предупреждал, что незнакомец лжет. Гонзу все это очень огорчало. И, сидя вечером в своей комнате, он сказал сам себе: «Боже мой, мир так велик, а столько в нем несправедливостей. Видно, на земле нет ни одного порядочного человека».

Произнес он это с грустью и горечью, но не успел договорить, как в кармане раздался слабый укоризненный писк. Гонза смутился. Выходит, он сам сказал неправду и обидел кого-то своим недоверием. Конечно, свет ведь не без добрых людей. Гонза задумался. В комнате уже стемнело, и перед его взором возникли Нижние Буквички, отец с матерью, которые от зари до зари трудятся не покладая рук, из нужды никак не выйдут, но никогда никого не обманывают. И Гонза затосковал по дому, родным местам, по честной бедности своих земляков. И сразу ему опротивело его сытое, привольное житье. Зачем жить здесь по-господски, если из-за своих честных поступков только наживешь врагов? Родина — это, дорогие мои, другое дело, там золотой свисток может пойти в отставку.

Гонза встал, зажег свет и подсчитал свои сбережения. Накопил он не густо, ничего не поделаешь, даже государственный судья не составит себе состояния, а тем более футбольный, но все же несколько сотен у него набралось.

Гонза, не раздумывая, уплатил хозяину гостиницы то немногое, что был должен, и тут же помчался на вокзал, сел в поезд и отправился домой, в Чехию, к маменьке. Она от радости едва не задушила его в объятиях. А что было, когда он вытащил свои деньги! Клапзубы сроду столько не имели. Гонза с отцом сразу договорились, на другой день купили участок земли возле леса и через месяц начали там строиться. Когда домик был готов, Гонза женился, и не прошло года, как у него родился сын. Это и был отец нынешних Клапзубов. А старый Гонза Клапзуба больше никогда не ездил по свету белому. Он жил со своей семьей честно и справедливо, а золотой свисток лежал в сундуке под праздничной шляпой и в самом деле никогда больше не свистел.

Когда спустя много лет старик умер, домашние вспомнили, что вроде был у него золотой свисток. Полезли в сундук, но свистка и след простыл. Он исчез вместе с Гонзой Клапзубой и сослужил ему последнюю службу.

Послушайте, что произошло. Пришел Гонза Клапзуба к небесным вратам и постучал в них. Наверху чуть приоткрылась форточка, и чей-то сонный голос пробурчал:

«Кто меня тут будит?»

«Это я, Гонза Клапзуба из Нижних Буквичек. Хотел бы попасть в рай…»

«Как, говоришь,— Гонза Клапзуба?»

«Да».

«Обожди, сейчас посмотрю».

Святой Петр закрыл форточку, взял большую книгу, где значились все грешники, и посмотрел список на букву К. Да, видно, спросонок все напутал: вместо «Клапзуба Гонза, Нижние Буквички», прочел на предыдущей строчке «Клапзуба Якуб, Верхние Буквички». Это был скупой крестьянин, скряга ненасытный, жадный и жестокий скопидом. Святой Петр опять открыл форточку и сердито крикнул:

«Здесь тебе нечего делать. Всю жизнь скряжничал — марш в пекло!»

И тут же захлопнул форточку. У старого Клапзубы на глаза слезы навернулись: он всю жизнь скряжничал?! Какая несправедливость…

Но он даже не успел додумать свою мысль до конца. В ту минуту, когда святой Петр выкрикнул свое несправедливое решение, золотой свисток, о котором Гонза совсем забыл, начал свистеть. Он выскочил из кармана и принялся летать перед вратами небесными — и чем дальше, тем громче и пронзительнее свистел. Этот свист разнесся по всему небесному своду; от звезды к звезде, от солнца к месяцу и вниз, к земле, несся жуткий свист, пробирающий до костей. Иисус проснулся от свиста, богородица заткнула уши, бог-отец нахмурился, а вокруг уже гремел гром, сверкали молнии, и ангелы летали, как испуганные голубицы, и среди грома и свиста, сумятицы и блеска молний послышались строгие слова всевышнего:

«Петр, Петр, с кем-то поступили несправедливо!»

Святой апостол, и без того оглушенный, продрал как следует глаза, еще раз выглянул на улицу и не удержался от деликатного проклятия:

«Черт возьми… ведь это Гонза!»

Он сразу выскочил из своей каморки открывать ворота, и в тот же миг свисток — фюит — прекратил свой ужасный свист, тучи и молнии исчезли, над воротами засияла радуга, и Гонза Клапзуба, который никогда никого не обижал, взошел на небо, где маленькие ангелы кувыркались от радости, что все так хорошо закончилось. А когда Гонза посмотрел вблизи на святого Петра, то ахнул: это был тот чудесный старик, с которым он в свое время встретился и от него-то получил в подарок волшебный свисток. Теперь Гонза отдал ему свисток — зачем он ему в раю? Здесь он увидел ангелов, иногда поигрывавших в футбол, и они с радостью позвали его судить их матчи. Ho не забывайте, что это была райская игра — никакой грубости, никаких подножек; ангелы летали кругом, раскланивались, и один другого просил ударить по мячу. Будучи нежного сложения, ангелы вряд ли смогли бы сдвинуть мяч с места, если бы, к счастью, у мяча не было таких же крылышек, как у них, и он сам не летал бы от одних небесных футбольных ворот к другим…

Вот какую сказку выдумал орегонский дедушка, и все ребята признали ее «подходящей».

IX

Нестор чешских поэтов — Винценц Кабрна — уже давно покоился под надгробным камнем в Славине ^{45}, но его гимн, посвященный команде Клапзубы, победно гремел на всех стадионах Европы и Америки. Клапзубы были героями всех народов Старого и Нового света.

На зеленой спортплощадке Белых линий тьму найдешь, Коль играть захочешь с нами, Много горя ты хлебнешь.

Сколько ветров подхватывало песню, исполняемую одиннадцатью глотками Клапзубов! Сколько миллионов людей дрожало, предчувствуя поражение, когда над зеленым полем разносились далеко не нежные, но впечатляющие слова Кабрны:

Миг прошел, вратарь проворный Даже охнуть не успел, Как от нашего удара Мяч в ворота к ним влетел.

А сколько команд на континенте и островах чувствовало, как падают их шансы, когда звучал неумолимый припев:

Стоп! Гляди! Бац! Низом веди! Стоп! Бац! Считай! Гол не пропускай!

Не было никакой надежды победить Клапзубов, но извечная неугасимая мечта доказать невозможное, являющаяся самой прекрасной чертой спортивного духа, побуждала все команды к новым и новым попыткам. Кроме того, публика хотела видеть клапзубовцев, хотела наслаждаться их игрой и мастерством. Поэтому и в клубах шли бесконечные закулисные споры о том, кто из них будет играть с буквичскими футболистами, а кто этой чести не удостоится. Все старались опередить друг друга со своими предложениями и повышали гонорары, так что вскоре старый Клапзуба улыбался во весь рот, подсчитывая денежки, которые со всего света текли в его шкатулку.

Родная халупка по-прежнему стояла на опушке, как и в то время, когда он начал тренировать своих ребят, но теперь она была хорошо отделана, вычищена и походила на уютное гнездышко. Но зато ближайшие окрестности сильно изменились. На лугу, где в свое время впервые взлетел мяч, подброшенный ногой Клапзубы, была построена образцовая спортивная площадка для тренировок, с раздевалками, гимнастическими залами и душевыми. Секретари и председатели всех клубов съезжались посмотреть на образцовое устройство стадиона. Старый Клапзуба постепенно скупил соседние участки, чтобы для каждого сына выстроить домик. Это были небольшие особнячки в несколько комнат, с садиком и двориком,— словом, семейная колония, возбудившая в округе много всяких толков, а ее фотографии появились во всех иллюстрированных журналах мира. Ребята не понимали, зачем отец затеял эту стройку. Им прекрасно жилось вместе и никогда не приходило в голову расстаться и зажить самостоятельно.

— Пока вам этого не понять,— отвечал старый Клапзуба на их возражения,— но придет времечко, когда эти домики будут для нас находкой!

И он продолжал строить, возводить и отделывать, невзирая на то, что для сыновей его не было ничего более приятного, как растянуться всем вместе на сене или переспать в сарае на соломе. Они стали взрослыми, и даже самый младший догнал Гонзу ростом и был так же широк в плечах. Теперь отец уже не столь упорно тренировал их, но они сами занимались не меньше, чем в те времена, когда стремились попасть в первую лигу. Лишь иногда, обычно накануне матча, вместо тренировок ребята совершали дальнюю прогулку.

Однажды, отправившись в лес, они шли несколько часов, распевая песни и насвистывая. У каждого в кармане лежал ломоть хлеба с маслом, питьевой воды в лесных родниках было сколько угодно, и ребята, имея все, что надо, шагали веселые и довольные. Через несколько часов лес начал редеть, между темными стволами деревьев показались полоска пашни и зеленая площадка луга. Оттуда доносились мальчишеские голоса, то и дело звучали гулкие удары, значение которых не вызывало у Клапзубов никаких сомнений: мальчишки играли в футбол.

Клапзубовцы переглянулись, и у них чуть слюнки не потекли. Неплохо бы после такой прогулки полчасика поиграть!

Всем сразу захотелось погонять мяч. Они вышли из леса. В самом деле, несколько деревенских ребятишек играли в футбол, как обычно играют мальчишки: одна штанина поднята, рукава засучены, футбольные ворота сделаны из снятых курток, пограничные черты проведены мысленно и являются поводом для крика, так же как споры, прошел ли мяч выше ворот или в самом деле был гол. Играли со всем мальчишеским азартом, но самое главное, у них был отличный, хорошо надутый кожаный мяч, и клапзубовцы, выйдя из леса, сразу жадно уставились на него. Однако и игроки заметили пришедших. Один из них только что собирался вбрасывать мяч, но, повернувшись, увидел молодых людей на опушке леса. Руки с мячом опустились, он уставился на лес, и с губ сорвалось одно слово, в котором звучали благоговение, испуг и удивление.

— Клапзубовцы!

Остальные вздрогнули, игра тотчас прекратилась. Ребята сгрудились, не спуская глаз со своих героев. Только один мальчишка — это был владелец мяча — не растерялся. Он жил не в деревне, а в городе, был опытнее других и привык ко всяким знаменитостям. Как только он узнал, кто они такие, то крикнул мальчишкам:

— Свистка не было, продолжаем игру!

Преисполненный мальчишеской гордости, он не мог допустить, чтобы игра прекратилась из-за прихода взрослых. Тем более если это клапзубовцы; честь им и слава, но игра есть игра, и нам нет дела до зрителей. Пусть клапзубовцы видят, что мы играем так же самоотверженно, как они! И пусть знают, что как на зрителей нам на них начхать!

— А ну вас ко всем чертям, давайте играть!

Но городской парнишка напрасно кричал и сердился. Его партнеры словно остолбенели. Особенно, когда клапзубовцы направились прямо к ним.

— Дайте нам ненадолго мяч, ребята! — обратился к ним Гонза Клапзуба.— И сыграйте с нами.

Деревенские ребята опустили глаза. Одни растерянно улыбались, другие пяткой били по траве. Тот, что собирался вбросить мяч, разжал руки, и мяч упал на землю.

— Чей мяч? — спросил Гонза.

— Мой! — задорно крикнул городской мальчик и, подскочив к мячу, схватил и зажал его под мышкой, словно защищая.

— Нам бы хотелось сыграть,— сказал Гонза.— Примите нас в игру!

Наступило молчание. Мальчишки искоса посматривали на своего городского товарища. Побледнев, он стоял выпрямившись и смотрел клапзубовцам прямо в глаза. Затем набрался смелости и ответил сдавленным голосом:

— Не пойдет. Мы с вами играть не можем.

— Почему? Боитесь поражения? Мы разделимся.

— Поражение — для нас не позор. Но играть с вами мы не можем.

— Почему же? Скажи.

— Так. Потому.

— Это не ответ. Объясни почему?

Мальчишка еще более побледнел и выкрикнул:

— Потому что вы профессионалы!

— Что?

— Да, вы профессионалы, и поэтому мы с вами играть не можем. Мы играем ради чести, а вы — ради денег. Я с вами не желаю иметь дела.

Клапзубовцы с изумлением посмотрели друг на друга, а затем на мальчишку. Этого им еще никто не говорил. Младший из них покраснел от злости и хотел наскочить на забияку, но Гонза удержал его. Дело в том, что клапзубовцы об этом никогда не думали. Им даже в голову не приходила мысль о деньгах. Когда они подросли, отец научил их играть в футбол, и они играли, следуя его советам. Игра была их страстью, они играли там, куда их привозил отец, и, кроме желания выиграть, ни о чем другом и не помышляли. Победить соперника — была основная цель игры, притом победить честно, без грубости. В этом заключалась для них радость игры. Какое отношение имели к этому деньги? Они никогда не говорили об этом с отцом, и их никто еще до сих пор не укорял, кроме вот этого веснушчатого парнишки с завернутой штаниной, судорожно ухватившегося за свой мяч, явно готового скорее вступить в драку, чем уступить.

Гонза Клапзуба, капитан непобедимых Клапзубов, был смущен. Видимо, в словах мальчишки была доля правды, но в эту минуту Гонза не мог додумать все до конца. Его понятия были уничтожены одной фразой: «Мы играем ради чести, а вы — ради денег». Правда это или нет? Все его существо восставало против этого. Никогда в их команде не ощущалось жажды денег, даже намека на это не было. Они всегда играли ради чести, но, вспомнив о тысячных ассигнациях в отцовской шкатулке, Гонза с ужасом понял, что ему нечего сказать в свою защиту.

Минута мучительного раздумья прошла. Гонза поднял голову и посмотрел веснушчатому мальчишке в глаза.

— Паренек,— сказал он медленно и необычно серьезно.— Все далеко не так, как ты себе представляешь. Правда, за игру нам платят, но мы никогда не играли ради денег. Я понимаю, что трудно объяснить, когда нет доказательств. Не хочешь играть — не играй, принуждать тебя не будем, но запомни сегодняшний разговор и следи за нами. Возможно, что мы когда-нибудь встретимся — и тогда сможем лучше тебе все растолковать. Прощай!

Гонза Клапзуба повернулся и зашагал к лесу, сопровождаемый десятью братьями, и все чувствовали то же, что и он. Они скрылись из глаз удивленных мальчишек и четверть часа шли по лесу необычно быстрым шагом. Затем Гонза остановился, посмотрел на братьев и сказал:

— Ребята, сегодня команда Клапзубы впервые потерпела поражение, и сразу со счетом 4:0. Этот веснушчатый мальчишка оказался классом выше.

Десять клапзубовцев молча кивнули, ибо это сказал их капитан и они ничего не могли ему возразить.

X

Случай с веснушчатым мальчишкой не прошел так просто. Клапзубовцы об этом даже не заикались, но от их живости не осталось и следа. Прошло время, когда на тренировках они стремительно гоняли мяч или проводили целые вечера, придумывая новые трюки и неожиданные комбинации. Исчезла их обычная веселость, бурная радость от состязаний и побед. Они ходили угрюмые, все упражнения выполняли механически, по привычке, и матчи, на которые старый Клапзуба привозил их в дни, отмеченные в календаре, проводили как мучительную обязанность. Их игра по-прежнему была совершенной и виртуозной, их техника и сыгранность все еще ошеломляли, но в их напоре и мастерстве уже не было захватывающего огонька. Разница в игре команды была так разительна, что, несмотря на все победы, это не укрылось от внимания редакторов спортивных газет.

«Клапзубовцы устали,— писал почтенный А. Э. Уильямс в «The Sportsman».— Не будем обманываться неизменно блестящими итогами их побед. Цифры — сухая формула, которые весьма неточно показывают соотношение сил и совершенно не дают представления о ходе игры. А она у этих мастеров изменилась. Рассеялись всесильные чары, которыми они в свое время завораживали не только противника, но и публику, неописуемые чары бодрости и задора. И неудивительно. Все, что повторяется бесконечно, теряет привлекательность и становится механическим. Мы наблюдали это у всех профессионалов Соединенного Королевства. Только любительский спорт, чистый и бескорыстный, требуя самоотверженности, дает взамен самое прекрасное, что может дать физкультура,— спортивный дух. Всякая другая форма спортивной деятельности ведет к духовному опустошению. Безусловно, команда Клапзубы самая благородная из всех профессионалов, когда-либо игравших на зеленом поле; благодаря прекрасному воспитанию игроков мы никогда не видели у них элементов отвратительного делячества, погони за голом ради вознаграждения, причитающегося за каждый забитый мяч. Несмотря на это, и они оказались подвержены закону автоматизации — именно потому, что они избавлены от всех случайностей, которым подвержены любители, и благодаря достигнутой виртуозности не имеют себе равных. Клапзубовцы устали от собственного совершенства — вот в чем трагизм их судьбы. Этот пример должен служить новым предостережением для молодежи; она должна помнить, что главное в жизни — это здоровый дух, а не мастерство ради мастерства».

Клапзубовцы вряд ли читали эти строчки лондонского еженедельника; они были так подавлены, что даже не разрезали полученных журналов. Но старый Клапзуба не ждал, пока Уильямс поставит диагноз его команде. Он уже давно чувствовал, что ребятам не по себе, и это было для него такой неожиданностью, что он просто не решался об этом заговорить. Он ходил вокруг сыновей, как кот, который не знает, в каком настроении сейчас его хозяин. Королевская трубка раскалялась от беспрестанного яростного курения, но все его тайные наблюдения ни к чему не привели. Сыновья как-то замкнулись, беспрекословно исполняли все, что он требовал, но прежнего веселья дома как не бывало. И наконец после долгого раздумья и мучений старик решил действовать напрямик.

Однажды после матча, вернувшись домой к вечеру, ребята растянулись во дворе. Орешек уселся Гонзе на живот и не сводил глаз с курятника, где сонные курицы дрались из-за удобного местечка. Ребята лежали на земле, раскинув руки, и, скользя взглядом по облакам, медленно и глубоко вдыхали аромат, который ветерок приносил из леса. Старый Клапзуба сидел на пне для колки дров. Он долго вертелся на месте, наконец отплюнулся и пробасил:

— Черт возьми, капитан, мне сдается, что в твоей команде не все ладно.

— А что вам не нравится, отец? Ведь мы выиграли, как всегда,— ответил Гонза, теребя ошейник Орешка.

— Подумаешь, выиграли, выиграли! Я не был бы Клапзубой, если бы не знал, что мы можем и нарваться! Кой черт вас попутал? Вы уже не болтаете, не поете, не свистите, бьете по мячу, словно он вам мешает,— что с вами творится?

Молодые клапзубовцы начали вертеться, переваливаться с боку на бок, словно земля под ними горела, но никто не проронил ни слова. А старый Клапзуба, начав, продолжал допекать их:

— Даже наша мама заметила, что вас словно подменили. Недавно пришла ко мне и спрашивает: «Отец, что ты сделал с ребятами?» Я отвечаю: «А что бы я мог сделать?» Она опять свое: «Они, мол, совсем другими стали». Ее, мол, даже Иржик не замечает. Да в слезы, бедняжка!

По правде говоря, дело обстояло не совсем так, как рассказал старый Клапзуба, но он, тертый калач, ввернул это, чтобы подзадорить ребят и заставить их разговориться. И не ошибся. Иржи, маменькин любимец, сразу выпалил:

— Неправда, что я ее не замечаю! Дело совсем не в этом. А вообще, Гонза, скажи отцу, что с нами. Выкладывай все сразу, и дело с концом!

Старый Клапзуба стал чаще попыхивать из трубки и затем очень мирно и необыкновенно сердечно спросил:

— Так что у тебя на сердце, Гонзичек? Откройся мне!

Гонза согнал Орешка, слегка приподнялся и посмотрел отцу в глаза.

— Отец, сколько у вас денег?

Старик даже вздрогнул. Этого он не ожидал.

— Денег? А на что тебе деньги? Есть несколько сотен, я даже как следует не подсчитывал.

— Понимаете, отец, дело вот в чем. Вы научили нас играть,чтобы мы могли зарабатывать на жизнь. Господь вознаградит вас за это, вы с нами здорово поработали, и мне кажется, что мы вас не подвели. Но вы сами знаете, что мы играли не ради денег. Мы никогда не знали и не знаем, сколько вы получаете за игру. И вообще этим не интересуемся. Нам важно одно: обеспечены ли вы с маменькой до конца ваших дней? Если нет, то говорить не о чем — будем продолжать игру.

Старый Клапзуба дымил как паровоз.

— А если мы обеспечены, то вы уже не станете играть?

— Да отец, в таком случае мы игру оставим. По крайней мере не будем играть за деньги. Мы всегда боролись за честь быть на первом месте, а все, что заработали,— ваше. Мы должны заботиться о том, чтобы вы с мамой были обеспечены. Это нам важнее всего. А раз уж вы завели разговор об этом, то, просим вас, скажите нам все.

— Значит, вы играете ради отца с матерью? Черт возьми, команда, а на что вы сами будете жить?

— О нас не беспокойтесь! Если не устроимся иначе, то пойдем тренерами в клубы. Мы еще будем нарасхват.

— И вы хотите распустить самую знаменитую команду?

— Да. Нельзя же позволить насмехаться над собой какому-то веснушчатому мальчишке: он, мол, играет ради чести, а мы — ради денег!

— Гм… Вот в чем дело? Значит, какой-то веснушчатый мальчишка… Это уже окончательно решено, капитан?

— Окончательно, отец!

— Вся команда согласна?

Ребята зашумели. Старик встал и долго выбивал трубку. Уже стемнело, на небе зажглись звезды. Отец никак не мог справиться с трубкой. Все молчали. Наконец он обернулся к ним:

— Так вот как, плуты? Выходит, вы играли только ради меня? Гм… Значит… значит, со всем покончим… бутсы забросим на чердак… расшнуруем мячи и выпустим дух…

— Только из мячей, отец! — наперебой кричали клапзубовцы.

— Все равно, выпустим дух! Спустим флаг… Команды Клапзубы уже не будет…

Подбородок у него дрожал. Только теперь ребята, поняли, что отец всю свою душу вкладывал в их игру. Они бросились к нему, обняли, стали просить прощения, успокаивать.

— Черт подери, черт подери! — выругался он наконец.— Дайте мне хотя бы набить трубку Их английского Величества. Ведь другой я уже не получу, не сиживать мне больше в ложе с королями! Я все ждал, что придет время, и вы разойдетесь кто куда, но думал — не иначе, как из-за женщин! А оказывается, ну и ну, ребята хотят стать любителями! Ну, пойдите к матери, пусть и она, бедняжка, подивится!

В этот вечер в их хибарке после большого перерыва опять слышались разговоры и громкие возгласы, как в те времена, когда отец впервые собирал их в Прагу на матч. Среди шума ребята даже не заметили, что старый Клапзуба вызвал Клапзубову на крыльцо. Они стояли там в темноте, и старик давал жене указания.

— …не говори им, сколько у нас денег! В гроб мы с тобой их не возьмем, все им останется. Но пока они не должны об этом знать. Эти деньги могут их испортить. Они молодые — пусть не теряются в жизни. Молодому человеку деньги не впрок. Пойдут, пробьются, пусть и в жизни добиваются победы, как на стадионе,— тогда узнают цену деньгам. Настанет пора, захотят жениться, вот тысчонка-другая и будет им весьма кстати…

А Клапзубова, сложив усталые руки под фартуком, едва сдерживала слезы. Но слушала мужа внимательно и на все кивала головой. Ведь он, старый Клапзуба, умел все так устраивать, что ей оставалось только ахать и от удивления всплескивать руками. Она и сейчас поняла его новый замысел, одобрила, и оба, успокоенные, вернулись к своим сыновьям.

Те все еще оживленно разговаривали и строили планы на будущее. Знаменитые футболисты словно позабыли о своей славе; каждый говорил только о том, кем он будет, чем бы мог заняться, как лучше устроить свою жизнь. Их врожденные способности, подавленные бесконечной игрой в футбол, сейчас сразу пробудились. Они вдруг увидели, что жизнь значительно богаче и полнее, чем они до сих пор считали, что в мире для молодого человека существуют обязанности гораздо серьезнее, чем они себе представляли. С той минуты, как спорт перестал быть их профессией и стал тем, чем он в действительности является, то есть здоровой игрой, удовольствием и дополнением к гражданской жизни, они поняли, что главная задача заключается в труде, а не в игре. Да и как молодым людям, выросшим в нормальной обстановке, здоровым душой и телом, было не иметь чувства долга перед обществом. Наоборот, башковитые парни сразу пораскинули мозгами, стали прикидывать все возможности и искать путей, чтобы каждому из них поскорее найти такое место, где бы он с большей пользой мог послужить обществу. Они проверяли свои способности, склонности и влечения, и, если бы после полуночи старый Клапзуба не разогнал их, они проговорили бы до утра. И, лежа в постели, ребята не думали спать — слишком крут был поворот в их судьбе. Петух уже пропел не первый раз, приветствуя новый день, когда у ребят стали смыкаться глаза.

Спали они необычно долго: старый Клапзуба не пришел по обыкновению будить сыновей. Он позволил им спать до полудня и приветствовал их с хитрой улыбочкой, когда они с громкими криками явились к завтраку. Старик глаз не мог отвести от сыновей, видя их за столом молодых, здоровых, полных сил и жизнерадостности. Он тоже до вчерашнего дня видел в них только игроков, и никогда иначе о них и не думал. Только сегодня отец заметил, какие это рослые, сильные молодые мужчины. От радости и гордости он чуть не забыл, что в кармане у него лежит для них сюрприз. И только когда они поели и стали подниматься из-за стола, он встрепенулся и сказал:

— Подождите, ребята, тут вам кое-что пришло!

И, пошарив в кармане, положил на стол телеграмму.

XI

Сложенная квадратиком бумага озадачила развеселившихся молодых Клапзубов. Они растерянно смотрели на таинственную депешу и загадочное лицо отца. Наконец Гонза опомнился и распечатал телеграмму. Она была от Винценца Мацешки из Лондона и гласила:

«Австралия вызывает на матч чемпиона мира через три месяца Сидней телеграфируйте условия Мацешка».

Гонза протянул телеграмму Йозефу, тот дрожащими губами шепотом прочел ее по слогам и передал Карлику, и так шла телеграмма из рук в руки, и каждый собственными глазами читал неожиданное предложение. Через три месяца в Сиднее розыгрыш первенства мира? Клапзубовцы против Австралии? Каждый чувствовал, как от волнения у него захватывает дух. Они растерянно уставились на старого Клапзубу, который, как ни в чем не бывало, передвигал трубку из одного угла рта в другой. Наконец Гонза нарушил молчание:

— А что вы на это скажете, отец?

— Что я скажу? — не спеша ответил старик.— Жаль, что она пришла так поздно! Играть уже не будем, чего тут мучиться… Да и мы с матерью уже решили, что делать дальше. Сегодня я договорюсь в деревне насчет плуга, и, как только получу его, перепашем площадку и засеем ее. Земля тут отдохнула, поле будет заглядение! Конечно, не прими вы своего решения, черт побери этот континент, двинули бы мы в Австралию!

— Еще бы! — хором подтвердили сыновья.— Первенство мира! Разве его нужно еще оспаривать!

— Ясное дело, здесь мы всех обыграли. А с Австралией вы еще не встречались, и она имеет право вас вызвать. Ничего не поделаешь, пошлем Мацешке телеграмму, что клапзубовцы пасуют.

Он сказал это спокойно, не моргнув глазом, но каждое его слово жалило.

— Вообще-то дело неприятное! Когда это станет известно, во всем мире подымется крик, что клапзубовцы испугались Австралии и сложили оружие!

— Нет-нет, отец, такого позора мы не допустим!

— Что вы хотите, чертовы ребята? На этой неделе вспашем площадку и сразу начнем сеять…

— Бросьте, отец, неужели вы сейчас в самом деле думаете об этом?

— А почему бы и нет? Вы отказались играть, и я с этим не могу не считаться. Повторяю, вспашем, заборонуем, посеем…

Все одиннадцать молодых Клапзубов пришли в ярость. Они скрипели зубами, ломали доску стола и вращали глазами. Неумолимая логика старого Клапзубы повергла их в отчаяние.

— Гонза! Капитан! — кричали все наперебой.— И ты это терпишь? Молчишь? Ты можешь снести этот позор?

— Погодите,— прикрикнул Гонза и повернулся к отцу.— Хорошо, отец, перепашем площадку и засеем. А что будем делать дальше?

— Как что? Заниматься хозяйством, черт возьми, ждать нового урожая. До жнивья у нас уйма времени…

— Правильно, отец! Но свободное время надо как-то использовать. Дайте мне какую-нибудь карту…

Двадцать рук потянулось к полке, чтобы поскорее найти старый школьный атлас Козен — Иречек — Метелка, где красными чернилами были отмечены все их поездки. Гонза открыл атлас, нашел карту мира и некоторое время ее изучал.

— Вот здесь: Бриндизи — Бомбей — тринадцать дней, Бомбей — Сидней — двадцать дней. Если все будет благополучно, нам потребуется на дорогу месяц туда и месяц обратно. Это значит, что до начала жатвы мы сможем вернуться домой.

— Значит…

— Значит, едем в Австралию!

— Ура-а-а-а!!!

Этот выкрик был громогласным. Десятеро братьев кинулись Гонзе на шею. Старый Клапзуба опять быстро заморгал и усердно передвигал трубочку во рту.

— Это ваше последнее слово? — спросил он наконец.— Черт возьми, плуты, у меня гора с плеч свалилась! Я уже было в самом деле испугался, что вы под конец свою честь запятнаете…

Теперь все одиннадцать навалились на отца так, что он с трудом удержался на ногах. Затем уселись и вновь стали все обсуждать и прервались, только когда мать внесла первые тарелки дымящегося супа и клапзубовцы приступили, как им казалось, к самому вкусному обеду. В конце концов договорились, что площадку, как предлагал старый Клапзуба, перепашут и засеют, после чего команда отправится в путь.

Но, вопреки их ожиданию, дело с запашкой оказалось не таким простым. Как только старый Клапзуба стал просить в деревне плуг, все удивились, начались бесконечные расспросы, люди ахали и охали, новость летела от усадьбы к усадьбе, взволновала и заняла мысли всех посетителей трактира и к полудню долетела до школы. Учитель Яроушек был одним из самых горячих поклонников клапзубовцев. Правда, не столько из любви к футболу, сколько из местного патриотизма. Нижние Буквички прославились на весь мир, как родина Клапзубов, и учитель Яроушек считал своим первым долгом всеми средствами поддерживать и распространять эту славу. Поэтому не реже одного раза в неделю он писал в «Пражскую газету» подробные отчеты о том, кто за эти семь дней приезжал в Нижние Буквички и о каких новых матчах договорился старый Клапзуба. Если какой-нибудь историк вздумает писать более подробную и более научную историю Клапзубов, чем наша, он в своей работе не сможет обойтись без этих корреспонденций в «Пражской газете». И на этот раз учитель немедленно сел за стол и каллиграфическим почерком написал свое обычное послание:

«Нижние Буквички. Друг нашей газеты нам пишет: „Наша скромная деревушка Нижние Буквички у Коуржима становится ареной событий, так сказать, исторических. Как известно широкой общественности, чешский народ прославился во всем мире своим мастерством в игре, именуемой футболом, родиной которой является Англия. В этом так называемом футболе (правильнее было бы говорить "ножной мяч"), где от игроков требуется большая физическая выносливость, выдающееся место занимает команда семьи Клапзубов, названная Спортивным клубом Клапзубы. С подлинно гуситским мужеством боролась команда Клапзубы за мировую славу. Затаив дыхание следила за ее успехами широкая чешская общественность, особенно мы, жители Нижних Буквичек у Коуржима, ибо только Нижние Буквички у Коуржима могут похвалиться, что под их соломенными крышами стояли колыбели игроков этой выдающейся команды. С болью в сердце доводим до сведения широкой чешской общественности, что команда Клапзубы приняла решение отказаться от дальнейшей игры в футбол и заняться гражданской деятельностью. В ближайшие дни блестящая сталь лемеха врежется в девственную почву клапзубовской спортивной площадки в Нижних Буквичках у Коуржима, с тем чтобы взрыхленная земля приняла в свое лоно семена и к концу года дала урожай. Этот до некоторой степени символический акт означает конец славы команды Клапзубы; но мы, жители Нижних Буквичек у Коуржима, сердечно примем их в свою среду и как простых граждан, не забывая, что они своим усердным и мужественным трудом, а также гостеприимством, оказанным в свое время Его Величеству, принцу английскому, принесли неувядаемую добрую славу Нижним Буквичкам у Коуржима и с этого времени к ним с полным правом относятся слова Евангелия: И вы, Нижние Буквички у Коуржима, "ничем не меньше воеводств Иудиных"“».

Редакция «Пражской газеты» даже не предполагала, какую сенсацию она вызовет этим сообщением. Его процитировали все вечерние газеты, телеграфные агентства разослали новость по всему миру, и на следующий день вся спортивная Европа была взбудоражена и взволнована предстоящей ликвидацией команды Клапзубы. С другой стороны, появились лондонские сообщения о встрече команды с Австралией, о мировом первенстве,— словом, письмо учителя Яроушка вызвало большой переполох. Последствия всего этого дали о себе знать нижнебуквичской почте. Старый почтальон Мазуха бегал с телеграммами и срочными письмами к Клапзубам с раннего утра до поздней ночи. Выдающиеся спортсмены, председатели больших клубов и союзов, журналисты и общественные деятели просили прислать им приглашение на тот день, когда клапзубовцы будут перепахивать свою спортплощадку. Было очевидно, что все считают это событие исторической вехой в европейском спорте, и старый Клапзуба был прав, когда, складывая кучу спешной корреспонденции, проронил:

— Проклятая Европа, от нее не так-то легко отделаться!

На следующий день приехало несколько человек из Праги, и в конце концов стало ясно, что хочешь не хочешь, а вспашку спортплощадки следует превратить в большой государственный и международный праздник. Олимпийский комитет немедленно учредил специальную подготовительную комиссию. Старых ветеранов Кадю и Ваника ^{46} попросили произнести торжественные речи, а когда и министерство просвещения направило в комиссию специального представителя В. В. Штеха ^{47}, оказалось, что все лица, необходимые для успешного проведения торжеств, были в сборе.

XII

Торжества в Нижних Буквичках были весьма пышные. От Коуржима бесконечным потоком двигались толпы футболистов, легкоатлетов и тяжелоатлетов, спринтеров и стайеров, метателей ядра и копья, прыгунов и борцов, мотоциклистов, туристов, летчиков, гребцов, бильярдистов, шахматистов, пеших ходоков, автомобилистов, жокеев, яхтсменов, фехтовальщиков, теннисистов, гандболистов, велосипедистов, стрелков, пловцов, боксеров, лыжников, конькобежцев, игроков в поло, в гольф, в регби, в крикет, дрессировщиков собак, канареек и почтовых голубей, рыбаков и джиуджитсистов. Они валом валили по всем дорогам и шоссе, ехали на всех видах спортивного транспорта, и леса вокруг Нижних Буквичек оглашались разноязычным говором. Спортивную площадку Клапзубов окружали флагштоки с государственными флагами, над северными воротами возвышалась трибуна для ораторов, кругом сновали продавцы сосисок, конфет и лимонада. В десять часов изумрудный прямоугольник площадки окружало необозримое море зрителей. В четверть одиннадцатого председатель комиссии по проведению торжеств вывел на ораторскую трибуну седого старичка.

— Кадя! Это Кадя! — пронеслось среди зрителей, а старый Кадя не успевал кланяться.

Шум, не смолкавший долгое время, утих, и трясущийся старичок Кадя произнес дрожащим голосом свою речь. Под продолжительные овации его сменил сгорбленный от старости Ваник, который, расплакавшись, так и не кончил своего выступления.

Бурным ликованием было встречено появление на трибуне команды Клапзубы во главе с раскрасневшимся отцом. Капитан Гонза в нескольких словах поблагодарил за оказанное им внимание и хотел уже сойти с трибуны, как его остановил новый взрыв ликования. Одиннадцать девушек в ярких спортивных костюмах поднялись на трибуну. Это были члены пражской и брненской «Славии», общества служащих в Карлине и тршебичского «Ахилла». Все как одна — известные спортсменки, непобедимые рекордсменки мира по бегу на все дистанции от шестидесяти ярдов до полумили, по прыжкам в длину и высоту, по метанию копья и толканию ядра. От имени чешских спортсменок они пришли поблагодарить мастеров футбола за их совершенную игру и заслуги и на память прикололи им небольшие почетные медали скульптора Гутфройнда ^{48}. Клапзубовцы были очень удивлены и тронуты этим неожиданным чествованием, и сердца их сильно забились в мощной груди, когда красивые спортсменки прикалывали к ней каждая свою булавку. В эту минуту В. В. Штех взмахнул флажком, и военный оркестр грянул победный гимн Клапзубов.

Наконец виновники празднества сошли с трибуны, чтобы приступить к торжественной церемонии. В северо-восточном углу спортплощадки стоял плуг, украшенный лентами и венками, в плуг было запряжено несколько напайедльских лошадей, когда-то прославленных норовистых жеребцов, ныне от старости совсем присмиревших.

Старый Клапзуба принял от старшего кучера вожжи — честь руководить вспашкой он никому не уступил. Вспашка первой борозды была поручена представителю правительства, а именно — министру здравоохранения. Все присутствующие с удивлением отметили, что пашет он отменно. Вторую борозду провел английский посланник, затем дошла очередь до председателя Олимпийского комитета, заместителя председателя Международной футбольной федерации, председателя Союза, председателя всех больших спортивных объединений, представителя самоуправления, и, наконец, последнюю борозду вспахал скромный, но незабвенный учитель Яроушек, первый воспитатель героической команды…

На всем большом пространстве идеальной спортплощадки темнели на весеннем солнце коричневые перевороченные пласты, и вороны, вылетая из леса, садились в борозды и вытаскивали причитающихся им червей.

Тем временем оркестр расположился на опушке леса, и люди, устроившись вокруг на лужайках, пастбищах и прогалинах, закончили первую официальную часть торжеств грандиозным пикником. После обеда начались танцы, а к вечеру бесчисленные толпы потянулись к вокзалу, предварительно спев клапзубовцам их боевой гимн.

Вечер опустил темно-синий бархат сумерек на уже безлюдное поле. Во тьме выделялись только белые стены уютных домиков клапзубовцев; в своем одиночестве, отделенные лесом от Нижних Буквичек, после торжественного дня они казались еще более сиротливыми.

Но тем больше сердечности и теплоты ощущалось в старой халупе, все окна которой были необычно ярко освещены. За длинным столом в большой комнате сидели одиннадцать клапзубовцев и одиннадцать девушек, имена которых занесены во все таблицы мировых рекордов. Старый Клапзуба не мог допустить, чтобы девушки, преподнесшие им такой сюрприз, попали в страшную давку, неизбежную в этот день на вокзале. По согласованию с администрацией клубов он уговорил девушек остаться. Для них еще днем были приготовлены два белых домика, и вечером, когда все разъехались, мастера атлетики сели с мастерами футбола за семейный ужин.

Какое-то особое очарование охватило молодых людей. Клапзубовские ребята до сих пор еще не встречались с девушками. Если какая-нибудь и появлялась рядом с ними, то из-за своих претензий и мелочности она казалась им смешной или глупой. Каждая хотела тут же понравиться, каждая кокетничала и старалась кому-нибудь из них вскружить голову, и большей частью они бегали за клапзубовцами как сумасшедшие. Все это было противно здоровым, рассудительным и гордым юношам, кроме того, они боялись, как бы кто-нибудь из них не попался на удочку и не был потерян для команды. Тем приятнее было побеседовать с этими девушками, которые не кокетничали и не занимались пустой болтовней. Спортсменки на собственном опыте знали, что такое бег, как нужно правильно дышать, спрашивали об этом у клапзубовцев, и те с большой радостью делились с новыми приятельницами своими знаниями, советовали, как лучше достичь наиболее упругого прыжка или когда следует делать массаж. Эти специальные темы и веселые, интересные воспоминания о поездках за границу придали разговору за столом сердечный характер, и когда юноши проводили атлеток к их домикам и пожелали им доброй ночи, то все единодушно признали, что такого милого, товарищеского разговора они еще никогда не вели. Старый Клапзуба в этом горячо их поддерживал, а после того как ребята улеглись, он долго еще ходил возле халупы, с удовольствием попыхивая из королевской трубки. Только после полуночи, скрипнув калиткой, Клапзубова тихонько позвала его спать.

— Сейчас, сейчас, мать. Я бы только хотел еще взглянуть, все ли спокойно у девушек. Пойдем вместе, сейчас совсем тепло.

Клапзубова вышла, из будки выбежал Орешек, и все трое пошли вдоль вспаханного поля к домикам напротив. Там было тихо и мирно, свет погашен, ничто не нарушало покоя. Супруги Клапзубы пошли обратно. На половине пути старик остановился.

— Здесь спят девушки,— сказал он тихо,— а там — ребята. Дай бог, чтобы спортивная слава не стала помехой их счастья в жизни.

— Дай бог, отец,— прошептала Клапзубова. И оба на цыпочках вошли в тихую халупку.

XIII

Алло, море! Небо, солнце и безбрежие! Морская гладь в эти душные, знойные дни не шелохнется. Море мертво, словно убито вертикальными лучами, и нос парохода тщетно режет его на своей бесконечной дороге. По обе стороны парохода вода пенится, и от него убегают в бескрайнюю даль две борозды, а кругом все безжизненно и неподвижно. Движение судна почти незаметно, только порой на горизонте показываются розовые очертания гор, которые скорее похожи на сон, видение, фата-моргану. Иногда пароход приближается к ним и идет возле берега. Взору пассажиров предстает желто-красная пустыня, изредка мелькнут несколько пальм и домиков, запущенных селений, мужчины в белых бурнусах, женщины в полосатых юбках и караваны привязанных друг к другу мерно раскачивающихся верблюдов.

Клапзубовцы расположились в шезлонгах под большим тентом и, щуря глаза от ослепительно-яркого света, молча смотрят на проходящую перед ними панораму арабского берега. Когда духота и мучительная жажда становятся невыносимыми, они вспоминают лучезарную красоту Средиземного моря. Еще неделю назад жара казалась им немыслимой, а какой, в сущности, там был умеренный климат по сравнению с пеклом Красного моря! А какими красками переливалось Средиземное море! Какие облака плыли там по небу! Как бились и убегали волны, как они гнались одна за другой, разбивались и вновь вырастали… Полузакрыв глаза, клапзубовцы предаются воспоминаниям. Мысли их убегают назад, к ароматным борам и сочным дубравам, к лужайкам с желтеющими одуванчиками, к ручейку, что вьется среди ольхи, к спортплощадке на опушке леса, теперь уже перепаханной; возле нее стоит хибарка, там хозяйничает старушка и все время что-то бормочет. Они еще ни разу не оставляли мать так надолго; сейчас с ней только подлиза Орешек, да и тот уже стареет, полеживает и на чужих лает слабым голосом. Хорошо еще, что те одиннадцать девушек на вокзале клятвенно обещали по очереди ездить в Буквички, утешать и развлекать одинокую матушку. И все-таки по вечерам, когда на луга и леса опускается туман, матушка будет одиноко сидеть на ступеньках у двери, сложив руки на коленях, смотреть на мерцающие звездочки и думать о тех удивительных странах, по которым проедут ее муж и сыновья, чтобы в последний раз снискать себе славу и почет.

Вечера на палубе «Принцессы Мэри» проходили иначе. Прохладный воздух выманивает из всех укрытий пассажиров, обессилевших от жары и духоты, зажигаются лампы, гремит пароходный оркестр, и путешественники могут несколько часов развлекаться. В основном здесь собрались англичане и англичанки. Клапзубовцы встретили много почитателей. Даже у сухопарой учительницы английского языка, которая едет в среднюю школу в Бенарес, сердце учащенно забилось, когда ей сказали, что эти одиннадцать молодых людей — чемпионы футбола. Юноши все вечера были окружены новыми знакомыми и поклонниками, но наиболее крепкую дружбу завел их отец.

Это случилось вечером того дня, когда они вступили на палубу корабля в Бриндизи. Молодые люди, восторгаясь новым для них пароходным оборудованием, ходили и все осматривали, а старый Клапзуба унес свой складной стул на самый нос и уселся там. Вскоре туда явился коренастый верзила в помятом костюме и огромных башмаках, с трубкой, которая как две капли воды походила на королевскую трубку Клапзубы, и скрипучим голосом, напоминающим скрип немазаного колеса, спросил по-английски:

— Вы господин Клапзуба?

Клапзуба мгновенно собрал весь свой запас английских слов, немного подумал, выбирая самое подходящее, и наконец кивнул головой, ответил:

— Yes [43].

— Я полковник индийской армии Уорд,— сказал на это верзила,— вы мне нравитесь, я хочу посидеть здесь с вами. Что вы на это скажете, господин Клапзуба?

Это была слишком сложная фраза для Клапзубы, все слова у него перепутались, и он ответил очень просто:

— Проклятый Вавилон, Yes!

После чего они с полковником Уордом долго трясли друг другу руки. Полковник развалился в своем кресле рядом с Клапзубой. Буквичский старик вначале было испугался, как ему быть, если этот господин разговорится, но все обошлось благополучно. Полковник сидел, курил и сплевывал, Клапзуба тоже сидел, курил и сплевывал, и так они сидели, курили и сплевывали вместе. Примерно через час полковник поднял руку, показал на белую птицу, которая летала вокруг, и сказал по-английски:

— Чайка.

Клапзуба кивнул:

— Yes!

Через час Клапзуба заметил ныряющего дельфина. Понаблюдав за ним некоторое время, он поднял руку и спокойно сказал:

— The [44] рыба.

На что полковник Уорд важно кивнул головой:

— Yes.

И они продолжали сидеть, курить и поплевывать. Когда пароход впервые в Красном море приблизился к берегу, Уорд произнес:

— Аравия.

Клапзуба отозвался:

— Yes!

Позднее Клапзуба показал трубкой на берег и заметил:

— The верблюд.

Полковник кивнул:

— Yes!

Однажды утром они прошли Аденский залив и очутились в Аравийском море. Снова перед ними волновалось и ревело настоящее море, вечно мятежное, беспокойное, и, словно радуясь ему, влетела в его волны «Принцесса Мэри». Едва она вышла из Аденского залива и очутилась в бурном море, где огромные валы то и дело вздымались и снова падали, нос корабля начал раскачиваться. Старый Клапзуба с полковником Уордом не покинули своих мест. Они остались на качалке, нос которой все время был обращен на юго-запад. Собеседники уходили только поесть и поспать и обычно коротали здесь все вечера, засиживаясь далеко за полночь.

В одну из чудесных ночей впереди засверкали огоньки города, маяк приветствовал их своими белыми и зелеными лучами, и пароход отозвался на привет гудком, а полковник Уорд сказал:

— Коломбо.

Старый Клапзуба добавил:

— The конец.

Оба закивали и подтвердили:

— Yes!

Утром они распрощались долгим молчаливым рукопожатием.

Оба чувствовали, что между ними завязалась дружба на веки вечные и ни один из них до конца своей жизни не встретит человека, с которым пришлось бы так по душам поговорить, как во время этого плавания из Италии на Цейлон. А теперь друзья расставались, чтобы никогда больше не встретиться: Уорд срочно уезжал куда-то в Индо-Китай, а «Принцесса Мэри» в тот же вечер отчалила от Коломбо и направилась в Сидней.

XIV

Разносчики реклам, объявления, плакаты, анонсы на экранах кино и светящиеся ночью надписи на стенах домов, транспаранты на фонарях, миллионы фотографий, передовицы в газетах, горы листовок — все это в течение двух месяцев подготовляло Австралию к крупнейшему состязанию с клапзубовцами. По телеграфу ежедневно поступали сообщения о перипетиях плавания прославленной команды, а ставки за и против вырастали до чудовищных размеров. Они уже поднялись до пяти к одному в пользу Австралии, пока самому известному спортивному обозревателю Гринвиду не удалось пробраться на пароход «Принцесса Мэри» и там понаблюдать за клапзубовцами во время игры на палубе и процедуры под душем. Телеграмма, передававшая его впечатления, сразу понизила надежды Австралии до трех к одному. Когда же клапзубовцы сами появились на палубе перед необозримыми толпами, встречавшими их в Сиднее, ставки Австралии упали до полутора. Тогда в это дело вмешались спортсмены-патриоты и развернули такую горячую кампанию среди земляков, что ставки Австралии вновь подскочили до шести к одному.

За неделю до матча Сидней был переполнен иностранцами, ожидавшими встречи. И все еще ежедневно в порт прибывали новые и новые пароходы, битком набитые болельщиками, которые размещались на чердаках, в лодках и палатках за городом. Вечером перед состязанием они добились открытия стадиона, бурным потоком ворвались внутрь и заняли ненумерованные места, чтобы закрепить их за собой. Десятки тысяч людей, скорчившись, переночевали на каменных скамьях, и целая армия буфетчиков уже с раннего утра открыла здесь бойкую торговлю вразнос. До полудня на стадион были посланы два оркестра, чтобы бодрыми маршами и фокстротами поддержать у взволнованных зрителей хорошее настроение. Несмотря на это, дело не обошлось без ссор и драк, и немало кулаков было покалечено в борьбе за лучшие места.

К двенадцати часам зрители трибун натренировались на бодрых выкриках. Были придуманы превосходные фразы, как например: «Хотим видеть разгром Клапзубов!» или «Выпустим на старую Европу кенгуру», и все трибуны задорно скандировали их. Северная и южная трибуны вступили в соревнование, стараясь перекричать друг друга. Они так вопили, что оркестру пришлось замолчать и удовольствоваться исполнением туша после особенно удачного рева. Во втором часу трибуны только хрипели, и состязание в крике между Севером и Югом окончилось вничью.

В это время стадион был уже настолько переполнен публикой, что казалось, вот-вот рухнет. В половине третьего начальник полиции приказал закрыть все ворота. Тысячи опоздавших, оставшихся за стадионом, орали и ругались. Но запоры не дрогнули, беднягам пришлось ходить вокруг запретного рая, и лишь по случайным выкрикам, аплодисментам, свисту и реву догадываться о том, что происходит внутри.

Через высокие стены стадиона долетали сумбурные крики и шум — беспрерывный взволнованный гул. До начала игры оставался еще час с четвертью, и поэтому болельщики, не попавшие на стадион, после нескольких тщетных попыток пробиться разлеглись на траве возле стен. В начале пятого их разговор был прерван мощными овациями, напоминавшими шум ливня. По-видимому, стадион приветствовал появившихся клапзубовцев. Через три минуты новые овации, топот и многократные громкие выкрики — на поле выбежали австралийские игроки. Затем сразу воцарилась гробовая тишина, казавшаяся бесконечной. За стеной, побледнев от возбуждения, отверженные вытянули головы, стараясь уловить малейший звук со стадиона. Но было так тихо, словно кто-то невидимый накрыл весь стадион со ста шестьюдесятью тысячами зрителей огромным стеклянным колпаком.

Стрелки часов ползли томительно медленно.

Вдруг все вздрогнули. Резкий звук свистка прорезал воздух. «Бах-бам-бам»,— гулко звучали удары по мячу. Болельщики, выпучив глаза, переводили взгляд, как бы следя за мячом, направление которого угадывали по доносившимся ударам.

Был миг, когда желто-зеленый мяч взлетел над оградой, подобно ракете, блеснул на солнце и вновь бесшумно опустился. Затем раздались два удара.

В эту минуту из-за угла главной улицы предместья вынырнули трое мальчишек. Они бежали друг за другом длинным атлетическим шагом, высоко поднимая ноги и плавно опускаясь на носки. Растрепанный мальчишка с черными кудрями под красной кепочкой бежал впереди, за ним по пятам — двое других. На полпути от стадиона последний прибавил ходу, средний поднажал, и оставшиеся метры они пробежали рядом. Поравнявшись с первой группой отверженных болельщиков, ребята остановились. У каждого из них под мышкой торчал сверток газет.

— Специальный выпуск «Геральда»!

— Команды вышли на поле!

— Первые минуты состязания! Покупайте «Геральд»! Покупайте «Геральд»!

Пронзительные крики трех мальчишек взволновали слушателей. Как, возможно ли?.. Все бросились за газетами.

В самом деле! Черным по белому! Рекорд газетной оперативности! Абзац за абзацем, масса заголовков, крупным жирным шрифтом!

«Феноменальная команда Клапзубы в белых костюмах с чешским национальным значком на левой стороне груди растянутой цепочкой выбегает на зеленое поле. Классические фигуры одиннадцати атлетов…»

«Стадион вновь разражается восторженными овациями. Это старый Шорт, наш несравненный Хирам Гирфорд Шорт, начинает божественное наступление одиннадцати красных австралийцев…»

«Джон Герберт Ниринг надвигает кепку и поднимает свисток. Еще раз окинем быстрым взглядом сверкающее поле, на котором, словно статуи, выстроились двадцать два соперника. Резкий свист проникает в наши сердца. Ряды дрогнули…»

«Первые минуты принадлежат нам!»

Люди дрались из-за «Геральд» и налетали на каждый экземпляр, словно осы на перезрелый абрикос. А три оборвыша, шныряя среди толпы, едва успевали совать деньги в карманы. За десять минут они все распродали. Перед ними — огромные закрытые ворота. Они переглянулись, лица у них вытянулись.

— Вот тебе и на, Сэм! — обращаясь к черноволосому, выпалил парнишка, бежавший третьим.— А ты уверял, что с газетами мы туда проберемся!

Сэм мрачно подошел к воротам. Напрасно, они были крепко заперты. Сэм сплюнул и растерянно посмотрел на своих товарищей, которые ждали его решающего слова.

Из-за стены, словно издалека, донесся свист. Наверное, аут, а может, угловой, а то и штрафной. Ужасно! Чтобы Сэм Спарго не увидел матча!

— Бегите вокруг стадиона налево, а я — направо. Может, где-нибудь найдем дыру! Встретимся на противоположной стороне.

Мальчишки послушно пустились бегом. Сэм бежал по правой стороне, и его острые глаза мальчишки-газетчика зорко осматривали стену в поисках дырки, через которую можно было бы пробраться на стадион. Но ничего, ровно ничего, кроме гладкого серого бетона — и в нем накрепко запертые ворота. А мяч там, внутри, гудел и гудел!

Сэм уже пробежал больше половины, когда столкнулся с чумазым Дженингсоном и длинным Батхерстом.

— Нашли что-нибудь?

— Ничего! А ты?

— Тоже ничего!

Все это ребята выкрикнули одним духом. Маленький Дженингсон чуть не плакал. Сэм Спарго ожесточенно рыл ногой землю. Они стояли с той стороны стадиона, где не было никаких ворот. Здесь уже начиналось поле, к стадиону нет дорог, нет и людей. А от выкопанной канавы к полю тянулись межи. Сэм Спарго беспомощно устремил на них взгляд, и вдруг его глаза засияли.

— А здесь тоже нет ничего?

Оба его друга посмотрели туда, куда он показывал. В самом деле, как они не заметили? В каких-нибудь пятидесяти метрах возвышался небольшой холм. Не такой уж высокий, чтобы оттуда можно было смотреть через стену, но на самой его вершине стояло одинокое дерево!

С ликующим возгласом ребята перескочили канаву и помчались вверх по меже. Через несколько минут они были у дерева. Новая беда! Это был могучий эвкалипт с толстенным стволом и ветвями на такой высоте, что мальчишки не могли на него вскарабкаться. А первый тайм, видимо, уже заканчивается! Медлить больше нельзя.

— Скорее, Батхерст! Встань к дереву и обопрись о ствол. Дженингсон, лезь к нему на спину, а потом на плечи. Тоже обопрись о ствол. Теперь я влезу на вас обоих и наверняка дотянусь до веток. Нечего трястись, Батхерст, это не тяжесть для такого парня, как ты. Внимание, Дженингсон, когда я буду наверху, хватайся за мои ноги, а Батхерст полезет вслед за тобой. Ребята, держитесь! Ну! Внимание! Начали!

Сэм Спарго зацепился левой рукой за небольшую ветку и быстрым движением подтянулся к толстой ветке, а Дженингсон ухватился за его свесившиеся ноги. Но Сэм Спарго ничего не чувствовал. Вытаращив глаза, он смотрел вниз; через головы сидевших в верхних рядах ему видно было три четверти футбольного поля. Наконец Дженингсону удалось схватиться за Сэма, а Батхерст, плюнув на ладони, уцепился за раскачивающегося Дженингсона.

В эту минуту раздался дикий шум.

Сэм Спарго испугался, руки у него ослабли и соскользнули по коре ствола.

Батхерст с Дженингсоном свалились в траву, на них плюхнулся Сэм.

Дикий шум внизу сменился отчаянным ревом.

Трое лежавших друг на друге ребят встали. Младшие набросились на Сэма:

— Что там? Что случилось? Что ты видел?

Сэм Спарго стоял перед ними бледный и возбужденный, не отводя изумленных глаз от стадиона.

— Сэм, ради бога, скажи, что случилось?

Наконец Сэм повернулся к ним и, заикаясь, проговорил:

— Только что клапзубовцам забили гол!

XV

За три секунды до того, как сто шестьдесят тысяч австралийцев издали свой исступленный победный клич, в председательской ложе раздался тихий треск: старый Клапзуба перекусил королевскую трубку. В эти доли секунды отец футболистов уже почувствовал, что дело плохо. Скорее инстинктом, чем разумом, он понял, что гол неминуем. Причиной был слабый удар левого полузащитника Тоника, а левого защитника Иржи угораздило в этот момент поскользнуться. Правый защитник слишком выдвинулся вперед — в первые минуты казалось, что нападение пойдет через центр,— и вернулся, когда австралийские нападающие уже завладели мячом. Потом низкий мяч полетел к воротам, старый Шорт вырвался из линии нападающих, и гол был неотвратим. На какой-то миг еще оставалась надежда, что Шорт ударит мимо ворот или попадет во вратаря. Гонза прыгнул вперед, чтобы сократить пространство для удара. Но в это время Шорт, словно одержимый, налетел на мяч. А мяч, собака, удачно попал ему под ногу, так и вскочил на подъем правой ноги, когда катился вперед. И вот он уже затрепетал в сетке. Мяч пролетел мимо правого колена Гонзы — от самого сокрушительного удара, какой когда-либо видел старый Клапзуба. Старик часто заморгал, ноги у него задрожали, сердце сжалось. Он даже не выругался. Лишь машинально сильнее затянулся, но королевская трубка не тянула: он прокусил ее насквозь. Публика орала целых двенадцать минут. Игра уже давно продолжалась, но зрители на трибунах все еще прыгали, топали, обнимались и дубасили друг друга. Слегка побледневший Клапзуба неподвижно уставился вниз. Нет, он не ошибается. Ребята играли не в свойственной им манере. То ли они устали с дороги, то ли были не в настроении, но игра у команды не ладилась. Это по-прежнему была прекрасная игра, которая приводила зрителей в восторг, но не хватало воодушевления и задора, необходимых для победы. Между тем красные играли, как одиннадцать дьяволов, а клапзубовцы весь первый тайм стояли в обороне. Когда свисток судьи возвестил окончание первого тайма со счетом 1:0 в пользу Австралии, клапзубовцы вернулись в раздевалку подавленные. Никто из них не произнес ни слова, они опустились на стулья и скамейки, и только Гонза без конца сморкался, пытаясь сдержать слезы, навертывающиеся на глаза.

В соседней комнате целая армия массажистов и тренеров набросилась на австралийских игроков, чтобы растиранием и хлопками освежить их усталые мышцы. В раздевалке Клапзубов было тихо, и тень неотвратимого поражения нависла над буквичской командой. Хоть бы пришел отец! Но именно сегодня, словно нарочно, он, всегда ожидавший их в раздевалке, замешкался. Минуты шли, а отец все не показывался!

— Господи, не случилось ли с ним чего? — сказал Франтик с расширенными от страха глазами.

Все вздрогнули. В самом деле, иначе никак нельзя объяснить его отсутствие. Ребят охватило отчаяние. Они вскочили с мест и бросились к дверям. Снаружи послышался продолжительный свист — судья извещал о начале второго тайма. Но клапзубовцы и бровью не повели. Их интересовало одно: что с отцом?

В этот момент старый Клапзуба появился в дверях.

— Отец! Отец!

Все радостно бросились к нему. Он стоял перед сыновьями слегка раскрасневшийся и с трудом отбивался от них.

— Ну-ну, черти сумасшедшие, погодите!

Они отступили, понимая, что он собирается им что-то сказать. И невольно опустили глаза. Но отец не сердился. Наоборот, его голос звучал мягко, даже слишком мягко.

— Погодите, ребятки, не задушите меня! Всему есть мера! Смотрел я, как вы играли. Очень хорошо, правда, очень хорошо. Такой чистой работы я у вас еще не видел…

Тоник подозрительно поднял глаза — этот сладенький тон ему совсем не нравился. А отец продолжал:

— В самом деле, игра на диво! Бег, сыгранность, а какие удары! Очень вы меня порадовали! Пришел ко мне один толстый джентльмен и сказал, что, мол, в Сиднее имеется клуб тяжеловесов от ста килограммов и выше. Они, мол, иногда тоже играют в футбол, так не согласитесь ли вы сыграть с ними в следующее воскресенье! Но раньше пусть, мол, немного отдохнут, чтобы быть достойными противниками. А затем явилась ко мне одна барышня и заявила, что здесь вводят игру в гандбол. И, дескать, может, вам это было бы приятнее и сподручнее, чем путаться с футболом. А кроме того, я слышал, как две старенькие бабушки спорили, так ли часто во времена их молодости теряли мяч, как нынешние европейцы…

— Отец!..

Это был скорее вопль, чем возглас. Все всхлипнули от ярости. Старый Клапзуба не выдержал язвительного тона. Он растаял и размяк.

— Трубку Его английского Величества я перекусил из-за вас. Черт побери, команда, что я скажу матери?..

Ребята не могли больше выдержать и выскочили наружу, где судья свистел уже сердито, а трибуны орали, требуя разгрома чехов. Прежде чем выйти из коридора, Тоник остановился:

— Ребята… Боже мой!..

Наступило последнее «быть или не быть!» Все чувствовали значительность его слов. Вытерли рукавом глаза и молча пожали друг другу руки. Это было больше, чем присяга.

И пошли, и стали играть.

Их игра была потрясающа и сокрушительна, как ураган. Были моменты, когда австралийцы останавливались на бегу, чтобы посмотреть, что же, собственно, происходит вокруг. Атака белых? Восемь человек вихрем носились по полю, и где-то между ними летал мяч, не видимый до тех пор, пока не попадал в сетку ворот. Защита? Одиннадцать человек, как белая стена. Комбинации? Они были просто непостижимы. Их даже невозможно было разглядеть среди этой бешеной гонки от ворот к воротам. На трибунах и в ложах народ почти не дышал. Это уже не одиннадцать игроков играли мячом, это сам мяч ожил, заколдованный, наделенный дьявольской волей победить во что бы то ни стало молодой континент. Мяч без конца метался, прыгал взад и вперед, вправо и влево, вверх и вниз, ускользал от австралийцев, льнул к белым, прыгал туда, где красных было меньше всего, лез вперед, то просто катился, то летел со свистом, этот маленький круглый дьяволенок, состоявший на службе у белой команды.

Первый гол был забит на третьей минуте. Он даже не был забит — просто Карлик, опередив мяч, внес его в ворота на груди. Второй гол забил Пепик после комбинации с крайними нападающими: поданный с края мяч, попрыгав на верхней планке, изменил направление и опустился в сетку. Третий гол забил Тоник с тридцати метров, когда никто этого не ожидал. Четвертый с угловой подачи забил головой Франтик. Самый красивый и удивительный — пятый — гол можно и сейчас увидеть в кинематографическом архиве Федерации. Это был пушечный удар Иржи, и вратарь, выскочив из ворот, упал прямо на мяч. Вытянувшись в струнку, он закрыл его собою, но удар был настолько силен, что мяч, преодолев вес тела вратаря и инерцию его падения, повернул великана в воздухе на девяносто градусов. Когда несчастный упал на землю, он оказался уже не возле ворот, а перпендикулярно к ним; ноги — снаружи, туловище — в воротах, и мяч в его руках тоже находился там. Шестой гол обалдевшие австралийцы забили себе сами. Следующие четыре судья не засчитал якобы из-за положения вне игры. Оставшихся восьми минут хватило на то, чтобы Пепик и Славик забили седьмой, восьмой и девятый голы.

— Отец, где ваш клуб тяжеловесов? — кричали сияющие клапзубовцы, проходя в раздевалку мимо председательской ложи.

— Они лопнули, мальчики, лопнули все до единого, окаянные чемпионы мира!

Так славно закончился матч на первенство мира, который клапзубовцы считали для себя последним.

Но они ошиблись.

XVI

У «Арго» — обыкновенного почтового парохода тихоокеанской компании, который регулярно обслуживал линию Сан-Франциско — Окленд — юго-восточная Австралия, рейс был весьма беспокойный. Пароход отплыл из Гонолулу на Сандвичевых островах при хорошей погоде и по расписанию должен был через семь дней прибыть в Паго-Паго на острове Тутуила архипелага Самоа. На четвертый день «Арго» пересек экватор, но отметить это событие, как положено, морякам и пассажирам не удалось, потому что утром начался шторм, который загнал почти всех пассажиров в каюты. Только самые выносливые, привязав себя кто к чему, остались на палубе и, сопротивляясь бешеным ударам ветра, наблюдали ярость страшных волн, которые налетали друг на друга и все вместе обрушивались на качающееся, дрожащее судно. Говорили, что никогда не бывало такой бури в этих широтах, куда муссоны,— граница их проходила на параллели острова Фиджи,— не достигают. «Арго» с трудом пробивался сквозь взлетающие и падающие водные громады и под страшным натиском западного вихря не мог удерживать свой курс на юго-запад.

— Нас отнесло далеко на восток,— сообщил в полдень капитан В. Н. Гриндстон группе промокших и истерзанных ветром, но еще упорствующих пассажиров.— «Арго» — надежный пароход, но в такую бурю лучше идти по ветру.

— Здесь, по крайней мере, есть куда идти,— крикнул в ответ некий господин Скрудж, плывший по этому маршруту уже двадцать второй раз.— Не хотел бы я оказаться сейчас между Новой Каледонией и Соломоновыми островами. Там нас давно разбило бы вдребезги.

Капитан Гриндстон только кивнул в ответ, приложил пальцы к фуражке и, воспользовавшись паузой между порывами вихря, направился к трюму. Но ушел он недалеко. Когда капитан проходил мимо каюты телеграфиста, дверь ее распахнулась, и телеграфист позвал его к себе. Капитан пробыл там минут восемь и, выйдя, пошел уже не в трюм, а быстрым шагом направился к капитанскому мостику.

— Что-нибудь случилось, капитан? — окликнул его господин Скрудж, когда капитан шел мимо пассажиров.

— Получил кое-какие известия,— крикнул капитан.— Спуститесь в салон, я приду туда и расскажу.

Все спустились вниз, где было душно, но можно было разговаривать, и стали ждать. Гриндстон пришел сравнительно скоро. Все налетели на него с расспросами. Он сначала вынул из кармана бумагу и только потом ответил:

— Очень сожалею, господа, но нам придется еще задержаться. Я только что получил телеграмму: пароход «Тимор» просит помощи. Он налетел на рифы где-то вблизи острова Манихики.

— Вы, конечно, откликнетесь на их призыв, капитан? — спросил достопочтенный Г. Л. Фишер, который возвращался с канадского съезда друзей Всемирной благотворительности.

— Я уже отдал команду. Думаю, что никакой другой пароход не сможет помочь «Тимору».

— Когда вы рассчитываете подойти к нему? — спросил господин Скрудж.

— В лучшем случае завтра в полдень!

— Господи! А выдержит ли «Тимор» так долго? — не отставал Фишер.

— Трудно сказать, но я телеграфировал им, что идем на помощь.

— Вы знаете этот пароход, капитан?

— Ну, какого он водоизмещения, я не помню, но не раз встречался с ним в Брисбене. Построили его двадцать пять лет назад «Скотт и Стурди» в Ливерпуле. Он честно идет свои девять миль в час, но главную магистраль уже не обслуживает. Его курс западнее нашего: Брисбен — Новая Каледония — Фиджи — Гонолулу — Ванкувер. Он там исправно служит, и старик Елиас Свэтт всегда справлялся с муссонами.

— Вы говорите, что его курс западнее нашего, но ведь Манихики на востоке от нас?

— По этому вы можете судить, что делалось вчера по ту сторону экватора. Свэтт телеграфирует, что буря настигла их у островов Токелау и понесла на восток. Острова Опасности они миновали благополучно, но севернее Ракаханга «Тимор» налетел на скалу.

— Гм… «Тимор», «Тимор»,— бурчал господин Скрудж,— это имя я недавно где-то встречал в печати. «Тимор»… Это не тот ли пароход, на котором плывут из Австралии клапзубовцы?

— Совершенно верно,— подтвердил капитан.— Согласно телеграмме Свэтта, они единственные пассажиры на «Тиморе».

Все присутствующие мгновенно вскочили со своих мест.

— Капитан, нельзя же дать клапзубовцам утонуть! Как вы сказали? В полдень? Нет, нужно быть там раньше! Утром! Рано! На рассвете! Боже мой, выиграть 9:1 — и утонуть? «Арго» покажет себя. Мало угля? Мы заплатим!

Капитан Гриндстон с трудом успокоил разволновавшихся пассажиров. Однако новые вопросы застряли у них в горле, ибо дверь распахнулась, и телеграфист, отдав честь, подал Гриндстону телеграмму. Капитан пробежал ее глазами, потом прочел вслух:

«Благослови вас бог за ваше решение! Вы единственная наша надежда, но поспешите. „Тимор“ застрял на гребне скалы и не может сопротивляться яростному прибою. Мы закрыли нижние трюмы, однако напор настолько велик, что пароход ночью будет разбит. Мужественные клапзубовцы работают вместе с экипажем, но мы погибнем, если помощь не придет вовремя. Все наши сигналы остаются без ответа. Откликнулся только „Арго“. Пусть провидение придаст ему крылья».

Воцарилась тишина. Ее прервал господин Скрудж.

— На какой скорости мы идем, капитан?

— При таких волнах — едва восемь миль.

— Пятьсот долларов для вдов моряков, если вы повысите скорость до десяти миль.

— Остановите бурю, господин Скрудж, и «Арго» сделает двенадцать!

— Буря бурей, а к вечеру надо быть у Ракаханга!

— Я сделаю все, что в моих силах, но раньше одиннадцати утра мы вряд ли успеем.

Капитан ушел, а пассажиры взволнованно ходили по салону.

Новость уже облетела все каюты, и большинство пассажиров, бледные как полотно, притащились в салон, чтобы принять участие в разговоре.

В четыре часа капитан попросил у господина Скруджа чек на пятьсот долларов. «Арго» шел со скоростью десять миль. В пять часов пришла новая телеграмма:

«Буря не утихает, пробоина все расширяется. Не можем спустить шлюпки. Палуба разбита, все смыло. Торопитесь».

В двенадцать часов буря немного утихла. «Арго» повысил скорость до одиннадцати с половиной миль. Вскоре была получена еще одна телеграмма:

«Сделали попытку спустить шлюпки. Все разбились о борт „Тимора“ и скалы. Погибло четырнадцать членов экипажа. Волна за волной перекатывается через палубу, судно раскололось на одну треть и медленно, но заметно погружается».

«Арго» телеграфировал:

«Держитесь во что бы то ни стало! Спешим к вам, утром прибудем!»

«Тимор» ответил:

«Утром будет поздно. Да спасет нас бог!»

После этого наступило зловещее молчание.

Трубы «Арго» выбрасывали миллионы искр в темную ночь. Пассажиры группами стояли на палубе. Время от времени кто-нибудь из них подходил к капитанскому мостику.

— Какая скорость, капитан?

— Двенадцать с половиной,— слышалось сверху.

— Нельзя ли увеличить?

— Боюсь, как бы не взорвались котлы.

И опять воцарялась тишина, и все с тревогой молча всматривались в темноту, не сулившую никаких надежд.

В одиннадцать часов ночи антенны опять заработали.

«„Тимор“ раскололся почти пополам. Сбиваем плоты, но вряд ли они нас спасут. И все же мы работаем. Экипаж настроен бодро, ибо пассажиры служат нам примером. Братство до гроба объединило экипаж и двенадцать клапзубовцев. Да вознаградит их бог за все, что они сделали для нас в последний час».

«Арго» ответил:

«Герои тиморовцы, держитесь! Здесь буря уже прекратилась, скоро прекратится и у вас! Передайте чемпионам мира, что пассажиры и экипаж „Арго“ восхищаются ими. Делаем все, чтобы прийти вовремя. Идем со скоростью тринадцать с половиной миль в час. Держитесь до рассвета! Сохраняйте мужество, бодрость и отвагу!»

Без пяти двенадцать новая телеграмма:

«„Тимор“ окончательно раскололся. Я, Самуэль Эллис, телеграфист Австрало-канадской компании, нахожусь в носовой части парохода, который уже погружается в воду. Я видел, как волна смыла плот с последней группой экипажа „Тимора“. Клапзубовцы были на корме, куда отец велел снести их багаж. Мне кажется, что эти герои рехнулись. При свете молнии я видел, как они вынимали из чемоданов разные вещи. Затем пришел конец. Все исчезло. Я один. Вода уже проникает под дверь каюты. Но разве я могу оставить тебя, мой аппарат! Ты слышишь гром, чувствуешь удары? Вода уже плещется рядом, но в тебе, аппаратик, заключены свет и жизнь. Ты меня связываешь с людьми, которым не грозит смерть. Сме…»

Телеграфист «Арго» вскочил и широко раскрытыми глазами впился в бумажную ленту, на которой аппарат выстукивал знаки. Но он напрасно ждал конца слова «смерть».

В пятом часу утра «Арго» прибыл на десятую параллель к острову Манихики. Море было спокойное, как небосвод над ним. Люди на спущенных шлюпках выловили несколько человек из экипажа «Тимора», уцепившихся за обломки плота. Они обессилели, закоченели, находились в полубессознательном состоянии, но были спасены. В шесть часов за скалой Манихики обнаружили несколько досок, остатки какой-то двери, за которую судорожно цеплялся телеграфист Эллис. «Арго» снялся с якоря и начал кружить вокруг места катастрофы. Все пристально рассматривали в бинокли зеленые волны, и каждый обломок балки, каждый лоскут брезента привлекал внимание. К десяти часам был спасен весь экипаж «Тимора», начиная с капитана Свэтта и кончая младшим юнгой.

Последняя находка была сделана в половине одиннадцатого. Шлюпка, которая в это время была еще на воде, при возвращении наткнулась на небольшой предмет. Господин Скрудж, принимавший участие в розысках, нагнулся и выловил его из воды. Это был старый футбольный мяч.

Клапзубовцы исчезли бесследно, и «Арго» отплыл, увозя пассажиров и оба экипажа, повергнутых в глубокую скорбь…

XVII

— Черт бы побрал этот океан! Мне сдается, что свистопляске настал конец.

— Папаша! Вчера вечером вы поклялись больше не чертыхаться!

— Черт возьми, привычка… Честное слово, больше никакого черта от меня не услышите!

Этот разговор происходил в пятом часу утра на глади Тихого океана. Где точно — никто из собеседников не знал, ибо страшный вихрь целых пять часов гнал их куда-то в кромешной тьме. Теперь вихрь внезапно прекратился, и, когда солнце во всей своей красе показалось на горизонте, оно увидело спокойное море, безмятежно колыхающееся под утренним ветерком, и чистый небосвод, переливающийся голубыми, зелеными, розовыми и оранжевыми тонами. Посреди всего этого сказочного великолепия, отражавшегося и преломлявшегося в синих и зеленых водах с белыми гребешками пены, виднелось только двенадцать темных точек.

Это была команда Клапзубы во главе с отцом. Никто из них не пострадал, все были живы и здоровы, чудом уцелевшие в яростно разыгравшейся стихии. Чудом? Да, то было чудо, но, однако, его скромным и умелым режиссером явился старый Клапзуба. Видя, что «Тимору» приходит конец и что нельзя возлагать надежды на кое-как сколоченный плот, он спустился в каюту и с помощью Гонзы вытащил свой знаменитый огромный чемодан, который возил с собой на все состязания. Его содержимым клапзубовцы воспользовались только во время памятной встречи с барселонскими грубиянами. Старик вытащил из него двенадцать резиновых костюмов, герметически закупоривающих тело,— одиннадцать для сыновей и двенадцатый для запасного, которым явился теперь он сам. При свете молнии все надели их, заработали двенадцать насосов, и никто не успел опомниться, как статные фигуры клапзубовцев превратились в двенадцать шаров, из которых торчали только головы, руки и ноги. Конечности тоже были защищены резиной, и только головы предоставлены на волю ветра и волн.

В непромокаемые сумки быстро сунули продовольствие, и в тот миг, когда волны отступили, готовясь к новому удару, плот был спущен на воду. Едва клапзубовцы успели несколько раз взмахнуть веслами, как с парохода донесся страшный треск. Последние балки верхней палубы рухнули, и расколовшийся пополам «Тимор» начал погружаться. Волны с бешеным ревом устремились на разбитый остов корабля, но в эту минуту плот с Клапзубами был уже далеко и не попал в образовавшийся водоворот. Но зато он стал игрушкой бешеного вихря, который то поднимал его на гребень волн, то мчал сквозь волны с немыслимой скоростью. Клапзубовцы, свернувшись в один клубок и крепко обняв друг друга, с превеликим трудом удерживались на плоту. После двухчасовой бешеной гонки в темноте плот развалился, и они очутились в воде. Но резина на костюмах оказалась крепкой, и герои, качаясь на волнах, как двенадцать причудливых буев, мчались вдаль под порывами ветра. Среди раскатов грома и бурлящей воды они не могли разговаривать, да этого и не требовалось; крепко держа друг друга под руки, мобилизовав все свои силы и волю на борьбу, они представляли собой единое целое, не погружающееся в воду тело. Только когда перед восходом солнца буря внезапно стихла, пловцы смогли отпустить друг друга и немного отдохнуть. Они озирались вокруг, охваченные чувством благодарности за свое спасение. В беспредельном величавом просторе, среди великолепия переливающихся красок утренней зари клапзубовцы почувствовали себя бесконечно одинокими. На горизонте — никаких признаков корабля или земли. Это их несколько смутило, но, при своей непоколебимой уверенности, они не пали духом; самые младшие тут же предложили подкрепиться. Старый Клапзуба не возражал открыть сумку с сухарями и копченым мясом, и путешественники, как ни в чем не бывало, принялись за еду, словно лежали на одной из нижнебуквичских полянок.

Один Гонза ел неспокойно, беспрестанно оглядываясь на юго-запад. В конце концов отец обратил на это внимание.

— Черт возь…— хотел он начать своим любимым изречением, но, вспомнив о ночной клятве, проглотил конец слова и продолжал: — Что это ты, Гонза, все высматриваешь?

— Понимаете, отец, не хочу вас зря тревожить, ветер и так несет нас туда, но готов биться о заклад, что там остров!

— Где? Где? — закричали остальные, устремив взгляды, куда показывал Гонза.

Весь запад еще горел фиолетовыми, красными и оранжевыми красками восхода. А на горизонте, среди шелка облаков, мглы и пара, в одном месте виднелось темное пятно, которое при пристальном рассмотрении приняло более резкие и отчетливые очертания.

— Чтоб мне провалиться, Гонза, это остров!

Все восторженно смотрели в бесконечную даль, где чем дальше, тем отчетливее выступали две острые вершины и длинный горный хребет.

— Остров! И ветер несет нас к нему.

Клапзубовцы от радости начали резвиться в воде, как тюлени. Они с удовольствием бы устроили потасовку, если бы не были заключены в свои пузатые шары. Пришлось ограничиться криком и брызгами в лицо друг другу, после чего все принялись гадать, сколько им еще осталось плыть.

— Погодите, ребятки! — перебил их старый Клапзуба.— У меня тут имеется одно приспособление. Франтик, дай-ка мне свою сумку!

Франтик подал ему сумку, и отец вытащил из нее несколько палок и кусок парусного полотна. Не успели удивленные ребята опомниться, как старик вставил одну палку в другую, и из них получились два довольно длинных древка. Затем он развернул полотно и прикрепил его узкие концы к древкам. Это был транспарант с надписью:

СПОРТИВНЫЙ КЛУБ

КОМАНДА КЛАПЗУБЫ

Старый Клапзуба возил его с собой, чтобы нести во главе ликующей толпы, которая встречала победоносную команду на вокзалах и провожала до гостиницы. Это было собственное изобретение старого Клапзубы, и он, как ребенок, гордился им. А теперь транспаранту надлежало играть важную роль в их спасении.

Ребята уже всё поняли и вновь возликовали. У них появилось нечто вроде паруса: если транспарант держать развернутым, то ветер быстро погонит тех, кто держит его, а они потянут за собой остальных. Правда, при первой попытке это оказалось делом не легким, но клапзубовцы сразу нашлись: шесть человек втиснулись в один ряд с ними, чтобы ветер не сгонял их в одну кучу,— и дело пошло на лад. Древки держали по очереди, так как руки очень быстро уставали.

Не успели они построиться, как ветер подхватил их, и свободная четверка едва успела ухватиться за передних, составляющих одно целое с транспарантом. Клапзубовцы, при помощи транспаранта с названием их клуба, быстро неслись через пенистые гребни в юго-западном направлении. Однако остров оказался дальше, чем они предполагали. Час проходил за часом, а остров все еще маячил, как серый призрак, на далеком горизонте. Он лишь немного увеличился и выступал более отчетливо. В одиннадцать часов ветер прекратился, и импровизированный парус замер на месте. Пришлось плыть, а в палящем зное, обжигавшем их с девяти часов утра, плавание особого удовольствия не доставляло, но другого пути к спасению не было, и ребята поплыли.

В четыре часа опять подул ветер. Тут же поставили парус и понеслись по волнам. В шесть часов они уже ясно различали веерообразные кроны пальмовых рощ на зеленых склонах и белую линию прибоя, лизавшего подножия гор. Когда солнце зашло, парус пришлось свернуть, так как ветер переменил направление и их пронесло бы мимо острова. Надпись «Спортивный клуб. Команда Клапзубы» исчезла с поверхности океана, и, когда на потемневшем небе появился Южный Крест, команда Клапзубы во главе с отцом после двадцатичасового пребывания в воде вылезла на берег.

Только теперь они поняли, какой опасности избежали. Таков уж был их нрав. Пока над ними висела угроза, они не знали страха и сомнений. Коли есть препятствия, их надо преодолеть. Братья никогда не теряли веры и надежды, но и не сидели сложа руки. Они были приучены бороться с трудностями, сохраняя при этом ясную голову; ребята хорошо знали, что веселый и деятельный нрав — половина победы, и в самые ужасные минуты кораблекрушения даже мысли не допускали, что для них оно может оказаться роковым. Но теперь, когда все было позади, клапзубовцы поняли, что им угрожало. Они преисполнились чувством бесконечной благодарности: несмотря ни на что, они снова увидят Нижние Буквички, матушку, хибарку у леса, одиннадцать белых домиков вокруг хлебов, которые уже, наверное, колосятся, старого Орешка и тех одиннадцать веселых девушек, которые с нетерпением ждут их возвращения. Но одновременно клапзубовцы почувствовали страшную усталость, их так сморило, что не хотелось даже есть. Все сбросили с себя резиновые костюмы, растянулись на опушке пальмового леса и через минуту спали как убитые. Никому из них не пришло в голову оставить кого-нибудь на страже.

Их крепкий сон был нарушен страшным ревом и криком. Они хотели вскочить, но не могли. На каждого из них навалилось по пятеро, по шестеро татуированных чернокожих, которые с жутким воем связывали их.

Клапзубовцы сразу поняли, что случилось. Они нашли спасение на острове людоедов и, избежав смертельной опасности, очутились теперь перед лицом другой, еще более страшной…

XVIII

У главного вождя Биримаратаоа по всему лицу были вытатуированы спиральные линии. Ушные мочки сильно оттянуты, так что когда он поднимал нижний конец к верхнему и скалывал их иглой, получался удобный карман. В правом ухе он носил серебряную табакерку с нюхательным табаком, в левом — связку ключей от сейфа, драгоценный подарок одного американского купца. Самое роскошное украшение — желтый карандаш «Кохинор» твердости HBB — он носил в носу.

Биримаратаоа, главный вождь, сидел на своем троне между ухмыляющимися кривоногими божками. Клапзубовцы стояли перед ним, окруженные тремя рядами диких воинов, зорко следивших, чтобы пленники не вздумали убежать.

Биримаратаоа, главный вождь, со сморщенной кожей, но горящим взглядом, заканчивал допрос пленных. Отвратительный старик, обвешанный зубами и когтями диких зверей, служил переводчиком.

— Великий Биримаратаоа,— сказал он с почтительным поклоном,— хорошо знать белые люди. По островам идет слава о братьях, которые делать футбол. Великий Биримаратаоа любит футбол. Делать хорошо футбол — делать хорошо воевать. Великий Биримаратаоа есть площадка, великий Биримаратаоа есть команда. Команда Биримаратаоа делать футбол, белы братья делать футбол. Когда белы братья делать проиграть — команда Биримаратаоа делать их сожрать. Когда белы братья делать выиграть — великий Биримаратаоа делать их жить. Биримаратаоа есть великий.

— Ваше людоедское величество, пан король,— ответил учтиво старый Клапзуба, Гонза переводил его слова на английский, а маленький старичок на папуасский,— если я не ошибаюсь, речь идет о матче?

— Да, белы братья делать футбол, и команда Биримаратаоа делать футбол. Биримаратаоа есть великий.

— А когда должен состояться матч?

— Биримаратаоа делать созвать народ завтра днем. Весь народ рад смотреть, как делать футбол. После делать футбол весь народ делать пировать. Биримаратаоа есть великий.

— Нам возвратят наши вещи для матча? Мы привыкли играть только в костюмах.

— Белые братья делать получить все, что надо. Биримаратаоа есть великий.

— Какой будет мяч?

Старик, не понимая, растерялся.

— Мяч? Что быть мяч?

— Ну мяч, такой шар, по которому бьют!

— Шар? Делать бить в шар? Команда Биримаратаоа не знать делать бить в шар. Команда Биримаратаоа делать бить только так. Биримаратаоа есть великий!

Теперь, в свою очередь, растерялся старый Клапзуба.

— Что значит — бить только так?

— Да, так! Делать бить ноги, руки, делать бить брюхо, нос, делать бить все. Но не делать хватать, держать, душить, не делать руками. То быть грубость. А кто делать убегать, тот делать проиграть. Биримаратаоа есть великий!

У папаши Клапзубы вытянулось лицо, глаза полезли на лоб, и он только почесывал затылок. Но Биримаратаоа, великий вождь, вынул из правого уха табакерку, понюхал табачок и чихнул, вытащил из левого уха связку ключей и звякнул ими. Это означало, что аудиенция окончена, и воины отвели клапзубовцев в их хижину.

Когда пленники остались одни, папаша Клапзуба принялся бить себя по голове и ругаться на чем свет стоит.

— Ах ты, голова садовая, вытопленные мозги, это ты учинил, это ты наделал! Глупец я, балбес, осел, болван! Куда девалась моя смекалка, как мне в голову не пришло! Матушка моя, родненькая, тут хоть бей, хоть обводи! Ну и заварил я кашу. Вот и применяй свой любимый удар! Это я все натворил! Вот тупица, вот болван, вот дурак, вот осел!

Одиннадцать сыновей с ужасом смотрели на отца. Наконец Гонза пришел в себя.

— Отец, что с вами? Что вас так пугает?

— Что? — накинулся на него старик.— И ты еще спрашиваешь? Завтрашнего дня боюсь! Разве вы, глупышки, сможете быть жестокими? Ведь вы, простачки, играете, словно у вас на ногах лайковые перчатки. И теперь я должен вас выпустить против одиннадцати людоедов без мяча! Вы поняли, что от вас требуется? Вы должны их избить и запинать! Да разве вы на это способны? Гонза,— ты самый старший и самый сильный — можешь себе представить, чтобы ты кому-нибудь дал пинок? Как следует прицелился и лягнул ногой в живот?

— Честное слово… отец… не знаю, но вряд ли смог бы!

— Еще бы, еще бы! Ты моя камера с покрышкой, разве я не сам вас воспитал? Ведь вы играете, как барышни! Как ангелы! Как учителя танцев и хорошего тона! Ведь ваши ноги деликатнее и вежливее, чем у иных смертных губы! Какой я олух! Теперь мы с нашими футбольными правилами сели в лужу. Пропади ты пропадом, мой характер! Если бы мы хоть раз получили штрафной удар, у меня была бы капелька надежды. А так… Куда вам с вашей святой невинностью против людоедов!

Он стал посреди хижины, сразу постаревший и похудевший, и обратился к сыновьям:

— Послушайте, ребята, и самый лучший из отцов может иногда ошибаться в детях. Прошу вас, очень прошу, признайтесь: нет ли среди вас лицемера? Понимаете, я имею в виду такого, кто всегда играет тактично и благородно, но, когда никто не видит, не прочь разок-другой пнуть игрока? Прошу вас, ребята, золотые мои мальчишки, может быть, кто-нибудь из вас тайный грубиян? Подумайте — и признайтесь. Этим вы доставите мне несказанную радость!

Ребята переглянулись, опустили глаза, потом, взглянув на отца, один за другим покачали головой. Клапзуба в отчаянии хлопнул себя по ляжкам.

— Значит, мы пропали. Как пить дать закончим жизнь на вертеле, словно гуси в день святого Мартина. Я просто вижу, как меня поджаривают. Черт побери, как тут не ругаться, хорошенький конец для чемпионов мира, нечего сказать! Сожрут нас и волос не оставят.

Старик замолк и жалобно посмотрел в дверную щель. Он увидел три хижины, а за ними большую поляну. Очевидно, это и есть футбольное поле, где завтра будет решаться их судьба.

— Послушайте, отец,— тихо сказал Иржи.— Наверняка можно будет как-нибудь схитрить. Рассудите, пинать людей, даже если они людоеды, нам трудно. Но когда вы нас учили, чего следует избегать и на что у противника обращать внимание, вы преподали парочку приемов, которые сейчас нам могут пригодиться. Я не помню, как это произошло, но однажды в Берлине я грохнулся так, что думал и не встану. Это меня уложил полузащитник, а я даже не заметил, как он меня пнул…

Чем дальше говорил Иржи, тем внимательнее слушал его старый Клапзуба. Вдруг папаша стал ерзать, все тело у него зачесалось, в печальных глазах сверкнула искра, и он сразу перебил сына:

— Постой, Иржик! В этом что-то есть! Это подойдет! Дело не только в пинках! Правда? Ведь можно нагрубить весьма деликатно! А я, старый пентюх, не подумал об этом! Иржик, золотой мой мальчик, поцелуй меня! Вот это идея! Пусть людоеды изобьются сами! До чего человек иной раз может потерять голову! Будто я никогда не видел состязаний на Летне! А ну-ка, быстро. Хватит языком молоть, давайте лучше кое-чему поучимся!

Старика словно подменили. Он скинул пиджак, закатал рукава и начал открывать сыновьям тайны кое-каких недозволенных приемов. Он описал разнообразные способы подставлять подножки и сбивать игрока с ног. Папаша вошел в раж, а сыновья наматывали все на ус.

— Если вы идете или не очень шибко бежите, а ваш противник находится сбоку, его можно красиво уложить пяткой. Смотрите: правая нога выступает вперед, опускается, а теперь, вместо того чтобы поднять левую ногу, приподымите правую пятку… Вы стоите на носке и поворачиваете правую ногу так, что пятка оказывается снаружи. Этим вы задержались на один темп. Противник, идя в том же темпе, поднял левую ногу и направил ее вперед. Но вместо того чтобы опуститься на нее, он спотыкается о вашу пятку и летит на землю… А теперь великолепный прием, как повалить противника сзади. Парень бежит перед вами, вы за ним по пятам. Следите за его ногами. Вот его левая нога находится позади. Он поднял ее, она в воздухе, но все еще позади. В этот момент вы стукните его носком бутсы с внешней стороны, ближе к пятке или лодыжке — все равно. Но лучше всего попасть ему в носок. Когда нога ничего не подозревающего человека находится в воздухе, она бессильна. От вашего толчка она отлетает на пять сантиметров вправо, при этом немного поддается вперед — и человек теряет равновесие. Вместо того чтобы опуститься на землю, левая нога подъемом задевает правую ногу, цепляется за нее — парень летит и никогда не сможет объяснить, как это произошло…

Весь вечер до поздней ночи в хижине пленников раздавался топот, слышались звуки падения, слова команды и тихие разговоры. Примерно в полночь папаша Клапзуба закончил тренировку.

— Фокусы фокусами, а мир довольно-таки паршивый,— сказал он, утирая пот.— Но, даст бог, не придется нам выть на вертеле.

XIX

С утра папаша Клапзуба нетерпеливо поглядывал на площадь. Он ждал возврата вещей, которые забрали у них людоеды и великий Биримаратаоа считал исключительно ценной добычей. Старому Клапзубе вещи были необходимы, особенно резиновые костюмы. Если они помогли им справиться с испанцами, чем черт не шутит, может, помогут разделаться и с людоедами! Наконец в полдень Клапзуба вздохнул с облегчением. На площади показался старик переводчик в сопровождении группы татуированных дикарей, которые несли их вещи. Великий Биримаратаоа сдержал слово, не сомневаясь, что вещи останутся в его руках. Клапзубы получили все: костюмы, насосы и мяч, который не забыли прихватить с собой, и сумки с продовольствием. Людоеды не смогли открыть их патентованные замки. После обеда клапзубовцы надули друг друга и через полчаса преобразились в одиннадцать огромных пушболов. В это время с улицы донесся многоголосый шум и гомон, дикое пение, грохот барабанов, жалобное завывание раковин и звериных рогов. Через щели в соломенных стенах клапзубовцы увидели, как толпы людоедов окружают поляну. Их голые расписанные тела, покрытые татуировкой и смазанные жиром, блестели на солнце. Среди толпы возвышался трон, на котором восседал Биримаратаоа, великий вождь. Время от времени он нюхал табак и каждый раз заботливо прятал табакерку в ухо. Среди поляны одиннадцать игроков исполняли воинственный танец. Выглядели они устрашающе в напяленных огромных масках, изображающих дьяволов с разинутыми ртами и оскаленными зубами, людоеды вселяли ужас не только в противника, но и в зрителей. Двадцать шаманов сопровождали воинственный танец боем барабанов и завыванием, а людоеды кричали и яростно шлепали себя ладонями по животам. Наконец танец окончился, и старик переводчик склонился перед вождем. Биримаратаоа с достоинством расстегнул левое ухо, вынул ключи и звякнул. Старик отвесил поклон и направился к хижине Клапзубов. Толпа расступилась, образуя проход наподобие воронки. На его широком конце стояли одиннадцать игроков в масках, узкая сторона кончалась у хижины пленников.

И вдруг воздух огласился ревом. Это не был крик ненависти или страстный боевой клич, а отчаянный вопль ужаса и страха.

Из хижины, вместо одиннадцати несчастных жертв, которых вечером собирались сожрать, вышло одиннадцать неизвестных богов, безупречно круглых, величаво выступавших, с полными достоинства движениями. Тысячи рук с растопыренными пальцами, защищаясь, испуганно поднялись им навстречу. Народ Биримаратаоа сроду не видел такого величественного и необыкновенного зрелища, шаманы, способные на все, не умели делать шары, и поэтому морские жемчужины считались у них священными.

Теперь они увидели одиннадцать живых шаров, которые выстроились, как одиннадцать небожителей, против одиннадцати земных демонов. Зрители притихли в священном ужасе и беспокойно нахмурились. Они заметили, что их игроки тоже дрожат под своими масками.

Великий Биримаратаоа звякнул ключами. Шаманы издали вопль. Игроки, повторив его, пробежали через поляну и молча, с дьявольским коварством, вскочили обеими ногами на своих шарообразных противников. От толчка шары чуть-чуть покачнулись, а людоеды отлетели назад. Они вновь разбежались и вновь вскочили. Шары опять отразили их, причем одни людоеды попадали, у других слетели страшные маски и обнаружились испуганные лица. Шаманы начали кричать и бить в барабаны, но игроков охватил ужас. Они сбились в кучу и смотрели, что будут делать шары. На секунду все замерли, и вдруг шары побежали. Они двинулись вперед с неожиданной быстротой и налетели на людоедов. Атака была настолько стремительной, что людоеды повалились наземь и завыли от страха. Шары в ожидании остановились. Шаманы орали на своих игроков, подзадоривая к новому нападению. Наконец бедняги набрались смелости и побежали вперед, а шары устремились им навстречу. Но столкновения не произошло. Людоеды с полдороги вернулись и разбежались в разные стороны. Шары пустились за ними, поднялась паника, какой свет не видывал. Людоеды спотыкались, падали, разбивали в кровь носы и колени, визжали, кричали, теряли маски и ожерелья из звериных зубов, вставали, пытались бежать и вновь падали. Страх и ужас охватили весь народ, и великий Биримаратаоа от волнения вытащил из носа карандаш и обкусал его с обеих сторон.

Через четверть часа после начала состязания черные игроки прорвали круг зрителей и помчались к лесу. Толпа с отчаянным воплем пустилась следом за ними.

— Их людоедское величество, господин король,— произнес в эту минуту старый Клапзуба, неожиданно появившись перед троном,— если не ошибаюсь, мы здесь одни. Мне кажется, кто делать остаться, тот делать выиграть.

— Да,— ответил Биримаратаоа через переводчика,— белы братья делать выиграть, белы братья делать пировать с людьми Биримаратаоа. Скоро будем делать пир. Биримаратаоа есть великий.

Папаша Клапзуба переминался и почесывал затылок.

— Их людоедское величество, пан король, не извольте гневаться, но я хотел бы знать, что будет на ужин?

— Гм, Биримаратаоа делать большой пир. Белы братья делать сидеть с Биримаратаоа. Биримаратаоа делать радоваться, Биримаратаоа есть великий.

— Понятно, но я хотел бы знать, что нам подадут?

— Что делать подадут? Жареный полузащитник. Биримаратаоа есть великий.

Папаша Клапзуба часто заморгал, сыновья его слегка побледнели. Но старик продолжал разговор:

— Их людоедское величество, пан король, у меня есть небольшая просьба. Мы боролись по-вашему, позвольте нам отметить победу по-своему — простым торжественным бегом. Мы его начнем, когда ваши люди вернутся.

Биримаратаоа, великий вождь, кивнул. Из леса доносились отдаленные тревожные возгласы. Это народ Биримаратаоа преследовал проигравших. Клапзубовцы с ужасом вспомнили об их замыслах. В то время как черные зрители постепенно возвращались, папаша Клапзуба наклонился к Гонзе.

— Когда вы вышли из хижины,— незаметно шепнул он,— я унес все наши вещи к одинокой пальме за поселком. К ней мы и направим торжественный бег. Побежим тремя четверками, ты будешь в первой. Как только выбежим из поселка, вырвись вперед и собери все вещи. Думаю, что за нами тебя не будет видно. Побежим не спеша к опушке леса, возвращаться не станем, а свернем влево и пересечем лес. И тогда дадим ходу, понимаешь?

Гонза все понял и украдкой оповестил братьев. Народ большей частью уже вернулся. Папаша Клапзуба попросил разрешения начать торжественный бег. Биримаратаоа звякнул ключами. Ребята выстроились возле отца и побежали мелкой рысцой, держась с достоинством и распевая припев своего гимна.

Когда они выбежали из поселка, Гонза всех обогнал и подождал их у пальмы, куда они вскоре прибежали. Он с ног до головы был обвешан сумками. Клапзубовцы продолжали свой неторопливый бег, но, достигнув леса, припустили во всю прыть.

— Влево к ручью и вдоль него вниз! Черт возьми, команда! Бегите, как на соревновании стометровки!

Далеко позади раздался тревожный крик. Клапзубы пробежали через лес и пустились по долине. Здесь вчера утром людоеды несли их связанными, точно тюки. Море должно быть близко. С беглецов ручьями лил пот, но они мчались, как никогда в жизни. Неожиданно долина осталась справа, а дорожка пошла вниз по крутому склону. Сквозь деревья виднелась сверкающая бескрайняя гладь, а снизу доносился сонный шум моря. Клапзубовцы скорее мчались прыжками, чем бежали. Наконец они очутились внизу и в двадцать скачков перелетели низину. Около устья речушки стояло двенадцать челнов, выдолбленных из дерева. Один из них был стройный, легкий и очень длинный.

Гонза подскочил к нему и сложил свои вещи.

— Соберем с остальных весла! — выкрикнул Иржи, и братья поняли его. Тем временем Гонза с отцом столкнули челн вождя в воду. Ребята с охапками весел вскочили в него. Со скалы донесся бешеный рев. Около челна в воду упали три стрелы. Но беглецы уже взялись за весла, и челн улетел на волнах прибоя. Рев на склоне усиливался, то и дело пролетали стрелы.

Затем клапзубовцы увидели, как первые воины появились на берегу и побежали к лодкам. Когда дикари заметили, что на лодках нет весел, раздался новый яростный крик. Тем не менее, они стащили челны на воду и принялись грести руками. Чернокожие продвигались достаточно быстро, но догнать челн клапзубовцев с двенадцатью веслами не могли. Тогда один из них, высокий стройный воин, встал на носу и начал размахивать огромным тяжелым копьем.

— Осторожно! — выкрикнул старый Клапзуба, и ребята оглянулись.

Сверкнув, как луч солнца, копье, описав в воздухе дугу, упало в челн Клапзубов.

— Раз-два! — заорал папаша, и ребята налегли на весла.

Копье с треском ударилось о борт челна. В борту образовалась щель, и вода хлынула в лодку.

— Эту дыру мы как-нибудь заткнем, но, если не ошибаюсь, мы видели сегодня мировой рекорд по метанию копья.

И старик был прав, ибо следующие копья до лодки уже не долетали.

А челн мчался все дальше и дальше, хотя вода беспрестанно заливала его.

XX

— Говорю вам, Спарсит, что это тюлени!

— А я утверждаю, Карлсон, что дельфины!

— Держу пари, Спарсит!

— Согласен, Карлсон!

— На десять долларов, Спарсит?

— На десять долларов, Карлсон.

Господин В. Б. Спарсит с господином Дж. А. Карлсоном ударили по рукам и снова направили полевые бинокли на странные точки, показавшиеся на горизонте. Остальные пассажиры на палубе «Джелико» присоединились к ним и приняли участие в споре.

А «Джелико» продолжал свой путь, разрезая воды Тихого океана. Таинственные черные точки, обнаруженные Спарситом после обеда, оставались на своих местах и сквозь окуляры самых сильных биноклей казались загадочными плавучими шарами.

Согласно третьей точке зрения, высказанной кем-то из пассажиров, это была связка буев, сорванная бурей и занесенная в эти пустынные широты. Но пристальное наблюдение за буями показало, что они настолько быстро и нерегулярно меняют свое положение, что, без сомнения, речь могла идти только о живых существах. По-видимому, там резвились дельфины или тюлени.

Экипаж парохода тоже заинтересовался загадкой, и через два часа кто-то предложил дать по тюленям несколько выстрелов. Капитан Фарды, улыбаясь, согласился с просьбой пассажиров и повернул пароход на три градуса к северо-западу.

В пять часов на палубе поднялась суматоха. Бинокли обнаружили, что эти двенадцать таинственных точек были двенадцатью невероятно толстыми людьми!

Что за трагедия произошла с ними? Каким чудом они держались на воде? По какому капризу судьбы здесь собралось апостольское число толстяков? Никто на это не мог ответить, и фантазия пассажиров работала с таким же напряжением, как машины парохода «Джелико». Около шести часов были спущены шлюпки. В одной сидел господин Спарсит, в другой — господин Карлсон. Пари не выиграл ни тот, ни другой, но им хотелось первыми разрешить загадку, на которую они-то и обратили внимание.

Разгадка необычайно всех изумила: когда шлюпки приблизились, среди Тихого океана обнаружили известную всему миру команду Клапзубы. Чтобы не деквалифицироваться, парни играли с отцом в водное поло…

На этом кончается замечательная история команды Клапзубы.

На достопримечательной реке Орше стоит город, обладающий хорошей репутацией и хорошей водой. Ключи бьют в тенистых местах, и девять самых мощных источников, на которых поставлено девять колодцев, названы именами девяти муз. Речь идет о курорте Кроковы Вары. Речь идет о городе, открытом для всех, выстроенном наполовину из кирпича, наполовину из грязи и камня, где архитектура оставляет желать лучшего, а здоровье всегда превосходное.

— Ха,— говорил варский бургомистр, снимая карты,— у нас не зевают. Ге-гоп! Наш городок в спешке и благородном соперничестве приходит к шестому месяцу года без опоздания, выдержав нужные сроки.

Так вот в этих краях целеустремленности и торопливого времени (ах, где же не стареют стремительно и где живут люди, чьи средства не священны?) было несколько усадеб и весьма старинные владения. Они были приобретены главным образом игрой в «Мелкая — крупную» или «Мелкая берет». Владения благодатные и хорошо управляемые, потому что, ей-ей, здешние горожане — завзятые торгаши, и им отнюдь не помеха то обстоятельство, что Кроковы Вары — курорт десятой величины и отличаются чрезмерной облачностью, скудным солнечным освещением, непросыхающей почвой и источниками, отнюдь не кипящими. Не беда! Хоть нет и канализации, а все-таки город деятельный и вполне солидный.

Время

Григорианский календарь ^{50} алел первым июньским воскресеньем, и гудели большие колокола. Время шло вперед быстрым шагом, как всегда бывает в минуты безделья и большие праздники. Скоро восемь — час, о котором говорят, что это нюх своры дневного времени и что он выследит вас во что бы то ни стало.

Возраст и местоположение предприятия Антонина Дуры

В эту минуту пением и причудливой игрой началось действие нашего повествования — в плавательном заведении Антонина Дуры. Плот Антонина, на котором поставлены легкие купальные постройки, привязан там, где спина Орши покрывается рябью, учуяв песчаный пляж размером в пятьдесят с лишним саженей. В этих местах от берега в сторону города тянется ивняк, подходящий вплотную к садам кожевников и вафельщиков. Каждое лето он разрастается, приобретая довольно дикий, щетинистый вид. Никто его не прорежает, и для тех, кто идет на реку, остается лишь немного тропинок, к сожалению, узких. В начале каждой торчит грубо окрашенная жердь, несущая на себе, как ослица седло, надпись: «Купальня».

— Ну конечно,— промолвил бургграф, которому когда-то, в четырнадцатом веке, вздумалось действовать напрямик.— Конечно, надо выкупаться! — Сказав это, он прошел сквозь кусты к пляжу и выполнил свое намерение. С тех пор, насколько хватает памяти, эти места использовались по назначению.

Антонин Дура

Допев свою песенку, длинный Антонин заложил руки за спину и машинально дохнул на шарик термометра. Почти неподкупный столбик чуть шевельнулся, и в голове Дуры эта исполнительность вызвала цепь мыслей, сменивших друг друга в порядке тасуемых карт.

— Такой характер лета,— промолвил он затем, отворачиваясь от Цельсиева прибора,— не предвещает ничего хорошего. Холодно, и мое дыхание, хоть я не глотал воды, леденит. Какой же еще месяц остается нам, если даже июнь не дает возможности позаботиться о здоровье и телесной чистоте? Но, благоприятная погода или нет, эти дела не терпят отлагательства.

С этими словами маэстро снял ремень, разделся и, глядя вниз, на воду, отражающую его длинные волосатые ноги, стенки бассейна и небесный купол, увидел перевернутый сосуд, кем-то неумело поставленный на самом краю.

— Ах, купальня и эта чарка — пусты,— промолвил он.

Дела современные и священнослужитель

В эту минуту каноник Рох, человек, лучше кого-либо другого знающий цену нравственности, вступил на речную плотину, окаймляющую противоположный берег. Читая стихи или соответствующую времени дня молитву, он успевал смотреть во все стороны и, само собой, заметил маэстро Антонина Дуру, который с увлажненными глазами, высунув язык, размечтался над чаркой.

— Эй,— крикнул каноник,— эй, сударь, поздно начинаете вы свой шабаш. Или колокола звонили недостаточно громко? Слезайте со своего помела, я прекрасно вижу, что у вас между ляжками. Прекратите безобразия, которые вас погубят. Возьмите купальный халат или простыню, что висит на перилах вашей отвратительной сточной канавы, а не то я, клянусь честью, перейду на тот берег и вылью всю вашу бутылку в Оршу.

— Что ж,— возразил Антонин, переменив позу.— Делайте, как вам угодно, переходите. Спешите сюда, чтоб увидеть во всех подробностях свою ошибку, поищите помело у меня во всех углах, и, ежели вы такой ловкий, что найдете хоть каплю в бутылке, я не стану вас упрекать. Ну, шагайте, ступите сандалией в реку. Я хотел бы высказать кое-какие истины, которые полезно выслушать в подходящий момент.

Священник закрыл книгу, заложив страницу указательным пальцем, сел на каменный выступ и стал отвечать, бранясь, но при этом не выходя из рамок благопристойной беседы.

— Какое же вы грязное животное,— воскликнул он,— коли снимаете штаны с такой же легкостью, как порядочный человек — шляпу! Кто был вашим учителем? Кто привил вам такие манеры?

— Ладно,— сказал Антонин, закуривая сигару, которую неожиданно нашел в кармане купального халата, забытую накануне кем-то из посетителей.— Ладно, могу вам рассказать о своих учителях, которые все как есть были добряки и ученые люди. Но не называйте меня бесстыдником. Я снял штаны из благих побуждений. Дело в том, что кожа, как и теперь утверждают в тех классах, которые я посещал, чтоб получить начальное образование, должна дышать и жадно требует этого. Мне были привиты правила гигиены, я усвоил их и тщательно соблюдаю с большой пользой для тела. Отвяжитесь от меня со своей книжкой од и пальцем, который мусолит избитые фразы, не добираясь до смысла. Отвяжитесь, толкователь гадостей, буквенной ерунды и астматических строк, вздумавших ковылять по правилам.

С этими словами владелец купальни сошел по ступенькам и кинулся в бассейн.

— Я здесь,— продолжал он, мужественно перенося холод воды,— для того, чтоб ответить вам на все оскорбления, которыми вы меня осыпаете уже пять лет. Но у меня теперь мокрые руки, и слишком поздно вынимать изо рта сигару, но слишком рано бросать ее.

— Как? — воскликнул аббат.— Вы хотите повторить историю с вороной, потерявшей сыр? Ради бога, держите свою сигару в зубах и молчите.

Воин Гуго

Во время этого яростного, острого спора в Дурову купальню вошел человек лет пятидесяти, чьи икры выдавали фехтовальщика, а руки прятались в перчатках. Одет он был как английский охотник, и его роялистскую физиономию без единого шрама украшал жировик крупней ореха над левым углом нижней челюсти.

— Добрый день,— промолвил он из облака изысканных конюшенных ароматов.

— Добрый день,— ответствовал маэстро Дура.— Я делаю упражнения, которые вам уже знакомы и которые уже порядочно разозлили каноника. Позвольте мне проплыть вокруг водоема.

— Если мое согласие не разгневает аббата, я, разумеется, не возражаю,— ответил пришедший и сел на скамейку, в то время как владелец купальни с сигарой во рту стал бороздить поверхность бассейна.

Духовное лицо на том берегу запомнило страницу и, отложив книгу, ответило на приветствие.

— Доброе утро, майор. Вы по-прежнему считаете, что этот сумасброд, не отличающийся высокими умственными способностями, действительно заслуживает вашей снисходительности?

— Да,— ответил охотник,— проделываемые маэстро физические упражнения представляются мне целесообразными, а сознание у него, хоть он всего лишь учитель плавания, достаточно подвижно, чтобы давать вам разнообразные ответы. Я мог бы отговорить его входить в купальню, но, придя, застал его уже погруженным в воду и плавающим. Зачем же нарушать то, что существует?

— Ах,— воскликнул аббат,— вы всегда поклонялись временному, упуская, таким образом, вечное. Ну да ладно: вам придется отвечать за свои ошибки. Книга, которую я сейчас читал, достаточно близка к нам, чтобы напомнить, что значит — существовать. Ей две тысячи лет. Поймите мою мысль, майор.

— Сударь,— сказал Дура, вылезая из воды,— майор не читал вашей книги и не станет читать ее, будь она даже еще древней. Неужели он настолько безумен, чтобы думать, будто рев древних ослов приятней для слуха? Он пришел удить рыбу, а вы ее распугиваете, крича во все горло.

Тем временем майор открыл коробочку, которую принес из Дуровой кладовой, насадил на крючок дождевого червя и закинул удочку.

— Напротив,— промолвил он,— я нахожу какой-то интерес в этих разговорах, и пусть они будут даже не вполне учтивы, допускаю их, так как интерес — отблеск страсти. Что на свете великого, кроме вечно голубого неба и вечно кровавой страсти?

Наблюдение над погодой

— Может быть, аббат ответит вам, если вы хотите знать,— сказал учитель плавания, надевая рубашку,— но я сомневаюсь, чтобы вы сумели отстоять свое утверждение насчет голубого неба. Потому что нынешний июнь не стоит ломаного гроша. Я понимаю: вы хотели сочетать голубой цвет с цветом крови, но ваша попытка, хоть вы и дворянин, тщетна. Присмотритесь хорошенько, майор: вам не кажется, что погода отвратительна и вот-вот хлынет дождь? Я вижу громаду туч с прожилками голубизны, эти тучи кажутся мне какими-то ненатуральными.

— Посмотрите на четыре стороны этого небосклона ^{51},— продолжал Антонин, спрятав лицо в рубашку и описывая воздушный круг рукавом, в который рука вошла только наполовину.— Всмотритесь, и вы не увидите ничего, кроме лежащего горизонтальными слоями поднявшегося тумана. Вон восходящие течения, которые уносят пары от земной поверхности к границе образования росы. Сколько ярусов, и облачных граней, и этих коварных мглинок! К сожалению, господа, я слишком беден, чтобы иметь право на гнев. Но я все же хотел бы облегчить душу, крепко выругавшись.

Другие беседы

— Откуда такая нерешительность,— вскричал каноник.— Как будто я не слышал, как вы только что переругивались целый час.

Антонин ответил, что каноник, возможно, ошибся, так как находится на том берегу, а Орша в эту пору — широкая.

— Ваши уши,— сказал он,— оглушены гвалтом книг, которые орут, даже когда закрыты. Не успею я сделать два-три вздоха, как вам уже слышится кто-нибудь из отцов церкви.

С этими словами учитель плавания уже без всяких затруднений надел штаны и, застегнув их, сел возле майора. Роялист, терпение которого было не беспредельным, дернул удилище и, сняв леску, сложил рыболовные принадлежности. Потом встал и спокойно откупорил бутылку.

— Если б вы не разрешали споров криком,— промолвил он, наливая три рюмки,— я бы иной раз мог быть вам полезным. Но, насколько понимаю, ваше честолюбие состоит в том, чтоб оставить за собой последнее слово.

Обличение дуэлей

На это Антонин Дура заметил:

— Лучше удержать за собой последнее слово, чем получить последний удар, потому что вы не убедите меня, будто моя злоба охладеет оттого, что кто-то проткнет мне икру до берцовой кости. Медицинские книги, которые я читаю, ценят больше всего продолжительную болезнь и с этой точки зрения позволить, чтобы тебя распотрошили у барьера, было бы грубой научной ошибкой. Всему свое время, майор. В наш передовой век вы обязаны умереть от пролежней, заболев сухоткой спинного мозга и дожив до девяноста лет.

Завязка

Сказав это, Антонин выпил, и как раз в это мгновение в купальню вошла жена его Катушка, держа в руках кастрюлю, из которой валил пар.

— Ах, никогда ты не посидишь сложа руки! —сказала она Антонину без улыбки.

— Мы беседуем об отвлеченных предметах, которые занимают каноника,— отвечал маэстро и, подойдя к жене, приподнял крышку кастрюли, чтоб посмотреть, нет ли там чего-либо вкусного. Потом, предоставив крышке упасть на прежнее место и поглядывая то на кастрюлю, то на лицо супруги, промолвил:

— Как могу я, майор, при таком положении вещей, придавать серьезное значение вашим королям, канониковым книгам и своему здоровью?

Воспоминание супруги

— Мой муж часто болтает зря,— сказала пани Дурова.— Ах, мне приходится терпеть это с семнадцатилетнего возраста, так как, к вашему сведению, я рано вышла замуж. Да, у меня была возможность выбирать между молодыми людьми получше Антонина, но он поколотил всех женихов и, раздобыв ключи, которые, как нарочно, подходили к моей двери, так долго наседал на меня, что поневоле пришлось справлять свадьбу. Правда, Антонин был страшно влюблен и страшно здоров, и я готова побиться об заклад, что тем парням крепко от него досталось.

Детальность и размах (Ответ критикам)

Аббат, которому сцена с кастрюлей напомнила изображение на оборотной стороне монеты, описанной в Бегеровых ^{52} «Observationes et coniecturae in numismata quaedam antiqua» [45] молчал, задумчиво кидая в Оршу камень за камнем.

— Такие резкие движения и такое увлечение игрой,— заметил Антонин, наклонившись к майору,— неприличны духовному лицу, и аббату следовало бы прекратить эти занятия. Повидал я в жизни дурачков, которые поступали как он, а потом жалели о своей несдержанности, потому что кто начнет без навыка метать малые или большие тяжести, тот делает это так нескладно, что обязательно сдвинет материю мозжечка либо продолговатого мозга.

— Говорят о некоторых историках, что они занимались физическими упражнениями,— продолжал Антонин, повысив голос,— и я слышал, что среди любителей литературы были бегуны. Но разве это основание для того, чтобы каноник носился как бешеный по полю и прыгал через колючий кустарник?

— Что вы хотите сказать, маэстро? — спросил каноник.— Мне кажется, в своих поисках выражения вы дошли до той степени непонятности, когда она становится уже забавной.

Решимость и действие

— Я вижу,— сказала пани Дурова,— вы спорите о какой-то чепухе, а кричите так, будто речь идет о деньгах.

— Мой муж — грубиян.

Сколько раз я толковала ему, чтоб он в летние месяцы говорил тише и вежливей, так как наша профессия требует встречать клиента приветливо, будь он даже мошенник, который ворует мыло и рвет в кабине мое полотенце на портянки.

Говоря это, пани вошла в лодку и, отвязав ее, переправилась на другой берег, к аббату.

— Мой муж — невероятный осел,— сказал она.— Идемте, сударь, я перевезу вас, и вы скажете ему это напрямик.

Бутылка и итальянский поход

Войдя в купальню, аббат поздоровался и подсел к майору.

— Ваш стакан слишком долго стоит полный,— сказал Гуго.— Может быть, лучше его не пить?

— Выливать вино? — возразил аббат.— Выливать вино и портить книги — тяжкий проступок, сударь!

— Что касается вина, это верно,— подтвердил Антонин.— Я знаю случай с одним трактирщиком, которого посадили в тюрьму за то, что он вышиб затычку из винной бочки.

— Это напоминает мне итальянский поход. Знаете, отчего была проиграна первая битва на Пьяве? ^{53} — спросил майор Гуго, взволнованный ужасами войны.

Потом, заметив, что ни тот, ни другой приятель не хотят слушать его рассказ, заговорил о диспозиции войск и о винных погребках северной Италии.

— Знайте,— начал он, повернувшись к пани Дуровой,— знайте все, что армия не имела посуды, так что вино пили из горсти. Солдату приходилось аккуратно протыкать бочку, как можно ниже, при помощи штыка, и — вино било ключом. Получалось, что все подвальное помещение бывало залито вином, и так утонули некоторые полки. Метод открывания бочек штыком не экономичен: при нем бывает пролито большое количество напитка. Напитка, отменно пригодного к тому, чтоб подымать упавший боевой дух.

— Боевой дух! — сказал Антонин.— Ревущий дух горлодеров, которые палят по врагу из укрытий! Если в вас присутствует боевой дух, подымите без всякого шума центнер, майор.

— Э-э, я могу прочесть вам несколько стихов, не имеющих отношения ни к кровопролитию, ни к поднятию тяжестей, но завоевавших весь мир,— воскликнул аббат.

Тут вокруг бутылки поднялся страшный сумбур — каждый старался перекричать другого:

— Не повторяйте этого вздора из писклявых библиотек!

— Дайте сказать!

— Бросьте! Это та самая проделка штаба с бинтом и с подвязанным подбородком!

Выговор

— Прошу иметь в виду,— сказал Гуго,— что все, что я способен ценить в представителях дурных профессий, это сдержанность. А вы кричите. Тихо! Возьму вот это оружие и пойду на вас.

При этом майор схватил маленький шест, с помощью которого выравнивают руки и ноги при обучении плаванию, и, встав в положение полуприседания, великолепным выпадом сбил опорожненную бутылку.

— Черт побери! — вскрикнул Антонин.— Что вы делаете? Ведь аббат помрет со страха.

Каноник же перелистывал книгу и, найдя нужное место, промолвил:

— Ладно, ладно, сокрушите этот кладезь порнографии кулаком либо топором. Он заслужил свою участь. Не жалейте сил, я знаю средство вас образумить.

Тут он подошел к майору, неутомимо продолжавшему яростный поединок, и стал громким голосом читать VII книгу од Горация, между тем как длинный Антонин, не знавший иных способов выражения силы, брызжущей и рвущейся из здорового тела, схватил какой-то чурбан и сто один раз поднял его вверх.

Ухаживание

Пани Катержина Дурова, слушавшая каноника, который сыпал красивые стихи, как горох, скрестила руки на груди и сказала:

— Я стою и слушаю вас, сударь. Говорят, латынь — язык римлян, и утверждают, будто язык этот умер и теперь мертв. Какой вздор, аббат! Вы говорили достаточно бойко и достаточно долго, чтоб мы с этим не согласились.

Но теперь отдохните и расскажите мне что-нибудь на нашем родном языке, так как, говоря по правде, смысл латинской речи понятен мне только наполовину. Она так обстоятельна! Эта расчлененная речь кажется мне порой чрезмерно выразительной, она напоминает град, хотя я не сомневаюсь, что вы читали о благородных чувствах.

О да! Бывало, мы коротали время шутками-прибаутками, пением и игрой на музыкальных инструментах. Ах, сударь, вы бы с ума сошли, услыхав, как кто-то из них играл на губной гармошке. Он просто за душу хватал, распевая свои песенки. Я уверена, что его изобретательность немногим уступала профессиональному умению, хоть вы бывали за границей и учились до преклонных лет.

Сказав это, она скинула с лавки удочки, лески и прочую рыболовную снасть и, шагнув через валяющуюся на земле стиральную доску, перетащила скамейку на южную сторону купальни.

— Ну, сударь,— продолжала Катержина Дурова,— пойдите сюда, ко мне. Это сиденье не так неудобно, как вам кажется, и мы обойдемся здесь без латыни. Эти двое,— прибавила она, указывая на маэстро и майора,— не разберут ни слова. Бьюсь об заклад, что они рассказывают друг другу об огнестрельном оружии и о каком-нибудь идиотском состязании. Вы поглядите на моего супруга: отвел левую руку в сторону и, конечно, хочет убедить майора, что в таком приеме — невероятная сила. Ах, как мне быть, если этот неделикатный человек кричит только для упражнения дыхания и расширения грудной клетки? Что мне делать, если я вижу, как он изо дня в день скачет и прыгает с шестом до самого потолка?

— Маэстро слишком хлопочет и заботится о своем теле,— ответил каноник,— но я никогда не понуждал и не поощрял его к тому, чтоб он делал это без ограничений. Маэстро, вы и я, сударыня, находимся в тех летах, когда уже не кричат во всю глотку, когда проходят мимо соседского плетня, не испытывая соблазна через него перепрыгнуть. Я не люблю того, что делается напоказ.

Путь добродетели

— Верно, верно, аббат,— подтвердила пани Дурова, вставая.— Но в вашем возрасте вам следовало бы быть снисходительней. Невинная игра, которой, как вы видите, занят мой муж, быть может, глупа, но в ней нет ничего дурного, и она не заслуживает столь резкого осуждения. Не понимаю, откуда такая нетерпимость и с какой стати вы бьете тревогу. Боже мой! Оказывается, латынь, которой вы занимаетесь,— такой возмутительный вздор!

Сказав это, Катержина повернулась к мужу и заявила, что каноник — человек извращенный и за ним надо следить.

— Ах,— возразил Антонин Дура,— это меня не касается, мне до этого нет никакого дела.

И, не вступая в дальнейшую дискуссию с женой, попросил майора показать прием, о котором тот говорил.

— Вот так, так! — крикнул Гуго, тыкая шестом ^{54} в щели между досок, отдаленно напоминавшие межреберные.

Новое ухаживание

— Какой у вас грозный вид, майор,— сказала пани Дурова.— Всегда в поту, всегда расставив ноги, с вытянутой рукой, с горящими глазами, вы как две капли воды похожи на одного вахмистра, которого я довольно близко знала в молодости. Ах, это был франт, о котором стоит рассказать подробно. Он был такой же забияка, как вы, и мне часто приходилось смирять его бурный гнев. Я предлагала ему все, что, по моим расчетам, могло укротить его пыл. Но он крутил пуговицы своими слишком нетерпеливыми пальцами и пил бутылку за бутылкой. В отличие от вас, служившего в артиллерийском полку, он служил в обозе и не носил красных штанов.

— Мне они тоже ничего хорошего не дали,— сказал майор,— потому что эти полки — один сброд.

— В самом деле? — сказала пани Дурова.— Я никогда не слышала подобного мнения. Эти люди были на нашей улице нарасхват. Знаете, сударь, я — горожанка и только поневоле переехала в это проклятое место. Меня мороз дерет по коже, как подумаю о теперешних наших клиентах. Пехота, которая в смысле оружия и мундиров не идет ни в какое сравнение с конницей, и та в сто, в тысячу раз лучше здешних жителей. В толпе недужных, слетающихся сюда каждое лето, лихой сержант 28-го Пражского полка — лицо слишком заметное, и я просто потеряла голову.

В мое время аббат был уже старый, но объясните мне, какая неблагоприятная случайность помешала мне встретиться с вами?

— Э-ге-ге,— произнес майор с легким раздражением,— уж не появился ли возле моих гаубиц какой-нибудь необстрелянный новичок, привлекший своим гусиным пушком интерес кухарок и проходивший мою муштру? Не укоряйте меня за такие вещи. Я не имел никакого отношения к их выбору. К тому же, насколько я знаю, ваш муж, которому вы обязаны всемерным уважением за одно то, что он увез вас из скверной трущобы, не был ни обозником, ни артиллеристом, а был сапером.

— Мне ли не знать? Мне ли не знать, кем он был! — ответила пани Дурова.— Если вы хотите вызвать ссору, скажите еще что-нибудь, и маэстро отделает вас, хоть вы и держите в руках палку, воображая, будто это — рапира. Миленький мой, Антонин не потерпит, чтобы с его женой разговаривали непочтительно.

Любезный владелец купальни

Между тем воскресный день близился к девяти, и в купальню вошли несколько дам, не забывавших в любую погоду о необходимости тщательного ухода за телом. Антонин приветствовал их со всей возможной предупредительностью.

— Пожалуйте,— говорил он.— Входите смело. Не пугайтесь холода. Аббат и майор находят нынче воду довольно теплой.

— Добрый день,— промолвил Гуго, прикоснувшись к шляпе.

— Добрый день,— ответили с натянутой улыбкой пришедшие, так как у майора была репутация распутника.

— Пройдите в отдельные кабины,— сказал хозяин.— Там приготовлены халаты и, ежели потребуются, есть мочалки и мыло. Коли чего не хватит, кликните три раза — я сейчас же подойду.

— Мой муж — сумасброд,— сказала пани Дурова,— но знает свои права и умеет стричь клиентов.

— Если б он остриг свои права, если б отрезал их напрочь, сжег или утопил, короче говоря, избавился бы от них, тогда он был бы маэстро. А так он — только Антонин.

— Совершенно верно,— согласилась пани Дурова,— он Антонин, потому что я — Катержина.

— Ура! — воскликнул аббат.— Я вижу, вы отчасти усвоили правила логики, и это меня обезоруживает.

Предостережение

Между тем дамы разделись и охая вошли в воду, которая подействовала на их ягодицы, как розга.

— В таком обществе,— сказал Антонин, ловко усаживаясь на книгу каноника,— нам будет лучше разговаривать. Я уверен, что аббат забудет о своих метаморфозах, глядя на женщин, которые вот уже пять лет, как не переступают тридцатилетия. Ваш офицерский чин, майор, здесь весьма уместен.

— Я уйду,— возразил майор,— потому что, как правило, иные из этих искусных пловчих имеют обыкновение тонуть прямо перед вами. Будьте решительны в случае необходимости и осторожны, имея дело с несовершеннолетними.

Каноник возразил, что не надо обращать ни на кого внимания, однако Гуго закрыл свою коробку и уж не помышлял о рыбной ловле.

— Майор,— сказал Антонин,— я никогда не был с вами резок, но боюсь, что теперь мне придется задержать вас насильно. Нужно, чтоб хоть с берега казалось, что в этой купальне, на этом проклятом плоту есть народ. Вы сидите здесь очень кстати, со своей внешностью видного пятидесятилетнего мужчины. Я могу смотреть сквозь пальцы на вашу удочку и на то, что вы ловите рыбу в моих владениях, но не могу допустить, чтоб вы находились на том берегу. Неужели вы хотите, чтоб эти женщины вылезли из воды и моя купальня пустовала до вечера? Неужели хотите причинить ущерб моему предприятию?

— Вы, кажется, ставите нас на одну доску с зазывалами при трактирных заведениях,— сказал майор, делая протестующий жест.— И, кроме того, вы, кажется, слишком уверены в нашей уступчивости.

— Уступчивость — свойство всех полководцев,— промолвил маэстро.

Фокусник Арноштек

Во время этой беседы зарослями ивняка проходил только что прибывший в Кроковы Вары фокусник Арноштек. Чувствуя себя разбитым после долгого пути, грязным и заметив довольно уютное местечко для купания, он, немного поколебавшись, спустился на тропинку, прошел по узенькому мосточку и неожиданно очутился возле бассейна для плавания.

— Видимо, погода улучшается и к полудню будет жарко,— сказал Антонин.— Раздевайтесь, господа. Только вы, вновь пришедший, погодите: вам надо остыть, вы вспотели.

— Да,— ответил Арноштек,— да, сударь, вы попали прямо в точку. Мне, знаете ли, целую неделю негде было погреться, кроме как у собственной свечки. Я — фокусник Арноштек и по причине сурового климата (я — южанин) каждый вечер прикасаюсь огнем к разным местам на поверхности своего тела.

— Ах,— промолвила пани Дурова,— так это о вас со вчерашнего дня толкует весь город? Это вы! Я слышала, вы глотаете огонь, и побывали в Париже, и прибыли сюда из Голландии.

— Я был там всюду,— ответил фокусник не совсем уверенно,— но если здесь о ком-то шла речь, то не обо мне! Я приехал в девять утра в фургоне. Наша стоянка — на площади. Оттуда, пробыв несколько минут в канцелярии господина вахмистра, я пришел вот в эту купальню. Если здесь есть мошенник, который выдает себя за фокусника, мне придется уезжать, не дав представления и не выкупавшись.

— Как вы нетерпеливы,— сказала пани Дурова.— Кто говорит об этом? Вы приехали и оставайтесь. Эти мужчины,— прибавила она, взявши щетку и кисточку, чтоб отнести дамам, которые потребовали их для своего туалета,— эти мужчины так обидчивы! Не успела я сказать фокуснику, что он — фокусник, как он уже выдумывает, будто это вовсе не он.

— Фокусник как фокусник,— ответили дамы, пуская в ход щетку.— Они всегда длинноволосые и жуют перед публикой черепки да вытаскивают девять париков из рукава.

— Этого я не знаю,— сказала Катержина Дурова,— но, в отличие от здешних жителей, пан Арноштек — кудрявый, и не похоже, чтоб он питал пристрастие к оружию или ученым занятиям.

Наружность фокусника

Между тем Арноштек расстегнул пиджак и разделся, вешая одну за другой части одежды за петельку на гвоздь. Наконец он появился, обнаружив узкие бедра и грудную клетку, вдавшуюся внутрь на полпяди. Он был обтянут прекрасным фламандским трико и не нуждался в плавках.

— Такой костюм, пожалуй, более уместен для других случаев,— сказал майор.— Но почему бы и нам не допустить его?

— Он слишком нескромен,— возразил аббат,— и в ваших интересах, Антонин, надеть своему клиенту штаны. Разве вы не видите, как это трико обрисовывает все члены, да к тому же оно еще и розовое? Розовый цвет — поросячий.

Антонин уносил в это время остатки обеда; он держал в руках большую доску, на которой возвышались горкой миски и тарелки. Но, услыхав каноникову речь, он повернулся со своей ношей, чтобы возразить ему.

— Что ж,— промолвил он, подводя итог беседе,— если розовый цвет — поросячий, то ученая серость и чернота — крысиные.

Некрасноречивые профессора

— Черт возьми,— промолвил майор.— Да вас, маэстро, голыми руками не возьмешь! Отчего у вас язык так хорошо подвешен?

— На это много причин,— ответил Антонин.— Могу назвать самую главную: оттого, что я не книгоед.

Пять-шесть лет тому назад здесь жил профессор Карлова университета, человек рассудительный, опытный полемист, знавший старую и новую литературу как свои пять пальцев, можете себе представить? Он не умел точно назвать номер кабины, где раздевался. С тех пор я придерживаюсь мнения, что, если хочешь выразиться, такого рода образование только мешает.

Ущербные гении

В этой беседе фокусник Арноштек участия не принимал. Он стоял, опершись на перила бассейна, заложив ногу за ногу, глядел и, может быть, покуривал. Короче говоря, стоял глядя и глядел стоя.

— Вижу, впалая грудь не лишает фокусников самоуверенности,— сказал майор.

— Не знаю, как обстоит дело с фокусниками, но что Байрон хромал — это факт. Что Гомер был слеп — тоже факт. У Сократа была звериная физиономия, а земские инспектора — заики,— сказал аббат.

— Поразительный произвол,— заметил Антонин.— Неужели нельзя раз и навсегда установить образец?

Разговор фокусника с пани Дуровой

Между тем Катержина, которой уже нечего было делать в отделении для дам, вышла оттуда с лоханью грязной воды. Вылив ее, она заговорила:

— Нынешнее лето — не особенно приятное. Вчера шел дождь и, если не ошибаюсь, пойдет и сегодня. А в Голландии тоже такая скверная погода, сударь?

— О, немного лучше,— ответил Арноштек.— Но по воскресеньям льет как по заказу. В десять начинается и льет до полудня. Тут прояснится, и все жители спешат на представление, ибо народ там жаждет образования.

— Вот как? — промолвила пани Дурова, ставя посудину на место.— Неужели это правило без исключений? Неужели в Голландии нет владельцев купален, у которых хороши дела как раз в ясную погоду? Разве можно, разве допустимо, с точки зрения дохода, бросать купальни? Мой муж не ушел бы. Мой муж не сделал бы этого, даже если б затрубили трубы Страшного суда. Мой муж — корыстолюбец.

Фокусник заметил, что это заслуживает осуждения, и пани Дурова с ним согласилась.

— Да! Да! Я твержу об этом каждый день. Но знаете, в чем тут причина? Он пятьдесят лет прожил безвыездно в Кроковых Варах, читает и пишет почти без затруднения, но особенно натренирован физически, так как не перестает упражняться даже вечером, на сон грядущий.

— Вот где камень преткновения,— сказал Арноштек.— Готов биться об заклад, что он упражняется просто, без воодушевления, себе во вред, теша нездоровую страсть к наживе.

Маленький образчик Арноштекова искусства

С этими словами Арноштек подошел к майору, который вынул свой хронометр.

— Вот я,— промолвил он, наклоняясь над часами,— занимаюсь такими упражнениями, которые хоть и физические, а имеют в значительной мере характер духовный. Сейчас я заставлю этот предмет исчезнуть, так что вы не заметите, куда и как он исчез. А это всего только прием, прием, который я разработал в результате продолжительного размышления и долгого обдумывания.

Тут фокусник чихнул, и собеседники его отступили на полшага.

— Ну-с,— продолжал он, глядя на пустую ладонь,— вы не скажете мне, сударь, который час?

И прежде чем Гуго успел чертыхнуться, а каноник — высказаться подробней, Арноштек, надув щеку, вытащил часы изо рта.

— Брр,— произнес он, вытирая их локтем,— я чувствую холод на бугорке между обоими полушариями мозга и ощущаю удары, очень похожие на пасхальный благовест, оттого что эти часы, сделанные из стекла и металла, охладили мне черепную полость и вызвали в ней раздражение своим тиканием.

Безмерное изумление

— Какой ужас! — воскликнула пани Дурова, изумленная сверх всякой меры.— Эти часы побывали у вас прямо в голове? Вот эта огромная луковица?

Признание майора

— Ваше искусство отменно и заслуживает награды,— сказал Гуго.

Но, заметив движение Арноштека и неудовольствие каноника, он прибавил:

— Это мое мнение, которого вы можете не разделять, но не можете изменить. Что касается нынешнего утра,— продолжал он, обращаясь к Арноштеку,— то мы в состоянии предложить вам только немного копченостей, то есть пять сосисок и глоток рома.

— Вы упомянули о сосисках,— сказала пани Дурова, уже выходя из дуровской кладовой,— и хотите за них заплатить? Вот они.

Фокусник мельком заметил, что привык к этому блюду и любит его. Потом, оседлав скамью, съел три пары сосисок — быстро и решительно. В заключение, обтерев губы, выпил рому.

Ненавистная чужбина

— Ах-ах-ах! — сказал он, дожевывая ломтик лука.— Я никак не думал, что в столь отдаленных местах встречу таких передовых людей. Моя публика не слишком щедра на одобрения и порой дарит несъедобное.

В Мюльхаузене и в Шеневидене меня чуть не избили, крича, что я присвоил колечко бургомистерши, которое пропало, хотя я не был повинен в этом. Оно утратилось, как многие предметы, принадлежащие обществу.

— Что вы говорите? — сказала пани Дурова.— Как же это произошло?

— А вот как,— ответил он.

Шеневиден — штирийский город, а штирийцы — скальные жители, они вечно распевают и вечно скалят зубы. Остановившись, по стародавнему обычаю всех бродячих артистов, на площади, я стал готовить несколько фокусов, подходя к группам дам и детей и хваля их тонкие шеи, так как на самом деле они все были зобаты. Некоторые нетерпеливые молодчики уж заговаривали о погоде, но я вел свою линию, избегая ссор.

— Ну да,— сказала пани Дурова,— видно, что вы не задира. Но как было дело с колечком?

— С колечком? Я взял его осторожно, украдкой, незаметно. Кинул в воздух, и оно исчезло. Но штирийцы, этот маловерный сброд, хотя поблизости живет архиепископ, целых два часа меня обыскивали. Одному полицейскому было приказано следить за каждым моим движением. К счастью, я вовремя от него отделался. Превратил своего караульщика в простой плюмаж.

— Ах, какие люди грубияны,— заметила Катержина и, подняв палец к своей чувствительной груди и к простодушной голове, прибавила:

— Оставьте их. Пускай погрязнут в своих заблуждениях. Пускай неприлично ведут себя перед архиепископом, который, по вашим словам, живет так близко! В конце концов он их накажет и лишит утешения!

— Кара следует за грехом,— промолвил майор.— Но отдайте мне мои часики — я меньше всего хотел бы стать таким же грубым, как мюльхаузенские жители.

У Арноштека на языке было два или три плавно текущих сложных предложения, но, не найдя другого выхода, он вынул часы из самого глубокого своего кармана.

Текучее время

— Часы летят,— сказал он,— и не в моей власти удержать их… Пойдем: уж скоро полдень, а мои инструменты до сих пор лежат в фургоне нераспакованные.

С этими словами Арноштек натянул на трико, так и оставшееся сухим, штаны и пиджак, еще раз настоятельно пригласил всех посетить представление и учтиво откланялся.

Аббат и майор вышли вслед за ним.

Сравнение

— Вот, вот,— сказала пани Дурова, глядя на фокусника, который, застегиваясь, удалялся среди ив в сторону проселка.— Вот, вот! Твои кривляния с шестом, прыжки и глубокие вдохи, книжная тарабарщина каноника, захудалый аристократизм майора — все побоку. Пан Арноштек — пригожий молодец! Откуда, ну откуда вам взять столько обаяния?..

Ты обратил внимание, Антонин, как он смутился и покраснел, когда майор так грубо предложил ему еду?

Маэстро взял бутылку и молча поднял ее против света:

— Да,— промолвил он после пристального рассматривания.— Да, ловкач. Наелся, выпил как следует и за вход не заплатил.

Сумерки и вечер

В окрестностях Кроковых Вар приближающаяся ночь предупреждает о своем приходе обыкновенными сумерками, как и в пределах далекой Праги. Места от природы тенистые, ущелья и лощины темнеют, хотя бургомистр, проходящий в это время (если только городские часы не спешат) по открытому пространству площади, не замечает прекрасных признаков вечера.

В зависимости от времени года, в свой час, ночные мраки слетают с древесных крон, где они со вчерашнего дня сидели на насесте, открываются приюты холода, и тьма, сложив черные крылья, ныряет в колодец города.

Люди благоразумные молчат, не открывают рта, пока не поедят. Настала ночь, и бургомистр признает, что наступил вечер и вышло, как он говорил, потому что он это предвидел.

Ночь. Перед домами садятся тощие девицы и, глядя на вечернюю звезду в зените, говорят: «Omnia sumus — sine sole» [46].

Но, слава богу, всюду есть славные, гостеприимные заведения, которые днем зияют дверными проемами, а вечером распахнуты настежь и ярко освещены.

Перечень блюд

Пан Дура, майор и аббат зашли в старый трактир «У четырнадцати подмастерьев» и повели веселый разговор.

— Выпьем и закусим,— сказал Гуго.— Подайте сюда ужин! Жирный сыр, дичь, птицу, барашка — все, что рождается живым, и все, что вылупляется из яйца. Подавайте все, что созревает съедобного, все, что вылавливается из вод морских, и все виды улиток, употребляемых в пищу культурными странами. Все сюда! Вот вечер, земля совершила оборот, и, по обычаю, пора приступить к еде.

— Вы стали обжорой или болтуном, майор? — спросил аббат.— Что вы хотите показать: способности своих зубов или своего языка?

— Если б я знал толк в речах, то молчал бы, как вы, аббат,— ответил Гуго.— Впрочем, я не принуждаю вас пустить в ход свой инструмент, но ешьте!

Каноник заметил, что ему становится тошно, когда говорят слишком много, но Антонин, зачерпывая разливательной ложкой суп, сказал:

— Вам тошно? А мы только начинаем ужинать. Это,— прибавил он, обращая ветви своих усов к аббату,— следствие неправильного жизненного поведения. Вы слишком много размышляете! Размышляете даже за ужином, а это разновидность неумеренного чревоугодия.

— Простите мне это,— сказал священнослужитель.— Зачем начинать новый спор?

— Затем,— отвечал учитель плавания,— затем, что вы себя погубите. Затем, что вам пятьдесят лет. Затем, что вы упорствуете в своих дурных привычках!

Если б я пробыл пять минут под водой, вы бы бросились меня вытаскивать. Так позвольте сделать вам хоть замечание, когда вы утопаете в заблуждениях гораздо худших, чем вода.

— Ваша фантазия чудовищна, Антонин,— сказал майор.— Неужели эта винная бутылка напоминает вам Оршу?

— Нет, нет, нет. Или да, да.

— Где же соль?

— А уксус?

— Помните, как мы, бывало, солили гренки с салом.

— Увы!

— Вот они, вот — цицероновы языки с уздой или без узды, когда понесут!

Майор, аббат и Антонин стали есть, запивая вином. Рыбу, баранину, блюдо шпината, окорок серны с брусникой, спаржу, немножко салата, пирог, чуточку компота, фрукты (черт возьми, виноград до сих пор не созрел!) и девять порций сыра.

— Кельнер!

— Подайте счет и еще бутылку. Не торопитесь от избытка усердия: вино надо носить осторожно.

— Ставьте сюда! Прекрасно. Вот деньги.

— Нам пора, господа,— промолвил майор.— Ведь, насколько я помню, мы собирались на представление фокусника.

— Подумать только,— сказал Антонин.— А я совсем забыл, так же как и вы, аббат. Бьюсь об заклад, что Арноштек ждет и глазами ищет ваши шляпы, сожалея, что не видит и моего картуза.

— Если б я забыл, то только идя навстречу вам,— объявил аббат.— Я видел, что вы пьете — мало сказать с удовольствием.

— Вы сами выпили полбутылки, а если без удовольствия, так тем хуже для вас,— ответил майор.

— Тем лучше, тем лучше. Даже думать не хочу о том, как пошло бы дальше, если бы аббат почувствовал жажду.

При этом Антонин вытер усы рукавом и завладел возвышавшимся посреди стола букетом.

— Пойдемте,— сказал Гуго.

Они вышли.

Площадь — это создание XVII века, дополненное ужасающей архитектурой, с темными купами платанов и сияющими стволами фонарей, увенчанных короной из звезд,— была, можно сказать, почти прекрасна.

Есть ли у сатаны вилы?

— Если б у нас за спиной стоял ваш дьявол, аббат,— начал Антонин,— он мог бы любого из нас поднять на вилы, так как нет никаких сомнений, что мы любим женщин и спешим на балаганную потеху…

Но каков ловкач этот Арноштек! Видно, обегал весь город, расхваливая свое ремесло, иначе откуда же взялось бы столько народу?

— Что вы выдумываете, Антонин? — возразил каноник.— У меня нет дьявола, а у дьявола нет вил.

— Проклятие! — воскликнул майор.— Вы, бесстыжий, представляете себе все в искаженном виде. Маэстро правильно говорит. Дьявол крепко держит рукоять вил, и Арноштек, в самом деле, обежал целый город.

Вот именно,— прибавил он, когда какая-то девица перешла трем приятелям дорогу, вызвав в них желание, смешанное с грустью.— Хорошеньких девушек тоже чертовски мало, но они есть. У каждой из них свой инструмент, и все они, сколько их имеется в Кроковых Варах, присутствуют здесь.

О женщинах не стоит говорить, тем не менее маэстро и майор рассуждали о них подробно и без устали.

— Знаете,— заметил Антонин при виде девушки, быстро прошедшей мимо,— я хотел бы раз и навсегда твердо установить соотношение объема икр с возрастом и пропорциями тела.

— Перестаньте, бросьте эти непристойные рассуждения, и поспешим; представление уже началось.

Тут приятели взялись под руки и зашагали в ногу, как хаживали когда-то, пока действовало хорошее правило:

— Левой, левой, левой!

Антонин шел посредине. Антонин, которому рост позволял гасить фонари, не взбираясь на лесенку, необозримый, гордый своим ростом, болтливый, несдержанный и всегда без денег. Антонин, отнюдь не считавший молчание заповедью, пустился толковать о фокусниках, злоупотребляя терпением своих приятелей и грубо ошибаясь в существенных пунктах.

Рассуждение о фокусниках

Само собой понятно, обомшелая публика и бабы обоего пола ругают удивительных фокусников, которые скитаются по путям-дорогам и вертят шапкой на перекрестках. Само собой понятно, что когда этих людей преследуют, они пускаются наутек — без оглядки, а как только дело доходит до кулаков — пасуют.

Кто видел, чтоб они в веселой схватке отпустили оплеуху сельскому старосте? Кто видел, чтоб они ели из глубокой миски городского головы?

Они убегают, бродя по лесам в поисках приключений среди жнецов, отдыхающих у источника. Убегают, проходя по пустой деревне и проделывая походя, на бегу, два-три фокуса перед женщинами, которые во время жатвы стерегут скотину и поминутно пересчитывают своих цыплят. Все время убегают, вплоть до того дня, когда их невинное безумие завершится славной кражей, научной работой, бунтом или государственным постом.

И тут, майор, тут, аббат, поумневший фокусник натягивает перчатки и надевает круглый твердый котелок на голову, наконец причесанную, и становится тем, чем ему хотелось быть.

— Ваше дворянство, майор, было изобретено каким-нибудь отчаянным шарлатаном, которого били больше, чем он заслуживал, и больше, чем мог бы выдержать обыкновенный человек. Родоначальником вашего сословия был бродячий фокусник, вышедший в люди благодаря удачной краже, а потом размножившийся законным путем.

К сожалению, майор, вы недостаточно изобретательны, чтобы стать бароном. К сожалению, ваша доблесть воспроизводит лишь несколько моментов из былых подвигов тех проходимцев, о которых идет речь.

Разве вам не ясно, майор, что все существующее возникает из игорного азарта и отваги этих людей, рыскающих по полю, которые, не создавая ни книг, ни полезных вещей, имеют достаточно времени для того, чтобы болтать вздор, как господь бог, и располагать предметы в самые неожиданные ряды?

Вы, аббат, не видите разве, что Арноштек — из рода Публия Овидия Назона, которого вы придавили своим указательным пальцем?

— Проклятие,— ответил священнослужитель,— вы что же думаете, маэстро, что основа поэзии — воровство?

— Кто говорит о воровстве,— возразил Антонин.— Я таких вещей не замечаю, даже когда они происходят при мне.

Я только хочу сказать одно: мера дальности — странствование, мера изобилия — голод, а игра предшествует деятельности. Правда также, что время, измеряемое тюремным заключением, можно мерить стопою… И — гром и молния! — пускай это будет дактилическая стопа: под нее веселей шагать!

— Ишь ты, Антонин,— промолвил аббат, вытирая лоб платком.— Как у вас меняется характер. Я замечаю, вы начали высказываться в пользу поэзии.

— Вовсе нет! Вовсе нет! — закричал в испуге Антонин.— У меня в мыслях не было ничего подобного. И если я даже сказал что-нибудь такое, забудьте об этом, аббат.

Начинайте!

Между тем приятели пришли на место стоянки фокусника. Там было много народа. Над толпой, напоминая скрещенные мечи, торчали двое вил, между которыми был натянут канат. Концы каната были с грехом пополам закреплены внизу колышками. Гуго, видя, как это плохо сделано, хотел поправить, но аббат удержал его.

— Оставьте, оставьте, майор,— сказал он.— Фиглярская ловкость не ищет той прочности, которой жаждете вы. Я усматриваю здесь определенное намерение и полагаю, что этот слабый узел имеет в глазах Арноштека преимущество.

Аббат еще не договорил, как послышались звуки шарманки, которая вечно будет напоминать арфы, трубы и тарелки ангельского оркестра. Тут каноник сделался серьезным, майор стал ждать без всяких признаков нетерпения, а Антонин начал отбивать такт ногой.

Некоторые женщины в спешке повели себя невежливо, принялись работать локтями. От этого получилась толкотня, пользуясь которой, мальчишки там и сям взбирались на деревья, не имея намерения ни платить за вход, ни сидеть смирно.

Было около девяти, и сумрак становился тьмой. Арноштековы фонари, подобно ведру, в которое кузнец сует раскаленное железо, шипя, побрызгивали безопасными искрами. Шарманка пищала, толпа гудела, и Антонину хотелось петь. Между тем Арноштек, видя, что народу не прибывает и пора начинать, выскочил из своего фургона и встал, как привратник, у двери, ожидая, пока медленно сойдет вниз по лесенке девушка в маске.

— Я жил до сих пор довольно спокойно,— сказал Антонин,— и терпеть не могу волнений. Что она — безобразная? Или с каким-нибудь изъяном? Может, у нее, упаси боже, рак!

— Убирайтесь вы с идиотствами своими,— сказал аббат, приподымаясь на цыпочки.— Убирайтесь, говорю вам, лекарь полоумный.

— Знаете что, Антонин? — промолвил майор.— Я вижу: в руках у барышни — две чашки и она собирает деньги. Когда она подойдет к нам, попросим, чтоб сняла свой футляр.

Сборщица

— Ура,— ответил Антонин.— Аббат, приготовьте мелочь!

Девушка, которую звали просто Анна, шла вдоль улицы, образованной зрителями, принимая монеты, сыпавшиеся не слишком густо и звоном своим говорившие о том, что они отнюдь не червонцы и что времена тугие. Дойдя до дерева, на которое взобрались мальчишки, она протянула чашки к ним, так что руки ее образовали прямой угол, являющийся пробным камнем красоты. Можно было видеть, что у нее идеальные плечи, грудь как у мальчика, стройные ноги и узкие бедра. Но иные непонимающие старухи говорили, будто знают ее.

— Ах, это которой девичья фамилия — Незвалкова, и отец ее, великий греховодник, был мастер на все руки, стихи красивые сочинял.

Девушка, сохраняя очаровательные манеры, не оправдываемые моментом, так как ей не досталось и медного гроша, направилась к Антонину, самому приветливому на вид и, конечно, щедрому.

— Эти деревья,— сказал он, кланяясь,— обыкновенные дички и не приносят плодов. К счастью, мы можем поправить невозделанную природу. Вы приготовили свой талер, господа?

Аббат или майор, конечно, тихонько сунули бы деньги Антонину, чтоб тот мог на глазах у всех опустить их Анне в ладонь. Но здоровая натура маэстро не знала растерянности. Не давая ничего, он постучал пальцем по жестяной чашке, улыбаясь тому затруднительному положению, о котором лучше помолчать, чем говорить.

Анна поблагодарила вежливо и весьма разумно всех троих и, прежде чем майор попросил ее снять маску, сделала это сама. Посмотрела отнюдь не без удовольствия и соответствующего обстоятельствам смущения поочередно на всех троих и промолвила:

— Цвет этой маски, как вы видите, красный. Я выбрала ее случайно, но сохраню, так как она, кажется, не вызывает у вас недовольства.

— Как раз я сетовал на такое убранство лица,— ответил Антонин.— Существует немало возражений медицинского характера, и некоторые авторы приводят их в убедительном изобилии, но хватит ли у меня времени для того, чтобы их перечислить?

Тут Антонин наклонился к Анне и принялся что-то горячо и убедительно шептать ей на ухо.

Нарушение приличий

Говорить шепотом — это непристойность, порицаемая всеми правилами хорошего тона. Она подвергалась заслуженному осуждению во всех катехизисах, и с тех пор никому не дозволяется шептать где бы то ни было, кроме как в костеле и в общественных местах.

Допустив подобное нарушение приличий, Антонин был вынужден обойти это обстоятельство молчанием, положив в будущем остерегаться таких вещей. Но ему было суждено споткнуться дважды.

— Довольно,— промолвил майор, крепко ударив маэстро по плечу.— Я вижу, мадемуазель спешит и не может ответить.

— В самом деле,— подтвердила Анна,— времени мало. Надо торопиться.

При этом она вздохнула и, коснувшись Антонинова локтя, направилась с чашками к группе молодых людей, которые встретили ее так же учтиво и любезно.

Великий барабанщик

Несколько старых господ, стоявших поодаль и толковавших о неустойчивости погоды, прервали беседу и медленно, решительно двинулись к месту представления.

Вокруг женщин, явившихся с обнаженными выше локтя руками, все теснее сжималось кольцо друзей, так как тьма стала гуще. Начались всякие разговоры, каждый старался занять место поближе, и маленькая толпа народа колыхалась из стороны в сторону.

Между тем Анна вернулась к фургону, Арноштек в своем знаменитом фламандском трико взмахнул палочкой и так сильно, так ловко ударил в барабан, что гром катился долиной Орши вплоть до окрестных холмов целых сорок секунд. Потом он вскинул инструмент в страшную высь, но так, чтоб Анна могла поймать его, когда тот упадет. Как только это произошло, Арноштек, уже без всяких околичностей, влез по лесенке на вилы и сел на устроенное там удобное сиденье, чтобы перевести дух.

— Не торопитесь, сударь. Поспешишь — людей насмешишь,— крикнул какой-то маловер, но на него закричали, чтоб замолчал: дескать, фокусник свое дело знает.

Тут опять заиграла шарманка, а когда аббат с майором не без сожаления увидели, что ручку ее крутит Анна, Арноштек встал и, схватив шест (который надо держать в растопыренных руках), сердито пробежал по канату во всю его длину.

Опасное искусство

— Что тут удивительного? — заметил Антонин.— Хотите пари, аббат, что я проделаю это не хуже без предварительных упражнений и подготовки?

Каноник Рох отрицательно покачал головой, не обнаруживая ни малейшего интереса ни к представлению, ни к разговору. Он стоял, запрокинув голову, с ясным взором, так как созерцал некоторые созвездия и неподвижные звезды, знакомые ему по именам и уже привычные.

— То, что вы видите на конце моего пальца, это — Сириус,— сказал он.

— Может быть,— ответил майор.— Но Арноштек, того и гляди, упадет. Видите? Ему приходится встать на одно колено, чтобы спустить другую ногу и поболтать ею. Этот номер следует признать эффектным, но он доступен только людям с гибким позвоночником и крепкими мускулами бедер.

Однако фокусник поднялся, даже не пошатнувшись. Потом, пройдясь несколько раз взад и вперед, достал из заранее приготовленной коробки треуголку и, вернувшись на середину своей узкой стежки, сильно раскачал канат.

— Вы видите? — промолвил аббат, взглянув на фокусника.— Ну разве не сумасшедший? Разве не напоминает он черта, скачущего на собственном хвосте?

Не успел он это произнести, как Арноштек, продолжая раскачиваться, принялся чародействовать красивыми огненными цветами, собирая их в букет огней. И все это вылетало из его треуголки на удивление собравшимся, которые шумели, галдели и визжали, аплодировали и смотрели, в испуге затаив дыхание.

— Хотя я встал очень рано,— промолвил какой-то старый господин,— но не уйду до конца, потому что — гром и молния! — коли фокусник наш не сорвется, так он знается с нечистой силой. Либо у этого малого зарубки на подошвах, а канат сплетен из веревок повешенных, либо он оттуда спелым яблочком упадет.

Арноштек чаровал изо всех сил, все время раскачиваясь вверх и вниз. Несмотря на то, что он устал и с висков его катились капли пота величиной в большой палец, он успевал глядеть по сторонам и заметил майора, священника и Антонина. Друзья стояли, облокотившись на борт фонтана, куда из округлого рта чудовищной рыбы бьет струя воды, чтоб зазвенеть в посуде и принять участие в болтовне служанок и размышлениях каноника Роха, который был сейчас в мечтах.

«Они здесь»,— подумал Арноштек и открыл из своей шляпы многоголосую пальбу, целясь в голову Антонина. Во время этого номера фокусник стал красный и изнутри его появилось сияние.

Короче говоря, фокусник сделался страшен. Но он не только не прекратил своего занятия, а, наоборот, с великою опасностью для жизни начал кувыркаться между вил, расставленных с западной стороны и с восточной. И только достигнув лесенки, спустился вниз и, уже не заботясь об осанке, скрылся в фургоне.

Неосновательные подозрения и отповедь

— Готов побиться об заклад,— сказал Антонин,— что этот человек нас обманывает и что он наметил чертой сагиттальный разрез, вдоль которого проходит ось тела. Готов побиться об заклад, что таким способом он облегчил себе задачу найти центр тяжести, а не ориентируется по своему носу, так как этот орган у всех немножко наклонен либо вправо, либо влево.

— Мне абсолютно ясно, что вы порете чушь, маэстро,— возразил майор.— Разве вы находите, что кувырканье было недостаточно совершенным?

— Если вы ищете совершенство в кувырканье,— ответил Антонин, пожимая плечами,— то мне больше нечего сказать.

Тут опять забил барабан, и толпа, потирая шеи (ведь нелегко стоять, задравши голову), стала расходиться, образуя крапинки и лучи звезд, на остриях которых шагали, тесно прижавшись, парочки.

— Представление окончено, пора уходить,— промолвил аббат.

И они ушли.

Маэстро идет в караул

Придя домой, Антонин узнал, что пани Дурова тоже только что вернулась с представления и хочет спать.

— Ночь сегодня темная,— сказал он, глядя в окно на ясный месяц,— и разные негодяи зарятся на твои подушки, халаты, полотенца, мыло и прочие купальные принадлежности. Спи спокойно. Я пойду покараулю. Проведу ночь в большой кабине, на ложе довольно жестком, но ничего: буду спать чутко, вполглаза.

Сетования Катержины

Когда Антонин закрыл за собой дверь, пани Катержина Дурова села на край постели и, поигрывая туфелькой далеко не самого малого размера, стала размышлять:

«Противоречия этого ветреника довольно забавны, но, в общем, мой муж мучает и огорчает меня. Я несчастна из-за скудости его ума, который совсем помутился, услужая телу, но правда и то, что муж мой храпит с вечера до утра, ни на минуту не задумавшись перед сном, что будет завтра. Знай дрыхнет и пьет».

Тут пани Дурова вспомнила о некоторых проступках, достаточно отвратительных, чтобы ее разгневать, и, отбросив туфлю, стала метаться на перинах.

«Ну-ка,— заговорила она про себя вольным, народным говором,— кто в глаза мне плюнет, коль обида и горькая недоля до того ретивое мне разбередили, что я по маленькой тайне, по коротенькой страстной утехе затосковала, которой мне (ох, стыдобушка моя!) в супружеской жизни не хватает?»

Потом, повернувшись лицом к стене на своих полосатых подушках, какими и подобает быть знамени тигриц, она принялась рисовать в своем воображении образы Арноштековых совершенств.

Ей виделось, как он улыбается из-под своей шляпы, как шагает, красиво склонив голову к плечу, и, наконец, как задумчиво касается своего лба, играя при этом перстнем на указательном пальце.

Неспокойный сон

Иные яркие любовные сновидения обрушиваются в ночную пору, как удар, и не дают тем, кого они постигли, покоя до зари. Этим объясняется, что сон влюбленных прерывист и не приносит полного отдохновения. Любовники просыпаются с первыми петухами, и, хоть три они себе глаза до слез, хоть считай от единицы до ста или от тысячи до пятидесяти, все равно им уж никак не заснуть.

К счастью, старые поэтические школы придали рассвету в глазах любовников немало прелести, и те из влюбленных, которые знают цену хорошей литературе, время от времени стремятся на него посмотреть.

И вот пани Дурова подняла с пола свои туфли и, надев халат, подошла к окну. Был третий час утра, и рассвет только-только забрезжил. На набережной — пусто, река — темная, потому что в нее-то как раз и уходила ночь.

Пани Дурова открыла форточку, так как была в сомнении, не ошибка ли, не бессмыслица ли то, что она встала так рано.

Дом и привычки Антонина

Дом Дуры стоял в ряду домов, мало примечательных и неказистых, отличаясь только красивой водосточной трубой и входной дверью с кованым замком. Замок этот с треском запирался и отпирался ключом, размерами своими мало отличавшимся от якоря. Носить такой ключ в кармане, конечно, затруднительно, и Антонин, уходя, оставлял дверь незапертой и жену — в опасности.

Пани Дуровой привычки мужа были досконально известны, и теперь, когда ей захотелось выйти из дома, а дверь, против обыкновения, оказалась на запоре, она стала колотить в нее кулаками, говоря:

— Ах, старый дурак, ах, осел! Воображает, что меня можно запирать, чтобы безнаказанно творить свои бесчинства! Запирать, чтоб самому шататься по ночам! Да что там шататься: распутничать! Я уверена, этот мерзавец нашел потаскуху, с которой они снюхались. Ну да! Наверняка! Только этим можно объяснить его нечестивое отношение к святыне брака.

Проклятие

После этого пани Дурова не стала тратить время на поиски другого ключа, так как было ясно, что они не увенчаются успехом, и решила вылезти наружу. Она сняла цветочный горшок с окна, влезла на подоконник и приготовилась к прыжку.

«Будь проклято положение,— подумала она, сидя самой незначительной частью тела на окне и качая ногами, а ее печальная, поникшая юбка свисала вниз,— будь проклято положение, в котором я не имею ничего, кроме оскорблений и обид. Я могла выбирать из целой оравы молодцов — и вот что выбрала. Лохмача с усами, торчащими как аршин в пасти у собаки полотнянщика, тюфяка, который любит жарко натопленную печку, курохвата, гоняющегося за чужим пером, хотя дома полно перьев!»

Эти мысли заставили Катержину действовать. Она спрыгнула вниз и, хотя фундамент был невысокий, упала на руки. Маленькая ссадина, которую Катержина сочла катастрофой, только подлила масла в огонь.

Могучие девяностые годы ^{55}

В 1891 году в одном селении близ восточной границы уродилось пропасть картошки. Было ее столько, что под ее тяжестью ломилось бесчисленное количество телег, и две пары волов, коров или другой рабочей скотины не могли стронуть ни одной из них с места.

— Ишь ты! — толковали мужики, выставляя острый нос из-под картуза.— Ишь ты, ишь ты! Дождались доброго времечка! Да гусь его залягай: ведь померзнет! И быть нам в нужде!..

— Ох, ох, ох! Кто нас спасет? Кто за нас заступится? Кто возместит нам убытки?

— Что? — ответил добродушный старый еврей, торговавший плодами полей и огородов.— Что вы там урчите, милые?

Но так как крестьяне держались твердо, он выплатил им по одной мерке золотых.

А как только это совершилось, как только мужики получили свои деньги, они стали жадно стремиться к забавам, подходящим и приличным их богатству и новому положению.

Они, конечно, нашли бы их в серьезном чтении и в трактирах, но один поселянин, по имени Блажей Окурка, подал дурной пример. Он увлекся вдовой и задарил ее своими ласками и деньгами, назначив ей двадцать золотых в месяц.

Тогда пани Окуркова, на вечный страх и в назидание всем неверным мужьям, одевшись по-праздничному, отправилась к сельскому старосте, который сажал мало картофеля, и потребовала, чтобы тот вызвал к себе виновных и привлек их к ответственности. Веселую вдову и коварного мужа.

Когда они явились, пани Окуркова, страшно разгневанная, стала кричать во весь голос:

— Вот она, бесстыжая! Вот он, разоритель!

Она ломала руки, и рыдания ее раздирали душу старосты. Он был вынужден произнести немало ласковых слов, прежде чем она успокоилась, но как только это произошло и ей удалось овладеть своими горькими чувствами (на глазах у нее еще блестели слезы), она принялась хлестать негодницу по щекам, по хорошенькой ямочке на подбородке и по ягодицам. Сорвав со стены старинный знак старостовой власти, она пошла бить, колотить, тузить обоих по чем попало, молотя их как зерно.

— Будет! — промолвил староста, видя, что прошло полчаса.— Мы люди пожилые. Простим друг другу. Поцелуемся.

И он поцеловал вдову.

Придя домой, Блажей Окурка, несмотря на утренний час, лег, не желая ни пить, ни есть, хотя супруга его, помня измену и убытки, от которых у нее еще не успели высохнуть слезы в складках и морщинах миловидного двойного подбородка, прилегла к нему и так долго понуждала его к верности, что он в конце концов заслужил ее прощение и дал обещание исправиться.

Это происшествие широко известно, но пани Дурова, охваченная бурным потоком чувств, не имела терпения извлекать уроки из преданий.

Так ядро осталось внутри ореха и мозг — в кости.

Идя вдоль ивняка, Катержина услыхала несколько вздохов, вырвавшихся явно не из Антонинова горла. Она ускорила шаг.

Луна, светило влюбленных, еще сияла, в ветвях начинали щебетать птицы, и, казалось, будет погожий день.

Но пани Дурова ни на что не обращала внимания. Шагая мелкими гневными шагами, она вступила на мостки, перешла их нетвердой походкой и остановилась перед дверью большой кабины, где ночевал Антонин.

Существуют поговорки, охлаждающие гнев и чрезмерную пылкость чувств, но супруга маэстро о них не вспомнила, совершенно так же, как не приняла во внимание случай с картошкой.

За дверью слышались два голоса, и, так как Антонину мог принадлежать только один, пани Дурова стала колотить в дверь, крича во всю глотку:

— Открой! Открой! Потаскун паршивый! Открой, кобель потрясучий, а то дверь высажу!

И она в самом деле стала искать кирку, лом или топор.

Вечное мгновение

В кабине воцарилась тишина. Наступила грозная минута, и сердце Катержины отстучало девяносто ударов.

Вдруг там что-то упало и ясно послышался звон стекла.

— Господи боже! — воскликнула пани Дурова.— Вы пьете! Господа, это вы? Это вы, майор? Вы, пан каноник?

С незапамятных пор у входа в купальню стояла старая табуретка. Бросившись к кабине, пани Дурова стукнулась коленкой о табуретку и тогда только заметила ее. Даже не выбранившись, она схватила этот предмет меблировки и перенесла его к двери кабины. Поспешно установив табуретку, она поставила на нее ногу и, ухватившись за верхние края досок, с жадным любопытством взгромоздила на нее свое роскошное тело, чтобы заглянуть через отверстие внутрь кабины.

Вот оно что!

В это мгновение Антонин открыл дверь.

— Скорей, скорей! — произнес он с серьезным видом, хотя с брюк его текла вода.— Что ты медлишь? Чего валандаешься? Беги скорей, принеси бедной девочке немножко теплого молока и сухое белье! Боюсь, она совсем захлебнулась.

— В чем дело? — спросила жена маэстро, подходя к постели Антонина, на которой, закатив глаза, лежала Анна в рубашке, облепившей розовое тело.

— Черт возьми, да она вся мокрая! — через минуту добавила она, неприязненно оглядывая Анну и все ее прелести, просвечивающие сквозь рубашку.

Образумьтесь!

Придя на другой день на Дуров остров, аббат и майор спросили Антонина, кто ночью тонул и кого он спас.

— О,— ответил маэстро, продолжая мурлыкать какую-то песенку (потому что Катержина ушла за покупками),— я вытащил из Орши одну бедняжку, молоденькую девочку, самое большее лет двадцати. Чуть совсем не утонула, господа.

— Я нынче за завтраком кое-что слышал,— сказал каноник.— Я слышал, Антонин, что это Анна из фокусникова фургона и что вы через весь ивняк тащили ее сюда. Говорят, эта несчастная девушка, майор, была вынуждена броситься в воду, чтоб избавиться от наглых приставаний! Вы молчите, Антонин? Вы соглашаетесь, чтоб вас публично называли совратителем и ославили как негодяя?

— Вы совершенно правы,— заметил майор,— приятно иметь веселую подругу, я отлично знаю. У них маленькие розовые губки и ушки.

Тут он, явно растроганный, замолчал, а потом прибавил:

— Говорю «я знаю», но время проходит, и все забывается.

— А вы, Антонин,— обратился он к маэстро,— вели себя хуже ландскнехта в завоеванном городе, и аббат по заслугам назвал вас подлецом.

— В этом моем приключении нет ничего дурного,— возразил Антонин,— потому что Анна осталась жива, дышит и ходит. Я обещал ей немного рыбы, а вы, майор, помогли бы мне, потому что, как я мельком заметил, девушка действительно красивая.

Довольно

Услышав это, каноник вынул из кармана «Ars amandi» [47] ^{56} П. О. Назона и ударил книгой об землю так, что поднялось облачко пыли.

Потом аббат разразился бранью и стал поносить литературу и книги, говоря, что поэты — народ трусливый, что это ремесло не приносит почета и женщины не ставят его ни во что.

Излив свой гнев, он опять поднял книгу и сказал:

— Обвинения, которые я выдвинул против изящной словесности, требуют оговорок и относятся не ко всем произведениям. Однако бесспорная истина, что женщины глупы и никогда ни в какой мере не были причастны к великим деяниям и духовным наслаждениям.

— Совершенно верно,— подтвердил майор, закуривая сигару.— Они никогда не служили в армии, и, хоть им нравятся брюки в обтяжку и яркие мундиры, в военном деле они не смыслят ни бельмеса. Вы представляете себе, аббат? Мне ни разу не случалось встретить даму, которая была бы знакома с основами баллистики или тактики и имела бы определенные взгляды на эти вещи.

— Эх,— прибавил он,— они только умеют портить старые дворянские роды, соединяясь без малейших раздумий с их потомками и производя на свет любителей почтовых книг.

Усердие

Между тем пани Дурова, пополнив запасы кладовой, вернулась на Оршу. Антонин, завидев ее издали, тотчас принялся за уборку. Схватил лохань, набрал воды, вылил на пол купальни и, вооружившись пеньковой шваброй, принялся вытирать лужи, вкладывая в это дело великую силу.

— Этот человек — мой муж,— сказала пани Дурова,— и он изменяет мне! Сегодня ночью я застигла у него в постели девку.

— Разве она не была мокрая? — спросил Антонин.

— Да, была,— возразила пани Дурова.— Но вы послушайте, как было дело. В большой кабине у нас стоит бадья с водой. И в этой бадье, майор, или кадке, аббат, мы ставим бутылки, чтобы напитки, которые мы держим на продажу, сохраняли свежесть и нужную температуру.

Описав подробно свой способ хранения продуктов, а также свой способ торговли, пани Дурова подошла к двери и, воспроизводя все, как было, принялась колотить в нее.

— Слышу треск и звон стекла, слышу — вода журчит, стекает обратно в кадушку. К несчастью, только теперь я поняла, к несчастью, только теперь мне ясно, что стекала она с Антониновых брюк и что этот прелюбодей сел в воду нарочно, чтобы меня обмануть и сбить с толку. Такое бесстыдство! Провели меня, намочивши штаны и рубашку.

Кто же это был?

— Если так, то это жестокое, непростительное вероломство,— сказал аббат.— Однако посмотрите на Антонина. Вы считаете правдоподобным, чтоб эдакий стоерос мог приглянуться такой хорошенькой девушке? Уверены ли вы, что не ошиблись? Действительно ли это была фиглярка Анна?

— Каноник Рох прав,— поддержал майор.— Может, это была какая-нибудь старуха из лесу: по грибы или за хворостом ходила… И знаете, сударыня, может, Антонин в самом деле вытащил ее из Орши? Откуда у вас уверенность, что дело было так, как вы говорите, и что Антонин с этой женщиной спал? В свое время ваш муж был большой греховодник, но теперь ведь он уже старый.

— Мне лучше всех известно, стар он или нет,— ответила пани Дурова.— Я это знаю, но та девка была не из лесу… а из фургона… Как бы не так… Нет, это была Анна!

— Да,— промолвил майор, когда пани Дурова выбежала из купальни,— ваша фурия выцарапает Анне глаза. Ишь как побежала! Прямо бешеная!

— Моя жена,— сказал Антонин,— сумасбродная, злая баба. Мне не остается ничего другого, как взять картуз и палку и пойти вслед за ней. Боюсь, что не удастся ее угомонить и придется дать взбучку.

Перебирание крошек

Площадь в Кроковых Варах представляет собой большой квадрат, окруженный домами обывателей. Там много травы, несколько деревьев и фонтан. Две красивые аллеи по сторонам большого пивоваренного завода соединяют площадь с парком и ведут на вершину благодатного холма, подымаясь к храму, посвященному святому Лаврентию. Говорят, в старое время здесь стоял монастырь и монахи его были пьяницы. С самого основания монастыря аллеи, ведущие к базилике, обсажены живой изгородью из кустов боярышника, а вдоль нее там и сям расставлены скамейки, каждую весну заново окрашиваемые.

Придя туда, Антонин сел на одну из этих скамеек так, чтоб его нельзя было увидеть от Арноштекова фургона, а самому было хорошо видно, что делается. Жилище стояло на перекрестке; тут были фургон, канат, трапеция и ковер.

Антонин прислушался, но вокруг царили мир, тишина и спокойствие.

«Как видно,— подумал он,— жена моя отказалась от своего намерения и оставит Анну в покое. За два часа, которые прошли с тех пор, ее гнев остыл и острота его притупилась».

После этого Антонин стал поглядывать на фургон уже иначе, смелее. Но дверь оставалась закрытой, и Анна не появлялась. В голову маэстро полезли разные старые истории, и он, перебирая оказавшиеся у него в кармане крошки, чуть не заснул.

Зеленый фургон

«Пройдемся»,— сказал он себе, отгоняя несвоевременную дремоту. Встал и направился к домику на колесах.

Обошел вокруг него, не обнаружив признака жизни. Поднял деревянную булаву фокусника, подтянулся на трапеции, потрогал шест, погладил собачку, увидев, что она голодная и хромает. Покончив с окружением, Антонин стал осматривать предметы, висевшие снаружи на стенках фургона: хомут, какая-то сковорода, наконец, две курицы. Птицы были связаны вместе за ноги и повешены на колышек. Их крылья свисали вниз, и было видно, что они трехцветные.

«Что за дьявол! — подумал Дура, пристально и внимательно всматриваясь в них.— Они страшно похожи на тех, что бегают у нас по двору. Интересно, не подрезаны ли у них маховые перья и нет ли у петушка медного кольца на правой лапе?»

— Ого! — воскликнул он, обнаружив самым явным образом оба признака, так как на кольце был выгравирован крестик, а крылья были подрезаны неровно.

Он поднял палку, постучал в занавешенное окно и отошел, хохоча во все горло. Он подумал, что пани Катержина Дурова, такая толстобрюхая, лоснящаяся от пота и сварливая, потеряла последнюю каплю благоразумия. «Вот они — великие прискорбные метания стареющей женщины,— подумал он.— Любовь, возникающая в страшный период переходного возраста. Вижу, как моя тучная, но почтенная супруга ловит во дворе кур, как она режет их скрепя сердце, как кладет их головой вниз на крышу курятника и как, закрасневшись, несет под фартуком Арноштеку. Все это я ей прощаю, глазом не моргнув, но хотел бы иметь уверенность, что чувство ее твердо и постоянно».

— Ступайте, влюбленные,— прибавил он.— Ступайте, взявшись под руки, летите без оглядки и, ради бога, не возвращайтесь.

Остерегайтесь стражников

На другой день во время ужина городской стражник, отрезав себе горбушку хлеба, поел сыра, до которого был охотник, и выпил. Потом поднялся, взял свою отточенную шашку и вышел на улицу.

— Помните,— сказал он, обращаясь к играющим на краю тротуара ребятишкам,— надо ходить всегда по правой стороне. Помните хорошенько, пострелы, а то оглянуться не успеете, получите подзатыльник!

Погрозив им, он, вспомнив свои детские годы, махнул рукой и хотел было идти чин чином на представление фокусника. Но тут ремней его коснулся майор, проходивший мимо с каноником и Антонином.

— Сударь,— сказал майор, ограничившись лишь обязательным приветствием,— сударь, пока вы пили «У зеленой девы», тратя на это служебное время, произошла покража частного имущества. Точно установлено, что в городе пропали две курицы!

— Так,— ответил стражник.— Понятно. Курятник у вас запирается или нет? Он стоял открытый или закрытый?

— Открытый,— сказал Антонин.— Потому что дело было днем.

Пение

— Тем хуже,— возразил стражник.— Кто крадет днем, тот вдвойне негодяй. Но, господа, я знал одного головореза, который в этих делах поступал еще хуже. Он выходил на работу в полдень, притом весело распевая. Этот человек был совсем неисправим.

— Такой образ действий,— промолвил аббат,— следует признать вопиющим и противоестественным. Но разве вы не знаете, что никогда не поздно покаяться и что тем, кто вспоминает о своих злодействах с сокрушением, кто сожалеет о них и признается в них на исповеди, тому они отпускаются? Я от всего сердца надеюсь, что этот малый спасется, конечно при том условии, что песни он пел не безнравственные, и только когда он исправится.

— Содержания песен я не знаю,— ответил стражник,— потому что парень был стреляный воробей, и мы его так и не поймали.

— Случай с маэстро не так сложен,— сказал майор.— Куры его, видимо, сгинули втихомолку.

— Так это вы,— обратился стражник к Антонину,— вы замешаны в краже?

И с этими словами он ушел, покачивая головой.

Ясное небо

Жители города спешили на представление со всех сторон, и когда три друга пришли на площадь, там было уже полно народу. Барабан и флейта звучали лучше, чем накануне, воздух был прозрачный, на небе сияли звезды.

— Ночи прекрасны,— заметил Антонин,— а дни отвратительны. Отчего бы это, аббат?

— Думаю, что вы — великий грешник,— ответил священнослужитель,— и скверная погода днем — небесная кара.

— Черта с два,— возразил Антонин.— Было время, мы грешили почем зря, а солнце все сияло! По-моему, дело не в этом.

Добрые нравы

Несколько подростков балагурили с девчатами. У этих парнишек была дурь в голове, и на девчонок они смотрели как ястребы. Антонин насчитал их с десяток. Барышни поглядывали на них из-под опущенных ресниц и, казалось, были наверху блаженства. От волнения у них мурашки бегали по спине, и всякий раз, отвечая своим дружкам, они прикрывали губы рукой. Антонину, аббату и майору, сидевшим опять на краю фонтана, слегка возвышающегося над площадью, было хорошо видно эту игру, так как все делалось просто, без утайки.

— Влечение полов друг к другу древнее скал и моря,— сказал Антонин.— Не из-за этого был потоп, аббат, какое там! Поглядите на эту дружбу — давнюю и только что заключенную,— продолжал он, показывая майоровой палкой то на одну парочку, то на другую.— Не кажется ли вам, что она желательна и угодна богу? Не испытываете ли вы потребности быть сопричастным этой творческой силе, прикоснуться к ней, слиться с ней, не считаясь с уставом картезианского ордена? ^{57}

Аббат покачивал головой, как будто соглашаясь.

Девушка с оловянной тарелкой

Между тем наступила пора фокусниковой помощнице Анне вспомнить о своей посудине. Она с несравненной грацией вышла из фургона и, постукивая розовым пальцем о край тарелки, как это делал накануне Антонин Дура, позвякивая монетами, пошла от группы к группе, от мужчины к мужчине, от девушки к даме, не пропуская ни стариков, ни детишек.

— Дорогой пан Антонин,— обратилась она к маэстро, подойдя к фонтану,— дорогой пан, я так вам обязана за вашу помощь.

— Пустяки, пустяки,— промолвил Антонин.— Но у вас такая нежная комплекция. Все благополучно? Вы не схватили насморка?

— Ах,— ответила она.— Я выпила чашку чая, а ваша супруга, пани Дурова, ухаживала за мной несколько часов.

— Моя жена ведет пустые, безумные речи,— возразил Антонин и взял девушку за талию.— Пусть остается в Арноштековом ковчеге,— прибавил он.— А вы туда не возвращайтесь.

— Ах,— ответила Анна,— Арноштек — фокусник посредственный, но добрый опекун.

И, не получив монеты ни от кого, кроме майора, скрылась в толпе.

Таинственная музыка

— Обратите внимание на эти фокусы,— промолвил Антонин, подняв три пальца.— Арноштек стоит перед своим балаганом, Анна ходит, собирает деньги, а между тем, как вы слышите, шарманка их играет. Сильно опасаюсь, что фокуснику служит дьявол.

— Я часто опасался за ваш здравый рассудок и вижу, что эти мои опасения были основательны. Как можете вы шутить над тем, что от вас сбежала жена? — заметил Гуго.

Второе представление

Не успела эта беседа окончиться, как Арноштек загремел в барабан и закричал, что представление начинается. Потом осторожно вышел на канат и стал проделывать разные удивительные, невероятные превращения. Изображая по очереди черта, спичку, паяца, обезьяну, крюк, яблочко, гвоздик, педеля, пьяницу, сумасшедшего и, наконец, остановившись уже на конце каната с видом обличителя, стал кричать, что вон сзади стоят люди и пялят глаза, а сами не заплатили.

Немного отдохнув, он ловко встал на кончики указательных пальцев и, опираясь на них всей тяжестью своего тела, прошел по всему канату под громкие рукоплескания и возгласы одобрения.

— Ну и хват! Экий мастак! Такой в огне не сгорит и в воде не утонет! — заговорили приезжие из окрестных селений, прибегая от восторга к простонародным словам и оборотам речи.

Стакан дождей

Когда время подошло к десяти, Арноштек принес столик, зажег четыре лампы и приготовился проделать еще несколько фокусов и трюков. Ни на столе, ни в руках у фокусника ничего не было, но, как только он щелкнул пальцами, посреди стола появился красивый неграненый стакан, полный воды. Но стоило Арноштеку ударить в ладоши, надуть щеки и дунуть, как вода в стакане заволновалась, побежала на землю мощной струей и текла порядочно времени.

Если б фокус продлился, весь поселок был бы затоплен, так как этот водоносный стакан, именуемый иногда «стаканом дождей», способен давать до 129 гектолитров воды в час. Это как раз равняется дебиту городского водопровода, ни больше ни меньше.

— Ладно,— сказали зрители.— Остановите, господин фокусник, заверните кран. У нас, слава богу, и так довольно сырости. Разве мы не мокли вчера и нынче целый день?

Разные способы развлекаться

Окончив представление, Арноштек сделал изящный поклон и скрылся в фургоне. Народ пошел по домам. Одни заходили в трактиры — выпить стакан-другой выдержанного либо будейовицкого пива, другие отправились в городской сад, третьи — в луга; но там было сыро.

Антонин, зевнув, сказал майору, что устал и пойдет спать.

— Идем,— согласился Гуго.— Пора уже, вот-вот пробьет одиннадцать.

— А я,— промолвил аббат,— останусь на площади. Мне хочется посмотреть, как Арноштек постелит себе и как-то ляжет. Хочется посмотреть, что будут делать обе женщины: ведь фургон невелик, и, по-моему, там нет места на троих.

— Вы умеете свистеть с помощью пальцев? — спросил Антонин.— Ну, так если с вами случится что-нибудь плохое, свистните погромче.

Ночной разговор

Аббат стал ходить по тротуару и вдруг, оказавшись опять возле фургона, увидел, что дверца его отворилась и оттуда выходят две фигуры. Одна — маленькая, другая размерами своими напоминала пани Дурову.

«Вижу и узнаю,— подумал аббат,— тощие икры и кривые бедра фокусника. Вижу, что дамочка пустилась во все тяжкие».

Он достал из кармана книжку и, держа ее в руке, подошел к окну Арноштекова жилища. Там дрожал яркий огонек.

— Теперь,— сказал он, когда окошко приоткрылось,— теперь уж поздно жалеть об упущенном. Надо было мне быть предусмотрительней и дать вам эту книгу в первый же день. Там чудесные рассказы и несколько целомудренных любовных историй, которые будут приятны для вашего слуха.

— Погодите минутку,— ответила Анна.— У меня рыба на сковородке. Боюсь, как бы ужин не сгорел.

— Совершенно лишние хлопоты,— возразил аббат.— Рыба несвежая, и нынче не пятница.

— Ладно,— ответила Анна.— Я вас впущу, и вы будете держать сковородку над огнем.

«У зеленой девы»

В трактире с таким прелестным названием несколько пьянчуг хватили через край и, будучи людьми вздорными и буйными, накинулись на хозяина, величая его старой бурдой и чертовой перечницей.

— Что вы, бездельник шатучий, бесите нас? Чего суете нам под нос чашку с деньгами своими игорными? Морда, вонючка, торгаш поганый!

Высказав все это и окончив игру, они собрали карты и айда — вон, на площадь. Побродив туда-сюда и оказавшись в конце концов возле фокусникова фургона, они попробовали его раскатить, сдвинули с места, выбили чеку, отхлестали собачку, стали стучать в окна, барабанили в стены, кричали, что Арноштек — старая обезьяна и что они хотят жениться на Анне.

Битва у зеленого фургона

Один из этих людей, по имени Петрачек, влез по лесенке к самому окну и, открыв его, сунул голову внутрь. Но прежде чем он успел осмотреться, получил так здорово, так крепко по уху, что у него в глазах потемнело. За этим последовал второй удар — кулаком в челюсть, третий — по шее, четвертый — в маленькую роковую мышцу. Тут он с воплем упал под фургон.

Остальные, видя своего сотоварища поверженным, пришли в бешенство. Выломали дверь, ворвались в фургон, стали бить посуду, орать, крушить все вокруг, сквернословить, неистовствовать. Подняли такой гвалт, что проснулся сидевший «У четырнадцати подмастерьев» городской стражник. Этот старый солдат только успел опоясаться и скорей поспешил к месту происшествия — с дымящей трубкой в зубах и семеркой червей в руке.

Меж тем каноник выбрался из свалки и, услышав возглас «караул!», разбил городской фонарь. Ему удалось притаиться впотьмах. Подождав, он улучил минуту и пустился наутек вдоль стены: перебежал площадь, а там, повернув на Приматорскую, без оглядки — домой…

Рассудительный епископ

Лишь глупцы и люди малодушные обуреваемы тревогами, мудрость же дает уверенность в себе. Заложив руки за спину, она шагает не спеша и взвешивает невзгоды с точки зрения вечных ценностей.

Некий епископ краловеградский отличался великой страстью и умением травить зайцев. Он бил их в тенистых лесных чащобах, на солнечном припеке, на картофельных полях, на жнивьях, вдоль канав, сидя на хорошо оседланном коне, прямой и осанистый, рассуждая о гоне со своим егерем, который следовал за ним на расстоянии лошадиного корпуса.

— Festina lente [48],— говаривал он.— Festina lente, господин егерь. Заяц — проворный зверюшка. Мы же, напротив, рассудительные, зрелые мужи. Только умалишенные мчатся вскачь, петляя, краснея, багровея, еле переводя дух. А кто знает толк в деле, тот едет потихоньку. Но пускай этот вот длинноухий от нас убежит; бьюсь об заклад, что моргнуть не успеем, как выскочит другой, и, верьте или нет, хоть все зверье разбежится и в норы попрячется, а у нас будет на ужин зайчатина!

Знания, почерпнутые из книг и бесед

Маэстро Антонин, в отличие от своей недалекой супруги, обладал способностью в нужную минуту мысленно обращаться к чужому опыту. Вспомнив про епископа, он сказал майору:

— Мне ясно, что супруга моя отправится с Арноштеком бродить по белому свету. Мне ясно, что каноник влез вчера вечером в фургон к Анне, подольстился к ней и, злоупотребляя своим красноречием (которое, как вы знаете, велико), совратил ее. Но на свете много женщин!

Мудрость растет с годами. Пани Дурова дожила до сорока пяти лет, находясь в хорошем обществе и получая умственное развитие благодаря вашим беседам. Я уверен, что она знает, что делает, и уверен, что она взвесила все «за» и «против», прежде чем решилась на отъезд, и уверен, что она не заблуждается насчет своих достоинств. А вот аббат — распутник.

— Я был у него сегодня утром,— сказал майор.— У него надорвано ухо и распухла физиономия. Он читал две книги и был веселый.

Негодование

— Ишь ты,— заметил Антонин.— Был веселый! Может, он еще и пел? Разве он не знает, разве вам неизвестно, майор, что весь город на ногах и всюду только и разговоров, что о его ночном беспутстве? По-моему, канонику следовало бы покаяться и подвергнуть себя бичеванию, как поступали в хороших монастырях. Разве он не монах?

— Нет,— ответил Гуго.— И вы, Антонин, не должны давать ему таких пагубных советов. Он уже поплатился за свой проступок. Ушная раковина у него висит на лоскутке, и, мне кажется, ее нужно закрепить, наложив несколько швов. Берите свои иглы.

— Ладно,— ответил Антонин.— Я согласен ему помочь, но не одобряю его дурных поступков.

С этими словами маэстро стал искать инструменты для зашивания ран и, открыв несколько ящиков, наконец нашел их. Это были — отличная блестящая игла, сделанная из рыболовного крючка, и шелковая нитка, на которую хорошо ловится, если привязать оловянное грузило. Антонин намотал эту нитку на палец, взял иглу в щепотку и, не заботясь о своей купальне, пошел вслед за майором, который очень спешил.

Фельдшерская помощь

Дом каноника стоял посреди тенистого сада, в который вела маленькая калитка. Друзья вошли в нее. Когда они зашагали по дорожке к дому, на них выскочили две криволапые собачки, и маэстро, указывая на них, заметил, что каноник любит уродов. Потом оба шумно поднялись по лестнице.

— Врач стал бы благовестить об вас по трактирам и распространяться о вашем увечье при посещении больных,— сказал майор, поздоровавшись с каноником.— У этого сословия привычка делать из мухи слона, Рох, а так как вы повредили себе ухо не в борьбе за учение церковное и лучше об этом деле молчать, вас будет лечить пан Дура.

Мне незачем хвалить его: вы сами знаете, как ловко и осторожно он действует иглодержателем и иголкой.

— Антонин Дура — человек одаренный,— сказал священник.— Хотите вина, господа?

— Я попрошу немного спирта,— объявил маэстро,— либо кастрюлю с кипятком, чтобы очистить инструменты от грязи, видимо, давнишней. Принесите-ка это мне, аббат.

Прокипятив орудия, Антонин засучил рукава и, тщательно вымыв руки в десяти водах, стал подбадривать каноника, крича:

— Веселей, веселей, господин аббат! Хватит грозиться! Подставьте ухо с геройской решимостью и, ради бога, не ругайтесь, а не то я собьюсь.

Понадобилось сделать четыре стежка. Маэстро очистил рану и зашил ее, ловким взмахом четыре раза проткнув оба ее края, протащив нитку и завязав ее узелком. Потом наложил повязку, употребив для этого красивый кружевной носовой платок, и закрепил ее галстуком.

Странный взгляд на потасовки

— Ваше приключение,— сказал майор, садясь,— неожиданно вылилось в побоище. Вы подрались, аббат, но как это произошло?

— Ах,— ответил священник,— вам известно, что я избегаю ссор, и знайте, что если у меня и надорвано ухо, так это не потому, что я изменил свое мнение о них.

Окунь

— Я остался на площади и, не предвидя ниоткуда возражений, завел разговор с Анной, которая жарила себе на ужин рыбу.

— Вы ели с ней это кушанье? — спросил Антонин, нахмурившись.

— Отведал немного окуня,— ответил аббат,— это был тот самый окунь, которого вы вчера утром поймали в Орше.

— Довольно,— прервал опять Антонин, приходя в ярость (будучи не в силах вынести мысль о том, что аббат ужинал вместе с Анной его рыбой),—довольно. Прекратите свое постыдное повествование. Я не хочу больше слушать. И без того знаю. Ах, уж этот развратный поэт! Ах, уж эта литература!

Хула на литературу

— Когда же услышу я снова о пристойных душевных страстях, когда прочту о внутренних борениях? Когда беллетристика выйдет из дома терпимости? Когда перестанет воспевать грубые, пошлые темы? Когда обратится к благородным гражданским добродетелям?

Когда найду я в ваших книгах хоть страничку о купле-продаже, страничку, где идет речь о недопустимости злостного банкротства, о любви к родине, о реализации скота, о мелиорации? Когда выйдут новые «Георгики»? ^{58} Когда появится поэма о физической силе и о принципах агитации в подлинном классовом духе? Когда это будет и сколько еще ждать?

Я слышал, как вы сыплете стихами, не имеющими ни малейшей научной ценности, из которых клокоча хлещет кровь и озлобленность профессионала, создающего ценой голода и безвестности новую, непонятную красоту. Мы с майором считаем, что она бессмысленна и вульгарна.

Вы искали по ночам выражение тому, чего нет, да еще тому, что имеется в избытке у неучей. Гонялись за словами и сделали мир пьедесталом для коротенькой фразы, забывая о пересудах соседей.

Ваши речи были ни славны, ни знамениты, и при всем том вы до того опустились нравственно, что дошли до драки.

Признание каноника

— Да,— промолвил аббат,— я получил рану, а вы мне ее зашили. Правда и то, что я гулял с книгами по берегу Орши и приходил с ними в купальню. Это были Шекспир, Рабле и Сервантес. Я был бы рад отдать за них голову, как чуть не отдал уха за Анну.

— Доблестно и прекрасно умирают только на полях сражений,— заметил майор.— Но поэты — плохие воины. Маэстро прав.

Внутри фургона

В тот же день, около пяти, над высотами, ограждающими долину Кроковых Вар с севера, загремело и, видимо, стала собираться гроза.

— Ишь ты,— принялись толковать жители,— нет закона природы надежней закона Медарда ^{59}. Ведь с его капюшона каплет сорок дней! Нынче день был погожий, но тучи уже наготове и, того и гляди, пойдет дождь. Арноштек промокнет.

Женщины все одинаковы

Фокусник сидел на лавочке и глядел в окно, с неудовольствием отмечая эту возможность.

— Милая пани,— сказал он, обращаясь к Катержине, которая осторожной иглой штопала дыру у него на пиджаке,— когда мы были однажды зимой в Тироле, надвинулась снежная буря. Было холодно, фургон промерз, а в печурке, очень похожей на эту, не было тяги. В Тироле множество огромных гор со снежными вершинами, где свирепствует северный ветер.

Ненастье

— Ах,— воскликнула пани Дурова, откладывая в сторону иглу.— Вы были в далеких краях и повидали вдоволь ненастья. Слава господу богу, нынче хоть и льет дождь, но не холодно. И эта печь в порядке.

— Совершенно верно,— ответил Арноштек.— Но тогда была вьюга, и дороги стали непроходимы.

— Позвольте вас спросить,— опять прервала пани Дурова,— было ли, при таких обстоятельствах, у вас в фургоне чисто, потому что, когда в доме прибрано, в нем приятно сидеть и пережидать непогоду… Как заштопаю пиджак и починю ваши кальсоны, хочу сделать несколько одеял и подушек. Эти вещи, Арноштек, украшают жилище.

— Отлично,— сказал фокусник,— но не забудьте о ковре, которым мы пользуемся во время представления. Анна прожгла его сигаретой, и в нем дыра больше ладони.

— Я уже вчера выговаривала ей,— ответила пани Дурова.— Эта девушка портит наше имущество из своенравия, но пусть она ведет себя поскромней, не раздражает меня, а то я ее уволю без всякого предупреждения.

В это время пошел дождь. Крупные капли отскакивали от оконных стекол, барабанили по крыше фургона. Фокусник смотрел, как снаружи сгущаются сумерки, и уже не слушал, что говорит Катержина. Между Арноштеком и заботливой дамой ложилась тень наступающей ночи. Фокусник прислушивался к вою ветра и шуму дождя. И ему показалось, что где-то внутри его тела, в непостижимой глубине существа, поднимается таинственный голос раскаяния.

Обращение Антонина

— Сударь,— сказал майор, выходя к Антонину,— нынче вечером скверная погода.

— Вы правы,— согласился Антонин.— Я думаю, по такому ненастью Арноштек не высунет носа из фургона и вы напрасно идете на представление.

— Так,— возразил майор.— Я вижу, Антонин, вы хотите остаться дома, вижу, что вы разгневаны и ожесточены. Разве никогда прежде не случалось, чтоб девушка оставила вас с носом? Разве мало было тех, которые вас бросали? Не таите зла, помиритесь с каноником, который не больше чем орудие провидения. Разве вы забыли, как мы шагали по берегу Орши, ища под кустами боярышника, шиповника, терновника и ежевики дождевых червей, которые так любят сырую почву?

Забыли те приятные беседы, в которых у нас проходил весь день? Те вечера, проведенные над леской, когда вы, время от времени поглядывая на поплавок, слушали прекрасные, изысканные канониковы речи! Те милые, очаровательные перепалки, которые так славно кончались!

Все это опять вернется! Надевайте пиджак, Антонин, и пойдем.

— Я рад,— ответил с улыбкой маэстро,— что от ваших слов поумнел и понял правду. Верно, сударь, с моей стороны нехорошо было сердиться на аббата только за то, что ему понравилась хорошенькая девушка. Ведь он всегда был волокитой, так же как и вы, который готовится выбить его из седла…

Но не будем вспоминать дурное. Правда, аббату не следовало есть окуня; однако простим ему это.

С этими словами Антонин встал и обнял майора, похлопав его по спине.

Потом, беседуя как бывало, они отправились на площадь и пришли туда как раз в тот момент, когда дождь прошел.

Рассуждения об Анне

В воротах и вдоль домов на северной стороне площади стояло несколько человек, с платанов капала капля за каплей, и сумрак вздувался, как траурное знамя. Фокусник сидел без дела, и девушка его была утомлена.

— Я утверждаю,— сказал маэстро,— и готов повторять это тысячу раз, что Анна не рождена для такой обстановки. Посмотрите, как она рассеянна, как перебирает чашки, в которых пусто.

По-моему, вам следовало бы жениться на ней, майор, потому что пани Дурова, наверно, ее тиранит.

— Мадемуазель,— сказал он, когда Анна подошла к ним,— свяжите свой узел и бросьте фургон. Идемте к нам! Возьмите себе мою купальню и канониковы книги.

— А как же быть с майором? — спросила девушка.

— Я убью фокусника и сяду в тюрьму,— сказал Гуго.

Тут, как раз вовремя, Арноштек взял трубу и принялся дуть в нее изо всех сил. Но звуки падали, как зерна из мешка.

Вино и безумства Как это происходит

Когда люди выпьют после работы, некоторым приходит иной раз в голову, расковыряв мостовую, садить брусок за бруском по фонарям.

Иногда наступает пора безумств. Иногда выходит так, что почтенное духовное лицо, схватившись за животики, покатывается со смеху, без конца повторяя какую-нибудь остроту или родившуюся в предместье прибаутку.

Не беда. Смех не убавит солидности (не надо только смеяться слишком долго); но горе тем шутам-самоучкам, которые тратят по три дня на придумывание своих пахнущих потом шуток, чтобы пойти потом в обход с шапкой, нотами или блюдечком.

Горе Арноштеку, слишком долго остававшемуся в Кроковых Варах!

Роковое посещение

Площадь была почти пуста, но бедный фокусник ходил по канату взад и вперед, кувыркался, возил тачку, прогибался, подымал ноги.

— Ишь,— промолвил Антонин,— никто не аплодирует, никто не кричит, и я боюсь, что нас не развеселит ни «стакан дождей», ни выстрел, или, верней, пуканье, раздавшееся из Арноштековой шляпы.

Третье представление

В это время фокусник встал на большой палец правой ноги и со страшной быстротой завертелся вокруг своей оси. В самый разгар этого верчения из трактира «У зеленой девы» вышел серьезного вида старичок. Он остановился под высоким канатом фокусника и, опершись обеими руками на палку и кивая головой, закричал:

— Слезьте, пан Криштофек! Слезьте и перестаньте искушать провидение! Вы разобьетесь, и никто из этих кровожадных зевак, которые ходят любоваться казнями на судном дворе, ничего вам не даст. Слезьте, Иисус, матерь божия, слезьте сейчас же!

Арноштек отдал старичку честь по-военному, потом, переменив ногу, продолжал свое занятие.

Старый господин медленно подошел к концу каната, свешивавшемуся с вил, и без всякого гнева принялся дергать и трясти его, требуя, чтобы фокусник перестал глупить и слез.

Кое-кто из стоявших рядом попробовал остановить буяна. Антонин с майором кинулись к нему, чтоб помешать несчастью, но, прежде чем они успели схватить юродивого или шутника за руку, упал большой фокусников шест, а за ним, испуганно вскрикнув, стремглав полетел вниз и сам бедный фокусник.

Ненасытные зрители

Святые угодники! Тут некоторые, считавшие Арноштека более сумасшедшим, чем он был на самом деле, подумали, что это ужасное падение входит в программу, и принялись, словно на смех, аплодировать.

Антонин был вынужден дать нескольким подросткам подзатыльник, чтобы внушить весельчакам правильный взгляд на предмет. Майору пришлось пустить в ход свою палку, которая одна была способна держать дураков в узде.

Привычка — вторая натура

Узнав истину и побуждаемые этим примером, городские обыватели накинулись на старичка, называя его бессовестным негодяем, и стали колотить его по заду и по спине.

Так что ему ничего другого не оставалось, как улепетывать со всех ног!

Улучив минуту, старый господин вырвался, бросился бежать и несся до верхних Котларжских ворот, где была станция дилижансов. Люди, горячо обсуждая его поступок, бежали за ним до этого места. Но отнюдь не дальше! Отнюдь не дальше, так как поворачивать у этих ворот назад — старый городской обычай, соблюдаемый даже во время христианских похорон.

Фокусник перемог боль

Толпа, собравшаяся вокруг Арноштека, разошлась не скоро, и тогда можно было видеть, как он поднялся с земли и встал с лицом, искаженным болезненной гримасой. Вид у него был очень печальный. Однако он отказался от Дуровой поддержки и майоровой трости.

Под влиянием успехов, доставленных ему расхаживанием над городом со своим шестом, фокусник возгордился, и гордость эта дала ему силы встать, выпрямиться и, не глядя ни направо, ни налево, дойти до фургона; в открытой двери его виднелась пани Катержина, которая рыдала, прикрыв глаза платком.

Давка, как вокруг мертвеца

Гремел гром, небо полосовали молнии, но, несмотря на это, каждый, чем бы ни был он занят, выбегал из дома и все спешили на площадь, к Арноштекову канату. Одни с любопытством спрашивали, что случилось, другие отвечали:

— Фокусник расшибся.

— Фокусник покалечился.

— Бросьте, бросьте! Разве вы не знаете? Ему ухо оторвали, как канонику Роху.

— Он шишку себе набил. Сам виноват: кто его на канат посылал? Зачем он туда лазил?

— Знаете что? Соберем несколько крейцеров и купим ему курицу. Пускай бульон себе сварит. Такую пищу роженицам дают: в ней таится великая целебная сила!

— Вот еще, очень нужно, сосед. Нет у нас денег на складчины всякие. Вы готовы все накупить… Не жирно ли будет?

— И по-моему тоже! И по моему разумению, верно. Как есть. Устроил он себе, дал себе под зад.

Испуганный, гомонящий на все лады народ толкался локтями и коленями. Началась такая давка, что женщины подняли крик и визг, как на телегах во время дожинок. Такая давка, что толпа выпихнула над своими головами взволнованную физиономию бургомистра, потоптала врача и помяла стражника, вздымавшего шашку голой правой рукой, так как он был без мундира.

Голос разума

— Если я говорю сейчас с вами, майор,— сказал Антонин,— так это главным образом затем, чтоб услышать отрадный голос разума. Боюсь, что эта сострадательная толпа спятила и городит чепуху. Я когда-то знал несколько стихов, которые надо произносить в напряженные, грозные минуты, но, к сожалению, не сохранил в памяти ничего, кроме обрывка: «Давай бог ноги». Вы не знаете, как дальше?

— Нет,— ответил Гуго.— Аббат, наверно, знает.

— Может быть,— сказал маэстро.— Но аббат отсутствует и не может пустить свои знания в ход. Но вы обратили внимание, майор, как наказание следует по пятам за преступлением? У каноника ухо разорвано пополам за то, что он позволил себе прелюбодеяние, а Арноштек повредил себе таз. В этой области тела мощные лопатовидные кости образуют венец; всякий раз, как мы падаем или совершаем неверное движение, возникает боль, которой мы были свидетелями! Это возмездие за совершенную несправедливость, это прикосновение разгневанных небес.

— Несчастия, совершившиеся на этой площади, как будто приносят вам удовлетворение и вы одобряете их,— заметил майор.

— Нисколько. Я простил каноника и не хочу ему вреда,— ответил Антонин.— Но дивлюсь связи вещей, в которой выражена прямо дьявольская премудрость. Вам следовало бы извлечь из всего этого, майор, назидание и предупреждение.

Простые сердца

Анна не видела падения фокусника. Еще до начала представления, собрав деньги и сосчитав их, она взяла посудину для молока и, зажав ручку в кулак с торчащим кверху большим пальцем, отправилась в богдальскую усадьбу за молоком.

Усадьба эта находится в двадцати минутах ходьбы от городской площади, и можно добраться до нее скорей, если у вас крепкие ноги и хорошее дыхание. Анна шла вперед, не испытывая никаких зловещих предчувствий. Прошла по городу, по дороге, по лесочку, по лугу, по двору и остановилась, наконец, на пороге хлева, где крестьянин крутил ус, а крестьянка с сердитым лицом сжимала коленями подойник. Молоко цыркало, жесть звенела.

Анна поздоровалась и, бренча монетами, попросила кружку молока.

— Что вы, что вы? — возразила хозяйка.— У нас молоко непродажное. Самим есть нечего, будь это вымя хоть вдвое больше; ведь нонешний год неурожай на корма, и клевер такой, хоть брось. Бедняки мы… А вы походите, барышня, по избам: там всего вдоволь.

И крестьянка встала со скамейки и понесла молоко в погреб.

Хозяин подтвердил слова жены, но, как только она вышла, схватил Аннин кувшин, побежал в кухню и налил в него из горшка сливок. Пенка толщиной гораздо больше пальца, по форме напоминающая месяц, свесилась по стенкам кувшина, и с нее капали сливки.

— Вот вам молоко, дочка,— сказал крестьянин, подавая Анне кувшин.— Приходите завтра после девяти. Тогда у нас больше времени и можно поговорить.

Последние слова хозяин произнес с особенной выразительностью. Но не успел он это сказать, как ему пришлось поспешить в комнату. Там он кинулся к горшку и, обмочив губы в белые сливки, сделал вид, будто все недостающее выпил сам.

Возвращение в город

Анна возвращалась домой без малейшей тревоги и вступила в пределы грозного события довольно беспечно. Увидев толпу, собравшуюся перед зеленым Арноштековым домиком, она подумала, что какая-то каналья нашла представление слишком коротким и народ толпится, требуя деньги обратно. Это печальное явление повторялось довольно часто и служило нередко основанием для того, чтобы фургон, снявшись с места, пустился в дальнейший путь.

«Но что это? — подумала Анна, проходя между примолкшими рядами.— Совсем не слышно ругани. В чем дело?»

Она взошла по трем ступенькам и открыла дверь.

Аннино решение

Фокусник преспокойно лежал на животе, медленно и правильно дыша. Лицо его было не бледней обычного, ноги и руки у него не отнялись, и он был жив.

Увидев все это, Анна остановилась перед пани Дуровой и, после того как та, заливаясь слезами, рассказала ей о несчастье, объявила:

— Скажу вам попросту, у вас глаза на мокром месте. Все это вздор. Мой родственник терпеть не может ни смертоубийственных прыжков, ни слез, которые его бесят. Берите-ка Арноштековы штаны, шляпу и, если хотите, маску. А я надену короткую юбочку, и мы дадим новое представление: ведь там тьма народу. Вставайте, одевайтесь, да поскорей, пока они не разошлись.

Ответ

— Мне,— возразила пани Дурова, перестав рыдать и вставая,— мне, порядочной женщине из мещанского сословия, надеть вот эти штаны и перед лицом небес, перед лицом своих сограждан принять участие в мошенничестве и обмане? Потому что я так скажу: представление ваше состояло и состоит из жалких и смешных надувательств. Я спешила вырвать вас из нужды, и вы ели моих кур, мою рыбу. Я перештопала рубашки и все ваши лохмотья, которые, по совести говоря, не заслуживают даже названия белья, но теперь в кладовой пусто, там нет ничего съестного. Мои руки привыкли к честной работе и больше не прикоснутся к тряпыо, от которого разит скоморошьим потом и белилами. Вы, может, заметили, сударь, что я крещусь всякий раз, как вы богохульствуете, и отворачиваюсь, когда приходится прикоснуться к вашей сожительнице? Черта с два! Никогда не убедите вы меня, будто это ваша племянница или сестрица. Слава богу, я привыкла вязать чулки, сидя перед приличным домом, и буду опять там сидеть, потому что Антонин зовет меня и просит вернуться. Я его два-три раза видела: стоит перед фургоном взволнованный, бледный, расстроенный, готовый стереть в порошок и разнести в щепки ваш фургонишко. Ха-ха, берегитесь: он придет! Вы думаете, мне не выбраться из этого тесного курятника? Напрасные мечты! Трепещите, трус: пан Дура у порога!

Арноштек не дрогнул

— Ваша правда,— ответил Арноштек.— Вы немножко отдалились от своего очага в интересах общественного порядка и страдаете за свои убеждения. Но теперь сыпьте домой, а то я возьму палку. Мое терпение убывает по мере роста вашей добродетели, и, если вы меня разозлите, я дам вам хорошую взбучку. Ступайте восвояси и благодарите бога, что он сделал вас опять порядочной и честной женщиной без колотушек.

Аннин наряд

Когда пани Дурова ушла, Анна надела красивые шелковые штаны, которые к ней удивительно шли (так как у нее были идеальные бедра, маленькие коленки, изящные икры, узкие щиколотки и прелестные ножки, из-за которых пятьсот лет тому назад французский король повел бы войну, вплоть до истребления всех жителей и опустошения областей, примыкающих к Испании). Потом, застегнув все пуговицы и подпоясавшись хорошеньким пояском с искусным изображением двух змей, пожирающих друг друга, Анна подошла к зеркалу и увидела, что она хороша.

Извращенный вкус

— Догналкова-младшая,— сказала она фокуснику,— танцевала когда-то в Фердинандском цирке с цветком груши в зубах. Некоторые находили ее выдумку эксцентричной, и мне тоже кажется, что это ей не пристало. Лучше всего просто алые губы — без всяких украшений. Но если б не было другого выхода, я выбрала бы уж никак не цветок груши, а розу, и держала бы стебелек в коренных зубах, слегка покачивая.

Опечаленные горожане

Городские обыватели, обладая все сплошь угрюмым характером, любят стоять на том месте, где произошло несчастье, и стараются увековечить память о нем разными знаками: деревом, маленькой статуей, живописью или распятием — в зависимости от материальных возможностей общины и вкусов приходского священника, который договаривается с представителем артели декораторов (и, господи боже мой, в такие торжественные мгновения представитель ведет себя смирно, так как у приходского священника нрав фельдмаршальский).

Места несчастий — в почете, и поэтому люди стояли на площади правильным полукругом. Речь шла об Арноштеке и о канате. Высказывались удивительные, неожиданные мнения, и хотя все ненавидели ложь (это чувство было привито им в школе их духовными пастырями), казалось, не все говорят правду. Толковали об Арноштеке, будто он черт и бедняга, невежа, плут и хромец, говорили, что колени у него сходятся в виде буквы X, и тут же — что он словно верхом на дыне ездил, потому что ноги его образуют букву О. Одни утверждали, что он симулянт, другие — что он умер, третьи — что ему надо бы дать двадцать пять, чтобы в городе наступил мир.

Славное зрелище

Под эти разговоры Анна вышла из фургона и, вступив на ковер, который был снова разостлан, быстро водворила тишину. Была почти уже ночь. С неба падал слабый лунный свет, даря немножко красоты даже безобразным. Мерцающая россыпь блеска и сияния, несомненно касавшаяся ангельских уст, падала на Аннины губы, вызывая такое ощущение прелести и красоты, что все затаили дыхание.

Мужчины стояли оцепенелые, боясь кашлянуть, и никто ни разу не чихнул.

В странном освещении, образующем пещеру в ночных потемках, Анна принялась расхаживать взад и вперед, подражая походке канатоходца. И, несмотря на то, что ходила она по скверному ковру, тогда как Арноштеков канат качался в девяти саженях над ней, походка эта таила в себе великое и совершенное искусство.

Искреннее изумление

— Я — человек верующий,— промолвил один из присутствующих,— и знаю, что эта площадь не прогибается даже во время скотного рынка (а тогда пригоняют пропасть крупного скота). Но смотрите: разве здесь не разверзлась пропасть, над которой по солнечному лучу, по нити балладной пряхи, расхаживает очаровательный женский призрак?

Да, да, да. Так получается. Ей-богу, эта девушка парит! Готов побиться об заклад, что это — необыкновенная женщина и ни в каком отношении не похожа на мою Верунку, которая замечательно бережлива, но имеет плоские ступни.

Вот как надо

Вдоволь нашагавшись, Анна стала плавными движениями намечать удалые, сумасшедшие, отчаянные Арноштековы номера. При этом она еще больше похорошела. Она била в барабанчик, все время кланялась, улыбалась, стреляла глазами, дурачила всех присутствующих, водила их за нос — и все шло как по маслу.

В конце концов зрители накидали ей в Арноштекову шляпу великое множество монет. Было среди них порядочно медяков, но спасибо и на том: как-никак малые рыбешки — тоже рыбы.

Основы актерского искусства

— Этот замечательный успех,— сказал Антонин,— не имеет другого источника, кроме бесстыдства, которое я, впрочем, одобряю.

Как-то раз я видел в театре на Елисейских полях пожарного, переливавшего непрерывно в течение всего представления воду из шайки в шайку, а потом встретил незанятого актера, который, в свою очередь, переливал воду из стакана в стакан. Слава богу, майор, вода была другая, но пожарный и актер были одинаково великолепны. В переливании воды, если только это делается не втайне, а на глазах у публики, заключен великий смысл. (Мы с вами так часто плещем из бутылки в стакан, что обыденность и постоянство этих действий мешают нам заметить таящуюся в них красоту.)

Итак, майор, Анна, показывая нам механику суставов, сокращение и растяжение мышечных волокон, поднимающих ногу, показывая правильное и свободное дыхание, при котором расширяется грудь и чуть-чуть, в надлежащей пропорции движется и живот, дает нам отрадный образ простого бытия и важных функций, составляющих основу театра. Вы видите человека с хорошим кровообращением, с надежной системой внутренней секреции, который приводит перед нами в действие свое чувство равновесия, восхваляя всем этим бога, сотворившего, как говорят, тело человеческое по своему образу и подобию.

— Истина требует,— прибавил Антонин, снимая шляпу,— чтоб я засвидетельствовал, что Анна имеет упругие ягодицы безупречной формы, что она превосходно сложена и что все члены ее тела исполнены благородства.

— В этом я не сомневаюсь,— ответил майор,— и мне кажется, вы справедливо говорите также о телесных функциях. Я видел солдат, у которых ноги скорей надежны, чем красивы, а между тем, когда они печатали шаг, сапоги их ласкали мой взор, и во время марша звук шагов вызывал в нас желание петь.

Происшествие с рукавом

Не успел он договорить, как Анна сделала последний поклон и стала надевать пальто, рукав которого закинулся за спину. Это была изящного фасона куртка из полосатого гаруса, подбитая канадским соболем (который за последние годы редко можно встретить на пушных ярмарках, так как его вытеснили подделки, увы, попросту из кролика).

Заметив непослушный рукав и решив, что не подобает Анне одеваться самой, как служанке, которая боится опоздать к почтовой карете, майор спрыгнул с борта фонтана, подбежал к Анне и подержал ей пальтецо, выведя ее из затруднения. Потом подставил ей руку калачиком и увел ее за фургон, где они вдвоем беседовали минут пять о некоторых древних человеческих чувствах, лишь мельком коснувшись строевого ученья и маршировки.

Маэстро и Катержина

Придя домой, маэстро Антонин нашел дверь открытой и пани Дурову стоящей посреди комнаты.

— Наконец явился! — сказала она, закладывая руки за спину.— Куда это ты все ходишь? Где шатаешься? Я была в купальне, она вся грязная, завалена прутьями, листьями, которые нанесло течением Орши. Что ты делал, Антонин?

— Ах,— сказал Антонин,— вы пришли за своими вещами? Берите их. Собирайтесь, укладывайтесь, упаковывайтесь, уезжайте.

— Я вернулась,— возразила Катержина,— потому что хочу тебя простить. Ты достаточно наказан за свою измену, живя уже три дня в неприбранной, пустой квартире, плохо питаясь и, может быть, даже проводя ночи без сна. Я не могу больше сердиться на тебя, Антонин.

— Тем лучше,— ответил маэстро.— Не сердись, но если говорить о моих ошибках, то они не поддаются исправлению. Я видел сегодня прачку, стоявшую по колено в Орше. Она была гораздо хуже Анны, но мне было ясно, что я не стал лучше. Так что бери свою посуду и ступай к Арноштеку: это образцовый фокусник и исправный супруг.

— Когда я слышу такие слова,— сказала пани Дурова, надев старый фартук и принимаясь чистить кастрюлю,— мне начинает казаться, что ты с ним сговорился, чтоб он меня увез.

— Ты принуждаешь меня высказаться определенней,— сказал Антонин.— Так вот, ты — блудливая женщина и провела эту ночь у Арноштека. Ладно, не ставлю тебе в упрек твое тело, хотя оно тучное и уродливое, но накажу тебя за клеветнический способ оправданий.

— Молчи,— прибавил он, видя, что она хочет отвечать.— Так и быть, оставайся, но не желаю слышать твоих разговоров.

Тут маэстро засучил рукава и осуществил свое намерение.

Раздосадованный фокусник

Около полуночи, когда спящие поворачиваются с одного бока на другой, в фургоне у Арноштека еще горел фонарь и фокусник бодрствовал. Было тихо, «Зеленая дева» дремала, «Четырнадцать подмастерьев» молчали. Где-то шлепали туфли деревенского жителя, отчасти приводя на память святки, когда эту обувь кидают за спину, чтоб узнать будущее. Но у фокусника этот звук не вызывал никаких представлений. Он глядел в огонь. Ему было не до шуток: он был взбешен. И, словно какой-нибудь правовед, перебирал в уме события последних дней, ища среди них несправедливости, беззакония, безобразия.

«Катержина Дурова,— говорил он себе,— самонадеянная дура. Каноник — осел. Антонин будет наказан в своем доме. Но майор — опасный малый!»

Карательная экспедиция

Подумав это, Арноштек, несмотря на боль, сполз с постели, надел пиджак, башмаки и взял палку. Открыл дверь, спустился вниз, закрыл, запер и двинулся в путь, весь во власти овладевшей им мысли.

Шел осторожно, преодолевая порывы гнева и боль в бедрах. Прошел улицы Галекову, Крепостную и Мощеную, ковыляя с видом отъявленного пессимиста. Дойдя до майорова дома, он сел под молодым дубком. (Там было множество их, так как от улицы до входной двери тянулась аллея, которая вырастет и станет великолепной, во вкусе майора.) Арноштеку было приятно сидеть, и, для того чтобы гнев его не сменился мирным настроением и не утратил своего пыла, фокусник щипал себя за ляжки. При этом он смотрел сквозь листву на звезды, но, не будучи святошей и не читая хороших книг, делал это совершенно равнодушно.

Поединок

Наконец около трех часов утра, еще не начало светать, дверь открылась. Арноштек встал и, охваченный новым приступом гнева, замахнувшись палкой, кинулся на выходящих. Анна и майор остановились. И тут — без трубача, без барабанщика, не соблюдая военного строя — фокусник пошел на них штурмом. Бил, молотил, утюжил их что есть силы.

Анна кричала, повторяя до тошноты майорово имя, но Гуго заложил руки за спину и промолвил:

— Слушайте, вы, леший с гор! Вы что, вилку принесли икры мне колоть? Или хотите кочергой меня проткнуть?.. Какого черта! — прибавил он, видя, что часть ударов достается Анниной спине.— Цельтесь лучше: вы ушибете мою даму.

— Вашу даму! — крикнул Арноштек, ухватив Анну за волосы.— Вашу даму! Вы что, спятили?

— Нет,— ответил Гуго.— Потому что Анна останется со мной, а вы уйдете!

Фокусник отвечал, что сам знает, что ему делать, а Анна, глядя то на одного, то на другого и сопоставляя прекрасные Арноштековы подвиги с майоровой бездеятельностью, решила вопрос в пользу первого.

— Надо быть снисходительным к слабостям своих друзей,— сказала она, коснувшись руки фокусника.— Оставьте майора в живых, не убивайте его.

Наконец, испуганная и полная восхищения, она ушла с Арноштеком, как дева, поддерживающая аустерлицкого героя. Ибо великодушие, отказывающееся бить поверженного, недоступно женскому уму.

Права дружбы

Наутро аббат, сделав себе новую повязку, пошел в Дурову купальню.

— Горячее чувство дружбы,— сказал он, здороваясь с маэстро и майором,— заставило меня отыскать вас, господа. Вы здоровы? Все у вас слава богу?

— Ах,— ответил Антонин,— не может быть большей причины для жалоб, чем у меня. Знайте: Катержина вернулась.

— Что за дьявольщина! — воскликнул священнослужитель.— Где же человеческое постоянство? О чем эта женщина думает? Почему вы ее не выгнали?

Антонин пожал плечами и ничего не ответил.

Эпизод о снисходительных и суровых людях

Иные слишком суровые поступки, а с другой стороны — иные снисходительные решения находятся за пределами разума и обычной способности понимания, которая, увы, меньше ослиной.

Знаете почему? Один выучился ремеслу трубочиста, вырезает лобзиком спичечные коробки или клетки для птиц, садовничает, любит людные пивнушки и солнечные дни. Это человек безупречный, и, если ему выпадет жребий стать в уголовном суде присяжным, он всегда выскажется за отпущение вины, по-своему радея о справедливости в этом прекрасном мире.

Другой, получив юридическое образование, обливаясь слезами, готовит убийце петлю и с вечера до рассвета, изнемогая от ужаса, думает о страшном ноже и топоре для бедняги. Этот человек помешался на букве закона и безумствует совершенно так же, как и всепрощающий добряк.

Суровый судья и мягкосердечный трубочист не узнают друг друга, даже играя в кегли. Но люди одинаково показывают на них пальцем, говоря:

— Вот два сумасброда.

Эпизод окончен

Маэстро, аббат и майор, бескорыстно преданные своим взглядам и профессиям, могут друг с другом договориться. Но те, которые признают лишь относительную еженедельно меняющуюся правду и любят, от случая к случаю, то одно, то другое занятие, не могут их понять. Маэстро, аббат и майор одиноки.

Продолжение разговора

Тишина, наступившая вслед за вопросом каноника, текла подобно Орше. Майор снял перчатки и, подойдя к шкафчику, достал оттуда бутылку.

— Анна уезжает,— сказал он,— а Катержина вернулась. Анна — красивая, а Катержина — безобразная, и все-таки они друг на друга похожи. Я слышал, как Анна делилась своими мнениями с пани Дуровой. Называла Антонина грубияном, Роха — пустым книгоедом, а обо мне судила, видно, еще хуже, так как ушла с Арноштеком, решив, что он одержал надо мной верх.

— Вы с ним дрались? — спросил Антонин.

— Сегодня утром,— ответил майор,— в аллее дубков фокусник несколько раз ударил меня тросточкой.

Нечто невиданное

— Послушайте! — воскликнул каноник и поставил стакан.— Вы это стерпели? Не защищались?

При этом аббат сжал кулак и, подойдя вплотную к обоим приятелям, принялся рассказывать о своей решительности с Анной во время ночного похождения.

— Когда я увидел,— говорил он,— что пьяницы из «Зеленой девы» лезут через окно в фургон, меня охватила такая ярость, что я готов был проломить негодяям череп, и жалею, что кулак мой не был ни раскален, ни остер, ни достаточно могуч.

— Вы действовали правильно,— промолвил Антонин,— так как не прибегли к своему оружию, не стали припирать буянов цитатой. Вы с майором — доблестные мужи. А впрочем, что до того? Пейте!

Когда стаканы были осушены, каноник в раздумье промолвил:

— У Антонина довольно широкий круг интересов. Отчего Анна не предпочла его остальным?

Все течет

— Она меня выбрала довольно быстро,— сказал маэстро,— но как раз потому это длилось недолго.

Потом, решив больше не говорить об Анне, он стал показывать майору упражнения, укрепляющие мышцу левого желудочка сердца. Аббат открыл книгу, а когда маэстро окончил объяснение, занялся своей игрой и майор, вращая кисти и храня важное молчание.

Что Катержине нравится и что она осуждает

В это время пани Дурова стояла в ивняке. Потемневшая Орша быстро струилась мимо нее, над головой порхали птицы, которых Катержина не знала, но она была спокойна. На колокольне святого Лаврентия пробили часы. Их бой заставил Дурову вспомнить об обеде, и она, переменив место, увидела над крышами кабин голову мужа.

«Ишь,— подумала она с досадой,— Антонин в уединении упражняет свои телесные силы. Уверена, что где-нибудь в углу аббат уткнул нос в книгу; если б я его слушала, я никогда бы не могла понять, где начало его книжных речей, и не дождалась бы конца. Оба они — одержимые, да и майор со своей топорной важностью, которая не боится насмешки, нисколько не уступает им, потому что только дураки служат прошлому и не пользуются тем, что есть».

Тут пани Дурова огляделась по сторонам и вдруг на дороге к селу Студеному, уходящей по другому берегу круто вверх от реки, увидела зеленый фургон, который тащила крестьянская лошадь. Арноштек сидел на козлах и щелкал бичом. Анна шла рядом, опираясь рукой на стенку фургона, а сзади бежала собачка.

«Ах,— вздохнула пани Дурова, чувствуя, что у нее вдруг уходит почва из-под ног, и вытерла тыльной стороной руки слезу.— Ах, ах, ах, как прекрасно колдовать огнем и играть по всему свету маленькими круглыми вещичками. Как прекрасно считать дни до трех и проезжать город за городом!

Как прекрасно строить действие с начала до конца и вновь и вновь повторять его перед людьми, среди которых никто, кроме тебя, не знает, что будет дальше.

Фонари! Волшебная шляпа! И высоко натянутый канат! Глядите на меня, зрители, как я, во фламандском трико, поддерживаю Арноштека, потому что он — слабенький фокусник.

Как это прекрасно! Как прекрасно быть кудрявым!»

Но вот в нашем доме настали перемены. Предвестием их было появление каких-то мужчин и женщин; бойкие и языкастые, они вертелись вокруг папеньки и надолго запирались с ним в комнате. Сам он тоже изменился. Стал заботиться о своей внешности. Часто сажал нас к себе на колени и спрашивал, хотим ли мы новую матушку. А поскольку детский ум всегда жаждет чего-то нового, мы радостно соглашались: да, да, хотим…

Вскоре тучная старуха оставила наш дом, сердито выкрикивая, что никогда не видела здесь благодарности, и призывая на голову отца гнев божий. И сразу же у нас появилась новая матушка. Однажды перед нашей дверью остановилась повозка. Двое здоровенных мужчин сгрузили с нее разные шкафы, сундуки, ящики, а вслед за ними — высокую, плечистую женщину. Потом они утерли пот, взяли деньги и уехали, пожелав плечистой женщине счастья и семейного благополучия.

Отец велел нам поцеловать ее ручку. Людвичек заупрямился, а я стыдливо спряталась за папенькины фалды.

— Это ваша новая матушка,— сказал отец.

Она обвела нас бесцветным взглядом — у нее были большие, на выкате глаза — и произнесла голосом, который скорее подошел бы жандарму:

— Ну и воспитаньице у них!

Папенька стал извиняться — мол, мы сироты, воспитывать было некому…

— Ладно,— строго заметила новая матушка,— ужо я их воспитаю.

Это прозвучало леденящей угрозой. И верно, некоторое время она учила нас подходить к ручке и благовоспитанно здороваться. Но, не добившись успеха, махнула на все рукой.

— Испорченные дети! — сетовала она.— Никакой радости от них не будет…

Дети тоже не видели от новой матушки особой радости. Она была из породы тех женщин, которые еще смолоду выглядят так, словно им на роду написано помереть в старых девах. И все же в конце концов выходят замуж, но лишь когда от их былого целомудрия останется одна пресная добродетель.

Была у новой матушки страсть к бесконечному, лихорадочному вязанью — на спицах и крючком. Всю душу вкладывала она в фантастические цветы и орнаменты. Ненавидела всякое движение и обожала жирную, сладкую пищу. Вечно от нее исходил наводящий скуку запах мятного печенья. Но более всего любила она грустить. Всей душой предавалась печальным думам; неподвижно сидя, вперяла унылый взгляд в пространство и роняла сладостно облегчающие слезы.

— Ах, какая горькая досталась мне доля,— сокрушалась она.— И зачем я, несчастная, взяла в мужья человека с двумя детьми? Все мои заботы и труды пойдут прахом. Всегда-то я буду для них злой мачехой! Мамочка моя родимая, отчего не послушалась я твоих советов?! — восклицала она, забывая, что нет у нее никакой мамочки, чьим добрым советам она могла бы следовать.

Несмотря на скорбные думы, она все толстела и дышала все тяжелее. Любое движение становилось ей в тягость. Утром она любила понежиться в постели, вставала поздно и со вздохами добиралась до кресла, где, растрепанная, неубранная, проводила весь день.

Папенька совсем переменился. Забыл про свою строгость и пытался развлечь супругу разными шуточками. Нам, детям, напоминал, чтобы мы почитали новую матушку.

— Она пожертвовала собой ради вас,— повторял отец.— Отдала вам свои лучшие годы.

А сам забросил рассуждения о религии и философствования о жизни и смерти. Ибо все это могут себе позволить лишь люди обеспеченные. Папеньке же теперь приходилось удвоить усилия, чтобы прокормить и нас, и жену. Он трудился в поте лица, с утра до ночи метался в поисках заработка. При этом он еще должен был вести хозяйство. Нужда научила его и стряпать, ибо, пребывая в постоянной печали, матушка не могла думать о таких мелочах. Утром папенька подавал ей кофе в постель, а вечером с рабской преданностью убаюкивал свою госпожу поучительными историями и меланхоличными песнями. Встанет возле матушкиной постели и затянет ее любимую:

Куплет:

пелся уже под громкий храп матушки, погружавшейся в глубокий сон без сновидений. Тогда папенька на цыпочках уходил во двор, чтобы наколоть на завтра дров…

Хоть я была тогда совсем маленькой, но и мне приходилось помогать по хозяйству. Очень уж я жалела измученного и заторканного папеньку и относилась к своим обязанностям с недетской серьезностью. А работы было хоть отбавляй, ибо у нас поднялся новый переполох: матушка родила двойню.

Назвали их Леопольд и Бенедикт.

С появлением двойни унылая тишина в нашем доме сменилась шумом и суетой. Рождение, как и смерть, привлекает множество людей, и теперь наше жилище наполнилось матушкиными родственницами, почитавшими своим долгом поддержать ее в сей тяжкий час.

Матушка лежала в белых перинах со сладкой печалью на лице, окруженная тетушками и кузинами, словно государыня своими фрейлинами. Одна подает ей освежающее питье, другая, сочувственно повздыхав, стирает с ее чела пот. Будто мышки, снуют они по дому, постукивая каблучками и выставляя на всеобщее обозрение свою озабоченность. Папенька тоже хочет участвовать в общих хлопотах, но его гоняют из угла в угол. Дают понять, что он и без того всему виной и должен быть тише воды, ниже травы. Мы, дети, стараемся ускользнуть из дому, нам-то давно известно, что мы в доме только помеха.

Нас манит в поля, где волнуются высокие хлеба и монотонно стрекочут невидимые кузнечики. Я удивляюсь, что не вижу близ нашего дома аиста — ведь у нас появились новорожденные! На мой детский лепет Людвичек отвечает высокомерной улыбкой взрослого, посвященного в тайны рождения человека.

Братец Людвик по натуре был искателем приключений. Он мечтал побывать в дальних странах, и совсем недавно его с приятелем поймали при попытке бежать в Австралию, в чем оба тут же сознались. Мальчишек вернули домой, где к тому же выяснилось, что они стянули из комода десять гульденов. На эти деньги они собирались приобрести ферму и выращивать мериносов. Выдал же их сын живодера Ольдржих, которого они не пожелали взять с собой. С той поры Людвик и Ольдржих стали смертельными врагами. Каждый день Людвик возвращался домой грязный, исцарапанный, но никакое наказание не могло удержать его от новых стычек с неприятелем.

Вот и сейчас, когда мы проходили мимо стоявшей на отшибе халупы живодера, Людвик сунул пальцы в рот, свистнул — и по его сигналу на пороге живодерни появился лохматый парнишка. Братец велел мне идти вперед. Я пошла, а оглянувшись через минуту, увидела в пыли клубок мальчишечьих тел. Лишь появление живодера положило конец честному единоборству.

После рождения деток матушка переменилась. Прежде она жила, точно ракушка, прилепившаяся к обомшелой скале, а тут стала грозной львицей, знающей одну заботу — накормить голодных детенышей. Чтобы не допустить полного обнищания, надо было срочно прибирать разваливающееся хозяйство к рукам. Ибо с неожиданным прибавлением семейства папенька понял, что прокормить нас все равно не в силах, и пал духом. Настали трудные времена. До сих пор отец умел постоять за своих детей и не давал нас в обиду. Ныне же матушка, не желавшая знать никого, кто не был ее плотью и кровью, мерила нас подозрительными взглядами, в которых сквозило опасение, как бы мы не лишили ее деток законного наследства. Она запирала от нас хлеб и пересчитывала куски сахара. С раннего утра раздавался в доме ее оглушительный крик. Снедаемая материнской страстью, она утратила ленивую тучность, а глаза ее еще больше вывалились из орбит. И поселились у нас скопидомство да свары.

Папенька старался сбежать из дому и нес свои горести в трактир, где сиживал с непробудными пьяницами. До сих пор он был трезвенником, человеком миролюбивым и экономным. Теперь бедность довела его до бездумного расточительства, а былая уравновешенность сменилась диким озлоблением. Под воздействием спиртного он то впадал в меланхолию, то пугал нас вспышками безудержной ярости. И нередко трактир «На городище» становился ареной побоищ, зачинщиком коих чаще всего бывал наш папенька.

Бедняга опустился — вставал лишь к полудню, с мутными глазами и смрадным духом изо рта. Едва выберется из-под перин — и, уже пошатываясь, неуверенным шагом направляется к трактиру.

Вскоре жизнь нашего папеньки оборвалась. Однажды, в морозный день, соседи нашли его неподалеку от дома мертвым. Возле рта заледенела струйка крови, на темени зияла глубокая рана…

Теперь он лежит рядом с матушкой, и на памятнике написано:

III

После суматохи, которую вызвала внезапная папенькина смерть, в нашем доме наступила тишина. Матушка нас не замечала, казалось, мысли ее были заняты совсем другим.

Она стала следить за собой, старалась выглядеть как можно привлекательнее. Наряжалась в широкие юбки из тяжелого шелка, украшала себя фамильными кольцами и брошами. Нередко обращалась за советом к зеркалу, и зеркало, видно, подсказывало ей, что не все еще потеряно.

Теперь матушка искала общества, припомнила забытое было искусство шуршать плотным шелком нижних юбок и шлепать веером по руке слишком настойчивого ухажера. Вскоре ее стали навещать пожилые дамы со сладкими улыбками и вкрадчивой речью, в старинных капюшонах и мантильях.

Спустя год после папенькиной смерти, когда вдова могла наконец снять траур, объявилась у нас проворная старушонка в сопровождении высокого широкоплечего мужчины. Его раскрасневшееся от смущения лицо украшали роскошные усы и рыжие бакенбарды, а голубые детские глаза смотрели доверчиво и простодушно.

Матушка велела нам идти играть на улицу. Потом на цыпочках сбегала в спальню — не потревожен ли сон ее пухленьких двойняшек. После чего заперлась со своими гостями в парадной комнате, где предложила им нарезанный ломтиками кекс и сладкую наливку.

Мы безропотно удалились. Но через минуту Людвик подговорил меня спрятаться за дверью и послушать.

— Золотая вы моя, ненаглядная,— доносилось из-за двери.— Супружество — дело нешуточное. Выходим замуж раз на всю жизнь. А ведь брак — вещь святая и влечет за собой множество обязанностей.

— Вы совершенно правы, милая,— тихонько вторила матушка,— но надо признать, что без супружества нет в жизни и полного счастья. О боже, только вспомню, как счастливо мы жили с покойным мужем! Не могли друг на друга надышаться! Уж я ли не старалась, как бы что не потревожило его даже во сне! Сладкими поцелуями прогоняла с мужнина чела мрачные мысли, а когда видела, что он устал, взваливала на свои плечи все хозяйственные заботы.

Тут она заплакала.

— Не плачьте, дорогая,— утешала ее посетительница.— Бог ниспослал вам испытание. Нам, людям, не постичь его высоких помыслов — верно, он сделал это для вашего же блага.

— Надеюсь, надеюсь,— живо откликнулась матушка.

— Вот и мой сыночек, Индржишек, тоже в летах. Не знаю, долго ли еще проживу на этом свете — и потому задумала его женить. Получила ваше приглашение, да только не знаю, правилен ли мой выбор.

— А кто он, пан Индржих? — задала вопрос матушка.

— Как это… кто?

— Я имею в виду его занятие.

— Мой сын,— гордо ответила старая дама,— ничем не занимается. Пока у него есть мать, ему вообще нет нужды чем-либо заниматься. Я всю жизнь заботилась о нем, да и после моей смерти ему останется на кусок хлеба.

— И все же мужчина должен иметь какое-нибудь занятие или хоть службу…

— Вполне возможно. Однако моему Индржиху все это ни к чему. Индржих учился в классической гимназии, но я взяла его оттуда, поскольку учение было ему не по силам. И не позволила служить, чтобы он не надрывал здоровье. Индржишек слабый и болезненный, а у меня, прошу прощения, всего один ребенок.

— В этом доме,— сладким голосом заявила матушка,— он будет под моим крылышком, как родное дитя. Я огражу его от всех невзгод, стану для него заботливой матерью и любящей женой.

— Но ведь у вас есть и свои дети.

— Да, двое. И еще двое неродных. Однако ваш сын будет в семье на первом месте.

— Что ж, покажите теперь, каков ваш достаток. Я хочу видеть, куда отдаю сына.

Старушка вышла в сени, за ней с привычным послушанием и грустной покорностью следовал ее великовозрастный сын.

Увидев нас у двери, старушка сказала:

— Я ваша новая бабушка. Будете почитать и слушаться нового папеньку?

И угостила нас пряником.

Вскоре в нашем доме была пышная свадьба. Я гордилась своим белоснежным платьем невестиной «подружки», но Людвик, который тоже был «дружкой», свирепо поглядывал на всех исподлобья. Новшеств он не любил и появление нового отца встретил не слишком дружелюбно. И все же верзила с бакенбардами быстро завоевал нашу симпатию.

Мало сказать, что мы были довольны новым папенькой — мы были от него в восторге, мы его обожали. Никак только не могли привыкнуть называть его отцом, и звали просто «Индржих», как слыхивали от матушки.

В первое время своего супружества Индржих стал жертвой условностей, распространенных в мещанских кругах. Будучи по натуре человеком миролюбивым, он без всякой охоты, но все же покорно подчинялся матушке, которая приказывала ему надевать праздничный костюм и ходить с ней в гости. Он не роптал и лишь грустно глядел на нас, ибо жаль ему было расставаться с детьми.

В гостях он молча сидел за столом, механически принимал поздравления с законным браком, вполуха слушая болтовню соседей. Если его о чем-нибудь спрашивали, отвечал недоверчиво и словно бы через силу, потому что не любил общества взрослых людей, их громких разговоров и непристойных шуток. Пил кофе, ел кекс, как ему было велено, но, блуждая взором по стенам, страстно мечтал, чтобы все это поскорее кончилось.

Дома его ожидали бурные сцены. Матушка была тщеславна, ее огорчало неумение мужа вести себя в обществе. Нередко она гнала Индржиха в трактир, чтобы он хоть потерся среди людей да набрался ума-разума. Индржих покорялся, но потом спешил оттуда улизнуть: в трактире ему было скучно, он не выносил табачного дыма и болтливых собеседников.

Зато среди детей он сразу становился веселым и жизнерадостным. В играх не отставал от нас, ребятишки видели в нем не взрослого, а товарища, который просто чуть постарше их годами. Поначалу матушка держала его в любовном плену. Но вскоре Индржих научился ускользать из ее объятий. Стоило ему заслышать условный сигнал кого-нибудь из друзей, как он тут же испарялся. Вслед за ним удирали из дому и мы с Людвиком, а за нами выкатывались на улицу пухленькие двойняшки Бенедикт и Леопольд.

Все ребята завидовали, что у нас такой Индржих. В детских играх он был подвижен и изобретателен. Ни один мальчишка не умел так быстро бегать, взбираться на самую высокую сосну, так ловко орудовать лаптой и мячом. Скоро посыпались жалобы соседей на разбитые «чижиком» окна. За каждым проступком следовало домашнее заточение, коим матушка равно карала и детей, и Индржиха. Удрученная и опечаленная, ходила она к бабушке жаловаться на папеньку — мол, он ее позорит. Носится босиком по городу в компании хулиганов, одежда на нем так и горит, домой является весь грязный и растерзанный. Соседи жалуются, что он портит их детей, а когда его ругают, показывает порядочным людям язык и делает непристойные жесты. Однажды жандарм отвел его с еще несколькими мальчишками в городскую управу за то, что они помяли хлеба и разогнали стадо. Пришлось матушке платить штраф.

Бабушка, мать Индржиха, выслушивала жалобы с простодушной улыбкой и говорила:

— Дорогая дочь моя, вы не понимаете Индржишка. У этого ребенка золотое сердце и мягкий характер. Я женила его, надеясь, что найду в вас свою преемницу, что вы будете заботиться о нем, как я…

— Но я-то выходила замуж не за ребенка, а за мужчину! — резко возражала матушка.— Я желаю, чтобы он был мне мужем. Детей у меня и без него полон дом!

— А чем он вас не устраивает как супруг? — допытывалась бабушка.

— Чем он меня не устраивает! — горько восклицала матушка.— О боже мой! Да разве ж это муж? Чуть не силой заставляю его разделить со мной ложе… принуждаю выполнять супружеские обязанности. У меня тоже есть свои запросы…

— Разве он не способен их удовлетворить?

— Способен-то способен… да не находит в том удовольствия! Ему бы только носиться с мальчишками, только бы шалопайничать! На это он куда как горазд!… Поймите меня, дорогая матушка… Вы женщина, вы должны мне сочувствовать.

— Но все же… выполняет он супружеские обязанности или нет?

— Ну… ведь я уже говорила… Однажды высказался, что не станет делать такие бесстыжие вещи. Представляете?!.

— Дочь моя,— со вздохом заметила бабушка,— этот ребенок всегда был ужасно стыдлив… Сколько раз я собиралась просветить его на сей счет, но взглянет он на меня своими невинными голубыми глазами — и слова застревают в горле. Рекомендую вам набраться терпения и спокойно приучать его к выполнению супружеского долга. Он подрастет и поумнеет. Уверяю вас, ведь в остальном он мальчик неглупый.

— Вы правы,— согласилась матушка.— Когда он со своими дружками, откуда ум берется! Но я несчастнейшая из женщин! Ради детей взяла в дом мужа, а ныне вижу, что у меня еще одно дитя…

И, отерев глаза платочком, добавила:

— Для меня это сущее испытание… Какое горе, что я потеряла своего драгоценного супруга…— Она разрыдалась.

— Полно, дочь моя,— утешала ее бабушка,— все как-нибудь образуется. Пошлите ко мне Индржиха, я с ним потолкую.

— Индржих еще, возможно, и послушается,— ответствовала матушка.— Он покладист и не строптив. Но, увы, перед его глазами дурной пример — этот босяк Людвик! Невоспитанный, озорной мальчишка! А Индржих во всем ему подражает. Тут как-то зашел к нам Ярош, что живет на холме, и жалуется: наши мальчишки развалили ему стог. Это же не дети, это зверье какое-то! Люди на меня пальцами показывают, мол, я не умею воспитывать…

Она встала и энергично заключила:

— Этот Людвик мне надоел! На каникулах ему исполнится четырнадцать, отдам его в ученье. Не позволю портить мужа! Может, хоть тогда настанет у нас покой.

Так она и сделала. В середине августа Людвика выдворили из дому. Ему подыскали место в кожевенной лавке в Усти-над-Лабой. Но до отъезда он еще успел возглавить военный поход против юного населения деревни Габровой, испокон веку враждовавшей с нашим кварталом.

Нечего и говорить, что самое горячее участие в походе принял наш Индржих. Он разработал стратегический план и взял на себя командование авангардом, задачей которого было спровоцировать противника на необдуманные действия.

Вместе со своим отрядом Индржих поднялся на холм и запел насмешливую песенку:

Сдохла кобыла в Габровой под горой. Веселитесь, габроваки, будет пир горой. Габровак туп, нажрался сырых круп, пахтанья напился — скоро треснет пуп!

Услыхав сию оскорбительную песнь, габроваки спешно построились и атаковали передовой дозор. Разгорелось жестокое сражение. Победа уже начинала клониться на сторону неприятеля, когда из засады выскочил Людвик со своими бойцами. Габроваки были разбиты наголову и в смятении бежали под защиту родных стен, до самых дверей преследуемые градом камней и конских «яблок». Там нас разогнали взрослые, с криком и громкой руганью вступившиеся за своих потомков.

Увенчанное победой, опьяненное триумфом, возвращалось войско домой. Но, помимо победы, уносили мы с поля брани и бесчисленные раны. У Людвика под глазом темнел синяк и был разодран рукав. Щеку Индржиха украшал здоровенный шрам — свидетельство его мужества. Я тоже порядком пострадала, хоть и не участвовала в битве как равноправный воин, а лишь отвечала за доставку боеприпасов.

Стоит ли говорить, что дома вояк ожидала не слишком восторженная встреча. Завидев своих двойняшек, с головы до пят перепачканных черной грязью, матушка набросилась на нас с воплем раненой львицы. Схватив в охапку Бенедикта и Леопольда, она сунула их в корыта, а остальных, не исключая Индржиха, щедро наградила ударами поварешкой.

Вскоре настал день нашего расставания с Людвиком, который впервые надел длинные брюки и заважничал. Казалось, детские игры больше его не интересуют, даже на Индржиха он поглядывал с превосходством взрослого мужчины.

Только когда мы провожали Людвика к дилижансу, он напомнил Индржиху, чтобы тот не забыл расквитаться с сыном живодера. Ибо домашний арест, наложенный на нас матушкой после габровского похода, помешал ему свести с недругом последние счеты.

Индржих торжественно поклялся беспощадно мстить Ольдржиху. Растроганный, опечаленный, он скорбно произнес:

— Что я без тебя стану делать? Мне не с кем будет дружить!

— Ничего не попишешь, голубчик,— отвечал Людвик.— Я уже большой, приходится идти в люди, чтобы самому зарабатывать на хлеб. Тебе-то что, ты человек женатый, а я холостой и потому должен чему-нибудь выучиться.

— Обещай, что ты меня не забудешь,— канючил Индржих.

— Я буду тебе писать,— успокоил его Людвик.— И ты мне пиши, что тут у вас нового.

Индржих заплакал.

— Не плачь,— утешал его Людвик,— на праздники я приеду и привезу тебе ружье — настоящий ланкастер! Я тебя тут не брошу. Вот накоплю деньжат, и уедем мы с тобой в дальние края. Будем вместе охотиться на тигров и слонов, у нас будет настоящая гасьенда. Ты станешь стряпать и прибирать в доме, я буду охотиться в джунглях. А Ольдржиха отдадим на растерзание краснокожим…

Высунувшись из окна, он еще раз крикнул:

— Не забуду!

Индржих глядел вслед удалявшемуся дилижансу, пока тот не скрылся в облачке пыли. Потом взял за руки толстячков двойняшек и, свесив голову, побрел домой.

После отъезда Людвика наш Индржих совсем приуныл. Больше не манили его шумные детские игры и развлечения. Казалось, он как-то постарел. В его рыжих бакенбардах стала пробиваться седина, вокруг голубых глаз паутиной залегли морщинки. Он подолгу где-то пропадал, зачастую мы не видели его по нескольку дней. Ободранный, голодный, он шел после таких скитаний не к жене, уже отказавшейся от надежды когда-нибудь его приручить, а к своей матери. Добрая старушка проливала над диковинным дитятей горючие слезы, чинила его платье, досыта кормила, стерегла его крепкий сон. С годами она и сама впала в детство. Времена и события в ее голове перепутались, как нитки в клубке, с которым поиграл котенок. Она воображала себя молодой матерью, а великана Индржиха малым ребенком. Сажала его к себе на колени и, разговаривая, сюсюкала, как с младенцем.

Однажды я присутствовала при такой сцене.

Индржих сидит на полу, на расстеленном покрывале. Возле него ярко раскрашенный деревянный конь на колесиках. Увлеченный картинами, которые рисует его детское воображение, Индржих не замечает меня и бормочет:

— Гей, гей, гоп-гоп!

Бабушка, сидя в кресле, с ласковой улыбкой наблюдает за игрой сыночка.

— Скажи-ка, Индржишек,— лепечет она,— как делают часики?

— Тик-так,— послушно отвечает большой ребенок.

— А как делает коровушка?

— Муууу…

— А кого ты больше всех любишь?

— Мамочку.

Старушка наклоняется и пылко его целует.

Я сама еще была ребенком, но при виде этой гротескной сцены мне стало страшно. Я поняла, что мой папенька слабоумный, а его дряхлая матушка, разум которой тоже помутился, этого не замечает. Бабушка пригласила меня поиграть с Индржихом.

— Приглядывай за ним,— велела она.— Он маленький, а ты уже большая и умная.

Никогда не ощущала я так остро своего сиротства и одиночества, как в обществе этих странных детей.

Снова в нашем доме произошли перемены. Примирившись с тем, что ее ребячливый супруг совсем впал в детство, матушка взяла квартиранта.

Вижу его как сейчас. Это молодой человек лет двадцати с небольшим, коренастый и коротконогий. Он прислуживал в здешнем трактире «На лужайке». Его прыщеватое обветренное лицо было довольно-таки неказисто, а маленькие глазки свирепо глядели из-под низкого лба. Волосы у него были жесткие, как та щетка, которой он чистил приезжим обувь, голос сиплый, похожий на скрип ржавого насоса.

Поначалу он был тих и усерден. Куда хочешь сбегает, что надо передаст, всегда-то он при деле, всегда в хлопотах, вечно старается что-то починить, исправить. Матушку называл «ваша милость», меня — «барышня». Даже к двойняшкам относился с почтением и именовал «молодыми господами».

Матушка освободила для него каморку на чердаке. Там было полно старой рухляди, тряпья и пропыленной паутины. Он переселился сюда со всем имуществом, состоявшим из двух курительных трубок, резного ящичка для табака, керосиновой лампы да связки тоненьких выпусков какого-то бульварного романа. Одновременно с ним в каморке поселились тараканы и кислый запах пивных ополосков. До поздней ночи светилась в чердачном окошке керосиновая лампа, свидетельствуя о том, что душа нашего постояльца принадлежит сейчас графу Манфреду, который ведет борьбу с мерзким графом Уголино за обладание сердцем и состоянием его добродетельной воспитанницы Альбины. Вместе с графом Манфредом вскакивал он на верного коня, вместе с ним противился чарам прекрасной интриганки княжны Вальпургии. Рано утром Мартин вставал и затемно бежал в трактир «На лужайке», в то время как его сердце все еще обмирало в тревоге за судьбу невинной Альбины, которую он оставил в лапах грабителей.

Матушка пыталась оправдать его появление у нас — мол, в хозяйстве необходим мужчина. Жаловалась, что ее преследуют дурные сны и мрачные предчувствия, что она боится злых людей.

— С тех пор как в доме Мартин, мне стало гораздо легче,— повторяла матушка.— Теперь я хоть не боюсь смежить веки, дурные сны оставили меня. Погляжу на этого доброго юношу, и на сердце веселее…

И ласково улыбалась Мартину, а однажды я видела, как она гладит его жесткую щетину, приговаривая, что он симпатичный и воспитанный юноша.

Прошло несколько дней, и Мартин переменился. Распрямил спину, перестал вытирать у порога ботинки, в голосе его появились самоуверенные нотки. Он как-то весь разбух, точно весенняя почка, а его глазки поглядывали дерзко и вызывающе. Мартин стал шумлив: топает, бывало, по дому словно ежик, и всюду сует свой рубиново-красный утиный нос.

В один прекрасный день две трубки, ящичек для табака и связка дешевых романов перекочевали с чердака вниз, а в матушкиной спальне угнездился кислый запах ветоши и пивных ополосков. Трактирный слуга точно раздался вширь, наполнив собой весь дом, от крыши до погреба.

Теперь уж Мартин был не прислужником, а нашим господином. Походка как у важного барина, посреди темени проборчик и щетина блестит от деревянного масла. Место в трактире он оставил, наговорив хозяину грубостей.

Так я стала служанкой этого бывшего прислужника. Утром на цыпочках вхожу в спальню, испуганно косясь на выглядывающий из-под перин черный щетинистый затылок. Когда пан Мартин проснется, я должна пожелать ему доброго утра и спросить, как ему спалось. Затем проворно принести завтрак, стараясь ничем не вызвать его раздражения. Обычно Мартин до полудня нежился в перинах и размышлял о своей особе. С той поры, как он стал важным господином, он растолстел и на глазу у него постоянно выскакивал ячмень; я без конца прикладывала к больному глазу примочки. Иногда наш новый хозяин призывал детей и начинал задавать странные вопросы.

— Кто я такой?

Мы должны были отвечать:

— Пан Мартин.

— А кто такой пан Мартин?

— Хозяин.

— Что удручает пана Мартина?

— Неблагодарность людская и бренность бытия.

— Каков человек пан Мартин?

— Ученый и начитанный.

— Что сделает пан Мартин?

— Жестоко отомстит всем, кто строил против него козни.

Потом он вдруг выпучит глаза да как гаркнет:

— А ну, пошли отсюда! Хочу остаться один, дабы ничто не мешало моим раздумьям!

Дети тихонько, как мышки, шмыгнут за дверь и ждут, пока пан Мартин не соизволит встать и удалиться из дому.

Поднимается Мартин после полудня, тщательно одевается, прихорашивается. Если он в добром расположении духа, то с подчеркнутым спокойствием сносит ласки суетящейся вокруг матушки. Но беда, если его одолела хандра. Тогда он оттолкнет ее и завопит:

— Убирайся с глаз моих, чертова перечница! Заманила в свои силки молодого мужчину, хочешь совсем его уморить?! Сгинь, жалкая Розалинда!

Потом выйдет из дому, с солидным видом пересечет площадь, закатится в трактир и там без конца пристает к соседям:

— Был тут когда-то слуга Мартин,— пыжится он,— и должен был тот Мартин перед каждым пройдохой спину гнуть. Поплюет в баночку с ваксой и драит приезжим сапоги да протягивает руку за чаевыми. Всякий думал: этот Мартин готов кому хочешь пятки лизать. Никто и не догадывался, что в скромном слуге Мартине скрывается пан Мартин. И вот я объявляю: был слуга Мартин и нет слуги Мартина. Тут перед вами сидит пан Мартин, который может заказать себе пиво не хуже кого другого. Люди удивляются: как это Мартин такого достиг? Видать, через бабу? И вовсе не через бабу, а сам по себе, благодаря собственному уму…

Пьяный, с тяжелой головой возвращается он домой и ворчит:

— Я еще покажу им, чего стоит пан Мартин!

В ту пору я получила письмо от Людвика. Брат писал, что закончил ученье и стал приказчиком. Обещал на праздники нас навестить. Письмо меня несказанно обрадовало, и я с нетерпением ждала брата.

Тем временем в нашем доме произошли перемены, ставшие причиной новых удивительных событий. Я уже вышла из школьного возраста и потому не могла не заметить, что лицо у матушки осунулось, а бока раздались. Я догадывалась, что это означает, и заранее беспокоилась.

Зато Мартин надулся словно индюк. Он понял, что власть его теперь безгранична, и требовал, чтобы ему, как будущему отцу, оказывались соответствующие почести.

— Я дарю вам нового братца,— обратился он к нам, детям,— в награду за ваше хорошее поведение. Его назовут Манфредом. Он будет доблестный и храбрый, как рыцарь, освободивший графиню Бланку из лап грабителей. Унаследует мой ясный ум и привлекательную внешность. А вы будете ему служить, выполнять любое его желание. И беда, если кто его ослушается!

Двойняшки Леопольд и Бенедикт заикнулись, что хотели бы лучше сестричку.

Мартин подумал и изрек:

— Хм… уж и не знаю. Поглядим, как вы будете себя вести. Возможно, я одарю вас сестричкой и назову ее Бланкой. Хотя больше я желал бы сына, но буду рад и дочери. Ибо знаю, она расцветет и превратится в очаровательную девушку, ее краса и скромность привлекут внимание какого-нибудь знатного юноши и тот возьмет ее в жены.

Потом он ушел в город разыскивать своих дружков, чтобы поделиться с ними новостью. Компания отметила ожидаемое появление младенца шумной попойкой. Эту ночь будущий отец вместе со своими дружками провел в каталажке.

В один из июньских вечеров в нашем доме раздался слабый плач новорожденного. Любопытные дети обступили постель, на которой лежала усталая и грустная матушка. Рядом с ней из-под перин выглядывало красное личико с редким пушком на шишковатой головке.

Это была девочка, которую по желанию Мартина назвали Бланкой.

— Любите ее,— прошептала матушка, глядя на нас потускневшим взором.— Она, как и вы, будет сироткой…

Я обещала за всех, что мы не оставим новую сестричку и будем ее любить. Матушка глубоко вздохнула, отвернулась к стене и уснула тяжелым сном.

Опять смерть витала над нашим жилищем. Врач, навещавший больную, озабоченно качал головой и однажды дал нам понять, что скоро мы останемся без матушки. Услышав эту весть, Мартин впал в дикую ярость. Стал распродавать имущество бродячим торговцам, которые слетались со всей округи. Затем как-то раз ушел из дому и бесследно исчез.

В один из веселых летних дней мы провожали матушку на кладбище.

Ее холмик — третий в ряду наших семейных могил. Он покрыт нежной травкой, среди которой цветут кустики синей горечавки да печальные душистые пеларгонии. Под стеклянным колпаком мерцает лампада, над могилой возвышается гранитный памятник, и позолоченная надпись на нем гласит:

Здесь покоится

ПАНИ ЮЛИЯ

ШПИНАРОВА-ГОРЛИНКОВА,

урожденная Ватерклозинская.

У м е р л а  в  в о з р а с т е  т р и д ц а т и  п я т и  л е т

27 июня 1859 г.

Сладко спи, дорогая матушка!

IV

Вскоре после этих трагических событий приехал наш Людвик. В дом, отмеченный таинственным проклятием и окутанный серым флером печали, он внес свет жизни, задор молодости. Я не могла наглядеться на этого красивого юношу. Высокий, широкоплечий, он был уже почти мужчиной. Над его верхней губой пробивался нежный черный пушок, а пылкий взор светился энергией.

Розовощекий Людвик погрустнел, когда я рассказала о последних минутах нашей бедной матушки. Он отер белым платком лоб и со вздохом произнес:

— Видать, не суждено нам жить большой дружной семьей. Сколько раз смерть разрушала наше благополучие.

— Что же теперь делать? — грустно спросила я.

Он ответил:

— Я уже достаточно взрослый, чтобы взять бразды правления в свои руки. Нас пятеро сирот. Но речь не обо мне, да и не о тебе. Мы-то сможем себя прокормить. Беспокоит меня судьба двойняшек и особенно новорожденной сестрички Бланки. Однако, милая Гедвика, отчего я не вижу здесь Индржиха? Где он? Надеюсь, не болен?

Настала горькая минута — пришлось мне поведать ничего не подозревавшему брату о событиях, которые произошли в его отсутствие. Я рассказала Людвику о папеньке Индржихе, который после его отъезда закручинился, стал убегать из дому, а потом и вовсе впал в детство.

Слушая меня, Людвик морщил лоб и усиленно размышлял. А потом обратился ко мне со следующими словами:

— Ты говоришь, сестра, что Индржих ушел из дому и все попытки матушки вернуть его, привязать к семейному очагу были тщетны. Однако… как раз в ту пору родилась наша сестричка Бланка. Чем ты это объяснишь?

Я зарделась как маков цвет и, преодолев девичий стыд, поведала о трактирном слуге Мартине, который поселился у нас в качестве жильца и сумел завоевать благосклонность покойницы матушки. Пришлось упомянуть и о том, как он перебрался вниз из своей каморки и занял место, по праву принадлежавшее Индржиху.

Людвик схватился за голову и простонал:

— О предчувствие, ты не обмануло меня! Измена вползла в наш дом и покрыла наше имя несмываемым позором! О небеса! Как можете вы равнодушно взирать на сие черное деяние и оставить его неотмщенным?!

Он упал в кресло, весь содрогаясь от глубокой скорби. Я гладила брата по голове, пыталась утешить ласковыми словами.

Но вот он осушил глаза и решительно встал:

— У нас нет времени на пустые сетования. Я приехал, чтобы водворить в семье порядок. Итак, за дело!

Мы отправились к бабушке, чтобы взглянуть на Индржиха. Папеньку мы застали склоненным над детской книжкой с картинками. Бабушка вышивала по канве и ласково поглядывала на сыночка, который, беззаботно агукая, тыкал пальцем в изображения разных животных.

— Индржих,— обратился к нему Людвик,— ты меня узнаешь?

Папенька оторвался от книжки и довольно долго тупо, непонимающе смотрел на нас. Потом в его глазах вдруг засверкали веселые искорки, он воскликнул: «Людвик!» — и бросился к нему в объятья.

— Если бы ты знал,— лепетал он,— как я по тебе соскучился!

— Индржих,— сказал Людовик, в голосе которого были и ласка, и строгость,— Индржих, ответь, почему ты покинул жену и детей? Разве ты не знаешь, что отцу надлежит быть при своих детях и заботиться об их благе? Как мог ты столь легкомысленно отречься от своих обязанностей?

Я заметила, что во время этой краткой речи Индржих буквально на глазах взрослел и мужал. Куда делась его младенческая шаловливость! Он ответил Людвику с серьезностью настоящего мужчины:

— Ты сам знаешь, милый сын, что этот брак был заключен не по моей воле, а по воле твоей бабушки. Однако я не сожалел о нем, ибо полюбил вас, дети мои, точно сам произвел вас на свет. Потому-то я с таким терпением нес ярмо супружества. Но как только ты покинул родимый кров, жизнь с вашей покойной матушкой, о чьей кончине я искренне скорблю, стала для меня невыносима. Знаю, я поступил недостойно, покинув детей своих на произвол судьбы. Но неисцелимая тоска гнала меня из дому, который больше не был для меня приютом радости, и я вернулся к старушке матери, чтобы своей любовью осветить ее последние дни. Если я поступил дурно, покарай меня…

Индржих прослезился.

Растроганно гладя папенькины бакенбарды, брат сказал:

— Я не стану тебя наказывать, дорогой отец. Любовь меня обезоруживает. Моя привязанность к тебе осталась неизменной. Но все же, убедившись, что семье нашей угрожает серьезная опасность, я пришел к тебе, дабы водворить в ней порядок и благонравие. Вот мое твердое решение: ты должен жениться и тем самым вернуть сироткам мать.

Индржих склонил голову и прошептал:

— Я сделаю, как ты велишь. Но где мне взять невесту?

— Это уж моя забота,— ответил Людвик.

И сдержал слово. Чего только он не делал, чтобы найти сироткам новую матушку! Прежде всего перебрал в уме всех городских невест. Обдумывал кандидатуру каждой девицы на выданье, взвешивал все «за» и «против», изучал характер претендентки, расспрашивал ее соседей. Посетил многие дома в городе и окрестностях, где ему представляли невест, придирчиво оценивал их достоинства и недостатки.

Вечером, утомившись, Людвик садился за стол и делился со мной результатами поисков.

— Боюсь,— замечал он скептически,— в нашей округе мне не удастся найти женщину, которая могла бы стать для Индржиха подходящей женой и заботливой матерью детям. Видел я девиц привлекательной внешности — но они не умеют вести хозяйство. Встречал модниц, капризных жеманниц, болтливых сорок, готовых стрекотать с утра до ночи, но не способных прислушаться к собеседнику. Видел женщин, которые, точно спортсмены на состязаниях, из кожи лезут вон, лишь бы выскочить замуж, а достигнув цели, вымещают на муже злость, скопившуюся в их душе за то время, пока они его ублажали. За каждое ласковое словечко, вымолвленное до свадьбы, они потом с лихвой воздадут супругу потоками ядовитой брани. Лицезрел я и стареющих кривозубых уродин, которые стремятся выйти замуж из обыкновенного тщеславия или же из страха перед одиночеством. Попадались и такие, за спиной которых стоит несметная родня, и такие, чья репутация не совсем безупречна…

— Хотелось бы иметь такую матушку,— заметила я,— в которой сочетались бы приятная внешность с веселым нравом и добросердечие со зрелой рассудительностью. Постарайся, Людвик, не сделать ошибки. Наш Индржих в первом браке не был счастлив, и ныне следовало бы его за это вознаградить.

— Но где ее найти? — печально вопрошал Людвик.— Где найти такую невесту, чтобы она была предана Индржиху всей душой?

И мы умолкли, предавшись тяжким раздумьям.

Через минуту Людвик решительно встал и произнес:

— Не остается ничего иного, как посетить главный город нашего края и повидать там одного человека, который занимается сватовством. Идет молва, будто его конторе неоднократно удавалось содействовать счастливым бракам. Я решил обратиться к нему.

Я поддержала это намерение и вызвалась сопровождать Людвика, дабы помочь ему в поисках новой матушки. Мы попросили добрую соседку присмотреть за детьми и на следующий день отправились в путь.

В городе мы узнали адрес брачного посредника и после недолгих блужданий оказались перед неприглядным грязновато-желтым двухэтажным зданием. Миновали двор, заваленный какими-то ящиками и ржавыми железными обручами. Потом в сырой полутьме карабкались по винтовой лестнице, пока не остановились у двери с фарфоровой табличкой владельца брачной конторы. Людвик потянул за ручку звонка. Послышался хриплый кашель, затем недоверчивое шарканье войлочных шлепанцев.

В щель просунулся красный нос, оседланный мутными очками.

Красный нос спросил:

— Чем могу служить?

Мы поведали о цели своего посещения, после чего владелец красного носа, отступив в сторону, прохрипел:

— Пожалуйте.

И провел вас в комнату, где мы были встречены скрипучим криком белого попугая с желтым хохолком. Усадив нас на плюшевую кушетку, хозяин попросил обождать, а сам исчез на кухне, где гудел огонь и шипело жареное сало.

Оглядевшись, мы увидели, что стены комнаты сплошь увешаны дагеротипами и гравюрами. В углу, у окна, стоял письменный стол, на нем — лампа под бумажным абажуром. Над письменным столом висела гитара без струн, зато украшенная разноцветными лентами.

Мы сидели на плюшевой кушетке и молчали: в чужой обстановке нам было не по себе, нас обоих пугала ответственность за нешуточное дело, которое мы затеяли.

Вскоре человечек вернулся, весь раскрасневшийся от плиты, пропахший жареным луком.

Он суетливо потер пухлые ручки и обратился к нам с профессиональной улыбкой:

— Простите великодушно. Пришлось отлучиться на кухню, я готовлю себе обед.

— Вы сами стряпаете? — удивился Людвик.

— Сам, сам. По-солдатски,— захихикал брачный посредник.— Я одинок. Нуждаюсь в нежной подружке, которая, так сказать, озарила бы счастьем закат моей жизни. Но что поделаешь, как всегда — сапожник без сапог, хе-хе… Другим нахожу невест, а о себе забываю. Перед вами устрашающий пример старого холостяка, который бесполезно прожил свой век, не оставив миру потомства.

Положив руку на голову Людвика, он елейным голосом спросил:

— Господин жених? Ваше решение похвально. Брак — священный долг каждого. Вот и в святом писании сказано…— он прокашлялся и добавил: — Для начала вам придется заплатить гульден.

— Я не жених,— промолвил Людвик.

— Да что вы! — удивился человечек и взглянул на меня.— Тогда, очевидно, перед нами юная невеста. На вид она несколько молода, но это не помеха. В брак лучше всего вступать в юные годы, как предписывают нам ученые мужи.

Я залилась краской.

— Она еще не собирается замуж,— объяснил Людвик.

Посредник явно охладел. Окинув нас подозрительным взглядом, он вдруг спросил:

— Тогда чего же вы от меня хотите?

Людвик объяснил цель нашего визита.

Человечек удивленно качал головой.

— Это первый случай в моей практике,— заметил он.— Обычно ко мне обращаются родители с просьбой пристроить детей. Гм, гм… Смотрите-ка! Так вы хотите женить папеньку? Отчего же пан отец не пришел сам, а препоручил столь важное дело несовершеннолетним чадам? Это для меня что-то новое…

Чтобы рассеять его подозрения, Людвик сказал, что папенька очень занят и, кроме того, не может отлучиться из дому, ибо на его попечении малые дети, которые требуют присмотра.

Брачный посредник задумался, но вскоре пришел к выводу, что проявлять недоверие не в его интересах, и предложил нашему вниманию пухлый альбом с фотографиями.

Перед нами предстали многочисленные изображения пожилых и молодых особ, в старинных кринолинах и в турнюрах новейшего образца. Дамы в пелеринах с модными капюшонами и без головных уборов — с прической словно башня или стрижкой «под горшок».

Каждую из них брачный посредник рекомендовал в самых восторженных выражениях, нахваливал их душевные свойства и хозяйственность, с почтением отзывался о размерах приданого. Нигде бы вы не обнаружили столько женских добродетелей, сколько их было собрано в этом альбоме. Правда, с приданым, к сожалению, всегда оказывались пожилые дамы, тогда как молодые, кроме прелестного личика, не располагали никакими материальными преимуществами. В лучшем случае, по уверениям посредника, они ожидали наследства после дальних родственников.

От этой нескончаемой вереницы невест кружилась голова. Красный и взмокший, Людвик отер со лба пот и с отчаянием в голосе воскликнул:

— Я в полной растерянности, сударь. Никогда бы не поверил, что выбрать невесту так трудно. В подобных делах я не искушен и опасаюсь, как бы не привести в дом женщину, с которой папенька не будет счастлив.

— Позвольте дать вам совет,— услужливо заметил брачный посредник,— я бы обратил ваше внимание на эту даму,— и он показал фотографию гладко причесанной барышни с розой в волосах и книгой в руке. На ее плече сидела голубка, через шею был переброшен шнур, на котором висела муфта.

— Единственная дочь покойного мельника,— продолжал он.— Отнюдь не бесприданница, рассудительная и скромная. Пользуется доброй репутацией.

— А родня у нее есть?

— Никакой. Одна на белом свете. Отец умер, дав ей неплохое воспитание.

— Каковы ее нравственные правила?

— Ах, уважаемый! Я же сказал, ее репутация безупречна. Она ненавидит легкомысленные интрижки и предпочитает жить в полном одиночестве.

— Есть ли у нее какое-нибудь занятие?

— Дамская портниха. Земляки хвалят ее вкус и мастерство. Доход у нее вполне приличный.

— И такая девица согласится выйти за нашего папеньку? Не забудьте, сударь, у него пятеро детей, из коих лишь один я стою на собственных ногах.

— Убежден, она будет польщена вашим предложением.

— В таком случае когда бы мы могли ее посетить?

— Когда вам будет угодно. Я безотлагательно ей напишу, а вам дам ее адрес. Или нет, погодите: я сам поеду с вами.

— Нужно захватить с собой и папеньку?

— Разумеется! Должна же она увидеть жениха.

— Ладно,— согласился Людвик.

Посредник, кланяясь, проводил нас до дверей, пожал нам руки и пожелал счастья в связи с предстоящим вступлением в брак. А в передней сладким голосом произнес:

— Да, еще… Чуть не забыл. Мне причитаются комиссионные — два процента с приданого. Надеюсь, у вас нет возражений?

Людвик подтвердил свое согласие.

Папенька Индржих одобрил наш план. Он сказал:

— Детки мои, само провидение вверило мне вас, и моя обязанность привести в дом матушку, которая будет заботиться о вашем благе.

Мы готовились к посещению невесты. Пригласили портного, заказали папеньке костюм по последней моде. Людвик подарил ему элегантную трость с серебряным набалдашником. Увидев Индржиха в изящном фраке цвета корицы, мы не могли скрыть восхищения. Очаровательный жених! Какое женское сердце устоит перед ним? Он вновь помолодел, походка стала пружинистой, на лице появилось самоуверенное выражение этакого светского льва, покорителя женских сердец.

Когда настал день визита к невесте, я сама повязала Индржиху галстук, опрыскала его фрак тонкими духами. Жених был подвергнут тщательному осмотру, и все признали, что выглядит он безукоризненно. Брачный посредник, суетливый и разговорчивый, прибыл точно в назначенный час, с видом знатока оглядел фигуру Индржиха и не удержался от громких похвал. Потом подал знак к отъезду.

Перед трактиром «У звезды» нас ожидал желтый приземистый дилижанс. На козлах восседал кучер в форменном плаще с тройной пелериной, оглаживая кнутом широкие зады нетерпеливых коней. Когда мы уселись, пришло множество знакомых, дабы пожелать нам счастья и удачи. Одно сиденье заняла я в своем новом кринолине, напротив разместились Людвик с брачным посредником, а между ними — жених. Кроме нас, в уголке примостился красноносый человечек с печальными голубыми глазками.

Кучер причмокнул, описал кнутом восьмерку, и вскоре мы выехали за городские ворота, на императорское шоссе. Вокруг синью и зеленью переливался весенний день, и тяжесть, томившая нас, рассеялась. На полях трудились люди, при виде дилижанса они распрямляли спины, с любопытством глядели нам вслед и приветствовали, желая всяческих благ. Вся округа знала, что мы едем за невестой.

Мерной рысцой проезжали мы городки и деревни. Понемногу брачный посредник разговорился. Он показывал дома, под крышами которых, по его словам, угнездилось семейное счастье, созданное благодаря его неусыпным трудам.

— Взгляните вон туда, на тот белый дом под красной крышей,— разглагольствовал он.— Там живет пан Кейрж. Все это он получил по брачному контракту. Счастливое семейство, семеро детей. А рядом дом пана Гонзла. Это был уже вдовец в летах, к тому же рябой, так что и не надеялся найти подругу жизни. Но тут в голову ему пришла счастливая идея. Он обратился в мою контору, и я подыскал для него невесту — чудесный характер, приятная внешность, а в придачу — тысяча гульденов в бумажных купюрах.

Он понюхал табак и окинул нас самодовольным взглядом.

— А вон там, видите,— продолжал он,— серый домик и перед ним стройный тополь.

Я посмотрела в указанном направлении.

— Куда вы смотрите? — рассердился посредник.— Левее, левее… Там, куда вы посмотрели,— ворчливо продолжал он,— женились по любви… Да, по любви,— негодовал он, ибо терпеть не мог конкуренции.— А ведь я этому Пейшу предлагал невесту — чистый бриллиант! Тридцать мер земли с усадебкой и за всем этим ни геллера долгу. Не понравилось, вишь… Так, мол, и так — невеста припадает на одну ногу. Всего-то и делов! Разве нельзя быть счастливым с хромоногой? И хромала она самую малость, совсем незаметно. Так нет же, не послушался… Взял себе по любви какую-то… как бишь ее… Збейваликову. Теперь дерутся, как цыгане. Нет, я вам вот что скажу, без совета понимающего человека жениться нельзя. Уверяю вас.

Наш спутник, грустный человечек, который до сих пор сидел в углу так тихо, что о нем успели забыть, вдруг беспокойно заерзал, прокашлялся и хрипло произнес:

— На вашем месте я бы не очень хвастал, пан Нивлт!

Брачный посредник удивленно посмотрел в его сторону. По-видимому, он узнал нашего спутника, ибо, приподняв блестящий цилиндр, громогласно его приветствовал:

— Дай бог вам здоровьица, пан Мюльштейн! Как поживаете?

— Как я поживаю? — горько посетовал тот.— Как может поживать человек, которого вы отдали на растерзание злому недругу и ввергли в пучину рабства?

— Но что же с вами случилось?

— Он еще спрашивает! — горько воскликнул старик.— Вы соединили меня с женщиной, которую коварно выдавали за ангела!

— Не может этого быть! — защищался посредник.— Я не имею такого обыкновения… Я веду дело солидно.

— Ну еще бы! Вы утверждали, что она тишайшая голубица, воды не замутит, будто за всю свою практику вы не знали более чувствительной девицы. Она, мол, такая хозяйственная, сэкономит больше, чем я заработаю! Уверяли, что в браке я познаю неисчислимые радости и блаженство. О, сколь горьким было мое пробуждение!

— На что ж вы жалуетесь? — нервно перебил его сват.

— На что жалуюсь? Ха-ха! Вы обручили меня с вампиром, с женщиной, посягавшей на мою жизнь!

— Она посягала на вашу жизнь?!

— Да! Сидит себе сложа руки и никакой работы звать не желает, колено у нее, видите ли, распухло…

— Вам следовало купить в аптеке мазь.

— Я и купил, бездну денег ухлопал, а колено все равно не прошло. К тому же она оказалась глухой. Говорю ей: «Подтолкни тележку к сараю», а она: «От этой телушки все равно проку не будет». Иной раз погладишь ее палкой, чтобы слушала повнимательней…

— Неужто вы ее били? Это нехорошо…

— А что прикажете делать? Подумайте сами: варить умела одну чесночную похлебку. Да и ту по-человечески не приготовит. Учу ее: чеснок не режут, а трут. Не понимает! Ну как быть с такой бестолочью? Оладьи напечет, а чтоб казалось, будто они готовы, черным кофе подкрасит! Слыхали вы что-нибудь подобное? Раз как-то не спалось мне и стал я прикидывать, во что обошлась мне эта женщина за семь лет совместной жизни. Получилось больше трех сотенных! Ошалеешь от таких убытков! По счастью, господь милостив — скоро ее прибрал. Свалилась с сеновала, точно кто у нее стремянку из-под ног выбил. И вот я один…

— Зато научились ценить свободу,— философски заметил посредник.— Теперь отдохнете…

— Хорошо вам говорить,— грустно возразил наш спутник.— Разве это жизнь? Бродишь по дому тенью, ничто тебя не радует, тишина кругом, как на погосте. Прежде бывало весело. Начнет она лаяться, я схвачу что под руку попадет, палку или мотыгу — и на нее. Она меня цап за бороду и держит, пока не утихомирюсь. Не заметишь, как день прошел. А нынче — торчишь один-одинешенек, никто тебе обеда не сварит, никто в доме не приберет, живешь в разоре и печали. Хуже нищего. Случись помирать — глоток воды никто не подаст. Хозяйство в запустенье.

— Да, скажу я вам, без заботливой супруги трудно жить,— рассудительно заметил посредник,— но если вас, действительно, тяготит одиночество и хозяйство приходит в упадок, отчего вы не обратитесь ко мне? У меня сейчас под рукой сколько угодно подходящих невест из лучших домов и отнюдь не без приданого. Так что ж, пан Мюльштейн, не посетить ли вам мою контору?

— Да ведь… женитьба — дело непростое,— осторожно заметил тот.— Это со всех сторон надо обмозговать. К тому же я в летах, не могу жениться на какой-нибудь вертихвостке. Женщину рассудительную, экономную, заботливую — отчего не взять? Ну и конечно, не в чем мать родила, ибо я человек серьезный, у меня хозяйство…

— Положитесь на мой опыт,— живо отозвался посредник,— я отыщу вам такую, что век будете за меня бога молить.

За разговорами никто не заметил, как подъехали к станции.

— Вот я и дома,— сказал печальный вдовец, собрал свои узелки, взял лежавший под скамьей сачок для рыбной ловли и подал посреднику руку:

— Прощайте, почтеннейший, при случае я к вам загляну.

— И не раскаетесь,— заверил его посредник,— я обслужу вас наилучшим образом. Всего доброго, сосед, привет вашему дому и до скорого свиданьица.

Лишь после полудня дилижанс доставил нас к цели нашего путешествия. Брачный посредник возглавил процессию и вел нас по улицам города, пока не остановился перед одноэтажным домиком в саду. Появление посторонних привлекло внимание соседей. Женщины с младенцами на руках, мужчины, покуривавшие трубки с длинными чубуками, выйдя на порог, подвергли нас придирчивому осмотру. Видимо, для них не составляло тайны, что домик в саду ожидает жениха. И потому, не успев еще переступить порога, мы стали центром своеобразных смотрин.

Первым нас приветствовал серый пес, который лежал перед конурой и безуспешно пытался ловить мух, облепивших его гноящиеся веки. Испугавшись нашествия стольких людей, он с хриплым лаем задергался на цепи, но смолк, как только из домика вышла высокая женщина. При виде брачного посредника она вдруг застыдилась, покраснела и тоненьким голоском захихикала.

Посредник сорвал с головы коричневый цилиндр, галантно поклонился и торжественно провозгласил:

— Вот и мы, барышня Ангелика.

— Очень рады,— ответствовала барышня Ангелика и опять захихикала.

Мы вошли в уютную, славную комнатку. Все тут дышало свежестью и порядком. Из садика доносилось пенье птиц, а прыгающая в позолоченной клетке канарейка старалась превзойти их громкими трелями.

Во главе стола, в удобном кресле, обложенная подушками, восседала старая дама. При нашем появлении она нацепила очки и принялась внимательно, пытливо нас разглядывать.

— Моя матушка,— представила ее барышня Ангелика.

Старая дама приложила к уху большой слуховой рожок и спросила:

— Кто эти люди?

Ангелика наклонилась к рожку:

— Это… матушка…— и не смогла договорить, ибо все ее тело затряслось от нового приступа смеха.

Пока дочь задыхалась и отирала выступившие на глаза слезы, старая дама с упреком произнесла:

— Ах, Ангелика, нельзя быть такой несдержанной. Это неприлично.

Посредник, я, Ангелика, Индржих и Людвик по очереди кричали в рожок, объясняя старой даме цель нашего прихода.

Старуха смерила Людвика испытующим взглядом и заявила:

— Мне кажется, жених слишком молод для нашей Ангелики.

Опять пришлось склоняться к рожку и кричать, что жених вовсе не Людвик, а папенька. Наши объяснения производили столько шума, что случайные прохожие испуганно останавливались на улице: уж не случилось ли здесь какой беды? Беседа была не из легких, то и дело возникали недоразумения. Не выдержав, невеста убежала в кухню, где своим хохотом вспугнула кошку.

Доведенные до изнеможения, мы отказались от всяких попыток продолжать беседу, и лишь посредник, проявив себя как человек действия, все еще не сдавался. Дико жестикулируя, он трубным гласом расписывал мамаше достоинства Индржиха, уверяя, что подобного жениха нынче вообще не сыщешь, пройди хоть всю Чехию с запада на восток.

— Пан Индржих — сама доброта,— ревел посредник.

— Что, что случилось? — еле шевелила губами старуха.

— Я говорю…— орал посредник в рожок,— Индржих, жених то есть, хороший человек. Понимаете — добрый! Словом, симпатяга! Достоин всяческого уважения!

— Да, да,— жалостливо закивала старуха.— Вот и я говорю: главное — здоровье. У меня оно пошаливает. Желудок совсем никуда не годится. Разложила я карты, и выпала мне дальняя дорога. А ведь известно, какая дорога может ожидать женщину в мои годы… Значит, пан Индржих пришел свататься к нашей Ангелике. А кто эти двое? — она показала на нас.

— Это его дети,— загремел ей в ухо брачный посредник.

— Какие дети? — не понимала старуха.

— Дети…— кричал посредник.— Его дети… То есть не его, а первой жены!

— Это худо,— грустно заключила старая дама,— у меня тоже бывают дурные сны. Тут как-то приснились волосы… Но вы еще не сказали, кто эти юноша и девушка…

Индржиху надоели утомительные переговоры, он вышел на кухню, где Ангелика приготовляла для гостей кофе, сел на стул и, простодушно глядя на раскрасневшуюся девушку, спросил:

— Вы хотите выйти за меня, барышня Ангелика?

Ангелика была так поражена этим простым вопросом, что забыла хихикнуть. И только вздохнула.

Индржих истолковал этот вздох не в свою пользу.

— Конечно,— печально продолжал он,— я не подхожу для вас. Я уже не молод и нет во мне ничего особенного. Но поймите, раз у меня столько детей, просто уйма детишек, одному мне за ними не углядеть! Вы должны выйти за меня, не то они разбегутся кто куда, где мне их потом искать… Так вы согласны?

— Да,— прошептала девушка.

— Вот и прекрасно,— радостно заключил Индржих. Он встал, вернулся в комнату и обратился к брачному посреднику, который в этот момент, обессиленный и потный, упал на стул:

— Не нужно больше кричать, уважаемый. Она согласна.

— Великолепно! — просипел посредник.— Теперь остается испросить у матушки благословения.

Старая дама вновь приложила к уху рожок, и брачный посредник громогласно объявил ей новость.

Немалых усилий стоило ему растолковать, что произошло. Наконец дама заплакала и произнесла:

— Будьте счастливы, дети мои!

И сделала попытку, как положено, благословить молодых, чему помешал новый взрыв смеха счастливой невесты.

Свадьба была многолюдная и пышная. Людвик взял на себя хлопоты по делам, касающимся формальной стороны заключения брака. Договорился со священником, обошел знакомых и пригласил на свадебный ужин, бегал, что-то раздобывал — словом, старался вовсю. Я же следила за тем, как нанятые женщины мыли, скребли и терли наш дом. Чистенько одела детей и всячески заботилась, чтобы новое жилище произвело на нашу матушку самое благоприятное впечатление.

Но, увы, случилось нечто, испортившее нам праздничное настроение. Все уже было готово, чтобы идти в костел, гости терпеливо ждали, когда невеста закончит свой туалет, как вдруг дверь распахнулась и вошел какой-то долговязый хмурый подросток. Пыль на его одежде и обуви свидетельствовала о том, что явился он издалека. Невнятно пробормотав приветствие, он сел за стол, огляделся и произнес:

— Я голоден. Дайте мне есть.

При виде незнакомца свадебные гости пришли в недоумение, а Людвик строго спросил:

— Кто ты, юноша, и что тебе здесь надо?

— Да я…— ответствовал тот,— я мамашин…

— Кто твоя мамаша? — настойчиво допрашивал Людвик.

— Да эта… наша… Лизнарова. У которой нынче свадьба. Я Алоис Лизнар, ее сын. Я был в деревне и пришел поглядеть на мамашину свадьбу.

В этот миг вышла невеста. Увидев гостя, она побледнела, оперлась о край стола и чуть слышно проговорила:

— Лойзик, что ты здесь делаешь?

— Да вот пришел,— объяснил Лойзик.— Пускай мне дадут есть.

Тут вмешался Людвик. Обратившись к невесте, он холодно спросил:

— Это ваш сын?

Невеста заплакала и утвердительно кивнула головой.

— Отчего же вы нам не сказали, что у вас есть сын?

— Я боялась, и стыдно было,— прошептала бедняжка.

— Нехорошо… А почему ваша мать тоже ни словечком не обмолвилась?

— Да матушка и не знала.

Заметив наши изумленные взгляды, она пояснила:

— Сами видели… Она плохо слышит. Пришлось бы кричать. И тогда узнал бы весь город.

— Но как вы…

Невеста вспыхнула.

— Жил у нас музыкант. Он мне нравился. Говорил, что после смерти отца унаследует имение. Обольстил меня. Я была такая неопытная, а он умел рассказывать разные истории. Потом уехал в Венгрию, и больше я его не видала. Красивый был, этот мальчик весь в него.

И вдруг расхохоталась:

— Такой был проказник…

Людвик задумался. Потом собрался с духом и обратился к присутствующим:

— Надеюсь, наши гости простят, что стали свидетелями столь досадной сцены. Ничего не поделаешь. В молодости всякое случается, и вот налицо неприятные последствия… Ныне мы должны решить, как исправить промах нашей в некоторой мере легкомысленной матушки. Этот мальчик останется у нас. В деревне у чужих людей он вряд ли получит порядочное воспитание и может вырасти разгильдяем. Как ты полагаешь, Индржих?

— Ты прав,— добродушно согласился папенька,— пускай наша семья еще увеличится. Зато веселее будет.

— Решено,— с удовлетворением заключил Людвик и обратился к нежданному гостю.— Слыхал? Ты остаешься у нас. Согласен?

— Почему бы и нет,— ответствовал тот.— Уж наверно, у вас будет получше, чем у деревенского хозяина. Мне там не больно хорошо жилось. Есть давали мало, били много.

На этом разговор был окончен, неприятное впечатление, вызванное приходом нового гостя, сгладилось. Наконец был подан знак, и свадебная процессия направилась в костел.

Так мы обрели новую матушку.

Людвик пробыл у нас еще несколько дней, сделал все необходимые распоряжения, а когда убедился, что молодые супруги ни в чем не нуждаются, простился с нами и уехал по торговым делам.

Перед отъездом он обратился к Алоису:

— Будь примерным, мальчик, слушайся родителей. К осени я вернусь и возьму тебя с собой, пристрою к торговому делу. А если ты проявишь в нем прилежание, станешь моим помощником. Старайся же вести себя так, чтобы я не услышал жалоб.

Молодожены жили спокойно, Людвик, по временам прерывавший свои коммивояжерские странствия и заезжавший домой, не имел поводов для недовольства. Он исполнил обещание, взял Алоиса в ученье, надеясь, что коммерция придется мальчику по вкусу. Поначалу тому нравилось. Они ездили по разным городам, повидали чужие края, это давало пищу живому воображению мальчика. Но вскоре в нем взыграла буйная отцовская кровь, и однажды он бесследно исчез. Через некоторое время мы узнали, что он уехал в Прагу и устроился там музыкантом в военный оркестр.

— Я встретил его случайно в Праге,— рассказывал Людвик,— когда мимо строевым шагом проходил полк. Маленькая лохматая лошадка тащила большой барабан, а наш Алоис бил в него. Я пристроился рядом и дошел с ним до самого Мотола, где был военный парад. Он мне обрадовался. Когда их оркестр кончил играть и его сменили горнисты, Алоис рассказал мне о своих мытарствах. Пожалуй, на военной службе он как-то возмужал и набрался ума-разума.— Людвик помолчал и удовлетворенно добавил: — Я рад, что он нашел свое место в жизни. Военная дисциплина, на мой взгляд, благотворно повлияла на его необузданный нрав. К праздникам он обещал нас навестить.

Теперь я должна рассказать об одном горестном событии, нарушившем безмятежную жизнь молодых супругов.

Был поздний вечер, мы уже собирались отойти ко сну, когда вдруг кто-то резко постучал в дверь. Пес дико залаял. Человек во дворе яростно ругался. Я осторожно приоткрыла дверь и прокричала во тьму:

— Кто вы и что вам угодно?

Но не успела затворить, как вместо ответа в прихожую ввалился странный субъект. На его тощем теле болтались пестрые лохмотья, лицо сплошь заросло бородой. Он что-то глухо прохрипел.

— Что вам угодно? — боязливо переспросила я. Сердце мое бешено колотилось.

Дикарь захохотал:

— Я пришел домой, девчонка! Хочу после долгих скитаний отдохнуть под родным кровом.

— Кто вы?

— Ты еще спрашиваешь, кто я?! — возопил незнакомец.— Здесь меня не знают и знать не хотят! Ты собираешься прогнать меня от родимого порога, строптивая дочь?

Тут в прихожую вышел со свечой Индржих. Бледный свет озарил лицо незнакомца. Я в ужасе отпрянула.

— Мартин! — воскликнула я.

— Он самый! — с дьявольским хохотом ответствовал сей муж.— Узнала наконец? С дороги, молодой человек! — взревел он, обращаясь к Индржиху.— Отойди в сторону и отправляйся ко всем чертям, здесь я хозяин! Гей, вы! Дайте путнику еды и питья, ибо я голоден и умираю от жажды. А затем приготовьте мне ложе возле моей супруги.

— Матушка,— промолвила я тихо,— матушка, любезный пан Мартин, спит вечным сном на кладбище. Многое переменилось у нас с тех пор, как вы нас покинули. Ваше появление не к добру, заклинаю вас, уйдите отсюда и не нарушайте мирную жизнь молодых супругов. Ради бога, пан Мартин, прислушайтесь к моим мольбам, вернитесь туда, откуда вы пришли, и забудьте о прошлом!

— Ха-ха! — развеселился Мартин.— Я должен уйти, как нищий, которого вышвыривают за порог, должен взять посох и, всеми отвергнутый, гонимый, сложить свои усталые члены где-нибудь у дороги, в то время как другие будут наслаждаться радостями супружеской жизни?! Ни за что! Я пришел сюда и желаю дожить свой век под сим законным кровом. Слишком много лишений пришлось мне претерпеть по воле злого рока, который швырял меня по белу свету.

— Остановитесь, Мартин! — взмолилась я с тоской в голосе.

— Прочь, дьявол! — прикрикнул Мартин, оттолкнул меня и вошел в комнату. Я следовала за ним, точно во сне.

Мартин уселся за стол, бросил свою торбу под скамью и, бормоча проклятия, стал разуваться.

— Дадут ли мне наконец поесть? — просипел он.

Я начала собирать на стол, чтобы хоть немного успокоить нежданного гостя. Меж тем в комнату вошла матушка, бледная и испуганная.

Мартин воззрился на нее.

— Что это за женщина?

Я объяснила.

— А ну, живо убирайтесь отсюда! — заорал Мартин, дико выпучив глаза.— Здесь вам не место. Я, Мартин, хозяин дома сего, повелеваю вам немедленно удалиться! Прочь с глаз моих!

Матушка вдруг рассмеялась и никак не могла уняться.

— До чего же странный человек! — еле выговорила она, корчась в приступе смеха.— Отродясь такого не видывала, ей-ей…

Сначала Мартин опешил. Но потом пришел в неистовую ярость.

— Они еще смеются! — просипел он.— Всякие непрошеные постояльцы будут смеяться над моими страданиями!.. Вон! Вон отсюда! — снова взревел он, вращая глазами.— Вон из моего дома, жалкая женщина!

Испуганные, мы забились в угол. Мартин в безудержном гневе схватил свою палку.

Не знаю, что бы с нами было. К счастью, ночной сторож, привлеченный шумом, разбудил соседей и вместе с ними ворвался в дом. Безумец был схвачен, связан и и передан в руки жандармов.

Позднее мы узнали, что, несмотря на солидный возраст и слабое здоровье, Мартин был отдан в рекруты. Затем простым солдатом участвовал в шлезвиг-гольштейнском походе ^{66}. Из этой кампании он уже не вернулся.

А теперь настало время поведать о великом романе всей моей жизни.

Я подросла, превратилась в девушку и стала — нынче старухе уже позволительно так сказать — чудо как хороша. Не один молодой человек восхищенно оглядывался мне вслед. Однако к льстивым речам пылающих страстью юношей я оставалась равнодушна, ибо была девицей мечтательной и о светских удовольствиях не помышляла.

Но и меня подстерегла любовь. Напротив нашего дома был жандармский пост. Вскоре я приметила, что один жандарм слишком часто поглядывает на наши окна. Звали его Рудольф, и мундир был очень ему к лицу. По вечерам, в свободное от службы время, он без конца прохаживался вблизи нашего дома, задумчиво покручивая ус. Когда Рудольф впервые появился в нашем городке, на щеках его играл румянец. Был он человек веселый и усердно преследовал бродяг. Но вскоре утратил весь свой задор, а я стала получать надушенные записочки, полные неясных намеков и любовных стишков. Подписывался он всегда одинаково: «Вашей милости преданный слуга».

Чем больше скапливалось у меня любовных писем, которые я украдкой перечитывала со сладким замиранием сердца, тем больше спадал с лица мой молодой жандарм.

Однажды меня остановил на улице жандармский вахмистр, начальник здешнего поста. Это был чрезвычайно солидный господин, чьи седеющие усы и борода приводили в трепет всех безнравственных людей.

Он обратился ко мне:

— Позвольте сказать вам несколько слов, барышня Гедвика.

Я испугалась, сама не сознавая — чего, и ответила сдавленным голосом:

— Пожалуйста, пан вахмистр.

Он откашлялся и произнес:

— Дело касается Явурека.

— Какого Явурека? — переспросила я.

— Явурек — мой подчиненный. До сих пор он был достоин всяческих похвал. Усерден, неутомим, от дела не отлынивал, за пустыми развлечениями не гонялся, не посещал трактиров, разве что по служебной надобности, все свободное время посвящал чтению устава и инструкций. Однако с некоторых пор он внушает мне тревогу. Молчалив, рассеян, да и со здоровьем не все в порядке… Словом, это уже не тот Явурек, не тот бдительный и зоркий страж порядка. Пришлось мне учинить дознание и выяснить причину сей напасти. Угадайте, в чем, оказывается, корень зла?

— Не знаю,— малодушно ответствовала я.

— В вас, барышня Гедвика.

— Но почему…

— Уж это точно… Мне совестно говорить, но Явурек в вас влюблен. Я и прежде имел на сей счет серьезные опасения, ибо о том свидетельствовали многочисленные улики. А тут я застал его врасплох, учинил допрос с пристрастием, и он сам признался. Прошу вас, не возражайте, все досконально проверено. Конечно, я чрезвычайно огорчен, но… хоть это явный непорядок, ни в уставе, ни в служебных инструкциях вы не найдете соответствующего пункта для взыскания…

— Что же я должна…

— Видите ли, за тем я и пришел. Я всячески пытался его отговорить, разъяснял, что под угрозой его продвижение по службе — все напрасно… Влюбленный жандарм еще бестолковее, чем влюбленный штатский. Пришлось мне взять на себя роль посланца любви. Только, пожалуйста, никому не говорите. Как-никак я начальник жандармского поста, за плечами тридцать пять лет непорочной службы… И вот — позор на мою седую голову — веду разговоры о любви…

Он негодующе сплюнул. Я была сконфужена.

— Пан вахмистр,— шепчу в растерянности,— я… мое сердце…

— При чем тут сердце! — раздраженно перебил он.— Я прошу вас в интересах службы… Гм, что я хотел сказать? Гром и молния! И за что на меня такая напасть… Что, бишь, я должен вам передать?.. Ага, вспомнил! Велено спросить… не согласитесь ли вы… ох, проклятье… ответить ему взаимностью, так вроде бы… Мол, он питает к вам нежные чувства. Скажите только «да» и ждите его под аркадой. Ну, как? Отвечайте же! Скажите «да», или я подам рапорт о его переводе. Не могу же я допустить, чтобы мои подчиненные вздыхали при луне…— Он вытаращил на меня глаза.— Ну, так что вы ответите?

— Да,— в смятении прошептала я.

Вскоре после этого разговора вахмистр передал мне записку, в которой молодой жандарм просил, как только стемнеет, ждать его под аркадой. Еще много раз старый ворчун служил посланцем любви. И хоть страшно сердился, подозревая, что такая роль не подобает ему по чину, тем не менее безропотно ее выполнял, будучи убежден, что делает это в интересах службы.

И настала пора моего женского счастья, прекрасная пора любви. Еще и поныне, вспоминая об этих днях, я нет-нет да и всплакну. Я ждала его, и он появлялся — усы лихо закручены, щеки рдеют молодым здоровьем и стыдливым румянцем. Потом мы гуляли по липовой аллее, пахнущей медом; миновав городские улицы, удалялись в сумеречные поля. Навстречу нам попадались женщины с охапками люцерны и молодые жнецы с косами, а мы, держась за руки и никого не замечая, задумчиво брели и брели по росистой траве.

Нередко сиживали мы на опушке леса, за нашими спинами шумели лиственницы, мы смотрели на город, на тускло мерцавшие окна человеческих жилищ. Заботясь о моем здоровье, Рудольф расстилал на земле шинель. Сперва он расспрашивал меня, что поделывают отец и мать, проявлял интерес к воспитанию детей. Радовался, что Бенедикт и Леопольд учатся в школе успешно, и от души смеялся, когда я рассказывала о наивных суждениях маленькой Бланки. Со мной он был учтив и деликатен. Ни единого грубого слова, ни намека на развязность, что, как я часто слышу, вошло в привычку у нынешней молодежи. Потом он сам начинал припоминать случаи, связанные с жандармской службой. Затаив дыхание слушала я рассказы об отважных злодеях, готовых ради нечестной наживы покуситься на чужую жизнь, о нищих и бродягах, досаждающих почтенным горожанам, о ворах, питающих пристрастие к ежегодным ярмаркам. Были и веселые истории, одна из них сохранилась в моей памяти. Жандармы окружили лес, где, по их предположениям, раскинули табор цыгане, давно надоевшие жителям этого края. Два жандармских патруля, ружья на изготовку, с разных сторон поползли к ярко пылавшему костру, вокруг которого, как им казалось, табор должен был расположиться на ночлег. В лесной тьме патрули столкнулись и с криками «стой!» бросились друг на друга. Рудольф смеялся, вспоминая, как арестовал своего приятеля и как тот, в свою очередь, пытался его связать.

Однако о любви скромный жандарм говорить не решался, хоть я и пыталась его к этому склонить, насколько мне позволяло девичье целомудрие. Зато продолжал посылать мне записочки, украшенные двумя голубками и веночками незабудок, где красивым почерком изъяснялся в своих чувствах. Сочинял он и премилые стишки о любви и верности, я восхищалась его поэтическим даром.

Вскоре матушка Ангелика, заметив, как я переменилась, догадалась, что сердечко мое проснулось для любви. Я доверилась ей, и она стала моей наперсницей. Жадно читала любовные письма, которые посылал мне пан Явурек, и тоже не могла надивиться изяществу его почерка и возвышенности слога, за коими угадывалась чувствительная душа.

Порой она даже горевала, что ей-то в любви не довелось познать такого счастья.

— Мне кавалеры никогда так красиво не писали,— сетовала она.— Музыкант, отец моего сына, писал до того коряво, что, пожалуй, и аптекарю не разобрать. На словах он выражал свои чувства куда понятней. Нынешнее поколение образованнее и придерживается современных взглядов. В мои времена не было таких поэтичных жандармов. Все это заслуга теперешней школы!

В душе матушки зародилось недовольство Индржихом, и тот частенько выслушивал ее упреки. Матушка заставляла супруга тоже писать ей любовные письма. Добрый Индржих погрустнел. Он не умел так бойко владеть пером, но не решался перечить жене, чтобы не нарушать домашнего мира. Видя растерянность Индржиха, я старалась ему помочь. Показывала ему письма жандарма, которыми Индржих пользовался как образцами, по вечерам переписывая их, точно примерный школьник, а потом вкладывал свои «произведения» в конверт, заклеивал и вручал почтмейстеру.

Но матушка и этим не удовольствовалась; она продолжала твердить, что жандарм пишет ученей и изысканней. В домашних ссорах пан Явурек без конца ставился Индржиху в пример. К моему великому огорчению, тишина и согласие покинули наш дом. Индржих страдал и таял буквально на глазах.

При таких обстоятельствах я страстно желала поскорее уйти с жандармом из родимого дома и свить собственное семейное гнездышко. Но теперь это стало куда труднее, чем прежде. Захваченная интересом к особе моего возлюбленного, матушка пожелала с ним познакомиться. Кроме того, она утверждала, что девице не подобает встречаться с суженым без присмотра родителей.

— Пусть пан Рудольф зайдет к нам,— сказала она,— а до тех пор пока он должным образом не выскажет своих намерений, я не потерплю никаких свиданий. Ничего хорошего из этого получиться не может. Начинается с невинного воркованья, а потом сраму не оберешься. Можно найти множество тому примеров.

И она настаивала на том, чтобы сопровождать меня на свидания. Все это меня не радовало. Жандарм тоже был неприятно удивлен ее появлением и стал неразговорчив. Зато матушка была в высшей степени красноречива и сама руководила беседой. Подтрунивала над робостью Рудольфа, подбадривала его смелыми речами. Жандарм краснел и смущенно теребил ус.

Вечером, когда мы ложились спать, Ангелика сказала:

— Твой жандарм — пригожий паренек. Жаль только, стыдлив как красна девица. Однако… Я его наставлю на путь истинный, научу вести себя как подобает кавалеру…

Поскольку я удрученно молчала, она сочла необходимым разъяснить:

— Ты только не подумай, Гедвичка… Я им совершенно не интересуюсь. Все ради тебя. Хочу, чтобы твой будущий супруг был настоящим мужчиной. Моя материнская обязанность — позаботиться о твоем счастье.

В те поры на страну нашу налетел вихрь войны, которая принесла нам смерть и горе. Прусский король со своей армией вторгся в королевство чешское ^{67}. Люди поддались панике и страху. Те, что потрусливей, грузили скарб на подводы и искали прибежища в безопасных местах. Приходили вести, будто прусское войско грабит мирное население и бесчестит женщин. Матушка с волнением прислушивалась к этим разговорам.

— Ну,— восклицала она,— меня-то никто не обесчестит! Я сумею отбиться и от пятерых солдат!

Семьи жили в постоянной заботе о пропитании, ибо продовольствие исчезало с базарных прилавков. Настала ужасная дороговизна. Старики, помнившие еще наполеоновские войны, пророчили мор и голод. Люди, предрекали они, будут есть лебеду и хлеб пополам с соломой.

Мы молились за победу оружия нашего доброго монарха ^{68} и желали поражения извечным врагам народа нашего — свирепым пруссакам. Женщины ночи напролет щипали корпию для раненых воинов.

Увы, бог не внял нашим молитвам. Кровавое сражение у Градца Кралове ^{69} решило исход войны. Прусское войско вступило в Прагу, и вскоре пришло известие о перемирии.

За все время, что шла война, я ни разу даже краешком глаза не увидела своего милого Рудольфа. Он был занят преследованием дезертиров, которые бежали из своих полков и скрывались в лесах. Очень я по нем тосковала и потому обрадовалась, услыхавши о заключении мира.

Наконец однажды он постучался в нашу дверь. Вошел — утомленный, исхудавший. Забыв про девичий стыд, я бросилась ему на шею.

— Теперь,— шептала я,— теперь, мой дорогой, никто нас не разлучит. Я твоя навеки.

Рудольф показался мне рассеянным и осведомился, дома ли моя родительница.

Когда вошла матушка Ангелика, он радостно шагнул ей навстречу и сжал обе руки. Как он был внимателен, мой Рудольф! Мне, правда, почудилось, будто матушка задержала его руки в своих несколько дольше, чем это было необходимо.

— Очень рада,— проговорила она,— что вижу вас в добром здравии и что вы без особого урона пережили эту ужасную войну. Вы, наверное, видели мертвых и раненых? Стояли под градом пуль? Добыли неприятельское знамя?

Рудольф скромно ответил, что в битве не участвовал, ибо был облечен важными полномочиями в тылу. Впрочем, и эта служба была неимоверно тяжела, а подчас сопряжена с опасностями, поскольку множество дезертиров бежало, прихватив огнестрельное оружие.

— Надеюсь,— сказала матушка, приветливо улыбаясь жандарму,— вечером вы придете к нам и поведаете о своих злоключениях.

Провожая жандарма за дверь, она не переставала щебетать, так что даже не дала ему возможности со мной проститься.

Я осталась одна, и странное подозрение зародилось в моей душе.

Нашу семью подстерегал новый удар. Тяжело заболел папенька Индржих. Доктор, которого мы призвали на помощь, нашел у него скарлатину. В ответ на мои тревожные вопросы он лишь пожимал плечами.

— Скарлатина в таком почтенном возрасте,— объяснил он,— очень опасна.

Всю ночь я не отходила от дорогого Индржиха, который метался в бреду. Ему чудилось, будто он играет с мальчишками и те его обижают. Он звал на помощь Людвика. Я прикладывала к его лбу холодные компрессы и подносила в ложечке лекарство. Но ничто не помогало. Силы его быстро таяли. К рассвету нашего Индржиха уже не было в живых. Он лежал на постели с детской улыбкой на бескровных губах…

В ряду наших дорогих могил появился свежий холмик. Позднее Людвик воздвиг здесь надгробие из лабрадора с простой надписью:

ИНДРЖИХ ГОРЛИНКА

(умер в 1866 году)

V

Прошло около полугода после смерти нашего папеньки. Стояла зима, земля еще не оттаяла, а в воздухе уже запахло весной. Но весна расцветала не для меня; мое бедное обманутое сердце не оживало. Рудольф… Ах нет, ни за что на свете! Не хочу даже вспоминать этого имени. Слишком рано судьба заставила меня вкусить горечь отвергнутой любви.

Я написала Людвику письмо:

«Милый братец, очень тяжко мне писать это письмо. Я в растерянности и горе. Как хотелось бы последовать за нашим незабвенным папенькой Индржихом, ибо не знаю, зачем мне и жить!

Тебе было известно о моих чувствах к жандарму Явуреку. Ты их одобрял, говорил, что доволен моим выбором, он-де человек серьезный, с обеспеченным будущим. „Жандарм,— сказал ты,— охраняет общественный порядок, сумеет уберечь от невзгод и собственную семью. Я испытываю доверие к этому человеку. Убежден, он будет верен тебе, как верен своей присяге“. Увы, бедный Людвик, ты ошибался. Как ошиблась и я, твоя сестра. Мой жандарм нарушил присягу.

Наша матушка давно проявляла к нему интерес. Я не видела в этом ничего странного. И верила, будто она действительно хочет изучить характер человека, который собирается стать ее зятем. Мне было не по душе ее чрезмерное усердие, но я объясняла это ее темпераментом.

Сперва она сопровождала меня во время свиданий и вела с моим женихом разговоры на всякие отвлеченные темы. Жандарм досадовал и не раз упрекал меня — зачем, мол, я вожу с собой матушку. В оправдание я приводила доводы, которые слышала от нее. Рудольф покорился. А позднее я заметила, что он даже не прочь видеть матушку и в ее присутствии оживляется. По своей неопытности я радовалась, видя в этом доброе предзнаменование: значит, он будет жить в мире со своей тещей. И как-то не заметила, что вскоре он стал досадовать и расстраиваться, если я приходила на свидание одна.

Едва получив увольнение со службы, он тотчас являлся к нам. Матушка готовила чай, и Рудольф бывал очень весел. Куда делась его прежняя робость! Ко мне он проявлял все ту же учтивость, но с матушкой заговаривал весьма смело. Однако Ангелика не обижалась, а, наоборот, была довольна, по всему дому жемчугом рассыпался ее смех. Тогда и родилось у меня подозрение, сердце заныло от недобрых предчувствий.

Однажды я увидела, как они целуются. Я была поражена, слезы душили меня. Но в тот раз им еще удалось усыпить мои подозрения. Матушка сказала, что Рудольф из тех мест, где принято целовать своих тещ. Это, мол, всего-навсего такой обычай.

Но потом они перестали скрывать от меня свои отношения. Не успела зазеленеть первая травка на свежей папенькиной могилке, как матушка, не таясь, даже всем напоказ, стала гулять с Рудольфом. Едва смеркалось, она накидывала платок и спешила в рощу, под лиственницы, где Рудольф назначал ей свидания.

Встреч со мной Рудольф явно избегал, а когда я однажды его остановила, отвечал торопливо и лаконично, ссылаясь на занятость. Стоило мне зайти в комнату, где сидели Рудольф с матушкой, как разговор обрывался и воцарялась томительная тишина. Я видела, что мешаю им.

В отчаянии я обратилась к начальнику жандармского поста и просила его о помощи.

Бородач очень расстроился.

„Ах, вот как! — воскликнул он, выслушав мой рассказ.— Вот, значит, оно как! Но я-то что могу поделать, барышня? Разве я могу заставить его вернуться к вам? Боюсь, он меня и слушать не захочет, ведь в уставе об этом ничего не сказано“.

Он сердито мерил шагами комнату.

„Да что я, какой-нибудь покровитель влюбленных?! Проклятье! Где это видано, чтобы начальник жандармского поста занимался сердечными делами своих подчиненных?! Нет, лучше бросить все и уйти на пенсию! Преступность в моем округе растет, а тут еще мой подопечный заводит шашни со вдовой!“

Он задумался.

„Сколько у вас в семье детей?“

Я перечислила: мы с Людвиком, Бенедикт и Леопольд, Бланка. После некоторого колебания назвала еще и Алоиса.

„Шестеро детей! — вскричал вахмистр со злой усмешкой.— Ну есть ли тут хоть капля здравого смысла?“

И вдруг рассвирепел:

„Убирайтесь вон! Видеть вас больше не желаю! Или немедленно прикажу вас арестовать… Хотя бы по обвинению в заговоре против вооруженных сил…“

С тяжелым сердцем покинула я жандармский пост.

Чувствую, жизнь моя загублена, и потому прошу тебя, милый Людвик, приезжай, утешь меня в сей горестный час».

Спустя несколько дней спешно прибыл Людвик, лицо его выражало крайнюю озабоченность. Я еще раз поведала ему о своем несчастье. Он серьезно выслушал меня и попытался утешить. Пообещав вразумить жандарма и матушку, он отправился разыскивать Рудольфа, однако не застал — тот ушел куда-то по делам. Потом Людвик надолго заперся с матушкой. Когда они вернулись в комнату, Людвик хранил скорбное молчание, а у матушки были заплаканные глаза.

Вечером, как обычно, явился Рудольф с букетом полевых цветов. Он горел нетерпением увидеть матушку. Но, заметив Людвика, смутился. Тот жестом пригласил его сесть.

Мы — матушка, Людвик и я — сели за стол. Наступило тягостное молчание. Рудольф нерешительно опустился на краешек стула.

Тогда Людвик заговорил:

— Я слышал, пан Рудольф…— начал он.— Короче, я знаю все. Вы ухаживали за моей сестрой, сладкими речами обольстили ее доверчивое сердце, а потом оставили девушку, нарушив данное слово. Что вы мне на это ответите?

Жандарм опустил голову. Мне было даже чуточку жаль этого лицемерного обманщика, который, казалось, совсем сник под тяжестью этих упреков.

Вздохнув, он тихо произнес:

— Не знаю, что со мной приключилось. Я словно околдован. Словно испил какого-то зелья. Когда я впервые увидел барышню Гедвику, сердце мое воспылало горячей любовью. Я полагал, что мы с ней рука об руку пройдем по жизни. Но как только передо мной предстала пани Ангелика, все прежнее куда-то отступило. Меня захватил вихрь огненной страсти, и я забыл о Гедвике, о святости данного мною слова, обо всем на свете. Очевидно, вы считаете меня мерзавцем, но я просто не нашел в себе сил, чтобы противоборствовать страсти. Я уже не владею собой, душа моя так глубоко ранена, что нынче я даже составил рапорт в стихах. Вахмистр угрожает мне отставкой.— И он простонал: — О мое сердце, мое бедное сердце! — содрогаясь от рыданий, он охватил голову ладонями.

Я была растрогана и погладила его мягкие кудри. Ах, как любила я гладить их тогда, в роще, под лиственницами…

Людвик тоже был тронут смиренными речами жандарма.

Помолчав, он с нескрываемым волнением проговорил:

— Я не хочу быть вашим судьей, пан Рудольф. Знаю, порой человек становится игрушкой в руках судьбы и нелегко ему сдержать порывы страсти. Я все обдумал и вот к каким выводам пришел: нехорошо разрывать узы, которые связывают два любящих сердца…

Потом обратился ко мне:

— Думаю, милая Гедвика, будет лучше всего, если ты уступишь. Ничего иного не остается. Ты молода и, я уверен, еще найдешь счастье, которого так заслуживаешь.

Затем он спросил жандарма:

— Что вы намерены предпринять, пан Явурек?

Протянув к нему обе руки, Рудольф воскликнул:

— Прошу вас отдать мне в жены вашу матушку!

— Милый Людвик,— взмолилась матушка,— позволь нам обвенчаться!

Людвик провел ладонью по лбу.

— Так будет лучше,— сказал он тихо.— Мы должны подумать о воспитании сирот, им необходим отец…

Жандарм и матушка в восторге бросились обнимать Людвика.

— Спасибо, милый Людвик! — воскликнула матушка.

— Спасибо, мой юный друг! — ликовал жандарм.

Людвик встал и торжественно произнес:

— Примите же мое благословение.

Ангелика и Рудольф опустились на колени, а Людвик продолжал:

— Благословляю ваш брачный союз. Живите в любви и согласии и будьте хорошими родителями нам, бедным сироткам.

Нареченные взволнованно обещали следовать его советам. Потом Людвик заговорил о супружеских обязанностях и дал счастливой паре немало добрых наставлений.

По его щекам текли слезы, я тоже чувствовала, как от слов Людвика мне становится легче. Наконец-то я обрела покой. Сердце мое перестало страдать, и я вместе со всеми радовалась, что отныне у нас снова будет папенька.

Людвик взглядом дал мне понять, что нам пора удалиться, и мы покинули молодых, дабы не мешать их счастливому уединению.

Вскоре Людвик уехал, ибо должен был вернуться к своим торговым делам. Прощаясь, он напомнил, чтобы я прилежно вела хозяйство и оберегала благополучие будущих молодоженов.

Я начала усердно готовиться к свадебному пиру.

После свадьбы время потекло мирно, без происшествий, ничто не нарушало нашего покоя. Правда, в городе брак матушки с Рудольфом вызвал множество пересудов. Люди недоумевали, как могла мать отбить у дочери жениха, и считали, что это не к добру. Но они ошибались. Насколько это зависело от меня, я старалась ничем не напоминать матушке и Рудольфу о прошлом, дабы не мешать их благополучию. Довольно скоро я утешилась. О боже, ведь мне едва исполнилось шестнадцать, в этом возрасте все легко забывается. Я даже была по-своему счастлива. У сироток снова появился папенька. Ради блага семьи я готова была на какую угодно жертву.

Рудольф очень скоро забыл, что некогда был моим возлюбленным и, волнуясь, ожидал меня в роще. Теперь он стал строгим и заботливым отцом. Оберегал мою девичью честь, настоятельно требовал, чтобы я посещала богослужения и встречалась только с высоконравственными людьми. После наступления сумерек мне запрещалось выходить из дому, а на прогулках меня всегда сопровождала матушка. Помню, однажды папенька устроил скандал, узнав, что я задержалась вечером в обществе одного молодого учителя, с которым мне было приятно разговаривать, потому что он был учтив и образован.

От гнева папенька даже покраснел, его закрученные усы угрожающе вздрагивали.

Он сердито бил кулаком по столу:

— Не потерплю прогулок со всякими молодчиками, не потерплю, чтобы ты где-то пропадала по вечерам! Молодой девушке это не к лицу! Я несу ответственность за поведение своих детей!

— Папенька прав,— вторила ему Ангелика.— Уж я-то знаю! Нынешние молодые люди чересчур легкомысленны. Беда девушке, если она поверит их словам! Потом не оберешься слез да вздохов — ан уж поздно!

Меж тем папенька ходил по комнате мрачный и разгневанный. Его взор задержался на книжке в красивом переплете, которая лежала на буфете.

— А это что такое? — спросил он, беря книгу в руки.

— «Вечерние песни» Витезслава Галека,— смущенно ответила я.

— Кто тебе дал эту книгу? — продолжал дознание Рудольф.

— Пан учитель дал мне ее почитать,— пробормотала я.

Папенька возмутился:

— Вот как! Стишки! Хорошенькое дело! Начинается со стишков, а кончается позором для всей семьи. О заблудшая дщерь!

— Папенька! — взмолилась я.

— Молчи! Не потерплю в своем доме новомодной поэзии! Эти писаки только баламутят народ, подстрекают против властей и церкви! Придется,— с ожесточением заключил папенька,— подвергнуть этого учителя домашнему обыску, посмотрим, не держит ли он запрещенной литературы… А ты,— обратился он ко мне,— отправляйся спать! Уж я позабочусь, чтобы никто в доме не нарушал дисциплину!

На другой день папенька велел мне идти к священнику. С бьющимся сердцем отправилась я в костел. Старенький аббат усадил меня на скамью и тихим голосом заговорил о масонах, внушающих народу свои вредные либеральные идеи, о бунтовщиках, которые не чтят ни императора, ни церкви.

— Как, например, во Франции,— говорил он,— где чернь, развращенная неверующими философами, осмелилась пролить королевскую кровь. Вот к чему это приводит! Мы не смеем прислушиваться к гласу разума или же к речам строптивых и дерзких людей, а должны следовать советам отцов и матерей наших и поучениям служителей церкви. Знаю я, что за птица сей учитель, тоже, поди, из свободомыслящих! Надо будет приглядеться к этому лжепророку. Ибо одна паршивая овца может испортить все стадо.

Он отпустил меня со множеством наставлений, снабдив книжками религиозного содержания, кои горячо советовал мне прочитать, дабы вознестись духом и укрепиться в вере.

Через несколько дней пана учителя вызвали в окружную управу и подвергли строгому допросу. После чего ему сделали внушение. С той поры я его не встречала, он был переведен в какую-то отдаленную горную деревушку.

Папенька Рудольф успокоился, ибо видел, что я все время провожу дома, занимаюсь хозяйством, а если читаю, то лишь календарь да полученные от аббата богоугодные книжки. Папенька стал ко мне благосклоннее, но по-прежнему внимательно за мной следил.

С момента нового замужества матушка Ангелика заметно переменилась. Куда только делся ее визгливый смех! Теперь она стала важной матроной и настолько сроднилась с супругом, что ничего, кроме его дел, не желала знать.

Она усердно изучала устав, а отдельные параграфы даже знала наизусть. Все, что касалось службы супруга, возбуждало в ней горячий интерес. Содержание циркуляров, приказов и инструкций, поступавших из вышестоящих инстанций, становилось ей известно прежде, чем Рудольфу.

Матушка Ангелика стала строга и подозрительна.

Она научилась видеть в людях лишь то, что те хотели бы скрыть от властей. С особой бдительностью следила она за приезжими, случайно посетившими наш городок. В любом из них ей виделся политический агент, прибывший с тайной миссией сеять смуту против начальства и возбуждать ненависть к императору. Жители городка сторонились матушки, опасаясь ее чересчур пытливого взора. Она преследовала безбожие, вольнодумные речи и моральную распущенность. Бывало, не одной парочке испортит свидание, полагая, что в голове у возлюбленных безнравственные намерения. Родителям давала советы, как воспитывать детей. Основывала богоугодные супружеские союзы и разлучала суженых, если почему-либо была против их брака. Весь город страдал от ее тирании. Постепенно она обрела большую власть, поскольку пользовалась поддержкой священнослужителей, да и местное начальство к ней прислушивалось. А потому всякий, даже негодуя в душе, ей покорялся.

Однажды Рудольф заболел и не смог пойти на службу. Ангелика с энтузиазмом взвалила бремя жандармских обязанностей на свои плечи: останавливала странствующих подмастерьев, внимательнейшим образом изучала их трудовые книжки, за короткий срок ее деятельности несколько подозрительных путников очутились в местной каталажке.

Вахмистр не мог нахвалиться, с каким рвением несла она службу.

— Жаль,— заметил он,— что вы женщина. Из вас получился бы великолепный жандарм! — И ставил ее в пример своим подчиненным.

Перемены в характере повлияли на внешний облик матушки. Лицо ее утратило приятную округлость и нежный румянец. Строгость, нравственные устои и набожность высушили ее некогда пышную фигуру. Женская краса была принесена в жертву общественным интересам.

Она питала пристрастие к старомодной одежде и рьяно преследовала поклонников всяческих новшеств. Я выдержала упорное сражение, пока матушка не разрешила мне носить современный турнюр, сборчатую юбку с широким шлейфом и взбивать прическу, да и то на несколько сантиметров ниже, чем предписывала мода. Моя шляпа, украшенная искусственными виноградными гроздьями и перьями заморских птиц, вызывала в ней крайнее недовольство, а свой маленький зонтик с кружевной оборкой мне пришлось долго от нее скрывать.

И все же я была довольна, ибо это супружество внесло в дом образцовый порядок. Часто вспоминался мне покойный Индржих. При нем все было иначе. В пору, когда был жив добряк Индржих, у нас все шло кувырком, а зловредный Мартин чувствовал себя в доме полновластным хозяином и притеснял сироток. Прежде нас нередко посещала нужда, дети плакали от голода. Теперь я уже могу не скрывать этого — Индржих, добрая душа, на меня не обидится. Ныне же все дети сыты и чисто одеты. Правда, они стали несколько молчаливы, ибо озорничать им не разрешается. Все их свободное время посвящено наукам и религии. И только по воскресеньям после обеда наше семейство выходит на прогулку. Мы идем по городским улицам, учтиво приветствуемые встречными, потом сворачиваем в поля. Над землей трепещет раскаленное марево, монотонно стрекочут невидимые кузнечики. Рудольф первым делом выяснит, нет ли кого поблизости, затем расстегнет ворот мундира и дышит полной грудью. Матушка несет на руке плед, я — корзинку с освежающими напитками и закуской. Мальчики, Бенедикт и Леопольд, благовоспитанно держатся за руки и тихо разговаривают. Одной лишь Бланке разрешается щебетать и прыгать, и все мы улыбаемся, глядя на ее детские проказы. Мы доходим до лесочка, на лужайке расстилаем плед и, чинно усевшись, внимаем серьезным рассуждениям папеньки Рудольфа. И лишь когда повеет вечерней прохладой, а с лугов начнет подниматься туман, мы встаем и в том же порядке шествуем назад, радуясь, что так прекрасно провели день…

Прошло несколько лет. За это время Ангелика подарила своему супругу трех деток. Первым родился мальчик Войтишек, через два года Губерт, а затем появилась на свет девочка, которую назвали Кларой.

Тем временем двойняшки подросли, Рудольф решил определить их в классическую гимназию, чтобы они выросли важными господами. Серьезный и скромный Бенедикт предназначался в священники, а более подвижный Леопольд — в адвокаты или аптекари.

Рудольф намеревался позаботиться и о моем будущем и стал подыскивать подходящего жениха. В претендентах недостатка не было, многие были бы рады назвать меня своей. Но я всех отвергала. Не потому, что они мне не нравились. Некоторые из них вполне могли бы пробудить в моей душе ответное чувство. Однако в ту пору матушка начала жаловаться на здоровье. Какой-то скрытый недуг снедал ее, она таяла буквально на глазах. Я не хотела ее оставлять, ибо она нуждалась в уходе. Кроме того, на меня теперь полностью легла забота о детях, матушка больше не могла за ними приглядывать. Я видела, как клонится долу голова Рудольфа, обремененного столькими заботами; его усы обвисли, некогда румяные щеки стали пепельно-серыми. Да и Людвик наказывал мне не покидать семью, которой снова угрожал злой рок.

На улице дико завывает ветер, яростно треплет кроны деревьев, срывая с них последние пожелтевшие листья. Наш сад подобен толпе банкротов, доведенных осенью до полного разорения.

VI

Опять в наш дом пришла беда. Тайный знак смерти начертан на наших дверях. Миновала всего неделя, как мы проводили на вечный покой нашу дорогую Ангелику. Матушка покинула своих детей. Самая младшая из сироток еще неуклюже ползает по полу, похожая на зайчишку, и лепечет что-то невразумительно счастливое.

Рудольф возвращается вечером со службы усталый, снимает каску, вяло опускается на стул и тупо, безучастно смотрит в одну точку. Иногда, словно бы пробудившись от оцепенения, он берет мою руку и вздыхает:

— Ах, как я ошибся, Гедвичка, и зачем только я покинул тебя! Господь жестоко покарал меня за измену! Что же мне теперь делать?

Я преисполнена сочувствия к нему. Густые кудри этого человека, которого я некогда знала цветущим юношей, горе посеребрило сединой.

Пытаюсь его утешить:

— Не отчаивайся в несчастье, отец, не падай духом. Я уже не помню про нашу любовь. Ведь это было так давно! Теперь же нам надо подумать, как сохранить семью.

Рудольф не отвечает, забьется в угол и сидит там в тоскливом безмолвии, наедине с обступившими его печальными думами.

Так мы и жили, дни тянулись невесело и однообразно. Но с наступлением первых морозов, когда окна покрылись фантастическими зарослями папоротника, у нас неожиданно объявился разрумянившийся от холода и ходьбы почтальон, громко поздоровался и вручил письмо. Я узнала на конверте почерк Людвика.

В письме оказались важные новости.

«Милая Гедвика,— писал Людвик,— приготовься к приему гостей. На сей раз я приеду не один, со мной будет моя невеста. Надеюсь, она понравится тебе и отцу, как нравится мне. Она прелестна и мила, я очень счастлив. Зовут ее Венцеслава, она чудесно поет, а отец ее — уважаемый коммерсант. Матушка тоже добросердечная и хозяйственная дама. В том городе, откуда родом Венцеслава, недавно был пожар. В газетах писали, будто поджог был совершен умышленно. Теперь на свете много дурных людей, но я очень счастлив. Венцеслава тоже с нетерпением ожидает свадьбы, но еще не все приданое готово. Как ты поживаешь, что делаешь? Надеюсь, у тебя все в порядке, я очень счастлив, только у ее отца недавно болел зуб, все советовали вырвать, а он боялся. В городе был устроен благотворительный вечер в пользу погорельцев, Венцеслава пела народные песни. Успех был огромный, ей долго хлопали. В остальном у меня все в порядке, с нетерпением жду скорой встречи. Свадьба будет на масленицу, но у невесты еще не готово приданое, и посему к нам ходит портниха. Что поделывает отец, все горюет? Пусть не вешает голову, он еще статный, красивый мужчина, я подыщу ему невесту. Передай привет всем братьям и сестрам…»

К этому несколько сумбурному письму мелким почерком было приписано:

«Примите и от меня, еще не знакомой с вами, сердечный привет. Ваша Венцеслава. Постскриптум: Людвик очень славный, и я так счастлива! С нетерпением ожидаю встречи!»

А дальше опять почерком Людвика:

«Венцеслава без конца повторяет, что ждет не дождется поездки к вам. Надеюсь, и вы будете рады».

Я забыла все свои печали. Людвик женится! Какая новость! Поверить невозможно! Все случилось так неожиданно. Вот проказник! Никогда даже словечком не обмолвился о женщинах, можно было подумать — они для него вообще не существуют. И вдруг…

Тут я поняла, что без всякого толку бегаю по комнате и переставляю вещи. Хватаюсь за голову, потираю лоб и бормочу:

— Что я собиралась сделать… Ах да, подмести! Где швабра? За мебелью столько пыли! Если кто зайдет, какого он будет о нас мнения!..

Отец, все еще сидя в своем углу, кивает головой:

— Так, так… Значит, Людвик собирается жениться.— И грустно добавляет: — Дай-то бог ему большего счастья, чем выпало мне.

В своей готовности всем помочь я бросаюсь к нему, изо всех сил трясу его за плечи:

— Вставай! Не время предаваться унынию! Людвик обещал найти тебе невесту. Молчи и помоги мне отставить мебель. Дома нет ни соды, ни мыла… Бенедикт! Куда ты запропастился? Беги в лавку!

— Бенедикта здесь нет,— отозвался Леопольд.— Он занимается у себя в комнате.

Я набросилась на этого долговязого паренька, у которого под носом уже начинает пробиваться пушок:

— А ты почему не занимаешься?

— Я уже все выучил,— отвечает Леопольд, стараясь придать своему басу мужественный оттенок.

— Знаю. Но смотри у меня, если принесешь плохие отметки! Ведь ты наверняка провалишься на экзаменах!

— И пускай,— бурчит этот верзила.— Все равно поеду в Африку охотиться на львов и гиппопотамов!

— Глупый мальчишка,— сержусь я.— Я тебе покажу Африку!.. Кому сказано, беги в лавку и принеси фунт кофе!

— Что еще за фунт кофе? Ты велела принести соды и мыла.

— Ах да! Из-за вас я скоро совсем голову потеряю!

Наконец настал долгожданный день. Я надела самое лучшее платье, жандарм — парадный мундир. Он был серьезен, словно собрался на торжественную литургию по случаю тезоименитства его императорского величества. Оба гимназиста были втиснуты в новехонькую форму. Группку младших возглавляла Бланка, внимательно следившая, чтобы малыши шли чинно, держась за руки.

Мы отправились на вокзал, куда теперь частенько хаживали на прогулку, чтобы вдоволь наглядеться на стального коня, лишь недавно появившегося в наших краях. С замиранием сердца смотрели мы на пыхтящий локомотив, который быстро приближался, выдыхая клубы пара и своим грохотом повергая в ужас старых людей. При виде этого чудовища старики крестились и заверяли, что не сели бы в него ни за какие деньги… Железная дорога казалась им дьявольским наваждением и дерзким испытанием милосердия божия.

Но вот вдали раздался гудок, и на вокзале все пришло в движение. Служащие в синих фуражках бегали по перрону. Люди хватали тюки и саквояжи с тем хлопотливо-напряженным видом, какой появляется у каждого, кто путешествует по железной дороге.

Поезд с ужасающим шумом подкатил к станции. Из двери одного вагона вышел Людвик и подал руку молодой даме. Та с кокетливым испугом соскочила на перрон.

Мы все радостно бросились к Людвику, от которого пахло помадой. Он представил нам даму в светло-зеленом платье, подчеркивавшем очень тонкую талию:

— Это Венцеслава. Познакомьтесь…

Я обняла хрупкое создание, и в моих объятьях зашуршал шелк. Она была чуть моложе меня. Мне нравились ее нежная розовая кожа и аквамариновые глаза под выгнутыми дугами бровей. Черная родинка над левым уголком рта придавала ее лицу несколько насмешливое выражение. Вся она дышала юной свежестью.

Венцеслава наклонилась и расцеловала детей. Двойняшки пытались скрыть смущение за напускной мрачностью и кисло пробормотали приветствие. Когда им напомнили про багаж, они с готовностью ухватили чемоданы, радуясь, что могут отойти от этой незнакомой дамы, одно присутствие которой заставляло их краснеть.

Отец Рудольф молодецки закрутил усы и предложил невесте руку. Затем начал засыпать ее галантными вопросами. Она отвечала сладким голоском единственной балованной доченьки.

Впереди выступали Рудольф с Венцеславой. Людвик шел со мной и нетерпеливо расспрашивал, как мне понравилась невеста.

— Она очаровательна и мила,— ответила я.

Людвик обрадовался.

— Я счастлив,— говорил он,— что она тебе нравится. Но когда ты узнаешь ее ближе, ты будешь в восторге. Какая девушка! И какой чудесный у нее характер… Венцеслава не из тех современных модниц, что стремятся завоевать мужчину вызывающим поведением. Росла она под строгим надзором добропорядочных родителей, у сестер-монашенок получила прекрасное образование. И хоть годами еще молода, превосходно разбирается в домоводстве.

Людвик щедро расточал похвалы своей невесте. Он словно грезил наяву средь бела дня, на многолюдной улице, где любопытные оборачивались нам вслед. Казалось, он вот-вот, как мальчишка, пустится вприпрыжку и только новый костюм вынуждает его держаться с достоинством.

— Одного не могу понять,— продолжал Людвик,— почему она выбрала именно меня. За ней все ухаживали, в числе ее поклонников были даже офицеры. Многие важные особы добивались ее расположения. Ну что она во мне нашла? Ведь я самый обыкновенный, ничем не примечательный человек…

До нас доносился звонкий смех невесты, которой папенька Рудольф рассказывал что-то забавное. Он шагал, выпятив грудь, и, гордясь своей прелестной спутницей, украдкой поглядывал на прохожих. У ворот одного дома, сложив руки под синим передником, стояла тетка. Мы слышали, как она заметила соседке:

— Глянь-ка на этого жандарма! Совсем недавно схоронил жену, а уж с другой под ручку!

— Вот они, нонешние-то! — поддакнула соседка.

Мы пришли домой.

Я помогла невесте снять мантилью. Она огляделась вокруг и радостно захлопала в ладоши:

— До чего тут у вас миленько!

В приливе чувств Людвик прижал ее к себе и поцеловал в нежную шейку.

Отец, покручивая усы, отвернулся.

Теперь Людвика трудно было застать дома. Целыми днями он где-то пропадал. Ездил, хлопотал, раздобывал все необходимое для будущего семейного гнездышка. Домой являлся лишь к вечеру, и по его пылающим щекам видно было, как усердно он трудился. Но никогда не забывал порадовать невесту каким-нибудь знаком внимания. Слишком уж он добр, мой милый братец. Я растроганно смотрю на него — какой чудесный жених! Любовь сделала его другим человеком.

Венцеслава проводит дни беззаботно. Мне кажется, она вообще не понимает всей важности предстоящего брачного союза. До полудня спит крепким сном невинного младенца, потом долго занимается туалетом. Она весьма своенравна и нередко вымещает дурное настроение на окружающих. Мне с ней нелегко.

Но Людвик ничего не замечает. Когда он приходит вечером, невеста рассеянно подставляет ему лоб для поцелуя. С женихом она неразговорчива, а его подарки, судя по всему, не доставляют ей особой радости. Я пришла к выводу, что этот брак не принесет Людвику счастья, и хотела осторожно ему намекнуть. Но он резко меня оборвал. Что ж, милый брат, будь по-твоему…

Я только хотела тебе сказать, что в твоем присутствии невеста скучает, но стоит появиться отцу, как она оживляется, от ее дурного настроения не остается и следа. Ты слеп и глух. Но я-то вижу, как вызывающе торчат папенькины нафабренные усы, какой энергией дышит его помолодевшее лицо. Вижу, как он старательно подкрашивает свои седеющие виски, и замечаю, что от его волос пахнет модной помадой. Один ты, опьяненный любовью, не придаешь значения тому, что Рудольф чрезмерно любезен с будущей снохой, что они до сумерек, держась за руки, гуляют по лугам…

Однажды к нам пришла молочница. Взяла деньги за молоко и уже в дверях говорит:

— Так ваш отец собирается жениться?

— Отец? — удивилась я.— Мне об этом ничего не известно.

— Выходит, я плохо поняла. А ведь что-то такое говорили…

— Что же именно вам сказали?

— Ах, боже мой…— смутилась она.— Я толком и не припомню. Мол, дело решенное. Берет, мол, барышню, что у вас гостит.

— Вы ошибаетесь. Барышня Венцеслава — невеста моего брата Людвика.

— Да что вы! Хм… Вот уж не скажешь…

— А что тут удивительного?

Молочница совсем запуталась. Стала отнекиваться, не хотела говорить. Но я решительно потребовала прямого ответа.

— В конце концов,— собралась она с духом,— чего мне молчать, коли весь город знает?

— Что знает?

— Да то… Не я одна, и другие видели эту самую барышню у рощи, под лиственницами, с вашим отцом. Прогуливаются по тропинкам, и он обнимает ее за талию. Кое-кто говорит, будто они даже целовались, только я ни о чем таком ведать не ведаю. Мое дело сторона. У моего младшенького родимчик, с меня и своих забот хватает.

Она еще долго толковала о своих делах, но я ничего не слышала, в ушах стоял какой-то звон. Так вот что я узнаю от чужих людей! Ах, Рудольф! Кто бы мог подумать… Какой позор! Взрослый мужчина, вдовец, глава многочисленного семейства — и такое легкомысленное волокитство! Я глянула на часы. Уже десятый час, в окнах соседей за спущенными шторами зажигаются лампы, а отца с Венцеславой до сих пор нет. Ну, погодите!

Наконец я услыхала шаги. Отец и Венцеслава возвращались. Обычно они входят с громким смехом, но сегодня ступали крадучись, тихонько.

Я поднялась со стула и пошла им навстречу. Отец пробормотал, что очень утомлен и ужинать не будет. Пожелал мне доброй ночи и попытался проскользнуть мимо меня в свою комнату.

Но я энергичным жестом его задержала.

— Подойдите сюда,— велела я,— мне надо с вами поговорить. И вы, Венцеслава, тоже,— пригласила я девушку, робко стоявшую в темном углу.

Отец под разными предлогами хотел уклониться от разговора. Я настояла на своем.

Тогда он сокрушенно опустился на стул и свесил голову.

— Где вы были? — начала я допрос.

Отец, боясь взглянуть на меня, смущенно провел пальцем по шее, точно ему жал воротничок.

— Долго мне ждать ответа? — раздраженно прикрикнула я.

— Где мы были? Ну, на прогулке… Хотели немножко подышать свежим воздухом.

— На прогулке… Хм… Молчи, несчастный! Я знаю все!

И я стала осыпать обоих грешников упреками и угрозами. Высказала все, что думала. Особенно досталось отцу, ибо в тот момент я не могла не вспомнить, как он обманул мое девичье сердечко.

Он даже не пытался оправдываться. Сидел с сокрушенным видом, низко опустив голову, и лишь робко поеживался под напором моих обвинений. Когда же я, обессиленная и подавленная, замолчала, он поднял голову и глухо проговорил:

— Ты слишком строга, дорогая дочь, хоть я и понимаю, что возмущение твое справедливо. Но я старался справиться с этой грешной любовью, боролся всеми силами! О, сколько ночей провел я без сна, окропляя подушки горючими слезами! И все же не устоял…

Он махнул рукой и отер глаза.

Растрогавшись, я несколько понизила тон, но не переставала бранить удрученного отца:

— Как вы легкомысленны! Боюсь, вы не слишком усердно боролись с искушением. А если почувствовали слабость, почему было не обратиться к священнику, чтобы он мудрым словом наставил вас на путь истинный? Не забывайте, вы глава семьи, которой обязаны отдавать все свои помыслы. Заклинаю вас, пока не поздно, опомнитесь, не отнимайте счастье у собственного сына!

Жандарм заломил руки и застонал. Венцеслава с судорожным плачем выбежала из комнаты.

— Поздно…— тупо пробормотал отец.

— Отчего же? — удивилась я.

Он не ответил. Я подошла и потрясла его за плечи:

— Говорите, отец!

Рудольф поднял на меня затравленный, моливший о пощаде взгляд.

— Венцеслава…— заикаясь произнес он,— она… мы с ней…

— Что вы хотите сказать?

Он набрался смелости и в отчаянье воскликнул:

— Мы зашли слишком далеко… Венцеслава… будет матерью!

— Отец! — вырвался у меня душераздирающий крик.

Долго стояла мертвая тишина. Лишь стенные часы, монотонно тикая, отсчитывали минуты. Жизнь во мне остановилась, мозг погрузился в серую мглу.

Откуда-то издалека до моего слуха донеслось:

— Гедвика! Дорогая моя доченька! Ради бога, прости!

Сквозь пелену слез я еле различала стоящего на коленях отца. Лицо его было искажено отчаянием, молитвенно сложив руки, он просил о снисхождении.

Слезы облегчили мне душу, возбуждение и негодование отступили. Жалость проникла в мое сердце. Я ласково подняла его с колен и усадила в кресло. Гладя его волосы, я грустно проговорила:

— Не печальтесь, папенька. Знаю, я была слишком резка… Верно, такова уж судьба, и нелегко смертному противиться ее таинственным силам. Не плачьте, дорогой, все как-нибудь снова уладится.

Мне удалось его успокоить. Потом я разыскала Венцеславу, которая рыдала, спрятав голову в подушки. До темноты мы просидели с ней, прижавшись друг к дружке и размышляя о будущем.

Поздно вечером, весь светясь радостью, примчался Людвик.

— Венцеслава! — воскликнул он, пряча за спиной бархатный футляр.— Зажмурь глаза и отгадай, что я тебе принес!

Счастливый жених бросился к невесте, чтобы обнять ее.

Но натолкнулся на мрачное молчание, руки его обнимали не живое существо, а холодную статую.

Людвик отступил на шаг и смерил нас испытующим взглядом.

— Что случилось? — неуверенно спросил он.

Настала самая тяжкая минута моей жизни. Что сказать этому влюбленному юноше, чье сердце еще ничего не подозревает?

По моему знаку оба провинившихся удалились. Я решительно подошла к Людвику и все ему рассказала.

Выслушав недобрые вести, брат оцепенел. Он стоял, точно изваяние, и не мог собраться с мыслями. Прошло немало мучительных мгновений, пока на его бледном лице вновь показались признаки жизни. Он ни на что не сетовал, только плечи его содрогались от сдерживаемых рыданий.

Но вскоре Людвик выпрямился, лицо его стало серьезным.

— Позови отца и Венцеславу,— велел он.

Я послушалась. Отец вошел, ведя Венцеславу за руку. Они встали в дверях, потупив взоры. Людвик мерил комнату нервными шагами. Потом остановился перед жандармом и спросил:

— Это правда?

Рудольф кивнул.

— Какие же у вас намерения, отец?

— Я сделаю все, как ты прикажешь, дорогой сын,— покорно отвечал жандарм.

Людвик провел ладонью по лицу и тихо вымолвил:

— Я это предчувствовал. Внутренний голос твердил мне, что я не должен предаваться любви и помышлять о супружеском счастье, покуда сиротки вновь не обретут мать. Отрекаюсь от блаженства ради сей высокой цели…

Он взял в руки голову Венцеславы, поцеловал ее в лоб и растроганно добавил:

— Приветствую вас в нашем доме, новая матушка!

VII

Примерно через полгода после свадьбы у матушки Венцеславы родилась девочка, которой дали имя Геленка. Девочка оказалась слабенькой, болезненной, пришлось прибегнуть к искусственному кормлению. Я очень за нее тревожилась и провела немало бессонных ночей, оберегая слабый огонек жизни.

Зато остальные братья и сестры стали для меня неиссякаемым источником радости. Особенно приятно смотреть на пятнадцатилетнюю Бланку, из угловатой и длинноногой девчушки превратившуюся в прелестную барышню. Я по праву ею горжусь, ибо Бланка не интересуется пустыми светскими забавами, а прилежно занимается немецким и французским языками, чтобы потом самой зарабатывать себе на хлеб. Свободное время она отдает воспитанию малышей, приглядывая за непослушным Войтишком, который в будущем году пойдет в школу, за кудрявым Губертом и двухлетней Кларой,— чтобы кто-нибудь из них, не дай бог, не упал и не разбил нос. Добрая девочка понимает, что положиться на молодую и несколько легкомысленную матушку нельзя, и по мере сил старается снять с моих плеч хоть часть домашних забот.

О двойняшках Бенедикте и Леопольде приходят утешительные вести. Бенедикт теперь воспитанник градецкой семинарии, и уже не за горами тот час, когда его посвятят в почетный сан священнослужителя.

Леопольд к пасхальным праздникам получил отпуск. Недавно он окончил кадетское училище и явился к нам новоиспеченным младшим офицером. В городе было немало разговоров, когда к нашему дому подкатила лакированная пролетка и из нее выскочил элегантный военный. Соседи не могли наглядеться на стройного юношу, затянутого в темно-синий мундир и черные рейтузы. Когда он проходил по площади, изящно подбрасывая левой ногой саблю, в окнах шевелились занавески, и за каждой угадывалась барышня, украдкой провожавшая взглядом офицерика, который бойко поглядывал по сторонам.

Отец Рудольф, проникшись к сыну уважением, при виде его вскакивал и щелкал каблуками. Когда он разговаривал с молодым офицером, в его голосе слышались отрывистые интонации, словно он рапортовал начальству. Леопольд благосклонно разрешал отцу стоять вольно. И все же тот каждый раз смущался и не осмеливался обратиться к нему иначе, как «честь имею доложить, господин kadetoffizierstellvortreter [63]».

Вскоре я заметила, что Венцеслава уделяет молодому офицеру гораздо больше внимания, чем подобает матери. Наученная горьким опытом, я была начеку, чтобы воспротивиться любым проявлениям матушкиного легкомыслия, которые могли поставить под угрозу благополучие семьи. Венцеслава, и без того отдававшая много времени своей внешности, теперь удвоила старания. Выписала модный журнал и, к моему огорчению, стала пудрить лицо и подкрашивать губы, как делают женщины легкого поведения.

Все это меня угнетало, в особенности же я досадовала, когда мне передавали городские сплетни. Матушка не выносила моих упреков. Они задевали ее гордость, она не желала их слушать.

— Не кажется ли тебе, моя дорогая,— говорила она,— что ты не совсем верно понимаешь, кто из нас мать, а кто дочь. Не пристало дочери поучать свою матушку.

— Безусловно,— в гневе отвечала я.— Я никогда не забуду, что вы наша мать! Тем не менее, матушка, не забывайте и вы, что я старше вас и мой жизненный опыт богаче…

Мать иронически усмехнулась.

— Знаю, знаю, что ты старше,— уколола она меня.— Это и так видно… Тебе давно пора замуж, дорогая дочь. Твои замашки старой девы начинают действовать мне на нервы. Не люблю старых дев, они просто невыносимы…

Меня охватил гнев.

— Да,— говорю ей горько,— я уже немолода, и прелести мои увяли. Я это прекрасно знаю. Не стоило трудиться еще раз напоминать мне об этом. Однако вы забываете, что молодость моя ушла на заботы о сиротках. Я не могла доверить их вам, видя ваше легкомыслие и непостоянство. Судьба семьи вас не интересует, вы помышляете лишь…

— Договаривай, дочь моя,— равнодушно проронила матушка, изучая в зеркале свое лицо.

— Да, вы думаете лишь о непристойных вещах,— взорвалась я.— О том, как привлечь мужчин. Увы, я не в силах помешать вашим посягательствам на сердца посторонних мужчин. Но я не допущу, чтобы вы испортили нашего Леопольда, этого неискушенного юношу…

— Леопольда?!

— Вы меня великолепно понимаете. Я не раз наблюдала, как вы лежите при нем на кушетке, поигрывая веером, и в вашем голосе слышатся фривольные нотки светских дам. Испытываете на невинном юноше свои чары. Так знайте же, я не позволю ему увязнуть в ваших тенетах!

Матушка звонко рассмеялась.

— Боюсь, ты не в своем уме, дорогая дочь,— проговорила она и, гордо вскинув голову, вышла из комнаты.

Из ее спальни послышалось:

— Леопольд! Она сошла с ума!

Это была уже не первая моя размолвка с матушкой. Ее легкомыслие поражало и печалило меня. Но вскоре я успокоилась, поняв, что ее чары не действуют на Леопольда. Он по-прежнему учтив и галантен, но проявляет к ней лишь сыновнее внимание.

К осени наш городок ожил. Гимназисты вернулись после каникул и наполнили улицы буйным весельем. Примерно в середине сентября приехала драматическая труппа и было объявлено о ряде спектаклей. Актеры разбрелись по городу с афишами, зазывая публику. Входя в калитки, они тросточками отбивались от собак, яростно наскакивавших на незваных пришельцев.

Мы были радостно возбуждены, ибо появление актеров прервало однообразное течение жизни. Особенно взволновалась матушка Венцеслава. Ведь приехали новые люди, в которых горит пламень искусства! Один лишь папенька Рудольф сохранял хладнокровие и театром не интересовался. Актеров он не любил, подозревая их в ветреной безнравственности и мотовстве. Кроме того, они произносили со сцены речи, сотрясающие государственные устои, пели легкомысленные куплеты, подвергающие насмешке высокие учреждения. А посему идти с нами на первый спектакль он отказался.

Вскоре одно лишь имя было на устах всех жителей города. Молодые и не очень молодые барышни, замужние дамы и гимназисты с утра до ночи шептали: «Станислав Моймир Кветенский».

Все мы плакали от умиления, когда, картинно перебросив через плечо край плаща, он подходил к освещенной рампе и прямо в зал произносил грозные заклинания и пылкие любовные монологи.

Мы жили его жизнью, вместе с ним надеялись и любили, наши сердца сжимались от дурных предчувствий, если упрямые родители препятствовали его соединению с возлюбленной, а когда в последнем действии он умирал на жалком, бедняцком ложе от невыразимой любви, мы оплакивали его, словно близкого родственника. Но потом он появлялся перед занавесом, полный обаяния и самоуверенности, кланялся публике, и нашим восторгам не было конца.

Открытки и фотографии, подписанные его именем, украсили семейные альбомы в плюшевых переплетах. На нашем буфете теперь тоже стоял его портрет в виде рыцаря со шпагой на боку. А в нижнем углу было написано: «Поклоннице Талии пани Венцеславе Явурковой с уважением. Преданный ей Станислав Моймир Кветенский».

Высокую, статную фигуру трагика можно было видеть в парке возле замка. Там он прогуливался вечером, сопровождаемый толпой восторженной молодежи, которая держалась от него на почтительном расстоянии. Особенно любил он остановиться в картинной позе перед барочным порталом замка — широкополая шляпа надвинута на высокий лоб, руки заложены за спину, туманно-меланхолический взор блуждает где-то вдалеке… Так стоял он неподвижно, пока его черный силуэт не расплывался в мягком сумраке.

Побуждаемая светским честолюбием, матушка изо всех сил старалась залучить актера к нам на обед. Впрочем, он не заставил себя упрашивать слишком долго и однажды появился у нас, завернутый в свой великолепный плащ, помахивая камышовой тросточкой. Венцеслава была вне себя от восторга, зато папенька был явно не в духе и выглядел мрачно.

Впрочем, откровенно говоря, гость и на меня произвел не слишком благоприятное впечатление. Беспощадный дневной свет подчеркивал грубые складки кожи, испорченной театральным гримом. Глаза, демонически сверкавшие со сцены, теперь были бесцветны, а тяжелые мешки под ними свидетельствовали, что пора его молодости давно миновала.

Ко всему еще пан Кветенский оказался обжорой и любителем выпить. Он жадно оглядел выставленные на стол яства и весьма грустно воспринял окончание обеда. Затем устало погрузился в мягкое кресло и принялся пичкать нас рассказами о себе и своих успехах, пересыпая их именами знатных особ, якобы игравших в его жизни немаловажную роль. Он упоминал о каких-то маркизах в охотничьих замках, о жарких объятиях под звездным небом, намекал на тайны перехваченных любовных посланий, на дуэли с ревнивыми мужьями.

Вскоре мы были по горло сыты его россказнями, за исключением матушки, которая не спускала с актера глаз и ловила каждое его слово. Пан Кветенский брал ее за руки и сочным баритоном восклицал:

— Милостивая пани! Вы одна умеете понять меня! О, когда б я мог склонить свою усталую голову на вашу грудь и выплакать на ней свое горе, горе человека, чей удел — быть непонятым и гонимым!

Услышав подобные слова, отец от злости весь налился кровью, нацепил кивер и, свирепо покосившись на гостя, вышел. А потом приказал мне вести за матушкой неусыпное наблюдение и обо всем ему доносить.

Однажды пан Кветенский заставил Венцеславу продекламировать какое-то стихотворение. Жеманясь, точно школьница, она промямлила стишок.

Актер восторженно закатил глаза и экзальтированно воскликнул:

— Талант! Божественный талант!

О матушка!..

Заслуживаешь ли ты сего возвышенного имени, матушка Венцеслава?! Разве поступает так заботливая мать семейства? О легкомысленная женщина, ты пренебрегла своими обязанностями, чтобы броситься в объятия постороннего мужчины, погрязнуть в пучине плотских наслаждений. Ты покинула деток, о которых должна была заботиться, лишив их материнской ласки. В погоне за призраком любви ты оставила свою Геленку, которая сейчас играет пестрыми лоскутками в углу, что-то беззаботно лепеча себе под нос; ты забыла, что дома тебя ждут маленькие Клара, Губерт и Войтишек, чтобы показать тебе свои школьные табеля и похвастать успехами; ты покинула Бланку, которую обещала сопровождать на уроки танцев, и даже не вспомнила, что у тебя есть еще и Алоис, а ведь он в любой момент может приехать, дабы погреться у родного очага; забыла ты и меня, Гедвику, свою верную помощницу, и дважды обманутого тобой Людвика. В первый раз ты изменила ему, будучи невестой, теперь отняла у него и материнскую любовь.

Нет, никогда не забуду тот печальный вечер… Зрители покидали театр весьма недовольные. Вместо пана Кветенского, всегда выступавшего в главной роли, на сцене появился другой, второстепенный актер. Помню, я была чрезвычайно раздосадована и взволнована, когда во время антракта люди спрашивали меня, что случилось с паном Кветенским — словно актер был уже членом нашего семейства. Эти расспросы приводили меня в негодование. Я видела, что наше бесчестие становится предметом городских пересудов.

Вернувшись домой, я заметила на буфете конверт. Поскорее зажгла лампу. Письмо! Письмо от матушки Венцеславы! Боже мой, уж не обманывает ли меня зрение? Читаю:

«Не проклинайте меня, милые детки, и ты, Рудольф, коего я так любила. Новое, более могучее чувство захватило меня, и я не нахожу в себе сил с ним бороться. Уезжаю с паном Кветенским, который зажег во мне пламенную страсть к драматическому искусству. Боюсь, вы меня не поймете, ибо не знаете, что такое быть актрисой и воспламенять словом тысячи сердец. Впрочем, как заверяет меня пан Кветенский, я скоро прославлюсь и разбогатею, тогда и для вас настанут лучшие времена.

А пока забудьте свою матушку Венцеславу, ныне — драматическую актрису.

Постскриптум: ужин в духовке».

Поначалу папенька Рудольф собирался преследовать беглецов и арестовать пана Кветенского, как похитителя чужой жены. Но спешно вызванный Людвик этому воспротивился.

— Не допущу,— категорическим тоном заявил он,— чтобы доброе имя нашей семьи было запятнано. Конечно, Венцеслава глубоко провинилась, но покарать ее может лишь семейный суд. А вы…— обратился он к нам, детям,— если кто спросит, где ваша матушка, отвечайте, что она уехала на курорт, дабы укрепить свое пошатнувшееся здоровье.

Жандарм продолжал роптать, ибо были задеты его супружеская честь и законное право. Тем не менее ему не оставалось ничего иного, как уступить перед решимостью Людвика.

Однако мы не могли помешать злым языкам разносить сплетни. Изголодавшийся по происшествиям городок буквально набросился на этот скандал. И мы много дней только и делали, что выслушивали лицемерные изъявления сочувствия.

Особый интерес к случившемуся проявлял некий пан Башта, провизор из аптеки «У Спасителя». Ежедневно он подстерегал меня где-нибудь и жадно выспрашивал, нет ли у нас вестей о Венцеславе. Я ужасно на него сердилась и резко обрывала расспросы. Во всяком проявлении участия мне чудилось тогда лишь грязное любопытство.

Но позднее я поняла, что этот молодой человек не менее нас страдает из-за бегства матушки Венцеславы. Теперь я вспомнила, что нередко замечала его лысеющую голову в окне аптеки, когда Венцеслава проходила мимо. Пан Башта был поэт, и во время ночных дежурств в аптеке успевал написать множество лирических стихотворений, которые печатал в местном еженедельнике. Помню, занимаясь уборкой, я находила некоторые из них среди матушкиных бумаг.

Пан Башта стал появляться у нас, как только улучал свободную минутку, и вскоре я привыкла к его присутствию. Летними вечерами мы сиживали с ним на лавочке перед домом. В те горькие для нашего семейства дни он приносил мне облегчение, ибо обладал отзывчивой душой. Однажды он признался мне в том, что я давно уже подозревала: он был безумно влюблен в матушку и страдал от безответной любви.

— Бедный пан провизор,— произнесла я, погладив его по голове,— как вы можете надеяться, что матушка когда-нибудь будет принадлежать вам? Не забывайте… как-никак… она… замужем…

— Увы, я никогда этого не забывал! — горестно воскликнул молодой мечтатель.— В супружеских узах я видел непреодолимое препятствие. Пока не появился тот… актер и не доказал мне, что ныне к этому относятся иначе…— Он склонил голову и тихо добавил: — Впрочем, и я нередко подумывал о похищении. Нам, поэтам, и не такое может пригрезиться. Но то, что доступно поэту, не дозволено провизору. Куда деться магистру фармакологии? Количество аптек столь незначительно, что убежище, где я попытался бы укрыть свое счастье, очень скоро было бы обнаружено…— Он зарыдал.— Ох, Венцеслава! Никогда я не назову тебя своей…

Я положила руку ему на плечо.

— Кто знает…— прошептала я, вспоминая удивительные события, совершавшиеся в нашей семье.

Прошло года полтора после исчезновения матушки Венцеславы. Было начало апреля. В воздухе пахло весной. Я отправилась на кладбище, чтобы положить на могилки наших папенек и матушек по нескольку веточек ивы с золотыми сережками. Поплакала над холмиком, где покоится папенька Доминик, помянула молитвой несчастного папеньку Индржиха, не забыла и Мартина, который похоронен где-то на чужбине. Всем матушкам, Веронике, Юлии и Ангелике, пожаловалась на наши семейные невзгоды. Торжественная тишина кладбища наполнила мою душу сладкой печалью — я слышала тихие голоса дорогих покойников. Словно приободренная ими, вышла я за врата священного прибежища мертвых и направилась к дому.

Но у калитки вдруг замерла от удивления — возле нашего дома собралась толпа. Что случилось? Я опрометью бросилась к дверям и тут была ошеломлена страшной вестью: папенька Рудольф убит в перестрелке с браконьерами.

В беспамятстве вбегаю в комнату. Удручающая картина открылась моему взору. Отец Рудольф бездыханный лежит на носилках. На пожелтевшем лице застыло то насмешливое выражение, какое бывает у людей, умерших в мучениях. На груди — круглый, как монетка, след запекшейся крови. Будто во сне доносятся до меня крики толпы и жалобный плач испуганных детей…

Мы хоронили папеньку Рудольфа при огромном стечении народа. Погребальный обряд совершал наш Бенедикт, недавно рукоположенный в священники. И если что-нибудь в те мучительные минуты могло меня утешить, так это взгляд на молодого пресвитера, служившего заупокойную мессу. Несмотря на печаль, я была преисполнена гордости оттого, что это мой брат в высоком сане духовного пастыря провожает отца в последний путь.

VIII

Грустно текли дни, омраченные воспоминаниями о дорогих умерших. Приближалась унылая осень. Мы были круглыми сиротками, отец наш погиб при трагических обстоятельствах, мать пропала без вести. Единственный, кто приходил нас утешать в эти печальные дни, был пан Башта. Как только у него выдавалась свободная минутка, он отлучался из аптеки и проводил время в нашем семейном кругу, читая свои стихи. Соседи так привыкли видеть его у нас, что вместо аптеки «У Спасителя» являлись с рецептами прямо к нам.

Людвик хвалил молодого человека и отдавал должное его характеру.

— Мой юный друг,— не раз повторял он,— вы мне очень нравитесь. У вас открытое и благородное сердце. Обещаю вам: если матушка вернется,— а я в это незыблемо верю,— она будет вашей. Я ее никому, кроме вас, не отдам.

Молодой поэт был так растроган, что пытался поцеловать Людвику руку.

Брат не мог этого допустить:

— Такой чести я недостоин. Но я дал вам слово и сдержу его. Вы пойдете по жизни рука об руку с нашей матушкой.

И вот однажды… Я бегала в лавку купить кое-что из провизии. Вернулась, вижу — за столом сидит молодая женщина. На руках у нее маленькая Геленка, остальные дети сгрудились вокруг.

Увидев меня, она попыталась встать, но рухнула на стул и, прижав руки к сердцу, прошептала:

— Гедвика…

— Матушка! — изумленно воскликнула я.

Вечером, когда в камине запылал огонь, мы с участием выслушали ее историю. Она мечтала об актерской славе, но публика встречала ее появление на сцене нетерпеливым топотом и наглыми насмешками. Пан Кветенский часто напивался и бил свою подружку, а однажды и вовсе ее прогнал.

К вечеру явился молодой провизор. И замер в дверях. Однако Людвик взял его за руку, подвел к матушке и произнес:

— Это пан Башта. Прошу тебя, будь к нему благосклонна…

Матушка подняла на провизора трогательно-нежный взор, и сердце его растаяло от умиления.

IX

Свадьбу пана Башты с матушкой Венцеславой справили тихо и скромно. Такова была воля жениха, человека по натуре робкого и не любившего ничего показного. Да и Людвик рассудил, что после всего случившегося не следует привлекать внимание горожан. Так было лучше еще и потому, что любовь Венцеславы к небезызвестному актеру возымела столь явные последствия, что свадебный наряд едва их прикрывал.

Тем ранним утром в костеле святых Косьмы и Дамиана было лишь несколько старух да горстка гостей, приглашенных принять участие в обряде. Несмотря на отсутствие пышности, все мы были растроганы, ибо венчал молодую пару наш Бенедикт, специально для этого приехавший из своего дальнего прихода. Мы отирали слезы умиления, когда священник соединил руки матушки и пана Башты и произнес прочувствованные слова о высоком значении брака. Он призвал жениха и невесту быть верными, послушными и терпеливыми, следовать путем добродетели и ревностно исполнять предписания святой церкви, напомнив, что им вверяется многочисленное семейство и потому на их плечи ложится ответственность за высоконравственное воспитание деток. Я была до глубины души взволнована речами его преподобия и дала себе зарок во всем слушаться родителей. Убеждена, что то же самое чувствовали в тот момент Людвик, Бланка и остальные дети. Людвик крутил тронутые сединой усы и глотал слезы; да и сердце Леопольда учащенно билось под блестящими пуговицами офицерского мундира.

Свадебное пиршество было неожиданно прервано. У невесты начались схватки, свидетельствовавшие о приближении родов. Мы поспешно уложили матушку в постель и послали за повивальной бабкой и доктором. Не успел день разлучиться с вечером, как слабый писк возвестил нам, что наша семья стала еще многочисленней. Родился мальчик. Осторожно беру на руки розовое сморщенное тельце. Какой красивый младенец, да как хорошо сложен! И весит пять кило! Мы единодушно решили, что он вылитая мать. Преподобный отец выполнил новую приятную обязанность — окрестил братца. В честь папеньки Башты его нарекли Ярославом.

В нашем семействе наступила пора счастья и относительного благополучия, поскольку пан Башта происходил из старинного состоятельного рода, а кроме того, вскорости умер старый аптекарь, прежний хозяин папеньки Ярослава, и нам удалось откупить у наследников аптеку.

Материальное благосостояние семьи сняло с моих плеч множество забот. Детки подрастали, пора было призадуматься об их будущем. Бланка поразила нас сообщением, что у нее уже есть жених. Вот плутовка! Она всегда была скрытной, мы и не подозревали, что ее сердечко проснулось для любви. Бланка попросила разрешения привести жениха в дом. Это оказался симпатичный молодой лесничий, служивший во владениях графа Коловрата. Наша Бланка познакомилась с ним на балу Общества просвещения ремесленников. Молодые люди прониклись пылким взаимным чувством и решили сочетаться браком.

Жених нам понравился своей простотой и учтивостью. Единственное, что нас огорчало, было его немецкое происхождение. Он и говорил-то по-чешски с акцентом. Особенно противился этому союзу папенька Башта, известный и ревностный член многих патриотических кружков. Он опасался, как бы детки, которые народятся от этого брака, вообще не онемечились, и дал согласие, лишь получив от пана Рейхла — так звали лесничего — заверения, что он даст своим детям истинно чешское воспитание.

Войтишек закончил школу и по собственному желанию был отдан в ученики одному пражскому купцу. В столицу его отвез Людвик, чтобы обо всем договориться с будущим хозяином. Вернувшись, он порадовал нас вестью, что брат в надежных руках. Его хозяин — солидный негоциант и набожный человек, наставляющий своих подчиненных на путь нравственности и добропорядочности. Войтех ему понравился, и он надеется сделать из него толкового коммерсанта.

Да и прочие дети доставляли мне радость. Губерт и Клара прекрасно учились, приносили из школы отличные отметки и похвальные отзывы. Одна лишь Геленка немного беспокоила меня. Она была постоянно бледна и как-то подавлена; однако врачи заверяли, что ребенок здоров и лишь требует особой бережности и внимания. Я не спускала с этой девочки глаз: боялась, как бы ее не просквозило, тряслась над каждым ее шагом.

Никогда не бывало в нашем семействе так шумно, как при папеньке Баште. Я уже упоминала, что отец Ярослав был поэтом, а вследствие того — и видным общественным деятелем. Поэтическим творчеством он навеки вписал свое имя в сердце народа, его произведения печатались даже в ведущих пражских газетах. В нашем доме собирались веселые литераторы и художники, шокировавшие горожан своим вызывающим видом. Они носили волосы до плеч, не брили бороды. Их платье тоже отличалось нарочитой небрежностью. Они щеголяли в странных балахонах и бархатных куртках, повязывали на шею какие-то невероятные черные банты. Жители городка беспокойно оглядывались им вслед, а в трактире, заслышав их безнравственные речи, смелые выпады против властей и развязные куплеты, старались отсесть подальше. Окружной исправник их недолюбливал и велел жандармам зорко за ними следить. Я невольно вспоминала нашего покойного папеньку Рудольфа. Что бы он сказал, увидев, как его жилище кишмя кишит этими диковинными субъектами?

А папенька Ярослав был в восторге. О каждом из своих гостей он говорил, что когда-нибудь чешский народ назовет его имя среди славнейших своих сынов. Он гордился, что превратил наш дом в корчму, где гости напивались за счет хозяина, а потом не давали соседям спать, и лишь старался, чтобы при подобных сценах не присутствовали дети, как бы дурной пример не оказал губительного влияния на их нравственность.

Матушка Венцеслава тоже сторонилась этих людей, противилась, когда ее, как известную драматическую актрису, просили декламировать стихи супруга. Шумная и безалаберная жизнь богемы была ей в тягость. Теперь она предпочитала уединение и целиком посвятила себя маленьким Ярославу и Геленке. В последнее время она заметно поблекла, ночами ее мучил надрывный кашель. Я была очень обеспокоена и пригласила к ней докторов; они осмотрели больную, простукали, но о ее болезни высказались скупо и туманно. Взяли гонорар и удалились, заверив, что вскоре ее здоровье поправится, необходимо лишь выждать, пока поможет сама природа. В утешение они выписали множество рецептов, задав, таким образом, немалую работу папеньке Ярославу, который готовил для матушки все эти микстуры и притирания в своей лаборатории.

Я заботилась, чтобы Венцеслава больше бывала на свежем воздухе, одевала ее потеплее и ходила с ней на прогулки. Мы отправлялись в поля и со сладкой грустью наблюдали, как волнуется под ветерком жито. От леса мы держались подальше, ибо, холодный и мрачный, он напоминал матушке могилу. У больной появилась склонность к печальным размышлениям. Я пыталась отвлечь ее от черных дум, рассказывала разные веселые истории; она вяло улыбалась, но я замечала, что унылые видения еще теснее обступают ее.

Однажды она бросилась в мои объятия и заплакала:

— Ах, Гедвика, я чувствую — жить мне осталось недолго. Обещай, что не покинешь Ярослава и Геленку. Не дай их никому в обиду…

Я испугалась и, гладя волосы Венцеславы, поклялась не оставить ее детей своими заботами.

Казалось, она успокоилась, но, охваченная дурными предчувствиями, я поскорее отвела ее домой и уложила в постель. Всю ночь я не отходила от ее ложа, меняя холодные компрессы и оберегая беспокойный сон.

Я опасалась за жизнь нашей дорогой матушки, мысль, что мы можем ее потерять, страшила меня. Осторожно я дала понять папеньке, что здоровье его супруги подорвано, но, как это ни прискорбно, он выслушал мое сообщение весьма равнодушно. Одно лишь искусство — как он говорил: святое искусство — способно было серьезно его волновать. Одержимый этой страстью, он ночи напролет проводил со своими приятелями в жарких дебатах, составлял вместе с ними пламенные манифесты и декларации, которые звали к борьбе с рутиной, к созданию чего-то нового, доселе невиданного. Я понимала: все заботы о дальнейшей судьбе семьи лягут на мои плечи, и это было тем обиднее, что окружавшие папеньку люди не отличались искренностью. Когда папенька уходил в аптеку, я не раз слышала, как они насмехаются над его творчеством, называют его стихи банальными, мысли бледными, а взгляды консервативными. Я пробовала раскрыть ему глаза, но он в своей юношеской опрометчивости лишь с высокомерной иронией отмахивался от моих предостережений, пока однажды в каком-то литературном журнале не появилась порочащая его статейка. Папенька дознался, что вышла она из-под пера одного из его вероломных лжеприятелей. С той поры он прервал с ними всякие сношения. Правда, они успели наделать в городе долгов, а расплачиваться пришлось папеньке.

Единственно, с кем он по-прежнему охотно встречался и кого безмерно ценил, была барышня Красава Цимрганзлова-Погорская. Она преподавала словесность в женском пансионе «Лада» и прославилась как автор ряда романов, рассказов и стихотворных сборников, пользовавшихся в дамском кругу необычайной популярностью. Она издала: «Ее ли это вина?», роман (1883); «В лесном уединении», роман (1884, 2-е издание — 1889); «Медовый месяц Юлиньки», роман о любви и супружестве (1886); «Простые цветики», рассказы из деревенской жизни (1889); «Из моего альбома», стихи (1881); брошюру «Выше головы, чешские матери!» (1890) и множество поучительных и зовущих к высоким идеалам статей. Особенно популярен был ее роман «Она добилась счастья» (1891). Я сама провела за этой книгой не одну ночь. В ней содержались благородные мысли, высказанные в столь изящной форме, что многие из них стали украшением моего альбома.

X

Барышня Красава впорхнула в наш дом подобно ласточке, что случайно влетает в раскрытое окно и, наводя ужасный беспорядок, мечется в поисках пути на волю. Вечно она была в экстазе, вечно чем-нибудь восхищалась. Казалось, ее юбку вздувает смерч, который подхватывает стебельки соломы и брошенные на пол бумажки, увлекая их за собой в столбе пыли. Она была средоточием всего культурного и общественного движения в городе и его окрестностях. Где бы в ту пору ни собрался народ, всегда над толпой реяли страусовые перья несколько старомодной шляпки, какие обычно носят эмансипированные дамы. На ее коротком носике сидело пенсне, за стеклами которого воинственным задором пылали серые глазки. Она устраивала благотворительные вечера в пользу патриотических обществ; разливала похлебку, сваренную для нуждающихся школьников; освящала знамена кружков и союзов; ходила по домам, раздобывая средства в поддержку миссионеров, отправлявшихся проповедовать слово божье среди чернокожих; собирала подписи под петицией с требованием пересмотреть дело Яна Гуса ^{70}; была основательницей кооператива по строительству гимнастического зала для «Сокола» и общества по возведению костела святого Вацлава; организовывала загородные прогулки с музыкой, в которых участвовали все местные кружки. При этом она еще играла в любительском театре, где ей обычно доставались роли первых любовниц и героинь. Помимо всего перечисленного, она была решительным борцом за права женщин.

Эта девица, ни минуты не сидевшая спокойно, то и дело загоравшаяся общественными страстями, удивляла меня. Я не могла ее понять, как вообще не понимаю многого, что делается в нынешние времена. По-моему, женщина должна жить в тени своего мужа, должна быть его преданной подругой и терпеливым стражем семейного очага. Своих взглядов я не скрывала, и потому между мной и барышней Цимрганзловой нередко происходил оживленный обмен мнениями.

— Милая барышня Гедвика,— говорила она,— грядет новая эра, а вы не слышите ее шагов. Мы, женщины, больше не желаем быть Золушками, рабами мужских прихотей. Женщина, веками притесняемая, поднимает голову и берется за древко знамени… Мы хотим равенства с мужчинами в культурном, правовом и политическом отношении. Долой мужской произвол! По примеру зарубежных женщин мы объединились, дабы освободиться от рабского ярма. И мы победим или погибнем! Барышня Гедвика, призываю вас вступить в наше общество и включиться в борьбу за наши начинания.

Я скромно ответствовала, что не чувствую в себе призвания для подобной роли — матушка хворает, а маленькие дети требуют присмотра. Кто станет о них заботиться, если я начну бегать по собраниям?

Вместо ответа она устремила на меня пристальный взгляд. Я спрашивала себя: отчего она так смотрит?

Но тут она вскочила и с воодушевлением воскликнула:

— Барышня Гедвика, я вас боготворю! У вас в лице есть нечто… древнеславянское! Такой я представляю себе Людмилу и тех мудрых славянских старух, которые воспитали множество доблестных воинов, сражавшихся за святые права нашей нации.

— Позвольте, барышня,— возмутилась я, несколько задетая ее словами,— какая я вам старуха? Мне совсем недавно исполнилось пятьдесят, а вы изображаете меня какой-то старой развалиной.

— Я вовсе не хотела вас обидеть,— живо продолжала барышня.— Я вас уважаю и не собираюсь принижать ваше достоинство, просто я вижу в вас идеал чешской женщины-хозяйки.— И вдруг хлопнула себя по лбу.— Великолепная идея! Мы создадим общество чешских хозяек. Его задачей будет воспитание девиц для будущей супружеской жизни. Мы станем учить их, как обходиться с мужем, как вести хозяйство и воспитывать деток, чтобы процветал домашний очаг. Будем внушать молодым девушкам, собирающимся вступить в брак, наши идеалы. Жена должна быть послушной и терпеливой спутницей супруга, во всем следовать его указаниям и охранять святой пламень, который… Одним словом, барышня Гедвика, мы организуем общество, а вас я хочу рекомендовать на пост его председательницы!

Я отказалась, заявив, что не подхожу для подобной деятельности. К счастью, в комнату вошел папенька Ярослав. Барышня Красава, забыв про меня, с восторженными воплями бросилась ему навстречу, и тут же завязалась оживленная беседа.

Сколько шума! Голова моя раскалывается от крика этой барышни. А рядом лежит тяжелобольная матушка Венцеслава, которой необходим покой. Я уже много раз просила папеньку Ярослава больше с этим считаться… Но барышня Цимрганзлова засиживается у нас до поздней ночи и так громко разговаривает, что несчастной матушке не заснуть. К своему величайшему огорчению, я заметила, что папеньке до Венцеславы нет никакого дела. Вместе со здоровьем она утратила и красоту. С гораздо большим удовольствием папенька слушал барышню Красаву, которая льстила его писательскому самолюбию, называя славным сыном нашего народа. Тссс!.. Будет ли там, наконец, тихо?! Несчастная матушка опять проснулась и жалуется на боль в груди. Я решила написать Людвику, пусть приедет и наведет порядок. А я уже сыта по горло…

Бедная матушка Венцеслава! Скоро, очень скоро настанет мгновение, когда ты обретешь вечный покой. Снова ангел смерти кружит над нашим домом, чтобы начертать на двери свой знак. Ты будешь спать, матушка, под зеленым дерном, а над могилой твоей будет шуметь жизнь, вечная и в то же время преходящая. Душа твоя затрепетала в хвором теле и угасла, словно огонек свечи на сквозняке меж дверей.

У твоего ложа на коленях стоят сиротки. Пересчитываю по головам и вижу, как их много. У Людвика губы вздрагивают от сдерживаемых рыданий. Его преподобие отец Бенедикт, поспешивший сюда из своего прихода, чтобы даровать умирающей последнее утешение, читает заупокойные молитвы. Бланка припала к моей груди, ее слезы щекочут мне шею. Геленка с Кларой держатся за руки, их глаза широко, удивленно раскрыты. Обер-лейтенант Леопольд пытается противиться скорби, дабы она не завладела его мужественным сердцем. Губерт и Войтех утирают слезы ребром ладони, меня так и подмывает напомнить им: «Разве у вас нет носовых платков?», но слова застревают в горле. И только маленький Ярослав что-то бормочет в блаженном неведении, словно шмель, усевшийся на пушистую головку клевера. Папенька Башта, скрестив руки, застыл у изголовья постели, его единственный непокорный локон падает на лоб. Я замечаю, что он даже чуточку рисуется своей скорбью, находя ее поэтичной.

Похороны матушки Венцеславы были великолепны. Главная заслуга в этом принадлежала барышне Красаве, воспользовавшейся случаем, чтобы продемонстрировать свое усердие. Она подняла на ноги весь город. Благодаря ее стараниям в похоронной церемонии приняли участие все общественные корпорации и союзы. Она сама определила порядок процессии, во главе которой, сразу за крестом, в парадной форме маршировал взвод ополченцев, за ними — пожарная команда, далее следовали «Читательский клуб», «Кружок ревнителей красоты», ремесленники с цеховыми гербами, союз феминисток, дамы и барышни из христианского общества девы Марии. Прочие содружества и объединения прислали депутации своих представителей. Вокруг катафалка со шпагами наголо шел почетный эскорт из членов «Сокола». Процессия пестрела красочными хоругвями и перевязями. В местном еженедельнике было напечатано стихотворение Красавы Цимрганзловой-Погорской «Ее памяти», которое многим понравилось звучностью рифм и благородством чувств.

Правда, все были удивлены, что за гробом, рядом с папенькой Ярославом в глубокой печали шла матушка Красава. Ее лицо было скрыто густой черной вуалью. Одной рукой она вела папеньку, другой — придерживала шлейф. Она же первая, сразу вслед за папенькой, бросила на гроб горсть земли, точно нас, сироток, тут и вовсе не было.

После похорон барышня Красава прочно устроилась в нашем доме. Перевезла свои наряды, захламила квартиру книгами, пестрыми головными платками и вышивками в народном духе, загородила проход деревенским сундуком. Над обеденным столом повесила вырезанную из дерева голубку.

От Башты она не отходила ни на шаг. Сядет рядышком и, гладя папенькин голый череп, сравнивает его с надломленной лилией, с цветущей рощей, опаленной морозом, с птичкой, в горле которой умерла песнь.

— О поэт! — восторженно восклицала она.— О великий сын славы! Глашатай и провозвестник великих народных идей, я тебя никогда не покину!

Однажды терпение мое лопнуло, и я обратила ее внимание на то, что незамужней девице не пристало ночевать в доме вдовца. И так до меня уже доходили всякие пересуды. Папенька обязан в течение года соблюдать траур, а не этак-то, с девицей…

— Я не интересуюсь сплетнями непросвещенной черни,— презрительно ответила Красава.— Мы с Ярославом решили идти по жизни вдвоем, рука об руку.

До глубины души возмущенная, я поведала эту новость Людвику. Он тоже был неприятно поражен, ибо барышня Красава вообще ему не слишком нравилась. Посему он решил поговорить с папенькой и вечером послал за ним в аптеку — мол, пусть придет для важного разговора.

Людвик начал с вопроса:

— Слыхал я, отец, что вы с барышней Красавой собираетесь вступить в законный брак?

Отец пришел в замешательство и, запинаясь, пробормотал:

— Я… это Красава… говорит…

— Что ж,— прервал его Людвик,— я рад, что вы решили жениться. Вы обязаны дать сироткам матушку. Одобряю ваше намерение. Но позвольте спросить: правилен ли ваш выбор? Будет ли барышня Красава хорошей супругой и, что особенно важно,— хорошей матерью?

— Барышня Красава — благородное создание,— прошептал поэт.

— Не сомневаюсь,— согласился Людвик.— И тем не менее…

Я вмешалась в разговор:

— Не думаю, чтобы из нее вышла хорошая супруга. Она вообще не хозяйка, в голове — одни пустые затеи. Что это за жена, если она ничего не знает, кроме своих союзов да обществ!

— Это, милая дочь, выше твоего разумения,— возразил папенька.— Ты отстала от времени. Нынешняя женщина по праву требует равного с мужчиной участия в общественной жизни.

— Возможно, это и выше моего разумения,— произнесла я обиженно,— я слишком стара, чтобы мириться со всякими новшествами. Но я прекрасно вижу, какая она дурная хозяйка, ведь мне приходится без конца за ней убирать, она захламила весь дом, не умеет взять в руки шумовку или заштопать дырку. Вы не женитесь на ней, отец. Ни в коем случае! Только этого нам не хватало!

Испуганный моими резкими нападками, папенька Ярослав обратил просительный взор на Людвика.

Тот задумчиво прошелся по комнате, остановился у окна и начал рисовать на запотевшем стекле фантастические узоры. Потом сказал:

— Гедвика права, хоть я и не одобряю резкость ее тона по отношению к отцу. Семье прежде всего необходима хозяйка. Ваш выбор, дорогой отец, я не могу одобрить.

Папенька Ярослав схватил Людвика за руку:

— Ах, милый Людвик, и ты,— обратился он ко мне,— любезная дочь, умоляю вас, не противьтесь моему выбору! Красава — верный друг и самоотверженный помощник во всех моих творческих начинаниях. Я надеялся, что вы меня поймете. Ведь я всегда был для вас… любящим отцом… и знаю, что незабвенная Венцеслава… наверняка…

Слезы прервали его речь.

Людвик был растроган.

— Дорогой отец,— сказал он,— упаси меня бог препятствовать вашему счастью. Я бы только хотел, чтобы вы внимательно прислушались к моим словам, к наставлениям человека, который старше и опытней вас. Признаюсь, я надеялся, что вы выберете невесту хотя бы со скромным приданым! Не из корыстолюбия… много ли мне, старику, нужно… но семья растет, детям необходимо дать образование…— Людвик махнул рукой.— В конце концов ты взрослый, поступай как знаешь. Желаю тебе счастья, ибо в ряду наших папенек ты был одним из любимейших.

Я осмелилась заметить:

— Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Молчи,— рассердился Людвик.— Как я решил, так и будет!

Я замолчала.

И вот не успел окончиться год траура, как матушка Красава переселилась к нам. Вещей, которые пригодились бы в хозяйстве, она привезла крайне мало, зато приволокла груды книг и разных бумаг. Заполонила ими весь дом, все углы. С ней ворвались к нам шум и суматоха. Наше жилище превратилось в ярмарку, непрерывно приходили какие-то люди — только и слышишь, как хлопают двери. Старые дамы и восторженные молодые девицы, толпы ревностных и красноречивых поклонников окружали матушку, расточая ей комплименты. Матушка всех принимала, сидя за старинным письменным столом, и для каждого находила поощрительное, ласковое слово. Нередко она уходила из дому. Обычно я пользовалась этим, чтобы сделать уборку и навести чистоту. Вот уж не думала, что от общественных деятельниц в доме столько мусору и беспорядка!

Все силы матушки уходили на благотворительность. Она собственноручно разливала бедным школьникам похлебку. Собирала по домам поношенную одежду, чтобы одеть голытьбу. При этом ее нисколько не интересовало, есть ли у наших детей горячий суп, не износилась ли их одежонка. Несмотря на значительные доходы от папенькиной аптеки, нам подчас не хватало на жизнь, ибо уйму денег матушка тратила на то, чтобы снискать всеобщую хвалу и признание.

Ее любовь к папеньке носила тот же характер публичности, который был присущ ей во всем. Тайны супружеского ложа выставлялись на всеобщее обозрение в стихах и рассказах, печатавшихся затем в различных журналах. Благодаря матушкиным литературным трудам, где изображались нежность, сила чувств и страстность папеньки Ярослава, весь городок был посвящен в подробности их интимной жизни.

Хотя свободного времени для мужа матушка почти не находила, она все же успела подарить ему сына, которого родила где-то на пути с собрания «Кружка ревнителей красоты» в «Объединение для материальной поддержки и экипировки невест-бесприданниц». По воле матушки мальчику дали имя Цтибор. Я радовалась новому братцу, но одновременно понимала, сколько забот у меня прибавится.

Поначалу папенька Ярослав делал попытки удержать матушку дома. Нежно упрекал ее за чрезмерную страсть к общественным делам. Давал понять, что желал бы видеть ее рядом с собой и обмениваться с ней мнениями. Несколько раз она подчинялась его настоятельным просьбам, и всегда это становилось причиной ссор, которые привели впоследствии к распаду нашей семьи.

Началось все с того, что однажды вечером матушка Красава прочла папеньке Ярославу главу из своего нового романа. Папенька слушал внимательно, следя за облачком дыма, поднимавшимся от сигары. Окончив чтение, матушка предложила ему высказаться.

Папенька энергичным жестом снял жилет, но не произнес ни слова. А когда матушка потребовала ответа, уклончиво заметил:

— По одной главе трудно судить… Написано довольно искусно, однако… не кажется ли это тебе чуточку банальным, дорогая Красава? Надеюсь, твой роман не предназначен для печати…

Не нахожу слов, чтобы описать все, что за этим последовало. Матушка побагровела, потом посинела. Потом упала в обморок. Когда же с помощью всевозможных капель нам удалось привести ее в чувство, она с покорным видом улеглась в постель и стала ожидать смерти. Но не умерла, а начала принимать визитеров, приносивших ей апельсины и цветы. Матушка очищала апельсины от кожуры и разговаривала слабым голосом христианской великомученицы, которую тяжко оскорбили, но которая не помнит зла.

Папенька ходил по дому с виноватым видом и пытался вымолить у матушки прощение. Но не тут-то было — она вздымала руки и восклицала:

— Прочь от меня, чудовище! Ты разбил мое счастье!

Люди останавливали папеньку на улице и укоряли:

— Нехорошо, пан Башта, нехорошо обижать супругу. Ведь она святая женщина!

Тем не менее матушка вскоре поднялась на ноги и преисполнилась прежней энергии. Свое выздоровление она ознаменовала тем, что перевернула полку с посудой. При виде папеньки она всякий раз кричала: «Не позволю себя оскорблять!» — и запускала в него каким-нибудь предметом. Особенно побаивался папенька ее романов: они были довольно увесисты и при метком попадании заставляли его охать от боли.

Папенька был не слишком высокого мнения о своей физической силе и потому предпочел перебраться в аптеку. И только когда матушка уходила из дому, крадучись возвращался к нам, чтобы поиграть с детьми.

Даже на улице он не был гарантирован от нападений матушки Красавы. Встречая его, она высовывала язык и дразнила:

— Ха, модернист!

Тогда папенька Ярослав решил прибегнуть к «духовному оружию». Он основал литературно-критический журнал, на страницах коего почти исключительно занимался анализом матушкиного творчества. Подвергая ее книги насмешливой критике, он предлагал читателю не тратить на них драгоценного времени и обвинял матушку в преднамеренном оглуплении народа. Но и Красава не сдавалась. С помощью своих друзей и приверженцев она тоже начала издавать журнал, главным объектом нападок которого, как и следовало ожидать, стал папенька. Его произведения всячески поносились, их называли антинародной, импортированной, чуждой любому чеху макулатурой, сам же автор обвинялся в том, что получает деньги от прусского короля за преднамеренное оглупление народа к великой радости извечных врагов наших.

Я была глубоко опечалена этими событиями. Поведение родителей тревожило меня. Я пыталась их помирить, но оба и слышать об этом не хотели. Ничего не добился и Людвик, приезжавший по моей просьбе, дабы прекратить распри. Я видела, как надвигается на нашу семью новое горе. В особенности возмущала меня своим нескромным поведением матушка.

С некоторых пор она начала одеваться так крикливо, что обращала на себя всеобщее внимание. Носила костюмы и платья какого-то невероятного покроя, от их пестрых расцветок рябило в глазах. Шляпа, насаженная на вершину башнеобразной прически, являла собой плод болезненно-возбужденной фантазии.

Стоило матушке показаться на улице, как двери всех домов отворялись и на порогах появлялись любопытные женщины. Даже невозмутимые старики, вынув изо рта трубки, в изумлении таращили на нее глаза. Озорники мальчишки бегали за матушкой и кричали:

— Госпожа Мода! Госпожа Мода!

Так это насмешливое прозвище и осталось за матушкой Красавой.

Но это было еще не самое страшное. Окончательно она подорвала свой авторитет, открыто и вызывающе завязав роман с обер-лейтенантом Вильгельмом Шаршоуном.

Обер-лейтенант интендантской службы Вильгельм Шаршоун прибыл в наш городок, когда вследствие полученного ранения был уволен на пенсию. Он свалился с лошади, зашиб голову, и это обстоятельство так подействовало на его психику, что он был признан негодным к несению военной службы. Выйдя в отставку, он поселился в нашем городе, где прежде жил его отец, после которого он унаследовал довольно большое и богатое имение. Однако имение отставного обер-лейтенанта не интересовало, он препоручил хозяйство старому опытному управляющему, а сам праздно проводил время, прогуливаясь по улицам города. Бренчал шпорами на вечерних променадах и, покручивая крашеные усы, приставал к девушкам. Он снял просторную квартиру на площади и поселился там со своей экономкой Барборой и денщиком Яхимом. Впрочем, будучи характера замкнутого и чудаковатого, он ни с кем в городе не сошелся. Как он познакомился с Красавой, для меня и по сей день остается загадкой. Известно лишь, что с некоторых пор они стали гулять под ручку, не обращая ни малейшего внимания на сплетни. Пани Барбора, с которой я близко сошлась, жаловалась мне, что матушка Красава полностью подчинила себе обер-лейтенанта. Ее визиты все учащались, пока в один прекрасный день она совсем к нему не переехала.

— Какой позор! — плакала старая экономка, принеся мне это горькое известие.— Люди на нас пальцем показывают,— как, мол, это можно, с замужней-то дамой… Просто уму непостижимо! А она его прямо-таки оседлала и командует всем домом. Меня, верой и правдой служившую его отцу, угрожает лишить куска хлеба. Заступитесь хоть вы за меня, барышня!

Но что я могла поделать? Как-никак — я ее дочь, и не пристало мне учить уму-разуму собственную матушку. Стараюсь утешить Барбору, а у самой сердце кровью обливается. Это было для нас большим несчастьем и — увы! — за ним последовало другое, гораздо большее. Вскоре после описанных событий прибежал из аптеки молодой провизор, бледный от ужаса, и сообщил, что застал папеньку в лаборатории мертвым. Бедняга Ярослав не вынес свалившихся на его голову напастей и отравился. Добровольно ушел из жизни, не подумав, сколько сироток он после себя оставил!

XI

На похороны папеньки Ярослава съехалась вся наша семья и великое множество родственников. Погребальная процессия, казалось, не имела конца: когда катафалк въезжал в ворота кладбища, ее последние участники еще шли по городским улицам. Всеобщее сочувствие, свидетельствовавшее о любви к усопшему, несколько утешило меня в тот горестный час, тем более что мне представилась возможность снова повидать всех моих милых братьев и сестер. Наш Бенедикт, исполняя сыновний долг, организовал достойное погребение и отслужил панихиду; он приехал в фиолетовых брыжах, уже в звании декана и нотариуса епископства. Оказать папеньке последние почести прибыл и ротмистр Леопольд. Поддерживаемая Людвиком, я вела за руку маленького Ярослава. За нами шли Геленка с Губертом. Войтех тоже отпросился у своего хозяина. Он привез добрые вести: хозяин настолько ему доверяет, что назначил главным приказчиком. Беспокоило Войтеха лишь одно — осенью предстояло идти на военную службу. Я очень сокрушалась, что не могла приехать Бланка: несколько дней назад, как известил нас ее муж, она подарила ему дочку. Я порадовалась этому сообщению и уже с нетерпением ожидала момента, когда смогу расцеловать свою маленькую племянницу.

Однако все были неприятно поражены тем, что матушка Красава не явилась на похороны. Как я позднее узнала, она уехала с обер-лейтенантом Шаршоуном в горы. Это меня возмутило, и в гневе я обрушилась на отсутствующую матушку:

— Не желаю ее видеть,— заявила я Людвику через несколько дней после похорон.

Людвик ответил с укоризной:

— Нехорошо, сестра, так отзываться о матушке. Осуждать ее могут посторонние люди, но не собственные дети. Пусть в пылу юности она совершила неподобающий поступок. Но мы-то должны возблагодарить бога за то, что у нас есть мать, а не изгонять ее из дому. По крайней мере перед младшими сдерживай свое раздражение и не устраивай сцен.

Разумные слова брата принудили меня замолчать. Я почувствовала себя виноватой и решила никогда больше не бранить матушку.

— Гораздо хуже,— после долгих раздумий продолжал Людвик,— что я и сам не знаю, как теперь быть. Ведь так это продолжаться не может. Матушка Красава должна вернуться к своим детям.— Он насупил брови.— Слыхал я, она со своим… Они с паном Шаршоуном уже возвратились. Поеду к ним и серьезно поговорю с матушкой. Как вы думаете?

Мы его поддержали. Преподобный пан Бенедикт сказал, что возьмет переговоры с матушкой на себя: по его мнению, слово священника скорее смягчит ее сердце. Но Людвик высказался против этого, ибо слуге божию не следует ронять достоинство сана и переступать порог дома, где…— Людвик замялся, подыскивая подходящее выражение,— где союз мужчины и женщины не освящен церковью.

Свое намерение Людвик осуществил на другой день. Тщательно побрился, надел новый костюм и в наемной бричке отправился в деревню Пршим, в имение лейтенанта Шаршоуна.

Через несколько часов он вернулся мрачный и сердитый. На наши расспросы не отвечал и лишь к вечеру, немного успокоившись, поведал, что с ним приключилось. Матушку он встретил возле калитки. В простом крестьянском платье, с венком полевых цветов на голове, она шла и пела народную песню. Людвик тут же без околичностей предложил ей вернуться к своим детям. Матушка даже не пожелала его выслушать, гордо вскинула голову и, не произнеся ни слова, скрылась в доме.

Но Людвик не из тех, кто отступает перед первой неудачей. Он вошел во двор, где обер-лейтенант Шаршоун гарцевал на коне, пуская его то галопом, то рысью и выкрикивая различные команды. На брата он не обратил ни малейшего внимания. Лишь закончив свои упражнения и приказав увести коня, он соизволил, наконец, заметить Людвика и по-военному резко осведомился, чего ему тут надобно. Людвик объяснил суть дела и повторил свою просьбу. Вытаращив на Людвика глаза, обер-лейтенант вдруг заорал:

— Как вы разговариваете с офицером, вы… жалкий штафирка! Вон отсюда! Или я…

Опасаясь насилия, Людвик спешно покинул двор, а вслед ему все еще неслись брань и грубые выкрики.

Мы выслушали рассказ Людвика, не скрывая изумления и негодования. Тогда Леопольд, не сказав ни слова, встал, пристегнул саблю, накинул шинель и с сосредоточенным выражением лица направился к двери.

— Куда ты? — в один голос воскликнули мы.

— Уж я с ним договорюсь,— прозвучало в ответ.

Позднее от крестьянина той деревни я узнала подробности их встречи.

Появившись во дворе, Леопольд громко крикнул:

— Обер-лейтенант Шаршоун!

— Здесь! — послышалось из конюшни.

— Ко мне!

Шаршоун выскочил как ошпаренный, и, увидев ротмистра, рысцой бросился к нему, на бегу оправляя одежду.

Не добежав до Леопольда трех шагов, он вытянулся в струнку, отдал честь и по-военному отчеканил:

— По вашему распоряжению явился, пан ротмистр.

— В каком виде вы осмеливаетесь предстать перед старшим по званию, обер-лейтенант? — распекал его Леопольд, четко выговаривая каждый слог.

У обер-лейтенанта Шаршоуна затряслись колени.

— Прошу прощения, пан ротмистр, я не ожидал…

— Мол-чать!

И Леопольд обрушил на несчастного лавину слов. Голос его разносился по всей деревне, вызывая всеобщее изумление и страх. Он упрекнул обер-лейтенанта в недостойном поведении, позорящем честь офицера.

И закончил так:

— Жениться на пани Красаве. Прибыть в распоряжение семейства. О выполнении приказа доложить мне. Вопросов нет?

— Будет исполнено, пан ротмистр!

— Можете быть свободны!

Вскорости обер-лейтенант Шаршоун появился у нас со своей молодой женой. Брат Леопольд выслушал его рапорт о выполнении приказа, отдал несколько распоряжений и отбыл по месту службы. Людвик тоже уехал по своим делам. Осенью был призван в армию Войтех. Я от души желала ему попасть в полк, которым командовал Леопольд. Однако этого не произошло — Войтеха определили в Капошварский полк ^{71}. Но он не жалел об этом, надеясь повидать свет. Губерта мы отдали в гимназию. У него хорошая голова, и учителя сулят ему блестящую будущность. Да и остальные дети подрастают мне на утешенье. Клара начала посещать уроки танцев, и однажды я заметила, что она прячет от меня любовное послание. Разумеется, я ее пожурила, а самой было смешно. Со вздохом замечаю, как быстро бежит время, но постоянные хлопоты не позволяют подолгу предаваться раздумьям. Ведь есть еще и малыши, требующие неусыпных забот. Об их будущем я часто говорю с Геленкой, которая стала моей наперсницей и преданной помощницей во всех домашних делах. Эта скромная, милая девочка уверяет, что никогда не выйдет замуж и вместе со мной будет воспитывать младших братьев. О них мы с ней беседуем тихими вечерами, склонясь над кроваткой, где, утомленные детскими играми, улыбаются приятным снам Ярослав и Цтибор.

События, связанные с порой супружества отца Вильгельма и Красавы, относятся к самым удивительным в нашей семье. Я даже опасаюсь, что мой рассказ будет встречен с недоверием.

Отец Вильгельм происходил из рода потомственных военных. Офицерами были и его отец, и дед, некогда заведовавший складом амуниции в Брно. Говорят, даже прадед его служил в армии; кажется, он был штабным писарем, а затем содержал в Вероне таверну для солдат крепостной артиллерии. Воинственные предки и воинское воспитание повлияли на характер папеньки Вильгельма: в своем пристрастии ко всему, что связано с военной службой, он доходил до необъяснимых странностей. Для его наметанного офицерского глаза всякий пейзаж был полем брани. Холмики и пригорки становились высотами, звонница костела — подходящим пунктом для артиллерийского наблюдателя, наиболее значительные городские здания — опорными точками. Он проводил множество часов за чтением военных книг и ни на минуту не расставался с уставом. Грезил о войне и победах, чертил планы укреплений нашего городка, которому, по его мнению, в предстоящих военных операциях предназначалась немаловажная роль. Даже лошадь была для него не просто лошадью, а боевым конем. Батрачка, окапывающая свеклу, в его помраченном сознании превращалась в роющего окопы сапера.

Глянет, бывало, на стоящие вдоль дороги телеграфные столбы, решит, что это шагает отделение солдат, и громко командует: «Шагом марш! Направление — фабричная труба!» И ему кажется, будто телеграфные столбы по его команде качнулись, колонна заколыхалась на марше, он уже слышит, как лязгают, ударяясь о штыки, походные фляги солдат.

Не раз он пугал в лесу собиравших хворост женщин, громогласно обвиняя их в шпионаже. Его выходки всегда были неожиданны и зачастую становились источником всяческих недоразумений.

На наш дом он привык смотреть как на казармы, а на свою семью — как на гарнизон. Завел воинский распорядок, точно следя за выполнением устава имп.-кор. вооруженных сил.

Всех детей поселил в одной комнате, кровати заменил солдатскими койками, каждого поочередно назначал дневальным. Раздобыл горн, и Губерт трубил побудку, а по вечерам — отбой. Ровно в девять отец Вильгельм приказывал гасить в доме свет и в печах огонь. Лишь одна тусклая лампочка горела на лестнице, где кто-нибудь из членов семьи нес этой ночью караульную службу.

Вот, к примеру, как выглядел любой из наших дней в пору правления папеньки Вильгельма. Резкий звук горна пробуждает всю семью ото сна. Ночной караульный вихрем врывается в общую комнату, сдергивает с лежебок, не желающих расстаться с теплой постелью, одеяла и составляет список: кто хочет сделать во время утреннего рапорта какое-либо заявление, кто болен, у кого какие жалобы или просьбы. Затем весь гарнизон выбегает во двор, чтобы умыться холодной водой прямо из-под насоса и приготовиться к несению службы. За завтраком, черным кофе и куском хлеба каждый является в кухню со своей кружкой. Я — повар гарнизона, а по совместительству каптенармус и старший писарь.

После завтрака все снова выходят во двор, на получасовую утреннюю разминку. Ею руководит матушка, удостоенная звания субалтерн-офицера и помощника командира.

Потом появляется сам папенька Вильгельм, строго осматривает наши ряды и выводит отделение в поле, где учит маршировать сомкнутым строем, делать повороты и различные манипуляции с ружьем, разворачиваться в боевой порядок, нести караульную службу и маскироваться.

В одиннадцать часов — обед. Папенька неизменно следит, чтобы еда была сытной, но простой и ничем не напоминала домашнюю стряпню. После дневного отдыха — снова учения во дворе. Затем мы выстраиваемся, чтобы выслушать приказ по гарнизону, который обычно зачитывает матушка, а иной раз и сам папенька. Распределяются наряды, оглашается рацион на следующий день, делаются замечания и, наконец, нам сообщают о поощрениях и взысканиях. И лишь после этого те, кто не наказан, могут выйти на прогулку.

Разумеется, такой диковинный образ жизни вызывал в городе изумление. Стоило раздаться звукам горна, как все выбегали из домов и, раскрыв рты, глядели вслед марширующему семейству. Толпы зевак и гомонящей детворы сопровождали нас до учебного плаца. Кое-кто утверждал, что папеньку давно пора упрятать в сумасшедший дом. Но со временем страсти поулеглись, интерес к нашим семейным муштровкам погас, и они стали повседневной картиной, не нарушающей установленных в городе порядков.

Сама я переносила такой образ жизни с большим трудом. Привычки и взгляды пожилой женщины не вязались с этой странной смесью семьи и казармы. В письме, посланном Людвику, я жаловалась на папеньку и угрожала сбежать из дому, где тепло очага вытесняется леденящим уставом воинской службы. В ответном письме брат упрекнул меня в легкомыслии, его поучения укрепили мою поколебленную верность семье. Нет пристанища, кроме родимого дома, и место твое с братьями и сестрами — внушал он.

Однако мне показалось, что наши новые порядки его обеспокоили, к концу месяца он обещал нас навестить. И обещание выполнил. Приехав, Людвик всех оделил подарками. Чтобы продемонстрировать нам незыблемость отцовского авторитета, во время поверки он громко отрапортовал, что «явился в качестве гостя». Я пыталась оградить его от несения воинских повинностей. Не тут-то было! Утром ему вместе со всеми пришлось выйти во двор на разминку. Мне было жаль дряхлеющего брата, который так старался не отстать от других,— зато он заслужил папенькину похвалу. Вечером Людвик собрался на прогулку и доложил о своем намерении Губерту, несшему у ворот караульную службу, но смог покинуть дом лишь после строгого осмотра и наставлений, как вести себя на улице. Все время, пока Людвик гостил у нас, он проявлял усердие старого служаки, за что папенька даже обещал ему повышение. При этом на щеках Людвика выступил румянец радости.

В великом волнении ожидали мы под рождество приезда ротмистра Леопольда. Я не знала, как сложатся его взаимоотношения с отцом: неужели и Леопольд будет подчиняться установленной в нашем доме дисциплине? Конечно, он должен уважать волю отца. Но, с другой стороны, ясно, что тем самым будут попраны принципы воинской субординации: высший чин окажется в подчинении у низшего. Тут сталкивались два авторитета, отцовский и военный.

Я поделилась своими сомнениями с папенькой и заметила, что он тоже смущен и озадачен. Несколько дней он пребывал в глубокой задумчивости, решая этот затруднительный вопрос. Потом лицо его прояснилось: выход найден!

Отец велел позвать меня и четко объявил:

— Завтра для инспекторской проверки прибудет ротмистр Леопольд. Надеюсь, он застанет полный порядок. Смотрите же, если что будет не так — берегитесь!

С тем он меня отпустил.

На следующий день вся семья, выстроенная перед домом в идеально ровную шеренгу, ожидала появления ротмистра Леопольда. Брат должен был прибыть в пол-одиннадцатого, но будильник поднял нас в четыре. Все это время было посвящено учениям, каждый член семьи получил точное указание, как вести себя во время инспекторского смотра, что отвечать, если ротмистр пожелает задавать вопросы. Нервное напряжение росло и к назначенному часу дошло до предела.

Галопом примчались выставленные вокруг вокзала передовые дозоры и доложили, что ожидаемый гость прибыл. Всех нас словно током ударило. Когда показался ротмистр Леопольд, папенька скомандовал: «Смирно!» и вышел ему навстречу. Не доходя до гостя пяти шагов, он остановился и отрапортовал по всей форме. В сопровождении папеньки ротмистр, благосклонно улыбаясь, обошел строй и каждого спросил, нет ли жалоб. Мы отвечали громко и отчетливо, как было приказано. Только маленький Ярослав разревелся и успокоился лишь после того, как ротмистр достал из кармана шинели и протянул ему бисквит. Стараясь утешить мальчика, Леопольд взял его на руки; приласкал и Цтибора, и остальных братьев и сестер, порадовал каждого подарком.

Затем его повели в дом. Осмотрев все комнаты, он остался вполне доволен. Папенька просиял, с его лица исчезла озабоченность, мы облегченно вздохнули, и вся семья во главе с матушкой уселась за стол. Ротмистр Леопольд был ласков и много шутил. Папенька вежливо смеялся каждой его шутке и строго следил, чтобы никто не нарушал общего веселья. К гостю он почтительно обращался в третьем лице, в то время как тот ему дружески «тыкал». Только матушка казалась грустной, ибо уже три дня не получала увольнительной. Она отбывала наказание за небрежность в несении службы: заговорила, не дожидаясь вопроса вышестоящего лица. Однако по ходатайству гостя матушка была прощена.

Во всех прочих отношениях папенька был с нами добр и любил семью на свой грубоватый манер. Следил, чтобы дети хорошо питались, получали образование. Это была более или менее счастливая жизнь, тем паче, что доходы от довольно большого поместья избавляли нас от материальных забот. Одна лишь матушка страдала под гнетом воинской дисциплины; будучи натурой независимой и мечтательной, она не умела с ней смириться.

За нарушение устава она то и дело томилась под домашним арестом, что лишало ее возможности участвовать в общественной жизни. Папенька Вильгельм был врагом женской эмансипации, а к деятельности кружков и обществ питал недоверие. Вот почему матушка выходила из дому крайне редко, и вскоре все о ней забыли. В ее отсутствие просветительское движение в городе и тяга к образованию резко упали. Обыватели возвращались в трактиры и утоляли свой духовный голод картами да пустой болтовней.

На литературном творчестве матушки замужество также сказалось неблагоприятно. Крылья ее фантазии были подрезаны. Папенька оборвал ее смелый полет к высотам духа. За все время супружеской жизни она издала лишь одну книгу стихов и назвала ее — «В оковах» (1903); стихи эти были исполнены меланхолии.

Вместе с душой увядало и ее тело. Однажды матушка сильно простыла во время одной ночной операции. Она командовала дозором, который должен был разведать неприятельские позиции в районе высот за городом. Неожиданно припустил ливень и помешал завершению разведки. Вымокшие до костей и усталые, вернулись дозорные домой. У матушки поднялась температура, она слегла. На следующий день был призван доктор, констатировавший острое воспаление легких. Неделю жизнь матушки висела на волоске: жар снедал ее тело, а душу неотступно преследовали бредовые картины.

Днем и ночью дежурила я у ее постели. Матушка звала папеньку Ярослава, вела с ним оживленные беседы о литературе и искусстве. Порой она воображала себя председательницей какого-нибудь собрания и произносила возвышенные и сумбурные речи. Нужна была немалая сила, чтобы удержать ее в постели. Она яростно боролась со мной, пытаясь встать и уйти, называла меня вампиром и злой ведьмой.

К концу недели наступил кризис. Температура поднялась еще выше, сердце бешено колотилось, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Близилась катастрофа. И вот в один из теплых, солнечных вечеров ее душа отлетела туда, где нет ни литературы, ни кружков и где царит вечный покой.

Я закрыла матушке глаза и рапортовала папеньке о ее смерти. Обер-лейтенант Шаршоун спрятал лицо в ладони и зарыдал, за ним заплакала вся семья. С колокольни костела святых Косьмы и Дамиана раздался похоронный звон, извещавший горожан, что нет уже больше нашей матери Красавы.

Снова мы были сиротами.

XII

«Дорогая Гедвика,— писала мне сестричка Бланка,— я получила твое письмо, в котором ты сетуешь на злой рок: увы, наша матушка покинула нас в полном расцвете сил. Это тяжкая утрата для нашей семьи. Как я поняла из твоего письма, более всего заботит тебя необходимость найти для сироток новую любящую мать. Ты пишешь, что даже те девушки, которым уже не приходится выбирать, отказываются от брака с папенькой Вильгельмом, ибо в качестве супруга он приобрел крайне дурную репутацию. Огорчает меня и то, что усилия Людвика, изъездившего в поисках невесты всю округу и дававшего объявления в газетах, не увенчались успехом. Это и понятно. Ведь против него ополчились родственники покойной матушки, которые сильно преувеличивают отрицательные свойства папенькиной натуры. Кроме того, любовные истории нашего бывшего папеньки Ярослава, матушки Венцеславы и папеньки Рудольфа тоже бросают тень на семью. Как я понимаю, более всех мешает заключению брака старая тетка матушки Юлии, распространяющая суеверные слухи, будто над нашим домом витает смерть, безвременно унося каждого нашего отца и каждую мать.

Все это мне уже было известно, ибо подобного рода слухи доходили и до нашего лесничества. И вот я решила вам помочь. Ты знаешь, что я держу в доме служанку, которую зовут Боженой. Еще девочкой я взяла ее из сиротского дома, дала ей хлеб и работу. Здесь она обрела родной кров, я обучила ее всему, что должна знать и уметь каждая женщина. Поначалу она была нянькой, а позднее, когда дети подросли, я доверила ей все хозяйство. Она мне очень нравится. Тихоня, воды не замутит, словечка поперек не скажет, исполнит любое, даже невысказанное мое желание.

Когда я получила твое письмо, мне пришла в голову мысль, что Боженка была бы для нашего папеньки прекрасной супругой. Своего мнения у нее нет, ибо судьба приучила ее подчиняться чужой воле. Когда я посвятила ее в свои планы, она не противилась, только тихо заплакала. А потом говорит: „Если таково ваше желание, хозяйка, я его исполню. Хоть и трудно мне будет, ведь я привыкла к этому дому“. Я постаралась ее утешить и ныне извещаю, что ваша новая матушка уже на пути к вам. Надеюсь, папеньке она понравится, ибо на вид весьма привлекательна. Правда, она еще молода, но в браке быстро повзрослеет. Напиши мне тотчас, приехала ли Боженка и как принял ее жених.

В остальном не могу сообщить тебе ничего нового. Дети подросли и разъехались кто куда. Мы все здоровы, только муж страдает ревматизмом и ждет не дождется пенсии…»

Она появилась у нас, молоденькая и кроткая, и сразу завоевала наши сердца. Преданная нежность светилась в ее больших карих глазах. Вокруг головы была уложена тяжелая русая коса, какие носят девушки, привыкшие переписываться с подругами и хранить в молитвеннике фотографию любимой учительницы.

Чтобы придать Боженке более взрослый вид, я велела портнихе сшить ей к свадьбе длинную юбку. И поторапливала белошвейку, готовившую приданое.

А поскольку и папеньке Боженка очень понравилась, никаких препятствий к заключению брачного союза не было. Мы порешили, что на сей раз свадьба будет без всякой пышности. Гостей не звали, дабы пощадить чувства робкой и пугливой девушки.

Обряд совершался ранним утром. Перед выходом из дома я перекрестила и горячо обняла невесту. Наказала, чтобы она была примерной женой, слушалась мужа и учила деток добру. Мы с Людвиком поклялись защитить ее от любого обидчика.

Более всего я боялась, как бы папенька не начал изводить новую матушку своими воинскими причудами. Признаюсь, и тут я была приятно удивлена. Отец Вильгельм, заглядевшись в карие очи, позабыл и про устав, и про утреннюю разминку, и про всю военную службу. Целыми часами он мог просиживать дома, с восхищением глядя на свою женушку, проворно снующую по комнатам и тихо напевающую какую-нибудь песенку. Я тоже нередко любовалась ею и благословляла Бланку, подарившую нам такую матушку. Особенно я радовалась тому, что обрела в ней союзницу.

Отец Вильгельм так ее полюбил, что с восторгом относился ко всему, что она делала. Он сам научился хозяйничать и целый день хлопотал по дому, помогая и в уборке, и в приготовлении пищи. Тот, кто посетил бы нас в это время, мог застать такую картину: молодожены сидят друг против друга, он вяжет, она вышивает по канве. Потом глянут один на другого, улыбнутся, и руки у них сами собой опустятся. Обменяются поцелуем — и снова за работу. Он старательно отсчитывает петли, она слюнит и вставляет в иглу пеструю шерстяную нитку.

С наступлением осени в город приехал учитель танцев и открыл курсы. Я решила записать на них матушку — пусть получит удовольствие и усвоит приличные манеры. Мне хотелось, чтобы она преодолела излишнюю робость и знала все, что положено молодым девушкам.

Матушка собственноручно сшила себе бальное платьице, прозрачное и воздушное. На языке тогдашней моды оно называлось «принцесс». Подол украшали рюши, а на левом плече был вышит разноцветный кант. Я не могла на нее наглядеться. В этом платьице она была похожа на сахарную куколку. Я посоветовала ей по новомодному светскому обычаю чуточку припудрить личико. Себе я тоже сшила у портнихи новое платье из черной тафты, с кружевной кокеткой. Оно мне очень шло и было вполне прилично для дамы, сопровождавшей на танцы молоденькую девушку. Я не хотела отпускать матушку одну, тем более что папенька не мог быть ее партнером, ибо подагрические боли сделали из него узника, заключенного в четырех стенах своего дома.

Вместе с другими пожилыми дамами я сидела в ярко освещенном зале и наблюдала за танцами. Я гордилась матушкой, которая пользовалась неизменным успехом. Она переходила от кавалера к кавалеру. Стоило музыке заиграть, как к ней подскакивал какой-нибудь молодой человек и с элегантным поклоном приглашал на танец.

Я даже стала беспокоиться, как бы она не переутомилась.

— Ты не слишком разгорячилась, матушка? — спрашивала я, отирая с ее лба пот.

— Ни капельки, доченька,— отвечала она с задорным смехом, а тем временем новый кавалер уже уводил ее в круг.

Я заметила, что особенно увивается вокруг матушки Боженки некий молодой господин с черными усиками и поэтическими кудрями. Ростом он был невелик, но строен и гибок. Насколько я могла судить, он был очень интересным собеседником. На матушку он тоже произвел впечатление, в перерывах между танцами они под руку прогуливались по залу и беззаботно щебетали. Матушка была весела, и глазки ее сияли.

Я склонилась к соседке и спросила, указывая на молодого человека веером:

— Кто этот господин?

Та подумала и, прищурившись, ответила:

— Постойте… это, кажется, Гибиан, у которого магазин в Праге.

— Почему же он в нашем городе? — допытывалась я.

— Да ведь это молодой Гибиан, понимаете? Его отец, Ольдржих Гибиан, получил в наследство от своего родителя живодерню за городом. Старого-то живодера вы, наверно, знали?

Ага, теперь припоминаю. Я была поражена. Господи, как бежит время! Значит, у Ольдржиха уже такой взрослый сын?! У того самого Ольдржиха, с которым дрался наш Людвик… Я вспомнила, как Людвик собрался бежать с приятелем в Австралию и как Ольдржих их выдал, и засмеялась, представив себе двух мальчишек, швырявших друг в друга камнями.

Недолгим было счастье матушки Боженки с папенькой Вильгельмом. Их супружескую жизнь прервало горестное событие. Однажды ночью папенька, очевидно, под впечатлением дурного сна, встал с постели и хотел выйти во двор. Еще не совсем проснувшись, он поскользнулся и упал с лестницы. В тот же миг бедняга испустил дух.

XIII

Для семьи это было большим ударом. Однако постигшее нас горе несколько смягчилось надеждой, что матушка недолго останется вдовой. Пан Гибиан, еще при жизни папеньки часто бывавший в нашем доме, дал теперь понять, что имеет серьезные намерения. И действительно, по прошествии траурного года он попросил матушкиной руки. Мы не противились этому союзу, тем более что пан Гибиан пользовался репутацией порядочного человека, а его весьма доходное заведение гарантировало нам полный достаток.

И снова мы праздновали свадьбу, после которой молодожены со всей семьей переехали в Прагу. Мы поселились в просторном доме пана Гибиана. Неохотно расставалась я с родным городом, где пережила столько счастливых и грустных минут и где оставляла на кладбище длинную вереницу могил наших отцов и матерей, безвременно ушедших туда, откуда нет возврата…

С нами переехал в Прагу и старый пан Ольдржих, из-за преклонного возраста вынужденный отказаться от живодерни. Свои последние годы он решил провести у сына.

После ряда счастливо прожитых лет матушка подарила своему супругу двух деток, мальчика Виктора и девочку Каролину.

В Праге к нам зашел Людвик и очень обрадовался, узнав в своем дедушке соперника детских лет, сорванца Ольдржиха.

То были блаженные минуты, когда окутанные легким летним сумраком оба старика сидели на лавочке перед домом и беззубыми деснами пережевывали воспоминания детства. На руках у Людвика сидела Каролинка, дедушка Ольдржих держал на коленях Виктора.

— А помнишь, дедушка,— спросил Людвик,— как я однажды разбил у вас окно?

— Еще бы не помнить! — добродушно улыбаясь, отвечал старец.— Оба мы были порядочные разбойники, и я, и ты, мой мальчик…

XIV

Знойный июньский день тысяча девятьсот четырнадцатого года. Улицы большого города скорбны и пустынны. Лишь изредка увидишь пенсионера в черном сюртуке, который бредет куда-то мелкими шажками, постукивая палкой, или старуху с молитвенником. В пропыленном сквере над детскими колясками засыпают няньки. Вот прошла группа солдат в блестящих касках и грубых башмаках.

Папенька с маменькой, взяв старших детей, отправились на прогулку, а мы с дедушкой Ольдржихом приглядываем за малышами. Около кучи песка копошатся Виктор и Каролинка, лепеча что-то нежное и беззаботное. Из сада перед соседней ресторацией доносятся звуки военной музыки. Это какое-то общество отмечает свой юбилей, в честь которого организована лотерея и игра в кегли на премию.

Вдруг пронзительное пение труб и бренчание тарелок смолкли. Наступила зловещая тишина. Я выглянула в окно: повсюду группами собирались чем-то взволнованные люди. В этой мертвой тишине меня охватило мрачное предчувствие, я вышла из дому, желая узнать, что случилось.

Вернулась я с недоброй вестью: в Боснии убит наследник престола эрцгерцог Франц-Фердинанд ^{72}. Говорят, его вместе с супругой застрелили какие-то дурные люди. Услышав ужасную новость, дедушка Ольдржих молитвенно сложил руки и прошептал: «Это не к добру!»

Не люблю вспоминать кошмарные дни, последовавшие за этим известием. Горе и страдание обрушились на нашу землю. Грянула буря, разметавшая людей по всему свету, как жалкие соломинки. Снова вижу толпы мужчин в неуклюжих серых шинелях. Женщины и дети осаждают казармы. Звуки горнов замирают в воздухе, и все вокруг охвачено каким-то бессмысленным восторгом. Один за другим проходят поезда, из вагонов, увитых гирляндами цветов, доносится дикий рев пьяных солдат.

Война ворвалась в нашу семью и опустошила ее. Первым ушел от нас папенька. Мы провожали его на вокзал под звуки военного оркестра; вместе с нами за маршевой ротой бежало множество женщин и детей. Он поднялся в вагон, помахал нам рукой, поезд тронулся… И папенькa словно в воду канул.

А уже через несколько дней мы провожали Войтеха. За отворотом солдатской шапки — дубовый листок, в глазах слезы: он плачет и дожевывает пирожок из того запаса, что я напекла ему в дорогу. Единственное, что нас утешало, это его назначение в полк, которым командовал полковник Леопольд.

Весь четырнадцатый год ждали мы окончания войны. Газеты приносили сообщения о великих и славных победах. Но раненые, заполнявшие больницы, школы и все общественные здания, рассказывали, как они днем и ночью бежали перед несметными полчищами русских.

К рождеству мы получили сообщение, которое нас обрадовало. Нас официально извещали, что папенька попал в плен. Впервые за все это время мы глубоко вздохнули: значит, избавился от военной службы! И надеялись на его скорое возвращение.

Но наступил год тысяча девятьсот пятнадцатый, а конца войны все еще не было видно. По-прежнему идут из казарм к вокзалу воинские колонны, но толпы провожающих значительно поредели. Все меньше и тех, кто ликует при виде каждой маршевой роты и сует проходящим солдатам подарки. Цены на товары заметно возросли. Пришлось ввести карточки на муку и сахар, ибо из-за недостатка железнодорожных вагонов подвоз их весьма ограничен. Мужчины жалуются, что не могут достать некоторых сортов табака.

Год тысяча девятьсот шестнадцатый. В армию берут тех, кто отродясь не подлежал призыву. Маршевые роты состоят из старых бородатых ополченцев и юношей, лица которых еще покрывает первый пушок. Дамы-благотворительницы раздают солдатам открытки полевой почты и спички, на двух солдат — коробок. Из нашей семьи призывают одного мальчика за другим. С витрин исчезают товары, за продуктами нужно часами выстаивать в очередях. Количество наших неприятелей не убывает, а растет: все новые и новые страны объявляют нам войну. Суровая нужда стучится в каждую дверь. Все заботы о хлебе насущном ложатся на нас, женщин. Матушке Боженке удалось получить место кондуктора в пражском трамвае, форменная одежда ей очень к лицу. Бланка, муж которой сторожит в Боснии мосты, служит в городском магистрате по снабжению.

Год тысяча девятьсот семнадцатый. У меня полная сумка бумажных денег и металлических двадцатигеллеровиков — но я ищу, где бы раздобыть немного молока для маленьких. В воскресенье мы ходили с торбами по деревням. Где встречали запертые ворота, где на нас спускали собак, но в одном хозяйстве мы все-таки выменяли бритвенный прибор и картину на куль манной. Только на вокзале его реквизировали жандармы. Дети не ходят в школу, потому что в классах нетоплено, и родители посылают их красть уголь. Сигары можно достать в писчебумажном магазине, а мясо — в табачной лавке. Люди приторговывают кто как может: меняют обувь на муку, пианино на мешок сахарного песку. Товар меняется на товар. А женщины, у которых нет ничего, предлагают себя за кусок пайкового хлеба.

Год тысяча девятьсот восемнадцатый. Нашего соседа застали, когда он поедал солонину, и негодующая толпа учинила над ним расправу. На фронт отправляют глухих, хромых и горбатых. Офицеры стыдливо прячут глаза, когда ведут на вокзал роту убогих калек. Людвик боится, как бы и его не забрили; говорят, дойдет очередь и до семидесятилетних. Пропала Геленка. Три дня ее не было дома, потом я нашла ее у одного торговца. Она плакала и говорила, что за любовь тот посулил ей довоенный отрез на платье. Я сломала зонтик о голову этого негодяя. Он кричал и угрожал пожаловаться куда следует. Но не пожаловался, потому что сам, будучи дезертиром, боялся полиции.

Мы уж думали, война никогда не кончится, как вдруг однажды на улице поднялась суматоха, с вывесок начали срывать жестяных двуглавых орлов, и настала революция ^{73}. Наши союзники приехали налаживать с нами торговлю, навезли консервов, какао и овсяных хлопьев. Прибыла и французская военная миссия, вызвав всеобщее восхищение синими мундирами с золотыми галунами.

Через Красный Крест мы получили печальное известие, что наш папенька Гибиан умер в Уфе. Должна сознаться, это даже не слишком нас поразило: в ту пору мы привыкли к смерти.

Недолгим был траур матушки Божены. Папенька не успел глубоко затронуть ее сердца, а тут она нашла новую любовь. Ей понравился один французский офицер, по имени Гастон д’Эсперей. Где она с ним познакомилась, мы так и не дознались. Пришла и как бы мимоходом сообщила, что уже замужем. Даже не спросила нашего согласия, а когда мы ее за это упрекнули, ответила, что нынче так принято…

XV

Я совсем состарилась. Ничего не понимаю. Все, что я с детства привыкла уважать, рухнуло. Былые ценности утратили смысл и обветшали. Чем старше женщины, тем короче их юбки. В общественных местах дамы появляются одни, без мужчин. Коротко стригут волосы и кичатся мальчишескими прическами. Матушка тоже не устояла перед новой модой. На уме у нее не хозяйство, а одни лишь танцы да развлечения. И курить научилась, как мужчина. Будь она моей дочерью, я бы… Но она моя мать, и потому я ничего не говорю, только молча страдаю. Видно, близится конец света.

Папенька Гастон приходит к нам точно в гости. Нас, детей, вовсе не замечает. Ему и невдомек, что он должен своим отцовским словом наставлять нас на путь истинный. Людвик все собирается напомнить папеньке Гастону о его родительских обязанностях, но вынужден отказаться от этой затеи, ибо не владеет французским языком, да и видится с папенькой слишком редко. До нас дошли слухи, будто папенька часто появляется в обществе с балериной по имени Лилиан Дауер. Она танцевала в варьете, привлекая публику своим необычным видом и исполнением. Говорили, будто она выступает почти совсем обнаженная, но я в это не верю. Думаю, что женщина не способна пасть столь низко, так забыть о нравственности и религии, чтобы выставлять свое тело на освещенной сцене. Меня поразило то, с каким равнодушием приняла матушка известие о папенькином увлечении. Услышав о его измене, она только рукой махнула и холодно улыбнулась.

В конце двадцатого года случилось событие, внесшее в нашу семью невероятное смятение: неожиданно вернулся папенька Гибиан, давно объявленный мертвым. В довершение бед он привез с собой супругу Авдотью Родионовну, на которой женился в дальневосточном городе Харбине. От их брака родились мальчики Николай и Илья и девочка Марфа.

Я встретила их с противоречивыми чувствами. Конечно, я радовалась, что папенька вернулся с этой ужасной войны живым. Но теперь перед нами возникал сложный вопрос: кого считать настоящим отцом — пана Гибиана или месье д’Эсперей? Пан Гибиан был папенька давний, довоенный. С другой стороны — официально он лишился всяких прав, поскольку был объявлен умершим. Матушку Авдотью я приняла с уважением, как подобает дочери. Но посоветуйте мне, кому я должна отдать дочернюю любовь — матушке Авдотье или матушке Божене?

К счастью, папенька Гибиан сам понял сложность нашего положения и решил добровольно уступить права отцовства Гастону. Он переехал со своей семьей в деревню, и там, мертвый для нас и для государственных учреждений, начал новую жизнь.

Жестокий грипп, с необычайной силой обрушившийся на всю планету, унес множество жизней. Его жертвой стала и наша дорогая матушка Божена. Утром она вернулась с танцев и почувствовала себя плохо. Я просила ее лечь, но она не послушалась и вечером снова отправилась танцевать — настолько захватило ее необузданное стремление урвать от жизни все, что можно. Эта мысль, по моим наблюдениям, не давала покоя большинству людей. Матушка потеряла сознание в объятиях своего партнера. Безжизненное тело, охваченное жаром, привезли к нам какие-то чужие господа во фраках. Так и не придя в себя, матушка Божена через несколько часов скончалась.

XVI

Вскоре после описанных событий папенька Гастон довел до нашего сведения, что вступил в брак с балериной Лилиан Дауер. Одновременно он сообщил, что прикомандирован к французскому посольству в Буэнос-Айресе. Вся семья сопровождала молодоженов до порта Шербур. Там, сердечно с нами простившись, они вступили на корабль. А мы плакали и махали белыми платочками, пока пароход не скрылся за горизонтом…

Мы плакали и горевали, что безжалостный корабль увозит наших дорогих родителей в чужие края, но Людвик утешил нас мудрым словом — мол, мы еще должны благодарить бога за то, что избежали горестной судьбы стольких сирот, так и не познавших родительской ласки.

А год спустя почтальон принес нам письмо, содержавшее радостные вести. Матушка Лилиан подарила своему супругу сыночка Мануэля и дочурку Долорес. Я все собираюсь к ним съездить, но никак не могу решиться. Упрекаю себя за черствость, за отсутствие родственных чувств. Как же так, ведь у меня есть братец и сестрица, а я до сих пор не собралась навестить их, полюбоваться ими! Впрочем, когда погода установится, я непременно отправлюсь в путь. Больше откладывать нельзя, люди осудят…

Теперь, когда много лет спустя я пишу эти строки и вспоминаю, какое впечатление произвели на меня парадные покои в доме Жадаков, мне хочется поразмышлять над стилем жизни наших дедов и прадедов, отводивших гостиным весьма почетную роль.

В те далекие времена гостей принимали в склепах, обставленных мягкой мебелью и переполненных семейными тайнами, и забавными, и грустными, заставляя вдыхать затхлый запах священных реликвий, тонувших в полумраке за тяжелыми плюшевыми гардинами.

— Обратите внимание, маэстро, на этот столик в арабском стиле — он из настоящего черного дерева и богато инкрустирован слоновой костью,— говорил мне пан Гимеш. Я подошел к стене, увешанной миниатюрами и силуэтами.

«Боже ты мой,— подумал я,— сколько поколений наших поэтов находило священные источники вдохновения в домашних гостиных! Пусть говорят что угодно, пусть над святынями наших отцов и дедов потешаются какие-нибудь архитекторы-молокососы или новомодные гусыни редакторши,— я должен выступить в их защиту. По ним можно было судить о рекордах, достигнутых семейством на жизненном пути; о них свидетельствовали развешанные медали областных выставок; там стояла мебель, доставшаяся по наследству; попадались и антикварные вещи. Короче говоря, гостиная, даже и загроможденная всяким хламом,— это настоящая поэзия интерьера. Одинаково трогают душу, вызывая ностальгическую грусть по прошлому, и силуэт балерины из папиросной бумаги, и четки, освященные папой, и бабушкино ожерелье из настоящих дукатов. Тебя может взволновать замусоленный игрушечный медвежонок, а граненая хрустальная ваза оставить совершенно равнодушным. Гостиная прежде всего для семьи. А свидетельницей скольких событий была она! Здесь, отвечая гостеприимством на гостеприимство, принимали председателей суда и директора гимназии с супругой; здесь какой-нибудь адъюнкт, младший помощник лесника или сахаровара, просил руки хозяйской дочери. Здесь же их и благословили. В этой же гостиной был свадебный пир, и здесь же при свете восковых свечей лежала в гробу наша дорогая, незабвенная бабушка…»

— Секретер, который вы сейчас видите, маэстро, сохраняется в память о дедушке доктора Жадака. Это великолепный образчик столярного искусства. Я покажу вам остроумную систему потайных ящичков,— сказал пан Гимеш, сунул куда-то вверх ключ и открыл передний ящик…

«Неужели люди,— размышлял я,— окончательно потеряли всякую способность создавать патетически-приподнятую, таинственно-мистическую атмосферу в своих домах и гостиных? Разве обязательно казаться каждому таким, каков ты есть на самом деле, каким тебя сотворил создатель? Чувство собственного достоинства бросают нынче кошке под хвост. Вспомним, каким благородным ореолом окружали себя наши предки, какое уважение внушала мужественная декоративная борода по пояс, гордая, истинно патриотическая осанка, величественные, как у священнослужителя, жесты, неторопливая походка. И все это, кропотливо воспитывавшееся веками, наше поколение разрушило своими ухмылками; несчастных предков погнали к цирюльникам, и те лишили их даже компромиссных козлиных бородок, начисто выбрив им щеки. И почетные отцы семейства ^{86} превратились в моложавых папочек с круглыми животиками, способных лишь зарабатывать деньги да судить футбольные состязания.

Да, все теперь подвергают развенчанию, освобождают от всяческих иллюзий и предрассудков и — да простит меня всевышний! — огрубляют».

Но тогда, в гостиной у Жадаков, мы еще довольно долго стояли в углу перед целой коллекцией шитых золотом деревенских головных уборов, расписных полотенец и окантованных рамочками документов фамильного архива пани Мери из сельского рода Декертов из Драсова.

Пан секретарь объяснил мне, что вплоть до второй половины восемнадцатого века Декерты были почтенными земанами ^{87}. И утверждать, как это делает некий специалист по родословным, что предки пани Жадаковой были крепостными у драсовского феодала, графа Пертольта из Гардека,— вранье чистой воды. Этот фрукт, не постеснявшийся взять гонорар, разглагольствовал на эту тему в корчме у Шамалика и показывал свои выписки, из которых следовало, что некая девица из Декертов, родив внебрачного ребенка, была в 1742 году выставлена к позорному столбу, а прадед пани Мери схлопотал от сборщика податей двадцать пять горячих…

— Вы представляете, маэстро, как рассердилась пани Мери! Она сразу же пригласила другого специалиста, и он, изучив архивы, доказал, что Декерты испокон веков были свободными людьми и что фамилия их французского происхождения — от Decré, и что их предки во время Тридцатилетней войны переселились в Чехию из Бельгии, куда об этом сразу же послали запрос! И действительно, в Малине ^{88} был обнаружен род Декре, патрицианская семья, прославившаяся производством гобеленов. Из этого рода вышел даже один бельгийский кардинал. Впрочем, с корреспонденцией, касающейся родословной пани Мери, вы можете познакомиться сами. Она вот в этой шкатулке, обитой бархатом.

— Все это весьма любопытно, пан секретарь, и я постараюсь выбрать время…

— Пани Мери будет очень рада. Ведь ее родословная ни в чем не уступает родословной ее супруга, наоборот, в чем-то даже превосходит. Жадаки, вплоть до третьего поколения, были всего-навсего лишь сапожниками.

Теперь оставалось только осмотреть всякие вещицы, расставленные на полированных полках вдоль всей стены.

— Лучше с этой стороны,— посоветовал пан Гимеш.

Я опять покорился и стал рассматривать богатую коллекцию дельфтских тарелок ^{89}, кубков из рога, окованных серебром, множество граненых бокалов. Пан секретарь для пущего эффекта зажег где-то незаметно спрятанные лампочки.

— Красиво! — сказал я.— Настоящая сокровищница!

Когда, ступая шаг за шагом, мы пришли опять на место, откуда начали осмотр, пан Гимеш осторожно снял с полки маленький серебряный колокольчик с золотой ручкой.

— Этот председательский колокольчик союз промышленников нашего города преподнес отцу пана доктора к шестидесятилетию. У него такой приятный звук — попробуйте сами, маэстро!

Я взял колокольчик, потряс им. На весь дом зазвенел пронзительный, кристально-чистый голосок.

Пан Гимеш положил его на место и сказал:

— А теперь присядем вот сюда!

Я последовал и этому призыву.

Не прошло и нескольких секунд, как дверь отворилась и, запыхавшись, с приветливой улыбкой вошла невысокая коренастая дама, пани Жадакова.

— Милости просим, маэстро, это чудесно, что вы приехали, я очень рада!

Я приложился к ручке.

— Мы так ждали вас! Мой муж мечтает с вами познакомиться — он сейчас придет. Садитесь, прошу вас,— показала она на банкетки.— Садитесь, пожалуйста, маэстро! И вы, Гимешек! Как хорошо, что вы встретили маэстро. Вы, конечно, взяли такси?

— Нет, милостивая пани, пан Поспишил куда-то уехал, а Щтянтейский отсыпается после ночи!

— Боже мой! — запричитала пани.— Разве так можно! Простите, маэстро, я вынуждена прямо при вас сделать внушение Гимешеку, иногда это совершенно необходимо, хотя мы с ним и большие друзья,— почему же вы мне не позвонили? Я бы попросила машину у приматора Гержманского, это ведь тоже очень культурные люди.

— Но ведь пани Гержманская…

— Поверьте, мне так неприятно! Простите нас, маэстро!

— Ничего, ничего, милостивая пани, это пустяки,— сказал я любезно.

— Совсем не пустяки! Вы шли пешком, как какой-нибудь нищий. Как будто мы не знаем, как принято в обществе! Это ужасно!

— Главное, что маэстро приехал! — сказал пан Гимеш.

— Разумеется, мы так рады. Чувствуйте себя как дома. Ах, пардон, пардон,— вскричала она вдруг резким, пронзительным голосом,— вы обедали? Я сейчас же велю накрыть на стол!

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, сударыня, я поел в поезде, в вагоне-ресторане, и поел превосходно: взял телятину под соусом. И стоит совсем недорого,— вдохновенно врал я, ибо съел лишь то, что обычно подают в чешских поездах: ломтик пражской колбасы да три соленых рогалика. И все!

— Ну, так я рассчитываю на ваше общество за ужином. Мне будет очень приятно!

— Это мне будет очень приятно, сударыня!

— Скажите, маэстро, над чем вы сейчас работаете? Я много читаю, но всегда хочется чего-нибудь оригинального — я в восторге от ваших книг, и мой муж тоже, а он очень и очень разборчив. Вчера у него весь день было прекрасное настроение и ночь напролет он читал ваши книги. «Я так смеялся,— сказал он утром,— хотелось бы с этим умником познакомиться поближе!» И мы, дорогой мой, договорились: он пригласит вас на полдник, а я на ужин,— закончила она и незаметно нажала кнопку электрического звонка, спрятанного под крышкой стола.

— А сейчас хотя бы коктейль и сигары!

Слова ее меня расстроили.

«Невелика честь,— думал я,— прослыть сочинителем балаганных фарсов да рассказиков для „Юмористического календаря“! ^{90} Надо этому положить конец. Не хватает еще, чтобы меня считали юмористом!»

Мнение о супругах у меня складывалось самое нелестное.

«Попадись мне только на глаза, я тебе покажу! Будешь знать, как смеяться над моими сочинениями…»

Честно говоря, я прямо кипел от злости.

Тут двери распахнулись, и вошла горничная, толкая столик на колесах, уставленный всевозможными ликерами, коробками с сигарами, мундштуками и трубками. Там была табакерка с табаком, несколько золотых пепельниц и даже горящая свеча в тяжелом старинном подсвечнике.

— Прошу вас, если вы курите,— любезно предложила пани Мери, и на ее правой руке радужным фейерверком засверкали бриллиантовые перстни. Потом своими необычайно маленькими ручками с крашеными ноготками она усталым жестом поправила прическу, ряды тщательно уложенных трубочек и завитушек, и провела кончиками средних пальцев по лбу, вискам, щекам и — обратно.

«Ага, чтобы ни одной морщиночки,— догадался я,— несколько легких массирующих движений!»

Я стал прислушиваться к ее словам. Она что-то быстро говорила об отсутствии культуры в этом городе, я время от времени подавал голос, поддакивая. Она жаловалась на свое заточение в провинции, речь ее текла плавно, она говорила без запинки, будто монолог свой уже успела выучить наизусть, часто повторяя его перед слушателями.

— Я решительно заявляю, маэстро, я еще и еще раз утверждаю, что в нашем городе совсем нет культурных людей — не правда ли, Гимешек? Ги-ме-шек! Проснитесь же наконец!

— Совершенно с вами согласен, милостивая пани,— дернулся головой секретарь и поднял брови.

— У нас полное бескультурье, одни пересуды да сплетни…

— Истинно так,— с жаром подхватил секретарь.

— Вы читали Андре Дасье?

— Нет, сударыня!

— Непременно прочтите. Это поразительно, как тонко он показал в романе «Обманутая» страдания незаурядной женщины, вынужденной жить в провинции. А роман Маргариты Штрёль ^{91} тоже не читали?

— К сожалению, не читал, я и имя это… не…

— Я вам дам. Интересно, что вы скажете. Она утверждает, что женщина тоже имеет право на любовь. Вы мне потом напишете, хорошо?

— Конечно, сударыня!

— Ах! — вздохнула дама, ей явно было тесно в наглухо застегнутом платье, и, набрав побольше воздуха в легкие, заговорила опять.

Я уже слушал вполуха, ибо стал следить за ее жестами и манерой говорить.

Хоть лет ей было уже немало, она производила впечатление хорошенькой фарфоровой куколки, обожающей трубочки с кремом. На пухлом, как бы покрытом белой эмалью лице не было ни одной морщинки. Но от меня не укрылось, что она бреет усики.

Слушая непрерывно текущую речь, полную резких оценок и категорических суждений, спорить с которыми было явно бесполезно, я все более и более удивлялся. Лицо ее ничего не выражало, решительно никаких чувств. Ни один мускул не дрогнул в поддержку бурному потоку слов, произносимому пронзительным и резким голосом.

Черные глазки, погруженные в мясистые подушечки щек, смотрели на меня, не мигая. Они отражали голубоватый свет окон с таким ледяным блеском, будто были безжизненными стекляшками, вставленными в узкие отверстия, окаймленные накрашенными ресницами под неестественно высокими и тонкими дугами бровей такой правильной формы, какую не изобразил бы своим циркулем ни один чертежник.

Я подивился и пришел к выводу, что подобная манера говорить выработана при помощи упорных тренировок перед зеркалом, а лицо дамы старается сохранять поистине китайскую невозмутимость, чтобы не было морщинок ни на лбу, ни на щеках, ни вокруг глаз. Потом я понял, что во всем этом есть и более глубокий смысл. В своем туго затянутом черном платье из тонкой шерсти с искусственной розой на внушительной груди она походила на автомат. Но каменное выражение лица, неестественные кукольные жесты, манера говорить действовали подавляюще, очень скоро превращая собеседника в скромный клубочек ниток у ее ног.

Я чувствовал, что и я уже валяюсь где-то внизу, не говоря уже о пане Гимеше.

Он сидел рядом, походя на ненужный моток шерсти, на свернутую пожарную кишку, на пришибленного добермана, на немощную человеческую развалину. Голова его поникла, мысли витали где-то далеко-далеко, руки бессильно повисли, а глаза тупо смотрели на ковер.

Дама по-светски потянулась к сигаретам в серебряной коробочке.

Я вскочил, поднес горящую свечу.

Она затянулась, выпустила дым и, устроившись поудобнее на банкетке, положила ногу на ногу, быстро заговорив в таком темпе, что уже почти ничего нельзя было разобрать.

Приподнявшаяся юбка открыла ножки, похожие на две алебастровые колонны в шелковых кремовых чулках и лакированных туфельках с высокими ремешками, которые превращали подъем ноги в два пухлых пирожка.

Меня осенило: да ведь это говорящая восковая фигура из музея Гревена ^{92} или манекен из магазина готового платья!

Ну конечно, конечно же! Да она просто создана для столичной жизни. Прага, Берлин, Париж, Рим — вот ее настоящее отечество. После свадьбы она встала на колени перед мужем, умоляя переехать в Прагу. Ах, она готова была бежать из дома или броситься в пруд Подлоугак,— впрочем, неизвестно, может быть, еще так и будет. Но где бы ни нашла она свой конец — в кровати или в пруду, она взяла с мужа клятву, что на всякий случай он велит пронзить кинжалом ее сердце.

— Но переменим тему, маэстро! Вы, конечно, были в Александрии?

— Нет, не был.

— А в Испании?

— Тоже нет.

— Ах, Альгамбра ^{93}, это что-то потрясающее! А в Норвегии вы были? — вопрошали смешно приподнятые дуги бровей.

— Нет, не был, сударыня.

— Жаль, Норвегия прямо-таки создана для вас, для вашего пера. Полярное сияние! Избранное общество на корабле! Я познакомилась там с румынским боярином Тоцилеску, он такой необыкновенный: такая обходительность, безукоризненное отношение к дамам! Да, нашим мужчинам до него далеко, а особенно, в этом городе.

Теперь я уже слушал в четверть уха. Голова моя поникла. Я чувствовал, злясь на самого себя, как сознание покидает меня, уши превращаются в перепончатые крылышки, голова становится совсем легкой, готовая вот-вот оторваться и улететь.

Какое-то время я еще боролся с собой. Но не прошло и минуты, как рядом с пани Мери Жадаковой сидело два безголовых мужских туловища.

— …и я надеюсь, маэстро, что вы здесь не в последний раз. Вы приедете опять и поможете поднять наш культурный уровень, не правда ли, Гимешек? Ги-ме-шек! — топнула пани ножкой.

Секретарь проснулся, сложил губы бантиком, и, сделав глубокомысленное лицо, с воодушевлением воскликнул:

— Конечно, конечно, милостивая пани, маэстро опять приедет, и мы поднимемся на Клучак!

Вслед за ним проснулся и я, и громким, проникновенным голосом произнес:

— С превеликим удовольствием!

— Очень хорошо,— успокоилась дама.— Приезжайте, маэстро, как к себе домой, как к родным! — В голосе ее послышалось удовлетворение от успешно выполненной миссии. Она как подобает встретила и приняла гостя.

Только теперь, окончательно придя в себя, я понял, почему колючие черные глазки все время пристально смотрели на мои башмаки.

С подошв в этом натопленном рыцарском зале отпали кусочки льда в виде крошечных козлиных подковок, постепенно превращаясь в грязные лужицы на чистом персидском ковре.

Пани Мери встала, подошла к камину, взяла серебряный совок со щеточкой, украшенной великолепной чеканкой, и, подойдя ко мне, сказала:

— Поднимите ноги, маэстро!

Я повиновался. Обхватив колени руками, я сотворил из себя нечто вроде колыбельки. Быстрыми и ловкими движениями, будто она всю жизнь только этим и занималась, дама собрала мокрую грязь на совок и, заметив, что на костюме моем пепел от сигареты, поднесла серебряную лопаточку, чтобы я мог его стряхнуть.

— Вы запачкались, маэстро,— сказала она и провела щеточкой по моей спине,— теперь все в порядке! А сейчас, надпишите свои чудесные книги и увековечьтесь в нашем семейном альбоме!

По голосу чувствовалось, что она устала.

— Вы знаете, книготорговец пан Вашата посылает нам всю художественную литературу в двух экземплярах. Один — для меня, а другой для мужа! Это содействует развитию нашей культуры!

Я осторожно открыл старинный альбом в кожаном переплете с золотым тисненым орнаментом в стиле ренессанс. На первой странице красовались автографы Ригера и Браунера, помеченные 1881 годом. Дальше следовали подписи Иречека, Главки, Сметаны, Галека и Фибиха с нотным изображением нескольких тактов марша из «Мессинской невесты» ^{94}. Там было множество автографов разных политических деятелей и поэтов. Был даже Врхлицкий ^{95} со стихами, прославляющими искристое вино из домашнего погребка Жадаков.

Я закрыл альбом, но пани Мери была начеку.

— Поставьте вашу подпись, маэстро! Никаких исключений! Вы тоже когда-нибудь будете знаменитостью. Вот перо, прошу вас!

Я полистал в конце альбома. Последней расписалась чешская филармония. Скромненько начертав свою фамилию в уголке тоненькой странички, я стал сочинять подписи к книгам.

— Меня зовут Мери, а моего мужа Отомар,— сказала она, хоть я ее об этом и не спрашивал, и отошла в дальний угол, где размещалась коллекция трубок дедушки Жадака, начав что-то деловито обсуждать с паном Гимешем.

Занимаясь своим делом, я иногда улавливал обрывки шепота.

— Да, конечно, это можно, а как со вторым? Ради бога! Гимешек! Бегите к Кадлечку, наверное, у него что-нибудь можно достать: ливерную требуху готовят по четвергам, а если нет, пусть сделают специально. Потом зайдите ко мне.

— Все, сударыня! Я кончил! — сказал я, поднимаясь с рыцарского кресла.

Двери резко распахнулись, и торопливо, большими шагами вошел необыкновенно высокий худой человек. Он молча подал руку и стал смотреть на меня сквозь золотое, криво сидящее на носу пенсне.

— Мой муж,— сухо бросила пани Мери, продолжая шептаться с паном Гимешем.

«Странно,— подумал я, отвечая на сердечное приветствие доктора Жадака и продолжая трясти его руку,— странно, что именно здесь, в доме, где царит образцовый порядок и строгие правила хорошего тона, где все подчинено законам красоты, мне приходят в голову всякие грубые сравнения с животными!»

Вот, судите сами! Я был настолько поглощен этим возникшим передо мной громадным скелетом, которого я все еще держал за руку, что и не заметил, как пан Гимеш змеей выскользнул из комнаты.

И правда! Этот верзила, выше меня на добрых три головы, чем-то напоминал старую, высохшую клячу, которая, как бы повинуясь взмаху бича, взвилась на дыбы, с трудом пытаясь удержаться в этом положении.

И у этой человекообразной лошади на морде сверкало золотое пенсне.

«Да я тебя, брат, прямо боюсь»,— подумал я и улыбнулся, продолжая разглядывать этот нескладный торс, на котором сидел продолговатый, будто специально сплющенный лошадиный череп, обтянутый коричневой кожей. Под носом и на подбородке торчала рыжая давно не бритая щетина, а на голове вместо волос росла могучая грива.

Этот странный человек улыбнулся, и мне показалось, что это норовистая кобыла оскалила зубы.

Пока мы стояли, рассматривая друг друга, я мысленно произнес целый монолог, обращенный к нему: «Ну, парень, каков! Тебе бы встать на четвереньки, да? Вижу, что спишь ты, не раздеваясь. Иначе, почему так измят твой сюртук? Ясно, спишь ты в одежде, вон у тебя вся спина в перьях! Глядите-ка! Из кармана торчит голубой платочек с узелком, галстучек съехал набок, а воротник пристегивается кнопочками, как у пенсионеров. Подумаешь, оригинал! Далеко ты упал от яблоньки — от своего щеголеватого отца и красавицы маменьки, далеко укатился ты от родового дуба — от своего почтенного дедушки в накрахмаленном воротничке! Да, чертовски круто обошлась с тобой мать-природа».

— Я пока прощаюсь с вами, маэстро,— сказала пани Мери, подойдя к нам.— Теперь вы во власти моего супруга. Отомар, не забудь показать пану Йону все,— я подчеркиваю,— все!

Доктор Жадак кивнул, при этом тело его изогнулось, как тополь перед бурей, открыл дверь в коридор и хриплым, низким голосом произнес:

— Пхррошу!

Это было первое слово, которое я от него услышал.

Шагая по темному коридору за покачивающейся фигурой этого странного человека, я заметил, что к левому плечу он приставил правую руку, в которой было круглое зеркальце.

«Какого черта ты там высматриваешь? — подумал я.— Меня, что ли, иду ли я за тобой?»

Я невольно оглянулся.

В дальнем конце коридора маячила приземистая фигурка, освещенная светом бокового окна. Пани Мери наблюдала за нами. Она приветливо помахала рукой.

Доктор Жадак распахнул дверь в ванную:

— Пхррошу!

— Только после вас!

— Пхррошу, пожалуйста!

Мы оказались в просторной комнате, выкрашенной белой масляной краской. У стен стояли две вцементированные в пол и выложенные белоснежным кафелем ванны со сверкающими кранами, водонагревателем и телефоном. Над каждой ванной висела клетка из переплетенных трубочек с отверстиями, к которым вели резиновые шланги.

«Ага, вот оно что! — сообразил я, бегло осмотрев это сложное на первый взгляд сооружение.— Ты влезаешь голый в ванну, нажимаешь кнопку, с потолка на тебя опускается клетка. Задергиваешь прорезиненные занавески и получаешь душ для любой части тела, любой силы и температуры, непрерывный или прерывистый, так называемый шотландский, нежный, поглаживающий, или резкий и колючий».

— Пррошу, пожалуйста, сигарету! — доктор Жадак протянул мне поцарапанный, как у какого-нибудь каменщика, портсигар, где за сморщенными, некогда желтыми резинками, едва держались самые дешевые сигареты.

Я закурил.

Доктор Жадак сел на стопку верблюжьих одеял, лежащих на кушетке, выгнул шею, откашлялся и громко зевнул.

Мне было не по себе. Надо было что-то сказать.

«Хорошо бы,— подумал я,— произнести панегирик в честь этой поистине королевской ванны. Осматривать дом и при этом равнодушно молчать — невежливо по отношению к хозяевам. Ведь тебе для того и показывают, чтобы похвастаться да выслушать комплименты!»

Я перестал рассматривать всякие краны и краники и, обратившись к этому странному субъекту, слегка растянувшему свои пухлые губы, что должно было означать улыбку, заговорил с воодушевлением:

— Пан доктор, нет слов! Я видел много ванных комнат, но такое вижу впервые. Здесь есть от чего прийти в восторг. Представляю, скольких денег вам это стоило! Вот вы приходите из суда, смертельно усталый после процесса над убийцами или преступными матерями, или расстроенный, что проиграли дело в высших инстанциях и лишились, несмотря на весь свой авторитет, гонорара, спокойно запираетесь в этой комнате и, когда вам заблагорассудится — хоть ночью, хоть среди бела дня, садитесь в ванну. Потом вы поворачиваете рычажок, открываете кран, и сразу же вас охватывает теплая благодать: вода ласкает вас нежно, как возлюбленная, она улучшает кровообращение, разогревает суставы и приносит всему телу необыкновенное облегчение. И вы будто заново родились, очистившись от всякой мути вашей неблагодарной профессии. Потом вы растираетесь вот этими вот мохнатыми полотенцами, одеваете махровый халат, ложитесь на диванчик, накрываетесь мягким верблюжьим одеялом, и вашу душу охватывает райское блаженство, и вы готовы воспарить в небеса…

Поскольку доктор Жадак, устремив на меня добродушный и чуть насмешливый взгляд, слушал очень внимательно, не перебивая и только еще больше растянув свои негритянские губы, я продолжал в том же духе:

— Ну конечно! Такая ванная — это торжество культуры! Один мой друг, известный архитектор, сторонник нового конструктивистского стиля двадцатого столетия, сказал, что у народа, у которого на каждую тысячу человек приходится наибольшее число ванн, есть шанс повести за собой мир. И он прав, господин доктор! Да разве Рим добился бы мирового господства, если бы не его великолепные Каракалловы термы? ^{96}

Тут, похоже, его терпение иссякло. Он смял сигарету, встал, ласково потрепал меня по плечу и повел к дверям.

Сначала он осторожно повернул ручку, высунул голову в коридор и огляделся.

Сразу же после этого мы вышли.

Пани Мери все еще стояла в конце коридора.

Доктор открыл двери другого, еще более интимного помещения, потеснился, уступая мне дорогу, и пророкотал:

— Пррошу!

«Все ясно! — подумал я.— Комфортабельный дом Жадаков просто-таки идеально соединяет под одной крышей старинный рыцарский зал с самыми современными удобствами. И такое сочетание исторических достопримечательностей с достижениями технического прогресса очень даже целесообразно. Мы не должны отставать от цивилизованного мира, и в то же время должны оберегать все то ценное и прекрасное, что оставило нам прошлое. Наши деды и прадеды умели показать благообразный фасад своего бытия — салоны и гостиные, украшенные макартовыми цветами ^{97} да картинками с альпийскими видами, но что представляли собой подобные помещения? Вспомнить стыдно! Да здравствует эпоха, которая так заботится о бытовых удобствах! Слава ей, трижды слава!»

— Знаменательно,— стал я уже вслух развивать свою мысль,— что технически совершенное оборудование подобных помещений пробивает себе путь в нашу все еще отсталую, правда, лишь в этом смысле деревню! Вы — подлинный пионер цивилизации! Вперед, сквозь дебри и чащи!

Тут я вспомнил многих своих пражских знакомых, построивших себе комфортабельные виллы на Баррандове, в Трое, в Страшницах или На Бабе ^{98}. Они и знать не знают, что такое настоящие салоны. Дома их имеют уже иные, вполне современные визитные карточки.

Стоит прийти к ним в гости, как они сразу же ведут вас в уборную!

И у Жадаков я заметил всевозможные технические новшества. Я опробовал сливной бачок новейшей конструкции, под названием «Ниагара», или «Миссисипи», или что-то в этом роде. Тронешь хромированный рычажок — и сразу же с оглушительным шумом низвергается целый водопад. Эта энергия! Этот напор! И идеальная чистота без всяких там традиционных щеток! Но что я вижу! Да ведь это настоящая жилая комната, отделанная под орех, с кафелем и гладким голубым сиденьем, вокруг которого стены обшиты японской соломкой. А у сиденьица, не высоко и не низко, чтоб руке было удобно, пристроен фарфоровый ящичек с мягкой туалетной бумагой, изящной пепельницей и книжной полочкой, где стоит несколько романов — чтобы даже здесь, не теряя драгоценного времени, духовно обогащать себя.

Покинув этот роскошный кабинет, мы прошли по коридору налево, остановившись возле корзины с войлочными туфлями.

— Переобуйтесь, пожалуйста,— сказал доктор и снял свои башмаки.

Потом он нажал ногой на какую-то кнопку у порога, раздался скрип, дверь приоткрылась, и мы вошли в детскую. Только когда доктор опять наступил на медную кнопку и дверь закрылась, я заметил, что она без ручек и открывается с помощью электромотора.

Худенький подросток, с завязанным горлом, по имени Адамек, и миниатюрное созданье женского рода по имени Евочка, оба в черных очках, сидели на полу, покрытом линолеумом, и играли в кубики. Увидев нас, они, как по команде, поднялись и, встав рядышком, поздоровались по-французски:

— Бонжур, месье!

Гувернантка в белом халате с поклоном сказала:

— Гутен таг!

Потолок и стены детской были покрыты белой масляной краской, как в операционной. Окна без перекладин и занавесок, чтобы ничто не препятствовало проникновению благодатных солнечных лучей, струили яркий свет, усиленный лампами горного солнца, низвергавшего свое чудодейственное сияние на детей, игравших посреди комнаты.

Гувернантка выключила рефлекторы.

Волоча ноги в шлепанцах, я поспешил к ней, собираясь поздороваться за руку.

— Bitte vielmals um Verzeihung [65] — сказала она на своем родном языке, подняв ладони, как бы отстраняясь, и улыбнулась. У нее было молодое, не по возрасту бледное лицо.

— Aus hygienischen Gründen — nicht wahr? [66] — сказал я, сообразив что к чему.

— Jawohl, Herr Meister! [67]

Я посмотрел на доктора, который стоял рядом с видом полнейшего равнодушия. Ухмылка исчезла с его лица, и нижняя губа отвисла, как у сонного мерина.

Хорошо вышколенная гувернантка стала рассказывать о достоинствах этой детской, начав с пола, покрытого линолеумом, который, как было доказано одним ученым, доктором Леманом, способствует быстрой гибели всех бактерий.

Пригласив меня поближе подойти к окнам, она пояснила, что вместо стекол в них вставлен плексиглас, который пропускает ультрафиолетовые лучи, способствующие выработке витаминов в организме.

Глядите, пожалуйста! Да ведь это настоящие школьные парты, оснащенные к тому же всевозможными рычагами, и педалями, и никелированными колесиками, чтобы у детей не было искривления позвоночника. И на каждой парте отточенный на точилке карандаш и золотое перо: стоит протянуть руку — и упражнение напишется само собой.

А сколько в этом углу дорогих игрушек! Куклы, железная дорога, машинки!

— Les lunettes! [68] — крикнула гувернантка детям, с любопытством устремившим на меня две пары темных стекол. Дети послушно сняли их со своих носиков, бережно отложили в сторонку и опять согнулись над своими кубиками.

— Стены, окна, полы, мебель, игрушки, sehr geherte Herr [69], ежедневно подвергаются дезинфекции,— поясняла гувернантка.

Я подошел к изящным весам, которые позволяют установить прибавку веса у детей, потом к ингалятору — на случай, если бы у мальчика или у девочки заболело горлышко.

А вот железный шкаф, выкрашенный белой краской, как в поликлинике, да еще с красным крестом на матовом стекле.

Мне показали пузырек с йодом — вдруг бы ребенок порезался; баночки с гормональными препаратами, бинты, гоффманские капли — если бы разболелся животик; присыпки, коробочки с пургеном для нормализации стула; пинцеты — не дай бог, в глаз попадет соринка.

Стоя у окна, откуда вся комната была видна как на ладони, я увидел, как доктор Жадак, согнув в три погибели свою фигуру, опустился на корточки на расстоянии нескольких шагов от детей и, обнажив лошадиные зубы в улыбке, вытянул костлявые руки к сыночку Адамеку и доченьке Евочке.

Дети прервали игру и растерянно стали смотреть на отца — они как будто не были уверены, что он не причинит им вреда.

Первой опомнилась девочка. Изобразив на бледном личике какое-то подобие улыбки, она сделала к нему несколько шагов. И в ту же минуту в соседней комнате скрипнул паркет.

Воспитательница испуганно оглянулась и, увидев, что Евочка, улыбаясь, идет к отцу, а Адамек имитирует его нескладную позу, подскочила к доктору Жадаку и зашептала умоляюще:

— Nein, nein, Herr Doktor, bitte, nein! [70]

Дети так и не посмели дотронуться до отца, который был — чему я охотно верю — рассадником всевозможных микробов.

Доктор Жадак выпрямился, подошел к окну, сунул руки в карманы и, повернувшись к нам спиной, неподвижно простоял так все время, пока мы были в детской.

Я невнимательно слушал пояснения гувернантки о том, что руки являются главным разносчиком всяческой заразы и поэтому несколько раз в день дети должны мыть их патентованным мылом «Уран»,— вы чувствуете? — радиоактивным урановым мылом, очень полезным при борьбе с кожными паразитами.

— Au revoir! [71] — попрощались дети, когда доктор, наступив на кнопку, открыл дверь.

В коридоре нам попалась горничная.

— Хозяйка уже ушла? — тихо спросил доктор Жадак.

— Да, сударь, в городскую управу.

— Пррекрасно!

По молчаливому соглашению мы уже не стали так внимательно осматривать остальные комнаты — супружескую спальню с лепным потолком в стиле рококо и гарнитуром цвета слоновой кости, столовую в духе ренессанс и готический музыкальный салон, где стояли концертный рояль, виолончель в футляре и вдоль всей стены — орган с деревянной резьбой, жестяными трубочками и местом для органиста на возвышении.

— Это вы играете?

— Я не игрраю!

— Значит, пани Мери?

— И она не игррает.

— А кто же тогда играет?

— Никто не игррает.

Больше я этого невежу ни о чем не спрашивал.

Я подумал о детях Жадаков.

Кто завидует богачам, что столы их ломятся от яств, что спят они в теплых, мягких постелях, что живут они в роскоши, кто думает, что в этом счастье, тот, по сути дела, совсем не знает людей: ни тех, кто ходит в шелках, ни тех, кто одет в рубище.

Крестьянской девушке Марженке фортуна выделила из своего рога изобилия дом со всеми удобствами, над которым трудилась целая армия архитекторов, продумывая все до мелочей, чтобы все было в полном порядке — надежно и удобно.

Создать такой комфорт — совсем не просто. Должна быть некая организующая сила, умная голова, которая бы знала, чего хочет, и, не считаясь с расходами, строила бы уютное гнездышко для новобрачных, которое бы пришлось им по душе. Чтобы кто-то нашел там свое счастье. Кто же именно? Марженка, крестьянская девушка из деревни Драсовки!

Представляю, как вошла она в этот дом, глазам своим не поверив! И как ей пришлось привыкать к комфорту, учиться обхождению со всеми этими вещами, учиться жить среди них. Представляю, каким терпеливым и добрым учителем был пан новобрачный. Он все показал, все объяснил своей молоденькой жене, сам — на свою голову! — обучил ее языкам, истории, литературе, изящным искусствам и философским наукам. Влюбленные — самые талантливые педагоги, и никто не сравнится с ними в изобретательности и терпении. Сколько на земле влюбленных — столько и прекрасных педагогов, не подвластных ни земским школьным советам, ни министерствам. Если супруг — врач, жена очень скоро начинает взирать на людей, как медик; если он электрик — ловко вертеть выключателем; если археолог — она овладевает мироощущением археологов; если он купец, чрезвычайно быстро развиваются ее врожденные коммерческие способности; если он специалист по классической филологии,— она на следующий же день после свадьбы твердо знает, что есть колонны дорические и есть ионические; если муж историк, то прекрасное создание без запинки выложит вам все о Перикле, Августе, Кроке, Воене ^{99} и других исторических личностях.

Все-то она сразу же поймет и всем овладеет.

И только специалисты по чешскому языку, орфографии и стилистике, да еще — географы, обычно теряют время даром, пытаясь обучить возлюбленных своим наукам. Женский мозговой аппарат к ним абсолютно не приспособлен.

Учебный период длится год, от силы два, и сменяется полной капитуляцией супруга.

«Так было и здесь, именно так, а не иначе,— все больше укреплялся я в своем мнении,— дом этот, с его комфортом, могла создать только большая любовь. Сообразительная Марженка дополнила свое образование путешествиями в дальние края и переименовала себя в Мери». И тут-то я наконец понял причину ее неудовлетворенности жизнью, понял, почему она на коленях умоляла супруга переехать из этого города куда угодно. Ведь здесь плевать хотели на ее благородное имя «Мери», ведь для всех она осталась Марженкой из Драсовки. Начинать жизнь заново можно только на новом месте. С чего это вдруг ромашку станут считать орхидеей! Здесь не забыли ее происхождения — и это терзает душу женщины. И ничто не может ей помочь: ни три шкафа элегантнейших нарядов, ни сундук умопомрачительных шляпок, при виде которых все дамы Чехии и Моравии готовы умереть от зависти. Не помогают ни роскошная ванная, ни машина, ни парочка красивых детей, ни муж-добряк. Она страдает, нервничает, она чувствует себя несчастной!

Молча, неподвижно стояли мы с доктором Жадаком в зимнем саду, среди пальм.

«А хуже всего другое! Эта женщина руководствуется строгими правилами гигиены, а дети ее выглядят, как бескровные восковые ангелочки, как бестелесные неземные пушинки. Почему не ходят они в школу? Почему все время болеют? Почему к ним то и дело зовут университетских профессоров-медиков из Праги? Видимо, от переизбытка всяких благ их жизненная энергия слабеет. Да, именно так! Дом этот не дает своим обитателям дышать свежим ветром, дождем и метелями. Вместо здоровой земной пищи он пичкает их медикаментами. Дети превратились в химические соединения, а надежный каменный дом, лишенный семейного уюта и тепла,— в мрачную и холодную тюрьму. От радости кудри вьются, в печали секутся. А радости-то здесь и не хватает…»

Мы находились уже в последней, угловой комнате правого крыла, и я догадался, что наша экскурсия окончена.

— Пррошу! — доктор толкнул боковую дверь и посторонился, давая мне пройти. Мы оказались на застекленной веранде, тянувшейся вдоль всей задней части дома. Она выходила в грустный, предвесенний сад с голыми корявыми деревьями. За ними виднелись домишки предместья, а дальше — поля с белыми пятнами снега, горы, поросшие лесом, и вершина Клучак, окутанная туманом.

Я стоял и смотрел.

«Страсть пани Мери к порядку вполне объяснима. Ведь у нее же дети,— размышлял я, взяв предложенную сигарету.— Дети! Если бы все пустить на самотек, повинуясь извечным компромиссам между зовом природы и требованиями человеческого общежития, то сразу же после рождения первого ребенка она бы захлебнулась в домашней работе. Какого труда стоит положить все на свои места! Только кончишь уборку, а уже детишки снова переворачивают все вверх дном во имя естественного беспорядка и первозданного хаоса, стремясь к тому, чтобы все было перепачкано и ободрано, разорвано и перерыто, чтобы, как муравьи по лесу, по дому расползались бы крошки, грязные следы, чтобы дверные ручки были липкими от меда, а полы заляпаны жиром и чтоб под крышкой пианино валялись шкварки. Вещи вокруг детей горят синим пламенем, сгорая от бесцеремонного с ними обращения. Они способны уничтожить все — дерево крепчайших пород, металл, не поддающийся ржавчине, мрамор и камень, который не в силах были разрушить даже целые геологические эпохи. Все трепещет от страха перед детьми — трескается посуда, убегает молоко, ломаются ложки, перья, карандаши, бьются хрустальные вазы: ничему не сносить головы! У почтенных предков на портретах вдруг вырастают под носом усы, семейный альбом превращается в коллекцию незрячих физиономий, а позолоченный самовар, подарок великого князя,— в нелегальный ночной горшок. Все летит кувырком из-за этой удивительной детской энергии, направленной на жадное познание предметного мира, которое просто-таки немыслимо без того, чтобы не разобрать и не заглянуть во внутрь, чтобы не испытать материю на прочность, ломая ее и круша, вытягивая и откручивая. Поэтому лишь в бездетных семьях все вещи выглядят как новенькие, будто только вчера их расставили по местам и ни разу к ним не прикасались».

Мы смяли окурки и, затолкав их в горшок с пеларгониями, молча двинулись по веранде.

«Но ведь и бездетные супруги,— продолжал я размышлять,— не так уж и бездетны. Парадокс состоит в том, что именно в бездетных семьях обычно бывает великое множество детей. Нет им числа, и женщина там работает не покладая рук. Прямо не знает, за что хвататься! Ее главный ребенок, который стоит четверых, это — муж. Он весь, с головы до ног, требует заботы. Надо заботиться о его носках, о шляпе, на которой все время появляются жирные пятна; о его чувствительном желудке, страдающем от резей; о его крепком, целительном сне. Заботиться, чтобы он вовремя принимал ванну и менял носовые платки и чтобы не простужался. Муж бездетной женщины — это тот же ребенок, чистенький и ухоженный как куколка, предмет ее материнской гордости. За ним следует целая толпа детей неодушевленных, но требующих, пожалуй, еще большего внимания. Только ничего не смыслящий в жизни человек может подумать, что бездетная женщина не знает, куда себя девать от скуки. Каких забот, например, требуют одни только волосы! Их надо мыть, красить в цвет пакли, делать перманент, ежедневно укладывать. Сколько надо вложить ума, души, терпения, если хочешь, чтобы эти капризные детки тебя слушались. А лицо, а маникюр, а белье, которое так и норовит удрать со своих полок в шкафу, как школьник с урока! А всякие там капризные платочки, туфельки, обожающие грязь и естественный беспорядок, кухонная посуда, которую хлебом не корми, дай только вымазаться подгорелым жиром. А варенья, что страдают от плесени, а печь, что дымит, как нахальный подросток! Их целые сотни, слабых, беззащитных детей, что тянут к ней свои руки, требуя любви и внимания. Они толпой окружают свою мамочку, виснут на ней, снятся во сне, увязываются за ней на лекции о Китае или Туркестане, на концерты, где мамочке не сидится спокойно, потому что она тревожится о своих покинутых сиротках. И неудивительно, что она нервничает от стольких материнских забот. И какое ей дело до Туркестана? Кто, хотел бы я спросить, кто посмеет ее упрекнуть, что она избегает экскурсий и не любит загородных прогулок, не любит с тех самых пор, когда ее вместе с мужем,— а оба были в новых весенних костюмах,— застала гроза, и они пришли домой промокшие до нитки, грязные, простуженные. Что может быть хуже для такой дамы!

Но пани Мери? У нее ведь двое живых детей! Нет, здесь что-то не то!..»

Погруженный в свои мысли, я очень невнимательно слушал пояснения четвертого по счету сопровождающего, которым теперь стала пожилая кухарка в поварском колпаке и белоснежном кружевном переднике, встретившая нас в кухне.

Как только мы вошли, она сразу же принялась рассказывать об аппарате для варки черного кофе, о кухонных комбайнах, которые перемалывают, крошат, дробят, о миксерах для приготовления теста и взбитых сливок, о преимуществах электрических плит и решеток для поджаривания отбивных, бифштексов, тостов, о способах приготовления в доме Жадаков pommes frittes [72] по рецепту знаменитого Булана.

Спускаясь с доктором на первый этаж, я вспомнил высказывание Гоббса ^{100} о собственнической психологии: владение теми или иными ценностями дает собственнику приятное чувство превосходства над другими людьми.

Когда мы оказались перед входом в адвокатскую контору, где начиналась лестница в подвал, доктор Жадак, о чем-то поразмыслив, хрипло произнес:

— Внизу у нас пррачечная, центральное отопление и рразные кладовые!

Мы посмотрели друг на друга.

Я махнул рукой, мол, «бог с ними», и сказал:

— Но мне хотелось бы посмотреть то место, где замурована монахиня, согрешившая с молодым егерем.

— С егеррем? — переспросил доктор Жадак и с иронической готовностью показал на вход в канцелярию:

— Пррошу!

Мы прошли через две темные комнаты, наполненные стуком пишущих машинок.

— Господин доктор, подпишите пожалуйста,— догнала нас старообразная барышня в очках.

— Я скорро веррнусь!

Оказавшись в последней комнате конторы, мы через ржавую дверь,— ею, видно, пользовались очень редко,— вышли в боковой коридорчик, заканчивающийся наглухо закрытыми воротами, из-за которых доносился уличный шум, шаги и голоса прохожих.

Выбрав из связки ключей самый маленький — от английского замка — доктор открыл обитые жестью двери какой-то кладовой, впустил меня внутрь и сказал:

— Сейчас прриду.

Я оказался в двух крошечных комнатенках, где вдоль стен со свисающими паутинами стояли книжные полки. Они доходили до самого потолка, почерневшего от сажи и грязи. Стертая побуревшая картина конца 80-х годов прошлого века, грубые половицы некогда коричневого цвета, застеленные драными выцветшими ковриками, умывальник с отбитыми краями, старый диван необыкновенной длины, из которого торчали клочья соломы, деревянная доска на козлах, заваленная кипами книг и бумаг и призванная служить письменным столом, диплом юриста под разбитым стеклом на стене — все это свидетельствовало о том, что я находился в личной резиденции доктора Жадака.

Деревянный топчан с мятым, давно не стиранным покрывалом и разбросанными одеялами, немытые чашки, оставшиеся от завтрака, куски черного хлеба и колбасные очистки, горящая печурка в углу комнаты — все это говорило о том, что доктор Жадак здесь спит, завтракает, ужинает, сам убирает за собой и сам себе готовит еду. Сам он и затопил перед тем, как подняться наверх. Ведь не случайно его рука, которую он протянул мне, здороваясь, была в саже.

Почувствовав внезапное облегчение, я с удовольствием потянулся.

«Браво! Каждый женатый человек нуждается в таком вот интеллектуальном свинюшнике, где он сам себе хозяин!»

Я закурил, взяв со стола дешевую сигарету, и начал рассматривать стеллажи, где в полном беспорядке стояли и лежали книги эпохи национального возрождения, старые юридические журналы, номера «Светозора» ^{101}, словари и газеты, тома беллетристики на разных языках, экономическая и философская литература — все это было рассовано по полкам как попало и где попало.

Я выхватил кипу бумажного хлама — оттиски, брошюрки, газетные вырезки, старые каталоги, прейскуранты на саженцы и письма.

«Ай-ай-ай, оказывается пан доктор размышляет над проблемами философии права и ведет переписку с целым миром!»

Измазанными пальцами я приподнял крышку одной из многочисленных коробок.

Шишки, опять шишки. Семена хвойных деревьев.

Мне попалась растрепанная половинка моего собственного сочинения. Темпераментный читатель с такой силой подчеркивал слова и строчки, что страницы рвались под грифелем карандаша. Поля испещрены восклицательными знаками, знаками вопроса, всевозможными пометками, язвительными замечаниями, многие места перечеркнуты.

«С чем вас и поздравляю!» — сказал я сам себе.

В эту минуту щелкнул замок и дверь стремительно распахнулась.

— Серрдечно вас прриветствую,— сказал пан доктор, взяв меня за обе руки и сильно, до боли, сжав их. Он весь как-то преобразился, воспрял духом и стал бегать взад-вперед, меряя своими саженьими шагами комнату и до хруста в пальцах потирая руки.

На него приятно было смотреть. Это был совсем другой человек, непосредственный и оживленный, который от радости прямо не знал, с чего начать.

Он положил передо мной пачку сигарет, поставил бутылку коньяка. Сунул на плиту кастрюльку с водой и, не переставая ходить по комнате, начал яростно крутить ручку кофейной мельницы. Внезапно ручка отскочила, перелетела через стол и, стукнув меня по лбу, свалилась на колени.

— Ох, пррошу пррощения!

Я почесал затылок.

Наверное, это получилось очень смешно, потому что мы дружно расхохотались.

Я не мог остановиться, у меня была такая потребность высмеяться, что от хохота я повалился на кушетку, задрав вверх ноги. Доктор Жадак даже отставил в сторонку мельницу, такое его сотрясало ржанье, рвавшееся из лошадиных уст. Он не мог стоять, а опустился на стул, согнувшись в три погибели; пламя печурки отбрасывало на него красноватый отблеск, похожий на стекавший сироп.

Не было конца нашему веселью.

Мы смеялись не над ручкой, отлетевшей от мельницы.

Конечно же, не над нею смеялись мы!

— Так, а теперь давайте рразберремся, что же занимает наш ум!

Он взял у меня из рук растрепанную половинку моей книги и стал ее листать:

— Hic Rhodus! [73] ^{102} Так как же вы себе представляете этого духа земли? Ведь это не что иное, как дух грубой плоти, а вы приписываете ему всякие возвышенные свойства, называете «искусным мастером», «опытным пожарным», «конструктором сердечного аппарата», «барабанщиком, сокрытым в ухе», «зодчим человеческого скелета», призываете изучать его творчество и исповедовать религию тела!

Одним глотком я выпил чашечку крепкого черного кофе с коньяком, поудобнее устроился на кушетке и насмешливо сказал:

— Выходит, мне придется стать тем точильным бруском, на котором адвокат собирается оттачивать свой интеллект? Да не будь я гостем вашего вигвама и не знай я, что вы занимаетесь в общем-то полезным делом, я бы и разговаривать с вами не стал. Ведь это и ребенку ясно!

— Вы отвечаете не по существу, приятель,— сказал мой оппонент иронически снисходительным тоном защитника, который опровергает показания завравшегося свидетеля.— У меня есть ряд замечаний по вашей главе о духе земли ^{103}: хорошую идею вы интеррпретируете грубо натуралистически, и это противоречит вашим же утверждениям…

— Что? — я так и подпрыгнул.— И это вы говорите мне? Да разве речь идет о материи, а не о духе? И разве материя имеет душу? И вообще, что такое наше мировоззрение, как не поэтический антропоморфизм? Я не хочу, чтобы своим голубым карандашом педанта вы заносили меня в список вульгарных материалистов. Пантеистический принцип, который я исповедую в этой главе, не знает противоречий между материальным и духовным. Их единство определяет смысл человеческого существования в природе и обществе. Так-то вот, милейший пан доктор. И не смотрите на меня, как генеральный прокурор на обвиняемого! Лучше переверните страничку и прочтите, как надо строить свою жизнь. Надо жить ярко и полнокровно, сливаясь со всем живущим и прежде всего с людьми, надо уметь сочувствовать их заботам и тревогам, их радостям и страданиям. Надо преодолеть — и в первую очередь нам с вами — свое высокомерие интеллектуалов и слиться с массами людей, растворившись в океане тел и душ. Надо забыть себя, отрешиться от своего «я», а вам это крайне необходимо, потому что, потому что,— добавил я уже вполне миролюбиво,— вы сам свой безжалостный палач, вы, вы, вы одинокий петух, кукарекающий для собственного удовольствия на заброшенном пустыре.

Сказав это, я залпом осушил рюмку мартеля, вытянулся на кушетке и закурил помятую дешевую сигарету.

— Все это прекрасно,— спокойно заговорил доктор.— Только, если посмотреть на вещи трезво, у нас с вами ведь нет ничего, кроме разума, одного лишь разума и только разума. Можете считать его плотом, подхваченным жизнью, ее безрассудными волнами — все равно это то самое бревнышко, за которое мы с картезианских времен ^{104} стараемся уцепиться руками и ногами. У нас нет иной опоры, дружище, нет ничего прочнее человеческого разума, опирающегося на научно познанную реальность, на логику, которая служит нам единственным ориентиром в познании абсолютных и sub specie [74] относительных истин ^{105}, необходимых для создания тех правовых норм, без которых невозможно ни судить, ни осуждать. Эта правовая этика…

— Да только ваш разум,— перебил я его,— ваша логика играет самую жалкую роль в духовной жизни человека, по природе своей алогичной и иррациональной. Ваш пресловутый разум, милейший доктор, это искусственный протез, а ваша хваленая логика — абстракция, которая не в состоянии постигнуть ни жизнь в ее удивительном разнообразии, в ее глубине и размахе, ни человека во всей неповторимости своих поступков. Да чего вы добьетесь с помощью вашей логики? Куда заведет вас слепая страсть к рассудку? Ведь суть прогресса не в том, чтобы совершенствовать разум, а в том, чтобы облагораживать наши инстинкты. Да разве неясно, что все ваше сознание с этим вашим петушиным разумом — лишь крохотная искорка на кончике гигантской пирамиды подсознательного, безотчетных движений души, рождающихся где-то в заповедных областях наследственных и прачеловеческих инстинктов, стихию которых пытаются обуздать жалкие весла религий и в таинственные глубины которых поэты спускают на тончайших паутинках свои черпачки?

Доктор Жадак заволновался.

Все, что последовало потом, можно сравнить лишь с громами и молниями, которые метал убежденный рационалист, выстрадавший свою веру в человеческий разум и защищавший его суверенитет языком острее бритвы.

В развернувшемся словесном поединке время летело со скоростью барабанных палочек, выбивающих дробь.

Спор наш разгорался и, под влиянием выпитого коньяка и кофе, принимал самые разные обороты. От страстных выпадов и убийственных сарказмов мы переходили к смиренным уступкам, дружеским, ласковым уговорам, сокровенным исповедям, а потом снова к разрушительным бурям, когда кулаки наши с такой силой грохали по допотопному столику возле кушетки, что из своих железных коробков, дружно подпрыгивая, выскакивали все дешевые сигареты.

Развалившись на диване, доктор Жадак тыкал пальцем в воздух, подкрепляя таким манером свои аргументы, а когда я пытался его перебивать компетентными возражениями, низвергал на меня целый поток ругательств, перегибаясь долговязым и мускулистым телом удава с дивана и дотягиваясь до моей кушетки, так что его лошадиная голова то и дело нависала надо мной.

Во время одной из таких решительных атак я схватил его за голову, притянул к себе и стал трепать его оттопыренные уши, как только он собирался произнести свое раскатистое «рр». Поскольку это не помогало и он продолжал рокотать, как палочки неистового барабанщика, я стал щелкать его по затылку.

Я давно уже не слушал, что он говорит, и, вытащив у него из кармана голубенький платочек с узелком, стал хлестать его по заднице.

Мы перепились до чертиков.

Нас охватила глубокая нежность друг к другу.

— Эх, Отомарек, Отомарек, скотинка ты убогая, что ты бродишь здесь, как Беллерофонт ^{106}, дурью маясь, людных дорог избегая. Тоже мне герой, мечтающий оседлать Пегаса и взлететь к Зевсу, на солнечный Олимп! Да куда тебе со своим дитячьим разумом, наглец ты эдакий! Ты и в седле-то не удержишься, сломаешь шею, будешь все проклинать и поносить богов…

В следующий миг ноги его сползли с дивана, и он тихонько свалился на пол, прямо в лужу, потому что где-то во время нашего спора я особенно сильно стукнул кулаком по столу и бутылка с коньяком опрокинулась. Вдруг мне стало казаться, что я давным-давно, чуть ли не со студенческих лет, знаю и этот диванчик, и всю эту бардачную комнату, что вроде бы я здесь и родился и что я всю свою жизнь непрерывно спорю с этим субъектом, чья голова болтается на моей груди, а он — мое второе «я», и что во мне живут и все время ругаются два человека.

Я лежал с закрытыми глазами и думал, что, наверное, уже прошло много времени, потому что в комнате стало темно, и мы, черт побери, давно уже, а когда, я и не заметил, перешли на ты. «И это, в общем-то, вполне оправдано! Ведь настоящий друг — это твое второе „я“, это твоя изнанка. А ты сам себе — лицевая сторона и одновременно изнанка Отомара, который есть лицевая сторона по отношению к самому себе. Именно так и должны быть связаны между собой закадычные друзья. Ведь каждый из них — оборотная сторона другого. Они — соперники, между ними — непрерывная борьба, ибо настоящая дружба — это есть борьба с самим собой, со своей изнанкой, со своим вторым „я“, каким и стал для меня совершенно неожиданно вот этот адвокат,— проносилось в моей затуманенной голове,— и правильно, что мы „тыкаем“ друг другу, ведь не на вы же я с самим собой, со своей собственной тенью?»

А поскольку он продолжал что-то там рокотать, я обхватил его рукой за лошадиный череп и прижал лицом к своему жилету, чтобы он умолк.

— Да заткнись ты наконец!

Но он еще что-то бубнил о неопровержимых математических доказательствах Гуссерля ^{107}.

— Я тебе покажу Гусер-р-р-ля! — смеялся я.— Чик-чик-чик, понял? Так Персей отрезал голову Медузе, а что оттуда выскочило? Отвечайте, ученик Отомарек! Ты выучил урок? Не выучил! Я вижу! Ну что ты разлегся здесь и молчишь, и храпишь! Ну ладно, подскажу! Из головы Медузы выскочил хорошенький Пегасик, но лошадка эта сильно лягалась, что не понравилось мудрой богине Афине, и за это, и за это она надела на Пегаса золотую узду, и он затих: перестал лягаться, грива его облезла, и он стал возить на себе Беллерофона — и Беллерофон это я, а ты, Отомар, ты Пегас, ты лошадь, только без крыльев, потому ты здесь и валяешься. Но могу тебя заверить: боги тебя непременно простят, возьмут на Олимп, и, отдыхая от своих похождений, ты будешь мирно доживать свой век в конюшне, полной первосортного овса.

Наш яростный спор внезапно сменился благословенной тишиной.

Наконец-то!

Люди ссорятся — дьявол молится.

Кончил говорить и Отомар, отгородившийся от мира тысячью и одной стеной. Замолчал и я, не желающий замыкаться в себе, не переносящий одиночества, готовый спасаться, бежать от самого себя, сливаясь с окружающим, готовый перевоплотиться в кого или во что угодно — реальное или призрачное — что бы ни встало на моем пути.

Мы оба как воды в рот набрали. Захотелось наконец тишины. Захотелось успокоиться, прийти в себя после бессмысленного спора, просто отдохнуть в этой темной, душной комнате, где дым стоял коромыслом и повсюду валялись книги, которые мы листали в ходе поединка.

Таков и жизненный путь человека. Сначала безмерное удивление перед таинством бытия, потом — поэзия, любовное мифотворчество, идолов которого развенчивает разум, и, наконец, молчание, сон — прообраз смерти.

На твоем диване, Отомар, сосредоточилась целая уйма всевозможных знаний, накопленных человечеством за три тысячи лет. А если к этому прибавить все, что стоит на стеллажах, то в берлоге твоей будет, наверное, не меньше тонны концентрированного интеллекта. На кушетке, мне прямо в спину упирается Фауст, голова покоится на Гамлете, а справа — я придавлен грудой поэтов-мистиков.

— Читай Гартмана ^{108}, слышишь, Отомар? Ау-вау-вау,— зевнул я.— Отдохните от нас, мыслители и эстеты! Закройте глазки, господа метафизики! Лежите смирно, теологи-томисты! ^{109} А ну, всем спать, черт бы вас побрал! А твоя логически мыслящая башка, Отомар, давит мне на грудь, как нечистая совесть. Погружайся-ка и ты в нирвану, пьяная лошадь, уродина несчастная, столько раз разочаровавшаяся в любви — в любви к женщине, в любви к матери и к отцу. Представляю, какой некрасивый и нескладный ты был в детстве, как стыдились тебя родители и прятали от гостей, а потом вытурили из родного дома, отдав чужим людям на воспитание. И ты простился с мечтой о любви, ведь девушкам ты не нравился, даже ветреная жена тебя отвергла. Но жажда любви перешла в страсть к познанию, в потребность мыслить. И не сопи ты мне в физиономию! Ведь я тебя люблю. За твое одинокое сердце. За то, что мать-природа вложила тебе в черепную коробку ярко горящий светильник! Да… Пусть с одной стороны не хватает, зато с другой нарастает! Перестань храпеть, пьяная кляча, предназначенная для зарабатывания денег. За это лишь и уважают тебя в доме, в городе и в округе, и здороваются на улице, снимая шапки. За это только и терпит тебя жена Мери в твоем же собственном доме — только за это, и ни за что другое!

Темнота сгущалась, было тихо, и мы оба крепко уснули.

Так и проспали бы мы, наверное, до самого утра, так и лежали бы в пьяных объятиях под надежной охраной Морфея два помирившихся противника — интуитивист и рационалист — если бы нас не разбудил телефон, звонивший долго и настойчиво.

— Вставай, Отомар, лентяй ты эдакий!

Кряхтя и охая, он поднялся, нащупал выключатель, вышел в соседнюю комнату и взял трубку:

— Сслушаю!

Я сидел на кушетке, жмурясь от яркого света.

— Тебе надо подняться наверх и пойти с Мерри на прогулку!

— А это обязательно?

— Обязательно! Таков прриказ Мерри!

Я с трудом встал с кушетки. Голова кружилась. Поддерживая друг друга за талию, мы, пошатываясь, побрели по темным комнатам конторы, опрокидывая стулья.

Около лестницы мы простились крепким рукопожатием.

— Да вразумит тебя господь, Отомар!

— А ты, Ярромирр, забиррай свои инстинкты и катись, откуда прришел, пррямо в Прр-перр…

— В Прагу! — подсказал я ему, не подозревая ничего дурного.

— …делку.

— Тьфу ты! — плюнул я на бархатную дорожку, покрывавшую лестницу, и ринулся наверх, перескакивая через три ступеньки, а вслед мне несся такой громкий и сердечный смех, каким смеются, наверное, лишь боги на Олимпе.

— На кого вы похожи, маэстро! До чего он вас довел! — всплеснула руками пани Мери, уже одетая в каракулевое манто и нетерпеливо ожидавшая меня в рыцарском зале.

Она вызвала горничную.

— Приведите в порядок костюм господина писателя — он весь в волосах и в перьях! И проводите его в ванную! Пусть умоется и причешется!

Только я открыл воду, в дверь постучали.

— Что вам, Бетушка? — спросил я горничную.

— Я не Бетушка,— засмеялась она.

— Это неважно, я зову так всех горничных. Так в чем дело?

— Снизу позвонил хозяин и сказал, чтобы вы дали ему посмотреть вашу лекцию, а к ужину он ее вернет.

— Слушайте, Бетушка, у меня мокрые руки, подойдите ко мне и достаньте ее вот из этого кармана, да нет, не из этого, а из бокового… чуть левее, ага, вот здесь… ой-ой-ой, осторожно, щекотно!

Вынув бумаги, она осталась стоять в дверях. Я ее забавлял, она с интересом наблюдала за мной.

— Вау-вау-вау,— фыркал я, умываясь.— Я, Бетушка, человек щекотливый, в булочках — крайний, в хлебе — чайный, в соусе — укроповый, и вообще — вауваувау, фр-фр — против всяких щеток я!

Она засмеялась.

— Вы пойдете с хозяйкой на прогулку, знаете?

— Да-да-да, бл-бл-бл,— тряхнул я мокрой головой.

— Я тоже очень люблю гулять!

— Бр-бр-бр, вы, наверное, часто гуляете со своим милым?

— Что вы! Хозяйка не пускает даже по воскресеньям.

— Так вы со своим черноглазым и не встречаетесь?

— Господи, как вы угадали?

— У голубоглазой — миленок черноглазый, а у черноглазой — голубоглазый!

— Я с ним поругалась!

— А-а-а… так теперь у вас другой!

— Ой, нет! И откуда вы все знаете! Когда я выйду замуж, мы каждый вечер будем гулять.

— А если мужу не захочется?

— Тсс!..— шикнула девушка вместо ответа, подняла плечи, сгорбила спину, словно кошка, почуявшая пса, я хорошенькое личико ее вдруг стало как у злой старухи. Замер и я со своей мокрой физиономией и с мылом в руке.

Какое-то время мы настороженно прислушивались.

Я чувствовал угрызения совести, что слишком разошелся в этом мертвом доме, слишком много себе позволяю и веду себя до неприличия свободно.

— Мне послышалось! — сказала девушка, опустив плечи и распрямив спину, и напряжение на ее лице опять сменилось лукавой улыбкой юного существа, жадного до радости и развлечений.

— А он мне поклянется в этом перед свадьбой,— прибавила она.

— И он уже вам это обещал?

— Обещал!

— Просто так? И ничего не попросил взамен?

— Сейчас-то он в армии, но в письме он писал, что всегда будет ходить со мной на прогулку, если я его крепко поцелую.

— А как вы его поцелуете? Покажите! — подскочил я к девушке.

Она засмеялась, схватилась за дверную ручку, а я бросил ей вслед, в открытые двери, мохнатое полотенце.

Только когда я в пятый раз сунул голову под струю холодной воды, пытаясь вытряхнуть из своих ушей все эти отомаровские «рразумы», я почувствовал себя наконец вполне нормальным членом человеческого общества.

А чтобы еще более утвердиться в этом положении, я, чинно спускаясь с пани Мери по лестнице, старался вести сугубо светские разговоры.

На улице к нам присоединился пан Гимеш.

Пани Мери дружески взяла меня под руку.

Падал снежок, и мы шли по площади к освещенным аркадам домов, где чернели группки гуляющих.

— Я так люблю ритуал вечерних прогулок!

— Понимаю вас, дорогой! Вы умеете занимать дам разговорами, любите общество — с вами, наверное, не соскучишься!

— Я обожаю этот ритуал, сударыня! Вот представьте себе: муравейчиков, например, в этом мире занимают одни муравьи, собак — собаки, а человека интересуют люди. Еще в гимназии, сударыня, я не пропускал ни одного вечера, чтобы не прогуляться по площади. До сих пор это люблю, это все равно что нерест рыб — хорошенькие самочки…— вырвалось у меня помимо воли, и я испуганно прикусил язык. Помолчав, тихо сказал пану Гимешу:

— Опять этот проклятый бес, слышите?

Он не ответил. Сделал вид, что не слышит.

Мы вступили под каменные своды домов.

— Это поразительно, сколько вы всего знаете… Я вам завидую! Вы такой культурный человек! Теперь мы перед всеми похвастаемся вами, верно, Гимешек?

— Разумеется! Это прекрасная пропаганда культуры,— сказал, очнувшись от своих мыслей, секретарь.— Я, правда, боюсь, что именно сегодня…

— Ну конечно! Вы опять поздно повесили плакаты?

— Что вы, сударыня! Но у тамбуристов вечером концерт, у лыжников — выборы в профсоюзы, у студентов — вечер танцев, потом заседание представителей, а в трех трактирах — свиные пиры ^{110}.

— Вот у нас всегда так! — вздохнула пани Мери и стала раскланиваться во все стороны:

— Вечер добрый, добрый вечер!

Я тоже галантно приподнимал шляпу на три сантиметра.

Когда мы наконец полностью насладились прогулкой, и пани Мери с паном Гимешем лично пригласили кое-кого из своих знакомых на лекцию «Социальная гносеология современного искусства», пан секретарь попрощался с нами, сказав, что на всякий случай забежит к господину директору женского педагогического училища.

Раздеваясь в теплой прихожей, я уже чувствовал себя у Жадаков как дома.

Бетушка, которую я ухитрился ущипнуть за щечку, провела меня в столовую, где во всю мощь светила гарраховская люстра ^{111}. На круглом столе, покрытом тонкой ажурной скатертью, сверкала, переливаясь всеми цветами радуги, хрустальная ваза с живыми цветами.

Было накрыто на две персоны. Возле тарелок с золотыми ободочками и со сложенными веером салфетками стояли рюмки для аперитива, бокалы для белого и красного вина, лежало по нескольку ножей и вилок.

В столовой царила возвышенно-интимная атмосфера. У самых дверей стоял бамбуковый журнальный столик с последним номером «Гвезды» ^{112} и парой книг из городской библиотеки.

Возле одного прибора я заметил конверт со штампом адвокатской конторы.

«Ага!»

Я сунул лекцию в карман пиджака, ослабил галстук, снял жилет, пригладил волосы, провел рукой по подбородку: «Не мешало бы побриться!»

Вошла пани Мери в вечернем платье.

— Прошу вас к нашему скромному столу! Чувствуйте себя как дома, как дома! Мы приготовили ваши любимые блюда! — сказала она и потянула за шнур, свисавший с люстры. — Садитесь, пожалуйста, маэстро!

— Только после вас, сударыня!

Вошла горничная с серебряным подносом и поставила передо мной тарелку с чесночной похлебкой, а перед пани Мери тарелочку с ломтиками ветчины, яичком всмятку и кусочком низкокалорийного хлеба Грахама ^{113} в плетеной корзинке.

— Налейте дюбонне! — приказала пани Мери и положила на колени салфетку. — Выпьем, маэстро, за нашу дружбу! Ваше здоровье! И простите, что я не ем с вами суп. Я полнею, и мне надо соблюдать диету.

Хоть я и не отличаюсь тонким нюхом и в этом смысле туп, как ножи в чешских кухнях, запах чеснока прямо-таки шибанул мне в нос, глаза полезли на лоб и часто-часто заморгали. Обычно я стараюсь унести ноги отовсюду, где чистят лук или толкут чеснок.

Помешивая горячую водицу с плавающими пятнами жира, погружая серебряную ложку, красиво сверкавшую в прозрачном содержимом тарелки, до самого дна, где, как живые черви, копошились желтоватые обрезки всякой дряни, я начинал горько сожалеть о той шутке, что себе на беду сыграл с паном Гимешем.

— Вы не представляете, что значит, что значит для меня быть в обществе культурного человека, а к тому же и знатока женской души, о чем свидетельствует ваш образ несчастной Либушки. Я так плакала…

Я вычерпал суп, разжевал поджаренный хлеб и взглянул на даму. Ее бесстрастное лицо под густым слоем косметики выглядело при электрическом освещении гораздо симпатичнее, чем утром в рыцарском зале.

Ровно через четверть часа мне подали рулет по-флотски, миниатюрный сверточек, перевязанный лыком. Воспользовавшись моментом, когда пани Мери за чем-то пошла к буфету, я молниеносно стряхнул его в левый карман брюк.

— Вы слишком льстите мне, сударыня,— сказал я, доедая оставшиеся на тарелке капусту и ломтик огурца,— сам я не очень доволен тем, что пока написал. Вот разве только роман, который я задумал…

Горничная внесла фарфоровый поднос с запеченной в ракушках требухой. Я положил себе одну скорлупку и, внимательно разглядывая коричневую корочку с искристыми пузыречками шипящего сала, стал ковыряться вилкой в кашеобразной массе.

Пряный запах пищи ударил мне в нос.

Я пристально посмотрел в лицо пани Мери.

И тут особенность моей натуры, эта моя «соединительная» способность начала свою роковую игру. Я чувствовал, как мной опять овладевает бес.

Я чувствовал, что перестаю быть самим собой, что мое сознание покидает меня и вселяется в даму, сидящую напротив и старающуюся держаться очень прямо. Я физически ощущал, как грудь мою сжимает корсет, как пояс с тугими резинками тянет мои чулки, как ремешки лакированных туфель врезаются в пухлые ноги, как холодно моим обнаженным рукам. И, полностью погруженный в душу пани Мери, которая в это время пила чай, далеко отставив мизинчик, я уже начинал отвечать на вопросы, почти не разжимая рта, а бокал с пльзеньским пивом подносить ко рту, так же как она подносит чашечку чая, изящно оттопыривая палец.

Я превратился в пани Жадакову и стал думать о себе как о женщине.

— Случай мой исключительно тяжелый. Ну что я, слабая женщина, могу? Можно, конечно, завести любовника. Я давно об этом думала. Весь город знает, что у меня за муж! А кому известна история нашего брака, для того не секрет, что Жадака я никогда не любила, я горько плакала и умоляла не выдавать меня за него. Но родители настояли. Отомар готов был хоть каждый день бегать ко мне в Драсовку. А потом, он ведь все переписал на меня. Гмм! Любовника? Сейчас? Наверное, уже поздно вешать себе на шею мужчину! Да и было бы кого! Разве здесь кто-нибудь достоин меня? Вот если бы приехал боярин Тоцилеску, которому я позволила пару раз поцеловать себя на корабле, во время северного сияния… Обещал написать, но так и не написал. Все вы одинаковы. Потешитесь — и прощай, Мери! Но было очень хорошо! Теперь-то я уже не такая доверчивая. И если бы он хотел меня увезти, я бы заставила его сначала переписать на мое имя поместье в Румынии, особняк в Бухаресте и все пять домов. Но только как же тогда дети-бедняжки? Отомару я их не отдам. Я бы сражалась за них как львица.

Когда подали кубики турецкого меда в красивых серебряных обертках, да еще изюм и орехи в придачу, я воскликнул:

— А-а! Mendiants! [75] Нищие! — и перед моими глазами встал парижский ресторанчик на бульваре Эдгара Кине.

Я с удовольствием ел изюм. Миндаль аппетитно хрустел на зубах. А два кубика турецкого меда с изображениями томных восточных красавиц на обертках мне удалось незаметно смахнуть в карман.

— Разве нам здесь с вами плохо? — спросила пани Мери, когда под влиянием чарующей атмосферы интимного ужина вдвоем рассказала мне печальную повесть о своих страданиях в первые годы замужества.

— Божественно! — ответил я, не преувеличивая, ибо несмотря на отвратительное меню, пребывал в прекраснейшем настроении.

Теперь я принялся анализировать ее сложное положение, советуя поискать выход в себе самой, ибо все зависит от точки зрения, от того, как посмотреть на жизнь.

— …это трудно только на первый взгляд, милая моя пани! Попытайтесь взглянуть на свой брак со стороны, будто вас это не касается, будто вы наблюдаете эту жизненную ситуацию из какой-нибудь далекой башни или с высокой смотровой площадки на горе. И вы увидите, что станете душевно неуязвимой, спокойной, вы обретете душевное равновесие, широту взгляда, и все неприятное уже не станет так мучительно задевать вас. Конечно, здесь есть и оборотная сторона. Ведь и радости пройдут стороной, все положительное и светлое тоже минует вас, не задев. Кто ничего не принимает близко к сердцу, тот неспособен и радоваться от души.

— Надо попробовать! — задумчиво сказала дама, погрузившись в поток моих речей, приятно ласкающих ее слух.

— Постарайтесь быть выше того, что вас окружает, выше всей этой мучительной обстановки в доме и ваших тяжких обязанностей, постарайтесь быть выше вашего супруга, которого я сегодня узнал как выдающегося ученого и мыслителя. Он уже давно созрел для университета.

— Как вы сказали? — строго взглянула она на меня, будто обрадовавшись, что может поймать меня на слове и разорвать путы красноречия, которыми я, пусть на время, но все же связал ее.

— Да, да, его место в университете, на кафедре философии права.

— Я бы сказала вам, где его место, да не хочу,— произнесла она очень холодно и стала собирать со стола.— Да и что это даст? Сколько бы он получал? Что бы я от этого имела? Он и так запустил контору! Университета еще не хватало! Нет! Не позволю!

Поздно было исправлять оплошность, допущенную мной,— я слишком высоко оценил ее супруга и поставил под угрозу его накопительскую функцию. «Надо попытаться что-то сделать,— подумал я.— Расположение женщины можно вернуть, если дать пищу ее фантазии, возвысить ее в ее собственных глазах, признать в ней необыкновенные достоинства».

— Но мы говорим о вас, сударыня! — опять начал я разговор.— Расправьте крылья своей исключительно возвышенной души, взмахните ими, попытайтесь взлететь в облака и взглянуть на этот город с высоты птичьего полета. Какими смешными и жалкими покажутся вам все провинциальные свары и сплетни, которые жалят вас как осы, потому что вы слишком близко все принимаете к сердцу.

— Я всегда говорю правду в глаза, и все они ополчились на меня, особенно этот Яндасек.

— А кто это, сударыня?

— Да здешний мельник.

— За что же, собственно?

— Он говорит, что бойни должны стоять на его земле, а я говорю, что казарма и бойни будут стоять на моей. И это так же верно, как то, что я Жадакова.

Я постарался вернуть разволновавшуюся даму на прежнюю колею.

— Я должен вам сказать, сударыня, что боль терзает человека всегда в каком-нибудь одном месте. Если же таких мест несколько, то страдания как бы рассеиваются, распределяясь равномерно. Поэтому надо уметь рассеиваться! А кроме того, даже в самых отчаянных ситуациях, когда вам угрожает самое страшное, нельзя терять надежду. Скоро наступит весна, и почему бы вам не провести ее с детьми на солнечной Ривьере в Италии, в обществе всяких интересных, культурных людей.

— Фи! — пани Мери покраснела от негодования, а две тонкие дуги бровей грозно уставились на меня, как два неподвижных круга очковой змеи.— Представляю, во что бы превратился мой дом! Вот была бы радость для прислуги! Да они бы все разнесли! А уж Яндасек бы обрадовался. Сразу бы продал льнотрепальню под городскую бойню! Я здесь, как перед богом…— она воинственно застучала указательным пальцем по столу.— Я здесь, как перед богом, клянусь…

Мне оставалось только замолчать.

Тогда я еще не осознавал, что комфортабельный дом Жадаков, содержавшийся в чистоте и порядке, тщательно оберегаемый от пыли и бактерий, дом явно замечательный, призванный поражать воображение званых и незваных гостей, для сопровождения которых по его парадным и непарадным покоям было специально вышколено целых четыре гида,— дом этот стал для несчастной пани Мери родом губительной страсти, а командовать мужем, прислугой, микробами и муниципалитетом — жизненной необходимостью. Этим она жила, с этим падала все ниже.

— Но оставим это, дорогой гость! — поднялась пани Мери из-за стола.— Одевайте ваш тулупчик и пойдемте на лекцию!

Сняв пальто, я сразу же заметил, что к воротнику пришита новая вешалка, а подкладка тщательно починена, так что мне уже не придется попадать рукой в дырку вместо рукава.

«Вот это рационализация!» — подумал я, с удивлением разглядывая свою одежду. Вычищенная пылесосом, избавленная от пыли и бактерий, она приобрела совсем другой вид.

В подворотне гостиницы «У короля Отакара» ^{114}, где стояли поставленные на бревна сани и автобус, нас ждал пан Гимеш.

Пройдя через винный погребок и миновав кухню, мы вышли по темному коридору к помещению для общественных мероприятий.

Сзади послышались торопливые шаги.

— Пан Гимеш, погодите, пан Гимеш, ах, целую ручки, милостивая пани, извините, я вас не заметил… Все, с вашего позволения, подготовлено как вы желали, вы останетесь довольны: комнатку мы прогрели, подмели.

— Познакомьтесь: господин писатель — хозяин гостиницы,— представила нас пани Мери.

— Большая честь, господин писатель, большая честь для нас!

Пани Мери нащупала в темноте дверь в зал и открыла ее.

В просторной комнате, освещенной двумя лампочками, стояли ряды составленных вместе столов, покрытых голубыми клетчатыми скатертями. В разных концах зала сидело за пивом пять человек — две женщины и трое мужчин.

— Ах, боже мой,— господин хозяин! — с отчаянием вскричал пан Гимеш.— Ведь я же сказал официанту, чтобы расставили одни стулья, что лекция господина Йона будет не за столами, что придет сам староста.

— Какому официанту?

— Пану Бицану.

— Он работает только утром и в обед. А потом его сменяет Куделка.

— Ну так распорядитесь! — попросила пани Мери.

— Минутку! — сказал хозяин и убежал.

Мы стояли в дверях.

— Ох-ох-хо! — вздохнула пани Мери и поправила каракулевую шапочку.

— Теперь вы видите, маэстро, какие трудности нам приходится преодолевать,— заметил пан Гимеш.— В городе двенадцать тысяч жителей, а с окрестными селами и все пятнадцать. А у нас нет ни зала для вернисажей, ни специального помещения для лекций, нет даже проекционного аппарата и приходится брать сломанный из школы. Все диапозитивы потрескались.

Мы прикрыли двери и молча стояли в темном коридоре. Я посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Они показывали ровно пять минут девятого. Я сунул руку в карман — там ли конверт с лекцией. Там!

Пан Гимеш ощупью поискал на стене выключатель. Пани Мери приоткрыла двери, чтобы ему было светлее. Желтый квадратик упал на обшарпанную стенку коридора, где от сырости проступали пятна самых фантастических очертаний.

Прибежал хозяин с официантом Куделкой.

— Вот пан Гимеш. Он вроде бы вас предупреждал, что лекция будет не за столами.

— Меня? Предупреждал?

— А как же! Ведь я два раза приходил,— горячился пан секретарь.

— Мне вы, пан Гимеш, ничего не говорили. Может, вы разговаривали с Бицаном?

— А пан Бицан вам ничего не передавал?

— Передавал. Он сказал: Франтишек, сегодня на вечер заказан большой зал. Пусть мальчишка там подметет.

— Это ужасно! — воскликнула пани Мери.

— Ничего страшного, милостивая пани. Сейчас все сделаем! — бодро произнес хозяин и обернулся к официанту.

— Беги за Пепиком и скажи дворнику, чтоб убрал столы!

— Дворнику-то я скажу, хозяин, а ученика не дам, в пивном зале у нас лесники, а на втором этаже свадьба, у нас и стульев не хватит, да и в карты сегодня играют.

— Так вели принести садовые скамейки из сарая!

— А кто их будет мыть, пан шеф?

— Пусть поможет Руженка из кухни. И давай двигайся!

В коридоре послышался дружный топот ног.

— Слава богу! — сказал пан Гимеш.— Педучилище идет!

— Это здесь? — спросил робкий женский голос.

— Здесь, здесь! — отозвался секретарь.— Дамы, вперед, без страха и упрека! — И обернулся к хозяину: — Да где же выключатель?

Два десятка молоденьких девушек с веселым щебетаньем впорхнули в зал.

— Добрый вечер! — поздоровалась скромно одетая дама, замыкавшая шествие.

— Добрый вечер, госпожа воспитательница! — ответила пани Мери.— Вы тоже на лекцию?

— Конечно!

— Ага! Выключатель! — спохватился хозяин.— Ми-ну-точ-ку! — и помчался в конец темного коридора. Было слышно, как он вертит выключателем.— Странно, наверное, здесь кто-то…

Вернувшись к нам, он щелкнул зажигалкой и посветил на потолок:

— Ну конечно, опять вывинтили лампочку! Наверное, горничная! Я ей говорил, если гость жалуется, что не горит настольная лампа, отвинти верхнюю, с потолка, и вверни в настольную. Так ей, видите ли, лень лишний раз сходить за стремянкой!

— Все это хорошо! — вмешался я.— А если гость жалуется, что, наоборот, настольная горит, а верхняя нет?

— Это ее дело! — коротко бросил хозяин.

— Так где же дворник, когда наконец уберут столы? — заволновался секретарь.

— Можно вас на минуточку, пан Гимеш! — хозяин доверительно взял молодого человека под руку и отвел в глубь коридора.

— А нельзя оставить, как есть? Мы ведь затопили, подмели… Послушайте, пан Гимеш, ведь я от этих ваших лекций ничего не имею и, если не будет ресторанного обслуживания, мне придется спросить с вас пятьдесят крон за помещение, свет и отопление — это, конечно, немного, но, может быть, все-таки… а?

Публика постепенно прибывала. Каждый оставлял в глубокой тарелке свой добровольный взнос.

Наконец вошли и мы. Я пробрался в переднюю часть зала, где горела раскаленная докрасна железная печурка. Бросил пальто на пыльное пианино. Пани Мери села за первый ряд столов. Пан Гимеш откуда-то волок ломберный столик.

— Вам не темно, маэстро?

— Ничего, сойдет…

— Сейчас принесу свечку и минеральную воду!

Была уже половина девятого. Места за задними столами потихоньку заполнялись.

Кельнер стал собирать заказы.

— Один чай, сию минуточку принесем… с ромом… одно пиво — черное? Светлое? Кофе, пардон, три кофе и что-нибудь к нему… одна сливовица. А здесь что мы закажем? Вам что-нибудь угодно, сударыня? Да, да, к вашим услугам, а что желают молодые дамы?

Я опять вышел в коридор.

— А народу собралось вполне прилично! Наконец-то все идет как надо! — потирал руки секретарь.— Представитель местного школьного совета уже здесь, из окружного просветительского общества пришли, пришел тренер пожарной команды, учитель начальной школы, пан Ширек, знаток флоры и фауны нашего края, культурнейший человек, вы должны непременно с ним познакомиться. Пришли два преподавателя городского училища — наш художник, учитель гимназии Кадлечек просил передать, что подойдет чуть позже, он писал портреты всех наших бургомистров,— хорошо бы завтра к нему зайти. Здесь даже пан управляющий Вашатка, у него семьдесят пять ульев — самая крупная пасека в округе, можно туда завтра съездить, это очень интересно, он даже варит медовуху — да! А вон тот, в шапочке, натянутой на самые уши, он как раз входит со своей дочерью,— это наш бывший податной инспектор, сейчас он на пенсии, совсем почти ничего не видит, он путешествовал по Африке… Собственно, уже можно начинать — или, давайте подождем, может, еще кто придет. Мэр должен подойти с минуты на минуту, я пойду посмотрю у входа, чтобы он нас не искал.

Я продолжал курить, стоя в темном коридоре. Чувствовал себя страшно усталым, хотелось спать. Подумал, что-то сейчас поделывает Отомар? Наверное, варит себе сосиски на ужин. Или лежит, вытянувшись во весь рост, и читает. В общем, делает что хочет и посылает всех ко всем чертям! «Отомар, Отомар! Здорово ты устроился! Ловкач ты этакий! И компанию себе подобрал что надо! Лучшие умы человечества — твои друзья, и ты разговариваешь с ними, полемизируешь, споришь, защищаешь величие человеческого разума, которому ты возвел в душе своей пышный храм — эх, ты, доктринер — как я тебе сейчас завидую!»

Я зевнул во весь рот. Мне стало холодно.

«Ну зачем, зачем я сюда потащился? Сидел бы себе в уютной комнате на Виноградах, за письменным столом! Или валялся бы, как Отомар, с книгой на диване!»

Швырнув окурок на пол, я раздавил его ногой, прошел в зал и сел лицом к публике.

В помещении наступила тишина.

Но тем отчетливее из-за тонкой деревянной перегородки, в которую то и дело бухали отодвигаемые стулья, стал доноситься веселый галдеж шумного сборища лесничих из союза «Губертус» ^{115}, которые вместе со своими гончими — мирно спящими в это время в холодных комнатах отеля — съехались на выводку и квалификационные соревнования охотничьих собак. В гуле мужских голосов можно было различить позвякивание рюмок, торопливо составляемых на стеклянные подносы, крики кельнеров: «Пепик, сюда три!», «Пять крепких на четвертый стол справа!», взрывы хохота. Кто-то настойчиво повторял: «Послушайте, пан лесничий, послушайте, я говорю!..» В этот гвалт врывалось еще и радио. Сладкий тенор выводил: «Целовал тебя б я в губки тыщу раз…»

Прямо за моей спиной, в самой узкой части зала находилась игровая. Было слышно, как швыряют карты на стол, стучат костяшками, гремят пивные кружки. «Ну, ребята, теперь держитесь! Вот тебе! Получай! Козырь! Еще козырь и еще козырь! Так-то вот, господа хорошие!» Потом вспыхнула ссора и чей-то густой бас начал оправдываться: «Ну что ты мне говоришь! Не было у меня этой карты, ей-богу не было!»

Я окинул взглядом свою паству. В зале было человек тридцать. Все сидели тихо, как на похоронах, старались не дышать, стаканы ставить бесшумно, печенье отламывать деликатно, маленькими кусочками.

Вдруг за стеной раздался мощный взрыв смеха. Кто-то старался всех переорать: «Нет, не так, опять не так!» Моя смиренная паства замерла.

«Все верно! — думал я.— Вот так материальное потешается над духовным! Там, за стеной, кипит жизнь. Все веселятся от души в полном согласии со своими желаниями. Не обремененные никакими заботами, они едят себе, пьют, переваривают, разговаривают, смеются, с удовольствием режутся в карты. А худосочные меланхолики собрались в этой часовне слушать проповеди о культуре. Мы отверженные, согнанные в мрачные трюмы, мы со страхом прислушиваемся к реву подвыпившей команды на палубе. А я тот самый проповедник, на которого с надеждой устремлены взоры всех тридцати верующих и ищущих покаяния. Они ждут спасения, защиты, слова божьего…»

Я посмотрел на пани Мери.

Ее маленькая приземистая фигурка в каракулевой шубке была неподвижна. Перед ней стояла рюмка вина; низко опущенная голова в кокетливой шапочке клонилась все ниже.

Молится она? Или дремлет?

Мне стало ее жаль. Я чувствовал, что как-то связан с нею, с ее домом, с ее судьбой.

«Ах ты, бедная моя курочка, не знающая толком ни где твой насест, ни чего тебе, собственно, надо!»

Жалость легко переходит в чувство симпатии.

«Меня-то ты не проведешь командирскими замашками. Все мы любим пускать пыль в глаза. Человек вечно из себя что-нибудь строит».

Пани Мери, как бы под магическим воздействием моего взгляда, встрепенулась и, обернувшись назад, возмущенно сказала:

— Барышня, здесь так дует на ноги, а вы ведь сидите у самой двери, встаньте и закройте. Могли бы и сами догадаться!

Когда я увидел, как она недовольно пожимает плечами, выгнув по-индюшачьи шею, мое пробудившееся было расположение испарилось, исчезло, как просачивается вода с поверхности земли в ее недра.

Чувство симпатии к ней упорхнуло, как вспугнутая голубица, и глаза мои, словно камешки, которыми пульнули из рогатки, отлетели прямо на середину зала, к третьему ряду столов, где за пол-литровой кружкой пива расположился какой-то господин, чистивший ножиком ногти. Сразу же за ним сидело поодиночке несколько молодых людей, потом две супружеские пары, а в самом конце зала перешептывались барышни-студентки.

Мой взгляд задержался на человечке с морщинистым лицом и слезящимися глазками, которые доверчиво смотрели на меня.

«А! Мой старый знакомый, и ты здесь! Привет, старина! Молодец, что пришел и сел поближе, прямо передо мной, чтобы мне легче было говорить для тебя, ведь опытные лекторы редко обращаются ко всему залу, а выбирают какого-то одного определенного человека, „своего“ слушателя, который всюду следует за ним. Неведомо как (уж не перелетая ли по воздуху?), но он непременно в означенный час окажется в нужном месте, где объявлена твоя лекция, скромно войдет в зал, положит свою крону в глубокую тарелку, усядется где-нибудь в первых рядах и будет почтительно внимать каждому твоему слову. Так здравствуй же, дорогой мой морщинистый старичок с длинным шарфом, которым ты согреваешь свою хилую грудь! Как жизнь? Последний раз мы виделись с тобой в Лысой над Лабой, а перед этим в Кутной Горе. Только тогда ты был другим — был выше и шире в плечах, и совсем не походил на божий одуванчик, как теперь. Ну, а со слухом у тебя как? На Кутной Горе, чтобы лучше слышать, ты точно так же приставлял руку к левому уху и наклонялся вперед. А в Немецком Броде ^{116} — шалунишка! — ты переоделся в женское платье и стал учительницей-пенсионеркой в золотом пенсне и высоко взбитом парике. Надеюсь, что сегодня, когда я буду вещать о гносеологии современного социального искусства, ты не заснешь так же крепко, как тогда в Лысой!»

Сердечно поприветствовав близкого человека, я перевел взгляд вправо, где за бутылкой лимонада сидел какой-то гимназистик, гордый юноша с орлиным профилем. Он чинил карандаши, готовясь записывать мою лекцию. «Привет и тебе, мой юный друг, жаждущий знаний!»

Открылась дверь, и торопливой походкой делового человека вошел здешний мэр — господин в элегантном пальто, с бледным, будто напудренным лицом и светлыми усиками. Его сопровождали пан Гимеш и какой-то толстяк, который, молча кивнув присутствующим, сел возле пани Мери.

Раскланиваясь на все стороны, мэр снял пальто. Пан Гимеш повесил его вместе с шелковым шарфиком на гвоздик.

Мы пожали друг другу руки.

Секретарь сделал знак: «Можно начинать!» и подал мэру бумажку.

— Уважаемое собрание! От имени муниципального совета и от себя лично, как председатель городского Общества любителей просвещения, я приветствую господина…— староста заглянул в бумажку,— господина Я р о с л а в а  Йона, писателя из Праги, которого вы все знаете по его замечательным творениям, обогатившим нашу родную чешскую литературу…

Тут я заметил, что толстый господин все время о чем-то шепчется с пани Мери. Наверное, это было что-то очень важное для нее, потому что она тяжело вздохнула и забарабанила пальцами по ножке стола. Толстяк вытащил из кармана блокнот, что-то написал карандашом и подозвал кельнера.

— …обогатил истинными сокровищами, которыми будет гордиться наше национальное искусство. А оно всегда, уважаемые дамы и господа, еще в эпоху национального возрождения, видело в книге утеху для сердца и души, и по сей день оно развивается и обогащает себя с помощью книги, как свидетельствует об этом и статистика нашей городской библиотеки. Далее, я горячо приветствую всех присутствующих…

Секретарь сунул мэру записку; тот, мельком глянув в нее, продолжал:

— …приветствую всех присутствующих, которые так дружно собрались в столь большом количестве. В этом я вижу заслугу городского Общества любителей просвещения, организовавшем в нынешнем сезоне уже пять вечеров, посвященных проблемам культуры. На этих вечерах граждане нашего города имели возможность лично познакомиться с ведущими чешскими писателями и поэтами. Такой бурной деятельности на благо культуры не знает ни один из соседних городов. От имени нашего города и просветительского общества я позволю себе выразить всеобщее удовлетворение, что сегодня мы имеем честь приветствовать среди нас мистера Й о з е ф а  Йона. Объявляю пятый вечер культурного цикла открытым, желаю успеха и передаю слово нашему уважаемому гостю.

Раздались аплодисменты. Я протянул руку, чтобы поблагодарить мэра.

— Прошу прощения, одну минуточку! Я прошу господина писателя и всех присутствующих извинить меня, ибо к своему великому сожалению я не могу остаться на эту интереснейшую лекцию. Неотложные дела вынуждают меня вернуться на заседание муниципального совета. Пользуюсь случаем сообщить собравшимся радостную весть — вопреки упорному сопротивлению оппозиции, муниципалитет примет сегодня решение о покупке земельных участков и строительстве казарм, осуществив тем самым заветную мечту жителей нашего города иметь собственный гарнизон, что содействовало бы экономическому процветанию всего города и в первую очередь торгово-промышленных сословий.

— Превосходно! — воскликнул толстяк, сидящий за столиком пани Мери.

Мы с мэром сердечно пожали друг другу руки. Пан Гимеш, ожидавший главу города с раскрытым бобровым пальто в руках, помог ему одеться, подал шарф и шляпу.

Толстяк, сидевший с пани Мери, тоже поднялся.

Они откланялись и ушли.

Я сел за столик и при полной тишине в зале, при усилившемся шуме за обеими стенами, открыл адвокатский конверт Отомара.

Быстренько проглядев страницы, я ужаснулся, в каком виде Отомар вернул мою рукопись. Сплошные горизонтальные и вертикальные линии, зачеркнуты отдельные строчки и целые куски, на полях вопросительные и восклицательные знаки, некоторые абзацы измордованы так, что в них ничего не разберешь. А сколько наглых замечаний! «Старик Дидро сказал об этом лучше!», «Повторяешься, см. стр. 3», «Чепуха!», «Эх ты, культурный болван!», «Если это правда, то Гегель дурак!»

«Ах ты скотина, я тебе это припомню!»,— подумал я и ясным голосом произнес:

— Дамы и господа!

Хоть я и вполне здоровый мужик, в жилах которого течет ядреная крестьянская кровь, а глотка способна раскачать святовитские колокола ^{117}, хоть у меня есть богатый опыт участия во всевозможных словесных схватках и сечах, когда, стоя перед публикой, приходится разить противника громовым гласом, я тем не менее вполне усвоил самую современную манеру чтения лекций о литературе, к которой прибегают обычно сами писатели. Она состоит в том, чтобы, выступая перед публикой, держаться смущенно и робко, а свое художественное кредо излагать тихо и невнятно, глядя в бумажку.

Я поднес листочки к самому пламени свечи и гнусаво стал читать.

— Дамы и господа! — повторил я.— Если исходить из аксиомы, что искусство есть познание sui generis [76], то в его образах мы должны отражать самую сокровенную, сокрытую от глаз реальность, которая решительно отрицает позитивистский, прагматический и утилитарный мир буржуазного искусства, мир загнивающей буржуазии. Она уже давно отжила свой век и в настоящее время представляет собой, как уже было сказано, гнусное порождение технической цивилизации…

Захватив свои рюмочки и стаканчики, публика стала пересаживаться поближе.

Я гнал вовсю, расстроенный, побитый,— думая лишь о том, чтобы скорее кончить, перескакивая через строчки, глотал слова, полностью пропустив исчерканный Отомаром манифест нашего литературного авангарда.

Как назло, за моей спиной у картежников разгорелся спор, пошли в ход ругательства. От раскаленной железной печки веяло сухим жаром. За стенкой у лесников громко разглагольствовали о достоинствах охотничьих собак.

Читая лекцию, я пытался незаметно пододвинуть к себе клочок бумаги, забытый мэром на столе.

В горле першило. Я подливал себе минеральной. Левой рукой, прикрывшись бутылкой, мне удалось расправить смятую записку. Во время одной из пауз, поднося ко рту стакан, я быстро пробежал бумажку.

«Братец мэр! Этого типа зовут не Ярослав, а Йозеф Йон».

Нет на свете другой такой профессии, где бы столько страдало оскорбленное самолюбие, как профессия писателя. То ты преисполнен гордости,— тебе кажется, что своим словом ты подчиняешь себе тайны мироздания, то бьешься сутками над тем, как лучше сказать про спичку, чиркнувшую о коробок. Иногда твою понурую голову поднимет комплимент хорошенькой молодой женщины или пара похвальных строк в газете, а иногда самое горячее признание не в силах тебя подбодрить, потому что в этот момент ты как раз нуждаешься в затрещине.

В начале лекции я чувствовал себя как побитый от насмешек Отомара, а записка мэра, как ни странно, придала мне бодрость и силу.

«Ну, погодите! — во мне пробудилась отвага.— Сейчас этот „тип“ покажет вашим кретинам, как надо доказывать теорему, которую он только что начертал перед их потрясенным мысленным взором с помощью своего красноречия, яркого и образного языка».

И в этот момент громко галдевшие лесники и картежники, как по команде, затихли.

«Ага! Вот оно — наконец-то духовное начинает торжествовать над материальным!»

Я самодовольно выпрямился.

Повысив голос, я с чувством прочитал самую существенную часть лекции. Там я развиваю идею, согласно которой из имманентной природы искусства вытекает, что в реальном уже заложено сюрреальное, что искусства нет вне реального и вне сюрреального — и наоборот!

— Дамы и господа, это же совершенно очевидно! Тем самым новая социальная гносеология искусства отличается от мистического супернатурализма, в чье болото, отдающее средневековьем, нас рады бы толкнуть некоторые недальновидные критики, абсолютно не понимающие наше время и плодящие свои трансцендентальные концепции, которые полностью противоречат принципам и характеру нового, авангардного искусства…

За стеной раздались громкие аплодисменты лесников и возгласы: «Браво-браво!»

Я был польщен. Сделал паузу. Выпил воды. Оглядел аудиторию.

Пани Мери сидела неподвижно, как статуя. Ее глаза, как у загипнотизированной, не мигая смотрели на меня. Сидевший в самом центре зала человек поднялся и вышел. В дверях он столкнулся с господином, который тихо вошел и присел на стул у самой двери,— вероятно, чтобы можно было поскорее уйти.

Сие нам известно! Все это разные председатели, секретари и члены сразу нескольких обществ. Сегодня у них тоже по два, по три, а может быть, и по четыре разных мероприятия. Вот они и бегают из одного кабака в другой, с места на место, чтобы всюду поспеть хоть на минутку. Чтобы можно было сказать: «Я там был!» Сколько их здесь уже сменилось! Одни выслушали приветствие мэра и начало моей лекции — этих уже и след простыл. Сюда они уже не вернутся, ибо и так почтили меня своим присутствием! Другие — смотрите-ка, вон еще один крадется на цыпочках — появляются только сейчас и уйдут через четверть часа. И, наконец, третьи придут только к самому концу, чтобы лично пожать мне, Писателю, руку, сердечно поблагодарить за мои книги, которые они из-за недостатка времени еще не успели прочесть, хоть и слышали о них много лестных слов от жены, читающей все подряд. Потом, как бы мимоходом, они попросят оставить свой автограф в альбоме дочери Верушки; альбом этот, завернутый в атласную бумагу, как раз держит в руках человек, пришедший последним. Получив мою подпись, он вежливо поблагодарит и выразит крайнее сожаление, что из-за неотложных дел никак не мог прийти раньше, и не сможет — так жаль, так жаль! — задержаться теперь. «Разумеется,— скажу я ему,— столько разных мероприятий!» И он ответит: «Золотые слова, сударь! В нашем городе всего этого слишком много, и все держится на нас, а нас, энтузиастов, так мало! И работа эта, поверьте, ужасно неблагодарная: поднимать культуру в нашем городе. Бывает, что и в газете тебя протащат. Я уж хотел было на все это махнуть рукой, да и жена ворчит…»

Во время затянувшейся паузы девушки из педагогического училища стали шушукаться, человек в зимнем пальто развернул альбом, а мой самый преданный слушатель, старый дед, устало опустил правую руку, которую приставлял к уху.

Вернувшись мыслями к лекции и постаравшись вспомнить, о чем я им тут говорил, я подумал, что вряд ли так уж всем ясно, что такое имманентность.

Я поднялся и вышел из-за стола, остановившись в двух шагах от дедушки.

— Я еще раз повторяю уважаемым слушателям, что, с точки зрения гносеологии, имманентный принцип современного искусства,— сказал я, подчеркивая каждое слово,— что имманентный принцип современного искусства есть прямая противоположность трансцендентального! Понятно?

Дедушка согласно кивнул, и я продолжал:

— «Имманентный» можно перевести на чешский язык как — внутренний; иными словами то, что есть внутри, что внутри содержится в нем, существует, ему присуще. Из этого логически вытекает, что искусство новой эпохи, осознавая свою имманентность, является иммедиатным, импрессивным, антикапиталистическим и мутуально социальным.

Вполне довольный собой, я вернулся на место, сел за столик и закончил лекцию весьма эффектным пассажем:

— Из наших выводов, дамы и господа, со всей неопровержимостью следует, что европейское искусство прошлого, защищающее меркантильные интересы дворянства, церкви, буржуазии, сегодня безнадежно мертво. Рождается новое искусство…— перевернул я предпоследнюю страницу,— восходящее, как утренняя звезда революционной перестройки общества!

Дочитав, я остановил свой взгляд на заключительном резюме Отомара, нацарапанном красным карандашом.

«Anathema sit! [77] Эх ты, самовлюбленный сноб, и что ты тут нагородил почтенным гражданам нашего города? Знаешь, что я тебе скажу? Если бы дамы и барышни, вместо того чтобы тебя слушать, пытаясь хоть что-нибудь понять в твоих россказнях, перештопали бы все свои чулки и перечинили бы носки детей и братьев, а мужчины бы нарубили дров на утро,— ей-богу, было бы больше пользы, и моральной, и материальной. И чего ты морочишь им головы, обманываешь простые, доверчивые души, сея скуку смертную? Свершай свои надуманные эстетические революции в пражских кофейнях, где, сидючи за мраморными столиками, можешь до одурения конспектировать заграничные журналы или даже поджечь сигаретой все эстетическое старье, скопившееся в парижском Лувре или римском Национальном музее. Никто тебе и слова не скажет! Кончай болтовню и займись делом! Vederemo ad oculos [78], холуй ты этакий, распространяющий манифесты европейских авангардистов двадцатилетней давности по чешским деревням; почтарь хромоногий, галантно доставляющий модную почту не по адресу; пластинка ты заигранная! И что ты, как попугай, повторяешь слова Маринетти ^{118}, Хлебникова и Бретона? Эх ты, усердный сочинитель немыслимых коктейлей! В поте лица своего стряпаешь ты из чужих, как это принято у нас, идей и чужих бредовых экспериментов жидковатую бурду нового учения, лишенного всякого смысла и жизнеспособности? Ну, крикливый осел, объевшийся ворованным и непереваренным кормом, только попадись мне в Праге, я с тобой поговорю!

До свидания! Отомар»

Меня как обухом по голове ударили, в глазах потемнело, глаза перекосились и часто-часто заморгали, а зал перевернулся вверх ногами.

Ай-вай, приставай! Врды, врды, врды, страконицкая волынка, ай, дуды, дуды, дуды!

Через секунду я слегка очухался и дрожащим голосом сказал:

— Дамы и господа! На этом я свою лекцию хочу закончить. После перерыва последует чтение отрывков из моих книг!

Публика, слегка помедлив, вяло зааплодировала.

Распаренный и вспотевший, я вышел в темный коридор покурить.

— Маэстро, извините нас ради бога,— подбежал запыхавшийся секретарь.

— Не понимаю! Почему и за что? Скорее мне надо просить извинения!

— Ах нет! Не в этом смысле! Вы говорили превосходно! Вы так колоссально рассказывали о новой культуре! Здесь и понятия не имеют о том, что делается в искусстве!

— Но ведь я…

— Совсем наоборот, маэстро! Все великолепно! Только вот художник, учитель Кадлечек, ушел. Сказал, что с этой лекцией и со всем городским обществом расправится в газетах. Но мы ему сами покажем в «Гласах». Он уже столько бед натворил. Сорвал нам выставку пражского клуба «Восьмерка»… ^{119}

— Так за что же я должен вас извинить?

— Я думаю, маэстро, вы не обиделись, что мэр сначала назвал вас Ярославом, а потом Йозефом? Понимаете, месяц назад к нам приезжал поэт Ярослав Сейферт ^{120}, а осенью наш цикл о культуре открывал известный писатель Йозеф Гора!

— Да чепуха все это! Скажите лучше, что из себя представляет ваш мэр.

— У него есть фабрика, производящая напильники. Он замечательный человек! Большой патриот!

— А толстый господин, который с ним пришел и потом сидел с пани Мери?

— Это пан Вашак, тоже прекрасный человек — член муниципалитета, он всюду сопровождает мэра и знает все, что происходит в городе. Ничего от него не укроется. Он состоит в Обществе любителей конной езды и ему присуждена серебряная палица.

— А старичок в первом ряду?

— Это весовщик с сахарного завода. Сейчас он на пенсии. Делать ему нечего, дома злая жена и дочь, в квартире холодно, вот он и ходит на все мероприятия и всегда садится поближе к печке. Он глух, как тетерев.

— Так чего же он приставляет руку к ушам?

— Его надо знать, маэстро,— засмеялся пан Гимеш.— Он злится, если кто-нибудь начинает кричать ему в ухо, говорит, что и так хорошо слышит. Не пропускает ни одной лекции и делает вид, что у него прекрасный слух, но нас не проведешь.

Мы прошлись по темному коридору, где прогуливались барышни из педучилища, к которым приставали какие-то подростки.

— Да, чтобы не забыть, маэстро! Наш заместитель председателя, учитель старших классов Кунрад, просил его извинить. У них в семье скарлатина. Господин школьный инспектор уехал в область, а к кассиру — супруга его недавно родила — приезжают свояк со свояченицей, и сегодня вечером ему надо на вокзал. Он тоже очень сожалеет.

Пытаясь отыскать еще одну сигарету и ничего не обнаружив в кармане пиджака, я сунул левую руку в карман брюк. Пальцы погрузились в теплое липкое месиво из кусочков рыбы, турецкого меда и крошек.

Не решаясь вытащить руку, я оставил ее в кармане, в этой вязкой массе, и попросил сигарету у пана секретаря.

— Вместо кассира гонорар вам выплачу я. Сколько мы вам обязаны?

— Да что вы, не стоит об этом и говорить!

— Нет, как же! У вас ведь столько расходов!

— Ну, если только за дорогу…

— Огромное вам спасибо. Мы пошлем вам благодарственное письмо за подписью председателя, старосты… Наверное, уже пора в зал!

К нам подошел гимназист.

— Извините, господин писатель, что такое «имедиатный»? В моем словаре иностранных слов я не нашел.

Я не знал, что сказать. Когда у меня вдруг спрашивают смысл какого-нибудь слова, я почему-то забываю все, что до этого прекрасно знал. Так не раз случалось со мной в гимназии. Но здесь-то причина была в другом. Фраза о том, что новое искусство является имедиатным, импрессивным, антикапиталистическим и мутуально социальным, так мне понравилась, что я ее целиком списал из манифеста наших авангардистов и не успел еще толком над ней подумать.

— Имедиатное, вы спрашиваете? Но это же очень просто, это, как вам лучше объяснить — непосредственное, только чешское слово точно не передает его значение; имедиатное это то, что вплотную примыкает, короче говоря, что хорошо сидит, что попадает в самую точку…

— Спасибо! А «мутуальный»?

— Где здесь писатель Йон? — послышался чей-то бас из глубины темного коридора.

— Здесь, здесь! — живо откликнулся я.— Прошу прощения! — Извинившись, я поспешил на голос.

— Я — Кисела, ты узнаешь меня? — громко спросил идущий мне навстречу человек.

— Господи боже мой! Кисела! Чижик! Старый вояка! — закричал я и потащил товарища поближе к входу в зал, к свету.— Что ты тут делаешь? И откуда ты взялся? Как жизнь? Ведь мы столько времени с тобой не виделись!

— Я здесь работаю геодезистом, у меня трое детей, а как ты?

В обозе Йозефовского полка мы прозвали Чижиком прапорщика Лойзика Киселу, у которого на длинном теле сидела маленькая головка, как у землеройки, чем он очень походил на предмет популярной игры нашей юности, называвшийся «скворцом» или «чижиком».

— Пойдем-ка сюда! — я увлек его в глубь коридора, где мы торопливо рассказали друг другу о себе, вспомнили товарищей.

— Скажи, что за человек здешний мэр?

— Ноль без палочки.

— А толстяк?

— Какой толстяк?

— Да с серебряной палицей!

— А! Это крупный мошенник и богач. Мэр без него ни шагу.

— Значит, фактически, мэр — это он?

— Да нет, где ему!

— Так кто же правит городом?

— По правде говоря, городом правит пани Мери. Вашак делает все, что она захочет. Она ходит на заседания муниципального совета и вертит им, как ей вздумается. Вмешивается во все, о чем бы ни шла речь — о земельных ли участках, о налогах, или, как совсем недавно,— о трубочистах.

— А куда смотрит Жадак? Где он только ее нашел?

— Влюбился в свое время в хорошенькую девушку из Драсовки. Отец его, старый Жадак, думал, что Марженка оздоровит их кровь. Как же, оздоровила! Велела переписать на себя и детей решительно все — дом, имущество, акции, даже мебель. У самого Жадака не осталось ничего — лишь то, что на нем надето. Свои гонорары он переводит на ее имя. Даже на сигареты ему не остается. Все время у кого-нибудь занимает. Обед ему носит вниз тетушка. Но человек он умнейший, правда грубоватый с клиентами и с чиновниками. Был я как-то с ним в суде, так он и говорит судье…

— А Яндашек?

— Мельник, миллионер. Он и Мери скупили почти все земельные участки в округе. Понимаешь, что это значит?

— Извини меня, дружище, мне пора в зал!

— Мне тоже пора, прости, что не могу остаться. Приехало начальство из Праги, и мы сидим на свином пиру в «Порт-Артуре». Присоединяйся к нам.

— Не могу! Заходи, если будешь в Праге!

Мы попрощались за руку.

Я разыскал пана секретаря.

— Скажите, есть здесь где-нибудь умывальник?

— Умывальник? — пан Гимеш задумчиво стал тереть подбородок, покрытый желтой растительностью.— Да, умывальник есть, пойдемте в кухню.

Мы побрели по темным коридорам.

— Умывальник? — переспросила девочка-судомойка, выливавшая помои.— Нет здесь никакого умывальника. Спросите лучше у кухарки.

— Умывальник? — повторила кухарка, осторожно поворачивая сковородку, где жарились бифштексы.— Некогда мне! Ступайте к хозяйке. Здесь вам не умывальня, а кухня!

Хозяйка, дама с высоко взбитыми волосами, сидела в своей исповедальне, в укромном уголке комнаты под сводчатым потолком, наполненной едким дымом. Около нее толкались официанты. Едва взглянув на нас весьма высокомерно, она продолжала считать зеленые и белые бусинки, накалывая чеки на проволоку.

— Умывальник! Пусть господа умоются у себя в номере. Вы в какой комнате? — повернулась она к черной доске с ключами.— Ах, вот как, господа живут не у нас! Анка, принеси-ка что-нибудь умыться!

Какая-то старушка поставила перед нами тазик. Я поболтал в воде рукой. Полез за носовым платком.

— Да вытрите хоть бы о мой фартук! — сказала она.

— Спасибо!

— Не за что, сударь.

На обратном пути, когда мы шли по лабиринтам этой стародавней харчевни, я в глубине души подумал, что Отомар, пожалуй, прав.

Люди идут на лекцию, чтобы развлечься, узнать что-нибудь новенькое, вырваться из повседневности, забыть свои житейские дела и заботы, убежать от самих себя. Поэтому и пользуются особой популярностью лекции о заморских краях с демонстрацией вручную раскрашенных картинок.

«Будем действовать иначе»,— сказал я себе, усаживаясь за столик перед сильно поредевшей аудиторией.

Чтобы овладеть вниманием слушателей, я начал с рассказа, обычно имевшего успех,— «Хоры ангельские» ^{121}. Как бы сокрытые в мехах бесхитростной гармошки, эти самые хоры пели солдатам, заброшенным в забытые богом места, куда-то на край света, трогательную песню о доме и о вселенной, раскинувшей над ними свой звездный полог.

Я так увлекся, что перестал следить за собой и, вместо того чтобы, как принято, бубнить себе под нос, читал громко и звучно,— да! Чтобы слова доходили до самого сердца.

Мне похлопали.

В середине другого рассказа — «Изобретатель» ^{122}, где речь идет о человеке, расхваливающем свое изобретение — бесшумное ружье, сконструированное из клетки для кроликов, в зале засмеялись.

Когда я кончил, раздались дружные аплодисменты.

«Наконец-то лед тронулся!» Только бы еще в соседнем помещении перестали в такт вальсу, звучащему по радио, дубасить в деревянную стенку. Стенка ходила ходуном.

«Ну вот, братец, ты и добился своего»,— сказал я себе и начал для разнообразия медленно, трагически понизив голос, читать печальную повесть о сыне, безмерно любившем свою мать ^{123}. Желая порадовать ее продвижением по службе, он совершает не только героические, но и бесчеловечные поступки, в чем потом и раскаивается.

К моему удивлению, разошедшаяся публика совершенно беззастенчиво продолжала веселиться дальше.

Когда я, смущенный и раздосадованный непонятным явлением, на минутку оторвался от книги и посмотрел в зал, все так и покатились со смеху.

Окончательно сбитый с толку, я скосил глаза и заморгал.

Новый взрыв безудержного хохота.

«Может быть, у меня сажа на лице или какой-нибудь беспорядок в одежде?» — подумал я.

Я сел и незаметно оглядел свой костюм.

Во время паузы публика утихомирилась.

Но когда я опять поднялся и грустным голосом стал читать душещипательную сцену, где Милан, оскорбленный, что его не повысили в должности, напился, и, нахлобучив на себя дамскую шляпу с перьями, высовывает язык своему отражению в зеркале со словами: «Привет, Милан!» — в зале началось что-то невообразимое. Барышни-студентки завизжали, подростки в заднем ряду встали на стулья, гогоча и кривляясь, а главное, что меня поразило в самое сердце, даже пани воспитательница и та смеялась во весь голос, издавая какое-то странное голубиное клекотанье.

Даже почтенный дедушка, поддавшись всеобщему веселью, хихикал, покряхтывая; даже пани Мери настолько забылась, что буквально валилась на стол от смеха.

«Кошмар,— подумал я,— такой серьезный, проникновенный рассказ, а люди веселятся».

Напрасно я сделал новую паузу в надежде, что зал угомонится. Напрасно, сурово нахмурив брови, поднял руку, призывая к тишине и порядку.

Ответом мне была настоящая буря гомерического хохота.

Я совсем растерялся.

Я уже был сыт по горло этой своей культурно-просветительской деятельностью в проклятом городе!

Мне хотелось швырнуть книгу на стол и заорать: «Тихо! Да как вы смеете! Я рассказываю историю, полную черного эдипова комплекса, полную роковых парадоксов, а вы?..»

Но в это время за стеной у лесников поднялся шум, все радостно загалдели, послышались возгласы: «Сейдл, ха-ха-ха! Сейдл явился! — Привееет, Сейдл, дай я обниму тебя, шумавский волчище!»

Это вечерним поездом из Южной Чехии приехал, как мне сказали потом, знаменитый шварценбергский лесничий ^{124} Сейдл, признанный король охотничьих анекдотов.

В следующий миг произошло нечто, о чем бы я предпочел умолчать, чтобы сохранить к себе хоть каплю уважения со стороны читателей этого рассказа.

Но честность и искренность, две добродетельные сестрицы писательского ремесла, требуют, чтобы я без утайки описал, при каких скандальных обстоятельствах закончилось мое выступление.

С тех пор прошло много лет, и я уже точно не припомню, что же, собственно, произошло в помещении за деревянной перегородкой.

Вроде бы официант, перегруженный тарелками, столкнулся с каким-то захмелевшим лесником; кто-то из них всей тяжестью своего тела навалился на перегородку. Раздался удар, послышался зловещий звон бьющейся посуды, после чего от стенки отделился здоровенный прямоугольный кусок и, чуть поколебавшись, куда ему падать, с ужасающим грохотом рухнул по ту сторону от нас, прямо на егеря, мирно пьющего вино за длинным столом.

Сперва все оцепенели от страха. Наступила гробовая тишина.

Потом все дружно загомонили, окликая людей, погребенных под перегородкой и облитых пивом: «Алле! Как вы там!» Чей-то раздраженный голос возмущенно вопрошал: «Ну что у нас за порядки?»

В образовавшейся дыре, через которую потянуло клубами табачного дыма, возникла физиономия папаши Сейдла — огромный красный блин со сверкающей плешью, моржовыми усами и длинной седой бородой,— а рядом морды двух его гончих. Встав на задние лапы, они что-то вынюхивали на внезапно образовавшемся сквозняке, высоко задрав свои породистые носы.

— Ах плутишки! Да ведь у вас здесь прячутся девчата!

После этих слов старшего лесничего Сейдла какая-то барышня радостно воскликнула: «Дядюшка, милый дядюшка!» Из-за стола поднялась одна из воспитанниц училища, хорошенькая стройная девушка, и бросилась прямо к дыре.

— Дядюшка, вот хорошо-то, что вы приехали! — Она обвила руками дядюшкину шею, а он, не выпуская из левой руки поднятую рюмку, обнял своей медвежьей лапой племянницу, ласково похлопывая ее по спине.

Раздалось пять звонких поцелуев.

— Ого-го! — послышались протестующие возгласы мужчин, и пролом мгновенно заполнился лицами молодых и старых лесников.

Пока дядюшка Сейдл, посмеиваясь в усы, обнимался с Властичкой, остальные девушки, воспользовавшись суматохой, повскакали с мест и помчались к импровизированному окошку.

— Привет, привет, милые дамы — давайте к нам! — звал дядюшка Сейдл.

— Мое почтение, барышни! — вопил какой-то молодой егерь.

— За вашу красоту, очаровательные созданья! — хором кричали лесники, размахивая пол-литровыми кружками с пльзенским.

Все приветствовали девушек, пили за их здоровье, протягивали им руки, а тут еще квартет саксофонистов, подоспевший со свадьбы, громко грянул бравурный марш.

Тщетно пыталась воспитательница оттащить девушек от дыры. Напрасно ринулись к пролому, чтобы помочь ей, другие почтенные дамы и господа.

— Здесь заседание просветительского общества! Прошу всех на свои места! — надрывался пан Гимеш.

— Да оставьте вы их в покое! — весело воскликнула пани Мери, единственная из всех, не считая меня, оставшаяся на своем месте.

Оскорбленный до глубины души таким завершением своей лекции, я объявил по сути дела самому себе:

— Дамы и господа! На этом разрешите закончить. Благодарю за внимание.

Свернув свои листочки и собрав книги, я задул свечу, одел пальто, надвинул шляпу на глаза и заторопился к выходу.

Я брел по катакомбам отеля, и мне больше всего хотелось оказаться где-нибудь в укромном уголке и зарыдать над самим собой.

Но, выйдя на площадь и глотнув свежего воздуха, я сказал себе: «А теперь я рассчитаюсь с Отомаром!»

Я кипел от ярости. У меня чесались руки.

Любезный пан секретарь догнал меня у фонтана, посреди заснеженной площади.

— Маэстро, может быть, вы посидите с нами немного — мы просим вас!

Остановившись, я раздумывал, а не отвести ли мне душу прямо сейчас, намяв бока этому субъекту.

Ни за что бы я не пошел с ним, если бы не вспомнил, что ведь я гость пани Мери, а ключи от дома у нее.

Во дворе гостиницы, у входа в ресторан, мы застали всех своих слушателей и дядюшку Сейдла, обнимавшего за талию стройную Властичку в белом берете.

Велись серьезные переговоры, обсуждались важные вопросы.

Пани воспитательница долго и упорно сопротивлялась:

— Не могу я взять на себя такую ответственность! Госпожа директорша будет очень недовольна вами, барышни, нет, нет и еще раз нет!

Я стоял с равнодушным видом.

Все принялись хором уговаривать ее — и пан секретарь, и пани Мери, и дядюшка Сейдл. Наконец она сдалась.

— Ладно — только на полчасика!

Хозяин самолично приготовил для нас в переполненном ресторане стол.

По моему предложению его возглавила моя гостеприимная хозяйка, пани Мери.

Властичку дядюшка Сейдл отвел к столу лесников.

Девушек стали приглашать на танец молодые егеря, уводя их потом в свою компанию, и постепенно за нашим столом осталось всего несколько человек да встревоженная воспитательница, то и дело озабоченно поглядывавшая на своих подопечных.

— Вот, маэстро, перед вами вся наша культурная община,— сказал пан секретарь, привычно открывая традиционные посиделки с писателем.

— Вы превосходно выступали! — сказала пани Мери.— Я уже не помню, когда я еще так смеялась. Но кое-что вы мне должны будете разъяснить!

— Все удалось как нельзя лучше! — поддержал ее пан секретарь.— Таких прекрасных вечеров у нас еще не было.

— А мне во время этой лекции пришло в голову,— вступила в разговор сморщенная озабоченная дама, супруга управляющего,— сколько еще на этом свете несправедливости, неискренности, лжи!

Я удивленно покосился на нее и часто-часто заморгал.

Заказав стакан вина, я надеялся хоть как-то избавиться от страшной тяжести, тисками сдавившей сердце.

Острый приступ злости прошел, но вместо этого душой овладела черная меланхолия.

Я понуро сидел над бокалом бадачонского.

«Хорош, писатель! — думал я, вертя в руке тоненькую ножку сверкающего зеленоватого бокала.— Ах, Отомар, Отомар! Ты единственный искренний человек на этом лицемерном свете. Друг мой золотой, приди ко мне и отчитай меня, сумасброда, смешай с грязью за то, что я додумался приехать в этот город с целью поднять его культурный уровень. Приди и полюбуйся, до какой высоты я его поднял. Представляю, как ты заржешь, оскалив лошадиные зубы. Отомар, Отомар, ты-то ведь прекрасно знаешь, до чего устойчив привычный уклад нашей повседневной жизни. Он как скала, которую, конечно же, не сдвинешь с места, излагая трем десяткам человек в течение двух часов свое эстетическое кредо. Разве своротить гору здорового чешского материализма! Я хочу к тебе, в твою конюшню,— чтобы ты как следует выругал меня, а я в молчаливом раскаянии свернулся бы в клубочек на знакомой кушетке, полной блох…»

Семеро членов культурной общины города, сидящие за нашим столом, деликатно помалкивали. Они как будто чувствовали, что творится в моей душе, и давали мне время самому справиться с собой.

Оглядываясь по сторонам, я стал искать официанта.

Мне захотелось съесть что-нибудь существенное!

Я взглянул на золотые стрелки стенных часов, висевших на каменном своде. Они показывали половину пятого. Часы стояли.

Не решаясь вытащить свои, карманные, я гадал, сколько сейчас может быть времени. Наверное, около одиннадцати. Ничего себе! С самого утра, перекусив только в поезде, я по сути дела так ничего и не ел.

Что бы себе заказать?

Официанты разносили фаршированную телячью грудинку, свинину с золотистой корочкой.

«Aber [79], милый мой! — вразумлял я себя.— Как же ты будешь ужинать на глазах у пани Мери, хоть ей и не сидится на месте, и, пребывая в прекрасном настроении, она все время с кем-то общается. Кроме того, вся компания за нашим литературным столом прекрасно знает, что я ужинал у нее дома. Что подумает она и что подумают члены культурной общины, которым известна ее скупость?»

На часы я из-за своей щепетильности не мог взглянуть!

Ужин себе не смел заказать!

Я продолжал вертеть хрупкую ножку бокала с вином.

И вдруг со словами — «прошу, пожалуйста!» — подбежавший официант поставил передо мной большую тарелку жаркого из серны с брусникой и кнедликами. Я удивленно посмотрел на него, но сразу невольно схватился за нож. И в ту же секунду передо мной возник метрдотель.

— Пардон? Вы заказывали?..

— Нет!

Он схватил тарелку, вилку, нож:

— Руда, я же говорил — третий в середине! — И, положив передо мной меню, вычеркнул жаркое и цыпленка под соусом.

— Благодарю, я ужинал!

— Прошу прощенья!

Вспомнив, что японцы с улыбкой встречают любую неприятность, я посмотрел на соседей по столу, мужественно улыбнулся им и отхлебнул вина.

— Эй, постой-ка! — ухватил я за полу помощника официанта,— принеси крендельки!

Я с хрустом жевал маленькие сухие колечки и запивал их приятным бадачонским вином.

Наблюдая с горьким смирением весь этот лукуллов пир, слушая гул голосов, внимая меланхолическим звукам модного танго, я больше всего хотел оказаться где-нибудь в пустыне. Отодвигая свой стул, чтобы пропустить очередного нахала, который лез прямо на меня, продираясь к висящему у стены пальто, я жаждал услышать слова поддержки от человека сильного, гораздо более сильного, чем я,— жалкая раздавленная щепка. Вскакивая со стула, потому что мне в затылок упирался кием дюжий детина в свитере, я страстно желал услышать от какого-нибудь уважаемого мною человека, что я вовсе не такое уж ничтожество, каким кажусь себе в эту минуту. Шаря по карманам в поисках сигареты, я жаждал, чтобы Утешитель ласково уверил меня, что я не заслуживаю тех унижений, которым подвергают меня в городе, что даже лекция моя не была столь уж скверной, как считает Отомар. А больше всего мне хотелось, чтобы сказанное мной не пропало даром, не растворилось бесследно в атмосфере всеобщего чревоугодия, не растаяло в звуках фокстрота, который фальшиво выводил отчаянно завывающий саксофон.

Я заказал вторую порцию бадачонского.

Лесники и девушки перешли к исполнению наших неувядаемо прекрасных народных песен.

Дева синеока, Не грусти ты у потока…

— Разрешите кое о чем спросить вас, маэстро,— обратился ко мне директор музыкальной школы.

— Пожалуйста, к вашим услугам,— поднял я голову.

— В консерватории нам тоже читали лекции по искусству, и вы очень хорошо сегодня сказали, что современное искусство должно служить всем. Только ведь наши молодые композиторы и понятия не имеют, что такое мелодия, и сочиняют кошачьи концерты. Да и художники делают из нас дураков, рисуют ребусы вместо картин. Наверное, я выражу желание всех присутствующих, если попрошу вас, маэстро, объяснить, что такое кубизм…

— С удовольствием, одну минуточку.— Я поднялся из-за стола, чтобы сполоснуть левую руку в маленьком фонтанчике возле бильярда, где из чиненого и перечиненного крана в виде львиной пасти текла тоненькая струйка воды.

Диви синиики, Ни гристити и питики…

Вернувшись, я обрадовался, что мне не придется объяснять, что такое кубизм, ибо возле моего стула толпилось несколько человек с книгами в руках. Сначала я раскрыл альбом, завернутый в атласную бумагу. На первой странице было написано: «Любезной чтице моих произведений с благодарностью — А. Ц. Нор ^{125}». Потом мне вручили тетрадь лирических стихов, и я обещал молоденькой авторше все прочесть и высказать в письме свое мнение. Кроме того, я выслушал жалобы господина, выложившего передо мной рукопись исторического романа в трех томах «Отец отчизны» и требовавшего, чтобы я нашел ему издателя. Субъект в темных очках, в зимнем пальто и барашковой шапке — его привела дочь — бодро потряс мне руку:

— Я не осмелился подсесть к вам, а теперь, к сожалению, должен уходить. Позвольте представиться — я бывший податной инспектор, а кроме того, путешественник и писатель. Это мой труд — «В стране пирамид», разрешите презентовать его вам.

— Весьма тронут, весьма тронут, пан инспектор,— сказал я и перешел в распоряжение редактора местного журнала «Гласы».

— Извините, но профессор Кадлечек отказался дать информацию о вашей лекции, и я сам подготовил тут несколько строк.

Просмотрев, я решительно вычеркнул всех «маэстро», все эти «знаменитость», «прочувствованное слово», «увлек слушателей» и был «награжден бурными аплодисментами».

— И, пожалуйста, изложите содержание вашей лекции!

Я написал, что искусство, как показал докладчик, есть особый вид познания человека, раскрывающего глубины человеческой души способом, гораздо более действенным и эффективным, нежели познание логическое. Поверхностный позитивизм изжил себя. Завершается эпоха деспотического царства науки. Начинается новая эра активизации жизненных инстинктов, и в первую очередь инстинктов социальных. Поэтому новое искусство, не желая иметь ничего общего с отжившим искусством феодально-буржуазной эпохи, встает на сторону человечества, приближающего зарю счастливого будущего.

— Это колоссально! — воодушевился молодой человек.— Я абсолютно с вами согласен!

Я опять уселся за наш унылый стол.

Настроение мое улучшилось.

Захотелось потанцевать с девушками, развеять тоску одиночества в общении с женщинами, что всегда есть лучшее лекарство от тоски.

Но выпитое вино, вместо того чтобы сказать: «Иди!», шептало: «Сиди!»

«Почему же все-таки надо мной смеялись? Разве я читал что-нибудь смешное? Непонятно, хотя, конечно, надо признать, слово очень действует на воображение. Слово оттачивает зрение, слух, обоняние и осязание».

Дывы сыныыкы, Ны грыстыты ы пытыкы…

Пани воспитательница, все это время сидевшая как на иголках, внезапно одела черную шляпу, пальто и пошла за директоршей, потому что девушек невозможно было ни уговорами, ни силой заставить идти домой.

Я продолжал свои размышления над стаканом вина.

«А может, у меня такая нелепая физиономия, что стоит только предстать перед публикой, и она уже начинает покатываться со смеху! Ужас!»

Пан управляющий наклонился ко мне через стол:

— Я позволю себе, уважаемый пан писатель, сделать одно конкретное замечание по поводу вашей прекрасной лекции, а именно: пчеловодство — это ведь тоже искусство, и какое!

— Разумеется, пан управляющий! — ответил откуда-то прибежавший в пальто и в шапке секретарь. Придвигая ко мне стул, он прибавил:

— Итак, маэстро, я уже договорился с кассиром, поймал его в «Щуке». Сейчас все приведем в порядок! Вот в этом конверте деньги за билеты туда и обратно, и, пожалуйста, распишитесь вот здесь. Благодарственное письмо за подписью председателя и секретаря мы вышлем по почте.

Воспользовавшись моментом, пока мы шептались с секретарем, какая-то молодая женщина негромко спросила у жены директора музыкальной школы:

— Как себя чувствует Петрик?

Мясистое лицо высокой седовласой дамы, видно совсем недавно ставшей бабушкой, расплылось в улыбке. Не обращая внимания на почтительную тишину за столом, она воскликнула энергичным альтом:

— Ах, это необыкновенный ребенок! Представьте себе, он уже сам встает!

Все шестеро членов культурной общины сразу встрепенулись. Шестеро молчаливых участников традиционных посиделок с писателем, как по команде, задвигались на своих стульях, заулыбались и закивали головами в разные стороны — будто на них брызнули живой водой.

— Что, что? — воскликнула пани Мери, опять подсаживаясь к нашему столу.— Петрик Гадрбольцев уже встает? Не может быть!

— Ну зачем бы я стала говорить неправду, пани Жадакова! Сегодня утром мы с дочкой его искупали, он поспал, Андулка постелила ему на пол овчинку и говорит — я слышала это собственными ушами — Петрик, паси лошадок, паси! Я как раз доделывала лапшу, потом вхожу в комнату, а Петрик стоит на ножках! Держится за кроватку! Я от радости так и подпрыгнула, чуть его не задушила…

Слова счастливой бабушки довершили процесс коллективного воскрешения из мертвых.

И чудо это сотворил прекрасный малыш, Петрик Гадрбольцев, мирно спящий в этот полночный час в своей кроватке, в купеческом доме на площади. Он сдвинул с нас тяжелый надгробный камень социально-гносеологических проблем современного искусства с такой легкостью, будто это был кусок картонного театрального реквизита.

Дамы оживленно заговорили о детях и прислуге, о том, кто в городе собирается жениться или выходить замуж.

Мужчины принялись обсуждать непорядки в ратуше и болезнь местного священника, давно страдавшего от камней в почках.

— У меня всегда были очень неглупые служанки, но я и платила им порядочно,— сказала пани Мери.

— А наша Барча,— пожаловалась супруга директора,— до того бестолковая, тут она мне как-то положила…

Я слушал с большим интересом, и даже позволил себе высказать собственное мнение на этот счет.

— Мне кажется, милые дамы,— вступил я в разговор, заказав новую порцию бадачонского,— что у умной женщины обязательно должна быть глупая служанка, а у глупой — совсем дуреха, только тогда они будут ладить между собой. Из этого вытекает, что когда новое общество вырвет нашу деревню из вековой отсталости, а инженеры и техническая интеллигенция обеспечат ее всеми достижениями науки и техники, в полном соответствии с энергетическими принципами, которые являются для нас наивысшими законами вообще,— решительно все деревенские девушки будут умными и образованными. Институт прислуги должен отмереть! Не пугайтесь, милые дамы! Современная цивилизация, творящая чудеса — трансатлантические лайнеры на турбинах, аэропланы, взлетающие в стратосферу, небоскребы,— заменит ручной труд электрическими роботами!

Воцарилась тишина; затем голос подал управляющий:

— К вопросу о технических достижениях! Вы знаете, господин писатель, о медовухе упоминается уже в «Краледворской рукописи» ^{126}, в песне «Людиша и Любор», где рассказывается о пиршестве у князя Залабского, во время которого слуги разносили кушанья заморские и питье медовое, и потому все пировали весело и шумно…

— Об этом я не знал.

— Я, господин писатель, уже тридцать лет изготовляю медовуху по старочешскому рецепту. Меня награждали и серебряными, и бронзовыми медалями! Я позволил себе сунуть в карман вашего пальто бутылочку, чтобы вы попробовали.

— Огромное вам спасибо, огромное спасибо! — я пожал пану управляющему руку.

И мы оба громко рассмеялись.

И все это благодаря тебе, Петрик Гадрбольцев, ведь ты не просто сам встал на ножки, ты поставил на ноги меня, да и всех членов культурной общины города.

В тот памятный день ты впервые проявил себя как настоящий мужчина, каким и повелел тебе быть дух земли, зачав тебя под материнским сердцем и поместив на нашей планете, чтоб ты жил, дышал, и главное действовал; ты, как говорит в эту минуту твоя бабушка, удивительное творение природы, ты прелестный карапуз, представляющий со своим «уа, уа» сложнейшую гносеологическую загадку!

Видел бы ты, Петрик Гадрбольцев, наши разрумянившиеся лица, слышал бы наш оживленный разговор о пчелах, о некой Мане, которая так долго выбирала женихов, что перестаралась и должна была в результате выйти за бродягу без роду и племени. Слышал бы ты, как дружно мы осуждали сварливую экономку пана священника, которая, будучи и сама лишь тварью божьей, на других живого места не оставит.

Спасибо тебе, Петрик, Милосердный Искупитель! Спасибо!

Смотри-ка, все уж и забыли, что я «маэстро», и считают меня человеком, и поверяют мне свои тайны, и открыто говорят в моем присутствии о своих делах, с радостью убеждаясь, что и я, как это было видно из моего молчаливого участия, а теперь из страстных речей,— люблю ребятишек, пчелок и всяких зверюшек, вполне одобряю вязанье свитеров и даже могу посоветовать, как лучше чистить керамическую посуду.

В честь тебя, Петрик Гадрбольцев, я заказываю еще порцию бадачонского, встаю и торжественно произношу тост за твое здоровье, расчудесный ты парень, цветочек из садика самого черта — я поднимаю бокал за здоровье твоих родителей и твоей счастливой бабушки, за здоровье уважаемой супруги управляющего и, и, конечно же, за все семьдесят пять ульев и за итальянских пчел моего друга пана управляющего, за драгоценные страдиварки, за всю музыку скопом и за музыкально-педагогический талант пана директора школы, за самоотверженного пана секретаря, знатока здешних достопримечательностей, пана Гимеша, а в первую очередь — за пани Мери, оказавшую мне столь радушный прием и усиленно потчевавшую меня — теперь я открою почтенной публике маленький секрет — именно тем, чего я терпеть не могу: чесночной похлебкой, ливером и медовой халвой, но она в этом совсем не виновата, виноват я сам, вздумавший подшутить над паном секретарем — простите меня, пан Гимеш, простите, уважаемая пани Жадакова, что вы, что вы,— ах, это все пустяки, разрешите поднять бокал за здоровье всех присутствующих, за ваше здоровье!

Бог здоровья вам желает В нашем милом крае, Бог здоровья вам желает — все-ем!

Видел бы ты, Петричек, как была потрясена пани Мери.

Слышал бы ты, как все хохотали, когда я демонстрировал свой мокрый карман! Мы до того разошлись, что на нас с любопытством стала поглядывать вся пивная: что это там происходит, за столом культурной общины? Мы так шумели, что лесничие in corpore [80] поднялись и подошли к нам с пол-литровыми кружками пива и рюмками сливовицы, во главе со своим патриархом дядюшкой Сейдлом и белокурой Властичкой, к которой все время клеился какой-то малый с черными усиками. Музыканты грянули туш, и мы выпили — дай бог вам здоровья — траляля, траляля,— здесь нас двое, здесь нас два; я то и дело лез обниматься с пани Мери, а она и думать забыла про свои морщинки и свою прическу, про свое лицо, как у китайского императора, только посмеивалась и, очень довольная, ворковала: «Проказник, оставьте меня — шалун вы этакий!»

Многая лета, многая лета! Трам-трам-трарарам!

И вдруг повелительный женский голос громко прокричал на весь ресторан:

— Барышни! Не-мед-лен-но домой!

Это подоспела директорша интерната.

Я уже не помню, кому принадлежали руки, подхватившие меня в ресторане. Неожиданно для себя я очутился на тихой площади, где все мы долго и нежно прощались друг с другом.

Гораздо более отчетливо я помню, что один карман моего пальто оттягивала бутылка медовухи, а другой — тетрадь лирических стихов и египетские пирамиды. Помню, как пан секретарь Гимеш и пани Мери вели меня под руки, а я орал: «Он играет на дуде, на дуде, на дуде — пустите меня, о достопочтенная графиня из замка! Не дотрагивайся до меня, благородный паж Гимеш! ^{127}»

Когда мы подошли к дому, я заметил в окне первого этажа свет и, вырвавшись из рук своих провожатых, забарабанил кулаком по оконной раме:

— Отомар, ночная кикимора, ты был неправ! Ты неправ! Берегись же, сейчас я вырву твою гриву — слышишь ты, нескладная лошадь?

Меня втащили в ворота, проволокли по лестнице, а я воинственно размахивал правой рукой:

— Ты неправ, тысячу раз неправ, голова садовая, прав Петрик Гадрбольцев, дядюшка Сейдл, правы пчелки — божьи детки…

Вдруг я оказался в полном одиночестве, посреди какой-то освещенной комнаты.

— …к черту эстетику! Pereat [81] вся литературная парфюмерия, ха-ха-ха! Вот увидишь, Отомар, как я переверну всю чешскую литературу, отброшу ее в эпоху варварства, как я буду хихикать над клоакой вульгарностей, как реабилитирую я фразу и банальность, потому что они частица нашей жизни и без них мы законченные трр-тррупы!

Закачавшись, я схватился за кровать.

— Именно! — громко произнес я, еле удерживаясь на ногах.

Вон мой раскрытый портфель, на спинку кровати Бетушка своими руками, смущаясь, повесила мою пижаму, а на тумбочку положила — мамочки мои! — хорошенькое яблоко.

Часы на башне собора глухо пробили два раза. Звук доносился будто из-под земли, словно из самой преисподней.

— Я слышу, следовательно, существую! Вижу, что я попал в культурную обстановку, в комнату, отделанную под модерн начала века — это опять доказывает, что я существую. Двуединожды есмь я!

Я сделал несколько шагов.

— Иди ты… к черту, Яромир! Раскрой глаза, полюбуйся на самого себя, измазюканного Диониса, с пальцами, слипшимися от какой-то дряни, и очутившегося в комнате, где царит неземная чистота!

— Хи-хи-хи! — развеселился я, увидев на шкафу медную чеканку в виде морского конька.— Поехали! — махнул я рукой опаловым подвескам на люстре.— Ш-ш-ш! — зашипел я, обнаружив на ночном столике лампочку в виде свернувшейся змеи.

Мне стало ужасно смешно.

Спальня представляла собой целое собрание всевозможных потешных вещиц, в ней было столько всякой ерунды, что я сразу же забыл про Отомара.

— Все здесь выставлено как на ладони, не забыли даже повесить над кроватью мадонну в лилиях и в рамочке из золотых одуванчиков. Добрый вечер, милая пани! Как вы себя чувствуете?

Мысли мои понеслись, обгоняя друг друга. «Не будь этих жестяных вешалок с украшением в виде вьюна, который все время цепляется за наши костюмы и платья, не будь этих ваз, похожих на трубы и готовых каждую минуту — ой-ой! — перевернуться, не будь этих комодов с резными подсолнухами — а от них у нас дырки на локтях — не будь этих дверных ручек в форме лопуха, царапающих до крови ладони, разве бы мы постигли смысл вещей, не говоря уж о смысле природы. Отомар, Отомар, ни черта ты в этом не смыслишь, дубина стоеросовая, с миром вещей так и не сроднившаяся! Знаешь ли ты, что, путешествуя по великой ярмарке вещей, надо много раз останавливаться и дорого платить; так дорого, что зубы начинают скрежетать от боли, рот растягиваться в гримасе плача, а из глаз литься целые потоки слез; знаешь ли ты, что путь, который надо пройти в одной упряжке с вещами, зверьем и людьми,— тернист, как сказал бы я! Он ведет сквозь дремучие заросли, по острым камням и хирургическим отделениям больниц! И Петрику Гадрбольцу придется обжечь палец пламенем свечи, его будут щипать гуси, поднимет на рога бык, а на лоб ему положат холодный компресс из ботвы репы. И тогда он убедится, что просто так, задаром, любить кого-нибудь или что-нибудь нельзя, что горькие пилюли — неизбежный вступительный взнос, плата за вхождение в мир. В чертоги любви человек идет через камеру пыток — слышишь, Отомар! — через камеру пыток, какой вдруг сделалась для меня эта вот комната для гостей, до кро-кро-ви-ви терзающая мне душу своими дурацкими штучками, выставленными напоказ, да таким нечеловеческим порядком, который ни за что бы не потерпел, чтобы какая-нибудь подольско-свиянская ^{128} или бехиньская фигурка ^{129} решила бы стоять по-своему, чуть скособочась.

И мне, подвыпившему грешнику, вдруг отчаянно захотелось провести остаток ночи где-нибудь в стогу сена.

Наверное, я давно уже зарылся в стог да там и заснул, а теперь сплю и мне снится, как начинают опрокидываться и кувыркаться, откалывая передо мной всевозможные коленца, шкафы из красного дерева с позолоченными цветами, этажерки на толстенных ногах, гобелены с белыми лилиями и девами Мухи ^{130}, пускающими радужные пузырьки из стебельков, двусмысленно при этом подмигивая.

«Эге-гей, мебелишка! Ух ты, ух ты! Тише, тише, мои коровушки!»

Судорожно вцепившись в спинку кровати, я чувствовал себя мореходом, который сжимает перила капитанского мостика во время сильного шторма где-нибудь у мыса Доброй Надежды.

Я зевнул во весь рот.

«Нет, в этом содоме не уснешь»,— решил я. С трудом добравшись до окна и распахнув его, я огляделся, а нельзя ли через него сбежать обратно к «Королю Отакару», к Властичке, к дядюшке Сейдлу, к Петрику Гадрбольцу…

К сожалению, мне это не удалось из-за большой высоты, а также слабости духа и тела.

В ночной темноте я разглядел крышу приземистого сарая, с материнской заботой охранявшего реальные ценности жизни. В стороне темнел дворик с курятником, где спали курочки, всамделишные, нестилизованные, нехудожественные — совершенно некультурные.

А воздух! Настоящий свежий воздух! Не какой-нибудь безжизненный воздух духовной атмосферы!

Постепенно я снова обретал власть над своими руками и ногами, налитыми свинцовой тяжестью.

«Хоть башка твоя и одурела от всего этого великолепия,— сказал я себе,— все же вели ей убедить себя, что ты в провинциальном чешском городке, что ты почтенный гость вполне порядочных людей, а не пьяный смотритель павильона столярной фирмы на всемирной выставке изделий модерн в Париже одна тысяча девятисотого года».

— Вот так! Теперь, наконец, порядок! — с облегчением вздохнул я.— Всегда важно осознать себя во времени и в пространстве!

А теперь поглядим на книги!

Ну, ясное дело! Отборное, модное по тем временам войско, все солдатики в стройных шеренгах, словно гренадеры Фридриха Прусского. Здесь и Карасек, и «Терзания души» Прохазки, и «Mysteria amoroso» Яна из Войковичей ^{131}. Все в роскошных переплетах. И никто-то вас, книжечки, не читает — страницы с золотым обрезом так и не раскрыты. И ни одного симпатичного сального пятнышка, посаженного во время какой-нибудь трапезы, ни одного милого свидетельства людского прикосновения, подтверждающего, что душа книги слилась с душой читателя.

Вздохнув, я сунул книгу обратно. Не так ты ее поставил! Неправильно! На целый сантиметр глубже, растяпа! Комната эта не терпит ничего несовершенного, нехудожественного! Книгу написал один художник, напечатал другой, переплел третий. И так же художественно она должна быть опять поставлена. Это не пустяк! Видите, какой я невежда по части водворения книг на место! Может, у меня нет художественного чутья? А ну, поди сюда, книжечка! Я и в этой области хочу стать крупным специалистом, которому нет и не будет равных! Вот так! Теперь ты, наоборот, высовываешься на два миллиметра из ряда! Сейчас мы разочек стукнем по тебе, шельмочка! Тук-тук-тук! Зачем ты опять уползла внутрь? Стукнул я, что ли, слишком сильно? Еще разочек мы тебя вынем. Так, наконец! Наконец-то вы, книжечки мои, опять словно курочки на насесте, цып-цып-цып, продолжайте почивать сладким сном, ждите, когда трубы возвестят воскресение из мертвых… на кафедре… правая рука…

И не убеждайте меня, что в окружении стольких красот не стыдно снимать пыльный костюм, грязные башмаки, топавшие по всякой дряни, сдирать с ног дырявые носки, в общем, разоблачаться догола и нырять под пуховую перину в белоснежном чехле без единой складочки, на котором вытканы серебряные пионы.

Да что это с тобой? Чего это ты вдруг скис? Руки-ноги отяжелели, колени не гнутся?

Я стал искать, куда бы мне присесть.

Как Голем ^{132}, я доковылял до портфеля, достал газету, расстелил ее на роскошном парчовом диване в стиле модерн и тихонечко присел на самый краешек, сгорбив спину и подперев голову руками.

Почему я не ложусь в кровать? Чего я боюсь? Замурованной монашки, согрешившей с молодым егерем? Ох-о-хо! Пусть себе, на здоровье, приходит и снова согрешит. Добро пожаловать! Так в чем дело, приятель? Вспомни, где тебе только не приходилось ночевать! И в замках, по которым в полночный час бродили привидения, а ты спал, как суслик. И в новопазарских гаремах ^{133}, на ложах, где всего лишь за день до прихода войск томно возлежали одалиски, покуривая кальян. И в семействах почтенных горожан Чехии и Моравии, где сон твой охраняла сама Либуша ^{134}, вершившая суд над Хрудошем и Штяглавом, и у словацких пасторов, с непременной Библией на столике. Ты спал в поездах и на вокзалах, в тесных кухнях у ремесленников и рабочих, спал на диванах со сломанными пружинами, где, проворочавшись всю ночь, ты так и не мог отыскать своей ямки, на раскладушках и кушетках, у которых разъезжались ноги; ты с удовольствием спал на постоялых дворах, даже если с постели твоей сыпались доски. А сколько раз ночевал ты на улице, в саду, в беседках и на верандах, а во время войны — под открытым небом, в лесу, а в Сербии прямо на камнях или в снежных сугробах, и в черногорских курятниках, в овинах, в стогах кукурузы, на чердаках крестьянских домов Тироля, в ванной или на бильярде в горных шале. И все это по многу раз, не говоря уж о госпиталях, которых столько было на твоем пути от албанского Съеша до Праги и Броумова, что не перечесть. А еще ты спал в словацких хатенках под перинами-валунами и посреди супружеской постели, между хозяином и хозяйкой. Короче говоря, человек ты по части ночлега опытный и искушенный.

Так почему же сейчас ты стесняешься нарушить невинность этого тщательно убранного парадного ложа? Ну что ты стыдишься, будто ты в храме и раздеваешься, чтобы нагим улечься на алтарь?

«Признайся, жалкая ты личность! — взывала ко мне мужественная половинка моего я,— признайся, трус несчастный, что боишься пани Мери, она и тебя поставила на колени, превратив твою твердую грудь в эластичную губку! А все почему? Да потому, что пани Мери — существо сверхъестественное, всемогущее и вездесущее, она и сейчас здесь, в комнате, видишь? Вот стоит она возле ширмы, выпрямившись, с каменным лицом, и пристально следит за каждым твоим движением: не натворил бы ты чего-нибудь в этом постоялом шатре, не испачкал, не испортил. Видишь, как она недовольна, что ты сел неприличной частью тела прямо на парчовый диван, некультурный ты человек! Взгляни в эти строгие глаза, пронзающие насквозь, и веди себя как подобает, невоспитанный субъект, наевшийся крендельков,— ты ведь в гостях у аббатисы самого сурового ордена, у гроссмейстерши телесной чистоты, у генералиссимуса железной дисциплины, у предводительницы миллионной армии наших чешских женщин, смертельных врагов бактерий!»

Возмутившись, до какого унизительного состояния я себя довел, я вскочил с места, распахнул настежь двери, набычил голову и обратился к ширме:

— Сударыня, извольте слушаться, здесь приказываю я. Предлагаю вам почетное отступление со всей вашей амуницией — прошу вас, почтеннейшая, брысь-брысь!

Я изгнал привидение, закрыл дверь и повернул ключ.

Мне стало легче.

Я стал яростно срывать с себя одежду, один башмак летел в одну сторону, другой — в другую; пиджак, воротничок, галстук я швырял куда попало.

На мое затуманенное сознание приятно действовал весь этот возникавший беспорядок, без которого немыслимы ни жизнь, ни труд в поте лица, ни созидание — материальное или духовное; даже чихнуть без него невозможно, не говоря уж о сне.

Босой, в рубашке, я прислонился к умывальнику, расстегнул ремень и спустил брюки до колен. И тут мои слезящиеся глаза наткнулись на мадонну, висящую прямо над кроватью.

«Нет, спальня — явно неподходящее место для изображений святых и богородиц. Почему не вешают их в столовой, где едят хлеб, божий дар, запивая его пивом, вином или ликерами? Или в музыкальном салоне, где можно собраться и петь, господа бога славя: „Господь наш всемогущий!“ Зачем пускают их в дортуар? Представляю, чего здесь только не насмотрятся божественные особы, святые и невинные девицы, чего только не наслушаются? Меня бы не удивило, если бы они дружно полезли со стенок — ни один крючок бы их не удержал».

Рама сияла, как алтарь. В окружении лилий торжественно восседала святая, устремив на меня ласковый и в то же время чуть насмешливый взгляд.

Опять натянув брюки, я дошел до середины комнаты и, присев на корточки, спрятался за спинку кровати.

Хорошо, что я догадался выглянуть. Мадонна скосила глаза и смотрела, что я там делаю.

Быстро покинув свое убежище, я скрылся за ширмой.

Там я спокойно, с комфортом, разделся. На всякий случай посмотрел в щелочку.

Мадонна смеялась во весь рот.

«Ну вот, начинается! Отомар смеялся над моими книгами, на лекции моей тоже хохотали, а теперь еще и святая богородица потешается надо мной. Ах, Яромир, Яромир!»

Выждав удобный момент, я как мышка прошмыгнул на четвереньках через открытое пространство между ширмой и спинкой кровати и, уже недоступный посторонним взорам, нырнул под перину.

Когда в голове моей, слава богу, прояснилось и я нагнулся за носовым платком, брошенным в ящик ночного столика, вместе с платком вылетел мой перочинный ножик, зацепившийся за него приоткрытым лезвием, а ножик, в свою очередь, вытянул из ящичка кружевную салфетку, попавшую дырочкой на кончик штопора. Аккуратно отцепив эту тонкую, ажурную вещичку, я положил ее обратно, заметив на дне ящичка листок бумаги, где было написано: ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ! ^{135}

Рассматривая эти непонятные слова, я пытался читать их задом наперед, потом — пропуская одну и две буквы, слева направо и справа налево.

Поскольку отдельные буквы имели чрезмерный наклон, мне показалось, что здесь сгодилась бы дешифровальная система Фредерика. Но для этого нужна была табличка.

Я решил прибегнуть к помощи графологии. Ну, ясное дело! У кого, кроме Отомара, может быть такой небрежный почерк, с угловатыми и длинными, как палка, буквами! Кто, кроме него, может скрываться за корявыми очертаниями запутанных слов?

Но что его заставило написать эту загадочную фразу, которую невозможно расшифровать? Может быть, страх перед женой, и он специально писал так, чтобы она ничего не поняла, а поняли бы только гости, ночующие в этой спальне? Может, он считает, что все они знают арабский язык? Или что наши министры владеют негритянским? А вдруг это какое-нибудь неприличное древнеиранское ругательство?

Такая шуточка вполне в духе Отомара!

А, может быть, это предостережение?

Я перевернул листок. На другой стороне в разных местах, как попало, карандашом и чернилами, были нацарапаны отдельные фразы; неизвестные корреспонденты меняли почерк. В левом углу мелкими буковками было написано: «В лотосе не умывайся». Посредине кто-то витиевато, со всевозможными крючками и загогулинами вывел: «Дорого яичко ко Христову дню!» Под этим стояло: «А где ты был раньше?» В самом низу красный карандаш написал: «Топаю на вокзал в мокрых носках!» Сверху — четким каллиграфическим шрифтом: «Я тоже». А через всю страницу тянулось: «Наконец-то дошло — огромное тебе спасибо, благодетель!»

Какое-то время я еще пытался понять, что к чему.

Но, чувствуя смертельную усталость, махнул на все рукой, положил листок обратно, прикрыл салфеткой и задвинул ящик.

Повернувшись на правый бок и ни о чем больше не думая, я сразу же уснул, не подозревая, что ждет меня утром.

Многие наши авторы-юмористы наивно полагают, будто для достижения комического эффекта, дабы читатель «давился от смеха»,— надо непременно сгущать краски.

Если бы и я сочинял юмористические рассказы, я постарался бы, не жалея красок, подробно и досконально описать все, что приключилось со мной во сне.

Я написал бы, как мне приснилось, что вдруг зажглась люстра, тихо отворилась дверь и вошла смертельно бледная пани Мери в маске карающей Немезиды. Как, величественно стоя посреди комнаты, она с отвращением смотрела на учиненный мною кавардак — на полу, на столе, на диване и стульях. Я написал бы, что совсем не испугался, а, вскочив с кровати, двинулся на нее с криком: «Хум, хум-хум!», и пани Мери превратилась в многоглавого дракона с китайскими физиономиями на длинных шеях. И они стали соваться во все углы и отчаянно браниться. Этим дело не кончилось. Всякие вьюны и лианы на мебели и обоях в стиле модерн вдруг стали разрастаться, превращая комнату в джунгли, полные мыльных пузырей. Свернувшаяся в клубок змея соскользнула с ночного столика на пол, пытаясь ужалить меня в босые ноги. Я пристукнул ее ночным горшком и, сорвав ближайший ко мне лист сабельника, стал рубить головы дракону. Но вместо каждой отрубленной вырастали по две новых. И тут меня будто осенило. Я схватил парчовый диван, размахнулся им по-богатырски, задев люстру, с грохотом упавшую на пол, и с кличем: «Ом мани падме — хум — хум!» со страшной силой ударил по дракону. Земля задрожала. Глаза полезли на лоб, скосились и часто-часто заморгали. И вдруг наступило утро. В комнате стало светло. Вещи вернулись на свои места. Дракон превратился в милую и скромную пухленькую крестьяночку с добрым лицом, в которой я с трудом узнал пани Мери. Она ласково улыбнулась, как умеют улыбаться лишь люди с добрым сердцем, протянула мне ручку и нежным голосом сказала: «Благодарю тебя, о храбрый рыцарь Яромир, освободивший меня своим волшебным словом от колдовских чар злого мельника Яндасека!» Я с улыбкой поклонился, мол, не стоит благодарности, галантно предложил даме руку и проводил ее в коридор, где — откуда ни возьмись — появился Отомар. Он бежал нам навстречу, чисто выбритый, причесанный, надушенный одеколоном «Лаванда», в новом элегантном костюме из магазина Негера. Захлопали двери, с криками: «Мамочка-папочка!» прибежали дети, подошла, плача от радости, гувернантка — ей больше всех доставалось от заколдованной хозяйки, приковыляла кухарка, появилась горничная, постукивая высокими каблучками. Все обнимались и целовались, радуясь счастливому освобождению от злых чар. Целовался и я, и больше всего с хорошенькой Бетушкой, отвечавшей мне горячими поцелуями… Как по команде, завертелись все моторы и механизмы, пришли в движение кухонные комбайны и миксеры, мешалки и дробилки, накалились электрические плиты, зашипело сало. Весть о чудесном избавлении дома Жадаков и всего города от колдовских чар злого мельника Яндасека облетела всю округу. Пока мы пировали в рыцарском зале,— а я так с превеликим удовольствием, потому что был ужасно голоден,— пока мы отмечали возрождение семейного счастья дорогого друга Отомара, который, сияя от радости, восседал как счастливый жених с цветочком в петлице рядом со своей трогательной, милой, скромной супругой, с улыбкой поглядывавшей, как резвятся ее детишки на парчовом диване, настоящем семейном диване с разодранной обивкой и сломанными пружинами, мы слышали, как непрерывно низвергается Ниагара — это гувернантка спускала в уборную все лекарства, все капли, витамины, гормоны и тому подобные бактерии.

И пока мы так пировали, на улице возник многоголосый шум. Он нарастал. Вся площадь была запружена народом. Все хотели своими глазами взглянуть на благородную и щедрую пани Мери, на ее ученого супруга и детишек, а также на храброго рыцаря Яромира, который, странствуя по свету, пришел однажды в этот город, победил в жестоком сражении злого дракона, разрушив злые чары мельника Яндасека и заслужив себе немеркнущую славу…

И под звуки труб мы вышли на балкон, и стражники с трудом сдерживали толпу. Взметнулись ликующие крики… Послышались орудийные залпы… Я низко кланялся.

Именно так написал бы я, если бы сочинял юмористический рассказ.

Но мне решительно ничего не приснилось.

Я спал как убитый.

Проснувшись рано, когда было еще совсем темно, я подбежал к умывальнику.

На мраморной доске стояла большая миска, похожая на головку эмментальского сыра — низкий, в стиле модерн, сосуд для умывания в виде раскрытого цветка лотоса.

Я радостно воскликнул:

— А здесь, оказывается, лотос! И какой редкий лотос! Кобальтово-голубой лотос!

Голубой лотос — священный цветок таинственной Индии.

И все, что произошло потом, невозможно объяснить иначе, кроме как местью индийских богов нам, цивилизованным европейцам, позволившим своим фабрикантам изготовлять умывальники в виде экзотического голубого лотоса, в котором родился сам Будда, а всяким постояльцам-коммивояжерам, торгующим корицей, галантереей или культурой, умывать свои прыщеватые физиономии в лоне этого священного цветка.

Несколько лет подряд я специально изучал условия человеческого быта и способы эффективного и рационального использования предметов домашнего обихода. Непримиримый противник всякого разбрызгивания и пачкотни, я написал несколько темпераментных статей в газеты, где показал, какой огромный вред нашей экономике наносит неаккуратное обращение с продуктами, которые мы просыпаем, проливаем и разбрызгиваем. Я подсчитал, что всего одна капля молока — если капнет она сразу в миллионах чешских семей — составит столько-то и столько гектолитров ценнейшего продукта, выброшенного на ветер. А капля жидкой манной каши, ликера или пива составит в течение года такое множество этих самых капель, что ими можно было бы свободно накормить несколько тысяч человек. Я настоятельно рекомендовал ввести в экономических училищах специальный курс по обучению домашних хозяек и служанок искусству выливать из посуды жидкое или полужидкое содержимое. Я призывал к борьбе против пролитых капель всех женщин, за исключением мужчин, которые, как известно, неисправимые неряхи.

Сам я практиковался у себя дома, в своем небольшом холостяцком хозяйстве, и путем упорных тренировок добился таких успехов, что стоило мне только взглянуть на посуду, и я уже знал, как надо выливать содержимое из данного бидона, горшочка или ведра; а выливать из ведра — это верх мастерства, которым до конца не владеют даже самые опытные хозяйки, не говоря о служанках или посудомойках. Простая на первый взгляд операция таит в себе массу сложностей, поэтому я предпочел бы сейчас не вдаваться в подробности. Но я готов организовать для домашних хозяек специальные курсы по сливанию и выливанию, если только меня поддержит наше министерство сельского хозяйства и отпустит достаточно средств.

В итоге, я считаю себя крупным специалистом не только по вопросу, где и как лучше переночевать, но и по вопросу, что и как надо выливать, не проливая при этом ни капли и не обжигая пальцев.

Поэтому мне сразу же стало ясно, что первую порцию воды после мытья рук и стирки кармана надо слить из лотоса медленно и осторожно.

Я взялся за края посудины.

«Чертовски трудно держать этот умывальник в руках!» — подумал я и стал потихонечку, маленькими струйками сливать мыльную воду в фарфоровый чан.

Вытряхнув последнюю каплю, я отошел назад и увидел на паркетном полу лужу, величиной со школьную карту Европы.

«Если с тобой приключится какая-нибудь неприятность, не сваливай вину на других, сердись только на самого себя, на свою собственную неловкость»,— говаривал мой отец.

Так не будем отчаиваться! Терпенье и труд все перетрут!

Ну конечно! Мне уже ясно, как надо выливать воду из данного умывальника!

«Края его сделаны в виде лепестков лотоса. И загнуты они вовнутрь, а не наружу, как у обычных тазиков. Поэтому воду следует вылить сразу, одним махом. Так-то вот, милый папочка!»

Вымыв лицо и уши, я поставил ногу на чан и, крепко ухватившись за края посудины, разом перевернул ее.

Отступив, я увидел лужу, покрывшую четвертую часть комнаты.

«Тьфу ты! — выругался я мысленно.— Сошлась вода с водою, беда с бедою, а дурак с дураком!»

Начали мерзнуть мокрые колени. Я залил водой и свои тапки, и носки, и кальсоны. Черт бы тебя побрал! Скорей!

Поплыли ботинки у окна. К портфелю у самой кровати подбирается разветвленная дельта Нила. Под шкаф устремилось русло священного Ганга.

Я сбросил тапки, снял носки, выжал их и, форсировав вброд водную преграду, перевернул посудину вверх дном.

Ну конечно! Как же я не догадался!

Lotos non plus ultra.

Умывальник «Лотос», да еще «наилучший»!

«Проклятье! Что же делать?..» — Я сел на кровать, обдумывая сложившуюся ситуацию.

Внутренний голос шептал мне: «У тебя репутация вполне порядочного человека. Беги, если хочешь спастись!»

Нет! Совесть моя чиста. Я сразу же понял, что эта миска похожа на священный цветок — голубой лотос. Но откуда мне знать, что она «non plus ultra»?

Из умывальников этой марки воду вылить вообще невозможно. Их давали в приданое невестам в начале века, и служили они не для мытья, а для красоты, для создания поэтически возвышенной атмосферы. Установленные раз и навсегда на мраморном столике в спальне новобрачных, они так и стояли там без всякого употребления целыми десятилетиями, поскольку все члены семьи умывались в кухне на стуле или из какой-нибудь посудины, подвешенной на проволоке, которая напоминала собачий намордник. Поэтому в роскошной и вместительной чаше для умывания марки «Non plus ultra» обычно хранили оторванные пуговицы, сломанные гребешки, старые билеты в кино и, конечно же, массу рваных чулок.

Умывальник «Non plus ultra» придавал респектабельность каждой супружеской спальне.

И тут меня осенило!

До меня наконец дошел смысл предостережения добряка Отомара: ом мани падме хум! О, какое сокровище скрывал в себе цветок лотоса! Сокровище это — Будда, который прямо в нем и родился и всегда изображается — ах, ты моя дырявая башка! — сидящим в цветке лотоса.

А того, кто осквернит даже изображение этого священного цветка — места таинственного рождения Величавого,— должна постичь суровая кара.

Но мне некогда было раздумывать и предаваться скорби.

Я стал искать, чем бы устранить наводнение.

Ничего подходящего! Ни одной завалящей тряпочки. Обычно их всегда можно найти в каком-нибудь укромном уголке, где скапливается всякий хлам — старые платья, сломанные зонтики, шляпки, вышедшие из моды, рваные башмаки.

У Жадаков все углы были чисто выметены.

Нашел! Ура!

Я стал рассматривать плюшевые гардины. Они на сатиновой подкладке, и прекрасно впитают воду! Ничего не стоит влезть на подоконник и снять их. Времени достаточно. А потом их можно вывесить наружу, и они просохнут за час.

В раздумье я подержал в руках махровое полотенце с вышитой желтым шелком монограммой. Я бы выжимал его в окно. Но мне стало жалко полотенце, им так приятно вытираться, будто погружаешь лицо в пуховую перинку.

Взгляд мой упал на персидские ковры.

Когда через час, постучавшись, горничная принесла серебряный поднос с завтраком, она вскричала:

— Доброе утро, пан писатель! Господи Иисусе, разве мы вчера не постелили ковры?

И тут ее испуганному взору открылась следующая картина: большой афганский ковер был перекинут через подоконник, красный белуджистанский висел на спинке кровати, тегеранский, кирпичного цвета, покрывал кафельную печь, а с ширмы свисал нежный тебризский ковер.

— Бетушка,— начал я издалека,— сегодня мне снилось о вас столько хорошего — а, скажите, как у Жадаков чистят персидские ковры?

— Хозяйка сама терла их кислой капустой — она другим не доверяет!

— А когда их чистили в последний раз?

— Вчера, к вашему приезду — тут все проветривали, натирали паркет…

— Верно, кислая капуста — старое, испытанное средство. Но если вы хотите, Бетушка, освежить краски этих изумительных восточных орнаментов, то передайте хозяйке, что я очень рекомендую регулярно полоскать ковры в простой воде с добавлением аммиака.

Высказав это, я зевнул во весь рот, мол, все это ужасно скучно, и продолжал врать дальше:

— Совершенно случайно у меня с собой оказалась эта замечательная водичка — аммиак, по-чешски: «нашатырный спирт», его еще используют для оживления людей. Он без рецепта продается в любой аптеке. Жидкость эта великолепно выводит пятна, поэтому я всегда беру в дорогу пузыречек — могу вам показать — вдруг капнешь соусом на костюм, или еще что-нибудь в этом роде.

Держался я очень самоуверенно, хорошо зная, что Бетушки по природе своей существа застенчивые и робкие.

— Надо же! — искренне удивилась хорошенькая девушка в кокетливом белом чепчике, не по возрасту наивная, и быстро составила завтрак на стол.

— Я выстирал ваши ковры. Люблю по утрам вместо зарядки делать какую-нибудь домашнюю работу. Ну как, Бетушка? Правда, стало лучше? — ласково спросил я ее, с опаской поглядывая в сторону постели, возле которой мне пришлось особенно усиленно потрудиться, вытирая лужу.

— Ой, правда — очень здорово!

— Вот и я так думаю!

— А как они блестят!

— Этот блеск, Бетушка, называется шелковистым.

— Вот хозяйка-то обрадуется. Премного вам благодарны, пан писатель. А скажите, жидкость эта очень дорогая?

— Почему вас это интересует?

— Хозяйка у нас очень экономная. А хозяин хороший.

— Так и должно быть! Богатый да полюбит скупого,— произнес я, легонько щелкнув Бетушку по подбородку с ямочкой.— Нет, совсем не дорогая, но советую вам прийти в аптеку со своим пузыречком — так будет дешевле.

— И скажите, пожалуйста, еще, как это называется?

— Аммиак, по-чешски — «нашатырь», потому что от его запаха шатает. Чувствуете, как он противно пахнет?

Ноздри маленького курносого носика раздулись.

— Ой, правда, ужасный запах — мне прямо дурно от него. Хозяйка наша это не вынесет — придется всю неделю проветривать.

— Ну так по крайней мере оставлю о себе хоть какую-нибудь память! А у меня есть один секрет, но это потом, в следующий раз, когда приеду опять! — сказал я, ущипнул Бетушку за локоток и отпустил ее.

Вынув из ночного столика листок, я приписал к замечаниям пострадавших:

Ом мани падме хум, С вами ум зайдет за разум, Разум же — за ум.

«Хоть и не слишком остроумно, но пусть будет!»

Потом я сочинил на клочке бумаги записку, где сердечно благодарил хозяев за гостеприимство и извинялся, что, ввиду неотложных дел, вынужден уехать пораньше.

Я спешил на вокзал по утреннему морозцу, по темным безлюдным улицам.

В нетопленом вагоне местного поезда я был один. Лязгал зубами от холода и пытался хоть немного согреться, энергично размахивая руками.

Пересев в переполненный пражский экспресс, попав в общество бодрых крестьянок из Моравской Словакии ^{136}, сидя среди мешков, гусей и кудахтающих кур, я прежде всего извлек на свет божий выстиранный карман брюк, от которого было очень холодно, потом разул башмаки.

— Хозяюшка, подвиньтесь немного! Вот так, прекрасно — большое спасибо!

Я вытянул ноги, сунул их под скамейку напротив, расположив по обеим сторонам от черной юбки в складочку, и стал сушить на горячей трубе носки и брюки.

— А чего это вы такой мокрый?

— А я кожемятничал!

Женщины недоуменно переглянулись.

— Идешь на пруд, когда лед тонкий,— принялся я объяснять своим соседкам,— пробиваешь каблуком дырку, прыгаешь, лед прогибается, а в дырку фонтаном бьет вода. Это и называется кожемятничать.

— Ой, да ведь так робють малые хлопцы!

— Иисусе Христе, такой солидный господин, а забавляется как мальчишка!

— А что тут такого!

Я пожал плечами. Вытирая время от времени мокрый нос, я задремал под монотонное гудение поезда. В голове мелькали самые разные картины.

«Жадаки вам этого не простят!» — повторял пан Гимеш, и я видел его студентом архитектуры в кабинете мэра, который был мясником и колбасником, членом правящей партии мелких промышленников, ибо в этом городке по давней традиции обязанности мэра исполняли колбасники и фабриканты, а в других городах — адвокаты и учителя. «В этом здании,— говорил молодой человек,— будут размещены все волостные, уездные и государственные учреждения, и все залы — концертный, выставочный, лекционный и гимнастический, а кроме того, все школы и бани».— «А крыша не потечет, вон она какая ровная, без наклона?» Молодой человек презрительно усмехнулся: «Современные железобетонные и асфальтовые конструкции…» — «Но, вы знаете, решаю не я один!» — мэр подал руку и пожелал успехов. Мамаша Гимешова вместе с соседками ждала сына на улице. «Ну как?» — «Все в порядке, мама, вопрос будет рассматриваться в муниципальном совете!» — «Слава богу! — обрадовалась матушка Гимешова и повела сына домой.— Пойдем, кофе уже на плите!» Потом появилась молодая пани Мери и целовалась при волшебном свете полярного сияния с красавцем боярином Тоцилеску, героем ее сновидений; вдруг я увидел, как она заметает мои грязные следы, потом, как следит за установкой домашнего органа, чтобы профессор Грегер ^{137}, когда в соборе опять будет концерт духовной музыки, мог играть ей на дому, на ее собственном органе. Потом, потом — почти совсем засыпая — мне показалось, что я лежу на кушетке в каморке Отомара… дамы и господа… я чокаюсь с дядюшкой Сейдлом… с очаровательной Властичкой и ее парнем… чум, чум, чумбурум.

Пшш! Проклятье!

Я посмотрел в окно. Мы были где-то за Пршелоучей. Я высморкался и вспомнил про бутылочку медовухи, приготовленной по старочешскому рецепту времен славной памяти Карла IV ^{138}.

Наклонившись, я подал ее женщине напротив.

— Вкусно! Франциска, глотни-ка скорей, ну, хватит! А то все высосешь, хозяину не оставишь.

— Ничего, передавайте дальше!

— Ну и ладно! За здоровье паныча! Чтобы и жинка ваша, и детки были здоровенькие,— смеялась молодица.— Ух, хорошо!

— Премного благодарны! Да вознаградит вас господь! Такой, ей-богу, добрый паныч!

«Ах, эта Властичка! — я снова задремал под журчание женских голосов, и в моем представлении возник образ румяной и статной девушки с густыми светлыми волосами и огромными голубыми глазами.— Ах, эта Властичка. Нет ничего на свете прекраснее девушки в пору расцвета!»

А-а — пшш! Господи Иисусе, да что это со мной творится? Я проснулся и, выпрямившись, дотронулся рукой до лба, почувствовав там что-то мокрое и скользкое. Посмотрел наверх, на корзину.

— Ай, яй, яй,— вскочила с места крестьянка,— на пана капають мои голубки! Ах вы разбойники, что вы робите? Разве можно марать паныча? — погрозила она птицам и поставила корзинку на колени.— Извиняйте нас, милостивый пан, это ничего, ведь это только голубки, а голубиное дерьмо не смердит и следов не оставляет.

Уничтоженный морально и физически, чувствуя во рту какой-то отвратительный привкус, а во всем теле озноб и ломоту, я подумал: чего только не натерпится человек всего лишь за какие-нибудь сутки, отправившись в провинцию повышать ее культурный уровень.

Через неделю пришло письмо от Жадаков. Я вскрывал его со страхом.

От сердца у меня отлегло. В письме благодарили за честь, которую я, прославленный маэстро, оказал им своим посещением. Доктор Жадак приписал: «Желаю успехов в облагораживании своих инстинктов!»

Хорошо то, что хорошо кончается!

Но готов поклясться, что пани Мери по нескольку раз в день бегала в комнату для гостей смотреть на изуродованный паркет, сохший при открытых окнах, через которые выветривался противный якобы аммиачный запах. И что она не спала много ночей подряд из-за новых неприятностей все в той же комнате для гостей, и на лице ее, измученном бессонницей, всякий раз, когда она склонялась над дубовыми дощечками, появлялось сосредоточенное и суровое выражение. А когда паркет наконец просох — причем в некоторых местах он, наверное, сильно покоробился,— из столярной фирмы пришли два здоровенных мужика с подмастерьем, отодвинули под ее бдительным оком мебель и прошлись по всему полу циклевкой, а потом в поте лица своего, по три раза натирали и полировали щетками и фланелью каждую паркетину. И только когда последняя салфеточка, последняя бехиньская фигурка танцовщицы под вуалью вернулись на свои места, а умывальник «Lotos non plus ultra» был снова водружен на мраморный столик, пани Мери наконец облегченно вздохнула и приветливо заговорила с Бетушкой, которая ходила зареванная, хоть и была ни в чем не виновата.

Теперь у Жадаков снова все было в порядке.

В полном и образцовом порядке и на высочайшем культурном уровне.

Примерно через полгода, летом, я получил по почте красивую открытку.

ВЛАСТА СКРШИВАНКОВА

выпускница женского педагогического училища

ФРЕД РЖЕЗНИК

младший лесничий шварценбергских лесных угодий

имеют честь сообщить, что их бракосочетание

состоится в кафедральном соборе Скорбящих печалей

в Чешских Будейовицах, дня…

К ней прилагалось письмо от жениха и невесты, где они сердечно благодарили меня за то, что познакомились друг с другом на моей лекции, что в тот незабываемый вечер, проведенный в обществе дядюшки Сейдла, они с первого взгляда страстно влюбились друг в друга. Еще они писали, что Властичка сдала выпускные экзамены на отлично, а Фред получит осенью звание лесничего, и что такой прекрасной девушки, как она, не сыщешь в целом мире, и звали меня приехать в отпуск к ним в лесничество прочесть лекцию об искусстве и обещали приготовить для меня светелку в мансарде и выслать коляску на остановку Велки Копец.

Отомар иногда приезжал в Прагу. Единственный по-настоящему культурный человек в этом городе, он стал моим близким другом.

Это большой ученый, мудрец, ходячая энциклопедия всевозможных знаний, и к тому же человек с золотым сердцем. Он всегда приходит мне на помощь, если я попадаю в затруднительное положение. А такое случается нередко.

Обычно мы говорим с ним ночи напролет. Упиваемся всякими духовными ценностями. Курим самые дешевые сигареты и отчаянно спорим.

У меня такая же малюсенькая квартирка-гарсоньерка, как и у Отомара. В ней тоже стоит кушетка, на которой удобно валяться и разговаривать. Я тоже варю себе черный кофе и люблю размышлять в тишине. И я так же убежден, что паутина и пыль — вполне закономерные и естественные явления природы и бороться с ними глупо.

Но мне пришлось-таки побегать по городу в поисках достаточно длинного дивана, на котором мог бы уместиться весь скелет Отомара. Пусть чувствует себя в моей квартире как дома. И из этого дряхлого дивана тоже вылезают клочья пакли. Специально для Отомара, для его лошадиного черепа, я велел сделать подушку, набитую сеном.

Однажды — прошло уже четыре года после нашего знакомства — он появился у меня около полуночи, сбросил пиджак, воротник, галстук и молча улегся на диван, закрывшись пледом.

Я сварил ему грог. Он проглотил, почти не разжевывая, остатки ужина, залпом выпил три чашечки кофе с коньяком, закурил сигарету и хрипло сказал:

— Я только что отвез Мерри в санаторрий!

— А что с ней?

— Неррвы.

Я замолчал. Мне давно казалось, что в доме Жадаков должна обязательно приключиться какая-нибудь неприятность.

Так и вышло! У пани Мери сдали нервы. Страшного, наверное, ничего нет, но налицо та победа, что оборачивается поражением. Отомар, женившись на красивой и любимой девушке, победил, а Марженка из Драсовки — проиграла. Победа досталась Отомару дорогой ценой, он заплатил за нее муками ревности, горечью самоотречения, тяжким одиночеством. По суровому и неумолимому закону жизни за счастье надо платить слезами, за успех — большими потерями, за опыт и знания — множеством глупостей и ошибок. Так в природе сохраняется равновесие. Если в чем-то вас жизнь наградила с лихвой, то в другом она непременно вас обделит. Радуйтесь, если у вас более чем скромные умственные способности — хлопот будет меньше. В противном случае жизнь может так вас скрутить, что вы станете несчастнейшим человеком и будете молить небеса о милосердии. Отомар одержал блестящую победу, он добился своего, а другой на его месте, не обладая его лошадиной натурой, заплатил бы за эту победу жизнью. Марженка из Драсовки проиграла, но получила от судьбы соответствующее вознаграждение, полностью подчинив себе и Отомара, и весь дом. И сразу же, как бы в отместку за успех, против нее ополчились все демонические силы и, выждав удобный момент, обрушились на ее нервы, нанеся поражение Мери-воительнице.

Посмотрим, что будет дальше. Трудно быть пророком. По неписаным законам человеческого бытия, теперь вроде бы Отомар, лежащий у меня на диване и заплативший за все настоящей Голгофой, должен отпраздновать свою окончательную победу.

Я поправил настольную лампу, чтобы свет не падал ему в глаза. Поворошил в печурке, чтобы было теплей.

И тоже лег на кушетку.

Мы лежали и молчали.

Тихая декабрьская ночь лениво брела по заснеженным пражским улицам. На Флоре звенели последние трамваи.

— Она пошла туда добровольно? — спросил я через полчаса.

— Где там,— хрипло донеслось с дивана.

Больше я не расспрашивал.

Я уснул.

Под утро меня разбудили рыданья Отомара.

Я быстро сел на кровати.

«Этот человек все еще любит свою жену!» — вдруг понял я, и сразу же в голову полезла всякая всячина об этой странной паре, о тех таинственных, скрытых от непосвященного взора узах, которые связывают мужа и жену, вопреки всякой логике и здравому смыслу, заставляя страдать и доводя до самоуничижения.

Так и сидел я, погрузившись в свои мысли, и думал, думал, не переставая.

Я представлял себе хорошенькую девушку Марженку из деревни Драсовка, которая сопровождает своих родителей, вечно озабоченных и вечно сидящих по уши в долгах, в адвокатскую контору доктора юриспруденции господина Жадака-старшего как раз в ту субботу, когда была ярмарка. Я видел сидящего за столом новоиспеченного помощника адвоката, пана Отомара со здоровенным носом: растолковывая крестьянину все тонкости соглашения с общиной об аренде ею земли для проведения дороги, он все время косится на девушку, с потупленным взором, кружевным платочком в руках и аккуратно повязанными волосами, скромно сидящую в сторонке на стуле фирмы Тонет ^{139}. Тогда еще никакая сила на свете не заставила бы ее поднять глаза.

Она была хрупкой, тихой, молчаливой.

Вижу, как принарядившийся Отомар, в щегольском автомобиле, нагруженный подарками, едет по ухабистой дороге в Драсовку. Встречные кланяются ему.

Благодаря своему воображению я становлюсь непосредственным свидетелем того, как отец-крестьянин палкой бьет дочь Марженку, которая не хочет выходить замуж за богатого урода Отомара, потому что любит своего односельчанина Франтишека. В сырой каморке я бросаюсь вместе с ней на девичью кровать и рыдаю в полосатую перину. Я присутствую на торжественном венчанье в кафедральном соборе Яна Крестителя и смотрю на хрупкую и несчастную Марженку в белом атласном платье с длинным шлейфом, стоящую на коленях перед сверкающим алтарем. Рядом с ней — счастливый и гордый жених, пан Отомар Жадак. Вскоре после свадьбы умирает старый Жадак, и я вижу длинную процессию: члены всевозможных обществ, пожарные, ветераны, пара вороных коней, позолоченный катафалк, гора венков, Отомар с обнаженной головой и Марженка, которая в своем траурном платье выглядит совсем девочкой, потом — родственники, муниципалитет, члены коллегии адвокатов… Вместе с архитектором из Праги я предлагаю полностью переоборудовать старый дом, все переделываю, заново обставляю, обиваю,— все ради любимой Марженки.

Постепенно тоска проходит, и руки, праздно сложенные на коленях, опять принимаются за работу.

Но, даже владея роскошным домом, автомобилем, родив двоих детей, молодая жена не чувствует себя счастливой.

Со временем робкая девушка превращается в энергичную женщину, которая все держит в своих руках, весь дом. За насилие над собой она мстит многократным насилием.

Псовая болезнь до поля, женская до постели.

Воробьи напомнили мне, что ночь прошла. Я с грустью посмотрел на туманное пражское утро. Оно тускло светилось в створках чердачного окна, похожих на два грязноватых столбика из алебастра.

Так ни к чему я и не пришел, размышляя о столь дьявольски сложных вещах, как непостоянство человеческой натуры.

Со временем в голове у меня прояснилось.

Я стал лучше понимать Отомара.

О, благословенное непостоянство!

Только что я его проклинал, а теперь пою ему славу, ибо непостоянство неизбежно ведет к лучшему, к высшему. Одному богу известно, какие сложные процессы происходят в человеческой душе. И когда человек оказывается прав? Когда он способен по-настоящему разбираться в жизни и верно о ней судить? В двадцать, сорок или в шестьдесят лет? И когда наконец он перестает быть стыдливым свидетелем своей собственной глупости? Когда он бывает в ладу с самим собой? Наверное, никогда! Или только после смерти!

Разбирая однажды свои старые рукописи, свои статьи, пронизанные революционным пылом, перечитывая давнишнюю лекцию «Социальная гносеология современного искусства», я чувствовал, что краснею от стыда за свои прежние словоизвержения. А люди принимали меня всерьез.

С каким глубокомыслием я говорил и писал!

И что интересно! Всевозможные забавные случаи, ранее происходившие со мной на каждом шагу — горсточку их я даже насыпал в этот рассказ — теперь как будто стали меня избегать. А прежде, бывало, я притягивал их, как магнит! Или просто молодые люди сами их невольно провоцируют? Неясно!

Молодость — это странная мешанина всевозможных ароматов и запахов — тонких, приятных, кислых, противных.

Жизнь воспитывает молодых людей, то и дело врезая им по шее. А поскольку молодой человек и сам отчаянно размахивает кулаками, раздавая тумаки направо и налево, то получаются взаимные подзатыльники, которые имеют громадное воспитательное значение.

Ведь и мир возник из хаоса!

Мне наподдавал тумаков Отомар. Я защищался и бодался как бык. Правда, я уже не отвергал его на корню, я пытался трезво и вдумчиво просеивать все его положения сквозь сито — грубое, топорное, но все-таки сито. Мы все еще были противниками: он — рассудительным рационалистом, я — пылким интуитивистом.

Но скоро я заметил, что начинаю его жалеть.

И с той поры дружба наша пошатнулась. Когда к уважению примешивается жалость, то надежный соединительный цемент теряет свои качества, превращается в крошево, и узы дружбы слабеют.

Тот, кто жалеет, возвышен не по заслугам, а тот, кого жалеют — незаслуженно унижен.

Хотя были все основания, чтобы, наоборот, Отомар смотрел на меня свысока и бичевал за малодушие тонкой язвительной иронией, и в то же время искренне бы мне посочувствовал.

Но я не хотел, чтобы меня жалели,— и ни словом не обмолвился о своих бедах. Скрыть их было легко, потому что моя богемная жизнь не была выставлена на всеобщее обозрение, как, например, семейная жизнь Отомара.

Я молчал, хотя мне ужасно хотелось открыть кому-нибудь свою истерзанную душу, и один Отомар мог понять это мое состояние, когда сам себе ты помочь не в силах.

А разве Отомар когда-нибудь откровенничал со мной? Никогда! Только один раз, ночью, уверенный, что я сплю и не слышу, он позволил себе рыдать у меня в комнате.

Мужчины редко кому рассказывают о своих сердечных муках. Мешает стыд. И уверенность, что никто на свете им не сумеет помочь.

Как-то я впутался в одну малоприятную историю с девушкой из Нуслей ^{140} и потом клял себя с утра до ночи последними словами, страдая от всего происходящего, как от укусов надоедливой мошкары. Я не понимал, как я мог забыться с этой особой, правда, очень хорошенькой, похожей на Лию Путти ^{141}, но глупой, как гусыня.

Зачем я только связался с этим ограниченным, скандальным и тщеславным существом женского рода? Она перевернула вверх дном мой тихий кабинет, святилище духа, вконец измочалила мои нервы. Она водила ко мне в мансарду своих приятелей из бара вместе с их подружками, и они разворовывали мою библиотеку и пачкали страницы рукописей липким сиропом.

Идиот, и куда я только смотрел? Так было с Додей. Первое время она была застенчивой и робкой, боялась даже присесть, все больше молчала, скромно потупив глаза, полные какой-то бесконечной печали,— в общем, бедная, несчастная девочка, внебрачный ребенок, страдавший от злого отчима, вечно пьяного нусельского шофера. Мне казалось, что силой своего воображения, своей способностью к вживанию и перевоплощению, я глубоко проник в измученную девичью душу, раскрывая сокровенные тайны пробуждающейся женственности, жаждущей добра, красоты, любви и хоть немного солнечного тепла.

Ах, как хороши были минуты, когда мы сидели с грустной, робкой Додей в моей уютной мансарде! Она загадочно молчала, а я рассказывал ей о темных глубинах человеческой души, о превратностях жизни, об определенных фатальных ритмах, присущих человеческим судьбам. Я тогда пытался распространить принцип «вживания» Липпса ^{142} на человеческие отношения вообще, за что я бесконечно благодарен Доде. Да, это упорно развиваемое, сознательное и выборочно проводимое вживание, это проникновение одной души в другую,— если соединить его с диалектикой Гегеля и применить к отношениям между людьми, и прежде всего между мужчиной и женщиной — является поистине мировым открытием, настоящим переворотом в науке.

В то счастливое время я как лунатик бродил по Праге, ошеломленный собственным открытием, над которым я думал дни и ночи, пытаясь его усовершенствовать, и не обращал внимания ни на гнусную погоду, ни на ссору с друзьями в кафе, ни на свой пустой карман.

Додя была теплой, солнечной стороной моей жизни.

Для практических занятий по дальнейшему совершенствованию оригинального метода вживания я купил занавески с персидскими узорами, синюю настольную лампу и, создав в уголке возле полок с книгами вполне мистическую обстановку, читал там Доде стихи Маринетти и Аполлинера ^{143}.

Ее широко раскрытые глаза завороженно смотрели на меня, худенькая фигурка каменела.

О, эти драгоценные минуты полного слияния душ! Через месяц ее язычок, к моей великой радости, немного развязался. Я подбадривал ее, когда она с такой очаровательной робостью пыталась что-то произнести, подсказывал ей слова, а когда она краснела от смущения, успокаивал и помогал наводящими вопросами.

Ее интересовали прежде всего вещи сугубо практические: наряды, начиная с замшевых туфелек, которые я подарил ей к празднику, шелковые чулочки, прическа, помада и карандаш для бровей. Она любила ходить со мной в кино, в бар, к Бергерам на торт со взбитыми сливками. Я научил ее варить черный кофе, мешать коктейли и курить из длинного мундштука.

Из нее получилась настоящая Лия Путти.

Но на исходе второго месяца моих увлеченных, взволнованных декламаций ей уже не сиделось на месте, она беспокойно ерзала, принималась чесаться то тут, то там, кашляла, непрерывно зевала.

— Мирек, мне показалось, а у тебя нет здесь?..

Я с досадой отложил книгу.

— Не сердись! По мне что-то ползает,— чуть приподняла она платьице.

Погасив синюю лампу, я зажег верхний свет.

— Пойду разогрею сосиски! — живо вскочила она с места.

С тех пор она решительно отказалась участвовать в сеансах вживания. Речь ее запестрела таким количеством чисто нусельских выражений, что у меня уши вяли, а глаза лезли на лоб.

«Врды, врды, ой, дуда, ой, дуды!»

А с какой смелостью и решительностью она стала соваться во все мои дела! Я прямо-таки немел от презрительных оценок, которые она раздавала лучшим умам человечества! И эти ее — «лучше бы ты деньги зарабатывал»!

Однажды я увидел ее на Пршикопах ^{144} в роскошном желтом автомобиле, рядом с каким-то субъектом в очках и в берете, сидевшим за рулем. Это было утром в субботу. Пришла она только в понедельник вечером и стала решительно все отрицать. Якобы у нее заболела мамаша, и она должна была готовить обед. И чтобы я сходил к ним домой и убедился.

А когда у меня ночевал Отомар, я, наоборот, никак не мог ее выставить из квартиры.

Кто, да что, да он просто мужик из деревни — дубина неотесанная! Деньги-то хоть у него водятся?

Я проклинал непостоянство женской натуры.

Я часто писал Отомару меланхолические письма, настойчиво звал его к себе. Оказавшись в столь бедственном положении, чувствуя себя вконец измученным,— мне опротивела жизнь и осточертела работа — я прямо-таки прильнул душой к своему старшему, более опытному другу. Я все больше уважал его за то, как виртуозно владел он искусством жить. Несмотря на свою горькую судьбу, он сумел сохранить душевное равновесие, сберечь свой внутренний мир, мир человека, глубоко образованного, высоко стоящего над житейскими мелочами, позволяющего себе добродушно и в то же время иронически относиться к жизни и к самому себе.

И что это за волшебный амулет, который хранит Отомара?

Разум — вот что это такое! Разум, и ничего, кроме разума,— вот что помогает владеть собой, обуздывать свои страсти, а в дополнение к этому — постигать еще и сущность бытия.

К черту инстинкты! Пусть летит в тартарары вся эта муть — эмоции и сантименты, слезливая лирика, все эти мистические погружения в таинственные глубины загадочной души! Только разум, только рациональная организация жизни, строгая логика мысли и поступков могут вытащить тебя, Яромир, из трясины ссор и споров, крокодиловых слез, из потока всевозможных оскорблений, самое невинное из которых — это «изверг рода человеческого»…

Разум! Разум!

О, небеса, сжальтесь надо мной и зажгите во мне светильник разума!

Теперь Отомар приезжал каждые две недели навещать больную жену.

Я ждал, что он пригласит и меня пойти вместе с ним в Велеславинскую ^{145} больницу.

Но когда, приехав уже в третий раз, он опять меня не позвал, я не выдержал:

— Я хотел бы навестить твою жену.

Он отрицательно покачал головой.

— Ну так передай от меня хотя бы этот букет.

Он взял гвоздики, завернутые в прозрачную бумагу, положил на кресло и забыл, уходя.

Вернулся он только под вечер.

— Ты передал мой привет?

— Да!

— Она меня не забыла?

— Она тебя прекрасно помнит,— прохрипел он и после долгого молчания стал цедить сквозь зубы:

— Да, она тебя часто вспоминает, но сначала я должен поблагодарить тебя за твои университеты… Хорошенькую же ты подложил мне свинью! Но это уже позади. Оказывается, ты что-то ей внушил, непонятно что,— про какую-то башню, с которой она должна все время смотреть. Она и смотрит, и ей делается дурно, потому что у нее аэрофобия — боязнь высоты… Это была блестящая идея — послать на башню женщину, которая не решалась смотреть даже со второго этажа. К тому же у нее и мисофобия, страх перед грязью, и она все время убирает в своей комнате птичий помет, который якобы оставляют стаи ворон, кличет с башни свою мать, которая всегда была с ней, воображает себя девочкой, будто вернулась назад, в прошлое, будто она все та же Марженка из Драсовки. Забыла, что замужем, что у нас двое ребятишек… Требует чернила и ручку или карандаш — собирается писать в Румынию. Влюбленно смотрит на врача, договаривается с ним о свадьбе, думает, что это Франтишек, а со мной советуется, как с адвокатом.

Я ужаснулся, явственно представив себе все, о чем он мне сказал.

У каждой женщины есть два возлюбленных. Один — идеальный, воображаемый, о котором она мечтает с юных лет, этакий сказочный принц, ищущий свою Золушку, прекрасный как ангел. Она продолжает мечтать о нем и в серые дни своего унылого замужества, радуясь, когда в известных романтических обстоятельствах ей вдруг повстречается некто, отдаленно напоминающий ее идеал, который она продолжает искать в романах, в фильмах, в театре. И другой — возлюбленный реальный, кому она впервые отдала тело и душу, жаждущую любви. И оба они, как два товарища по несчастью, как два кровных брата, стоят в роли утешителей у ложа смертельно тоскующей девушки, потом женщины, потом старушки — ведь женщины боятся одиночества — а любой мужчина, кроме этих двоих, для нее — пустое место…

Меня не удивляло, что Отомар мучился от ревности: он ревновал к давно умершему деревенскому парню Франтишеку — к первой марженкиной любви, ревновал к боярину, и, может быть, ко мне.

Мы значили для его любимой жены нечто гораздо большее, чем он — посторонний адвокат!

В те дни я получил от какого-то студента философии оттиск его статьи в журнале «Ческа мысль» ^{146} — «Диалектическое исследование эстетических ценностей».

«Многоуважаемый господин писатель! Я тот самый гимназист, который слушал вашу лекцию шесть лет тому назад и сидел в первом ряду, а потом еще подходил к вам во время перерыва. Может быть, вы и вспомните меня. Я еще тогда решил посвятить себя изучению чистой философии…»

Вот видите! Стало быть, я не напрасно приезжал в тот город. В итоге поездки мы имеем: счастливую супружескую пару, которую уже вторично навестил аист, одну кандидатскую диссертацию, и еще — дружбу с Отомаром, прочистившую мне мозги! И это, разумеется, не все, и если покопаться как следует, определенно найдешь что-то еще, не пропавшее даром! Наверняка какие-то мои слова запали в чьи-то души, проникли в кровь, вошли в сознание, дали свои всходы, а потом вновь всплыли в рассуждениях, мыслях, оценках, поступках. Вполне вероятно, что в эту самую минуту одна из выпускниц учительского института ведет урок и излагает детям мои же идеи, только облеченные в более простые слова. Может быть, даже пан секретарь Гимеш, получивший — при поддержке пани Мери — пост директора городской управы, или глухой старик, весовщик с сахарного завода… как-то… где-то… одним взглядом, словом, жестом… кто знает? Кто может сказать что-нибудь наверняка? Ведь влияния духовные, проникая в нас, циркулируют где-то внутри по сложным спиралям, оседают в хитросплетении парабол, откладываются в глубинах души и вновь проступают в сгустках мысли, но уже в ином виде, претерпев всевозможные изменения.

Бьюсь об заклад!

Я не был свечкой, коптившей небо, неизвестно для чего и зачем; горевшей без всякой цели, просто так; и никому не нужной, разве только — горсточке дилетантов устроителей, создававших видимость деятельности, чтобы переплюнуть соседний город да чуточку погреться в неверных лучах сомнительной писательской славы.

«И вовсе не был я таким покинутым и одиноким, как мне казалось,— сказал я себе.— И люди там вовсе не были поглощены лишь своими собственными, чисто практическими делами или сугубо местническими интересами. И они тоже кое-что умели и чего-то стоили, но не любовались собой, не хвастались, а скромно помалкивали!»

«Ты мыльный пузырь, раздувшийся от сознания собственной значимости,— ругал я себя.— Да ты и в подметки не годишься ни супруге управляющего, ни пану директору музыкальной школы, обучающему детишек играть на скрипочке народные песни, ни счастливой бабушке Петрика Гадрбольцева!»

Вещи самоочевидные всегда доходят с трудом.

В тот день я постарался взять себя в руки, вытряс остатки своих малодушных чувств к нусельской Лие Путти и, сбросив тяжкие оковы, чувствуя себя вольной пташкой, отправился в псарню на Кламовке, купил хорошенькую сучку терьера, а в магазине на Спаленой улице — гармошку марки «Кебрдле» с регистром в четыре октавы и в сто девяносто шесть басов.

Через полгода Отомар опять приехал в Прагу, но ко мне не зашел, а послал по почте траурное извещение.

Я зашел в цветочный магазин на Флоре заказать венок.

— Сколько стоит приличный венок? Гм, тогда только букет, но хороший!

— А какую вы хотите надпись на ленту?

— Разве это обязательно? Наверное, это стоит дороже?

— Так принято, сударь. Семья и родственники будут знать, кто прислал цветы, а кто нет!

— Да, это важно! Вы правы! Напишите золотыми буквами: «Дражайшей пани Мери — Йон!»

Звякнул колокольчик, и я очутился на улице. Потом вернулся.

— Зачеркните «дражайшей» и напишите: «Дорогой пани Мери»!

Дойдя до трамвайной остановки, я повернул обратно.

— Напишите: «Дорогой пани Мери, жене моего незабвенного друга».

— Как вам будет угодно!

Трамвай уже ушел. У меня было время подумать. Я вернулся в магазин.

— Вычеркните, прошу вас, «дорогой»!

— Пожалуйста!

— Так,— сказал я задумчиво,— теперь порядок!

— Но обычно принято писать «дорогой». Золотыми буквами получается очень красиво, серебром уже не так хорошо,— сказала продавщица,— сейчас я вам покажу.

Она убежала за перегородку и принесла несколько лент цвета нашего национального флага: «Дражайшей нашей матушке», и несколько черных — «Дорогой нашей Милушке».

Я должен был хорошенько подумать.

— Шикарно, не правда ли? — продавщица бережно держала ленты перед моими глазами.

— Здесь особый случай,— сказал я наконец.— Нет, прошу это вычеркнуть!

— Как угодно!

Уже в кафе «Унион» я сообразил, что этой надписью я, собственно, хороню и незабвенного друга Отомара. Я позвонил по телефону.

— Вычеркните «незабвенного друга»!

— Сейчас, минуточку, алло, алло — только теперь получилось: «Пани Мери жене моего»!

— Зачеркните «жене моего»! Прочтите, как звучит сейчас?

— «Пани Мери — Йон»!

— Превосходно! Большое спасибо!

Я приехал вовремя и нашел дом в полнейшем беспорядке.

В процессии, обнажив голову, я вел под руку древнюю старушку, тетушку-приживалку, варившую Отомару вкусные домашние обеды, и думал, не забыли ли послать извещение в Румынию.

После этого он приезжал еще раза три.

Приезжал помолчать в тишине тяжелым, безысходным, каким-то свинцовым молчанием, и всякий раз — другим, потому что у мужчин столько же видов молчания, сколько и дружеских встреч.

Канули в прошлое споры дядюшки Разумбрады из Разумова ^{147} и молодого петуха Инстинктика из Инстинктова. Как будто все наши отношения свелись к простой истине, к единственному бесспорному факту: ты есть — я есмь!

Мы не только больше не спорили, как два умных человека, мы уже больше по-умному и не молчали.

Ее величество смерть наглухо замкнула наши презренные уста.

Он похудел. Постарел. Печальные глаза на большом лошадином лице совсем запали, провалились в темные, глубокие глазницы.

Напрасно по старой привычке я подставлял к его дивану стул с кипами новых журналов и книг.

Слова, как печатные, так и произносимые вслух, потеряли для него всякий смысл.

Я попытался развлечь его своей гармоникой, растянул меха.

— Пррошу тебя, не надо!

Ночуя у меня последний раз, он, раздевшись, долго сидел на диване, низко опустив голову и поглаживая костлявой рукой притулившуюся к нему беременную сучку. Потом вдруг глухо сказал своим хриплым голосом:

— Ты был прав! Путь звериных инстинктов, наверное, и для человека — самый подходящий!

Я прикрикнул на собаку, лизавшую ему руку.

— Оставь ее! — сказал Отомар.— Пусть живет как хочет!

Когда утром, надев шляпу и взяв портфель, он уже держался за ручку двери, я — и в этом, наверное, была моя ошибка, ранившая его,— тронул его за локоть.

— Можно тебе кое-что сказать?

— Можно!

— Но только откровенно!

— Хоррошо, говори!

— Послушай, Отомар! В основе всех наших поступков лежит полное незнание или недостаточное знание. Если бы мы всё ведали и знали, решительно всё понимали, то, наверное, так и сидели бы сложа руки и пустив все на самотек. Если бы ты был менее образован, хуже бы разбирался в людях, если бы ты вообще не понимал или плохо понимал пани Мери — ты давно навел бы в доме порядок. А получилось наоборот. Твои глубокие знания, твоя способность понимать людей обернулись способностью прощать им, отпускать грехи. Это и подтолкнуло твою любимую жену к пропасти, которая в конце концов поглотила ее.

Он и бровью не повел, молча стоял и слушал.

— Отомар! Твою жену погубили вещи и только вещи. Пани Мери страдала от распространенного заболевания — от стремления к идеальной чистоте и порядку во всем, что было на ней и вокруг нее. Пани Мери погибла из-за своей страсти к совершенству. Это ждет каждого, кто слишком большое внимание уделяет вещам чисто внешним — их виду, качеству, их показной красоте и кто забывает, что на него пристально смотрит вечность. Вещи замучают его. Мы, мужчины, тоже терзаем себя всякими глупостями, лихорадочно к чему-то стремимся, судорожно добиваемся каких-то целей и результатов, хотя прекрасно знаем, что все в мире относительно, все — беспредельно и безгранично, не имеет ни начала, ни конца. Но наши мучения сопряжены по крайней мере с чем-то значительным. Страдания, которые причиняют женщинам окружающие их вещи, самые невыносимые, какие только можно себе представить. Они как бесчисленные порезы бритвой, от которых эти бедняжки незаметно, но неумолимо истекают кровью, пока не наступит смертельный исход. Человек способен вынести внезапный удар судьбы и снова оправиться, встать на ноги. Гораздо опаснее, если его непрерывно колют и терзают сотни всяческих мелочей. И я говорю тебе, Отомар: горе всем, попавшим в рабство!

Он не ответил. Вышел на лестничную площадку.

Я проводил его до самого подъезда, вышел с ним на тротуар.

— То, о чем ты говорил, было следствием, а не причиной,— сказал он медленно.— Верно, горе всем, попавшим в рабство! Хотя это единожды горе! Но трижды горе рабам, внезапно отпущенным на свободу!

Мы подали друг другу руки.

И больше уже ни разу не встречались.

Он написал месяца через три.

«Ты действуешь правильно, Отомар! — отвечал я ему в прощальном письме.— Разве я могу обижаться, если ты решил расстаться со всем, что напоминает тебе прошлое? Если ты продал дом, над которым висело проклятие наследственной собственности и который был для тебя семейной тюрьмой? Если все ценные вещи ты отдал в городской музей в „Зал семейства Жадаков“? Место реликвий — в монастырских кельях и музейных витринах. Твое же место, Отомар, место твоих детей — в стремительном потоке жизни, на земле, среди ветра и облаков. Выкинь дурь из головы! Какой же ты старик, если решил начать жизнь заново, поселившись в Валашском крае, в стороне от шумных городов с их чисто внешней цивилизацией. Я поступил бы точно так же, Отомар,— странник, зависти достойный. Вместе с Адамеком и Евочкой ты возвращаешься назад, к природе, к ее простым живительным истокам! Я не был бы твоим другом, если бы не мог понять тебя, понять, почему ты отныне будешь избегать тряски в поездах и в автобусах, перестанешь принимать гостей и писать письма, в том числе и мне — слышишь, Отомар? — и мне! Я ведь понимаю, что принадлежу к инвентарному имуществу пани Мери, что наши с тобой холостяцкие вигвамы имели для тебя смысл, пока служили убежищем и отдушиной. Все должно иметь под собой какое-то основание. В том числе — и любовь, и дружба. Мужчина — хозяин своего интеллекта, своего мышления, но хозяйками наших судеб, наших взлетов и падений являются женщины. Мы — неполновластные хозяева! Ом мани падме хум! Какой симпатичный божок, какое сокровище — символ свободной воли, сидит теперь в лотосе-колыбели твоего нового рождения!..»

Когда я опускал письмо в почтовый ящик, голова кружилась и мысли улетали прямо в солнечную синеву небес.

«Все в порядке, Отомар! Долой типично чешские сомнения, и смело вперед — размахнись во всю ширь, выкинь гнилье со своего корабля, разбери все по бревнышку и построй заново. Наступи на горло прошлому, смотри в будущее! Брось ты эту дурацкую земную привычку сиднем сидеть на одном месте, как курочка на яичках, кудахтающая одно и то же — лучше страдать, бродяжничать, осваивать новые пространства, основывать новые шумные королевства и жалеть каждого, кто, родившись в этом скопище улиток, собирается там и умереть, не отваживаясь бежать из толкотни, угнетающей тело и душу».

О, это дьявольское непостоянство — слава тебе! Если б не ты, мир так и стоял бы на месте, застыв в унылом однообразии богом заведенного совершенного порядка!

Приблизительно через год после отправки письма я шел из «Манеса» ^{148} по Мысликовой улице, неся под мышкой японскую гравюру, завернутую в бумагу. Я был расстроен, как барочный орган во время пасхального богослужения.

Полдня я впустую мотался по редакциям и издательствам.

— Перерасход авансов! Зайдите еще!

Додя уже второй месяц жила у меня. Она появилась на третий день после моего возвращения из Парижа. Я сидел без гроша в кармане и как раз дописывал восторженную статью о цирке Медрано и его клоунах, братьях Фрателлини. Я даже не слышал шагов на лестнице. Дверь тихо отворилась…

— Что тебе? — от неожиданности я скосил глаза и заморгал.

— Нельзя ли остаться здесь дня на три, родителей выселяют по судебному иску из квартиры, и они перебираются на новое место.

— А как же твой банковский чиновник? Женитесь вы или нет?

Они непременно поженятся, но сейчас к нему приехали отец с матерью из Кардашовой Ржечицы, и оставаться там было бы неловко…

— Ага! Неловко! — сказал я.— Что ж, проходи и садись!

Как только я дописал статью об элементах дадаизма в цирковом искусстве, она принялась накрывать на стол.

— Зачем это? — спросил я, думая, что надо бы изменить начало статьи.

— У меня в сумочке случайно оказалась пара ростбифов, и я их поджарила.

Я взглянул на нее. Она была тихой, осунувшейся, ходила на цыпочках, чтобы мне не мешать.

Поскольку я забыл пойти пообедать, все это пришлось очень кстати. Она принесла пиво. Подсела ко мне на кушетку.

— Мирек, ты относился ко мне лучше всех — я понимаю, что вела себя плохо! Ты еще хоть чуточку любишь меня — Мирек, Мирек?..

— Сама знаешь — еще как! — я отодвинулся.

— От меня пахнет карболкой?

— Нет!

— Я только что из больницы. Желчный пузырь!

— Ага! — поморгал я.— Желчный пузырь!

— Ничего страшного, Мирек! Ты не бойся!

— Ну, ясное дело! Говорю, за два дня дом не развалится!

— Спасибо тебе огромное! — она вытерла слезы, вытерла заострившийся голубоватый носик.— Здесь где-нибудь можно найти носильщика?

— Скорее всего на Флоре!

Только я начал переделывать статью, она уже вернулась с носильщиком и двумя чемоданами.

— Будь добр, заплати, пожалуйста, у меня нет мелочи!

Я дал носильщику денег.

— Маловато,— сказал он,— а ожидание?

— Какое ожидание? — спрашиваю.

— Барышня велела, чтобы я ждал за углом, обещала, что и часа не пройдет.

Я взглянул на часы.

— Вы правы, и часа не прошло! — сказал я и сердито посмотрел на Додю.

В другое время она бы набросилась на меня с руганью, а теперь стояла тихая, какая-то отсутствующая.

Она изменилась в лучшую сторону. Стихами она по-прежнему не интересуется, зевает от них во весь рот, но в живописи понимает толк. Особенно в японской. Вот сейчас я принесу ей «Фудзияму» Хокусаи ^{149}, она вскрикнет от радости, захлопает в ладоши, как дитя, и непременно меня поцелует.

Погруженный в свои думы, я прошел Мысликовую улицу и свернул на Лазарскую.

Ах ты черт! Совсем забыл, ведь она просила купить новую длинную пилку для ногтей и губную помаду. Куда я девал образец? Неужели потерял? Ага, вот он! Зайду в галантерею, там дешевле. Надо еще билеты в кино на завтрашнюю премьеру. Вчера мы так и не позанимались, сегодня наверстаем упущенное. Додя уже безошибочно различает романский стиль, готику, ренессанс, знает, что такое бидермейер. Но храни тебя, девочка, бог и все святые, если вздумаешь еще раз излагать в кафе свои взгляды на искусство и спорить с моими товарищами. Меня пот прошибает, как только ты пускаешься в рассуждения. Но надо бы подыскать для тебя какую-нибудь работенку, а то ты до одиннадцати валяешься в кровати и читаешь детективы. Определил было я тебя ученицей в парикмахерскую, а ты походила два дня, а потом осталась дома. Мол, голова болит, и не желаю прислуживать всяким бабам, и плешивый мастер пристает, а его старуха ревнует, и вообще! Поговорю с Мацеком. Может быть, удастся пристроить тебя на киностудию. Фигурка есть, личико тоже, а от кинозвезды больше ничего и не требуется. Сегодня вечером будем заниматься правописанием. В твоих каракулях скрывается — единственная за всю твою жизнь — нусельская начальная школа, которую ты так и не кончила, дурашка! И куда девался твой чиновник? Не идет и не идет. Хоть бы сказала, в каком банке он служит. Осталась от него лишь пустая тетрадка, где на первой странице его рукой написано, что такое смета, деньги, товар, закладные векселя. Он тоже тебя учил!

В витрине книжной лавки на Водичковой улице я заметил свежий номер авангардного журнала «Сигнал» ^{150}. Я вошел в магазин. Просмотрел журнал и разозлился. Это называется друзья! Статью мою о клоунах Фрателлини не напечатали, а эту идиотскую фотографию поместили, хотя я был против. У меня есть товарищ, фотографирует он, как Мохой-Надь ^{151}. Однажды он меня поймал, закрыл пол-лица стеклом и говорит: «Сунь в рот мою трубку! Опусти ее! Чуть выше!» Я так стиснул зубами мундштук, что она отлетела. Мучил он меня битых полчаса. Мол, делает экспериментальный снимок для выставки в Милане. Теперь его опубликовали, а я трубок не курю.

Раздосадованный, я мчался по Водичковой улице.

На углу Вацлавской площади я чуть не сшиб с ног директора городской управы Яна Гимеша.

— Вот так сюрприз!

Он располнел, был в модном пальто со шнуровкой, в лакированных полуботинках и роговых очках.

И куда подевалась услужливая покорность серьезного худощавого юноши с пушком на подбородке, в прошлом — автора смелого архитектурного проекта ратуши-небоскреба, писаря городской управы, секретаря просветительского общества и личного пажа-референта пани Мери?

Он держался суховато, с большим достоинством.

Я услышал, что летом торговый агент их кондитерской фабрики проезжал на машине через Кунчицы под Радгоштем и узнал в загорелом бородатом мужчине, который возился в лесном питомнике, доктора Отомара Жадака, а в худеньких босоногих подростках, согнувшихся над грядками, Адамека и Евочку, которые очень выросли. Ему рассказали, что Жадак купил сначала деревенскую хату с кусочком леса и поля, потом выстроил домик и занимается акклиматизацией редких хвойных пород, которые он выписывает из-за границы, и что время от времени помогает детям бедняков,— а их в Валашском крае видимо-невидимо.

— Как себя чувствует ваша матушка?

— Неплохо, ей уже восемьдесят шестой, все хлопочет по дому и нянчит внучат.

— Сколько у вас детей?

— Трое, слава богу!

— Поздравляю! А как поживает тот господин — фамилию я не помню,— который еще повсюду ходил с мэром — ну тот, с серебряной палицей!

— Это мой тесть.

— Ага! Гмм. Пан управляющий все еще разводит пчел?

— В прошлом году из-за сильных морозов они погибли, сейчас у него около двадцати ульев…

— Ну, а деятельность на благо культуры?

Пан директор Гимеш только махнул рукой.

— Все прекратилось. Никто этим не занимается. А у меня самого времени нет. Да и с финансами трудновато. Но, извините, я спешу в министерство. Рад был с вами встретиться! — он благосклонно подал мне руку и тронул краешек фетровой шляпы.

«Так у тебя, Отомар, в Валашском краю, в Кунчицах, оказывается, питомник хвойных деревьев! И дети твои бегают босиком. Евочке позволительно посадить на ноге фиолетовый синяк, а Адамеку — наступить на гвоздь! Завидую вам! С каким удовольствием я переселился бы в деревню, жил бы спокойной и здоровой жизнью, писал бы рассказы, завел собак, разводил бы кокрспаниелей, продавал щенят, а под вечер, на опушке леса играл бы на гармонике. Здорово ты устроился! А я должен носиться по Праге, отравлять себя копотью, ресторанами, барами, сигаретами, черным кофе, бадачонским и хроническим недосыпанием…»

Я свернул с Водичковой улицы на Вацлавскую площадь и продолжал вести разговор со святым Отомаром, находившимся за тридевять земель от меня.

«Взяв детей в охапку, ты, как Будда, удалился в горы. В горах и в пустынях в человеческой душе происходит что-то великое. Ты создашь свою собственную религию, поклоняясь земле. Только бы ты не вздумал нарушить великолепное горное уединение. Это рай для души, там цветет она круглый год, там все время созревают плоды мужественных решений, хотя и там иногда прорастают ядовитые ягоды тоски, сорные травы неуверенности и нигилизма и поднимаются бури насмешек над собственной жизнью — просяным зернышком».

Дойдя до Мустка, я очутился в толпе разносчиков газет.

— О-о-официальная таблица выигрышей строительной лотереи!

— Новая скан-дальная афера!

Я прибавил шагу.