Вторая книга детективной повести о работе советских милиционеров.
Два дня назад Михаила Вязова — старшего оперуполномоченного отделения милиции перевели в инфекционную больницу. Врачи подозревали у него дифтерию. А он уже чувствовал себя прекрасно: рука зажила, температуры не было и в помине. Вязов томился в четырех стенах, готовый возненавидеть врачей за то, что они уж чересчур заботились о его здоровье.
Соседи по палате были невеселые: страдающий болями в желудке майор и глухой старик с седой всклокоченной бородой, у которого болело все: и желудок, и сердце. Старик лежал, скрестив руки на груди, и тяжело, натужно вздыхал. Бледное измученное лицо майора покрылось крупной ржавой щетиной, на висках и на лбу резко обозначились синие вены. Но когда он открывал глаза, то в них скорее отражалось упрямство, чем тоска больного человека. Густые буроватые ресницы придавали его взгляду суровое выражение.
У майора и старика врачи тоже предполагали дифтерию.
В палате все сверкало белизной: белые стены, занавески, кровати, тумбочки. Вязову до смертной тоски надоели гладкие синеватые рамы и двери, без малейшего пятнышка потолок, и он часто смотрел в окно, за которым млели в жаре разлохмаченные акации. От безделья и скуки Михаилу лезли в голову нелепые мысли: «Если и жизнь станет такой же чистой и светлой, как эта палата, не будет ли она скучной?»
— Ох, ох, — застонал старик.
Михаил вздрогнул и увидел входившую в палату няню. Она прижимала к груди бумажные свертки. Молодая, розовощекая, с выбившимися из-под белоснежной косынки пепельными кудряшками, нянечка была привлекательна. Михаилу очень хотелось с ней поговорить. Но характер у нянечки оказался колючий, и на шутки она отвечала сердито: «Вам, больной, волноваться не позволительно».
«Как будто она может запретить мне волноваться! — мысленно возмущался Михаил. — И вообще, придумала глупую отговорку. В больницу на работу надо принимать нянечек общительных и ласковых, а не таких заскорузлых».
Примерно то же подумал о няне Михаил и сейчас, когда увидел, как она подошла вначале к майору, а не к нему. Он даже демонстративно отвернулся к окну.
— Вам передача, Максим Петрович, — мягко и, как показалось Михаилу, даже ласково сказала девушка.
Максим Петрович поднял лохматую голову.
— Кладите на тумбочку.
— Опять до кучи?
— До кучи, — вздохнул Максим Петрович и уронил голову на подушку.
Нянечка пожала плечами, положила на тумбочку сверток, подоткнула под него записку и, поджав губы, словно ей предстояла неприятная встреча, подошла к Михаилу.
— Вам тоже, товарищ Вязов, передача.
— Очень приятно, товарищ няня! — с ехидцей сказал Михаил, медленно поворачиваясь от окна. Нянечка упорно называла его по фамилии, хотя он в первый же день сообщил ей свое имя. Она и на этот раз не заметила иронии в словах больного, отдала два одинаковых кулечка из плотной желтой бумаги и собралась уйти.
— А где же записка? — спросил Михаил.
— Записки нет.
Михаил удивился. Костя всегда передавал привет и обязательно спрашивал о здоровье.
— От кого же эти подарки?
— Вам лучше знать. Няня из другой палаты пере-дачу принимала, — сказала нянечка и пошла к двери.
Держа в руках кулечки, Михаил с любопытством смотрел в спину девушки. Нянечка вышла из палаты и закрыла дверь. Михаил глянул в кульки. В одном из них, среди яблок, он заметил бумажку, вынул ее, развернул и резко вскинул брови. На клочке бумаги карандашом были нарисованы череп и две скрещенные кости. Под рисунком написано: «Тебя ищет смерть!»
— Что случилось, Миша? — спросил Максим Петрович, поднимая от подушки голову.
— Угроза, — ответил Михаил.
Максим Петрович, покряхтывая и потирая виски, поднялся и сел.
— Любопытно, — проговорил он. — Дай-ка я гляну.
Они разглядывали рисунок, сделанный неумелой рукой, и подпись. Потом осмотрели яблоки — чистые и свеженькие, словно только что сорванные с дерева.
— Кто же тебе грозит? — спросил Максим Петрович.
Михаил развел руками. Недруги у него, конечно, были, немало преступников поймал он лично и спровадил в тюрьму, многие из них вернулись на свободу, но кто решился так открыто угрожать — он не мог догадаться. Собственно, почти все эти преступники были мелкими воришками, разболтанными людьми. Вот только Алексей Старинов, кажется, был убежденный рецидивист, но и он находился в тюрьме. «Кто же? — размышлял Михаил, с жалостью посматривая на майора, опять схватившегося за живот. — Не очень-то большая я персона, чтобы со мной расквитываться. Может быть, старший лейтенант Поклонов? Он на меня клеветал, уволен из отделения… Пожалуй, нет. Поклонов трусливый человек. Кто же еще?»
— Теперь тебе надо быть осторожным, — прервал размышления Михаила Максим Петрович, — Давай, звони в отдел.
— Я теряюсь в догадках, — сознался Михаил. — Дураков среди преступников немало, но такого олуха я еще не, видел. — Он заметил, как старик, до этого охавший и стонавший, притих и повернул голову. Михаил до шепота понизил голос. — Не имеет ли отношение она… — Михаил показал глазами на дверь, куда только что вышла няня.
Максим Петрович улыбнулся. Видно, улыбка ему стоила больших усилий, он тут же поджался и помрачнел. Пересилив боль, он сказал, тяжело произнося слова:
— Не думай, Миша, что вокруг тебя все дураки, особенно твои враги. Чтобы доставить тебе передачу, совсем не обязательно связываться с какой-то няней,
— Но ведь мои враги откуда-то узнали, что я нахожусь именно в этом боксе, — возразил Михаил.
— И это нетрудно. В регистратуре дадут справку любому человеку.
— И о вас?
— И обо мне. — Максим Петрович выпрямился и положил на плечо Михаилу руку. Рука его вздрагивала. — Не надо торопиться, Миша, всегда, прежде чем действовать, следует основательно подумать.
С доводами Максима Петровича нельзя было не согласиться, и Михаил, почесав затылок, поднялся с койки.
— А почему два одинаковых кулька? — спросил он, — Неужели от одного человека?
— Допрашивать меня — бесполезное дело, — заметал Максим Петрович, снова откидываясь на подушку. — Может быть и от двух. Для записки достаточно и одного кулька. На базаре все они одинаковые.
Михаил положил пузатые пакеты в отделение тумбочки, где были другие продукты, которых, благодаря стараниям Кости, накопилось изрядное количество. Аппетит у Михаила был волчий. Максим Петрович, которому была установлена диета, ему завидовал и уверял, что врачи сами не верят в болезнь Михаила — и скоро выпроводят из больницы.
Михаил позвонил следователю Ходжаеву, попросил его зайти в больницу и, когда вернулся в палату, з дверях столкнулся с няней. Она подала ему еще один кулечек, сшитый из такой же желтой и плотной бумаги.
— Это еще от кого? — сердито спросил Михаил.
— Я спрашивала Стременкову, она не запомнила, «Сегодня, говорит, народу понашло уйма. Где там разберешься…»- ответила няня и ушла.
Михаил раскрыл кулек и помрачнел: снова яблоки! Он тщательно перебрал их и осмотрел — записки не оказалось, только на краю кулька карандашом было написано: «М. Вязову».
— Чорт знает что такое! — выругался Михаил.
— Наваждение, — вздохнул Максим Петрович.
Лежали на койках и думали. Максим Петрович сжался калачиком, боли в желудке мешали ему сосредоточиться. Михаил терялся в догадках. Мысли все время возвращались к старшему лейтенанту Поклонову. «Может быть этот трус действует через других? Где он сейчас работает?» Его ненависть к Вязову была настолько сильной, что он дошел до клеветы. В конечном счете, от низкого человека — подхалима, взяточника и клеветника — всего можно ожидать. И все же Михаил не был уверен в таком падении Поклонова: сомнительно было, чтобы тот решился на убийство. Но откуда взялись три кулька? Кто такой щедрый? Конечно, не Поклонов.
В палату вошла няня, молча отдала Михаилу, записку. Михаил схватил бумажку так торопливо, что няня бросила на него удивленный взгляд.
«Дорогой Михаил Анисимович! — писал Костя. — Я очень волнуюсь.
Прибежал в больницу второй раз, хотя сегодня вы просили не приходить. Яблоки получили? Мне сказали, что вам плохо. Неужели вы от меня что-то скрываете? Напишите правду, а то я сейчас пойду к главному врачу. Все равно узнаю истину. Напишите правду. Я жду в регистратуре».
Прочитав записку, Михаил подал ее Максиму Петровичу, а сам прошелся из конца в конец по палате.
— Час от часу не легче, — проговорил он, — Моя персона становится столь выдающейся, что ею весьма пристально интересуются. Если не везет в любви, то повезет в ненависти. Хорошо, что теперь известно, от кого один кулек. А остальные два?
Максим Петрович прочитал записку и взглянул на Михаила испытующе.
— Тут что-то есть. Тоненькая ниточка, как говорят. Надо подумать. — И, посмотрев зачем-то бумажку на свет, спросил:-Твой Костя сообразительный паренек?
— Очень сообразительный.
— Пиши ответ. Надо узнать, кто сообщил Косте)б ухудшении твоего здоровья. Только пока ни слова о самочувствии.
Михаил вынул из тумбочки карандаш и бумагу Максим Петрович вызвал няню, попросил побыстрее пере-дать записку мальчику и дождаться от него ответа. Он уже не хватался за живот, даже щеки у него раскраснелись. Михаил внимательно следил за выражением лица девушки: няня была спокойна, не сделала ни одного лишнего движения.
Ответа Кости Максим Петрович и Михаил ждали с нетерпением. Майор поставил локти на колени и уперся подбородком в ладони, а Михаил ходил по палате. Старик опять застонал. Михаил мысленно обругал его — стоны старика действовали раздражающе.
— Никогда не предполагал, что в больнице могут стращать, — рассуждал он, продолжая ходить. — В первый и последний раз я здесь. Теперь меня сюда не уволокут и в бессознательном состоянии, я прикажу Косте защищать меня всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Здесь, конечно, не чеховская палата № б, и все же я не хочу попадать в больницу.
— Не зарекайся, — коротко посоветовал Максим Петрович.
Вернулась няня с ответом Кости. Максим Петрович сказал девушке:
— Зайдите к нам, пожалуйста, минут через десять.
— Хорошо, — ответила девушка.
Записку читали вместе. «Михаил Анисимович! Зачем вы меня волнуете? Я жду ответа на мой вопрос. О том, что вам плохо, мне сказал Виктор, а он, якобы, узнал об этом от отца. Не томите меня, скорее отвечайте!»
— Кто этот Виктор? — спросил Максим Петрович.
— Одноклассник Кости, сын начальника отделения.
— Вон как!.. — проговорил Максим Петрович, глядя на Михаила потемневшими глазами. — Можно полагать, что кто-то запугивает мальчика. Но нельзя же обвинять в этом начальника отделения! Абсурдно. Остается один вывод: Виктор обманул Костю. Можно допустить такую мысль, Миша?
— Вполне.
Максим Петрович поднялся, прошел несколько шагов по палате, но поспешно вернулся и, морщась, опять сел на койку.
— Теперь такой вопрос: надо ли сообщить правду о твоем здоровье или пойти на обман? — рассуждал он вслух. — Как будет воспринят тот или иной ответ твоими противниками?
— Я думаю, надо сообщить правду, — сказал Михаил. — Чорт с ними, с подлецами, я не хочу, чтобы волновался Костя. Он мне дороже всех на свете.
— Ну что ж, можно пойти и по этому пути.
Михаил написал Косте, что его здоровью можно только позавидовать.
Солнце словно разъярилось и нещадно поджаривало все, что попадало под его лучи. В июле в Ташкенте нельзя спрятаться от пекла даже в тени. Михаил спустил шторы на окнах, открыл дверь в коридор и все же изнывал от духоты. Максим Петрович уснул, — наверное боли утихли, — его лоб покрылся крупными каплями пота, дышал он спокойно. Михаил обмотал голову мокрым полотенцем. Лежа в постели, он мечтал о холодной воде канала, о Комсомольском озере и даже обыкновенном душе, где была бы холодная вода. Конечно, лучше было бы уснуть, но как он ни старался, сон не шел. Разглядывая седую голову старика и спутанные редкие волосы на его голове, изредка поглядывая на Максима Петровича, Михаил промучился не менее часа. Следователь не приходил. Михаилу надоело смотреть и на старика, и на майора, и на голубой воздух в палате, и на серебряные лучи, проникающие в щелки и похожие на отточенные сабли, и он уперся взглядом в белый, без единого пятнышка потолок.
— Препротивное это чувство: месть, — вдруг заговорил Максим Петрович. Михаил вздрогнул и повернулся к нему. Майор тоже смотрел в потолок, будто и не спал только что. — Возникнув в незапамятные времена, оно канет в вечность в коммунистическом обществе. Любовь и ревность, забота и беспокойство — чувства вечные, человеческие. А вот месть — это болезнь, затянувшаяся на тысячелетия. Лесть да месть дружны. Обычно мстят за причиненное зло или за нанесенную обиду. Не так ли? А мы вот стараемся человеку помочь встать на путь истинный, предотвращаем зло, а нам мстят. Удивительно!
— Вы правы… — начал было Михаил, но тут в дверь заглянула няня и пригласила его к телефону.
Михаил шел за девушкой по коридору насупленный. Желание поговорить с няней пропало, теперь бросалась в глаза ее тяжелая походка, помятый халат и скошенные каблуки.
Старая коробка телефона висела на стене у входной двери. Михаил снял трубку.
— Слушаю, — сказал он.
— Вязов? — спросил голос.
— Я.
— Говорит Копытов. Здравствуйте! Как вы себя чувствуете?
— Здравствуйте, Терентий Федорович! Чувствую себя прекрасно. Думаю, скоро меня отсюда выпроводят, — ответил Михаил, недоумевая: много раз ему приходилось разговаривать по телефону с начальником отделения, а сейчас не узнал его голоса.
— А нервы как? — продолжал Копытов, как показалось Михаилу, торопливо. — Не сдают?
— Нет. Я звонил вам… — но в трубке послышались отрывистые гудки. Михаил постоял в недоумении: что бы это значило? Возвращаясь в палату, он размышлял о странном поведении Терентия Федоровича. «Почему он ничего не сказал о Косте, о своем заместителе Стоичеве? Может быть, у него настроение плохое? А может быть… А может быть… звонил кто-то другой?» Эта мысль поразила Михаила, и он, передав содержание разговора, высказал ее Максиму Петровичу.
— Допустимо, — согласился Максим Петрович, — По телефону можно и грозить.
Казалось, Максима Петровича ничем нельзя удивить. Он лежал, подложив под голову руки, и мечтательно, — или Михаилу только так показалось? — смотрел в потолок.
— Человек мог разговаривать по телефону-автомату, поймать его невозможно. Какие еще есть люди: злые и глупые! — воскликнул Максим Петрович. В глазах его, почти всегда хмурых, вдруг загорелись огоньки, будто изнутри осветившие бледное лицо.
Подвигав бровями, Максим Петрович надолго замолчал.
Михаил начал придремывать. Он вздрогнул, когда няня, тронув его за плечо, подала записку. Вот уж чего Михаил не ожидал: послание от Поклонова! На этот раз он удивил Михаила больше, чем тогда, когда написал анонимное клеветническое письмо. Клевета и подхалимство уживались в Поклонове — в бывшем участковом уполномоченном — как две гадюки в одной норке. Беспокойство же о здоровье Михаила, которое он выражал в своей записке, никак не вязалось с его паршивенькой натурой. Он писал: «Уважаемый Михаил Анисимович! Болезнь ваша меня беспокоит. Она очень затянулась. Что там делают врачи, чего смотрят? За героем надо ухаживать, как за дитем. Скажите им пару горячих слов, вы ведь умеете. Выздоравливайте скорее. Остаюсь уважающий вас Поклонов. Кланяется вам и моя супруга».
— Уважающий! — усмехнулся Михаил. — Стервец, который клеветал на меня, подлец, которого выгнали из отделения по моему настоянию, смеет меня уважать! Не удивительно ли? Или он и сейчас подхалимничает? Экая гадость!
— Вам уже пора поменьше удивляться, Миша, — посоветовал Максим Петрович.
Прошла ночь. Спал Михаил неспокойно: не то болезнь издергала, не то больничная обстановка плохо действовала. С постели поднялся он хмурый, с помятым лицом.
Но во время обхода главный врач заявил ему, что он может отправляться домой, и Михаил просветлел. Наконец-то врачи убедились, что он здоров!
Ожидая выписки, он лежал и размышлял о Косте и Викторе, потом опять вернулся к причинам угрозы. Хотел отвлечься, но безуспешно. Если мысль порождается пережитым — ее не отбросишь. Невозможно.
Нянечка принесла передачу от Кости. Паренек был пунктуален. Сегодня он купил черешню.
— Скажите, пожалуйста, ваше имя, — попросил Михаил нянечку как можно ласковее.
— Валя, — неожиданно просто ответила она, и Михаил заметил, как порозовели ее щеки.
— Ну вот, только было познакомились, как надо уже прощаться, — улыбнулся он и протянул ей кулечек с черешней. — Угощайтесь…
— Спасибо… Сюда больше не попадайте, — посоветовала Валя.
— Постараюсь, — пообещал Михаил.
Прощаясь, майор сказал:
— Не журись, Миша, все перемелется, мука будет.
Когда Михаил пришел из больницы, Костя бросился ему навстречу, прижался к плечу. Михаил и не знал, что паренек может быть таким нежным и ласковым. Костя всегда представлялся ему настороженным, неповоротливым и даже флегматичным.
— Вы не знаете как я рад, Михаил Анисимович, — проговорил он смущенно и побежал на кухню за чаем.
В комнате был полнейший порядок: постель застлана, пол вымыт, стол накрыт скатертью, свет слабо проникал через закрытые занавесками окна, и в комнате был уютный полумрак. Михаил с удовольствием сел к столу.
Вернулся Костя с чайником.
Новостей у Кости была целая куча.
— Вчера вечером встретилась Надя, спрашивала о вашем здоровье, — сказал он, ставя на стол пиалы. — После того, как она проводила вас в больницу, я ее не видел. Она очень похудела.
Михаил оторопело смотрел на Костю: он никак не мог вспомнить, каким образом Надя провожала его в больницу.
— А зачем она интересуется? — невпопад спросил он.
Костя прищурился и бросил на Михаила быстрый, чуть насмешливый взгляд.
— Вам лучше знать.
— Ты, конечно, прав, да беда в том, что и я не знаю. Расскажи подробнее, как она провожала меня в больницу.
Костя начал рассказ с того момента, когда его приемные родители были арестованы, и он отправился к Михаилу. На улице он повстречал Виктора и рассказал о своем горе. Выслушав Костю, Виктор воскликнул: «Эх, шаланда!»-и вызвался проводить товарища. Костя обрадовался — с товарищем веселее.
Около квартиры Михаила они увидели девушку. Это была Надя Стоичева. Костя ее не знал, а Виктор нехотя, с нескрываемым пренебрежением поздоровался с дочерью бывшего заместителя своего отца. Девушка не обратила на него внимания и вместе с ребятами зашла в комнату.
Они не успели оглядеться, как явился Михаил. Одна рука у него была перевязана, в другой он нес фуражку. Землисто-серое лицо, искривленное болью, запекшиеся губы. Блуждающие глаза Михаила остановились на девушке.
— Чего вам еще от меня надо! — закричал Михаил и с размаху без сознания повалился на кровать.
Надя со слезами бросилась к нему, а ошеломленные ребята наблюдали, как вздрагивали ее худенькие плечи и концы длинных кос. Но тут вошел в комнату врач скорой помощи.
Когда Михаила выносили на носилках, из соседней квартиры выскочила круглолицая и черноглазая женщина в домашнем халате, которая часто приносила Михаилу чай. Увидев Михаила на носилках, она заметалась вокруг, спрашивая то Костю, то Надю:
— Что с ним произошло? Да скажите же, пожалуйста! Он ранен? Заболел?
Ребята и Надя пожимали плечами. Женщина подбежала к врачу и затормошила его.
— Ничего страшного, обыкновенная простуда, — сказал спокойно врач — пожилой человек с седыми усами.
Женщина попыталась влезть в машину, но врач отстранил ее и вообще никому не разрешил сопровождать больного.
Чем больше рассказывал Костя, тем сильнее Михаил недоумевал.
В чем дело? Всегда сдержанная и вне дома даже стеснительная, Надя вдруг в присутствии Кости и Виктора бросилась целовать его. Удивительно!
Надя! Михаил на мгновенье прикрыл глаза. В который раз она встала перед ним, как тогда, под тем тополем, что растет у ее квартиры, в тот вечерний час, когда он сказал ей о своей любви. Смущенный взгляд, тихий голос, холодок ее нежных пальцев — все он ощутил заново, словно все повторялось наяву. Она любила читать блоковские стихи: «Рукавом моих метелей задушу. Серебром моих веселий оглушу». И это получалось у нее мило и смешно. Нет, он на нее не обижался, лишь досадовал на себя: в чем-то, видать, ошибся, не понял ее… Сунулся в холодную воду…
Где-то теплилась надежда — может быть, отношения изменятся к лучшему? Она интересуется его здоровьем… А если это — просто дружба?
«Нет, между нами все кончено, простой дружбы я не хочу, не хочу!»- чуть не вскрикнул Михаил и, к немалому удивлению Кости, посоветовал:
— Если она еще встретится и поинтересуется мной, скажи, что я здоров, но о ней не спрашивал.
Конечно, Костя догадывался об отношениях Михаила и Нади, но не знал, что встало между ними. Он не заметил, что, провожая в больницу Михаила, Надя посматривала на его соседку растерянно и недобро. Тем более не мог он знать тех мыслей, которые волновали Надю, когда она уходила.
Она быстро шла по затененной стороне улицы. «Дура я, дура! — ругала она себя. — Зачем побежала сломя голову к Мише? На что надеялась? Так именно он должен был встретить меня после всего, что произошло между нами… Дура я, дура!.. И почему так беспокоилась эта соседка?»
Возбужденная, вконец расстроенная, она представила весь ужас своего положения. «А если Михаил связан с этой женщиной? Если он забыл обо мне?» Надя закрыла лицо руками и прислонилась к стенке дома.
Костя с Виктором стояли у парадного. Глядя вслед девушке, Виктор скорчил рожу, ухмыльнулся и сказал!
— Зазноба! Ты ее знаешь?
— Нет, — неохотно ответил Костя. На душе у него было муторно.
— Это Надька — дочь заместителя моего отца. Вредный тип ее отец, зануда. Помнишь, Первого Мая, когда меня забрали в отделение, он полчаса из меня душу выматывал. — Но видя, что Костя его плохо слушает, Виктор тряхнул головой и сказал:- Ну, пошли. Нечего нос вешать, лейтенант быстро вылечится. Врачи у нас теперь, дай боже!
Костя неохотно двинулся за ним.
Виктор шагал, посвистывая и поглядывая по сторонам, с лихостью, насмешливо подмигивал встречающимся девочкам. Все ему было нипочем. Вязов заболел? Выздоровеет. Костя страдает? Перестанет. Да, собственно, какое ему дело до них? Не любит Виктор хныкать, то ли дело повеселиться, покуролесить!
Поравнявшись с Надей, Виктор прищурился: его осенила злорадная мысль: «Если отцу не отомстил за накачку, то пусть его дочка пострадает». Он остановился и вежливо осведомился:
— Что с вами, девушка? Не помочь ли?
Надя отняла от лица руки и посмотрела на паренька. Она ничего не ответила, отвернулась и принялась вытирать платком глаза.
— А вы не убивайтесь, — продолжал, как ни в чем не бывало, Виктор. — За лейтенантом есть кому поухаживать, соседка вон какая разбитная.
Надя резко повернулась к Виктору и хрипло сказала:
— Уходи, негодный мальчишка!
— Эх ты, заноза! — присвистнул Виктор. — Не хочешь помощи — не надо, — и он опять, посвистывая, вразвалку пошел по тротуару.
Костя со стыдом вспоминал, как он неловко топтался на месте и не мог придумать — чем утешить девушку.
Пили чай молча. Костя поглядывал на Михаила испытующе, с грустью. Солнце светило прямо в окно и в комнате стало жарко. Костя вытер полотенцем лицо и заговорил, стараясь рассеять Михаила.
— Несколько раз приходил Витька, приводил с собой товарища. Странный какой-то парень: почти не разговаривает, на людей смотрит волчонком. Я не видел, чтобы он хоть разок улыбнулся, все усмехается. Не поймешь его: то ли он стесняется разговаривать, то ли не считает нужным делиться своими мыслями. Брюки у него помятые, в трубочку, и рубашка размалевана на кубики. Учится в техникуме. Как-то сказал, что чертежи не закончил, упомянул учебник по станкам. И руки у него тушью измазаны, наверное, рейсфедер пальцами вытирает.
— От тебя, брат, ничего не скроешь, — похвалил Михаил.
— Не смейтесь, Михаил Анисимович, дело тут, мне кажется, не простое, — упрекнул Костя, снова вытирая лицо полотенцем. — Вчера вечером пригласил меня Виктор в пивную. Я, конечно, отказался. Хватит с меня неприятностей и тех, которые пришлось испытать недавно. Он уговаривал, показывал деньги. Говорил, деньги ему дала мама. Я не поверил. Не такая у него мама щедрая, чтобы давать на пиво. В общем, Витька, по-моему, взялся за старые дела, связался с подозрительными парнями. Обругал он меня, и они ушли с этим студентом. А я пошел за ними следом. В один переулок они завернули, в другой. Идут и о чем-то разговаривают. И студент, смотрю, руками размахивает. Ишь ты, думаю, при мне так слова не скажешь, а с Витькой разговорчивым стал. Слежу дальше. Прошли они чайхану, ларьки, в которых огурцы и капусту продают, и скрылись в пивной. Остановился я и не знаю, что делать дальше. Войти в пивную нельзя. Потом решил: пусть, думаю, кто и посмеется надо мной, а загляну в окно. Смотрю, сидит Витька за столом. Рядом с ним студент и еще один парень в белом шелковом костюме. Их разговора я не мог слышать, поэтому у окна стоять не было смысла, и я отошел на противоположную сторону улицы, сел на скамейку. Долго сидел, даже надоело. Наконец, выходят они втроем, Витька покачивается, под мышкой у него газетный сверток. Вроде, колбасы кусок. Разошлись они в разные стороны. Я, конечно, шагаю за Витькой. Он садится в первый вагон трамвая, я — во второй. Едем. Выходит Витька из трамвая, я тоже спрыгиваю. Прячусь за дерево. Смотрю, стоит он на панели и ждет. Тут и автобус остановился. Что же делать, если Виктор в автобус сядет? На такси у меня денег нет, за автобусом не побежишь…
— Да, тяжелая задача, — подтвердил Михаил и подумал: «Неплохой оперативник может получиться из тебя, Костик».
— Но Витька пересел на другой трамвай, только теперь во второй вагон, поэтому я вскочил в третий. Опять едем, по маршруту «театр Навои — Беш-агач». Проезжаем мимо высоких с балконами домов специалистов. Подкатили к площади, где ворота Комсомольского озера. Меня так и подмывало соскочить и побежать купаться. Жара в вагоне невыносимая, пот льет ручьями
со всех пассажиров. Люди обмахиваются веерами, а у меня — ни газеты, ни платка. Одним словом, мучаюсь, а еду. Витька выскочил из трамвая в том месте, где линия проходит по узенькой улице: по обеим сторонам дувалы, за ними — сплошные сады. Вначале я спрятался за вагон, а потом, когда трамвай пошел, свернул в переулок. Стою за дувалом, наблюдаю. Витька подошел к маленькой калитке, на которой ярко выделялся номер семнадцатый, оглянулся и быстро шмыгнул во двор. Стою. Вдруг подходит ко мне дядька с бородкой и спрашивает: «Тебе чего здесь надо, оголец?» «Товарища жду», — отвечаю. А он как заорет: «Проваливай отсюда, пока цел!» Я было возразил, но он так на меня посмотрел, что я мигом очутился на другой стороне улицы. Но тут вышел из калитки Витька, уже без свертка, и сразу побежал к остановившемуся трамваю. Меня он не заметил. Я еле успел вскочить в последний вагон на ходу. Едем. Теперь в обратном направлении. У театра Навои Виктор направился к фонтану, а я остановился за зеленой изгородью, которая повыше, чтобы меня не было заметно. Виктор подошел к студенту и парню в белом костюме. Они оказались на скамейке. Минуты две они что-то рассматривали или делили, потом поднялись и разошлись. Виктор пошел пешком, и я направился за ним следом. Так мы дошли до его дома.
Костя раскраснелся, рассказывая, размахивал руками. Редко он так оживлялся, и Михаил любовался им.
— А как ты думаешь, Костя, — спросил Михаил, — хорошо ли подсматривать за товарищем? Не лучше ли с ним поговорить откровенно?
Волосы Костя зачесывал на бок и у правой брови его завивалось колечко. Костя откинул пальцами колечко назад, залпом выпил уже остывший чай и тогда ответил:
— Пытался я с ним разговаривать, ничего не получается.
— Значит, он не считает тебя своим другом.
— Не знаю. Но я считаю его другом и должен ему помочь. Прослежу за ним, а потом припру к стенке. Не отвертится.
— Нужно ли ему помогать? Он тебе немало напакостил.
— Ну и что?! — Костя вскинул на Михаила удивленные глаза. — Он такой же комсомолец, как и я…
— Что верно, то верно, — поспешил согласиться Михаил. — Ты кому-нибудь о делах Виктора рассказывал?
Костя пригнулся к столу и покраснел.
— Только одному человеку.
— Кому?
Костя молчал.
— Я должен знать, кому ты рассказывал.
— Вере, — чуть слышно проговорил Костя.
— Кто она такая?
— Мы с ней вместе учимся.
— Ты меня с ней познакомишь?
— Она сюда не пойдет.
— Не обязательно здесь. Можно познакомить в парке, в кино и даже на улице. Да ты что, краснеешь? — засмеялся Михаил, видя как пылают уши у паренька. — Ничего особенного нет в том, что вы дружите.
— Вы так думаете?..
— Уверен, — сказал Михаил и похлопал Костю по плечу.
Попив чайку, Михаил начал собираться в отделение и, между прочим, спросил Костю:
— А еще Виктор не интересовался моим здоровьем?
— Нет, один раз только спрашивал. В тот день Виктор явился один и под хмельком. Я сразу почувствовал запах водки, как только открыл дверь. «Я слышал, твой Михаил Анисимович загибается», — сообщил он.
«Врешь! — закричал я. — Кто тебе сказал?» Виктор попы-хал папиросой и ответил: «Отец интересовался». Больше ни о чем я его не спросил, заторопился в больницу. Выходя следом за мной, Виктор усмехался: «Канительный ты, как я посмотрю. Торопыга-воробей. Если бы знал, вовек не говорил». Ох и разозлился я на него в тот раз если бы он мне тогда еще встретился, избил бы.
По дороге в отделение Михаил думал о Косте. Он не умел воспитывать детей, потому что у него их не было и, естественно, боялся, что Костя подружится с нехорошими ребятами. Следовало бы Виктора оторвать от темной компании, вместе с Костей они могли бы заниматься полезными делами. Но как это сделать? Чем можно увлечь Виктора?
Сегодня в отделение можно было не являться, — в кармане лежал бюллетень, — но хотелось скорее поговорить с товарищами, посмотреть на начальника отделения после серьезной встряски. Михаил сделал крюк, чтобы пройти по тенистой улочке.
Жара стояла июньская и после больницы казалась Михаилу особенно нестерпимой. Никли блеклые, пыльные листья, сверкали, словно алюминиевые, кирпичные стены зданий. Даже не чувствовалось запаха зелени, хотя она была кругом. Цветы вдоль газонов распустились на славу: гладиолусы гордо вскинули вихрастые чубы, прятались за листочки синие анютины глазки.
Сворачивая на следующую улицу, Михаил вдруг увидел Поклонова, входившего в пивную, и остановился. Поговорить или не надо? Тревожило подозрение. «Может, поговорить с ним без обиняков? Разговор должен быть короткий и решительный, с глазу на глаз». Решено — сделано, и Михаил вошел в пивную.
В небольшом помещении было сумрачно, как в парной бане, и хотя посетителей собралось не так много, шум долетал до улицы. Михаил удивлялся: где люди находят столько времени, чтобы растрачивать часы по пустякам? Некоторые парни, видно, не знают еще цену времени, не знают, как дорог каждый час жизни.
Михаил огляделся и увидел Поклонова в дальнем углу.
За столиком, у которого тот остановился, уже сидела старуха в красной цветастой косынке. На подбородке у старухи торчала бородавка величиной с вишневую ягоду и с пучком дымчатых волосиков. Выражения лица старухи Михаил не мог рассмотреть, как ни старался.
Чтобы не показываться на глаза Поклонову, Михаил прошел в противоположный конец зала от того столика, к которому подошел бывший сослуживец. Вид у Поклонова был невзрачный: лицо обросло редкой рыжеватой щетиной, веки припухли, щеки покрылись землистой тенью, руки вздрагивали. «Как он опустился! На что способен такой человек? Только на подлость», — размышлял Михаил, заказывая кружку пива.
Поклонов вынул из кармана и передал старухе сверток, который она немедленно спрятала за пазуху.
Они подозвали официантку. Поклонов без закуски проглотил почти полный стакан водки и залпом выпил кружку пива. Что-то сказав старухе, он поспешно вышел из пивной. Михаил направился за ним. Поблуждав немного по улицам, — судя по всему, без цели, — Поклонов направился домой вялой, расслабленной походкой утомленного человека. Брюки на нем были милицейские, с кантами, но рубашка простенькая, рукава засучены по локоть.
Месяцев пять назад Михаил заходил к Поклонову, тогда ему небольшая двухкомнатная квартира показалась опрятной, только жена старшего лейтенанта — изможденная, исхудавшая, как после тяжелой болезни — производила удручающее впечатление. На этот же раз невообразимый беспорядок в комнатах, какой-то противный запах — не то кислой капусты, не то детских пеленок, — поразили Михаила. Можно было подумать, что хозяева стали ко всему равнодушными, не ухаживали ни за собой, ни за детьми. В качалке плакал ребенок, но хозяйка, копавшаяся около керогаза, поставленного на плиту, не обращала на него никакого внимания.
Еще подходя к двери, Михаил невольно услышал:
— Последние деньги отнес?
— А тебе что? — резко возразил Поклонов.
Гостя они встретили такими удивленными глазами, что Михаилу стало грустно и смешно. Конечно, они считали его виновником всех своих бед, и его появление было для них чрезвычайной неожиданностью. Хозяева не пригласили Михаила сесть. Но он предвидел такой прием, поздоровался и, без приглашения пройдя через кухню в комнату, сел у стола. Поклонов последовал за ним и встал у окна, поглядывая исподлобья.
Михаил никак не мог понять, почему Поклонов в записке, которую прислал в больницу, ни одним словом не высказал обиды, а здесь смотрел, как сыч, не скрывая неприязни. «Может, он писал записку в нетрезвом виде?»- подумал Михаил и спросил:
— Как живешь?
— Как видишь, — проговорил Поклонов и отвернулся. Приход лейтенанта озадачил его, и он не знал на что решиться: выгнать или угостить чаем? Он хмурил брови, поглядывая на гостя сбоку, украдкой покусывая губы и разминая в пальцах сигарету.
— Злой на меня до остервенения? — прямо спросил Михаил.
— А ты думал на тебя молиться буду?
— Мстить решил?
Поклонов резко повернулся.
— Как это? — Он смотрел с ненавистью. Помолчав, сказал:- Коли бы я знал как мстить, то не задумался, подложил бы свинью. Напакостил ты мне вдосталь.
— А ты мне?
— С тобой ничего не случилось, сухонький из воды вылез, а у меня семья вон в каком положении оказалась. Видал?
Положение семьи, действительно, было критическим, — Михаил это видел, — жена и дети страдали ни за что. Но его сейчас интересовал другой вопрос: «Если Поклонов не скрывает своей неприязни, значит, к тому, что произошло в больнице, он не имеет никакого отношения. Лучше прямая ненависть, чем змеиная ласка. За пазухой камень всегда страшней, чем в руке», — думал он. И уже более мягко посоветовал:
— На работу надо устраиваться.
— На какую работу? Наклепали на кобылку!.. Кто меня примет на работу с такими документами? Взяточник… клеветник…
Михаил не возразил: Поклонов определенно прав. И хотя из-за пакостного поклоновского характера Михаилу немало пришлось перетерпеть невзгод, он не мог не подумать о том, что у нас иногда как-то нескладно получается: выгнали человека и забыли о его семье, о детях, да и о будущем самого виновника. Куда ом пойдет, чем займется? И другая мысль лезла надоедливо: неужели
Поклонов так и не понял, как гадко относился к людям, поступал, будто прохвост? Неужели не раскаивается?
— На меня ты зверем не смотри, не такой уж я пропащий, а вот за Виктором поглядывай, он тебе любую пакость может сотворить, — сказал вдруг Поклонов, глядя на кромку стола.
В комнату заглянула жена, обвела испуганным взглядом гостя и мужа, но, увидев, что они сидят спокойно, не ругаются, опять ушла на кухню.
— Ты с кем отправлял мне записку в больницу? — спросил Михаил.
— Сам относил. С кем я еще буду отправлять? У меня холуев нету. — Дрожащими руками он зажег спичку и зачмокал губами, разжигая сигарету.
— Зачем же писал, если злой на меня?
— Зачем? Жена заставила. Говорит, иди извиняйся…
— Ну?!
— Мы не девки, чтобы антимонии разводить… — но он не закончил мысли, опять отвернулся к окну, ссутулил плечи. Михаил посмотрел на его сгорбленную спину и почувствовал жалость к этому неумному, но все же человеку, на руках которого большая семья. Трудно было сказать, будет ли он честно работать или опустится до того, что пропадет совсем. Михаил колебался: были вполне веские причины встать и спокойно уйти, ему Поклонов насолил с три короба, но стоило ли бить лежачего — ведь для этого не нужны ни храбрость, ни сила? «Теперь наши отношения похожи на игру кошки с мышкой… Не много чести быть в таком случае хозяином положения»… — размышлял Михаил.
Молчание затянулось, было уже неудобно сидеть бирюком в гостях.
— Поговорю я в управлении, чтобы тебе помогли устроиться на работу, — наконец пообещал Михаил и поднялся.
Поклонов медленно повернулся. Казалось, его испитое лицо еще больше побледнело; он моргал, кривил губы.
— Неужели ты на самом деле хороший человек? — с трудом проговорил он. — Какой смысл тебе толковать за меня?..
— Кому-то о детишках твоих надо беспокоиться.
— Что верно, то верно — детишки почти без питания…
— Последний урок, надеюсь, и тебя чему-нибудь научил.
— Само собой…
— А жена почему не работает?
— Устроилась, в ночной смене она.
— Это хорошо. А пить ты брось, видел сейчас, как в пивную заходил. Хочешь погубить и себя и семью?
Поклонов опустил голову, но на лице его не появилось раскаяния, по губам пробежала презрительная усмешка.
— В милиции тебе не удержаться, надо другую работу подыскивать.
— Да мне хоть куда-нибудь…
— Вот так. До свидания.
Михаил вышел из комнаты почти уверенный в том, что Поклонов не причастен к угрозе. Но кто же это сделал? Виктор?
Михаил шагал медленно, задумавшись, и не видел Виктора, стоявшего за кустами по ту сторону улицы. Паренек воровато прижался к дереву.
— Что же ты не извинился? — встретила Ефросинья Силантьевна мужа вопросом. — Али язык отсох?
— Не твое дело, — оборвал Поклонов жену.
Но тут случилось то, чего Поклонов никак не мог ожидать: его всегда тихая, прибитая жена с тряпкой в руке влетела в комнату и закричала неистово:
— Ты когда-нибудь возмешься за ум? Тебя проймет что-нибудь, проклятая твоя душа?! Или ты хочешь, чтобы я забрала детей и ушла от тебя куда глаза глядят?!
Ефросинья Силантьевна стояла у двери в воинственной позе. Взбитые, словно по последней моде, волосы, распахнутая кофточка и обнаженное плечо делали ее похожей на цыганку-ворожейку, какие еще изредка попадаются на базарах. Поклонов обернулся и застыл. Он смотрел на жену с нескрываемым интересом. Впервые за время замужества Ефросинья Силантьевна рассердилась, закричала на мужа, и ее бледное лицо вдруг преобразилось, заалели щеки, и большие голубые глаза, почти всегда опущенные и прикрытые ресницами, неожиданно засверкали, в них вспыхнули блестки, как в тихом озере, скрытые до того на большой глубине. Поклонов залюбовался женой. Оказывается, она еще могла быть красивой.
Что ты, Фрося, чепуху мелешь? — спросил он добродушно.
— Чепуху?! — еще громче закричала Ефросинья Силантьевна, взмахнув тряпкой. — А ты чего мелешь, когда семью ославляешь без денег, когда последние копейки уносишь в пивную? По какому ты праву так поступаешь? Дети тебе виноваты? А я подневольная?
— Перестань.
— Не перестану! Кончилось твое блаженство. С места мне не сойти, если я тебя не заставлю остепениться. Хорошего человека даже чаем не угостил, а всякую шпану водкой поишь. Думаешь, они тебя до добра доведут? Держи карман шире! Я чтоб больше не видела твоих ночных друзей, а то я вас всех отправлю куда следует.
— Фроська! — угрожающе крикнул Поклонов, сделав шаг к жене. — Не твое собачье дело!
— Ах, не мое… — Ефросинья Силантьевна прищурилась. — Встречать твоих друзей, значит, мое дело, а провожать не мое? Ну вот, запомни: я больше их не встречаю, а только провожаю метлой…
— Ты в своем уме? Да знаешь ли ты, что из этого может получиться?
— Что? Зарежут? А мой миленький муженек будет любоваться, когда на меня с ножом бросятся…
Ефросинья Силантьевна натужно засмеялась, подошла к мужу.
— Ты, может, их подговариваешь к этому? Жена стала корявая, да еще недовольство проявляет…
— Ей-богу ты с ума сошла.
Поклонов сел на стул и ладонью вытер вспотевший лоб.
— А ты не спятил? То Михаилу Анисимовичу передачу собирался нести, а то и стакана чаю не предложил. По-людскому ты поступаешь? И нашим и вашим, как собачий хвост, виляешь.
— Да отстань ты, язва!
Поклонов вскочил, но из кухни послышался плач ребенка, и Ефросинья Силантьевна поспешно вышла из комнаты. Она взяла из кроватки ребенка, дала ему грудь и увидела на пороге Виктора Копытова с небольшим чемоданом в руке. Ефросинья Силантьевна подбежала к двери, крича:
— Опять пришел, шаромыжник? Проваливай отсюда! И чтоб глаза мои тебя не видели!
Виктор попятился.
— Вы что, тетя Фрося?
— Ничего! Сказала проваливай-и все!
Оглядевшись настороженно, Виктор вдруг, не сказав ни слова, шмыгнул во двор. Ефросинья Силантьевна знала его как мальчишку нахального, которого выпроводить было не так-то просто, поэтому с недоумением посмотрела ему вслед.
Поклонов догнал Виктора уже на улице, пошел рядом и заискивающе сказал:
— Здравствуй! Не сердись особенно-то, Витя. Жинка чего-то враз взбеленилась.
— Что на нее наехало? — покосился Виктор на Поклонова.
— Вязов приходил, а я не предложил ему чаю.
— Видел. — Виктор перебросил из одной руки в другую чемодан. — Зачем его приносило?
— Черт его знает! Успел уже увидеть меня в пивной, да со старухой.
— Эх ты!
Виктор поспешно свернул за угол, прошел несколько шагов и поставил чемодан к дереву, прикрыв его собой.
— И ты не выгнал? — спросил он.
Поклонов долго прикуривал. Потом глубоко затянулся и сказал, глядя в сторону:
— Дипломатию надо разводить. Ненароком прицепится.
— Это, пожалуй, верно, — согласился Виктор и, оглянувшись, понизил голос:- Надо бы до вечера схоронить чемоданчик, старуха днем приносить не велела…
— Сховать можно, платите вы хорошо, — сказал Поклонов, разглядывая папиросу, — да вот жена взбеленилась, как бы не сотворила беду какую…
— Обратно я нести не могу, — напыжился Виктор. — А жену ты можешь успокоить, силенок хватит.
— Физически-то я успокоить могу, а язык не привяжешь.
— Цену набиваешь? Ладно, скажу, чтобы полтинник подбросили. Забирай.
Виктор отошел от чемодана.
Поклонов вернулся домой с чемоданом в руке, поспешно прошел через кухню, провожаемый злым взглядом жены.
Вот и отделение. Не так уж много дней Михаил не входил в это парадное, и все же у него радостно сжалось сердце. Сейчас он увидит товарищей по работе, самых для него близких людей. Но вместе с радостью зашевелилась и тревога. Михаил уже слышал о ликвидации института заместителей по политической части. Это значило, что майор Копытов еще более укрепил свое единоначалие, а он, Вязов, как парторг, стал не менее ответственным лицом.
Майор принял лейтенанта с таким горячим восторгом, какого, по совести говоря, Михаил не ожидал после разбора дела Поклонова в городском управлении. Ом крепко потряс руку, усадил рядом с собой, возбужденно рассказывая:
— А знаешь, нас с тобой теперь часто хвалят, на городском совещании ставили в пример., министр отметил в приказе. — Вытирая лысину платком, майор от удовольствия жмурился.
— Один раз промахнемся и будут ругать, — улыбнулся Михаил.
Начальник по привычке бахвалился. Даже и последняя, весьма серьезная взбучка на него не подействовала.
— Где же Николай Павлович? — спросил Михаил, с интересом наблюдая за выражением лица майора. Копытов не нахмурился, как ожидал Михаил. Значит, он не сердился на бывшего своего заместителя по политической части.
— На завод отправился, к тискам. И рад до смерти. Пожалуй, у нас он был случайным человеком.
Последние слова кольнули Михаила. Не мог Николай Павлович быть случайным человеком, он отдавал работе все: знания, время, глубокую любовь. Он строго выполнял наказ партийной организации завода: укреплял дисциплину в отделении, всеми силами боролся с ворами, грабителями, хулиганами. «Куда ни пошли Николая Павловича, везде он будет работать с душой, не хныча. Но у каждого человека есть любимая работа, к которой больше всего и тянет», — подумал Михаил. Спорить с Копытовым он не стал: не хотелось в первый же день пререкаться с майором, омрачать хорошую встречу. Он не надеялся прожить с начальником мирно: вспыльчивый характер майора, его привычка командовать единолично должны привести к столкновению, особенно после того, как ушел Николай Павлович. Но только не сегодня, не сейчас, предстоит еще разговаривать с людьми — и хочется, чтоб сохранилось то ясное настроение, с которым он пришел.
— Поедешь со мной. Интересное и загадочное дело. И опять в нашем районе, — сказал Копытов. — Все начальство спешит, — добавил он многозначительно, надевая фуражку.
Они сели в мотоцикл, майор управлял сам. Поездка на мотоцикле представляла не малое удовольствие, и Михаил, сидя в коляске, жадно глотал упругий воздух. Вскоре они выехали на широкую асфальтированную улицу Карла Маркса в том месте, где она спускается к мосту, перекинутому через канал. Михаил подумал, что они едут в медицинский институт, и с недоумением посмотрел на начальника. Нет ничего приятного з том, чтобы рассматривать разбитого машиной или порезанного человека. Но в следующую минуту он уже догадался, что они едут на кладбище, и улыбнулся от неожиданной мысли: «Из больницы до кладбища-самый короткий путь человека. И нет ли у Терентия Федоровича желания отволочь меня поскорее под сень крестов и железных решеток? Насолили мы друг другу немало».
Под раскидистой разморенной акацией, сплошь усыпанной кистями зеленых стручков, уже стояло не менее десятка легковых машин.
Вокруг свежей могилы толпилось человек пятнадцать. Копытов и Вязов подошли, поздоровались. Оказавшийся здесь участковый уполномоченный Петр Трусов, увидев Вязова, бросился навстречу, приложив руку к козырьку:
— Поздравляю с выздоровлением, товарищ лейтенант! — отчеканил он.
Михаил с удовольствием пожал ему руку.
— Поздравляю и вас, — сказал он, показывая на розовые ленточки младшего сержанта на погонах.
— Спасибо, — проговорил Трусов.
— Что тут происходит?
Сержант объяснил:
— Не то сторож, не то работники похоронного бюро утром увидели свежую могилу. Оказалось, она не зарегистрирована… Ну, шум подняли, звонить начали.
Между тем рабочие раскопали могилу и вытащили труп. Это оказалась женщина. Даже без обследования врача можно было определить, что совершено злостное преступление — убийство. Лицо женщины было специально изуродовано. Как всякого оперативника, Вязова тоже заинтересовало, преступление, но вокруг могилы было столько старших офицеров, что он не решился детально осмотреть труп. Он уже задавал себе обычные в таких случаях вопросы: «Какая здесь произошла трагедия? Чем вызвана была такая кара?» По пустякам люди друг друга не убивают и не хоронят скрытно ни близких, ни чужих.
Начальник городского управления полковник Турдыев тут же поручил расследование преступления подполковнику Урманову, предложив взять в помощь любого работника по своему усмотрению.
— Слушаюсь, — сказал Урманов.
И тут, к неудовольствию Михаила, вмешался майор Копытов:
— Товарищ подполковник, — попросил он, — мне бы очень хотелось, чтобы вы использовали моего работника- лейтенанта Вязова.
«Хоть бочком, но примазаться к славе», — сердито подумал Михаил, понимая, что Копытов, конечно, надеется на скорое раскрытие преступления, коли за него взялось городское управление и заинтересовались работники министерства.
— Вязова? — переспросил Урманов и метнул на Михаила взгляд с прищуром. — Не возражаю.
Так Михаил попал в бригаду. Собственно, поработать вместе с Урмановым было приятно, Михаила только покоробила навязчивость майора.
Начались необходимые в таких случаях процедуры: осмотр трупа, обследование местности, в котором принял участие и Михаил как член бригады. Каждая деталь или найденная вещь обсуждались всеми собравшимися. Еще до вскрытия могилы вокруг нее были обнаружены следы женских туфель очень большого размера, и со следа был сделан слепок. Некоторые предполагали, что хитрый мужчина специально надел женские туфли, надеясь пустить поиск по ложному следу. В кармане убитой женщины были найдены документы. Они ходили по рукам.
Михаил вместе с подвижным и, как видно, веселым парнем в тюбетейке осматривал ближайшие к могиле кусты алчи. В траве валялись бумажки, консервные банки, оставленные приходившими сюда родственниками усопших. На глаза Михаилу попалась спичечная коробка, он ее перевернул и осмотрел больше потому, что коробка была вставлена в металлическую обойму, какие продаются в магазинах. На чистой стороне обоймы Михаил разглядел нацарапанную ножом надпись: В К.» Михаил принес коробку Урманову и попросил передать на экспертизу.
Покончив с осмотром местности, фотографированием, протоколом, Урманов приказал отправить труп в морг, по вскрытие без него не делать. Затем, пригласив с собой полного, с брюшком, капитана, участкового Трусова и Вязова, он отправился опрашивать сторожа, который, как выяснилось еще раньше, первый заметил могилу.
В маленьком глинобитном домике они застали старика и старуху. Старик, — сухонький, подслеповатый, с безгубым ртом и редкой седой бородкой, — казался раз и навсегда чем-то удивленным. Сидя за столом, он ел молочную тюрю из алюминиевой чашки. Рядом с ним сидела щуплая, с багровыми щеками и тусклым взглядом старуха и пила молоко из стакана. Передний угол комнаты занимала большая, почерневшая от времени икона, на на висел белый рушник, вышитый на концах.
Взглянув на старуху, Михаил вспомнил, что именно ее видел с Поклоновым, уж очень заметной была бородавка с дымчатыми волосиками. И было чему удивляться старуха верила в бога, если судить по иконе, заботливо убранной, и не гнушалась пивной. «Надо бы поинтересоваться ее образом жизни», — подумал Михаил.
В комнате стояли железная кровать, застеленная лоскутным одеялом, стол и два стула. Стекла окон давно не протирались, па них, как марля, осела пыль.
Старик ничего не добавил к тому, что было уже известно, скачал только, что вчера на том месте, где где появилась могила, он видел каких-то подростков. Примет он вспомнить не мог. Хозяйка подтвердила показания мужа и пошла из комнаты, бросив на работников милиции недружелюбный взгляд. Выходя из квартиры, Михаил увидел старуху у двери: она полоскала в ведре половую тряпку и на этот раз даже не подняла головы.
За воротами Трусов отозвал Михаила в сторону и шепнул, указывая глазами на дом:
— Я эту старуху видел у больницы, когда с Костей носил вам передачу. Ух и злющая. Сроду таких не встречал.
— Испугался? — улыбнулся Михаил.
— Нет, что вы… — смутился участковый, — Подозрительной она мне показалась.
— Если всех подозревать по свойству характера, то нам надо расширить штат во сто раз, — сказал Михаил и пошел к машине, у которой его ждал Урманов. А Трусов, хмурясь, вытащил из кармана коробку папирос, Зачем-то осмотрел ее и снова сунул в карман.
— Как ни странно, у нас есть документы. Поедем на квартиру, — сказал Михаилу Урманов, открывая дверку. — Но что-то здесь не чисто.
В машине уже сидели капитан и молодой парень в тюбетейке. У капитана слипались покрасневшие веки, он дремал и улыбался, наверное, во сне. Его полное, с нежным подбородком лицо было до крайности добродушным, и Михаил, взглянув на капитана, не мог не улыбнуться. Другой спутник был полной противоположностью капитану: на худой жилистой шее его, казалось, с трудом держится большая, со смолистой шевелюрой голова, нос — крючковатый, взгляд — задорный. Он поглядывал то на одну сторону улицы, то на другую и без стеснения толкал Михаила в бок.
— Я Садык, а ты Михаил? — спросил он и сильнее толкнул в бок.
— Он самый, — сказал Михаил, отвечая тем лее дружеским жестом.
Приехали. Небольшой двор с садом, одноэтажный дом. У забора три яблони, у дома два вишневых дерева, посредине двора кустов десять винограда. Из ворот на стук вышла хозяйка — пожилая женщина с дряблым лицом, прикрывшая плечи, несмотря на жару, пуховым платком. Увидев работников милиции, она запахнулась плотнее.
— А хозяин где? — спросил Урманов.
— На работе, — хриплым болезненным голосом ответила хозяйка, поеживаясь.
— У вас живет Соня Венкова?
— Снимает комнату. Только сейчас она в отлучке. Отпуск, значит, взяла, да ускакала к родителям в Куйбышевскую область.
— Давно?
— Два дня уже минуло.
— Ее комнату осмотреть можно?
— А чего ж? Глядите. Только уж не обессудьте, скажу: дурного она не сделает, чтоб за ней милиция смотрела.
— Мы вас долго не задержим, — пообещал Урманов п вошел во двор.
Комната, которую занимала Венкова, была обставлена прилично: кровать накрыта белым вязаным покрывалом, на подушке свежая накидка, на столе стояло зеркало, флакон духов, безделушки. В шифоньере висели драповое пальто и шерстяной костюм. Кругом чистота, порядок. Хозяйка, видимо, когда уезжала, прибралась. Капитан копался в ящике стола, поискал письма, но не нашел. В кармане костюма Садык обнаружил записку большой давности, уже потертую, хотя слова еще можно было разобрать. Кто-то приглашал в парк. В общем, ничего подозрительного найдено не было, хотя капитан весьма тщательно обследовал даже флакон духов и постранично перелистал с десяток книг, лежавших в ящике стола.
Михаил принимал посильное участие в осмотре квартиры — и с таким же успехом. Урманов начал допрос хозяйки. Женщина рассказывала просто, душевно:
— Девушка-то она воздержанная, ничего не скажешь. Гулять редко ходит, да и то с подругами, что вместе с ней работают. А больше домовничает: шьет и вяжет. Парней к себе ни в жисть не приводила, как другие. Скромна уж, скромна! Довольна я квартиранткой, не могу греха на себя взять — соврать. Я вот часто прибаливаю, так она за мной ходит, словно за матерью.
И когда Урманов сообщил, что работники милиции при странных обстоятельствах нашли документы девушки, хозяйка всплеснула руками и заплакала.
— Кто же ее обидел бедненькую?! Не иначе грабители. Она, сердешная, все подарки матери да сестренкам собирала…
Хозяйка рассказывала, а Михаил томился. По всему было видно: тут зацепиться не за что. Вскоре Урманов встал и приказал ехать в управление.
В обширном кабинете Урманова собрались восемь человек. Пока была одна версия — Венкова ограблена. Но эта версия опровергалась самим фактом тайного захоронения. Зачем грабителям надо было девушку тащить на кладбище и закапывать? На это необходимо время, и вся процедура была очень рискованная.
Но так как другая версия не намечалась, единодушно решили начать общие поиски: отправить на экспертизу документы Венковой, уточнить ее биографию, продолжать опрос знакомых и повезти их в морг для опознания убитой.
После совещания Урманов оставил Михаила в управлении. Михаил понимал, что в управлении ему пока нечего делать, просто подполковник решил считать молодого работника чем-то вроде практиканта, который болтается по кабинетам и которого терпят, как лишнюю, но необходимую обузу. Поэтому на опросе Михаил сидел молча, курил и мысленно посылал в адрес Копытова нелестные слова.
Первым пришел хозяин дома, в котором снимала комнату Венкова. Это был щуплый человек с розовыми щеками, чисто выбритый. На нем была стародавнего покроя блуза из дорогой материи, на ногах лаковые, немного уже потрескавшиеся туфли. Работал он закройщиком. Он нисколько не волновался, в прищуренных по привычке глазах, — словно прицеливался с какой стороны отрезать, — в самых уголках затаились насмешливые морщинки, и все время казалось, что он вот-вот заразительно рассмеется:
— Я с ними, с бабами, особых дел не имел, — заявил он решительно, когда узнал в чем дело. — Работаю много, сами понимаете. С кем шашни заводила квартирантка — аллах знает. Каждый на свой аршин меряет. Тем более, за квартиранткой никогда не следил, жена с ней дела вершила. Видел, понятно, девушка скромная, а больше мне ничего не надо. Другое дело, если бы она начала дома куролесить, тогда я бы принял крутые меры: марш со двора — и кончилось знакомство.
— Я с вами не совсем согласен, — возразил Урманов. — Девушка жила одна, без родителей. Кто-то должен за ней присмотреть, совет дать. И вы это обязаны были сделать как советский человек.
Какие советы?! — вдруг разъярился мужчина. — Чего вы мне мораль читаете? Плохого поведения не было, жалобы не поступали, девушка — как девушка. Зачем же зря тревожить человека?
Когда Урманов отпустил закройщика, в кабинет вошла Валя. Да, это была та самая Валя, которая не хотела с Михаилом разговаривать в больнице. Явилась она в белой блузке и коричневой юбке. И глаза она опускала так же, как в палате: стеснительно и настороженно.
Валя встречалась с Соней, — по соседству чего не бывает, — но ни в кино, ни в парк с ней не ходила. И ничего предосудительного за девушкой не замечала. Два раза видела ее с молодым человеком: парень так себе, в дешевом костюме, может быть, парень заводской. Не знакомились.
— Опишите его внешность, — попросил Урманов.
— Как бы сказать? Роста он среднего, вроде бы худощавый. Глаза и брови светлые, лицо белое. Нос? Очень курносый парень. Подбородок? Круглый. Губы, заметила, тонкие. Скуластый? Нет, не скуластый. На вид приятный хлопчик. Да, еще забыла: волосы у него курчавые.
Валя сидела на краешке стула, вспоминая, морщила переносицу, опускала глаза и поднимала их на подполковника стеснительно. Руки она держала на коленях. Михаил заметил, что изредка она исподтишка посматривала на него.
Потом в управление приходили знакомые Венковой по работе. Все они заявляли, что Соня девушка скромная, но скрытная. Ни с кем особенно не дружила, держалась замкнуто.
Все эти сведения нисколько не проливали света на мотивы преступления, и Михаил, отпросившись у подполковника, ушел. С собой он прихватил спичечную коробку, которая оказалась настолько загрязненной, что определить на ней оттиски чьих-либо пальцев было невозможно. Однако инициалы на спичечнице вызвали у Михаила довольно определенные подозрения, и подполковник поручил ему проверить свою версию.
К концу дня Михаил возвратился в отделение в приподнятом настроении. Товарищи встречали его радостно, дотошно расспрашивали о здоровье, шутили. Особенно обрадовались его выздоровлению женщины из паспортного стола.
Михаил разговаривал с коммунистами, собирал членские взносы, узнал, что за время его болезни не проведено ни одной беседы, ни одной политинформации. Познакомился с новым заместителем начальника отделения по оперативной части капитаном Акрамовым, заменившим долго болевшего и ушедшего на пенсию Власова. Капитан понравился Михаилу: несколько медлительный, но внимательный, осторожный в выражениях, прямой, с умным взглядом удивительно блестящих черных глаз. «Этого человека трудно выбить из равновесия, но если он попрет, то как чертолом», — шутливо определил характер нового заместителя один из оперативников.
У кабинета Михаила ожидал участковый Трусов. Щеки его алели по-прежнему. Вся фигура участкового, — подтянутая и ладная, — производила очень приятное впечатление. Увидев Михаила, Трусов пошел ему навстречу, как утром. Выло понятно, что ему очень хотелось поговорить с лейтенантом, и Михаил пригласил младшего сержанта к себе.
Исключительная честность и прямота Трусова были известны Михаилу, и он ценил эти качества молодого работника, но вот с девичьей стеснительностью, какой-то ребячьей непосредственностью, которую Трусов проявлял на каждом шагу, Михаил никак не мог согласиться. Работа участкового трудная: он и оперативник и воспитатель, и стесняться нельзя, когда речь идет о пресечении преступления или поимке спекулянта. В понятии Михаила почему-то стеснительность и непосредственность никак не вязались с обликом милицейского работника. У него даже зародилась тревога: как шли у Трусова дела во время его отсутствия?
— Рассказывайте, — попросил он.
Трусов с удовольствием и подробно рассказал о своей работе на участке за то время, пока Михаил болел. Оказалось, что дела у него в полном порядке, он поймал воришку и предупредил ограбление квартиры. Его отметили в приказе. Михаил похвалил участкового и спросил, зная, что Поклонов живет на участке Трусова:
— А как чувствует себя Филипп Степанович?
— Так вы же сами были у него, — напомнил Трусов с недоумением.
Осведомленность участкового обрадовала Михаила, и он не удержался от вопроса:
— Вам уже известно?
— А как же! Тут, понимаете ли, Михаил Анисимович, вопросы у меня возникают… Поклонов иногда уходит из дома в милицейском костюме. Для чего, скажите? Ведь он в милиции не работает… А потом — к нему часто заглядывает Виктор, сын начальника. Этот паренек, мне кажется, за старое взялся. Вот и приходится быть осведомленным. Я с жинкой Поклонова подружился. Она тихая женщина, справедливая, а муж ее ни во что не ставит, издевается. Работает теперь она. и все равно жить им трудно. А он еще продолжает пить… Как они вас приняли? — спросил он вдруг.
— Не особенно хорошо, — признался Михаил. — Мы ведь с Поклоновым на ножах, в своем провале он ви пит меня.
— Как же так? — не понял Трусов. — Мне казалось, он одумался. Ефросинья Силантьевна рассказывала: муж собирался передачу вам отнести…
— Передачу?! — воскликнул Михаил.
— Получали?
— Получал, получал… — спохватившись, проговорил Михаил спокойно. — Но знаешь, Петр, вместе с яблоками была прислана записка с угрозой.
— Что вы говорите?! — Трусов вскочил. От возмущения он некоторое время не мог говорить и только покачивал головой. Потом воскликнул:- Экий подлец оказался! А если привести его сюда с женой и прижать?
— Едва ли прижмешь. Откровенно говоря, я не особенно уверен, что именно он угрожал. Ходжаев этим делом занимается. И надо нам как следует обдумать свои действия. Пока я посоветую вам не упускать его из виду, узнать с кем он связан, на какие средства пьет.
— Постараюсь, товарищ лейтенант! — приложил к козырьку руку Трусов.
Младший сержант ушел озабоченный, а Михаил пошел по отделению. У перегородки, за которой сидел дежурный, Михаил увидел молодую женщину, вытиравшую глаза косынкой. И пот на лице, и грязные туфли говорили о том, что она долгое время провела в пути. Дежурный коротко рассказал историю этой женщины. Утром она пришла в отделение с просьбой поискать ее трехлетнего ребенка, которого она потеряла на рынке- замешкалась с покупками и сынишка убежал. А когда спохватилась и бросилась искать, было уже поздно, и ребенка она не нашла. Люди видели, что мальчика повела какая-то женщина, дала ему конфету, а куда они ушли, никто не приметил. Дежурный по отделению позвонил во все детские комнаты города, но нигде мальчика не оказалось. Он посоветовал женщине зайти к концу дня. Были случаи, когда женщины уводили безнадзорных ребят домой, кормили и даже мыли, а потом сообщали в милицию. До вечера никаких сведений о ребенке не поступило, и дежурный беспомощно разводил руками, виновато поглядывая на убитую горем мать.
У Михаила еще не было ни жены, ни ребенка, но он не мог спокойно наблюдать за горем, если оно каким-либо образом касалось детей. Иногда он подшучивал над собой: «Наверное, я стану хорошим семьянином, и жена моя будет мать-героиня». Он живо представил мальчонку, размазывающего кулачками по щекам слезы и жалобно зовущего свою маму, и пошел к майору.
Выслушав лейтенанта, майор взял телефонную трубку и поговорил с дежурным. Потом долго сидел молча. Он явно был недоволен.
— За последнее время детей у нас не воруют. Кому надо — берут в детском доме, — наконец сказал он. — Найдется.
— Если мы сегодня и не найдем ребенка, то все равно надо успокоить женщину, — объяснил Михаил. — Она просто убивается.
— Пусть рот не разевает.
— За это стоит пожурить.
— Не журить, а наказывать надо таких матерей.
Михаил подумал и привел последний довод:
— У меня ведь, Терентий Федорович, на сегодня бюллетень в кармане. Могу я погулять?..
— Погулять? — майор глянул на ручные часы, — Ладно, идите, если вы уж так прикипели к этой женщине.
Михаил повернулся было к двери, но раздумал и подошел ближе к столу.
— Я хотел с вами посоветоваться, Терентий Федорович.
Майор приподнял голову от стола и подумал: «Если Вязов пришел ко мне за советом, значит, у молодца не все в порядке».
— Валяй. По-стариковски могу кое-что присоветовать, — сказал он с видимым добродушием. — Садись, рассказывай.
Михаил сел.
— Я сегодня видел Поклонова, Терентий Федорович, был у него на квартире. Плохо живет семья.
Добродушное настроение у майора улетучилось так же быстро, как и возникло, и он опять стал неподступным.
— Ну и что?
— Выбросили человека и забыли, а у него детишки, — продолжал Михаил, намеренно не замечая изменившегося настроения начальника. — Есть сведения, что он «Завязал отношения с подозрительными людьми. Сам пропадет и дети пострадают.
— Ну и черт с ним, если дурак! — ругнулся майор.
— А я смотрю по-иному, Терентий Федорович. Мы не сумели воспитать человека, исправить его, наша вина тут очень большая. Нельзя же сказать, что Поклонов пропащий. Урок он получил серьезный, о жизни своей думал, наверное, немало. Вот я и хочу посоветоваться с нами: не помочь ли ему устроиться на работу, да в такую организацию, где бы у него не было почвы для проявления дурных привычек?
Не понимаю я тебя, Вязов, — вздохнул майор. — Поклонов насолил тебе по самую макушку, мне он крови попортил ведро, и теперь мы еще должны о нем заботиться. Скажем, устроим мы его, а он опять напакостит, и мы — отвечай. Пусть сам выкручивается.
— Иногда мы и за преступников ручаемся, Терентий Федорович, отправляем их, скажем, на завод, следим за их поведением и нередко из них получаются хорошие, честные люди. Почему же о своем, хотя и бывшем, но все же сотруднике, мы не можем побеспокоиться!
— Преступники — другое дело. Шпана может свихнуться и — все, а Поклонов свихнется или нет, не знаю, а напакостить нам вполне может. Повидал я таких…
«Да он уже мне пакостит!»- хотелось сказать Михаилу. Несомненно, майор в какой-то степени был прав. Но что же делать? Бросить человека, толкнуть в преступный мир? Какова же тогда его, Вязова, роль, как парторга? Воспитывать хороших людей? Но они и так хорошие. Скажем, Трусова еще воспитывать надо, однако- это работа легкая. Нет, от Поклонова он не имеет права отмахиваться. А с кем же посоветоваться? «Николай Павлович! — с радостью вспомнил Михаил. — Надо съездить к нему на завод. Он-то разберется получше майора».
Приняв это решение, Михаил, как это он делал нередко, взглянул на события с другой стороны. Вот Поклонов шлет ему угрожающую записку, а он говорит? «Ты же хороший человек, зачем так делаешь?» А потом Поклонов переходит к другим действиям, может быть, налетит ночью с ножом, а он, Михаил Вязов, оперативный работник, будет уговаривать бандита: «Милый ты мой, и зачем тебе потребовалось нападать? Зачем ты портишь себе жизнь, почему не заботишься о семье?»
— Какая-то чепуха! — сказал Михаил вслух.
Майор уставился на лейтенанта со вздернутыми бровями, моргнул, раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но ничего не придумал и еще раз моргнул.
В кабинет вошел высокий смуглолицый сержант и, четко, с шиком вскинув руку к козырьку, доложил взволнованно, низким скрипучим басом:
— Сержант Петров по вашему приказанию прибыл.
— Посмотри на этого олуха, Вязов, — вскочил Терентий Федорович. — Вчера нализался в стельку и поругался с участковым Бердыкуловым. Чуть не подрался. Кто тебе позволил позорить наше отделение? Кто, я спрашиваю!? Не умеешь пить водку, пей деготь!
Майор кричал, а сержант стоял, опустив глаза, облизывая сухие губы, сжимая и разжимая пальцы рук. Изредка сержант пытался что-то сказать, но майор не давал ему раскрыть рта.
Михаила подмывало вмешаться, узнать в чем дело, но он сдержался, велико было в нем чувство дисциплины.
Майор прогнал сержанта:
— Убирайся. Завтра посажу.
Михаил остановил сержанта уже на улице. Расспросил. Участковый Бердыкулов однажды потанцевал с женой Петрова и якобы предложил ей уйти от мужа. Сержант редко и мало пил, а тут разошелся — с горя и от ревности. Пообещав поговорить с Бердыкуловым, Михаил возвратился в отделение, с горечью думая: «Разве в таком деле криком поможешь? Или арестом напугаешь? Завтра же сведу их всех и тогда разберемся».
С Мариной Игнатьевной Кустиковой — она оказалась работницей швейной фабрики — Михаил прежде всего отправился на тот рынок, где пропал ребенок. Надо было выяснить подробности исчезновения мальчика.
Один из продавцов — пожилой узбек, на прилавке у которого были горкой насыпаны желтобокие яблоки прошлогоднего урожая, — видел ребенка и рассказал, как не старая и не молодая женщина спросила мальчика, где его мама. Мальчик показал в сторону магазинов и ответил «там». Женщина дала ему конфетку и повела за ручку, говоря: «Пойдем, будем искать маму». Потом к продавцу подошли покупатели и ему некогда было смотреть за женщиной и мальчиком.
На прилегающей к рынку улице седая старушка, сидевшая с вязаньем у ворот, вспомнила, что она видела женщину с мальчиком в синих трусиках, белой рубашке и соломенной фуражке с большим козырьком.
— Она ведет его за ручку и все нагибается и говорит: «В кино пойдем, миленький», — рассказывала старушка, а Марина Игнатьевна восторженно следила за движениями ее испещренных морщинками губ. — Так, значит, и пошли они по тротуару, держась за ручки. Мальчонка-то хороший такой.
— А женщина какова из себя? — спросил Михаил.
— Женщина? Ее-то я не особенно приметила, за мальчонкой больше наблюдала. Дюже люблю внучаток.
Большего от старушки добиться не удалось. Прошли по ближайшим к базару дворам, расспрашивали всеведущих ребятишек, обратились к постовому, но никто из них ничего путного сказать не мог, след женщины с мальчиком затерялся.
Мария Игнатьевна плакала.
— Муж придет с работы — ил не знаю, что он со мной сделает… Убьет за сына…
— Этого мы ему не позволим, — старался шутить Михаил, с тревогой соображая: «Как же действовать дальше?»
Объехали ближайшие скверы и кинотеатры, надеясь на то, что женщина все же поведет ребенка посмотреть кинокартину или выйдет с ним погулять.
Безрезультатно.
Поздно вечером Михаил провожал Марину Игнатьевну до дому в том мрачном настроении, когда не хочется разговаривать. Он уже знал, что Марина Игнатьевна живет на Беш-агаче, а на рынок, который находился почти в другом конце города, она попала по пути, когда ездила к своей знакомой.
С трамвая слезли на глухой улице, и когда подошли к калитке, Михаил вдруг вспомнил рассказ Кости: это был тот дом № 17, куда неизвестно зачем ездил Виктор.
В комнате за столом сидел крепко сбитый молодой человек в майке-безрукавке, с гладким зачесом белых волос, широкоскулый и простодушный лицом. На вошедших он взглянул с удивлением. Чтобы сразу пояснить свое неожиданное появление, Михаил отрекомендовался:
— Оперуполномоченный лейтенант Вязов.
Мужчина поднялся, подал широкую, в трещинках, ладонь, разглядывая голубыми простецкими глазами лейтенанта с недоумением и тревогой. Он, пригласив Михаила сесть, метнул подозрительный взгляд на жену, которая устало опустилась на стул и с испугом смотрела на мужа. Она не плакала, но вся сжалась и застыла.
Михаил пододвинул стул к хозяину и без обиняков сказал:
— Прошу вас, Павел Денисович, выслушать меня до конца, прежде чем проявлять какие-либо чувства. — И он по порядку рассказал, как пропал ребенок и как они с Мариной Игнатьевной его искали. Павел Денисович сидел неподвижно, переводя взгляд с лейтенанта на жену. В голубых глазах его то вспыхивали злые огоньки, и тогда белели губы и на широком лбу углублялись морщины, то застывала растерянность, и Михаилу казалось, что из глаз его вот-вот брызнут слезы. Он прошептал:
— Сыночек мой!..
Марина Игнатьевна беззвучно плакала.
Михаил замолчал. Супруги не начинали разговора, и молчание их становилось непонятным и угрожающим. Михаил ждал. Вдруг Павел Денисович хрипло и надтреснуто спросил жену:
— Как же это ты?..
В голосе Павла Денисовича не было угрозы, но, взглянув на лицо его, Михаил ужаснулся: рот его перекосился, глаза потемнели. Михаил даже встал, ожидая самого худшего.
— Ладно. Разберемся, — сухо сказал Павел Денисович.
Эти слова были произнесены так, как непрошенному гостю бросают «до свиданья». Но Михаил понимал — уходить ему нельзя, надо переждать, и он сказал:
— У меня к вам вопрос, Павел Денисович и Марина Игнатьевна: не скажете ли вы, к кому у вас во дворе заходит рыжий паренек лет шестнадцати?
— Зачем тебе? — вдруг перешел Павел Денисович на ты.
— Я многое должен знать по долгу своей службы.
— Есть тут у нас одна сволочь. Может, каналья Чубуков мстит? — повернулся к жене Павел Денисович и вскочил.
— Не знаю, — проговорила сквозь слезы Марина Игнатьевна.
— Я из него труху повытрясу! — и Павел Денисович двинулся к двери. Михаил преградил ему дорогу.
— Прошу не торопиться. Рассчитаться мы всегда сможем. Нам надо найти ребенка. Стоит ли предупреждать этого Чубукова?
— Ему надо мозги вправить.
— Я боюсь, что тогда с ребенком случится несчастье.
Павел Денисович потер висок, повернулся и пошел к столу.
— Ты, пожалуй, прав. Что же нам делать? — спросил он, грузно опускаюсь на стул.
— Я попрошу вас осторожно поговорить с соседями, порасспросить: не высказывал ли он угрозу по отношению к вам…
— Да он каждый раз грозится, когда пьяный. Меня он особенно ненавидит. Я добиваюсь его выселения из города. Этот паразит работает один месяц в году, живет на иждивении буфетчицы, колотит ее. А она его защищает, со слезами просит не трогать. Плевая баба: ни гордости у нее, ни самолюбия. Попадаются же такие тряпки, черт бы их побрал!
— Вообще-то она женщина неплохая, — вступилась за соседку Марина Игнатьевна. — Уговаривает, да на него уговоры не действуют.
— Решим так:- заключил Михаил, — разузнайте, где сегодня побывал Чубуков, с кем встречался. И я кое-что выясню. А завтра утром начнем действовать.
От Кустиковых Михаил отправился разыскивать участкового уполномоченного этого района. Лейтенанта Турсунова он нашел около чайханы, расположенной на подмостках, над широким арыком. В темной воде арыка колыхались серебряные отражения лампочек. Жарко горел начищенный, почти в человеческий рост, самовар, и ряды белых чайников на полках походили на клавиши огромного баяна.
Михаил отозвал лейтенанта в сторону. Услышав о Чубукове, Турсунов досадливо крякнул и махнул рукой:
— Плохой человек, вроде комара — никому не нужен и кусается.
Потом рассказал: Чубуков уже два раза сидел в тюрьме за растрату, не женат, хотя сходился с многими женщинами, очень часто бывает пьяный, ни на одном месте работы не может удержаться больше месяца. Занимается спекуляцией. Но сколько Михаил ни бился, не мог узнать по каким делам к Чубукову ходит Виктор.
Домой Михаил возвращался в самом плохом настроении. Без всякой связи с событиями дня вспомнилась Надя, и Михаила нестерпимо потянуло к ней. Не поговорить, просто увидеть, взглянуть в ее застенчивые голубые глаза.
Где же его семейное счастье? Прошла уже пора, когда он на семейный уют смотрел с насмешкой, теперь ему все чаще не хватало ласковых рук и любящих глаз, которые встретили бы после беспокойного дня, помогали в работе, помогали сильно любить людей.
Михаил шел по улице тихо, боясь спугнуть хорошие мечты.
Костя уже спал на раскладушке, тихонько посапывая. И даже во время сна его густые брови были сдвинуты, будто он думал о чем-то очень важном. Серьезное выражение лица паренька Михаилу показалось смешным, и он долго и ласково смотрел на растрепанный чуб Кости, па потрескавшиеся губы, на вздернутый нос, на кончике которого блестело светлое пятнышко, на чернильную кляксу, почему-то попавшую на ухо.
Если бы Михаил знал, о чем думал Костя, когда ложился спать…
Во второй половине дня Костя пошел на базар. Долго ходил по магазинам, по зеленому ряду, купил всего понемногу, не зная, какие продукты Михаилу понравятся, «Покупай по своему усмотрению», — утром сказал Михаил.
Возвращался Костя с полной сеткой, набитой всякой всячиной: редиской, колбасой, картошкой; под мышкой он нес завернутую в газету буханку хлеба.
Недалеко от своего дома он увидел Надю. Догнал ее и поздоровался.
Надя ответила, как показалось Косте, смущенно и, оглядев паренька с ног до головы, спросила:
— Ты сам на базар ходишь?
— У нас некому хозяйством заниматься, — ответил Костя.
— С кем же ты живешь?
— С Михаилом Анисимовичем. Вы не знали?
Нет. — Надя еще раз осмотрела Костю и покачала головой. Костя понял: майка на нем была не первой чистоты. Он покраснел.
Некоторое время шли молча. «Почему она не встречается с Михаилом Анисимовичем? Почему не заходит?»- старался догадаться Костя. В тот день, когда они провожали Михаила в больницу и Надя расплакалась, Копи подумал, что у Михаила Анисимовича с Надей близкие отношения. Он ее ждал, когда жил в квартире один. А она не приходила.
Михаил Анисимович вернулся из больницы? — ‹ спросила Надя.
— Сегодня утром, — ответил Костя, с недоумением разглядывая девушку. «Она и в больнице не была?»- удивился он.
Костя стеснялся задавать вопросы, а Надя опять шла молча. Лицо ее было задумчиво, даже строго. Воз вращению Михаила из больницы она будто не обрадовалась, только глаза ее немного повеселели.
Костя остановился у парадного и пригласил;
— Заходите к нам.
Надя вдруг улыбнулась.
— Зачем? — и задала неожиданный вопрос:-Тебе кто стирает майку?
— Я сам… — смутился Костя.
— И Михаил Анисимович сам стирает?
— Нет. Мы отдаем. — Костя спохватился и добавил:- Я на озеро хожу купаться, там и мою свою майку. Михаил Анисимович об этом не знает.
— Значит, можно посмотреть как вы живете? — теперь уже весело спросила Надя.
— Посмотрите. Чего ж особенного?
…Уходя, Надя попросила Костю не говорить Михаилу о том, что она была в квартире. «Почему?» На этот вопрос и пытался ответить Костя, когда ложился спать.
Михаил прислушался: где-то за городом гремел гром, раскаты его доносились слабо. Подойдя к окну, Михаил увидел черную тучу, наползавшую на звезды шерстяными космами. Сразу запахло мокрой травой и пылью. Прохладный воздух был приятен. Крупные капли дождя защелкали по окну, по подоконнику, брызги полетели Михаилу в лицо, но он не уходил, ему было хорошо. Посмотрел на учебники, уложенные стопкой на этажерке. Заниматься не хотелось.
На другой день, как только майор явился в отделение, Михаил пошел к нему, доложил о безрезультатных поисках ребенка и теперь уверенно заявил: мальчик украден. На этот раз майор согласился, что ребенка надо искать. Городское управление в свою очередь приняло меры, однако результаты были те же. Но когда Михаил попросил разрешение вновь заняться поисками ребенка, Майор вдруг воспротивился и сказал, что пошлет другого работника, что с такой «операцией» любой справится.
— Я вник в дело, товарищ майор, да и довольно таинственную пропажу ребенка я бы не считал пустяком. А послать второстепенного работника — значит отмахнуться, — настаивал Михаил.
— И почему это наши мнения не совпадают? — спросил майор, разглядывая лейтенанта веселыми глазами. Михаил удивился мягкой интонации начальника. Но майор тут же хлопнул ладонью по стеклу и резко закончил:- Для вас есть более сложное задание, получите его у Акрамова. Выполняйте приказ.
— Почему вы считаете поиски ребенка несложным заданием? — не сдавался Михаил.
— У меня нет времени разводить дискуссию, — сдерживаясь, оборвал разговор Копытов, тяжело поднялся и дернул козырек фуражки.
Настаивать дальше было бесполезно, и Михаил, бушуя внутренне, ушел к себе в кабинет. Он долго сидел, перебирая бумаги и не вникая в смысл записей. «Спокойнее, дорогой товарищ, — старался утихомирить он себя, — бушевание к хорошему не приведет. Терентий Федорович продолжает свою линию. А может быть, мне и обижаться не на что? Пойдет другой работник, найдет ребенка… Что же меня возмущает? Равнодушие! Для родителей пропажа ребенка — удар сильнее, чем утеря какого-либо имущества. Майор этого не понимает. Моя обязанность разъяснять, а не злиться…» Михаил встал и прошелся по кабинету. Солнечные лучи уже залили все окно, и в кабинете от жары пожелтел воздух. С улицы доносилось нудное гуденье моторов автомашин, изредка прерываемое стрекотом мотоциклов.
Зазвонил телефон. Михаил снял трубку и насторожился: говорила Марина Игнатьевна.
— Здравствуйте, Михаил Анисимович! Что же вы не идете? Я с рассвета на ногах, обегала почти весь город. Нет моего мальчика!.. — голос женщины задрожал, и она всхлипнула.
— Извините, Марина Игнатьевна, не мог придти, — сказал Михаил, поздоровавшись. — Не волнуйтесь, поиски вашего ребенка идут по всему городу. Такое распоряжение дано городским управлением. Вы откуда звоните?
— Из будки.
— А где же вас встретить?
— Я недалеко от дома, почти напротив.
— Очень хорошо. Ждите. Через полчаса или я приду, или кто-либо из наших сотрудников.
— А почему не вы?
— У нас ведь много дел, Марина Игнатьевна, — соврал Михаил и бросил трубку на телефон. Продолжая хмуриться, он опять прошелся по кабинету.
В коридоре раздался шум, а затем хриплый голос запел:
Михаил открыл дверь. Участковый и русый парень вели под руки пожилого мужчину, еле передвигавшего ноги. Мужчина где-то валялся и потерял кепку, ее держал в руках участковый.
— С утра, значит, тяпнул? — спросил дежурный.
— От радости… Из больницы иду… Внук у меня родился. Внук! — завопил пьяный и упал на колени перед дежурным.
Безобразный вид пьяного не удивил Михаила, — пьяница как пьяница, — его внимание привлек парень. Одет он был в голубую финку и серые полотняные брюки. Бросался в глаза до смешного вздернутый нос. Подстрижен парень был как-то так, что курчавые пепельные волосы походили на маленькую шапочку, надвинутую на широкий, невысокий лоб.
— Поярков, — назвал он себя дежурному и, подхватив под мышки пьяного старика, без напряжения поставил его на ноги.
Михаил закрыл дверь, прошел к окну и сцепил руки за спиной. Неприятности посыпались с утра. Начинать войну с майором? Достаточно ли для этого оснований? Мысли шли вразброд: то Михаил представлял плачущую Марину Игнатьевну, то сержанта, поругавшегося с участковым, то перед глазами вставал сердитый майор.
Капитан Акрамов вошел тихо и остановился у двери, окинув чуть прищуренными глазами лейтенанта. Видимо, он кое-что уже знал, потому что прошел к столу, сел
— Что у вас, Михаил Анисимович, произошло с Терентием Федоровичем?
Михаил тоже сел.
— Стоило ли делить барана, которого нет? — выслушав Михаила, улыбнулся Акрамов. — Я сказал Терентию Федоровичу: все работники заняты и именно Вязов придется продолжать поиски ребенка. Идите к хозяину, вызывает.
Нам делить нечего, — согласился Михаил, — но работать надо слаженно и с горячим сердцем, а не с холодным.
— Когда небо чистое, не могу говорить: на нем тучи, — опять улыбнулся капитан и похлопал Михаила по коленке. — Когда соберутся тучи, мы поставим громоотвод и будем ждать грома.
Заметно сдерживаясь, майор несколько минут читал лейтенанту нравоучения. Изломанные брови его подпрыгивали. Он легонько постукивал кулаком по настольному стеклу, и было понятно: ему очень хочется ударить крепко. Майор повторил свою любимую мысль, что его приказ должен быть законом, что ему виднее, куда направить того или иного работника и как его использовать.
Как ни странно, в эти минуты Михаил не знал, можно ли ему действовать не только как старшему уполномоченному, но и как партийному руководителю. Когда речь шла о его служебном положении, он не мог пользоваться правами, которые дала ему партийная организация. «Скромность? — спрашивал он себя и вздыхал:- Какой же у меня еще маленький опыт!»
— Не задирайте носа, лейтенант! Одна хорошо проведенная операция еще не дает права зазнаваться и, тем более, выходить из подчинения, — выговаривал майор. Михаил понимал, что майор все же сдерживается, на другого работника он накричал бы похлеще, — При всем моем уважении к вам, я не допущу расхлябанности. Я надеюсь, вы понимаете, что такое единоначалие?
И особенно после упразднения должности заместителя ни политической части. Вам надо показывать пример как парторгу, а вы сами подрываете дисциплину.
Пока речь шла вообще о дисциплине, о служебных обязанностях, Михаил молчал, соблюдая субординацию, но как только майор заговорил о долге и чести парторга, Михаила словно что-то подбросило, и он вытянулся, опустил руки по швам.
— Разрешите, товарищ майор, спросить, — тихо сказал он, всеми силами стараясь быть спокойным. — Может быть, я что-то недопонимаю в единоначалии, и меня волнует вопрос: почему за то время, пока я болел, в отделении не проведено ни одного партийного собрания, не проведена ни одна политинформация?
— Об этом спросите Кашгарова, он за вас оставался.
— Я его спрашивал, он говорит: не имел времени и не мог собрать людей. Почему вы, Терентий Федорович, не выкроили ему время, не помогли собрать людей, организовать?
Копытов снял фуражку, вытер платком лысину. Недобро взглянув на парторга, он спросил-
— Отчет? — и деланно засмеялся. — Отчета я вам давать не буду. Были такие обстоятельства. Прежде всего работа, а потом политинформации.
— Вы по-прежнему ошибаетесь, Терентий Федорович. Капитан Стоичев не один раз упрекал вас в этом…
— Стоичева нет, и он мне не закон, — побледнев и сутуля плечи, заявил Копытов. Он смотрел на лейтенанта в упор, сжимая в руке фуражку.
Михаил сделал шаг к столу.
— Я не могу переменить своего мнения, Терентий Федорович. Вы не правы, я в этом глубоко убежден.
В кабинет вошел капитан Акрамов и, как показалось Михаилу, Копытов поспешно разрешил ему идти и заниматься поисками ребенка.
— Бушуем, Терентий Федорович? — спросил Акрамов, улыбаясь. — Зачем гром, зачем молния? У нас говорят: когда идет буря, кнутом стадо не соберешь, только разгонишь.
Майор хмыкнул и ничего не ответил.
Михаил бросился к будке, что стояла напротив отделения, выпил залпом два стакана охлажденной на льду воды и почувствовал, как заломило горло. Он подумал было, что зря выпил холодной воды — ведь недолго снова попасть в больницу, но отмахнулся: все равно! Теперь он был уверен: столкновение с начальником отделения неизбежно, и в результате один из них должен пострадать. Сил у него хватит, но хватит ли времени? Будет очень тяжело работать. «И все же майора надо ставить на свое место, надо заставить его уважать людей!»- решил Михаил и пошел к автобусной остановке.
Марина Игнатьевна ждала у ворот. Она была все в том же сиреневом платье и в той же шелковой косынке Ночь не прошла для нее бесследно: под глазами синие полукружья, щеки серые, взгляд растерянный и какой-то нищенски-просящий.
— Что вы узнали о Чубукове? — спросил Михаил.
— Два дня не являлся домой, и никто не знает, где он, — ответила, всхлипнув, Марина Игнатьевна.
— Муж ругался?
Марина Игнатьевна не ответила, закрыла лицо ладонями и отвернулась к воротам.
Им ничего не оставалось делать, как снова отправиться в поездку по городу и уповать на случайную удачу. Михаил понимал насколько трудно надеяться на успех, но не мог сказать об этом Марине Игнатьевне, которая ничего не хотела признавать, готова была ехать куда угодно, лишь бы искать и искать.
Они побывали во многих парках, в скверах, в кинотеатрах, на двух озерах, расположенных на окраинах города, ходили по магазинам, изредка звонили дежурному по городу. Мальчика нигде не было.
У Михаила взмокла спина, носовой платок превратился в мокрую грязную тряпку. Они ничего не ели, только пили: и газированную, и простую воду. У Марины Игнатьевны мокрые пряди волос свисали на лоб, над верхней губой не просыхали капельки пота. Краску с губ она давно стерла, и вокруг рта ее стали четче выделяться морщинки. Поглядывая на эти морщинки, Михаил понимал, что они появились не оттого, что женщина сражена горем сейчас, они по какой-то причине прорезались раньше. По какой причине? Времени для разговоров было много, и Михаил не раз пытался расспрашивать женщину о ее прошлом. Марина Игнатьевна отвечала односложно, с неохотой или молчала, задумчиво глядя в сторону. Все это убедило Михаила, что у молодой и красивой женщины была трудная жизнь.
Они перебрасывались ничего не значащими словами:
— Можно, наконец, испечься.
— Воды что-ли еще разок выпить?
— Куда теперь поедем?
— Город большой, весь не прошаришь.
На одной улице они увидели постового милиционера, наклонившегося над мальчиком лет двух:
— Ты, малыш, где живешь? — спросил милиционер,
— Вот, — ответил мальчуган и показал пальцем на дверь.
— Иди, малыш, домой, а то машина пойдет и тебя задавит.
Милиционер подошел к двери и постучал. Михаил выразительно посмотрел на Марину Игнатьевну. Женщина не поняла его, хотя и смотрела на милиционера.
— Видите, это указание городского управления в действии, — объяснил Михаил.
Марина Игнатьевна опять промолчала, она не хоте-* ла ничего признавать.
Изредка Марина Игнатьевна вытирала заплаканные глаза. Прохожие окидывали молодых людей любопытными взглядами, и Михаил, чувствуя нелепость своего положения, — мало ли что могут подумать люди? — старался, как умел, успокоить женщину:
— Ничего, сынок найдется. Горожане помогут, и наши уполномоченные теперь свои участки знают хорошо.
Асфальт словно стекло. Свет на улицах яркий, как от электросварки, режет глаза. Кажется, парят деревья. Небо — лезвие бритвы. Михаил и Марина Игнатьевна идут или едут, теперь уже безвольно подставляя головы жгучим лучам июньского солнца.
Михаил позвонил в отделение, чтобы сообщить, где он находится, и узнать, нет ли каких известий о ребенке. Трубку взял капитан Акрамов.
— Очень хорошо, что вы позвонили, — обрадовался он. — Чубуков, оказывается, в соседнем отделении, доставлен за дебош в пьяном виде. Но от него сейчас ни чего не добьешься. Что вы думаете предпринять, товарищ лейтенант?
— Не знаю. Надо подождать, пока он проспится. Потом я с ним поговорю.
— Хорошо.
Михаил вышел из будки, вытирая платком потное лицо, и высказал Марине Игнатьевне давно пришедшую мысль:
— А не поехать ли нам в церковь?
— Как? — Марина Игнатьевна медленно и нехотя подняла большие голубые глаза, и Михаил на мгновенье смутился от мысли: «Ей-богу, эти глаза прекрасны!» Весь день он присматривался к женщине и изредка про себя восклицал: «Чорт возьми, какая же она была красавица несколько лет назад!» У Марины Игнатьевны высокий, благородный лоб, который отчасти закрывают вьющиеся от природы короткие прядки, кожа лица и шеи — нежная, а губы еще сохранили яркую свежесть.
— А, впрочем, — согласилась она, — все может быть, жизнь многообразна, подобна калейдоскопу.
Эти слова задели Михаила.
— У вас какое образование? — спросил он.
— Десять классов.
По нашим временам десять классов — образование небольшое, многие работницы учатся в институтах, но в поведении и случайно брошенных Мариной Игнатьевной фразах Михаил угадывал хорошее воспитание. Что же с ней произошло? Почему она казалась преждевременно увядшей и Несколько опустившейся?
— Сколько вам лет?
Марина Игнатьевна грустно улыбнулась.
— Двадцать два года.
Михаил был поражен. Он даже подумал: не обманывает ли? Но какой ей смысл обманывать? Теперь Михаил был уверен: в жизни Марины Игнатьевны произошло что-то неладное.
С улицы церковь выглядела неказистой: низенькое здание с блестящим зеленым куполом, почерневшими крестами и с отбитой кое-где штукатуркой стен. У входа — старушки в черных платьях и белых платочках. Вокруг церкви — за деревянным забором — деревья. Служба еще не начиналась, к воротам подходили верующие, крестились, поднимая глаза к куполу. Михаил невольно поежился, представив, как они мучаются в тесноте внутри здания, мокрые от пота.
Неожиданно он увидел Виктора, вывернувшегося из ворот вместе с дряхлой старушкой. Паренек торопливо распрощался и шмыгнул в переулок. Михаил, провожая его взглядом, недоумевал: «Что ему здесь-то нужно? Не может быть, чтобы Виктор стал богомольцем!» Старуха не по годам скоро просеменила за церковную ограду, и Михаил успел только заметить ее дряблые багровые тени, морщинистый рот и бородавку с пушком. Это была жена сторожа кладбища, ее Михаил видел в пивной, с Поклоновым, и он вдруг подумал: «Старуха, Поклонов, Виктор — удивительное совпадение!»
Марина Игнатьевна и Михаил вошли в ворота. Под деревьями зеленели лужайки, чисто подметенные и основательно затоптанные. У паперти стояли старушки и старики, молча принимали подаяние, крестились, клали куски хлеба в кошелки, а деньги засовывали за пазуху,
Михаил не успел еще толком осмотреться, как Марина Игнатьевна с криком бросилась к женщине, одетой в грязное ситцевое платье. Женщина сидела несколько в стороне от других попрошаек, прислонившись спиной к дереву. Рядом с ней стоял грязный оборванный мальчик лет двух и грыз яблоко.
— Ленечка! — закричала Марина Игнатьевна, подхватила мальчика на руки, прижала к себе и, целуя измазанное личико, запричитала радостно, со слезами:- Милый ты мой! Нашелся! Ненаглядный мой, хорошенький!..
— Мама, мама, — залепетал ребенок, роняя яблоко, и заплакал.
Женщина вскочила, порываясь бежать, но верующие сгрудились вокруг нее плотным кольцом. Начались расспросы.
— Украла она сынишку. Двое суток искала. Миленький мой! — плача отвечала Марина Игнатьевна.
Женщины зашумели, и не успел Михаил опомниться, как они набросились на нищенку. Позже Михаил признавался, что намеренно медлил: «Пусть-ка дадут ей маленькую трепку, проучат. Полезно во всех отношениях».
Наконец, когда волосы нищенки были растрепаны и изрядно повыдерганы, Михаил вступил в свои права, с трудом отстранил разбушевавшихся старушек и увел воровку.
— Судить ее надо! — кричали ему вслед женщины.
По пути Михаил присмотрелся к нищенке. Она была не такой старой, какой показалась ему вначале. В потасовке грим — уголь и грязь — был стерт, и краснощекое лицо ее предстало в своем естественном виде. Это была здоровая женщина лет сорока, с темными усиками, с тупым взглядом серых глаз под лохматыми бровями. По дороге она несколько раз принималась рассматривать лейтенанта равнодушно, словно покупателя скучающий продавец, у которого в ларьке кроме вялой и грязной свеклы ничего нет; случайно Михаил заметил в совиных глазах женщины проблеск подлинного интереса, но на круглом, одутловатом лице ничего не изменилось, оно оставалось безмятежным и грубым, похожим на крупный бледного цвета гранат.
При обыске у нищенки, которая назвалась Анфисой Лебедевой, кроме кусков хлеба, фруктов, мелких монет и замусоленной, несколько раз свернутой и потертой по краям бумажки, ничего не нашли. В краже ребенка нищенка созналась, и Михаил передал ее следователю отделения Ходжаеву.
Оставшись один, Михаил, уже ради любопытства, осторожно развернул бумажку. Несколько долек ее оторвались и упали на стол. Водворяя клочки с текстом на свое место, он с трудом прочитал почти стершиеся буквы: «Молитва», «Пришествие Иегова и изгнание дьявола». В начале молитвы шли общие рассуждения о вредных делах дьявола, о его борьбе против господа, о совращении людей на путь порока, а потом начались довольно прозрачные намеки на то, что дьявол появился на земле в 1917 году и очень многих людей совратил и сделал атеистами. Далее прямо говорилось, что дьявол особенно распоясался в России и что скоро настанет день, когда с небесных высот спустится Христос и изгонит дьявола, а всех совращенных сбросит в тартарары. Автор письма всеми силами старался подделаться под церковный стиль, но многие фразы строились совершенно не по-русски. И хотя все выводы делались на основании библии, Михаил понял: молитва написана с провокационной целью. Он начал осторожно раскладывать клочки на чистом листе бумаги. Весь текст уже был восстановлен, как вдруг, перевернув одну из долек, он широко открыл глаза. Сомнений не могло быть: Михаил держал в руках свою собственную фотографию, размером 3X4, ту, что заказывал для удостоверения личности.
Позвонил дежурному. Лебедеву привели немедленно. Она села на стул неповоротливо и лениво. Ни на молитву, ни на фотографию, лежащие на столе, женщина не обратила никакого внимания, она смотрела в окно, как на пустую стену.
— Где вы взяли эту фотографию? — спросил Михаил.
Лебедева, не поворачиваясь, скосила глаза и ответила грудным, надтреснутым голосом:
— Нашла.
— Где?
— На базаре.
— А зачем вы ее хранили?
— Понравился.
— Кто?
— Парень.
Лебедева отвечала односложно.
— И вы меня узнали?
— Узнала.
— Ну и как?
— Понравился.
Хотя после того, что произошло в больнице, было не до смеху, все же Михаил не удержался и улыбнулся.
— Вы хотели видеть этого парня?
— Хотела.
— Зачем?
— Познакомиться.
— Для чего?
— Хы!.. — вдруг Лебедева и повернулась к Михаилу. Глаза ее потеплели.
— Недавно вы были в больнице? — спросил Михаил прямо.
Лебедева помолчала, медленно поворачиваясь к окну.
— Нет.
— И к знакомым не ходили?
— Нет.
— Три дня назад яблоки покупали?
— Да.
— А пакеты, чтобы положить в них яблоки?
— Нет.
Сколько ни бился Михаил, как ни пытался задавать наводящие вопросы, Лебедева замкнулась и повторяла свои твердокаменное «нет» или «да», и ни одного путного сведении он не получил.
Михаил вынул из кармана пачку папирос, собираясь закурить, и заметил, как блеснули глаза у Лебедевой. Он догадался, что она курит, и предложил ей папиросу. Воровка схватила папиросу с жадностью, сунула ее в рот и с нетерпением следила за тем, как Михаил доставал из кармана спички. В коробке спичек не оказалось. Михаил открыл ящик стола. Там лежал коробок в обойме, найденный на кладбище.
Зажигая спичку и давая прикурить Лебедевой, Ми-? хайл сказал шутливо:
— Эту коробку я нашел в ваших вещах и вот — присвоил, пользуюсь.
— Была у меня такая. Пользуйся, если надо, — неожиданно предложила воровка.
— Я запишу в протокол, что эта коробка ваша. Я не нищий, сам могу купить спички.
— Пиши, — согласилась Лебедева. — Я бы тебе не то еще подарила, если бы была на воле…
Михаил уставился на нищенку грозными глазами. Петь же такие люди, которых ничем не проймешь.
Отправив арестованную, Михаил взял молитву и фотографию, пошел к майору. Копытов прочитал молитву, повертел бумажку, разглядывая ее со всех сторон и, возвращая Михаилу, сказал:
— Белиберда! К делу не имеет отношения.
О фотографии Михаил говорить не стал — бесполезно. Молитву он спрятал в сейф, решив при случае показать ее Максиму Петровичу.
Михаил поехал в соседнее отделение. Хотя ребенок был найден, воровка поймана и арестована, все же Михаил считал, что в этом деле не все ясно, и решил поговорить с Чубуковым. Но вначале он нашел участкового Турсунова, который привел в отделение пьянчужку.
— Чубуков очень пьяный был, в стельку, одна нога туда, другая — в сторону поехала, — рассказывал лейтенант Турсунов. — К молодому человеку пристал, очень ругался, потом драться стал. Молодой человек не пьяный был, убежал. Чубуков непонятно сказал молодому человеку: «Я расписываю, а ты деньги получаешь!» Следователь об этом знает, я сказал ему. Чубуков пьет много, очень хитрый.
Чубуков сидел у следователя уже проспавшийся, с помятым лицом, красными глазами. Отросшая, с проседью, щетина лохматые космы волос, грязный костюм — все выдавало в нем опустившегося человека, алкоголика.
Со следователем отделения Михаил был знаком и поэтому, зайдя в кабинет, сразу спросил:
— С кем он дрался, Махмуд?
— Говорит: не знаю, — ответил следователь.
— Разреши мне задать несколько вопросов.
— Пожалуйста.
— Ваша фамилия Чубуков? — спросил Михаил.
— Известно, — пробурчал Чубуков.
— Где ваша сожительница Анфиска?
— Не знаю.
— Давно ее видели?
— Давно.
— А Витьку?
Чубуков взглянул на Михаила и опять опустил голову. На вопрос он не ответил.
— Что же не отвечаете? На днях он приходил к вам?
— Не знаю я никакого Витьки, — сердито, и уже баском без хрипоты, сказал Чубуков.
— И маленького сынишку Кустиковых не знаете?
— Нет.
Михаил понял, что забулдыга решил ото всего отпираться.
— И кто украл мальчика не знаете?
— Нет.
— Ладно. Анфиска сама вам напомнит.
Чубуков заерзал на стуле и тихо сказал:
— Стерва…
На другие вопросы Чубуков не отвечал совсем. Михаил вынул из кармана свою фотографию, которую отобрал у Лебедевой и показал Чубукову:
— Кто вам дал эту фотографию?
Чубуков провел ладонью по мокрому лицу и некоторое время переводил испуганный взгляд с фотографии на Михаила, потом на следователя и опять впивался глазами в маленький клочок бумаги, будто в нем была завернута мина.
— Кто?! — повторил Михаил вопрос.
Откачнувшись и замотав головой, Чубуков залепетал:
— Нет, нет! Никто мне не давал ее.
— Как она к вам попала?
— Она нашла…
— Где?
— На базаре…
— Почему не выбросила?
— Не хотела.
— Почему?
— Понравился парень…
Следователь, взглянув на фотографию, поднял изумленные глаза на Михаила и после этого слушал допрос с чрезвычайным интересом. Чубуков твердил одно и то же: «нашла на базаре», и как ни бился Михаил, ничего к этому не добавил. Пришлось допрос прервать.
Конец дня выдался канительный, в шорной артели возник пожар, и майор послал Михаила туда наводить порядок.
Вернувшись в отделение, уже усталый, Михаил пригласил в кабинет сержанта Петрова и участкового Бердыкулова. Откладывать разговор с ними не следовало, ссора могла закончиться плохо. Потирая висок, недобро поглядывая на молодых работников, Михаил сел за стол и вздохнул:
— Рассказывайте по-порядку.
Никогда не унывающий Бердыкулов, плясун и весельчак, несмотря на свои двадцать пять лет, еще не женатый, стрельнул узкими смешливыми глазами на Петрова и встал.
— Сидите, — кивнул головой Михаил.
Бердыкулов сел и ладонью пригладил ежик упругих черных волос. Заговорил он быстро, замахал рукой.
— Не надо много говорить! Павел был пьяный, ничего не понимал. Зачем мне его жена?
— А танцевать приглашал? — глухо спросил Петров. Он сидел понурый и бледный.
— А что? Приглашать нельзя? Твоя жена хорошая, веселая, танцует, как ласточка…
— Вначале приглашать, потом отбивать!.. — Петров медленно поднял голову.
Бердыкулов вскочил:
— Кто сказал: отбивать?! Давай, говори!
— Действительно, кто вам сказал, Петров, что Бердыкулов сделал предложение вашей жене? — спросил Михаил.
— Соседка.
— Какая соседка? Давай ее сюда!
— Анка!
— Анка! — Бердыкулов всплеснул руками. — Вредная девчонка. Ей надо язык отрезать! — он торопливо полез в карман, достал кожаный кошелек, вынул фотографию и бросил Михаилу на стол. — Вот моя невеста. Смотрите. Через десять дней свадьба. Приглашаю. И тебя, Павел, приглашаю со своей ласточкой, — сделал широкий жест Бердыкулов.
Петров покраснел и опять опустил голову. Он молчал.
— Садитесь, товарищ Бердыкулов, — сказал Михаил и с улыбкой посмотрел на пристыженного Петрова. — Эх вы, Отелло! Разве можно так, не разобравшись, устраивать скандалы? И жене надо доверять. Какая жизнь без этого? Да еще слушать каких-то соседок…
Михаил говорил и думал: наверное, трудно доверять жене, если ее любишь. Он представил себя на месте Петрова: если бы Надя была его женой и за ней начал ухаживать Бердыкулов… Как бы он поступил? «Нет, скандалов не устраивал бы. Если бы стало очень больно, поговорил бы с Надей откровенно».
— А вам, товарищ Бердыкулов, советую быть осмотрительнее. Петров ваш товарищ, — и незачем оскорблять его чувства. Нельзя поступать бесшабашно. Проявлять чуткость к товарищу — хорошее человеческое качество, нам всем надо этому учиться. Я надеюсь, вы оба поняли, что поступили неправильно. Давайте помиримся и вместе станцуем на свадьбе…
— Всегда готов! — воскликнул Бердыкулов.
— Ладно, — сказал Петров, смущенно улыбаясь.
Проводив Петрова и Бердыкулова, Михаил долго стоял у окна. Сердце ныло. Пусть грызет ревность, сыплются неприятности-он на все готов, лишь бы была любовь, не отвергнутая, взаимная…
Домой Михаил явился поздно. Только увидев за столом Костю с лохматой головой, он вспомнил, что утром просил его помочь поискать ребенка и шутливо спросил:
— Как дела, Шерлок?
Костя поднял голову, и Михаил понял, что он пьян. Не хватало еще этого! Михаил закричал:
— Да ты что, пьян?!
Ни резкий вопрос, ни окрик на Костю не подействовали. Он спокойно поднялся и пошел, чуть покачиваясь, готовить обычный поздний чай. Михаил проводил его недоуменным взглядом, но не остановил, зная, что Костя сам все расскажет, и направился умываться.
Михаил сел за стол. Костя принес из кухни чайник, достал из стола надломленную булку.
Пили чай мрачные, молча. Костя морщил квадратный лоб и пристально смотрел в стакан, боясь поднять на Михаила глаза. «И что он не бранит? — думал Костя. — Хорошего нагоняя я заслужил. Напился и ничего не сделал…» А Михаил ждал, изредка окидывая взглядом паренька. Он только сейчас заметил, что у Кости стал темнеть пушок на верхней губе. Это был уже признак возмужалости и, значит, спрос за проступки увеличивался. Костя не выдержал молчания, поднял потное лицо и, глядя на темное окно, начал рассказывать.
— Опять приходил Виктор. Мы, пошли в парк-озеро, катались на лодке, купались. Потом к нам присоединились студент и еще два парня. Они пригласили меня пить пиво. Я думал: может, они, когда напьются, начнут болтать и я узнаю — чем они занимаются, зачем Виктор ездил в семнадцатый дом, с кем имеет дело, разоблачу его. Поэтому согласился и пошел в пивную… Я ему говорил: с плохими ребятами якшаешься. Да он смеется. «Докажи. Плохие они?» А как я докажу, если мало их знаю? И пошел я с ними. Напился и ничего не узнал…
Костя уткнулся в стол. Михаил улыбнулся: «Шерлок ты мой, Шерлок!» Но надо было решать, как быть. А если Костя постепенно втянется в их компанию? Потом, когда они смогут ему угрожать, вернуть его будет трудно. Понятно было Михаилу также, что Косте скучно, к Виктору он привязался и, по доброте своей души, не мог бросить товарища. А Виктор? Тоже не знает, чем заняться? Бесшабашный, бездумный, он уже, кажется, влип.
— Дней пять студента в квартиру не пускай, — сказал Михаил, — у меня намечено оперативное дело и мне квартира будет нужна. Если Виктор спросит, так ему и скажи.
— Ладно, — поспешно пообещал Костя, не скрывая радости: Михаил заговорил с ним спокойным тоном.
— Обязательно покажи мне студента, конечно, без всякого знакомства.
— Сделаю.
Михаил достал из полевой сумки спичечную коробку, которую нашел на кладбище, и показал Косте.
— Ты не знаешь, кто у нас оставил ее? — спросил он.
Костя повертел в руках коробок.
— Не знаю. Такую видел у Виктора. Может, он оставил?
— Если он придет, спроси, не его ли. Он курит?
— Чадит.
— На коробке есть надпись «В. К.» Наверно, он нацарапал. Оправу ему не отдавай, скажи — оставляешь на память.
Костя глянул на Михаила с подозрением, но пообещал:
— Хорошо.
— У меня к тебе есть вопрос: не хотел бы ты заняться, скажем, радиоделом? — спросил Михаил, беря в руки газету. — Сам соберешь приемник, а потом, может быть, и усилитель.
У Кости заблестели глаза.
— Завтра я принесу тебе комплект журнала «Радио», а детали сам купишь. Сначала приобрети паяльник, олово и монтажный провод, остальное будешь покупать по мере надобности, когда выберешь схему.
— Спасибо, Михаил Анисимович, — растроганно проговорил Костя.
Одно время Виктор настойчиво приставал к однокласснице Вере Додоновой, приглашал ее в кино, писал на уроках записки. Девушка отшучивалась, посмеивалась над ним. Записки она показывала подругам, и девчата прыскали и шептались. Виктор негодовал. Многие ребята, в том числе и Костя, предполагали, что Виктор влюбился, но девчата, зная взбалмошный характер Виктора, этому не верили.
Однажды ранней весной Виктор явился в школу в лыжном костюме и принялся хвастаться: будто он может кататься на лыжах — и даже по пересеченной местности. Ребята хохотали — привыкли к хвастовству Виктора. Всем было известно: из учеников девятого класса никто на лыжах не катается, в Ташкенте это просто невозможно, снег бывает редко и лежит мало, а в горы ехать далеко. Во время этого разговора поблизости оказалась Вера с подругами. Послушала она Виктора и спрашивает:
— А скажи, Витя, что такое слалом?
Ребята притихли.
— Думаешь, не знаю? — засмеялся Виктор. — Больно ты грамотная, как я погляжу. Учительница из тебя такая же, как из меня английская королева.
— А все же? — не отставала Вера.
— Что «все же?» Ты меня экзаменовать собралась? Я тебе не ученик. Если хочешь, приходи ко мне и мы с тобой покатаемся на лыжах.
На вопрос Виктор так и не ответил. Девчата рассмеялись и ушли. А через два дня в школьной стенгазете, в уголке юмора, ребята увидели рисунок: Виктор стоял в комнате в лыжном костюме, с палками, в шапке, с пристегнутыми лыжами, а в окно заглядывала ветка цветущей акации. Под рисунком была подпись: «Слаломщик Виктор Копытов на тренировке».
Виктор обиделся не на шутку. Догадавшись, что это проделка Веры Додоновой, он тут же у стенной газеты поклялся отомстить девушке. В следующую перемену он схватил Верину ручку и подбросил к потолку. Перо воткнулось, и ручка повисла над ее головой. Это было началом войны. На уроках Виктор всячески мешал Вере, во время перемен на обратной стороне классной доски писал:
Вера никому не жаловалась. Выбрав подходящий момент, когда вокруг было много ребят и девочек, она подходила к Виктору и бросала язвительно:
— Ты Дон Кихот номер два. Лучше с мельницами повоюй, чем с девочками. Все равно не справишься.
Как-то Костя заступился за Веру, но неожиданно получил отпор не от Виктора, а от нее же самой.
— Я в защитниках не нуждаюсь, да из тебя, Костя, и рыцарь никудышный. Хоть бы из бумаги сделал себе латы и шлем, а из палки меч.
Война между Верой и Виктором продолжалась и во время каникул. Встречались они редко, но встречи их всегда заканчивались стычками. Вера теперь первая вступала в перебранку и доводила паренька до белого каления. Однажды девочки увидели Костю и Виктора на тротуаре, подошли.
— Ну, как, Витенька, на лыжах катаешься? — спросила Вера с невинным видом.
Девчата прыснули.
Виктор же, вместо того, чтобы рассмеяться и ответить шуткой, вдруг рассердился и полез на рожон.
— А тебе какое дело?
— Я же собираюсь идти к тебе поучиться.
— Тебя учить!? Вон Коська твой учитель.
— Хватит, Витя, воевать, — как всегда спокойно стал увещевать Костя. — Чего вы, на самом деле, не поделили? Ромео и Джульетта никогда не скандалили. А вы, как встретились, так и начинаете задирать друг друга.
— Я задираю? — удивилась Вера. — Ни в коем случае. Мы с Витей давнишние друзья, и между нами еще ни разу не пробежала кошка. Ромео и Джульетта из нас, пожалуй, не получатся, а вот Варенька и Макарушка Девушкин подойдут. Витя как только меня встретит, так ему нездоровится…
Девчата опять прыснули, Костя улыбнулся, а Виктор закусил губу и покраснел.
— Ладно, заноза. Ты меня еще попомнишь, — пообещал Виктор и, не попрощавшись, даже не взглянув на одноклассников, пошел по тротуару. Отойдя несколько шагов, он остановился и поманил Костю. Когда тот подошел, внушительно сказал:
— Скажи своей Верке, пусть меня не задирает, а то ей плохо придется.
— От кого? — сощурился Костя.
— От меня и моих товарищей.
— От студента?
— Хотя бы. Есть и похлеще.
Костя упрямо пригнул голову и выставил правое плечо.
— Теперь слушай меня, Виктор, — сказал он строго. — Во-первых, ты знаешь, Вера не умеет подчиняться, и я ей не командир. Во-вторых, давай договоримся: больше командовать мной ты не будешь. Если хочешь дружить, то на равных правах. И грозить ни мне, ни Вере не советую-у меня теперь есть другой брат, не чета Алексею. Сразу возьмет за шиворот.
Виктор ошеломленно смотрел на товарища. «Коська, тот самый Коська, который никогда не возражал, начал задираться! Смотри-ка, что с ним происходит!» Виктор подошел вплотную к Косте и прошипел ему в лицо:
— А не пожалеешь?! Загордился? Запомни: твоему Вязову скоро будет капут. Насолил он многим…
— Посмотрим, — усмехнулся Костя.
— Увидишь, — пообещал Виктор и повернулся спиной.
Свою угрозу Виктор повторил еще раз на другой день, на Комсомольском озере. Хотя был будний день, на пляже бегали загорелые ребятишки, лодки брались нарасхват, у кассы стояла очередь. Костя тоже стоял в очереди, а Виктор размахивал руками у пирса, к которому были привязаны две дырявые лодки. На подмостках толпились парни.
— Первая же лодка моя! — кричал Виктор. — Я давно здесь стою, у вас все делается по блату.
— Ты не особенно задирайся, тут твой отец не поможет, — баском сказал загорелый и мускулистый парень в трусах. — Твоя очередь еще не дошла.
— Поживем — увидим, — ерепенился Виктор.
Два паренька подогнали лодку и ловко выскочили на подмостки. Виктор быстро схватил цепь.
— Садитесь, девчата, я катаю!
Загорелый парень, махнув кому-то рукой, легонько толкнул Виктора, и тот в рубашке и брюках кувыркнулся в воду.
Раздался хохот.
Виктор, бледный и мокрый, вылез на настил и, ни слова пе говоря, бросился на парня в трусах. Но тут к Виктору подскочили еще двое ребят, и они вместе с загорелым парнем молча подхватили драчуна за руки и за ноги, раскачали и бросили в воду.
Хохотали ребята и девушки. Смеялся и Костя.
Вынырнув, Виктор зацепился за доски настила, но не то от ярости, не то от растерянности, никак не мог выбраться из воды. Загорелый парень подхватил его под мышки, легко приподнял и поставил на настил.
Виктор теперь ни на кого не бросился, что-то буркнул и убежал за кусты, оставив за собой мокрый след.
К Косте подошла Вера и, смеясь, сказала:
— Вот так надо учить зазнаек.
— Ты сегодня злюка, — попрекнул Костя.
— Зато справедливая.
Виктор появился через несколько минут в трусах. Рубашку и брюки, скрученные веревкой, он держал в руках. Подойдя к Вере и Косте, он глухо, чтоб никто не слышал из посторонних, сказал:
— Над товарищем издеваются, а вы заступиться не хотите!? Обождите, я над вами не так посмеюсь, — и вразвалку пошел в сторону перекидного моста.
Расстелив на траве рубашку и брюки, Виктор лежал на солнцепеке вверх лицом с закрытыми глазами. Сейчас он злился на всех: и на дружков, которые не пришли на озеро, хотя и обещали, и на парней, искупавших его, и особенно на Костю, который смеялся над ним вместе со всеми. Смеялся Коська, которого, казалось, вообще рассмешить невозможно! «Ну, погоди, — мысленно угрожал Виктор, — ты у меня поплачешь. Отца с матерью и брата твоего посадили, и ты не выкрутишься. Над кем смеешься, червяк?» А когда перед глазами вставала смеющаяся Вера, у Виктора начинали гореть уши. Он не понимал, почему сразу вспыхивал в разговоре с ней. Нашла с кем водиться! — продолжал думать Виктор, не чувствуя уколов обжигающих солнечных лучей и жара раскаленного песка. — Придется добраться и до тебя, посмотрим еще, кто будет смеяться последним. А если сходить к ее матери я кое-что рассказать?»
Виктор поднялся и потрогал рубашку. Она была сырая. Теперь им овладело нетерпение. Он перевернул брюки другой стороной к солнцу и сел. Надо было дождаться, пока одежда хоть немного подсохнет.
С перекидного моста ребятишки прыгали кто «соколом», кто «ласточкой», поднимая каскады брызг, ослепительно блестевших на солнце. На две-три секунды брызги застывали в воздухе, и тогда фонтаны походили на фантастические цветы. По песку бегали беленькие малыши, бросали в воду камешки.
Виктор равнодушно посматривал на мальчишек, изредка поглаживая накалившуюся макушку головы, бросал вокруг сердитые взгляды и тянулся к рубашке или брюкам, пробуя их на ощупь.
По парку Виктор шагал поспешно, в трамвай вскочил на ходу. Вагон почему-то был полупустой. Виктор сел и уставился в окно. Сегодня он понял, что окончательно отошел от школьных ребят. Они смеются над ним, как над посторонним. Можно было бы послать их к черту, но беда была в том, что с товарищами, которых он нашел помимо школы, у него никак не ладились отношения. Новые друзья никогда не разговаривали откровенно. Анекдоты, язвительные «подтыркивания», подкрепленные деланным смехом — не удовлетворяли Виктора, изредка ему хотелось поговорить по душам, как это было раньше, когда они дружили с Костей. За какие-то очень незначительные услуги — отнести записку или какой-нибудь узелок — ему платили удивительно много денег. Он, конечно, понимал, что помогает преступникам, но делал это на зло школьным товарищам.
Как и рассчитывал Виктор, в доме у Додоновых была одна мать Веры. Он заходил к Вере и прежде. Любовь Сергеевна знала рыжего мальчика и встретила его радушно, пригласила к столу, налила чаю. Виктор поначалу, для видимости, спросил, нет ли дома Веры, а потом без стеснения сел за стол и принялся за чай. Во рту у него пересохло, и он с удовольствием пил чай с леденцами.
— Что-то давно я тебя не видела, — сказала Любовь Сергеевна, беря стакан тонкими пальцами. Рукава ее кофточки высоко обнажали руки — сильные, белые. Они и раньше восхищали Виктора. Когда-то Любовь Сергеевна была хорошей гимнасткой, прекрасно работала на брусьях.
— Все некогда, — ответил Виктор. — То учились до одурения, теперь отдыхаем с утра до вечера.
Любовь Сергеевна засмеялась.
— Мои малыши и то целыми днями пропадают па улице, а о Вере и говорить нечего. Утречком в доме приберется — и марш. До поздней ночи не дождешься. Пообедать бедной некогда. Разве так отдыхают?
— Смотря где пропадать, — с намеком сказал Виктор, отставляя стакан. Он решил скорее кончить разговор, пока не явился отец Веры.
— Где же ей быть, как не на озере? Черная стала, как цыганка, нос облупился, словно у мальчишки. Беда, да и только.
— Я, конечно, не знаю… Видел Веру и на озере, — начал Виктор, опуская глаза и соскабливая с клеенки прилипший мякиш хлеба. — Только я хотел вам сказать… Вы меня извините, я для пользы…
— Говори, говори, не стесняйся.
— Это все Коська. Хвалится он встречному и поперечному, что может с Верой сделать все, что захочет. В ресторан ее таскает. И еще всякое болтает. Я хотел сказать об этом Вере, да никак ее не встречу. Передайте ей мои слова, пусть она с этим болтуном будет осторожна.
— Неужто Костя такой? — всплеснула руками Любовь Сергеевна. — А на вид тихий, да серьезный… Вот тебе и на!..
— Спасибо за чай, Любовь Сергеевна, — смиренно поблагодарил Виктор, поднимаясь. — Я, наверное, пойду, ребята меня ждут.
— Заходи, Витя, заходи, — стараясь скрыть смущение, провожала паренька Любовь Сергеевна.
А потом она долго неподвижно стояла у окна.
Еще на озере Вера пригласила Костю в кино и попросила зайти за ней часов в восемь. Костя обрадовался. Приехав с озера домой, он сварил на керосинке макаронный суп с мясными консервами, пообедал, отдохнул и, оставив записку Михаилу, пошел к Додоновым.
На стук из дома вышла Любовь Сергеевна. Не ответив на приветствие, спросила:
— Ты чего?
— Вера дома? — задал вопрос Костя, не понимая еще, почему Любовь Сергеевна, всегда такая обходительная, разговаривает с ним грубо.
— Нету Веры. И нечего тебе тут делать.
— Почему? — удивился Костя.
— А то не знаешь! Язык очень длинный. Как это ты решаешься еще приходить?! Бесстыжие твои глаза!
— Что случилось, Любовь Сергеевна? Я ничего не понимаю…
— Не понимаешь? Вон ты какой… Уходи! — крикнула Любовь Сергеевна и захлопнула дверь.
Костя стоял у двери Додоновых обиженный и ошеломленный. Опомнившись, он отошел от парадного и остановился на тротуаре, еще не зная, что предпринять, мучимый догадками и тревогой. «Где я сказал лишнее? Кого оскорбил?»- старался догадаться.
Окна квартиры Додоновых выходили на улицу. В них зажегся свет. Косте непреодолимо захотелось узнать — дома ли Вера. Он отошел в тень дерева и стал приглядываться к окнам. За занавесками проплывала тень матери Веры, хорошо выделялись ее закрученные на затылке волосы.
Мимо Кости проходили люди, некоторые из них с любопытством посматривали на него, а один парень в спортивной майке и бриджах даже подмигнул: мол, дожидаешься. У номерных знаков домов одна за другой вспыхивали лампочки, шофера включили фары, и ножи лучей заметались по улице, разрезая ее вдоль или наискосок. Костя знал, что отец Веры работает во вторую смену и придет не скоро. А где пропадает девушка, почему она обманула?
Упорству и терпению Кости мог бы позавидовать самый спокойный человек. Паренек стоял и стоял под деревом, всматривался в прохожих, с подозрением косившихся на него. В окне изредка проплывала тень вериной мамы. Небо становилось все темнее, звезды ярче, все громче журчала вода в арыке и от нее поднимался уже холодок. Чего только не передумал Костя за эти часы! Он отбрасывал одну догадку за другой, вздыхал, принимался ругать себя. От этого не легчало, наоборот, становилось еще тяжелее.
Вера вышла на свет около дома. Она торопилась. Облегченно издохнув, Костя шагнул из тени дерева и окликнул девушку. Вера вздрогнула, остановилась.
— Ты чего здесь делаешь, Костя? — спросила она.
— Дожидаюсь тебя, — решительно заявил Костя.
— Зачем я потребовалась?
Вера явно сердилась. Смотрела она неприязненно, будто встретила незнакомого человека.
— Расскажи, Вера, что случилось? — взволнованно попросил Костя и подошел ближе к девушке. — Почему твоя мама меня прогнала?
Вера тряхнула головой:
— А ты хотел, чтобы тебя приняли с распростертыми объятиями?
— Я ничего не понимаю…
— Не понимаешь?! — Вера шагнула к Косте и заглянула ему в глаза. — Не понимаешь? — повторила она. — Чего ты наболтал о наших отношениях?
— Я?
— Да, ты.
— Кому? Чего я наболтал? — голос у Кости пропал, говорил он с хрипом.
Кому? Витьке. Он пришел и все рассказал маме. Он говорил… Не буду я повторять всякие гадости! Мама меня ругала и запретила с тобой встречаться.
Вера отвернулась, и Костя подумал, что она сейчас уйдет, протянул было руку, чтобы ее задержать. Но Вера не ушла.
— И ты поверила Витьке? Ты — хорошая, умная — поверила болтуну? Значит, я хуже Витьки и мне доверять нельзя? Я могу обмануть товарища, наклеветать на него?.. — Костя говорил все громче, и в голосе его Вера почувствовала возмущение. — Не верю я, чтобы ты судила о человеке по первому слову ябедника. Не верю! Тут есть что-то другое. Не хочешь со мною встречаться? Так и скажи. Не красивый я?..
— Костя! — быстро повернувшись, крикнула Вера.
— Если бы мне грозили смертью, я все равно ничего плохого не сказал бы о тебе, — не слушая Веру, продолжал говорить Костя. — Честь товарища мне дороже своей чести. Ты не хочешь верить мне, не хочешь!
— Костя! — повторила Вера.
— Ну и не надо. Только обидно очень…
На глазах Кости блеснули слезы и он, чтобы скрыть их, отвернулся. Вера тронула его за руку.
— Какой ты, ей-богу! Тебе я верю, а не Витьке…
— Почему же обвинила в болтовне?
— Не знаю… Мне тоже было обидно… Мама ругала… Родителям ведь не докажешь…
— Твой папа человек умный.
— Умный-то умный, да в таких делах он больше доверяет маме…
— Ладно, — Костя ладонью решительно вытер глаза. — Я сам поговорю с Витькой и твоей мамой. До свиданья.
Вера подала руку.
— Ты не сердишься?
— Очень сержусь. Не на тебя.
Домой Костя явился бледный. Рывком снял с себя рубашку, бросил ее на стул и лег на кровать. Михаил смотрел на него с удивлением, ни о чем не спрашивал, ждал.
Несколько минут Костя лежал, шумно вздыхая, уставясь в потолок. Потом поднялся, сел и вдруг зашумел:
— И откуда берутся подлецы! Морду им, что ли, бить? Или не стоит марать руки о всякую дрянь? Зазнайка несчастный! Живет рядом прохвост, гадит людям, и ничего с ним не сделаешь. Ну, погоди, узнаешь ты кузькину мать!
— В чем дело, Костя? — уже строго спросил Михаил.
— В чем? — Костя вскочил и подбежал к окну. Уцепившись за переплет рамы, он прильнул к стеклу и застыл. Михаил мягко попросил:
— Успокойся, дорогой. Рассказывай.
Костя повернулся.
— Легко сказать: «рассказывай», когда у меня зубы стучат, — выпалил он, поморщился, поерошил волосы и прошел к столу. Рассказывая, Костя то сжимал кулаки и грозил незадачливому Витьке, то сокрушенно качал головой, удивляясь тому, что па свете живут и такие подлые ребята. Костя горячился. Это было удивительно. Михаилу хотелось засмеяться, такой еще по-детски наивной была обида Кости, но он принимал рассказ всерьез, чтобы не обидеть паренька.
— Ну, что с ним делать. Михаил Анисимович? — спросил Костя, когда закончил рассказ. — А еще друг называется!
Михаил не успел ответить — зазвонил телефон. Михаил снял трубку. Его срочно вызывал подполковник.
Уходя, Михаил сказал Косте:
Потолкуем после. А сейчас ты возьми журналы, нон я их принес, почитай и постарайся выбрать простенькую схему приемника.
Хотя время было уже позднее, подполковник Урманов сидел в кабинете. Он был один. Сидел не за столом, а у раскрытого окна. Прохладный в этот час воздух, короткая предутренняя тишина действовали умиротворяюще.
Урманов жестом пригласил Михаила сесть рядом и еще с минуту молчал, глядя на разрисованную золотыми пятнами улицу. Он еще был молод и здоров, только тень задумчивости и озабоченности старили его выразительное лицо. Вытащив пачку папирос из кармана, он молча протянул ее Михаилу, закурил сам и тогда попросил:
— Расскажи, Миша, об угрозе.
Михаил заговорил не сразу. Рассказать о Поклонове или не надо? Поймет ли подполковник его правильно?
Видя, что Михаил молчит, Урманов сказал:
— Я хочу знать подробности не ради простого любопытства.
Урманов сидел чуть ссутулясь, угрюмо глядя в окно. Он повернулся, окинул лейтенанта пристальным взглядом и сказал глухо, словно думал в это время совершенно о другом:
— Нельзя предполагать, что все преступники дураки, но в глупости уличать их следует.
Он поднялся с дивана и пересел за стол.
— Боишься? — вдруг заботливо, с теплым чувством и строгостью старшего спросил Урманов, и в глазах его постепенно начал светиться знакомый Михаилу насмешливый блеск.
— Не особенно, — ответил Михаил. — На всякую беду страху не напасешься. Неприятно, конечно…
— Неприятно? — Урманов помрачнел. Он засучил рукав на левой руке и сказал:- Смотри.
Михаил увидел большой шрам, жгут шрама вилял от плеча до локтя.
— Вот результат беспечности, — продолжал Урманов. — А могло быть хуже. Тебе хотелось бы усвоить такую же науку?
— Что ж поделаешь? — Михаил пожал плечами. — Такая наука у нас, кажется, неизбежна…
— Чепуха! — хлопнул ладонью Урманов. — Когда пробуешь на окраине города шашлык — не увлекайся, посматривай по сторонам. А лучше всего обедать в столовой или дома и не принимать ничего от посторонних. Страдают все-таки больше всего ротозеи. Нам надо быть настороже и во время сна. А теперь вот что… — Урманов перешел на строгий, начальнический тон. — Нам необходимо знать, кто приходит к старику-сторожу. Вам, лейтенант, поручаю проследить за его домом. Обо всем подозрительном немедленно докладывать. Есть сведения: к сторожу должны привезти вещи.
Как только Урманов сел за стол, Михаил встал, задание выслушал молча, сказал «понятно», козырнул и вышел. Предрассветная прохлада проникала под рубашку, и он с неудовольствием залез в дежурный газик. Но надо было спешить, на улицах уже появились дворники с метлами.
Пункта наблюдения установлено не было, и Михаил не мог придумать ничего другого, как изображать припоздавшего с гулянки человека, выпившего не в меру. Покачиваясь, он бессильно плюхнулся на скамейку напротив дома сторожа. Опустив на руки голову, он сделал вид, что дремлет. Улочка была глухая, но народ на ней стал появляться, едва солнце окрасило верхушки деревьев. Группами и в одиночку проходили рабочие, некоторые хозяйки спозаранку заспешили с кошелками на базар. Пожилой рабочий, проходя мимо Михаила, сердито сказал своему товарищу:
— С утра нахлобыстался. Никакой меры не знает молодежь.
Михаил улыбнулся, довольный тем, что неплохо сумел прикинуться гулякой.
Теперь уже сидеть на улице не следовало, чтобы не привлечь к себе внимания, и Михаил постучал в калитку знакомого инвалида. Из небольшого сада, через решетчатую изгородь, сплетенную из фасонных железных пластинок, наблюдать было очень удобно, видна была почти вся улица.
Вскоре ворота дворика сторожа со скрипом открылись и из них живо, не по-стариковски, на улицу выскочил сторож и засеменил по тротуару. За ним вышла старуха и направилась и другую сторону. Перед Михаилом метал вопрос: за кем проследить?
Он решил пойти за сторожем.
Болтая вялыми руками, сгорбившись, старик спешил, шепеляво бормоча ка ходу:
— О, господи! Спаси меня. Ах, боже ты мой! — и еще что-то в том же роде, чего Михаил не мог разобрать. Старик на что-то жаловался, просил бога помочь ему.
За поворотом стояли зеленые ларьки, продавцы поднимали фанерные щиты. У одного из них собрались три старушки в белых платочках, громко судачили между собой. К этому ларьку и подбежал старичок, дрожащей рукой вынул из кармана серого пиджака деньги и сказал:
— Никитич, доброго тебе здоровья. Ссуди-ка там меня маленькой.
— Спешишь, Никанорыч? — осклабился продавец.
— Спешу, спешу. Душа горит.
Продавец, покряхтывая, полез в тесный ларек, покопался под прилавком и подал старику четвертинку водки, говоря:
— На, Никанорыч, поправляйся. Лекарство аптечное.
Старик схватил бутылочку, сунул в глубокий карман и торопливо повернулся, но зацепился ногой за ногу и упал. Звякнуло стекло. Старик вскочил, схватился за карман. Из полы пиджака на пыльный тротуар струйкой потекла прозрачная жидкость. Старик побледнел и задрожал еще больше. Он наклонился и начал выжимать полу пиджака, подставляя беззубый рот, чтобы выпить хоть то, что еще не успело вытечь. Старушки наблюдали за ним и покачивали головами.
— Вот ведь оказия какая! Бог покарал, не иначе.
Вдруг старик отбросил сморщенную полу пиджака, выпрямился, сердито оглядел старушек красными подслеповатыми глазами, повернулся и пошел к дому, нескладно ругаясь:
— Анафема! Сукин сын! Бог покарал? Ишь ты! Несчастье шастает за мной, несчастье. Пропади все пропадом. Ах, боже ты мой! Прости меня грешного. Черти за мной ходят, не бог. Чтоб ты околел окаянный, не можешь подать бутылку как следует. Но я тебе еще покажу, будь ты проклят. Анафема! Сукин сын!
Чертыхаясь, старик вошел во двор. Почти вслед за ним вернулась и старуха с кошелкой.
Часа два Михаил сидел в садике. Глаза его слипались, и он куревом старался отогнать сон. К старикам никто не приходил.
А в это время в доме происходило следующее.
Вернувшись из ларька, старик повалился в постель, не раздеваясь, и заохал. Жена бросила кошелку на пол и метнула на непутевого мужа колючий взгляд.
— Опохмелился?
— Какое! — застонал старик. — Купил да разбил бутылку… Пропала вся жидкость.
Обманываешь? Всю вылакал?
Вот те хрест, не вру. Нет ли у тебя там хоть денатурату?
Старуха ничего не ответила, начала возиться около плиты, налаживая керосинку. Потом она из-под лавки достала бидончик, открыла его и по комнате распространился запах керосина. Старик застонал:
— Ох, умираю…
— Черти бы тебя забрали, — отозвалась старуха.
— Бог покарает тебя, ведьма, на том свете. Сама-то, небось, опохмелилась.
Ну, и опохмелилась, — остановилась старуха посреди комнаты. — А тебе и воды не дам.
— Анафема ты!
— Сам ты черт лохматый. Лакать больно любишь! Где теперь брать деньги?
— Надоели они мне…
— Надоели? Тебе еще голову оторвут за то, что могилу выказал. Попомни!
Старик поднялся и сел.
— Оторвут, говоришь? Пускай. Вот пойду и все расскажу. Все равно умирать пора…
Старуха оторопела, похлопала глазами, словно не понимая — о чем говорит муж.
А он повторил:
— Все равно умирать, — и начал подниматься.
— Сиди уж, халява! — закричала старуха и бросилась к нише. Она копалась в каком-то тряпье, а старик, с ухмылкой поглядев на нее, нарочно заохал и повалился на подушку.
Вытащив из тряпья поллитровую бутылку с синеватой жидкостью, старуха налила половину чайного стакана денатурату и подошла к кровати.
— На, лакай, — протянула она мужу стакан.
Но старик неожиданно заартачился.
— Сама пей эту гадость. И так в нутрях горит.
— Ах, ты не хочешь?! — протянула старуха, щурясь. — Не дам и этого. Валяйся.
Старик, кряхтя, поднялся, почесал затылок и проговорил, рассуждая сам с собой:
— Если сейчас пойти, ноги не доволокут. Трясутся, Может, выпить эту гадость и потом отправиться? Так-то оно будет лучше. — Он поднял голову и протянул трясущуюся руку. — Давай, ежиха.
— Одумался?
— Не каркай. — Старик схватил стакан и потихоньку, мелкими глотками выпил денатурат, взял мякиш, обмакнул в соль, пожевал и потом тяжело вздохнул, широко разинув рот. — Отрава, — выдохнул он и повалился на постель. — Полежу малость и пойду.
— Куда? — удивилась жена.
— Туда, к этому самому подполковнику.
— Я тебе пойду, мерин старый!
— Не пугай, давно пуганый.
— Я тебе покажу!
Старуха ярилась, металась по комнате. Старик лежал вверх лицом с закрытыми глазами и говорил монотонно, словно читал молитву.
— Все мне показывают… Скрывай, таись, а пить приходится гадость. С такого питья все равно через месяц окачуришься.
— Давно слышу.
— Теперь все. Наплевал я на вас. Душа изболела…
Старуха сплюнула и принялась возиться около кастрюли, не отвечая и не оборачиваясь к мужу. Она рывка ми брала вещи, бросала их, стучала и гремела. Старик бурчал, бурчал и затих. Но он не спал, изредка поворачивал голову и смотрел на жену. Она тоже исподтишка поглядывала на мужа.
Через полчаса старик попросил:
— Дай-ка еще, да я пойду…
— Не дурачься, Семен!
— Я не дурачусь. Много раз обещал — не делал. Теперь все.
— Семен!
— Дай, говорю!
— Ну, ладно, — прошипела старуха. Она схватила бутылку, налила в стакан немного денатурату, постояла, подумала.
— Ты чего там ворожишь? — спросил старик.
— Ничего, — глухо отозвалась старуха, поспешно долила денатурату до краев и, подойдя к кровати, поставила на стол стакан. — Пей!
Лицо у старухи побледнело, глаза воровато метнулись по сторонам.
Старик приподнялся.
— Наворожила?
— Наворожила, — опять глухо ответила старуха, не оглядываясь.
— Ладно. Пусть тебе бог помогает, — и он жадно начал пить.
Михаил увидел вышедшую из ворот старуху и вскочил. Старуха шла торопливо. Михаил не отставал, но решил идти за ней только до тех пор, пока можно было наблюдать за ее домом. Старуха, повернув за угол, где были ларьки, зашла в телефонную будку. Михаил постоял в нерешительности: задание было ясное — следить за домом, за его посетителями. Узнать же хотя бы что-нибудь из телефонного разговора старухи тоже было очень важно. Наконец он решился, перешел улицу и прислушался. В этот момент старуха спрашивала:
— Это скорая помощь?
«Наверное, со стариком плохо», — догадался Михаил и пошел на противоположную сторону улицы. Старуха немедля вернулась обратно, а минут через пятнадцать к дому подошла машина скорой помощи. Санитары вынесли на носилках сторожа, лежавшего навытяжку. За ним вышла с большим узлом старуха. Она села в машину, и «скорая помощь» ушла. Осмотрев большой замок, повешенный па воротах, Михаил отправился с докладом к подполковнику.
Он уже подошел к автобусной остановке, когда увидел Виктора. Время еще было раннее, и трудно было догадаться — по каким делам забрался на эту окраину
Виктор. Михаил пошел вслед за пареньком на небольшом расстоянии.
Когда же Виктор подошел к дому сторожа, Михаил спрятался за угол. «Что у него общего со стариками?»-уже не первый раз задал себе вопрос Михаил.
А Виктор, увидя замок на воротах, торопливо вернулся к той же остановке, у которой стоял Михаил. Паренек был озабочен, ему не стоялось на месте: то он подходил к ларькам и принимался рассматривать куски сливочного масла, бутылки с молоком, выставленные на витрине, то отходил под дерево, к которому была прибита вывеска с указанием номера проходящего автобуса, и стоял неподвижно, с тоской смотрел в конец улицы. Прошел автобус. Виктор в него не сел и остался на, остановке один.
— Здравствуй, Виктор! — поздоровался Михаил, выходя из-за ларька. Паренек вздрогнул и ответил.
— Здравствуйте!
— Ты чего сюда такую рань забрался? Свидания вечером назначают.
— А нам все равно — каникулы.
— Костя жалуется, что ты редко заходишь. Или дружба разладилась?
Виктор смотрел под ноги и не отвечал.
— А я принес ему журналы «Радиотехника», приемник он будет собирать. Увлекательное дело. У тебя нет желания с ним вместе помозговать, разобраться в схемах и самому собрать, скажем, приемник ламп на двадцать, первого класса?
— Нет, — опять сухо ответил Виктор.
Михаил не отставал.
— Как же ты время проводишь? Чем увлекаешься? Танцами?
Виктор исподлобья глянул на Михаила и буркнул:
— Ну и что ж?!
— В общем, кордебалет: ноги работают, голова — нет. Так, что ли?
Виктор скривил губы в усмешке, но тут же спохватился и напыжился.
— А я тебя как-то у церкви видел, — продолжал Михаил, разглядывая паренька с прищуром. — Молишься?
Безобидный, казалось, вопрос привел Виктора в замешательство, он побледнел, повернулся и направился
к тротуару. Михаил остановил его, теперь уже строго:
— Ты постой! От меня не убежишь.
Виктор остановился, втянул голову в плечи.
Испугать мальчишку легко, разгадать трудно. Достаточно было и того, что Михаил понял: с Виктором что-то творится, он не так нахально разговаривает, как тогда ночью, когда стоял на стреме. Прежде он никого не боялся, надеялся на отца. Может быть, он кое-что понял? Стоило ли его и дальше пугать? «Страхом не воспитаешь»- подумал Михаил и сказал:
— Ладно, иди. Я никому не скажу, что ты молишься.
— Да я и не молюсь! — повернувшись к нему, надрывно закричал Виктор. Было странным видеть — Виктор еле сдерживает слезы!
— Хорошо, хорошо. Я шучу, — сказал Михаил и шагнул к подходившему автобусу. — А к Косте ты заходи! — крикнул он с подножки.
Когда Михаил рассказал Урманову и присутствовавшему в кабинете Садыку, как старик покупал водку, они расхохотались. Но только он упомянул о том, что старик увезен на машине «скорой помощи», Урманов помрачнел и схватил телефонную трубку. Звонил он в больницу. Положив трубку на телефон, Урманов встал. Он был явно расстроен.
— Старик, видимо, отравлен, — коротко бросил он. — Надо немедленно, во что бы то ни стало задержать старуху. Отправляйтесь сейчас же вдвоем; разбейтесь, но найдите эту проклятую старуху.
Лейтенанты выбежали из кабинета.
Пристукивая пальцем по стеклу, Урманов постоял минуту у стола, потом пошел к начальнику управления.
Полковник Турдыев, разговаривая по телефону, резко взмахивал рукой, отчего пышная седая шевелюра его вздрагивала. Он указал подполковнику на кресло, закончил разговор и, бросив трубку, резко повернулся.
— Есть новости?
— Одну ниточку упустили, Сабир Турдыевич, — сказал Урманов. Потом он рассказал все, что произошло со сторожем и его женой.
— Кто вел наблюдение? — спросил полковник.
— Лейтенант Вязов.
— Зачем же послали именно его?
— Не предполагал, что события повернутся так…
— А кого отправили разыскивать старуху?
— Лейтенантов Халилова и Вязова.
— Ладно. — Полковник помедлил, поглядел в окно и раздумчиво сказал:- Старуху они не найдут, если она не спятила с ума. У вас ее фотография есть?
— Нет.
— Немедленно разыщите и размножьте. Разошлем по отделениям. А сейчас — вот вам бумага и карандаш — коротко внешнее описание старухи. Вы ее видели?
Урманов кивнул головой и, взяв бумагу, присел к столу.
Полковник снял телефонную трубку, набрал номер. Он доложил о только что происшедших событиях комиссару.
— Прошу закрыть выход из города Калединой, — сказал он и, послушав, продолжал:- Пока даю внешнее описание.
Закончив телефонный разговор, полковник сказал:
— Так пришлите скорее фотографию.
— Разрешите доложить еще об одном обстоятельства.
Урманов рассказал о записке с угрозой, полученной Вязовым в больнице.
— Ого! — воскликнул полковник. — Чья же это по-вашему «работа»?
— Мы посадили Алексея Старикова, его родителей, дружка — и успокоились. Есть данные, что мы зацепились за целую шайку. Полагаю, остались мелкие воришки и действуют они по указанию Старинова.
— Да, другого вывода пока не сделаешь. — Полковник облокотился о подлокотник и прикрыл глаза. Так он сидел несколько секунд. Потом оттолкнулся от кресла и сказал:- Давайте сегодня вечером соберемся.
Как и полагал полковник, Халилов и Вязов старуху не нашли. Она исчезла.
Бывшего заместителя начальника отделения по политической части Николая Павловича Стоичева Михаил встретил у заводских ворот. Идти домой к Стоичевым Михаил не хотел — встреча с Надей причинила бы только боль.
Стоичев сразу согласился похлопотать за Поклонова, попросил прислать его денька через два в заводоуправление.
Вернувшись в отделение, у двери кабинета начальника Михаил увидел жену Поклонова с ребенком на руках. Женщина сидела с опущенной головой, бледными тонкими пальцами перебирала бахрому одеяльца. Она оказалась здесь очень кстати, и Михаил пригласил женщину к себе, в кабинет.
— Да я к начальнику хотела… — нерешительно проговорила Ефросинья Силантьевна.
Но Михаил сказал, что к начальнику он ее сам сведет, если ей обязательно это свиданье, привел женщину в кабинет и усадил рядом с собой. Ефросинья Силантьевна смущенно поправляла косынку.
— Вы извините… Мы вас тот раз и чаем не угостили… — негромко сказала Ефросинья Силантьевна.
— Не обязательно, — улыбнулся Михаил. — Как-ни-будь в другой раз. Я хочу, Ефросинья Силантьевна, с вами посоветоваться. Только что я разговаривал с товарищем Стоичевым, — вы его знаете, он теперь работает на заводе, — и просил его похлопотать за вашего мужа. Как вы смотрите на то, чтобы вашего мужа устроить на завод?
Ефросинья Силантьевна встрепенулась.
— Большое вам спасибочко, Михаил Анисимович! По этому-то делу и пришла я к начальнику. Много, видно, мой муж напакостил… Да куда же его теперь?.. Ни в тюрьму, ни на работу. А детишки есть просят, одна-то я с ними не управлюсь. Четверых народила… — Ефросинья Силантьевна порозовела, кончиком косынки вытерла повлажневшие глаза. — Связался он с пьяницами, а они, известно, до добра не доведут. Последнюю копейку из дома тащит. Сил моих больше нет. А ведь не пропащий он человек. Поверите-ли, Михаил Анисимович, когда вы в больнице лежали, он сам собирался вам передачу отнести и записку…
Михаил заерзал на стуле. «Черт возьми! — про себя вспылил он, — нечего сказать, хорошее внимание!» И только профессиональная выдержка позволила Михаилу не сказать этой бедной женщине всю правду- Но все же, провожая Ефросинью Силантьевну, он попросил сухо:
— Скажите вашему мужу, чтобы он зашел ко мне.
— Сейчас же пошлю, — пообещала Ефросинья Силантьевна, — если запротивится — сама приведу! — добавила она с такой решительностью, какой Михаил никак не ожидал.
Поклонова ушла, а Михаил еще долго взволнованно шагал по кабинету. Было о чем подумать. Правильно ли он поступает, устраивая Поклонова на работу, вместо того, чтобы разоблачить его? Доказательства налицо. И все же Михаил не верил, что Поклонов может пойти на убийство. Почему не верил — Михаил и сам не понимал.
Есть люди, способные оклеветать невинного, досадить за малейшую обиду, даже подделать документы, чтобы посадить ненавистного человека на скамью подсудимых, но они не помышляют об убийстве. Трусы? Пожалуй. От этого дело не меняется. Они дрожат за свою шкуру, за свое благополучие. Они страшны, их во много раз больше, чем убийц, и все-таки их можно перевоспитывать. Предотвратить же убийство удается очень редко, обычно разбираются только последствия преступления. Трус ли Поклонов? Да, трус. В этом Михаил был уверен. Клеветать, подхалимничать, действовать исподтишка он может. Его надо переселить в такую среду, где бы он не сумел проявить свои «способности», где бы даже попытки клеветать и подхалимничать пресекались сразу и в корне.
Поклонов пришел в отделение через час. Он был чисто выбрит; поздоровался по военному, вскинув руку к козырьку.
Они стояли у окна. Поклонов, как и тогда, у себя дома, заверил, что на завод он пойдет с удовольствием.
— Надо кое от чего оторваться, — сказал он неопределенно.
— Например, от пьянства, — подсказал Михаил.
— И от этого.
— А еще от чего?
— От некоторых друзей…
Они помолчали. Закурили. Дымок расплывался над их головами в тонкую кисею и висел неподвижно, хотя окно было открыто.
— Разговор у нас, насколько я понимаю, откровенный, — заговорил Михаил. — Поэтому я хочу вам задать один довольно щекотливый вопрос.
— Давай, — сказал Поклонов, небрежно стряхивая пепел с тонкой дешевой папиросы.
— Ваша жена мне сказала, что вы хотели принести мне в больницу передачу. Это правда?
Поклонов смутился и начал пальцами тушить папиросу.
— Правда.
— И вы приносили?
— Нет.
— Почему?
Поклонов продолжал мять папиросу.
— Деньги пропил.
— Зачем же обещали жене?
— Пристала. Напиши записку да отнеси подарок, может, дескать, поможет устроиться на работу. Записку-то я отнес…
— С кем пропивали деньги?
Поклонов выбросил в окно окурок.
— Зачем тебе? Фамилию не знаю, зовут Анфиской.
Опять эта Анфиска. Кража, знакомство с Поклоновым, фотография… Какая связь между этими фактами? И есть ли эта связь?
— Через два дня зайдете к Стоичеву. Надеюсь, он устроит вас на работу, — закончил разговор Михаил.
Михаил сидел в кабинете усталый и недовольный собой. Напала хандра. «Заработался что-ли? — спрашивал он себя. — Пойти, как-нибудь развлечься?»
Убрав бумаги в сейф, Михаил потянулся и зевнул. Сказывалась бессонная ночь. Начальник отделения отослал его спать, а он сидит и думает о какой-то чепухе. Зазвенел телефон.
— Товарищ Вязов? — раздался в трубке приятный женский голос.
— Да, да, — обрадованно подтвердил Михаил, думая, что звонит Марина Игнатьевна. Но женский голос сказал:
— Здравствуйте! Я — Валя. Из больницы.
Михаил взъерошил пятерней волосы. «Ха, очень кстати. Вот оно — развлечение», — поиронизировал он над собой и, как можно мягче, ответил:
— Здравствуйте, Валя. Не забыли?
— Нет, нет. Здоровы?
— Как слон… У вас дело ко мне?
— Нет… — как-то растерянно протянула Валя. — Просто… хотела справиться…
Трубка некоторое время молчала. Михаил представлял строгое, неподвижное лицо Вали, ее сухой, равнодушный голос, привычное: «Вам, больной, волноваться не позволительно», — и неожиданно для себя сказал:
— Хотите видеть? Приглашаю вас в парк.
— Хорошо, — помолчав, очень тихо сказала Валя.
— Жду в половине десятого у курантов.
— Хорошо, — повторила она еще тише.
«Вот что значит быстрота и натиск! Решил — и пригласил! — невесело засмеялся Михаил, сознавая в глубине души, что поступил по-мальчишески. — Почему же мне не везет в любви?» Он встал и подошел к шкафу со стеклянной дверкой. Всмотрелся в свое изображение. «Чем не хорош? Видно, чем-то не хорош, коли Надя Стоичева не полюбила.»
И опять Михаил с болью вспомнил тот вечер, когда девушка посоветовала ему ждать. И в который раз он спросил: «Чего ждать? И сколько времени? Неужели любовь может придти и через год, и через два? Не верю. Через год, через два может придти привычка, взаимное уважение и еще что-нибудь в этом роде. Ну, хватит, надо пойти поспать часа два, благо есть еще время», — одернул себя Михаил и направился к выходу.
До дома он доехал на автобусе, лесенку пробежал прыжками и, когда открыл дверь квартиры, тяжело вздохнул: отдохнуть не удастся.
В комнате было четверо ребят. Два паренька сидели за столом, перелистывая журналы. Муслим Ибрагимов — чернявый, коренастый и Петя Соловьев — веснушчатый от носа до ушей. У окна громко спорили Костя и Виктор. Рыжий Виктор потрясал лохматым чубом, а Костя решительно наступал на товарища. У Виктора взгляд упорный и нахальный, у Кости — твердый. Виктор усмехался, Костя стоял бледный, со сжатыми кулаками. Они в перепалке не заметили Михаила.
— Так поступают друзья? Да? Так поступают подлецы! — кричал Костя. — За что ты меня опозорил? За что? Я тебе ничего плохого не сделал, я тебя ни разу не обозвал, я хочу, чтобы ты стал хорошим, болею за тебя. А ты…
— Я ничего не знаю. Кто-то наговорил… — промямлил Виктор.
— Ты хочешь сказать, что Вера обманывает? И ее родители обманывают? Как тебе не стыдно! Ты не только меня, но и девушку позоришь. Если ты действительно. ничего не говорил, то пойдем к Додоновым вместе, пойдем. Там узнаем, кто на меня наклеветал.
— Нечего мне у них делать.
— Нечего?! Вот как!
Костя подошел к Виктору вплотную и, глядя ему прямо в глаза, спросил, сдерживаясь:
— Скажи, Виктор, ты считаешь меня своим другом или нет? Только определенно говори, не виляй. Нам нора выяснить отношения. Я, по крайней мере, всегда считал тебя своим другом, старался помочь тебе… Или мои старания тебе не нравятся, плохие? Говори прямо.
Михаил прошел к столу. Пареньки отложили журналы, поздоровались. Виктор барабанил пальцем по оконной раме. Костя ждал ответа, смотрел исподлобья.
— Я считаю тебя своим другом… Но ты со мной не хочешь ходить… — проговорил, наконец, Виктор, тяжело вздохнув.
— Куда ходить? По пивным? Не пойду. Брось водиться со всякой шпаной, брось шляться по забегаловкам. Ты же комсомолец!
Виктор побледнел, а, увидев Михаила, вдруг закрыл лицо руками и прошептал:
— Ты ничего не знаешь… Ты не знаешь, как мне трудно, и не хочешь помочь… Никто не хочет, никто! — выкрикнул Виктор и выбежал из комнаты.
Костя растерянно смотрел на дверь. Потом он бросился за Виктором, но Михаил остановил его и усадил рядом с собой.
— Не надо догонять, Костя, — посоветовал он, — все равно вы сейчас ни до чего не договоритесь. Виктор чем-то расстроен, а ты слишком зол. В таком настроении можно только кричать, не выяснять отношения.
Перебранка ребят расстроила и Михаила. У Виктора, видно, было тяжело на душе, что-то его угнетало,
— С ним спокойно разговаривать нельзя. Его, наконец, надо научить уважать товарищей, — продолжал возмущаться Костя.
— Все равно не научишь, — сказал Петя Соловьев.
— Витьку-то? — удивился Муслим. — Пробовали ведь.
— Плохо пробовали! — Костя стукнул по столу кулаком. — Плохо! Надо взяться за него как следует, иначе он уйдет от нас черт знает куда, и вернуть его уже будет трудно. Неужели мы не осилим, неужели эта шпана сильнее нас?
Михаил откровенно любовался им. Ему казалось, что у Кости пробуждаются какие-то новые душевные силы, что он ищет пути их применения.
Вдруг Костя замолк, взглянул на часы и смущенно сказал Михаилу:
— Переодевайтесь скорее, Михаил Анисимович, я опаздываю. — Потом повернулся к Муслиму и Пете. — На сегодня хватит, ребята, приходите завтра.
— Зачем мне переодеваться? — удивился Михаил.
— Так ведь… — Костя смутился и посмотрел на Михаила с нетерпением, словно хотел сказать: «Какой недогадливый». — Вы же сами просили познакомить с Верой… — проговорил он, краснея.
Михаил вспомнил, что как-то, действительно, попросил Костю познакомить с девушкой, украдкой вздохнул — отдых пропал — и начал снимать френч.
Ребята ушли. Михаил переодевался молча, негодуя на Костю и подтрунивая над собой: «Учись воспитывать детей, терпи, постигай педнауку. Когда жена будет мать-героиня, не то еще испытаешь».
Костя торопливо прибирал на столе, с нетерпением поглядывал па Михаила и на часы.
— Михаил Анисимович! — вдруг спохватился он и полез в карман. — Я спрашивал Виктора, его ли коробка. Говорит, его. Хотел он ее взять, да я не дал. Потом мы поскандалили, и он, наверное, о коробке забыл.
Михаил успел просунуть в ворот рубашки только голову и так, с болтающимися рукавами, подошел к Косте.
— Молодец, Костя! — похвалил он. — Если Виктор о коробке спросит, скажи ему, пусть обратится ко мне,
Костя топтался у двери, пока Михаил надел рубашку и брюки. По лесенке Костя почти бежал, по улице шагал молча. Михаил не отставал и не спрашивал, куда они идут, нельзя было не догадаться, — опоздание грозило Косте осложнениями, особенно после клеветы Виктора.
Они свернули на тенистую, прямую улицу и направились к троллейбусной остановке, где под густыми кленами стояли скамейки с решетчатыми спинками. Дневная духота еще не осела, и женщины, собравшиеся у остановки, обмахивались веерами. Подойдя ближе, Костя и Михаил услышали возмущенный чем-то грудной девичий голос:
— Я не хочу слушать всякие пакости!
— Ишь ты какая неженка, — протянул полупьяный басок.
— А у тебя русских слов не хватает? Чего ты лаешься здесь?
— Выпьют, и не знают никакой меры, — несмело говорили женщины.
— Ты не обзывай, а то потреплю тебе косы, — угрожал полупьяный басок.
— Давай, Васька, я посмотрю, как ты воюешь, — за-смеялся парень в соломенной шляпе.
Старик, опиравшийся на палку, увещал:
— Шли бы вы, ребятки, своей дорогой. Подвыпили и — ладно.
Но пьянчужка, уверенный в безнаказанности, разошелся:
— Какая-то пигалица будет мне указывать?! Интеллигенция! Да я тебя одним пальчиком раздавлю.
— Попробуй! Вон сколько валяется раздавленных. Правильно говорит дедушка: отправляйся-ка по добру, поздорову. А не то сейчас в милицию отправлю, — не отступала девушка.
Назревал скандал. Михаил заторопился, обогнал Костю и вошел в образованный женщинами круг. К своему удивлению, Михаил увидел огромного парня, с нахальной улыбкой воззрившегося на тоненькую, низенького роста белокурую девушку в цветном простеньком платье. Девушка была какая-то уж очень беленькая и нежная, и трудно было представить, что именно у нее такой грудной певучий голос и что именно она наступает на верзилу.
Михаил подошел к пьяному парню и резко сказал:
— А ну, проваливай отсюда! И, смотри, чтобы я не слышал никакой ругани.
— А ты кто такой… — вскинулся на Михаила пьянчужка.
Но тут стоявший рядом парень, высокий и крепкого, телосложения, взял за плечи своего дружка и потащил по тротуару, говоря:
— Хватит, Петька. Я видел его в форме.
— Ну и что? — пытался храбриться Петька.
— А то. У меня нет времени пятнадцать суток загорать.
Женщины, столпившиеся у остановки, активно обсуждали происшествие.
— Вот как надо поступать.
— Правильно! Нечего уговаривать.
— Один паршивец всем настроение портит.
Старик узбек, продававший розы под тентом, причмокнул и сказал:
— Ай, хорошая девушка, смелая. Купите ей розочку.
И как-то сразу стал заметен запах цветов и разморенных деревьев, женщины поглядели на старика с улыбкой, вполне согласные с его предложением. Михаил засмеялся, подошел к старику, купил белую розу и подал ее девушке.
Тут и представил девушку Костя:
— Познакомьтесь, Михаил Анисимович, это — Вера.
— Вот как? — не скрыл удивления Михаил и подал руку. — Очень приятно познакомиться со смелой девушкой.
А когда Вера крепко пожала ему руку и он почувствовал, как тверда ее ладошка, а в серых глазах ее заметил мелькнувший упрямый блеск, — он был восхищен. Манеры ее были просты. Ни тени жеманности или смущения.
— Они только на словах храбрятся, а внутри гниль, — махнула рукой Вера в сторону уходивших парней. — Я с вами давно хотела познакомиться и поговорить, Михаил Анисимович. Мне о вас Костя много рассказывал..
— Вот уж не замечал за Костей болтливости, — улыбнулся Михаил.
— У нас друг от друга секретов нет. Он рассказывал и о том, как вы его с Виктором выручили из беды.
Костя, смущенно глянув на Михаила, отвернулся. Вера улыбнулась и, обласкав взглядом Костю, спросила:
— Вы не возражаете, если мы немного пройдемся?
Костя, конечно, не возражал, Михаил согласно кивнул головой, и они пошли по широкому тротуару, затененному густыми тополями.
— Я хочу говорить о Викторе, — начала Вера, когда остановка троллейбуса осталась позади и стало меньше прохожих. — В классе о нем было много разговоров, особенно во время экзаменов. Мы упрекали его в том, что он плохо занимается, ведет себя заносчиво. Не правда ли, Костя? Но никто из нас не знал, какими делами он занимается дома. Подумайте, ни с кем мальчик не дружит, почти ни к кому не ходит и к себе не приглашает. Разве так можно?
— Нельзя, — подтвердил Михаил. — Но насколько я знаю, он все же дружит с Костей.
— В то время и Костя мне ничего не рассказывал. Я его хорошо понимаю, ведь в его семье произошли ужасные события. И все же он держался твердо: никто и не подумал, что его брат и родители вот-вот будут посажены в тюрьму. А потом, когда вы, Михаил Анисимович, лежали в больнице, Костя мне все рассказал о себе и о Викторе. Как будто все кончилось, когда вы поймали Алексея Старинова. Оказывается, не все, Виктор опять подружился с подозрительными ребятами. Я сама в этом убедилась.
Вера остановилась и с возмущением продолжала:
— Знаете, что получилось? На днях я с подругами пошла на Комсомольское озеро. Взяли мы лодку. Поехали. Смотрю, к нам плывет Виктор с каким-то парнем. Уцепился он за край лодки и начал баловаться — раскачивать лодку, брызгать на нас водой. А мы все в платьях. Я говорю Виктору: «Перестань баловаться, по-хорошему прошу». А товарищ его подзуживает: «Цаца какая! Испугался, Витька?» Виктор и полез на рожон. Я стала возмущаться. Он обозвал меня. Тогда я залепила ему пощечину. Виктор глаза вытаращил. Дружок его опять насмехается: «Эх ты, размазня!»
Виктор вошел в раж и облил меня водой, стал сильнее раскачивать лодку. Подружки мои запищали. Платья-то жалко. Тогда я схватила весло и говорю: «Если вы не отстанете, я покажу вам, насколько тверда эта деревяшка». Виктор хорошо знает мой характер и поэтому сразу отплыл. Они мне пригрозили. Да я их не боюсь, пусть грозят. Но что делать с Виктором? Вообще-то ведь он неплохой… Попал в компанию хулиганов, а ими кто-то командует. Его надо выручить. Как это сделать? Вот мы и решили посоветоваться с вами, Михаил Анисимович.
Слушая Веру, Михаил думал о том, что эта беленькая, нежная на вид девушка действительно способна защищаться веслом-так решительны и энергичны были ее движения, так сверкали глаза, — то насмешливо, то сердито. И лицо ее изредка совсем преображалось, оно скорее походило на лицо юноши.
«Что же ей посоветовать?» Михаил и сам не знал, как поступить с Виктором.
— Надо было поговорить с ним по-товарищески, — сказал он.
— Пробовали, — вздохнул Костя. — Он посмеивается: с кем хочу, мол, с тем и дружу, и нечего мне указывать.
— Разве с Виктором можно договориться? — поддержала Костю Вера. — Бесполезное дело. Мы в классе его воспитывали, а он только нос выше задрал: вот, мол, какое внимание оказывают ему товарищи. Один выход: пристращать его.
Михаил отрицательно покачал головой. Некоторое время он молчал, обдумывая слова Веры, потом сказал:
— Страхом на человека можно подействовать только на короткое время, страх проходит, зачастую не оставив в душе никакого следа. Кстати, Виктора я уже стращал и, как видите, он продолжает по-прежнему куролесить.
— Что же тогда делать?
— Надо думать.
— Смотрите, смотрите, Михаил Анисимович, — шепотом проговорила Вера, хотя поблизости не было ни одного человека, — вон товарищ Виктора бежит за трамваем. Видите, сел на ходу.
— Это студент, — опознал Костя.
На подножку трамвая прыгнул паренек в потрепанной тюбетейке и выгоревшей майке. Держась за поручни, паренек повернулся, и Михаил увидел смуглое скуластое лицо.
Распростившись с Костей и Верой и не заходя домой, Михаил направился на свидание с Валей. В запасе было много времени, и он не торопился. Да и мышцы побаливали от усталости, а в голове начинался шум. По дороге его мучила все та же мысль: что делать с Виктором? Почему он знаком со сторожихой? Можно, конечно, предупредить отца, Михаил однажды уже разговаривал с матерью Виктора, но она, как и многие мамы, ничего не поняла, для нее сын был лучшим ребенком в городе.
Как бы то ни было, за пять минут до назначенного срока Михаил стоял у курантов на цементных ступеньках и наблюдал за потоком горожан. Михаил не заметил, как прошел срок свидания. Он взглянул на часы, и настроение у него испортилось. Но уходить уже не хотелось.
Михаил холодно посматривал на хорошеньких девушек, которые изредка вскидывали недоуменный взгляд па его красивое хмурое лицо. Никто, конечно, не знал, что он после неудачного объяснения с Надей решил равнодушно относиться ко всем женщинам па свете. Он будет их провожать, танцевать с ними, шутить, но они никогда не заставят его страдать.
Валя подбежала запыхавшись. Белая кофточка и коричневая юбка были очень к лицу ей, и Михаилу ее скромные вкусы понравились. Куда же пропала ее сухость, с какой она разговаривала в палате? Перед ним стояла смущенная и радостная хорошенькая девушка с алыми щеками и глазами ясными, как слезинки. Валя часто дышала.
— Ох, и торопилась! — откровенно созналась она. — Я намного опоздала? Не обижайтесь.
Михаил взял девушку под руку, и они отправились в парк.
Они слушали эстрадный концерт, ходили по аллеям, ели мороженое. Михаил говорил без умолку, подтрунивал над девушкой: он предполагал, что в нее влюбляются все мужчины, лежащие в больнице. Излечиваясь от одной заразной болезни, они заболевают другой, еще более заразной — любовью.
— Любовь не болезнь… и не заразная, — несмело возразила Валя.
Ее скромный протест вызвал у Михаила пущее желание шутить:
— Как же не болезнь! — воскликнул он. — Влюбленные люди мучаются, не находят себе места, бегают по ночам, страдают бессонницей, иногда стреляются, вешаются, топятся, глотают яд, дерутся, убивают. Разве это не симптомы страшной болезни? Она неизлечимая, а что заразная — доказывать не приходится. Любовь охватывает все континенты, этому недугу подвержены все люди с возраста пятнадцати-шестнадцати лет, и некоторые болеют до девяноста лет. «Любви все возрасты покорны». Один семидесятилетний старик рассказывал мне на своей свадьбе: «Я-то что, только второй раз женюсь. Вот мой отец был здоров! На седьмом десятке он женился на второй, на восьмом — на третьей, а когда ему пошел девятый десяток — на четвертой. Умирали жены-то по возрасту. Ну, а в девяносто лет, вроде, влюбился, да жениться было не очень-то удобно. Бывало, в выходной день собирается к любушке своей в соседнюю деревню, песенки напевает, а внучата или, как их называют, правнучата, вокруг прыгают и голосят: «Дедушка к бабушке идет! Гулять будет!» Вот это был мужик настоящий! А я что… заморыш…»
— Вы уж расскажете… — краснела Валя, взглядывая на Михаила смущенно.
Михаил рассказывал побасенки, басни, а сам думал: «Ну и как? Второй раз, полагаю, на свиданье не придешь. Теперь выбирать парня будешь осторожно, встретишь такого, которого сама полюбишь и не станешь его мучить, как меня мучает Надя».
Из парка они вышли уже в первом часу ночи, на узких улицах пригорода было тихо и темно. Михаил проводил Валю до ее дома, и тут разговорилась, наконец, и она. Рассказала о том, что живет одна, родных у нее нет, что выходила она замуж, да неудачно, с мужем разошлись. Для чего она об этом поведала, Михаил понять не мог и, слушая ее грустный с пришептыванием голос, думал: «Вот так оно и бывает, когда тяп-ляп и — в дамки».
Они стояли у забора, над которым распростерла свои лапы могучая орешина. Эту часть улицы освещали только звезды, да из окон некоторых одноэтажных домов пробивался свет сквозь лохматые деревья и густой кустарник. Валя не уходила, видно, ей приятно было стоять и разговаривать, а Михаил вдруг решил: «Играть — так играть до конца», — и спросил вкрадчиво:
— А если я вас полюбил уже, Валя, что вы на это скажете?
Девушка опустила голову и промолчала.
Михаил подождал ответа, не дождался и вдруг привлек девушку к себе и поцеловал. Губы у Вали оказались холодными, и сама она не вздрогнула, не отстранилась, словно оцепенела. «Неужели и так бывает?»- не сразу поверил Михаил. Его ошарашила холодность и податливость Вали, ее равнодушие. Он спросил:
— А вы меня не полюбили?
— Не знаю, — прошептала она.
«Вот тебе и раз! Для чего же целоваться?! — чуть не вскрикнул Михаил. — Циник из меня вырабатывается, циник». Теперь его мучил вопрос: что же делать дальше? Валя была такой безвольной и беспомощной, что у него шевельнулась жалость к ней. Лучше было бы, если б она ударила его по щеке за нахальство, тогда бы все встало на свое место. Видимо, не сладким было ее замужество, жизнь се пришибла, и даже любовь — это чистое чувство — она начала смешивать со случайным сближением. «Это же пакость? — возмущался Михаил, поспешно закуривая. — И я решился толкнуть ее дальше? Нет, я не могу так поступить!»
— Вот что, Валечка, — сказал он, пожимая ей на прощанье руку, — советую вам держаться тверже, не терять своего достоинства. Люди разные бывают, некоторые и обидеть могут, если им потакать. Простите меня за бесшабашность. Я наговорил вам много нелепостей. Любовь должна быть гордой и чистой. «Надежду счастьем не зови: лишь время даст оценку им мечтам об истинной любви, что так ревниво мы храним». Так писал Байрон.
Мимо проходила женщина. Михаил заглянул ей в лицо и замер. «Обознался или нет? Или показалось, что эта женщина — разыскиваемая старуха?»
Поспешно пожав еще раз руку Вали, сказав «до свиданья», Михаил бросился за старухой. Добежал до угла — и никого не увидел. Улицы были пустынны, во-круг — ни шороха, ни огонька. Михаил стоял у стены дома, не понимая, как это все могло случиться, куда успела скрыться старуха? Неужто старуха может так быстро бегать, что за несколько секунд проскочила квартал?
Михаил побежал в одну сторону, потом в другую, вглядываясь в проемы между домами, под деревья, но старухи и след простыл. Толкнулся в одну калитку, в другую. Все они были закрыты. В каком-то дворе залаяла собака. Михаил прислушался. Собака, зевнув с визгом, успокоилась. Свет уже во всех домах погас, окна еле различались, и в полной тишине вдруг засвирестел кузнечик. Михаил вздрогнул и чертыхнулся.
— Что же делать? — прошептал он.
Несколько минут Михаил стоял под деревом на углу, за которым скрылась старуха, оглядывал пустынные улицы. Уйти нельзя, разыскивать старуху одному по дворам бессмысленно, надо было пригласить участкового уполномоченного.
Квартала за два от Михаила появилась машина, лучи фар метнулись по домам, по деревьям, потом распластались по мостовой. Машина приближалась, и Михаил принял решение: он остановил машину, показал шоферу удостоверение и приказал из ближайшей же телефонной будки позвонить подполковнику Урманову и передать: Вязов ждет его на углу улиц Поперечной и Садовой. Шофер обещал, машина ушла, а Михаил опять отошел к углу и замер у стены. Ясно было, если старуха сидит где-то поблизости, то она все видит, догадалась и о его, Михаила, намерениях и тоже решает вопрос: что предпринять?
Через пятнадцать минут приехал подполковник с капитаном и двумя лейтенантами. Михаил доложил обстановку. Подполковник, не медля, отправил машину за участковым, лейтенантам указал места наблюдения и, покачав головой, сказал:
— Так-таки испарилась старуха?
— Как в воду канула, — развел руками Михаил. — Я сейчас готов поверить, что она колдунья.
— Не впадайте в панику, лейтенант, — посоветовал Урманов и пошел осматривать улицу.
Почти до рассвета «прочесывали» участковый, Михаил и Урманов ближайшие к перекрестку дома. Старуху н» обнаружили. Урманов злился. Выйдя из последнего намеченного к проверке дома, он закурил и спросил Михаила с недоверием:
— Да была ли старуха? Не показалось ли вам, лейтенант?
— У меня есть свидетель, я стоял с девушкой, — вынужден был признаться Михаил, понимая, что подполковник им очень недоволен, хотя и не говорит об этом.
— Она может подтвердить, — добавил он.
Сели в машину. Урманов покусывал мундштук папиросы. Вдруг он обернулся к Михаилу и спросил:
— Как звать вашу девушку?
— Валя.
— Та самая, которая ухаживала за вами в больнице?
— Она… — проговорил Михаил в замешательстве, не понимая — откуда подполковнику известна девушка.
Поедем ко мне, — приказал Урманов и больше за всю дорогу не раскрыл рта.
Случайно столкнувшись с Михаилом и Валей на улице, старуха не растерялась, завернула за угол и прыгнула в глубокий арык, заросший густой пыльной травой. Метра четыре она проползла на животе и пролезла в дыру, проделанную в дувале для стока воды. Дыра эта так заросла травой, что ее и днем трудно было приметить За дувалом старуха присела, смахнула приставшую пыль с лица и прислушалась, схватившись руками за плоскую грудь, словно хотела сдержать сумасшедший бег сердца.
За углом раздались шаги и тут же затихли. Старуха догадалась, что лейтенант стоит растерянный, и прошептала одними губами: «На вот, выкуси! Не на такую напал!» Шаги опять начали удаляться. Старуха вздохнула, поднялась, осторожно отряхнула подол и пошла по саду, виляя между деревьями горбатой тенью. Метрах в тридцати показался силуэт дома, но старуха свернула в сторону и пошла к беседке, обвитой виноградными лозами. В беседке, на деревянном настиле спал в одежде мужчина. Старуха схватила его за плечо и затрясла:
— Вставай! Эй, ты!
— Что?! — приглушенно вскрикнул мужчина и вскочил.
— Тише ты! Давай сматываться, — сказала старуха и пошла в глубь сада.
Мужчина молча шагал за старухой, пока они не перелезли через дувал и не очутились на узенькой глухом улочке. Старуха спешила. Мужчина догнал ее и спросил:
— Кого привела, старая карга?
— Опять лейтенантишка привязался.
— Привязался!.. — мужчина выругался. — Сколько раз вбивал в твои мозги: гляди в оба! Не доходит. Води, если у тебя такая охота, к себе в берлогу. Меня нечего беспокоить. А с лейтенантишком скоро рассчитаешься? Или твоя высохшая голова не соображает? Придется самому взяться.
— Ладно, не гнуси, — прервала мужчину старуха, — На вот, — она подала небольшой сверток.
Мужчина схватил сверток, помял в руке и спрятал в карман.
— Сама загнала?
— Сама? Мне сейчас только по базарам и ходить.,
— Сколько слямзила?
— Нужно мне очень. Свою долю взяла.
— Что-то доля твоя растет. В прошлый раз наполовину срезала.
— Мне тоже надо жить.
— Поменьше лакай.
Они переговаривались приглушенными голосами, то и дело прислушиваясь и приглядываясь к темным закоулкам. Старуха семенила быстро, словно ее сухонькое тело не имело веса. Свои старые высохшие кости несла она легко на крепких еще мускулистых ногах. Оглядываясь, они пересекли широкую улицу и опять углубились в глухой заросший деревьями переулок. Здесь не слышно было ни шума автомашин, ни грохота трамваев, развозящих по ночам строительные материалы и ремонтные бригады. Здесь была деревенская тишь, дома — словно притаились в гуще деревьев, и собаки спокойно спали в конурах, не обращая внимания на поздних путников.
— Мне надо уехать, — сказала старуха, приостанавливаясь и переводя дух. — В Фергану. Там у меня с родственница живет.
— Ну и сматывайся.
— Деньги нужны.
— Денег нет. Плохо торгуешь.
— Дай что-нибудь подороже. Продам.
— Сама? Меня хочешь засыпать?
— У меня есть племянница Валька.
— Та, что в больнице?
— Да.
— Подумаю.
— В Фергану можно посылки пересылать. Способнее, — сказала старуха и пошла по улице.
— Дело, — согласился мужчина.
У высокого забора они остановились, и мужчина коротко бросил:
— Приходи завтра к ограде.
Старуха пошла дальше, а мужчина перелез через забор и зашагал среди могил, среди густого частокола крестов. Мертвая тишина не тревожила мужчину, не вызывала в нем ни страха, ни даже настороженности, он шагал, как по хорошо знакомому двору, где каждый бугорок истоптан, каждый кустик известен. У мраморной глыбы богатой могилы мужчина остановился, почесал затылок, потом плюнул, махнул рукой и отправился дальше. Свернув в сторону, он продрался в гущу кустарника, нашел свободное местечко, видимо, давно знакомое, расстелил газету, лег и через несколько минут захрапел.
Мужчина — молодой, лет двадцати восьми — был известен по кличке Крюк. Он не был настоящим профессиональным вором, хотя уже успел отбыть немалый срок наказания. Он занимался вымогательством, кое-как подделывал шоферские права и продавал их; изредка становился слесарем-водопроводчиком, заходил в квартиры, при случае унося ценности; принимал ворованные вещи и ловко сбывал их через забулдыг-пьяниц. В городе жила его мать, но дома он ночевал редко, валялся в праве на кладбище. Поймать его на каком-нибудь деле было трудно.
С женщинами он сходился без разбору. В последнее время он сожительствовал с Анфисой Лебедевой, которая, нищенствуя в церкви и на кладбище, выпрашивала немалые деньги и снабжала ими своего возлюбленного.
Денег Крюк не жалел, собирал вокруг себя ребят, спаивал их и развращал — ради развлечения. Когда у него бывали солидные деньги, он встречался с шалопаями, жившими за счет родителей, и устраивал гулянки. Он гордился тем, что сидел в тюрьме, и на своих компаньонов смотрел с презрением.
Виктор пришел на кладбище, когда солнце уже проглянуло из-за деревьев. Крюк сидел на траве. На газете перед ним лежали огурцы и помидоры, стояла бутылка водки.
— Явился? — спросил Крюк, вытирая- шею грязным платком. — Садись.
Он налил в. стакан водки и подал парнишке. Виктор выпил, закусил огурцом.
— Рассказывай, — приказал Крюк, расчесывая пятерней лохматые волосы с застрявшими сухими травинками.
— Отец говорит — Аифиска, кроме того, что украла ребенка, ни в чем не сознается, — сказал Виктор.
— А этот пьяница?
— Не знаю.
— Дурак. Через Коську надо узнать.
— Пытался. Из него не вытянешь.
— Дурак, — повторил Крюк и налил в стакан водки. — Суслик передает тебе привет. Алешка интересуется — разделались ли с лейтенантишком. Смотри, вернется Алешка, он тебе голову открутит. Пей, пока цел.
— А я что?.. Какой лейтенантик? — Виктор оттолкнул стакан. — Почему я?
— Тебе поручаю. Какого говоришь? Вязова.
— Не могу… Не буду…
Виктор побледнел, схватил стакан обеими руками, выпил и, не закусив, — уставился на Крюка испуганными глазами.
— Будешь и можешь.
Крюк усмехнулся. У Виктора дрожали губы.
— Ты серьезно?
— Я шуток не люблю, сам знаешь. Ты начал, тебе и кончать.
— Что?! — Виктор вскочил. — Когда я начинал?
Крюк откусил огурец и искоса осмотрел Виктора.
— Яблоки носил?
— Носил… — подтвердил Виктор, ничего не понимая,
— Записку тоже? Значит, тебе все равно не отвертеться. Понял? Тебе кончать. Соображай.
Виктор упал на траву. Теперь ему было понятно, как далеко он зашел. И, чувствуя, как застыло сердце от страха, он вдруг сжал кулаки и выкрикнул:
— Не заставишь!..
— Заставлю… — протянул Крюк и поиграл перочинным ножом. — Не сделаешь, распишусь на тебе. Теперь ты слишком много знаешь.
На заводе Поклонов бывал и раньше: в управлении, в профсоюзном и комсомольском комитетах. Люди там были грубоватые, но простые и прямодушные. Приходилось ему забирать в отделение и подгулявших рабочих, и он искренне считал, что неплохо знает заводскую массу. Поэтому, предъявив пропуск в проходной, он смело пошел по центральной аллее, ведущей к цехам. Электрические часы на столбе уже показывали восемь часов, в цехах началась напряженная работа, и Поклонов заторопился. Увидев, бежавшую в управление девушку в синем халате, он окликнул ее. Девушка махнула рукой на видневшееся вдали длинное одноэтажное здание и сказала:
— Это и есть первый механический.
Гул машин несся словно из-под земли, и только этот, однотонный казалось бы, гул настраивал на торжественный лад. В остальном — окружающая обстановка скорее напоминала парк имени Тельмана, куда Поклонов заглядывал, чтобы выпить кружку пива. Кудрявые деревья и цветочные клумбы ему явно понравились, и он зашагал еще веселее.
В широкие двустворчатые распахнутые настежь ворота он вступил тоже смело, но через несколько шагов остановился и прижался к стенке. Прямо на него ехала трещащая тележка, на ней стояла пожилая женщина в синей косынке, а за ее спиной по воздуху плыла чугунная деталь в два обхвата. И справа, и слева гудели станки, на них вертелись детали. Вокруг все было а движении. Поклонов посмотрел на потолок. Прямо на него двигались железные балки с подвешенной деревянной коробкой. В воздухе покачивалась толстая цепь. Из коробки выглядывала строгая краснощекая девушка и звонила так пронзительно, словно где-то случился пожар. Поклонов растерянно оглянулся и недалеко от входа увидел три двери: на одной было написано «Начальник цеха», на другой-«ПРБ», на третьей-«Контора».
Прижимаясь к стенке, Поклонов добрался до крайней двери и вошел в контору. Женщина, к которой он обратился, просмотрела его документы, молча вышла из конторы, указала рукой на дальний угол цеха и сказала:
— Спросите там мастера Матвея Федоровича.
Поклонов никогда и не предполагал, что в цехе ходить так трудно: того и гляди налетит на тебя электрокар или раздавит деталь, плывущая под краном. Слева и справа крутятся, елозят части станков, вьется горячая синеватая стружка. Никто на тебя не смотрит, никому до тебя нет дела — все заняты.
Кое-как добравшись до угла, Поклонов увидел за столом, приставленным к стенке, безусого паренька с перевязанным горлом, подошел к нему и строго спросил, как это делал будучи участковым уполномоченным:
— Скажи-ка, парень, где мне найти мастера Матвея Федоровича?
Паренек неторопливо отложил в сторону деталь, которую измерял микрометром, и, окинув взглядом пришельца, ответил петушиным голоском:
— Я и есть Матвей… то-есть мастер. — Отчества он не назвал, постеснялся, но осмотрел Поклонова серьезно, без смущения, как человек, знающий — себе цену.
— Я Поклонов, — опешив, представился Филипп Степанович.
Мастер встал.
— А, знаю. Идите к Ваське, то есть к Пальчикову. Я его проинструктировал.
Васька оказался дюжим детиной, на голову выше Поклонова, с бритой головой и рыжими усами. В сущности, слесарь был еще совсем молодым и усы отрастил для форса. Он оглядел ученика насмешливыми навыкате глазами и сказал, пристукнув молотком:
— Ну что ж, комплекция у тебя, вроде, подходящая. Будем учить милицию…
И, увидев, как Поклонов непроизвольно моргнул, засмеялся гулко, во всю силу могучих легких.
— Не дрейфь, старина, шути во всю ивановскую. Здесь у нас регулировщиков нет. Для начала бери-ка вот молоточек и зубило да нарубай мне пластиночек по двадцать сантиметров. Только смотри, по пальцам не особенно лупи, а то в обед ложку нечем будет держать. — И Пальчиков опять оглушительно засмеялся.
По пальцам Поклонов ударил не раз, но старался держаться с достоинством, не морщился, хотя боли казались нестерпимыми. Учитель поглядывал на него с усмешкой, замечаний не делал. Когда же вместе пошли в столовую, Пальчиков, сказал дружески:
— Гордость рабочего человека у тебя есть, значит, дело пойдет. Не дрейфь, старина!
Вначале своим оглушительным смехом Пальчиков действовал на Поклонова удручающе, но уже к концу смены они подружились и с завода вышли вместе, перебрасываясь шутками. Пальчиков работал с азартом, чувства свои проявлял бурно, и даже очень серьезный мастер Матвей Федорович, если подходил к слесарю, снисходительно улыбался.
Прощаясь, Пальчиков крепко пожал руку ученику, посоветовал выше держать нос, и Поклонов, устало ша гая по тротуару и чувствуя непривычный зуд в руках, улыбался. Стоичева он так и не встретил, однако не особенно жалел об этом. Он был доволен учителем, и цех ему уже представлялся не столь негостеприимным, каким показался утром.
У своей квартиры Поклонов увидел Виктора и впервые почувствовал неприязнь к этому разболтанному мальчишке. «Что еще ему нужно? Я и так устал…»
— Где был? — спросил Виктор.
— На работе, — скупо, сдерживая возмущение, ответил Поклонов.
— На какой?
— На заводе.
— Нашел место. Лучше не подобрал?
— Не твое дело, — оборвал паренька Поклонов и хотел уйти, но Виктор дернул его за рукав.
— Не рыпайся. Крюк велел, чтобы ты в милицейской форме был сегодня у кладбища в девять часов.
Поклонов, окутываясь дымом, в три затяжки докурил папиросу, бросил окурок на землю и сказал твердо, с раздражением:
— Вот что, парень, ты ко мне больше не заглядывай. И вообще, обо мне советую забыть.
— Вон как! — протянул Виктор. — Это мы еще посмотрим, — добавил он с угрозой.
— Смотрите, сколько вам влезет, — бросил Поклонов и, отстранив с пути паренька, пошел к дому.
На другой день после работы Поклонов вышел с завода вместе с мастером Матвеем Федоровичем и Васькой. Они шагали вразвалку, уставшие. Для Поклонова особенно было приятно, что ни мастер, ни слесарь ничем не подчеркивали разницу между собой и учеником. Слесарь шутливо приставал к мастеру:
— Да засмейся ты, Матвей, хоть разок. Ей-богу, у тебя голосок очень приятный.
— Зачем? — спросил мастер петушком, — Ты же один за всех нас хохочешь.
Васька разразился таким громким, заразительным смехом, что прохожие обернулись и заулыбались. Мастер засмеялся тоже.
— Подмечать ты мастак, — сквозь смех проговорил Васька, а когда успокоился, вдруг воскликнул:- Мы что, не люди, что ли? Получка была? Была. Мне жена с получки разрешает выпить две кружки пива. Одну я отдаю Филиппу, — пока у него денег ми шиша. Согласны?
Поклонов молчал. Он дал себе слово воздерживаться от выпивки, хотя бы первое время. Сегодня подходил к нему Стоичев, спросил о самочувствии и, будто между прочим, предупредил: «С пьянкой надо кончать, Филипп Степанович. Я теперь за тебя в ответе и моргать глазами не хочу». Подводить человека не следовало, да и самому пора уже прибиваться к берегу. Надоело плавать и чувствовать каждую минуту, что вот-вот утонешь. Но и отказаться невозможно. Вдруг обидятся мастер и учитель — тогда не оберешься неприятностей, и неизвестно, сколько времени будешь ходить в учениках.
В пивную Поклонов вошел с мыслью: «Выпью кружку пива и убегу». За стол они не сели, подошли к стойке, и Васька заказал три кружки пива. Выпили. Мастер полез в карман за деньгами, но Васька остановил его, бросил на стойку десятку:
— Ладно уж, скажу жене: сверх нормы хватанул. — И вдруг, к большой радости Поклонова, решил:- Шабаш. Теперь по домам. Мне еще в магазин надо заглянуть, детишкам кое-что купить. Поехали!
— Хорошие вы ребята, — сказал Поклонов, подавая руку. Он зашагал по улице, довольный тем, что все прошло нормально, как у людей, и представил, как обрадуется Фрося, когда он ей расскажет о посещении пивной с мастером и учителем. У поворота на другую улицу его догнали два парня. Ни слова не говоря, они набросились на него, свалили в арык и принялись бить ногами. Поклонов был так ошеломлен, что не успел сообразить: звать ему на помощь или сказать, что ребята обознались. И только он собрался крикнуть, как услышал зычный голос Пальчикова.
— Эка выкомаривают! Давай-ка, Матвей Федорович, прекратим безобразие.
Пальчиков схватил одного из драчунов и бросил на другого.
Дружки вместе покатились по мостовой. Вскочив, они бросились на другую сторону улицы, с опаской оглядываясь на огромного детину.
Пальчиков помог Поклонову подняться и спросил:
— Мстят?
— Да, — проговорил Поклонов, потирая помятые бока.
— Ах, стервецы! Ну ничего, попадутся еще, мы им ввинтим головы в плечи. Не так ли, Матвей Федорович? — спросил он бледного мастера и захохотал, будто ничего не случилось.
Михаил спал с утра до позднего вечера, спал крепко и не слышал, как пришел с товарищами Костя, как они спорили и шумели, несмотря на то, что Костя старался утихомирить ребят. Когда Михаил открыл глаза, Костя сидел за столом один, задумчиво глядя в окно на запыленные ветки акации. Юноша был красив: тихий, мысленно унесшийся неизвестно в какие дали… Михаилу не хотелось вспугнуть его мечты, и он любовался своим, как он говорил, названным младшим братом. Даже приплюснутый нос юноши казался ему таким мило-смешным, что он еле сдерживался от радостного смеха.
Костя почувствовал пристальный взгляд Михаила и обернулся.
— А я собирался вас разбудить, — сказал он, все еще находясь во власти своих мыслей и глядя затуманенными глазами.
— Я потребовался срочно? — спросил Михаил.
— Нет, не срочно… Я хотел попросить вас хотя бы часок побыть в заводском клубе. Там обязательно будет Виктор со своими дружками — и может произойти скандал. С нами хочет пойти Вера, я очень боюсь за нее… Вы же знаете теперь — какая она.
— Знаю теперь, — улыбнулся Михаил. — Пройтись я не прочь, только мне следует немного поесть.
— Я все приготовил, — обрадовался Костя и начал собирать на стол.
По договоренности с Костей в клуб Михаил пошел один, когда начало смеркаться. Бледный свет лампочек расплывался в еще прозрачном зеленоватом вечернем воздухе, не спеша шли горожане. У клуба группами стояли парни и девушки. Из репродуктора, прикрепленного над дверями, вырывались звуки баяна, потом музыку перебил сочный баритон: «Таня! Танюша! Ты ли это?!» Михаил догадался: идет кинокартина. В обширном фойе было многолюдно, и Михаил прошел в дальний угол, где стояли высокие пальмы и бочках, и сел на затененную скамейку. Закончилась картина, в фойе с улицы повалила молодежь. Михаил увидел Виктора, вошедшего вместе с парнем в новой сатиновой рубашке. Он вспомнил, что Костя называл этого парня студентом, и с интересом стал наблюдать за ним. Парень шел вразвалку, хмуро поглядывая по сторонам, рядом семенила девушка с взлохмаченными волосами, в туфлях на тонких высоких каблуках. На девушке была прозрачная блузка, сквозь которую просвечивали худенькие плечи и кружева сорочки. В таких же кофточках были еще три девушки. Одна из них шла рядом с Виктором и что-то говорила ему, вертя в руках бархатную сумочку.
— Пришли,…- кто-то сказал рядом с Михаилом огорченно.
— Сейчас начнется, — добавил другой.
Было известно: Виктор со своей компанией здесь хорошо знаком всем, и не зря Костя пригласил Михаила. Виктор подошел к лесенке, ведущей в аппаратную, где стояла киноустановка, и крикнул:
— Джек, давай фокс!
Из двери выглянула хитроватая физиономия с кудрявым чубом и тоненькими усиками.
— Один момент! Раздвигай круг, становись на носки.
Собравшиеся у лесенки ребята и девушки засмеялись. И почти тотчас же загремели репродукторы — и тот, что висел над входом, и другой, прикрепленный к колоннаде посредине фойе. Девушек в прозрачных кофточках подхватили Виктор, студент и еще два высоких парня в узких по последней моде брюках. К этим четырем парам присоединились еще три пары, но остальные стояли и сидели у стен, наблюдая за танцующими. Виктор танцевал неплохо, а студент то и дело наступал на ноги своей партнерше, она морщилась, но не возмущалась, покорно подлаживаясь под неуклюжие движения паренька.
Когда появился в фойе Костя, — Михаил не заметил. Он увидел Веру, Муслима и Петю около лесенки о чем-то горячо спорящими между собой. Костя взмахнул руками, Вера тоже.
— А вы почему не танцуете? — спросил Михаил стоявшего рядом паренька.
— Не умею. Да и не люблю фокстроты. Вальс лучше, — ответил парень.
— Так закажите.
— Попробуй. Вон эти, — он показал глазами на танцующих, — охотку сразу собьют.
— Кто они такие?
— Шпана.
— А вы с ними не справитесь?
— Один разве что сделаешь? — вздохнул парень..
— Нас тут вон сколько! — не отставал Михаил.
— Много-это верно, да не дружные. Боятся. Ножом пырнуть могут эти узкобрюкие.
Музыка прервалась, танец был закончен, и. кавалеры раскланялись перед своими дамами с шиком, с шарканьем ноги, как это делали, скажем, лет сто назад. Своими поклонами они скорее выражали презрение к окружающим, чем уважение к девушкам. Среди зрителей раздался смешок. К удивлению Михаила, Виктор проделал перед своей партнершей то же самое, старательно и заученно. Больше всего среди зрителей вызвал смеха студент. Расшаркиваясь, он чуть не упал.
Не успели танцевавшие пары отойти в сторону, как на ступеньку лесенки вскочила Вера и спросила:
— Ребята, хотите учиться танцевать вальс?
— Будем! Давай! — раздалось много голосов.
— Эй, в будке, — крикнула Вера, — просим вальс!
Из двери опять показалась хитрая рожица с усиками.
— Один момент!
К лесенке пошел один из товарищей Виктора — долговязый, с длинными волосами, — и басом сказал:
— Джек! Сказано — фокс!
— Один момент, — осклабилась рожица.
— А я говорю: вальс, — настойчиво повторила Вера. — Нас большинство.
Около Веры встал побледневший Костя. К нему с опаской пододвинулись его товарищи. В фойе стало тихо, Михаил, чувствуя, что назревает скандал, поднялся, готовый помочь бесстрашной Вере.
Долговязый парень подошел к девушке, оглядел ее с ног до головы.
— Девушек надо уважать, — сказал Костя хрипловатым голосом.
— А ты кто такой? — повернулся к нему парень.
— Гражданин.
— Гражданин?! — захохотал долговязый. — От горшка два вершка! А ну, подвинься, гражданин, — внезапно прервав смех, парень взял Костю за плечо.
— А ну, не трогай! — сказала Вера с такой решимостью, что зрители зашевелились, переглянулись.
— И-е! — удивился парень. — Кто это пищит?
А удивляться было чему. По сравнению с долговязым Вера выглядела совсем крошкой, да и Костя своим маленьким ростом не выделялся рядом с девушкой. Поэтому парень, тряхнув лохматой гривой, легонько отодвинул их обоих боком, встал на лесенку и крикнул:
— Джек — фокс!
Но тут, раздвигая локтями зрителей, к лесенке прошел русоволосый кудрявый парень в тюбетейке. Узбеком его нельзя было назвать, уж очень он был беленький и курносый. «Где я его видел?»-подумал Михаил и вспомнил, как этот парень вместе с участковым приводил в отделение пьяного, который не в меру выпил по случаю рождения внука. Всплыла в памяти и фамилия: Поярков.
— Вася! — крикнул Поярков. — Девушка просила вальс!
В дверь выглянула рожица с усиками, сейчас она не улыбалась, глаза ее — круглые, черные, — растерянно метались.
Михаил подошел ближе к ребятам, сгрудившимся вокруг лесенки плотной массой. Девушки собрались кучкой в углу, где стояли в бочках пальмы, только одна Вера упорно не уходила от лесенки.
Долговязый и Поярков теперь стояли друг против друга, Поярков был чуть пониже ростом.
— Еще защитник нашелся? — осклабился Долговязый. — Ну что ж, может, выйдем, поговорим?
— Не возражаю.
Парни пошли к двери, им уступали дорогу, за ними плотной толпой двинулись остальные ребята. Как-то так получилось, что без шума и разговора вслед за Поярковым и Долговязым в дверь были втиснуты Виктор со студентом и их четвертый товарищ. Попытались было проскользнуть к выходу и Костя с Верой, но их оттерли в сторонку, и кто-то сказал: «Нечего вам там делать».
Увидев, что с хулиганами ушел один Поярков, а остальные ребята молча остановились у двери, Михаил сказал:
— Значит, оставили товарища одного? И не стыдно вам?
Парни насупились. Михаил пошел к двери, перед ним расступились молча, только кто-то предупредил:
— Смотри, у них ножи есть.
Когда Михаил вышел из клуба, драка уже началась. Поярков оказался один против четверых, и Михаил, не раздумывая, бросился к дерущимся. Виктор, увидев Михаила и сообразив, что участие в драке не пройдет ему безнаказанно, быстро шмыгнул за угол.
— Прекратите драку! — крикнул Михаил и с налета сбил с ног Долговязого.
Из клуба, видимо устыдившись, выскочили еще чело* век десять смельчаков, и через минуту руки хулиганов были скручены. Их повели в отделение милиции. Михаил поискал взглядом Виктора со студентом, не нашел и почему-то пожалел, что пареньки оказались самыми обыкновенными трусами. Он был убежден — трусы приносят больше вреда, чем наглые хулиганы; труса поймать труднее. действует он исподтишка и хитрит.
В комнате дежурного оказался майор. Долговязый, увидев начальника отделения, заулыбался как ни в чем не бывало:
— Здравствуйте, Терентий Федорович!
Майор на приветствие не ответил, оглядел парней и перевел взгляд на Михаила.
— В чем дело?
— С одним типом поскандалили немножко, Терентий Федорович, — заторопился Долговязый и подошел ближе. — Вы меня не узнаете?
— Учинили драку в клубе, — коротко доложил Михаил.
— Ко мне их! — приказал майор, опять не отвечая Долговязому, и направился в свой кабинет.
Михаил шагал по коридору, посматривая на часы* подходило время свидания с Валей. Уйти нельзя, майор может вызвать в любую минуту для оформления документов о задержанных. И опаздывать не хотелось…
Из кабинета было слышно, как начальник распекал хулиганов. Потом стало тихо. Мимо пробежал, вызванный майором дежурный, скрылся за дверью, но почти тотчас же вышел вслед за Долговязовым.
— Куда их? — спросил Михаил.
— Приказал отпустить, — ответил дежурный.
Долговязый обернулся и смерил Михаила нахально насмешливым взглядом.
Михаил почувствовал, как озноб, начавшись в груди, передался всему телу. Михаил выхватил папиросу, закурил и, когда сердце немного успокоилось, вошел в кабинет начальника. Майор глянул на него прищуренно.
— Я прошу, товарищ майор, объяснить мне: почему вы отпустили хулиганов? — подходя к столу, спросил Михаил.
— С каких это пор я должен давать отчет подчиненному? — поинтересовался майор, не поднимая головы от бумаг.
Михаил сел, помедлил. Вспомнил Николая Павловича Стоичева: как он умел держать себя в руках! Сколько выдержки, самообладания было в этом человеке! Как бы он поступил сейчас? «Нет, он бы не кричал, — решил Михаил, — даже не повысил бы голос, говорил бы твердо».
Наступил момент, когда ему, парторгу, следует потолковать с майором откровенно, по-партийному, так, как это делал бывший заместитель по политической части. Теперь за поведение людей, их чистоту и принципиальность отвечает он, Вязов. И все же… Перед ним начальник- старше и по годам, и по званию, и по опыту работы. Неужели он не понимает пагубности своего метода руководства? Что его заставляет так поступать? Какими принципами он руководствуется? Неужели только тем, что «своя рубашка ближе к телу?»
— Как подчиненный, я должен был бы задать вам вопрос, — медленно заговорил Михаил, — каким образом мне дальше поступать с хулиганами? Однако для меня такого вопроса не существует, Терентий Федорович, у меня уже есть опыт работы, и я немного научился разбираться в людях. Сейчас я хочу говорить с вами, как парторг, говорить, как коммунист с коммунистом. Приказ, какой вы отдали только что, может подействовать на наших работников расхолаживающе. Борьба с хулиганами-воспитательная работа. Центральный Комитет партии сейчас на эту работу обращает особое внимание. А вы…
— Ты мне политграмоту не читай, — прервал майор, — я ее изучил, когда ты под стол пешком ходил. Как с парторгом мы с тобой будем разговаривать на собрании.
— Прежде чем разговаривать на собрании, мне кажется, мы должны понять друг друга заранее. Действовать мы должны заодно, а не врозь.
— Во, это правильно, — поднял голову майор. — Именно — заодно.
— А если я не понимаю…
— Чего же тут понимать? — майор снял фуражку, положил ее на стол и вытер потную лысину ладонью — опять жена позабыла положить в карман носовой платок. — Ты всеми силами должен поддерживать мои приказы, иначе вразброд пойдем. Почему упразднили должность зама по политической части? Начальники у нас грамотные и опытные, партийные организации в отделениях сильны, могут горы своротить, с воспитательной работой справятся…
— И все же я не понимаю…
— Знаю о чем хочешь сказать, не лыком шит. Так вот, слушай, набирайся опыта, Вязов, у тебя все впереди. Думаешь, всегда надо рубить сплеча? Нет, брат. Ко всякому человеку нужен свой подход. Ты знаешь — кто отцы у этих лоботрясов? Не знаешь? То-то. Предположим, посадил бы я лоботрясов на пятнадцать суток, как положено, через судебное разбирательство, с охраной. И ты думаешь, они бы угомонились? Ничего подобного. Не такие это люди. Зато я приобрел бы себе врагов на всю жизнь. За что? За то, что на суде их фамилии трепали по моей воле, и молва по городу пошла, авторитет подорвался. Нужно это мне? Я еще не спятил. Вот какие дела. Я с тобой говорю откровенно потому, что, может, долго вместе придется работать. Ты оперативник хороший, но молодой. Кроме того, что воров ловить, надо кое-что еще знать. Когда-то и я горячился, ломал направо и налево…
Майор откинулся на спинку кресла и мечтательно прикрыл глаза. На полном гладком лице его, испещренном мелкими добродушными морщинками, отразилось довольство собой.
Михаил сидел неподвижно, чувствуя как под рубашку забирается холодок. «Правильно ли я руковожу пар-тайной организацией? Где мои ошибки, промахи? Как трудно отыскивать собственные недостатки!» Конечно, он проводил собрания, организовывал партийную учебу, вовлекал в учебу беспартийных, следил за агитаторами, инструктировал их; да мало ли что приходилось ему делать? Но он не подозревал, что один приказ начальника, подобный сегодняшнему, может свести почти на нет все его старания.
— И вы считаете — этих лоботрясов не надо приводить в чувство? — спросил Михаил.
— Почему же? — встрепенулся майор. — Я позвонил их папашам. Пусть сами разбираются. Поговорил строго, по-отцовски с молодыми людьми…
Михаил рывком встал. На этот раз он не удержался:
— Теперь я вас понимаю, товарищ майор. Я обязан вам сказать и свое мнение: вы поступили сегодня не по партийному.
— Ох-хо-хо! — с добродушной улыбкой вздохнул Копытов. И это было всего удивительнее: он не раскричался, как обычно, не пригрозил. — Ох, молодость, молодость! — опять вздохнул он и засмеялся. — И я был таким, ей-богу, таким!
Чувствуя, что сдерживаться больше невозможно, Михаил с дрожью в голосе попросил разрешения идти. Тем более, что пора было отправляться выполнять задание подполковника.
Пришлось взять такси. Покачиваясь на мягком сиденье, Михаил старался успокоить себя мыслью: «Разговор один на один ни к чему не приведет, надо рассказать обо всем на партийном собрании». Но и эта мысль не успокаивала, а надо было успокоиться во что бы то ни стало. Задание было необычное: Михаил ехал на свидание с Валей по указанию подполковника Урманова.
Утром, когда они вернулись в управление после поисков старухи, подполковник пригласил Михаила к себе в кабинет, усадил на диван, рядом поставил пепельницу и положил коробку папирос, которую достал из ящика стола. Потом сам сел, закурил и спросил:
— Скажи, Миша, какие у тебя намерения по отношению к этой девушке Вале? На свадьбе шашлык будем жарить?
— Никаких намерений, Латып Урманович, у меня нет.
— Почему?
— Встреча была одна — и случайная.
— Очень хорошо, — обрадовался Урманов. Михаил не понял, чему радуется подполковник, и в свою очередь задал вопрос:
— Почему?
— Придется тебе с Валей еще разок встретиться и немного поухаживать.
— Латып Урманович — это мука! — воскликнул Михаил.
Урманов улыбнулся.
— Для молодого человека нет ничего страшного. В общем, есть подозрение, что девушка каким-то образом связана со старухой. Тебе надо только узнать имена близких подруг девушки. Сама она, пожалуй, ни в каких делах не замешана, а о старухе определенно кое-что знает.
— Необычное задание, — проговорил Михаил, — но если надо…
— Вот, вот. Конечно, надо. Очень долго мы ищем старуху. Сам понимаешь, старуха, несомненно, имеет отношение к неучтенной могиле. А теперь иди и до вечера можешь спать. — Урманов поднялся, а когда встал и Михаил, неожиданно спросил:- Когда же я погуляю на твоей свадьбе?
Михаил стряхнул с папиросы пепел и признался:
— Не получается у меня, Латып Урманович. Объяснился девушке в любви, а она говорит, надо обождать…
— Не любит. Видно, мы с тобой — два несчастных человека.
— У вас тоже? — соболезнующе поинтересовался Михаил.
— Нет, по-другому. — Урманов помял в руках папиросу, с грустной улыбкой рассматривая огонек. — Жена разводиться хочет. Говорит, зачем мне не спать ночами, волноваться, каждую минуту ждать тебя с дыркой в боку… Живем мы напротив поликлиники. Каждую ночь, если меня нет, жена стоит у окна и ждет, когда привезут меня в поликлинику. Мученье… — Урманов вздохнул. — Соберешься пожениться, Миша, подумай как следует. Нам нужны жены с твердым характером, терпеливые… И детей у меня нет. Эх, а как хочется иметь сынишку!..
Урманов вдруг засмеялся и похлопал Михаила по плечу:
— Знаешь, чьи это стихи?
— Знаю, Есенина, — улыбнулся Михаил.
— Очень хорошо. Со стихами жить легче. Ладно, иди спи. Спокойного дня!
Так Михаил получил это необычное задание. Днем он позвонил Вале и назначил свидание в том же парке.
Михаил покачивался на сиденье, безвольно склоняясь то в ту, то в другую сторону, когда машина делала повороты, тупо смотрел в лохматый затылок шоферу. Мысли его переменили направление. «Плохо придумал подполковник. Ведь я должен лицемерить, — размышлял Михаил, досадливо морщась. — Неужели других методов не нашлось? А в общем-то наш брат ко всему должен привыкать, хочешь не хочешь, артистом должен быть… Артистом!? Эх, черт возьми! А ведь верно. Каждый день мы разыгрываем какую-нибудь драму. Такова жизнь… И все-таки плохо придумал подполковник…»
Михаил не терзался бы так, если бы знал, что произошло между Валей и старухой. Встретились они в глухом переулке, через который девушка изредка ходила домой. Старуха ее поджидала. Несмотря на жару, она была повязана теплым большим платком, закрывавшим половину лица.
— Давно я не была у тебя, племянница, — сказала старуха хриплым, приглушенным голосом. Валя знала ее крикливой и звонкоголосой, поэтому сочувственно спросила:
— Заболели, бабушка?
— Ноги, милая, не ходят. А после, как похоронила старика, совсем было отнялись.
— Дедушка умер?
— Ты не знала? Недавно отправила, царство ему небесное. Теперь вот и живу по людям, самой-то не управиться. С хлеба на воду перебиваюсь. Где взять-то?
— Пойдемте ко мне, бабушка, — пригласила Валя.
— Нет уж, благодарствую, милая, ноги не шагают. Тут я поблизости живу сейчас. Увидела тебя и порешила обратиться с просьбой. Не откажешь старухе?
— Пожалуйста.
— Есть у меня ценная вещичка, с девичьих лет берегу. Показывать кому попало боюсь, еще, думаю, ограбят, а в магазин самой идти — силенок нет. Продать бы ее, на два года за глаза мне на житье хватит. И на базар-то шататься не надо, прямо в этот самый ювелирный магазин предложить, с руками оторвут. Вот и хочу попросить тебя. В выходной, поди, время найдется. Ублаготворишь старуху-то?
— Давайте, бабушка, чего тут особенного.
— Вот спасибочко тебе, милая, знала — твое сердце отзывчивое.
Старуха залезла сморщенной рукой за пазуху и вынула узелок. Когда она развернула грязную тряпку, Валя увидела в почерневшей изрубцованной ладони старухи золотой браслет старинной чеканной работы, сразу жарко заблестевший на ярком солнце. Металл, казалось, жег, рука вздрагивала- Старуха снова быстро завернула браслет в тряпочку и протянула узелок девушке.
— Он дорогой, наверное, бабушка? — испугалась Валя.
— Не дороже нас с тобой. На! Когда жрать нечего, и руку дашь отрубить, чтобы брюхо набить. В понедельник утром на работу здесь иди, я тебя встречу. Не беспокойся, на платьице подарю.
Валя взяла узелок и положила в сумочку. От подарка не отказалась. Новое платье пригодится. Правда, старуха никогда не отличалась щедростью, даже чаем не угощала, если Валя заходила к ней.
— Ты только осторожнее с деньгами-то, не ровен час, позарится какой мерзавец, жизни лишит, — предупредила старуха.
— Не беспокойтесь, бабушка, — успокоила Валя тетку.
— Ухажерам своим не рассказывай, — как послышалось Вале, встревоженно предупредила старуха, но тревога в ее голосе тут же пропала, и она продолжала по-прежнему строго:- Смотри, и среди ухажеров есть всякие шарамыжники.
Собираясь на свиданье, Валя долго смотрела на себя в зеркало, то и дело вскидывая руку, на которую надела браслет. «Снять или так пойти?»- много раз мысленно задавала она себе вопрос и опять смотрела на свои грустные большие глаза, на порозовевшие от жары и волнения щеки.
Валя уже стояла у курантов, когда Михаил, выскочив из машины, побежал вверх по ступенькам. Он согнал со своего лица озабоченность и подошел к девушке улыбающийся, будто невесть как тосковал целые сутки и рад до смерти этой встрече. Валя подала руку; зардевшись, опустила голову; а Михаил, увидев ее смущение, опять с тревогой подумал: «Еще влюбится, будет страдать. И как это влезла в голову подполковнику глупая мысль?»
Они, как и вчера, пошли в парк. Михаил предупредил, что долго сегодня гулять не может, должен идти на дежурство, и сразу, в шутливом тоне, приступил к выполнению задания.
— Что-то с вами ни одна девушка, Валечка, не здоровается. Или у вас нет подруг?
— Почему нет? Есть.
— Я люблю веселую компанию. Как-нибудь соберемся, попляшем. Расскажите о своих подругах, я лучше узнаю вас. Ведь мы так мало знакомы…
И Валя чистосердечно начала рассказывать, благо для нее нашлась подходящая тема для разговора. Самая близкая ее подруга, Нина Спиридонова, недавно вышла замуж, живет она рядом через три дома, работает токарем на заводе. Сегодня она во второй смене. Есть еще подруга в больнице, тоже работает няней, но живет на другом конце города, и вечерами они встречаются редко. Вообще-то ее можно пригласить. И действительно, не мешало бы устроить маленькую вечеринку.
Валя разговорилась. С тех пор как ушел муж, она редко веселилась, больше плакала, одна, в пустой комнате. Подруг не приглашала и сама ни к кому не ходила. Михаил слушал девушку невнимательно. Задание он выполнил, но чем дальше, тем больше чувствовал неловкость своего положения. Молча поглядывал он на встречный поток гуляющих.
Густая листва высилась по сторонам аллей, как зеленые скалы по берегам медленно движущейся живой реки.
Наконец Михаил обратил внимание на браслет, блестевший на руке Вали, и сказал, лишь бы поддержать разговор:
— Какой у вас прелестный браслет! Он очень украшает вашу руку.
— Это чужой, — зардевшись, призналась Валя. — Тетя дала поносить.
— Тетя!.. — Михаил насторожился и теперь мысленно подгонял девушку. Так и вертелся на языке вопрос: где живет тетя, чем занимается?
Но Валя уже спохватилась, вспомнив наказ старухи и переменила тему разговора.
Михаил заторопился. Чтобы не обидеть девушку, проводил ее домой и пообещал, если сумеет вырваться придти завтра днем.
— Я завтра пойду по магазинам. Может быть, вместе сходим? — спросила Валя и подставила губы для прощального поцелуя.
— Ну что ж, — неопределенно ответил Михаил, оторопело глядя на девушку и проклиная себя за вчерашнюю оплошность. Но отступать было невозможно, он притянул Валю к себе и поцеловал.
Михаил обрадовался, узнав, что подполковник еще у себя, и влетел в кабинет возбужденный и раздосадованный.
— Нет, это свыше моих сил! — воскликнул он, бросаясь на стул, — Играть роль влюбленного, посягать на самые чистые чувства, обманывать — это противоречит нашей этике. Это черт знает что!
Урманов не прерывал, сидел за столом, согнувшись, усталый и, казалось, растерянный. Смотрел он на папиросу, словно изучал ее, как вещественное доказательство. Бледное от бессонницы лицо его стало еще красивее, и эта бледность у Михаила тоже вызывала раздражение.
— А задание? — тихо спросил Урманов.
Михаил спохватился — как бы то ни было, он сидел у заместителя начальника управления. И он, сдерживаясь, доложил обо всем, что узнал от Вали.
Урманов долго молчал, продолжая рассматривать папиросу. Заговорил он опять тихо, по-дружески, не как начальник:
— Я тебя понимаю, Миша, но ты пойми и меня. Нам еще абсолютно неизвестно, что произошло на кладбище, поиск не сдвинулся с мертвой точки, и я пока не вижу просвета. Ты знаешь, что это значит! Чтобы добраться до Вали, этой дальней родственницы старухи, нам пришлось провернуть огромную работу, потревожить массу людей. И я еще не уверен, сдвинемся мы с мертвой точки или нет и после того, как поймаем старуху… Но старуху поймать надо во что бы то ни стало, хотя теперь она едва ли принесет кому-нибудь вред. Может быть, она поможет нам прояснить положение хоть в какой-то степени. — Урманов бросил окурок в пепельницу и вынул из пачки, что лежала на столе, другую папиросу. — Подлецы, совершившие такое зверское убийство, могут наделать много бед, могут пострадать не один и не два человека, и поэтому я был вынужден принять крайние меры. Я взываю к твоему сознанию, хотя мог бы просто приказать. Насколько я понял, Валя не причастна к убийству, и перед ней мы потом извинимся… Я надеюсь, вы с ней останетесь друзьями…
Урманов провел ладонью по лицу, потер глаза. Он очень хотел спать.
— Я вас понял, Латып Урманович, — сказал Михаил, уже сожалея, что вспылил.
— Вот и хорошо. Завтра ты опять отправишься к Вале, а о подругах ее мы позаботимся сами. Садись поближе, обсудим дальнейшие наши шаги.
На другой день утром Михаил явился к Вале домой. Постучав в ворота, он отошел в сторонку, всеми силами стараясь настроить себя на веселый лад, вспоминал ходовые анекдоты, которые можно будет рассказать девушке. Валя вышла из дома грустная, поздоровалась нехотя, опустив голову, и сказалась занятой — якобы ее вызвали на работу, хотя был выходной день. Михаил вздохнул. Еще вчера подобный оборот дела был предусмотрен с подполковником, и Михаил втайне очень желал такого исхода.
— Когда же мы встретимся еще? — спросил он, тоже опуская глаза, чтобы девушка не заметила в них радостного блеска.
— Я вам позвоню, Миша.
— Ну что ж. Очень жаль. Хотел выходной день провести с вами. Тогда простите за беспокойство, — сказал Михаил с естественной интонацией обиды в голосе. Шагая по улице, он даже сам удивился, как это здорово у него получилось.
За углом к нему подошел смуглый, с курчавым чубом и с простецким носатым лицом паренек.
— Здорово, Миша! — закричал он радостно.
— О, Садык! — обрадовался и Михаил. — Здравствуй! Каким ветром тебя сюда занесло?
Они крепко потрясли друг другу руки и, перебрасываясь вопросами, зашагали по тротуару — обрадованные неожиданной встречей старые друзья. Но пройдя два дома, Садык вдруг посерьезнел и спросил:
— Ну, как?
Михаил оглянулся и ответил:
— От ворот поворот.
— Значит, по пиале пива выпьем? — опять весело спросил Садык.
— Несомненно.
Они прошли три квартала, обойдя массив одноэтажных домов, и вышли на ту же улицу, где жила Валя, но с противоположной стороны. На углу притулилась зеленая будка, вокруг нее стояли и сидели любители пива, Михаил вынес две кружки, одну отдал Садыку, и они присели, как и многие, на корточки.
Так они сидели несколько минут, поглядывая вдоль улицы и переговариваясь.
— Вот она! — сказал тихо Садык.
Михаил увидел девушку в белом платье с короткими рукавами. Девушка подошла к воротам валиного дома. Через минуту ее впустили во двор.
— Теперь пастухам придется загорать. Пойду-ка я, возьму еще по кружечке, — сказал Садык и направился к будке.
Однако долго ждать им не пришлось. Не успели они выпить и по пол-кружки, как из ворот вышла Валя и ее подруга Нина Спиридонова. Михаил и Садык поспешно зашли в будку. Садык наспех допил пиво, подмигнул и ушел. Михаил не торопился, вышел из будки, когда девушки и Садык скрылись за углом.
Девушки вошли в трамвай, в тот же вагон сел и Садык. Михаил огляделся, отыскивая глазами свободную машину, но, как на зло, все они шли переполненные. В выходной день такси берутся нарасхват, а частные машины ходят редко. Так и пришлось Михаилу метаться на остановке до тех пор, пока подошел следующий трамвай. Мысленно ругая всех шоферов, он вскочил в вагон. «Куда же они поехали? — размышлял он, стоя на передней площадке. — Оделись девушки хорошо, авосек в руках не несли, вряд ли они поехали на работу. Может быть, в магазины направились?» Этот вариант предусматривался подполковником — выходной день, можно кое-что купить.
У театра имени Навои Михаил вышел из трамвая и пошел по улице Кирова, где расположено много магазинов, взяв направление к универмагу. Теперь он не боялся встретиться с Валей, его даже заинтересовал вопрос: смутится она при встрече или постарается превратить в шутку свой обман?
Вот и улица Карла Маркса. По тротуарам движется масса людей, хотя солнце печет нещадно, а здания и крыши блестят, словно стеклянные. Многие горожане надели темные очки. Над головами, как огромные цветы, покачиваются китайские зонтики. Михаил подошел к автобусной остановке и встал на виду — Садык скорее его заметит. Так оно и получилось, вскоре подошел Садык и, не взглянув на товарища, сказал:
— Они в ювелирном. Что-то продают. После зайдешь, узнаешь. Жди в той же пивной будке.
Садык ушел, а Михаил, потоптавшись немного, прошел квартал и остановился против ювелирного магазина, который был на противоположной стороне улицы. Садык рассматривал витрину.
Девушки вышли, озабоченно переговариваясь, за ними направился Садык, и Михаил заспешил в магазин. «Ага! Определенно Валя продала теткин браслет. Теперь их встреча состоится обязательно», — догадался Михаил.
Предъявив удостоверение директору магазина, Михаил узнал, что Валя, действительно, продала браслет.
…Садык уже сидел на корточках, с кружкой в руках, когда подошел Михаил, и задорно попрекнул:
— Опаздываешь, Миша-джон? Я уже пью про запас, как верблюд… Давай гулять!
У будки журчал арык, от воды расползалась еле ощутимая прохлада, пиво, охлажденное льдом, пощипывало горло. Огромный клен темным гигантским зонтом закрывал солнце. Место было во всех отношениях подходящее, и Михаил с Садыком не без удовольствия коротали время.
— Какой хороший выходной сегодня… — восхищался Садык, вскидывая угольные брови и улыбаясь. — Настоящий байрам!
— Повезло нам, — соглашался Михаил.
Нина Спиридонова прибежала в будку раскрасневшаяся, возбужденная, с графином в руках. Это была круглолицая, маленького росточка девушка с порывистыми движениями, быстрым изучающим взглядом небольших серых глаз. Она смело подошла к прилавку, у которого чинно стояли в очереди мужчины, и сказала:
— Ну-ка, мужики, подвиньтесь. Хоть одной женщине вы можете уважить? Налейте мне! — бросила она продавцу.
— Эк, — стрекоза! Не место тебе здесь, — заметим пожилой мужчина, судя по загрубелым рукам, рабочий. — У кого учишься, Нинка?
— У кого же мне учиться, как не у вас, Петр, Игнатьич! Вон как старательно пример показываете!
Мужчины засмеялись.
— Что верно, то верно, — согласился рабочий. — Ты хоть здесь-то не пей, домой тащи.
— Еще не дошла до такого безобразия, помаленьку воспитываюсь, У вас дома-то, поди, не с кем выпить?
Девушка сыпала слова, как град, и пока она перешучивалась, продавец, ухмыляясь, нацедил ей пива вне очереди.
— А, может, с нами кружечку выпьете? — подскочил к Нине Садык.
— Может, «Шумел камыш» с вами спеть? Не выйдет! У нас своя компания есть, без ухажоров обойдемся.
Мужчины хохотали, а девушка, бросив на прилавок деньги и схватив графин, мелкими шажками вышла из будки. Садык подсел к Михаилу и, проводив Нину восхищенным взглядом, развернул записку. Они молча прочитали: «Продали браслет. Тетка придет завтра за деньгами, когда В. отправится на работу».
— Тебе больше здесь оставаться нельзя, — сказал Садык, — иди докладывай.
Урманов выслушал Михаила, прочел записку и сидел молча, положив на стол сжатые кулаки. Михаил догадывался, что у начальника настроение скверное, и тоже почтительно молчал, сидя за столом. Оба курили. Хотя окно было открыто, в небольшом кабинете дым накапливался, как сумерки.
— Доверять нельзя. Придется установить дежурство, — проговорил Урманов и встал. Он внимательно оглядел поднявшегося Михаила, качнул головой и добавил:- Твой крестник Алексей Старинов из заключения бежал. Прет подлец напролом. Надо думать, что этот нахал появится у нас, и тебе следует держать ухо востро.
Зазвонил телефон. Урманов поднял трубку и, послушав, торопливо достал платок, вытер шею. На его усталом лице появилась страдальческая улыбка.
— Что же я поделаю, Маня, — работа. Сегодня? Ох, и не знаю. — Он поморщил лоб, искоса глянул на Михаила и сказал: — Ладно, пойдем. Может быть, хоть ленинградские юмористы развлекут немножко. Хорошо, хорошо!
Урманов медленно положил на телефон трубку и сел. Теперь и усталость, и какое-то радостное возбуждение овладело им, он опустил плечи и задумался. Михаил, чтобы не смущать начальника, отвернулся и закурил. Но Урманов вдруг встрепенулся и заговорил порывисто и горячо:
— Звонила Маня… Как я хочу сынишку, Миша! Ох, как хочу! Плохо без детей, плохо… Как бы я целовал его! Да, целовал! И подбрасывал его к потолку, ловил и подбрасывал… А он бы смеялся, а?!. Я слышал, как смеются маленькие дети… Какое это счастье для родителей. — Урманов смущенно улыбнулся, помолчал и вздохнул:-А жена не хочет. Говорит, с одним тобой мучения хватает. Что же мне делать? Разводиться? Эх, Миша!
Всю ночь Михаил с участковым уполномоченным Рахимовым бродили по улице, недалеко от дома Вали, поджидая старуху. И всю ночь возбужденный подполковник стоял перед глазами Михаила, в ушах раздавался прерывистый взволнованный голос этого, всегда спокойного, с насмешливыми глазами человека. В эти ночные часы пришла, как озарение, странная мысль: а не боится ли и Надя так же, как Маня, оставаться одна ночами? Может быть, не хочет дрожать от страха за мужа, ушедшего на выполнение опасного задания? А нужна ли такая жена? Много ли радости принесли бы ее слезы, когда он, вернувшись утром, поцеловал бы ее? В то же время, сколько горя принес бы и он, если бы его ранили? А если бы убили?.. Может, выбрать жену поспокойнее, поравнодушнее?.. Чепуха! Надю никто не заменит, уж лучше он совсем не будет жениться…
Утром Валя шла на работу под охраной, хотя и не знала об этом. Возвращалась тоже в сопровождении Садыка. Старуха в этот день не пришла. Пока было неясно: заболела она или догадалась о ловушке и сбежала…
Хотя Виктор во время драки скрылся, ему не удалось избежать неприятностей. На другой день Костя и Вера, пригласив с собой одноклассников — Муслима и Петю, пришли в райком комсомола.
— Все равно мы от него не отстанем, — с возмущением говорил Костя товарищам. — От нас никуда не убежит.
— Баран из отары убежал, ловить надо, — шутил Муслим,
Вначале они попали к инструктору школьного отдела. Инструктором оказалась девушка — худенькая, синеглазая, с длинными косами и такая ласковая, что ребята удивленно переглянулись. Она выслушала Костю внимательно, сидя с ребятами на диване, вздыхала и охала, в больших глазах ее то мелькало удивление, то застывал ужас, она всплескивала руками, прижимала ладони к груди. А выслушав, она безнадежно вздохнула и сказала:
— Что ж я могу с ним сделать? Его в милицию надо вести.
— Милиция — само собой, — возразила Вера. — Надо с Виктором поговорить откровенно, пожестче.
— Как же с ним говорить? Разве он меня послушает? Надо его вызвать к начальнику отделения милиции…
— У него отец начальник отделения, — усмехнулся Костя.
— Да? — испугалась девушка-инструктор. — Вот тебе раз! Тогда как же с этим Виктором беседовать?
— Я смотрю, с вами не договоришься, — сказала Вера. — Пойдемте, ребята, к секретарю, может, он окажется посмелее.
Девушка-инструктор вдруг обиделась.
— Будете жаловаться? Все вы так…
— Не будем жаловаться, не на что, — отрезала Вера и пошла к двери.
Секретарь райкома Исламов сидел за столом, сжав голову ладонями, и читал бумагу с ожесточением, словно учебник высшей математики. Перед ним лежало письмо, но так коряво написанное, что разобраться в нем было так же трудно, как в формулах.
— Надо писать ясно и красиво или не надо? — спросил он вошедших ребят вместо приветствия, глядя на них большими изумленными глазами. И вдруг улыбнулся, хлопнул по письму ладонью и сказал:-Чуть голова пополам не разлетелась. Поможете разобраться?
Первой поздоровалась Вера, за ней ребята.
— Садитесь к столу, — пригласил Исламов и, когда все уселись, протянул Вере письмо. — Тут за бумагой человек должен быть.
Вера, посмотрев на ребят, пожала плечами, — ничего, мол, не поделаешь, — взяла письмо и начала разбирать каракули. «Вот, значит, товарищ секретарь, — с трудом читала она, — уже три месяца я в больнице. Тяжело мне, даже писать не могу. А ребята ко мне не приходят. Забыли, что-ли? А еще комсомольцами называются…»
— Вот! — сказал, вскочив, секретарь. — Так и знал — за бумагой человек скрывается. Где он находится? В ТашМИ? Понятно… — секретарь немного подумал, потом решительно тряхнул головой:- Даю вам комсомольское поручение: посетить больного товарища от имени райкома, узнать, в чем он нуждается, кто его товарищи. Так? Дальше. Узнать, кто еще из комсомольцев лежит в больнице, откуда они. Так?
— Так, — подтвердила Вера. — А нас выслушаете?
— Вас? — засмеялся секретарь, и ребята теперь только заметили, что он совсем еще молодой, чуть постарше их. — У нас говорят: гость не уйдет из дома, пока не расскажет все новости. Я вас слушаю, — и секретарь снова опустился на стул.
Рассказывала Вера, а ребята только поддакивали. Она рассказала о том, как они боролись со скверным характером Виктора в школе, как они узнали, что он связался с хулиганами, о поведении Виктора в клубе и закончила:
— Наша комсомольская организация не работает, все ребята на каникулах. Виктора Копытова надо вызвать в райком и поговорить с ним по-настоящему. Нас он не слушает.
— Не считает авторитетными, — добавил Костя.
— Именно. У него отец начальник отделения милиции… — Вера помедлила. На секретаря райкома это сообщение не подействовало, как на инструктора, он только покачал головой, — Но это не важно… — решительно добавила Вера. — Виктор — наш товарищ, и мы не должны допустить, чтобы он попал в тюрьму, должны повлиять на него.
— Так, — сказал Исламов и вышел из-за стола. — Все понятно. Сказано — сделано. Решение примем такое: двое из вас пойдут в ТашМИ, а двое вызовут этого Копытова в райком, ко мне. Согласны?
— Согласны, — ответили ребята.
— Приступаем к выполнению задания.
Выйдя из райкома, Костя сказал Вере:
— А мне секретарь понравился. По-военному действует.
— Так и должен поступать настоящий руководитель, — безапелляционно заявила Вера.
Вера и Костя, конечно, пошли к Виктору, а Муслим и Петя — в ТашМИ. Так распорядилась Вера. Ее решение для мальчишек было законом.
Костя шел по тротуару медленно, глядя себе под ноги. Хотя они ходят с Верой вместе, — стараются выручить Виктора, — Костю ни на минуту не оставляла мысль, что родители Веры о нем очень плохого мнения. Почему молчит Вера, почему ни слова не говорит об отце и матери, будто ничего не произошло? Конечно, клевете она не поверила, но что она скажет матери, если та узнает, что они встречаются? Попадет ей по первое число…
Блестящий асфальт превращался в губку, золотые брызги лучей резали глаза, и Вера то и дело щурилась, прикрывала газетой голову.
— Ну, что говорит твоя мама? — спросил Костя, глядя в сторону, стараясь быть равнодушным.
— О чем? — не поняла Вера.
— Все о том же, о Витькиной клевете.
— Хвалит вас обоих.
— Я серьезно…
— А я смеюсь?!
Вера из-за газеты насмешливо посматривала на Костю, который глядел под ноги, морщил лоб. Он не смутился, как бывало раньше, продолжал идти со сжатыми губами и с каким-то упрямством не поворачивал голову.
Костя менялся у нее на глазах. Давно ли он дичился, избегал ребят, стоял в сторонке, безучастный, прибитый, даже зависть в его глазах не появлялась, как у других мальчишек. Чувство жалости заставляло Веру изредка подходить к нему, разговаривать. А потом, когда она узнала, как он живет, — рассказала о нем родителям, пригласила домой. Л теперь Костя сам ищет товарищей, заботится о них.
— Я надеюсь, ты еще раз объяснила маме? Она не выгонит меня, как в прошлый раз, если я приду к ней поговорить? — глухо спросил Костя, все еще рассматривая перед собой асфальт.
— А зачем это нужно? — спросила Вера.
Костя резко остановился и взял Веру за руку.
— Я приглашал к вам Виктора. Он испугался. Значит, я должен поговорить сам сам.
— Для чего?
— Неужели не понимаешь! Я не могу жить спокойно, пока твои родители обо мне плохо думают.
— Пройдет само собой…
— Не пройдет. — Костя сжал руку Веры. — Для тебя, наверное, безразлично, что они обо мне думают, считают бахвалом. Пусть, мол, считают…
— Почему безразлично? — Вера отдернула руку.
— Потому что не хочешь объяснить суть дела маме. Я должен с ней поговорить. Только пусть она меня не выгоняет. И вообще украдкой с тобой встречаться не хочу! — выпалил Костя.
— Можешь не встречаться… — Вера прищурилась.
— Вон как!.. — Костя повернулся и пошел назад.
Вера догнала его и схватила за рукав.
— Не дури, Костя. Мы выполняем задание райкома.
— Можешь выполнять одна.
— Так и сказать Исламову? Ты отказываешься выполнять задание?
Костя ответил не сразу, постоял, помял асфальт каблуком, посмотрел на телефонный столб.
— Ладно, — наконец сказал он и нехотя повернулся.
До самого дома Копытова они шли насупленные, не разговаривая.
У двери их встретила Екатерина Карповна. Она завязывала тесемки халата и зажимала в зубах шпильку.
— Виктора дома нет. А зачем он вам понадобился?
— Его в райком вызывают, — сказал Костя.
— И срочно, — добавила Вера.
— В райком? — удивилась Екатерина Карповна и даже перестала втыкать в волосы шпильки, — По какому случаю?
Костя замялся, не зная, говорить ли матери все или нет, но Вера, не раздумывая, сказала:
— Он комсомолец, а дружит с плохими ребятами. Хулиганит.
— Виктор?! — еще больше удивилась Екатерина Карповна. — А вы не путаете?
— Мы с ним учимся в одном классе.
— Вон как? Не знала. Хорошо, я передам Виктору, что его вызывают.
Отойдя от дома на несколько шагов, Вера сердито сказала:
— Даже в комнату не пригласила. Невежа!
Костя промолчал. Он свернул в один переулочек, потом в другой, чтобы остаться одному, но Вера не отставала, и он недоуменно взглянул на нее. Шли молча. Прошли еще три квартала. Наконец, Костя не выдержал:
— Ты отстанешь или нет?!
— Не отстану! — заявила Вера, вскинув голову.
Костя остановился, пожал плечами.
— И откуда ты взялась такая?
— С неба свалилась.
— Скорее — с луны, там, говорят, мегеры водятся.
— Ах, я мегера?! — воскликнула. Вера. — Тогда я сегодня от тебя вообще не отстану, буду мучить весь день.
Они стояли друг против друга, колючие, как ерши. Стояли не- меньше минуты. Потом Костя, усмехнувшись, сказал:
— Ну, что с тобой сделаешь? Начинай мучить…
— Поехали на озеро! — скомандовала Вера и пошла по тротуару, уверенная, что Костя последует за ней. И Костя, действительно, опустив плечи, поплелся за девушкой. Ему не хотелось ссориться с Верой.
Утром, когда Михаил уходил на работу, Костя сказал ему:
— Наших ребят пригласили в заводской клуб, вместе будем к вечеру самодеятельности готовиться. А знаете кто пригласил? — Костя поднял указательный палец. — Тот парень, что хулиганов вытряхнул,
— Фамилия его Поярков, — сказал Михаил. — Видно, хороший парень.
— В клубе есть радиокружок. Я запишусь.
— Дело стоящее.
В дневной суматохе Михаил забыл об этом разговоре и вспомнил о нем только после конца рабочего дня, когда к нему зашел следователь Миша Ходжаев.
Как-то в разговоре с Ходжаевым Михаил посоветовал ему поинтересоваться: не была ли Анфиса Лебедева на кладбище и не знала ли погибшую Венкову. Ходжаев тогда глянул на Михаила с улыбкой и сказал, что он и сам давно бреет усы. Можно было предполагать, что женщина была на кладбище много раз, для этого были все основания. Горожане посещают кладбище не только для поминок, приходят туда погулять под роскошными тенистыми деревьями, посидеть на густой свежей траве. Там бывает молодежь, которая к религии не имеет никакого отношения. И, естественно, те люди, которые побираются у церквей, не упускают случая поживиться на месте погребения покойников.
Умный и сметливый Ходжаев на другой же день узнал интересные подробности из биографии Лебедевой. Это была больная женщина, однако болезнь не помешала ей переменить трех мужей. Побывала она и в психиатрической больнице: три года назад в религиозном экстазе она задушила своего ребенка.
Ходжаев по своей привычке постучал указательным пальцем по стеклу и внимательно осмотрел ноготь. А Михаил, стараясь прогнать у товарища пасмурное настроение, повторил шутку, которой не раз выводил из терпения Ходжаева.
— Из пальца высасываешь, тезка?
На шутку Ходжаев никак не реагировал. Он взглянул на лейтенанта недобро, опять постучал пальцем и сказал:
— Сейчас не до шуток, тезка. Дело осложняется другим обстоятельством. Оказывается, эта Лебедева была знакома с погибшей Венковой, якобы, часто видела ее с одним парнем. Описание его внешности, сделанное ею, очень совпадает с описанием, которое дала Валентина Халатова. Но, понимаешь, — опять вопрос, — уж очень быстро все это она припомнила, и сведения об убийстве Венковой до нее дошли тоже подозрительно быстро. Меня это ставит в тупик.
— Ты, тезка, сам себя перехитрить хочешь, — опять пошутил Михаил.
— Не шути и не упрощай дела! — Ходжаев начал сердиться. — Эта, с виду сумасшедшая, баба довольно-таки хитра. Она назвала и фамилию парня, с которым была знакома Венкова, и указала его место работы — машиностроительный завод. Фамилия парня Поярков…
— Как? — подскочил Михаил.
— Ты чего удивляешься? — поднял голову Ходжаев.
Тут-то и вспомнил Михаил утренний разговор с Костей, и в голове его замелькали тревожные мысли: «Неужели этот Поярков только маскируется? А каким казался хорошим парнем!.. Зачем ему потребовались школьники? Подозрительно и то, что в клубе вначале его никто не поддержал…»
— Я этого парня немного знаю, — сказал Михаил, садясь.
— Мне от этого не легче, — вздохнул Ходжаев.
Михаил не знал, что сведения, собщенные Лебедевой, были немедленно переданы подполковнику Урманову майором Копытовым. Но, к удивлению Терентия Федоровича, подполковник выслушал их не особенно восторженно и отказался принимать какие-либо срочные меры. Случайное совпадение показаний не устраивало его. Майор Копытов, как всегда в таких случаях, действующий без промедления и решительно, начал настаивать на немедленном задержании Пояркова.
— Если ошибемся, вреда не будет — отпустим парня. Если же преступник уйдет, он еще погубит людей, — говорил майор, сидя в кабинете Урманова, недоумевая, почему подполковник не решается на простую операцию. В подобных случаях майор никогда не раздумывал, и пришел он сюда лишь потому, что дело об убийстве вело городское управление, и он, действуя без согласования, мог вызвать недовольство.
— Забрать человека не трудно, — проговорил Урманов. — Но… за физический удар мы судим, за моральный же почему-то никто не несет ответственности. А он бывает посильнее. Иногда травма остается на всю жизнь.
— Вы, конечно, философствуете, товарищ подполковник. А я человек дела. Разрешите взять Пояркова на трое суток. Ничего не случится.
— Вы уверены?
— Вполне.
Майор Копытов вернулся в отделение возбужденный и, пожалуй, веселый. Принять участие в расследовании загадочного убийства да каким-либо образом помочь в этом деле-для майора было верхом блаженства. Любил он свое дело до самозабвения, но беда была в том, что он ненавидел рассуждения, «копания умственные», как говорил он. Быстрые действия, наскок — вот девиз оперативного работника. Зайдя в кабинет, Копытов тут же вызвал к себе Вязова и, не пригласив сесть, приказал:
— Готовьтесь к операции.
— Где?
— В общежитии завода. Будем брать Пояркова. Садитесь поближе, — майор указал на стул рядом с собой, снял фуражку и сел сам. Не дав Михаилу возразить, он начал набрасывать план операции.
Михаил сидел понурый, не возражал и не поддакивал, что майору, конечно, нравилось.
— Вот так, — закончил Копытов. — Ясно?
— Ясно-то ясно… — пожал плечами Михаил. — Но парень-то этот, Поярков, кажется, хороший. Я его немного знаю.
— То, что кажется, — чепуха! — отрезал майор, — На операцию есть санкция Урманова.
Михаилу ничего не осталось, как снова пожать плечами. У подполковника Урманова могли быть свои соображения, и вмешиваться в его распоряжения не было смысла. И все же Михаил вышел из кабинета начальника недовольный, не лежало у него сердце к этой операции. «Надо было разузнать о парне поподробнее и тогда решать: брать или не брать», — думал он, направляясь к заместителю начальника Акрамову. Но того на месте не оказалось.
Вечером около общежития, в котором жил Поярков, была устроена засада. Маойр такие операции проводил мастерски, на преступника шел сам и никогда ни в малейшей степени не проявлял трусости. Его смелость восхищала Михаила, а решительность и сметка иногда вызывали восторг. Михаил и сам был не из трусливых, но, может быть, излишне осторожничал. Зная выдержку и хладнокровие Михаила, Копытов взял его на операцию с собой. Собственно, они оба знали, что могли вдвоем, не колеблясь, пойти даже против многочисленной банды.
Асфальтированная, обсаженная густыми деревьями улица, высокие четырехэтажные дома были хорошо освещены уличными фонарями и ярким светом, льющимся из многочисленных окон. Зеленые волны листвы прикрывали только нижние два этажа, а в верхних — через открытые настежь окна можно было наблюдать жизнь многочисленного коллектива. Здесь были общежития и квартиры рабочих завода. Почти во всех квартирах работали радиоприемники, и вокруг так много было музыки, что создавалось впечатление, будто музыканты огромного оркестра настраивают инструменты. На одном из балконов паренек в белой рубашке азартно разучивал вальс на баяне, на другой заразительно хохотали три девушки.
— Веселый народ здесь повеселился, — заметил Копытов, быстро шагая по тротуару.
— Да, — односложно подтвердил Михаил.
Вот и широкая зацементированная лестница. Длинные коридоры, по сторонам одинаковые двери, покрашенные белилами с добавлением синьки. Лампочки на лестнице яркие. Кругом удивительная чистота. В коридорах выложены дорожки.
Майор с силой дернул за дверную ручку и вошел в одну из комнат, оставив дверь распахнутой. Михаил остановился у порога. В комнате за столом сидели три парня в шелковых финках одинакового голубого цвета, с блестящими замками-молниями на груди. Парни играли в карты, но денег на столе не было.
— Кто из вас Владимир Поярков? — спросил майор.
— Я, — ответил Поярков.
Да, это был он. Михаил не мог забыть его кудрявые русые волосы, похожие на каракулевую шапочку, чуть насмешливый взгляд серых выразительных глаз и синеватые круги под глазами — следы, которые обязательна оставляет работа в литейном цехе.
Товарищи его, — парни лет по двадцати, тоже со следами формовочной земли в трещинах пальцев, — не выпуская из рук карт, с любопытством рассматривали майора.
— Выйдите на минуточку, — сказал майор,
Поярков поднялся, аккуратно положил на стол карты и прошел в коридор развалистой, немного косолапой походкой. Увидев Михаила, он дружески кивнул ему головой и улыбнулся, как хорошему товарищу, вместе е которым пришлось так лихо повоевать у клуба.
Майор предъявил документ и пригласил парня в отделение милиции. Только тут Поярков вскинул глаза на майора, потом на Михаила, но, не получив объяснения, лишь спросил спокойно:
— Товарищам можно сказать — куда я иду?
— Скажите, что скоро вернетесь.
— Ребята, подождите меня, я скоро вернусь! — крикнул Поярков и начал спускаться вниз по лестнице.
Засада оказалась совершенно не нужной. Поярков так спокойно вел себя, что Михаил взглядывал на майора с улыбкой. Бывают, конечно, случаи, и не редко, когда преступники не оказывают сопротивления, но почти всегда мелкие детали, штрихи в обстановке или поведении людей вызывают подозрение. В поведении Пояркова ничего подобного не было, и Михаил почти был уверен, что взяли они не преступника, а честного человека. В машине Михаил смотрел на майора уже хмуро.
Приехали в отделение. В кабинет начальника немедленно явился следователь Ходжаев. Допрос начал сам майор. Пояркову оказалось двадцать два года, жениться он еще не успел. Парень закончил ФЗО, работал на заводе, потом был в армии и снова вернулся на завод.
Свою биографию Поярков рассказывал деловито, не торопясь, немного растерянно, но без признаков страха, то с сожалением, то с недоверием взглядывая на начальника отделения. Руки — мозолистые и сильные, с въевшейся в трещинки пальцев формовочной смесью — он держал на коленях. Парень не спрашивал — почему его привезли в отделение, не возмущался, и по одному этому можно было судить, что он человек выдержанный — мол, сами скажут, когда надо будет.
Выяснив формальные данные, майор прямо задал вопрос:
— Ты знаком с девушкой Соней Венковой?
Поярков сдвинул к переносице светлые, выжженные солнцем брови и ответил охотно, не догадываясь, видимо, к чему клонит майор:
— Знаком. Только недолго мы встречались. Если, конечно, вы говорите о работнице артели.
— Сколько времени?
— Месяца три.
— Когда последний раз ее видели?
— Примерно неделю назад. Она собиралась в отпуск, но я не мог ее проводить, как раз во вторую смену пошел.
— Какие у вас взаимоотношения?
— Никаких. Встречались несколько раз в выходные дни. Она мне нравится, только на танцы не ходит, даже в кино редко утащить можно.
— Собираешься еще встречаться?
— Конечно. Она в общем-то славная девушка… — Поярков смутился и принялся рассматривать свои руки.
— А где эта Соня сейчас?
Майор впился глазами в парня. Михаил и Ходжаев следили за его малейшими движениями, за выражением лица.
— Не знаю, — сказал Поярков, подняв голову, — наверно, уехала к своим родителям… — он не договорил и побледнел. — Или случилось с ней что? — спросил он, дрогнувшим голосом.
— Пока вопросы буду задавать я, а ты отвечай, — предупредил майор. — Кто еще знает Венкову?
Поярков помедлил. Он снова был спокоен и руки положил на колени.
— Со своими ребятами, с которыми я помещаюсь в комнате, ее знакомил, но они девушку, можно сказать, не знают.
— С кем ты ее видел?
— Один раз видел с какими-то ребятами, Незнакомые. Спросил Соню, она сказала-из артели.
— При встрече узнаешь этих ребят?
— Кто его знает. Может, признаю. Один раз ведь встречался.
Майор начал нервничать, часто постукивал карандашом по стеклу. Окно было закрыто, и в кабинете стояла банная духота. Михаил то и дело вынимал из кармана платок, смахивал с лица пот, досадуя, что майор держит его и Ходжаева без толку в кабинете, заставляет томиться. Мысленно Михаил прикидывал, как он поговорит о данном аресте невинного человека на партийном собрании. «Надо резко поставить вопрос — хватит самовольничанья, довольно самодурства! И в управлении на до поговорить по-настоящему».
— Ты знаком с Анфисой Лебедевой? — вдруг спросил майор.
Поярков смутился, потупился.
— Знаком, — глухо признался он.
Михаил заерзал на стуле. Поворот допроса был неожиданным, а признание парня ошарашивающим. «Неужели ты, хороший парень, связан с этой бабой!? — мысленно воскликнул Михаил. — Черт возьми, как трудно разобраться в людях!»
— Какие у вас взаимоотношения? — теперь уже спокойно, е еле скрываемым торжеством, задал вопрос майор.
Некоторое время Поярков сидел тихо, опустив, голову. Но вот он поднял покрасневшее лицо и прямо взглянул на майора.
— Она недолго работала у нас в цехе разнорабочей, — сказал он. — Ну, потом… вроде влюбилась в меня, хотела заставить жениться. Нахальная женщина и, по-моему, не в своем уме. Проходу мне не давала. Ребята смеялись. Потом, к счастью, — Поярков вздохнул, — из цеха она ушла и, люди говорят, стала побираться в церкви.
— Ты мне чепуху не городи! — разозлился майор. — Сколько раз с ней пьянствовал?
— Что вы! — воскликнул Поярков, еще больше краснея.
— Не финти! — майор стукнул кулаком по столу. — Тут тебе не кладбище. С кем убивал Венкову? С Лебедевой?
— Что!? — закричал парень, вскакивая. Краска мгновенно сошла с его лица.
— Отвечай на вопрос!
— Чтоб я убивал человека!.. Да за такие слова!.,- Поярков задохнулся. Он яростно сжимал кулаки и глядел на майора налитыми кровью глазами, готовый броситься в драку.
— Ну, ты у меня еще поговоришь! — пригрозил майор, тоже вскакивая, и крикнул дежурному:-Уведите его!
Михаил отправился домой. Все происшедшее в этот вечер подействовало на него ошеломляюще. Что же делать с майором? Как его утихомирить? Дальше так продолжаться не должно.
Костя встретил его вопросом:
— Пояркова арестовали?
— Откуда ты знаешь?
— В клубе говорили. За что арестовали?
— Если бы я сам знал, — отмахнулся Михаил и бросился в постель. Ужинать ему не хотелось. На другие вопросы Кости он просто не стал отвечать.
Они лежали на кроватях и смотрели в потолок: Михаил — занятый своими мыслями, Костя- обеспокоенный раздраженными ответами Михаила.
Настольная лампа освещала часть пола, у двери сгустился полумрак. Из соседней квартиры еле доносилась музыка.
Наконец Михаил повернул голову и улыбка тронула его губы. Чуб у Кости торчал метелочкой, руки он скрестил на пруди.
Только теперь Михаил заметил, что в комнате стало как-то необыкновенно чисто и даже уютно. Вещи на столе были аккуратно прибраны. На окне появилась тюлевая занавеска. Он приподнялся на локте и спросил:
— Это ты покупал тюль?
Костя не пошевелился, ответил вопросом:
— Разве плохо? Уют.
— Неплохо, — Михаил сел. — Вот уж не думал, что у тебя проявятся способности к домоводству. Или кто тебе посоветовал?
Костя молчал и не шевелился. Губы его вздрагивали: он сдерживал улыбку.
Михаил осмотрел чистый пол, блестящую этажерку и нахмурился. «Не соседка ли тут командует? — предположил он. — Еще не хватало!» Но тут же решил, что соседка на это не способна, она давно живет рядом и, кроме чая, ничего не предлагала. Он видел: она и у себя-то в комнате редко убирает.
Так и не догадавшись, кто посоветовал Косте купить тюлевую занавеску, Михаил потушил свет.
В отделение явилась делегация: пятеро молодых рабочих и один пожилой. Среди парней были и те двое, которые играли с Поярковым в карты. Пришли они прямо с ночной смены, не выспавшиеся, в запыленных костюмах, в которых ходили на завод. Они не обратились к дежурному, прошли в. приемную начальника отделения и потребовали от женщины, сидящей за пишущей машинкой, чтобы она доложила о них.
— А по какому вопросу? — спросила женщина.
— Это мы скажем начальнику, — сухо отрезал пожилой рабочий.
— Идите сначала к дежурному, — посоветовала женщина и отвернулась было к машинке, но пожилой рабочий шагнул к двери кабинета и предупредил:
— Не доложите, сами зайдем. Не велика беда.
Женщина пожала плечами, но пошла в кабинет начальника.
Майор делегацию принял. Оказавшийся около приемной Михаил вошел в кабинет вместе с рабочими. Он догадался: люди пришли не зря.
Майор хмуро посмотрел на вошедших и вежливо пригласил садиться. Сели все, кроме высокого и нескладного парня, с приятным краснощеким лицом. Он отрекомендовался комсоргом цеха и, видимо, по армейской привычке, опустив руки по швам, спросил:
— Разрешите, товарищ майор, задать вопрос?
— Пожалуйста, — майор качнул головой.
— Нашего комсомольца Володю Пояркова вы арестовали?
— А в чем дело?!
— Мы хотим знать, где наш товарищ, — не обратив внимания на грозный тон начальника отделения, заявил комсорг. Проявляя уважение к майору, он в то же время не терял собственного достоинства. Михаил смотрел на парня с нескрываемым восхищением.
Майор вскинул брови и сказал более спокойно:
— Пожалуйста: задержан по уголовному делу.
— По какому?
— Не ваше дело. Когда надо будет, я вас вызову. Комсорг оказался не только не трусливым, ко и несговорчивым и продолжал невозмутимо настаивать:
— Почему не наше дело? Володя наш товарищ, и мы о нем должны заботиться. Тем более, он не имеет родных. Мы его знаем давно и можем объяснить…
— Мне сейчас объяснения не нужны. — Майор прихлопнул ладонью по столу. — Если у вас есть сведения о ненормальном поведении Пояркова, то прошу изложить.
— Поведение Володи, наоборот, очень хорошее.
— Тогда нам разговаривать не о чем. Мы как-нибудь сами разберемся, — майор встал и взял телефонную трубку. Но тут поднялся пожилой рабочий и назвал свою фамилию.
Михаил слышал фамилию Додонова, но никак не мог вспомнить, откуда она ему известна. Только через минуту пришла на память Вера Додонова. Костя как-то говорил, что отец ее работает формовщиком.
— Вы, товарищ начальник, не горячитесь, — сказал Додонов густым баском, перекладывая кепку из одной руки в другую. — Я Володю знаю вот с этих пор, — повел он раскрытой ладонью. — Можно сказать, его учителем был, да и отцом малость. И никогда даже шалостей за ним не замечал, такой серьезный был. Рос парнишка на глазах у всех рабочих цеха, старался. Хотя и без родительского глаза, а стал настоящим рабочим, не в пример некоторым. А тут-арест. Небось и у вас душа бы разболелась, случись такое с вашим сыном.
Майор при упоминании сына поморщился. Немало ему пришлось понервничать из-за Виктор!. Но он ничего не сказал.
— Вот вы и учтите наше беспокойство. Может, люди наговорили, всякое бывает, — продолжал Додонов.
— Хорошо, хорошо. Учтем, — поспешно пообещал майор.
— Вот вы и скажите, за что забрали Володю. Вместе-то мы скорее разберемся.
Спокойный и уверенный тон Додонова действовал успокаивающе.
И майор, сделав над собой усилие, сказал сдержанно:
— Не могу, пока это тайна.
— Не велика тайна — воров да хулиганов ловить. Да мы и не разгласим вашу тайну, могу поручиться за ребят моих честным словом коммуниста.
— Не могу, — уже более резко повторил майор.
— Ну, что ж, придется заставить открыть великую тайну, — угрожающе-спокойно подытожил Додонов, надел кепку и махнул рукой:- Пошли ребята.
Михаил вышел из кабинета начальника отделения вместе с рабочими, проводил их к выходу и попросил разрешения записать их фамилии на всякий случай. Додонов усмехнулся:
— Пиши, пиши. Ваш начальник уж больно что-то спесив. Не мешало бы ему немного спесь-то сбить. Как думаешь, лейтенант?
Михаил ничего не ответил.
А через час в кабинете начальника отделения раздался телефонный звонок. Майор взял трубку и, услышав голос секретаря райкома партии, сел прямее.
— Терентий Федорович? Миронов говорит. Ты можешь сейчас приехать ко мне? Можешь? Вот и хорошо. Жду.
В кабинете секретаря райкома майор увидел рабочих, что приходили к нему в качества делегации. «Нажаловались!»- мелькнула у него мысль, но он не подал виду, что удивлен или раздосадован, уверенно прошел к столу, поздоровался за руку с секретарем и беспечно отрапортовал:
— Прибыл на носках, товарищ Миронов.
— Вот и хорошо, разберемся, не откладывая в долгий ящик, — Миронов с улыбкой посмотрел на Додонова и пригладил ладонью седые волосы. На вид секретарю было меньше сорока лет и седина его не старила. — А то вот товарищ Додонов ужасно не любит проволочек, особенно на конференциях бьет за это смертным боем, — добавил он.
Майор глянул на рабочего и только сейчас вспомнил, как однажды на конференции этот Додонов критиковал работу отделения, и мысленно подосадовал на себя за оплошность. «Память ослабевать стала!» — с ужасом подумал он.
— Скажи уж нам, Терентий Федорович, за что ты посадил их товарища, Пояркова.
— Так ведь, товарищ Миронов, дело не закончено… — замялся майор.
— Тайна?
— Как сказать…
— Говори, говори. Тут все люди свои.
Майор посмотрел на секретаря, потом на рабочих и решился.
— Арест Пояркова связан с убийством на кладбище…
— Ох, Терентий Федорович! — вдруг громко засмеялся Миронов. — Какая же это тайна, если о ней весь город знает! — и, оборвав смех, добавил:- Вы бы лучше с народом поговорили.
— Вот именно, — подхватил Додонов. — Старуху с кладбища, которая старика извела, не арестовывают, невинного человека держат. Правда, Анфиску они забрали, да и то случайно, товарищ Миронов, и, видно, допросить как следует не могут. А ведь старуха и Анфиска водку хлебали кружками. На какие шиши они зелье покупали?
И чем больше говорил Додонов, тем неуютнее чувствовал себя майор. «Откуда ему известно, что старуха сбежала? Откуда он знает, что Лебедева задержана? Черт возьми!»- недоумевал майор, растерянно глядя на рабочих.
А Миронов поглядывал с прищуром и, как казалось майору, с нескрываемой издевкой.
Подполковник Урманов вызвал в управление Михаила почти тотчас, как ушла из отделения делегация рабочих. Михаил отправился по вызову с неохотой. Сидеть на совещании безмолвным статистом, смотреть, как работают другие или выполнять мелкие поручения подполковника было нетрудно, такая работа не требовала ни большого напряжения сил, ни размышлений. Но это именно и претило деятельной натуре лейтенанта. По временам, когда наплывали подобные мысли, Михаил имел мужество поругивать себя: «Зазнался! Высоко прыгнуть захотел», — однако от этого не становилось легче.
Он шел по улице вялой походкой, не особенно беспокоясь, что опоздает — все равно от него на совещании толку будет мало, а задание получить он всегда успеет.
В управлении подполковника не оказалось, его срочно вызвали в министерство, и Михаилу было предложено придти часа через полтора. Возвращаться в отделение не было смысла. Поговорив кое с кем из знакомых, Михаил сделал круг по двору, покурил, окончательно расстроился и пошел на улицу. Не успел он пройти и полквартала, как увидел Марину Игнатьевну, Встреча с этой женщиной обрадовала, — что-то необычное кроется в ее судьбе, думалось ему, да и вообще она ему казалась симпатичной. Женщина уже спешила ему навстречу.
— Здравствуйте, Михаил Анисимович! — еще на ходу поздоровалась она радостно. — Несколько раз к вам заходила и не могла застать.
Марина Игнатьевна выглядела посвежевшей, красивые глаза ее излучали мягкий ласковый свет. В каждом жесте, в интонации голоса Марины Игнатьевны было столько женственности, столько обаяния, что Михаил откровенно залюбовался ею. А она неожиданно опустила глаза и торопливо достала из сумочки носовой платок.
— Як вам по делу заходила, Михаил Анисимович, — сказала Марина Игнатьевна.
— Опять что-нибудь случилось? — встревожился Михаил, осторожно пожимая мягкую шелковистую руку женщины.
— Нет… То-есть, случилось, но не со мной, — заторопилась она. — Я хотела посоветоваться.
— Пожалуйста. А сынишка здоров?
— Конечно. Я вас и поблагодарить не успела…
— Не обязательно. Муж-то успокоился?
— Наладилось.
— Ну что ж, рад за вас. Может быть, мы пройдемся?
— Да, да.
Они пошли по тротуару. Марина Игнатьевна все еще. смущенно мяла в руках носовой платок и не глядела па Михаила. Недоумевая, он спросил:
— О чем же вы хотели посоветоваться?
Марина Игнатьевна встрепенулась, посерьезнела и спрятала платок в сумочку.
— Видите ли, Михаил Анисимович, у моих соседей несколько дней назад куда-то ушла дочка и до сих пор не возвратилась. Девушка взрослая, лет двадцати. Трудно предположить, что она от родителей убежала. Мать и отец ее люди старые, тихие, мы, соседи, от них никогда громкого слова не слышали, да и сама девушка скромная, обходительная. Родители, конечно, заявили о милицию, однако, до сих пор никаких следов девушки не найдено.
— Как звать девушку? — спросил Михаил.
— Мария Туликова.
— К сожалению, ничего о ней не слышал, — признался Михаил. — Надо в городском управлении поинтересоваться.
— Вы не можете знать все, что твориться в таком большом городе, как наш Ташкент, — согласилась Марина Игнатьевна. — Бедные родители везде уже побывали. Но я не об этом пришла вас просить. Сегодня я вспомнила такой случай. Однажды приходит ко мне Март (мы с ней дружили, хотя и в церковь не хожу, и в бога не верю), так вот, приходит она и показывает мне несколько листков бумаги. «Вот, говорит, дали мне переписать песни, а в них что-то неладное. Посмотри, Марина». Песни были напечатаны на ротаторе, буквы расплылись, и я читала их с большим трудом. Это были, собственно, не песни, а толкования некоторых мест библии, в основном тех глав, где говорится о страшном суде, пришествии дьявола, о той каре, которая постигнет безбожников. Всех религиозных людей призывали готовиться прогнать дьявола. Я сказала Мане: «Отдай ты эту стряпню, не связывайся. Не наши люди занимаются такими делами». Она согласилась. А сегодня мне и подумалось: нет ли тут какой тайны?
Михаил вспомнил о письме, которое отобрал у Лебедевой и сунул в сейф, и пожалел, что до сих пор. никому, кроме Копытова, о нем не говорил и не поинтересовался, откуда взялось это письмо. Видно, его кто-то усиленно распространяет.
— Маня сказала: письмо просила переписать какая-то старуха, но фамилию не назвала, — словно отвечая на мысли Михаила, продолжала рассказывать Марина Игнатьевна. — Вот я и решила посоветоваться с вами: как мне быть. Вы человек внимательный, с ласковой душой…
Марина Игнатьевна улыбнулась, но так скупо, что Михаил подосадовал на нее. Приятная у нее была улыбка.
— Ничем не могу вам помочь, мне самому надо посоветоваться, — признался Михаил.
— Конечно, посоветуйтесь. А я как-нибудь к вам еще зайду.
— И я узнаю побольше о вас? — улыбнулся Михаил.
Как и в прошлый раз, когда он попросил Марину Игнатьевну рассказать о себе, она посмотрела на него настороженно, и в ее голубых глазах мелькнул испуг. Подавая руку, она грустно улыбнулась:
— Ничего интересного вы не услышите, одни беды.,
— Тем более.
— Вы собираете биографии? Ах, да, вы только бедами и занимаетесь… Как-нибудь на свободе поговорим… — пообещала она и поспешно ушла.
Михаил решил, не откладывая, сходить к Максиму Петровичу. Подобные дела именно его должны интересовать. По дороге Михаил думал о Марине Игнатьевне, «Хорошая женщина, чувствительная и, пожалуй, умная. Почему она испуганно смотрит на меня, когда я спрашиваю о ее прошлом? Видно, что-то тяжелое лежит у нее на душе. Надо обязательно поговорить».
Максим Петрович на телефонный звонок ответил тотчас же, обрадованно спросил о здоровье и, когда Михаил попросил разрешения зайти, загудел в трубку:
— Валяй, скорее, а то не сыщешь.
Через несколько минут Михаил был в комитете. Максим Петрович сидел за столом все такой же взлахмаченный, как и в больнице, но выбритый до синевы, и в фисташковых глазах его то и дело вспыхивал смех. Весь он был подтянутый, пружинистый, словно только что вернулся с южного берега Крыма. Он поднялся, вышел из-за стола и усадил Михаила рядом с собой на диван.
После расспросов о здоровье, воспоминаний о совместном пребывании в больнице, Михаил поведал Максиму Петровичу все, что услышал от Марины Игнатьевны, сообщил и о письме, которое нашел у Лебедевой.
Максим Петрович закурил, помолчал, потом блеснул глазами и сказал:
— О том, что пропала Мария Туликова, я знаю. А вот то, что она отказалась переписывать религиозные бредни, для меня новость.
Зазвонил телефон и Максим Петрович подошел к столу.
— Сейчас, — сказал он и, бросив на телефон трубку, обернулся к Михаилу, — Извини, Миша, я должен ехать на совещание к подполковнику Урманову. Как-нибудь в другой день встретимся — и поговорим подробнее. Может быть, даже завтра, если ты сумеешь.
— А я тоже иду к подполковнику на совещание, — с нарочитым равнодушием сказал Михаил.
— Да? — удивился Максим Петрович. — Тогда вместе поедем. Ты по делу Венковой?
— Я ведь в бригаде…
— И верно! Вспомнил! Прекрасно! — Максим Петрович обнял Михаила за плечи и прижал к себе, смеясь:- А ты, брат, здоров!
Неудобно было особенно-то досаждать вопросами, и все же Михаил посчитал момент подходящим и спросил Максима Петровича:
— Вас тоже интересует дело Венковой, если не секрет?
Максим Петрович глянул на Михаила испытующе и пошутил:
— Бывает, Миша, мертвецы антисоветской агитацией занимаются.
— Вот черт, не знал! — засмеялся Михаил.
— Учение Христа и убийство — по законам библии несовместимы. Когда же они все-таки совмещаются, можно предполагать, что имеется постороннее вмешательство. А это последнее бывает иногда потусторонни м. Понятно?
Максим Петрович улыбнулся, но расшифровывать загадку не стал, и они, перебрасываясь шутками, поехали в городское управление.
На совещание собралось народу много, обширный кабинет подполковника едва вместил прибывших, и Михаил был несколько обескуражен. Он не предполагал, что делом об убийстве Венковой занимается столько людей, и откровенно признался себе, что свою роль немного преувеличивал. Поэтому сейчас, чувствуя себя неловко, он забился в уголок.
Урманов взял из стаканчика карандаш, придвинул к себе блокнот и, не мешкая, открыл совещание.
— Так вот, товарищи, сообщаю последние данные: девушка Соня Венкова, как мы и предполагали, прекрасно здравствует, находится в деревне у родителей, так сказать, проводит отпуск на лоне природы, — В голосе подполковника ясно слышалась ирония. Он оглядел присутствующих.
Послышался скрип стульев, шепот. Михаила сообщение обрадовало. Сначала он не понял, чем вызвана эта радость, только спустя минуту догадался: Поярков будет немедленно освобожден.
— Документы у нее были похищены в пути, — продолжал Урманов сухо. — Из этого прямой вывод: преступники решили пустить нас по ложному следу. При опознании мы не знали точно- убита Венкова или нет. Как известно, показания свидетелей разошлись и, к нашему стыду, мы много потеряли времени на ее поиски, поддались не особенно хитрой уловке преступников.
Урманов подождал. Теперь в кабинете была тишина, словно он мгновенно обезлюдел.
— За день до того, как мы обнаружили на кладбище свежую могилу, пропала другая девушка-Мария Туликова. Все принятые отделением милиции и городским управлением меры для выяснения причин убийства до настоящего дня не дали ощутимых результатов. Нам только удалось точно установить: захоронена была именно Мария Туликова. О ней пока сведения ограниченные: девушка была очень религиозная, своим поведением не вызывала никаких подозрений.
Затем Урманов привел некоторые биографические данные о девушке, результаты последних поисков и предложил высказаться по существу дела. Версий и предположений было много. Все согласились на одном: в первую очередь надо искать старуху, жену сторожа кладбища, которая, по многим данным, или принимала участие в преступлении, или была связана с преступниками,
Михаил сжимал в руках пачку папирос и не заметил, как сломал ее. У него была своя версия, более определенная. Возникла она два дня назад. Материалов он успел собрать мало и поэтому сидел сейчас взволнованный и нерешительный. В кабинете находились опытные работники городского управления, и ему очень не хотелось, чтобы над ним подтрунивали, считая выскочкой. И все же он поднялся.
Офицеры смотрели на него с интересом. Все они знали историю поимки преступника Старинова в горах, и Михаил, оглядев присутствующих, понял, что напрасно опасался.
— У меня есть предположение: преступление на кладбище совершила нищенка Лебедева, которая арестована за кражу ребенка.
— Какие у вас основания? Она одна убивала? Для чего же труп был закопан? — посыпались вопросы.
— На все вопросы я ответить не могу, — сказал Михаил, — у меня очень мало материалов, но они есть. Прежде всего, экспертиза установила: следы у могилы оставила Лебедева…
— Это еще не точно, туфли у Лебедевой новые, прямо из магазина, — возразил полный капитан, участвовавший в осмотре квартиры Венковой.
— Кроме того, я нашел на кладбище спичечную коробку в оправе. Она принадлежала Виктору Копытову, а парень по моим наблюдениям, был связан со старухой и Лебедевой.
— И это еще надо доказать, — сказал капитан.
— Всякая версия требует доказательства, — обиделся Михаил и сел.
Офицеры зашумели. Урманов махнул рукой и все затихли.
— Никому не запрещено высказывать предположения, товарищи. Пусть лейтенант Вязов разрабатывает свою версию силами отделения. Это делу не повредит.
Максим Петрович слушал молча, непрерывно курил, изредка поглядывал на Михаила, хмурился. Только к концу совещания он высказал пожелание, чтобы поинтересовались взаимоотношениями, которые могли быть между девушкой и служителями церкви.
— Я не возражаю, — сказал подполковник. — Если удастся получить какие-либо данные, они могут пригодиться, как я полагаю. Может быть, вы сами, Максим Петрович, займетесь этим делом? Оно ведь вас тоже интересует…
— Пожалуйста, — согласился Максим Петрович, — только лучше будет, если я просто приму участие.
— Понимаю. С кем бы вам хотелось поработать?
— Не надо особенно-то привлекать внимание служителей церкви, прямо вмешивая работников уголовного розыска. Лучше бы, мне кажется, послать работника отделения милиции, которого в округе знают.
— Ну, что ж, могу вам пока порекомендовать лейтенанта Вязова, — взглянув в сторону Михаила, сказал подполковник. — Вот он здесь сидит. Он из отделения майора Копытова, неплохой оперативник и сообразительный малый.
— Мы с ним знакомы, — улыбнулся Максим Петрович, — вместе в больнице загорали. В общем… я не возражаю.
— Договорились.
Михаил не возражал, даже обрадовался: поработать с Максимом Петровичем было лестно, ведь он ловил не просто воришек или хулиганов, а преступников большего масштаба.
После совещания Максим Петрович похлопал Михаила по плечу и предупредил, что вызовет, когда потребуется.
— Возможно, завтра, — добавил он.
Михаил, распрощавшись с Максимом Петровичем, направился в приемную начальника управления. Долго сидел в кресле, выкурил две папиросы. Секретарь — пожилая полная женщина — много раз взглядывала на него с недоумением, но не тревожила вопросами: к начальнику не очень-то решаются заходить лейтенанты. Михаил же не заходил в кабинет не из-за нерешительности, он обдумывал свой разговор с полковником.
Докурив вторую папиросу, он попросил секретаря доложить о себе.
Полковник встретил его дружески, подал через стол руку, указал на кресло, поинтересовался здоровьем. Михаил пошутил:
— В больницу надо посылать в наказание.
— Но малость хоть отдохнул, — засмеялся полковник.
Они посмеялись, посетовали на скуку в больницах, полковник покряхтел, говоря о своих пятидесяти пяти годах и почти таком же количестве болезней.
— Если по врачам бегать, они найдут еще десятка полтора болезней, и тогда даже на леченье времени не хватит, — с улыбкой добавил он.
Вид у полковника был усталый, под глазами набрякли мешки, но держался он до зависти бодро, и Михаил количество болезней полковника принял за шутку.
— Я пришел к вам как парторг, — сказал он, когда почувствовал необходимость прервать шутливый разговор. — Мне кажется, давно пора решать вопрос о майоре Копытове.
— В каком смысле? — полковник пододвинулся к столу, и вместо улыбчивых морщинок на лице его выпрямились строгие линии.
— К сожалению, после разоблачения Поклонова, у нас в отделении не состоялось партийное собрание, как это намечалось. Я заболел, Стоичев ушел. В управлении же и в райкоме об этом не побеспокоились. А такое собрание необходимо провести во что бы то ни стало.
— Правильно, — согласился полковник. — Проводите, пожалуйста. И дело Поклонова надо разобрать.
— Он еще до моего выхода из больницы снялся с учета. Его дело обсуждали на бюро райкома, он получил строгий выговор. Сейчас не о нем речь. Майор Копытов остался в стороне…
— Ну, что ж, поставьте вопрос о политико-воспитательной работе в парторганизации отделения.
— Опоздали мы, — Михаил чуточку помедлил, подыскивая наиболее точные слова, — Майор Копытов не извлек урока из дела Поклонова, продолжает командовать по-старому. Вчера он арестовал невинного человека, чем вызвал возмущение коллектива машиностроительного завода. Поэтому необходимо ставить вопрос о неправильном руководстве отделением.
Полковник отодвинулся от стола и осел в кресле, словно кто-то надавил на его плечи.
— Вы понимаете, товарищ Вязов, что такая постановка вопроса косвенно будет оценивать руководство отделением как со стороны управления, так и райкома партии?
— Понимаю. И поэтому зашел к вам.
— В управлении нет мнения, что майора Копытова надо снимать с работы. Мы его пошлифуем сами.
— Наша партийная организация, я надеюсь, не вынесет резиновую резолюцию. Я по крайней мере буду этому препятствовать всеми силами.
— Вас поправит райком.
— Надеюсь, поддержит.
Михаил встал и приложил руку к козырьку.
Михаил только что явился в отделение, как его вызвал майор. В кабинете начальника сидел Акрамов. Капитан окинул Михаила хитрым взглядом, но так, чтобы начальник не заметил, и Михаил сразу понял в чем дело, прошел к столу и сел. Майор продолжал бушевать, он уже знал о результатах совещания в управлении и бушевал потому, что ему было приказано немедленно отпустить Пояркова, извиниться перед рабочим.
— В нашей работе может случиться всякое. Я не вижу необходимости приносить извинения. Нам надо держать свой авторитет высоко, иначе какому черту мы нужны!
Капитан не возражал, Михаил тоже молчал: перекричать майора никому еще не было дано, да и не имело смысла спорить. Они понимали — майор отводил душу.
— Ну, чего вы молчите, как рыбы? — набросился на подчиненных майор. — Вас не тревожит судьба отделения, вам все равно: будут ли нас хвалить или будут над нами смеяться!
Видя, что ни капитан и ни лейтенант не собираются возражать и не поддакивают, майор с прищуром оглядел их, снял фуражку, вытер платком лысину и приказал Михаилу:
— Ты, Вязов, поедешь извиняться.
Михаил никогда не думал, что признание ошибок подрывает авторитет, поэтому встал и сказал добродушно:
— Слушаюсь.
Но майор, ожидавший от лейтенанта возражений. и удивленный быстрым его согласием, опять набросился на обоих:
— Я вижу, вам безразлично отношение граждан к нашему отделению. Вы не болеете душой за нашу работу… Вы черствые люди, формалисты! Пусть нас разносят, пусть над нами смеются!..
— Терентий Федорович, успокойтесь, — вмешался невозмутимо Акрамов. Его напущенные на глаза брови на мгновенье поднялись, но тут же опустились и из-под них проглянули умные с грустинкой глаза. — Баран только ночью страшен, на волка похож, а днем — это безобидное животное. Зачем щупать шерсть и не доверять своим рукам? Ошибку нашу надо исправить, а потом подумать, как нам действовать дальше. Я надеюсь. мы поможем управлению в раскрытии преступления. Вот лейтенант непосредственное участие принимает, нам это зачтется.
Майор встал и отошел к окну. Не оборачиваясь, ои сказал:
— Ладно, идите.
Акрамов и Михаил вышли из кабинета начальника вместе. В коридоре Акрамов спросил Михаила:
— Может быть, мы на завод поедем вдвоем?
— Вы мне не доверяете? — удивился Михаил.
Капитан улыбнулся.
— Зачем? Просто хотел помочь. Четыре глаза совесть поделят.
Они рассмеялись.
Домой Михаил возвращался поздно, ему очень хотелось пить. Будки были уже закрыты, пивные тоже, а в ресторан идти не было никакого желания. Он завернул в парк. Там веселье было в самом разгаре. От влажных песчаных дорожек и фонтанов веяло прохладой, тонкий запах роз смешивался с запахом древесной коры. В парке сверкало все: лампочки, листья, струи фонтанов. Михаил тихонько пошел по аллее. За деревьями видны были взлетающие люльки качелей, у раковины эстрады раздавался хохот, из-за ограды летнего театра слышались дружные аплодисменты. По аллеям двигались густые потоки отдыхающих, у будок толпились жаждущие воды, все скамейки были заняты.
Михаил свернул в сторону, увидел в павильоне мороженого одно свободное место и поспешно занял его.
Ноги у него гудели: за день пришлось пошагать порядочно и вдоволь попотеть. В павильоне было прохладно, словно холодок разносили продавщицы в белых халатах и белоснежных чепчиках. Он блаженно потянулся, заказал мороженое и вынул из кармана пачку папирос, предвкушая получасовой отдых.
А в это время, в другом конце парка, две подружки: веселая рыженькая синеглазая Зоя и чернобровая Катя приставали к Наде:
— Где твой боевой Миша? Куда он пропал?
— Лежал в больнице. Теперь работает, — отвечала Надя.
— Почему его не видно? Он, как демон, является к тебе, когда ты одна? — хохотала Зоя.
— А ну тебя, — отбивалась Надя. — Увидите своего Мишу, когда надо будет.
— А мы соскучились! Понятно?
— Ох, уж эти мне больничные палаты, — вздыхала Зоя. — Попала я туда разок. Слева слышишь — ох, справа — ах, пойдешь по коридору, заглянешь в палаты — везде бледные люди. Со страха умереть можно.
— Там, наверное, все от твоего смеха бледнели, — сказала Катя.
— А ведь верно, девочки, — всплеснула руками Зоя. — Как засмеюсь, со всех сторон кричат: «Тише, пожалуйста». Когда много смеешься, обязательно скорее выздоровеешь, — добавила она серьезно.
Девушки хохотали.
— Миша имеет дело с людьми такими… — Зоя пригнула голову, чуть склонив ее на бок, стряхнула на лоб кудряшки, нахмурила брови и оглядела подруг исподлобья, с перекошенным ртом. Но тут же вскинула голову, засмеялась.
…Михаил шел по тенистому тротуару, не слыша стука своих каблуков, не видя ничего вокруг. На него смотрели темные глаза Нади. Казалось, она шла с ним рядом и молчала. И как много было глубокого смысла ь этом молчании!
Ему стало душно, он растегнул ворот кителя. Капельки пота поползли от висков по щекам, повлажнели руки. Он пришел к каналу и разделся. Холодная вода обожгла горячее тело, перехватила дыхание, но он плыл и плыл, борясь с быстрым течением, настойчиво, упорно, почти с остервенением.
К дому он подходил посвежевший и почти успокоившийся.
Костя уже спал. Михаил не стал его будить, разделся и, ложась в постель, увидел на полу женскую заколку. Поднял ее и с недоумением осмотрел. Откуда она могла появиться? В последние дни Костя творил чудеса: чистота в комнате, тюлевые занавески и вот — женская заколка… Что это могло значить?
Спрятав заколку в ящик стола, Михаил покосился на Костю и лег в постель. Долго размышлял о странных явлениях. Засыпая, усмехнулся: «Что-то вокруг меня все стало загадочным: и поведение Нади, и кульки с яблоками, и тюлевая занавеска, и женская заколка… А не Вера ли тут командует?..»
Накормив мужа и проводив его на работу, Любовь Сергеевна зашла в комнату, где спали дети. Близнецы-приемыши, раскидав ноги и руки, посапывали носами; у одного были грязные коленки, у другого большая ссадина на локте. Остановившись около кровати и глядя на сынишек, Любовь Сергеевна вздохнула: «Как это я не заметила вчера ссадину? Надо было иодом залить. Как бы не разболелась рука-то…» Любовь Сергеевна смотрела на малышей задумчиво и ласково, морщинки на ее лице сейчас разгладились. Она осталась такой же стройной, как в молодости, и даже то, что в годы войны она жила одна с маленькой Верунькой, не оставило особого следа на ее чернобровом румяном лице. Проснувшаяся Вера смотрела на мать из-за ширмы, любовалась. Красивая у нее мама и ласковая. Только иногда она не понимает самых простых вещей, думает, ее дочь еще совсем несмышленая, как братишки, не доверяет, придирается к каждому пустяку.
Почувствовав пристальный взгляд дочери, Любовь Сергеевна обернулась.
— Проснулась, Верунька? — спросила она шопотом, прошла за ширму и села на кровать дочери.
Немного помолчали, разглядывая друг друга. У Веры расплелись косы и лежали на подушке волнами — густые, светлые. Загорелое лицо и выгоревшие брови были смешными, мальчишескими. Вера вдруг засмеялась, рывком села и обхватила мать за шею горячими руками, прижалась щекой к ее плечу и зашептала:
— Мамочка, какая ты у меня красивая! Почему я нескладная? Скажи, мамочка…
— Будет, дочка, будет, не дури, — с напускной строгостью сказала Любовь Сергеевна, обнимая дочь. — Ты у меня тоже красивая, только пообгорела малость, чернушкой стала.
Хотя шторы на окнах были приспущены, лучи солнца пробивались в щелки, и в комнате, как при восходе солнца, было ясно, тепло и уютно. Свет проникал за ширму, и была заметна разница между загорелыми руками Веры и белыми красивыми руками Любови Сергеевны.
— С кем же ты, дочка, бываешь на озере? — спросила мать, заглядывая в глаза дочери.
— С подругами, — ответила с нескрываемым удивлением Вера и тоже заглянула в глаза матери с любопытством и даже лукавинкой.
— А мальчики?..
Вера догадалась о чем идет речь, поджала упрямо губы.
— Большинство из нашей школы. Бывает Виктор, Костя, Муслим, Петя…
— С Костей ты продолжаешь встречаться?
— А почему бы и нет?!
Вера высвободилась из объятий матери, легла на подушку, закинув за голову руки.
— Неужели у тебя нет девичьей гордости?.. — спросила Любовь Сергеевна уже громче, посмотрев на спящих ребят»
— А при чем здесь гордость? — переспросила Вера. — Ты, мама, слишком доверчива, веришь каждой сплетне. Пойми: я уже не маленькая и сама знаю, что мне делать, и в людях я уже кое-что понимаю.
— Понимаешь ли?.. — мать хотела что-то еще сказать, но тут раздался стук в дверь, и она поднялась, сказав:-Кого это принесло спозаранку?
Любовь Сергеевна открыла дверь и остановилась изумленная. У порога стоял Костя.
— Ты опять пришел?
— Мне надо поговорить с вами, Любовь Сергеевна, — проговорил Костя решительно и сделал шаг к двери.
— Не о чем мне с тобой говорить.
— Я прошу меня выслушать…
— Нет надобности.
— Мама! — на лесенке, позади матери, стояла Вера в наспех накинутом домашнем халате. — Мама, почему ты не разрешаешь человеку слово сказать?
Но Любовь Сергеевна захлопнула дверь и, обернувшись к дочери, строго и раздельно сказала:
— Я буду разговаривать с тобой, а не с ним.
Больше Костя ничего не слышал, мать с дочерью ушли в комнаты. Он постоял еще минуту, глядя на дверь, потом решил: «Ладно, поговорю с Владимиром Тарасовичем», — и пошел через улицу.
Вера шагала по комнате решительно, шлепая не застетнутыми босоножками, рывком уселась за стол и выжидающе посмотрела па мать, вошедшую следом. Любовь Сергеевна прикрыла дверь в детскую комнату, тоже села за стол, поправила руками волосы и только тогда заговорила вполголоса:
— Как ты ведешь себя нехорошо… Я разговариваю с мальчиком, а ты встреваешь в разговор, перебиваешь, начинаешь указывать мне. Я тебе дала поблажку, и ты, забыв стыд, начинаешь грубить. У кого ты учишься грубости? Я прожила больше тебя, немало видела всяких людей и тебе хочу только добра. Сказала я тебе, чтобы ты не встречалась с Костей? Сказала. Почему не слушаешь мать свою?
— Потому что ты не права, мама, да, не права, — горячо, может быть, в первый раз так твердо, возразила Вера. С матерью она всегда была откровенна, и мать понимала ее. «Что же случилось сейчас с мамой? — недоумевала Вера. — Почему она перестала мне доверять?» И, словно отвечая на эти вопросы, Любовь Сергеевна сказала, глядя на дочь заботливыми, строгими глазами.
— Не права? Ты слишком доверяешь. Костя воспитывался в ужасной семье, воровской… От него можно всего ожидать. Ты доверчива, неопытна, и я только хочу предостеречь тебя… У меня сердце изболелось… Вечерами я мучаюсь, жду тебя, гак и думаю, что ты явишься со слезами, что-нибудь с тобой случится…
Любовь Сергеевна поспешно сдернула с комода косынку и вытерла глаза. Но Вера не бросилась утешать маму, как это было всегда, она сидела надутая и непреклонная.
— Нет, мама, ты не права, — упорно повторила она, — Костя не такой, каким ты его представляешь. Виктор ему делает гадости, наговаривает на него, а он старается выручить товарища, заботится о нем. Ты же
— Ну, вот что, дочка, — встала мать, — придет отец, тогда поговорим. Я вижу, мне с тобой не сладить уже…
Костя ждал Михаила до темноты, но так и не дождался. А как ему хотелось посоветоваться! Разговаривать с отцом Веры совсем не то, что с матерью — было страшновато: вдруг и он выгонит? Костя ходил по комнате, чувствуя, как сжимается сердце, по разному представляя встречу, и шептал, подбадривая себя: «Все равно пойду! Надо идти!»
Костя вышел на улицу, когда перед домом уже засветились лампочки, на тротуарах появились белые пятна, словно кто-то пролил мед. Минуту Костя постоял в нерешительности, потом махнул рукой и пошел быстрее, боясь испугаться и раздумать. Вскочил в трамвай. В вагон битком набилась молодежь, парни и девушки шутили, смеялись и, судя по разговору, все они собрались в парк имени Горького. «Если разговор пройдет хорошо, то приглашу Веру в парк», — решил Костя,
Выпрыгнув из трамвая, он чуть не столкнулся с отцом Веры. Владимир Тарасович возвращался с работы, почему-то припоздав. Одет он был в старенький костюм и кирзовые сапоги. «Подойти?»- подумал Костя. Поэтому отказался от этой мысли: лучше поговорить дома, в спокойной обстановке.
Чтобы не встретиться с Владимиром Тарасовичем, Костя зашел в переулок и остановился у низенького, размытого сверху дувала. Неожиданно из-за дувал а раздался крик. Костя прислушался. Кричала, судя по скрипучему голосу, старуха:
— Змееныш ты! Совсем забыл мать свою, неслух. Покарает тебя бог, помяни мое слово. Жил бы дома, не связывался со всякой шпаной, не шлялся по улицам. Беги, беги, бросай свой дом… — Старуха всхлипнула. — И в кого ты уродился такой паскудник?..
Хлопнула дверь, и из калитки выскочил студент. Увидев Костю, он недружелюбно спросил;
— Ты чего здесь делаешь?
— Просто стою, товарища дожидаюсь, — ответил Костя. — Что же не здороваешься? Здравствуй! Кто это на тебя так орал?
Студент вынул из кармана сигарету, закурил и только после этого глухо, с неохотой ответил.
— Мать.
— Эх, ты! — удивился Костя. — За что же она тебя так?
— Она религиозная, заставляет богу молиться и в церковь ходить. А я не хочу. Давно надоели ихние молитвы, да и ребята смеются…
Студент раскурил сигарету, огонек осветил совсем не хмурые сейчас, а какие-то печальные глаза и грустные морщинки у его пухлых, немного вывернутых губ. Он выпустил струю дыма и спросил доверительно:
— А у тебя мать есть?
— Была, — вздохнул Костя.
— Где же она?
— Во время войны под бомбежку попала.
— Я слышал, и ты попадал?
— Вместе мы… Я один остался…
— Плохо, — мягко, даже задушевно сказал студент. — У меня отсталая мать, а все таки я к ней хожу. Скучаю все же…
— Я бы свою маму сроду не бросил. Почему ты вместе с ней не живешь?
Студент опять раскурил сигарету, затянулся.
— Не могу я… Когда в школе учился, она меня с собой в церковь водила. В кино не пускала. В пионеры приняли — она давай срамить: «Пропащий безбожник!» От ребят стыдно… Все в кино идут, а я в церковь… Вот я кое-как седьмой класс закончил и поступил в техникум. Потом в общежитие устроился. Скорее бы специальность получить. Хоть она такая, мать-то, да помогать надо. Старая стала. Сколько платят уборщице, сам знаешь… Ведь я у нее приемыш. Много сил она положила, чтобы я семилетку кончил.
Костя слушал и теперь догадывался, что не так уж прост этот, всегда хмурый, нелюдимый парень. Не сладко ему жилось. Много пришлось ему испытать в жизни невзгод. Костя хотел было посоветовать ему не связываться с блатными ребятами, но раздумал: такие советы не принимают, да и после как-нибудь можно об этом поговорить.
— Тебя как звать? — спросил он.
— Махмуд.
— Знаешь, что, Махмуд, приходи ко мне без Витьки, — пригласил Костя, но тут же вспомнил, что Михаил запретил приводить студента, помолчал и упрямо тряхнул головой. — Приходи.
— Что ж, я не против, — согласился Махмуд. — Видел, ты радиотехникой занимаешься. Меня это дело тоже интересует.
— Ну, вот и договорились.
— О чем это вы договорились? — насмешливо спросил вывернувшийся из-за угла Виктор. — Э, да тут Коська агитирует! Чего это тебя сюда занесло? А-а, понят-но: к своей крале направляешься.
Костя вздрогнул, побледнел, посмотрел на Махмуда. Тот отвернулся и усиленно сосал сигарету.
— Может, опять в райком собрались? Вы и по ночам в райком ходите? — продолжал издеваться Виктор. — Иди, иди. Не забыл номер дома? Десятый.
— А ты не забыл номер дома семнадцатый? — вдруг выкрикнул Костя. Он и сам не знал, как это у него вырвалось. Виктор осекся и даже, как показалось Косте, оглянулся с испугом и, дернув за рукав Махмуда, сказал:
— Пошли.
Костя смотрел вслед Виктору и Махмуду сердито, все еще не придя в себя от негодования. Дружки скрылись за углом. Тогда Костя повернулся и пошел в другую сторону. Теперь он горько пожалел о том, что пригласил Махмуда к себе; придется с Михаилом Анисимовичем разговаривать, может быть, упрашивать — нельзя же отказываться от своих слов.
Торопиться не было необходимости: Владимир Тарасович должен после работы умыться, поговорить с детьми, поужинать. Не следовало какой-либо мелочыо вызывать неудовольствие у отца Веры, и поэтому Костя шел медленно. Да и надо было обдумать только что происшедшее событие. Почему Виктор испугался? Откровенно ли говорил Махмуд?
А в это время Виктор допрашивал Махмуда:
— О чем эго вы договорились?
— К себе приглашал.
— А мне сказал: Вязов запретил пускать в квартиру. Запрет только меня касается?
— Не знаю.
— А ты не скурвился?
— Перестань, Витька! — обидчиво отмахнулся Махмуд.
Они шли надутые и настороженные. Махмуд смотрел себе под ноги, сутулился, взглядывал по сторонам уныло. Виктор вышагивал брав- посматривая на своего дружка с подозрением.
Так они прошли полквартала, когда из тени деревьев навстречу им вышли Крюк и Долговязый.
— Где болтались? — спросил Крюк.
— С Косъкой встретились… — виновато ответил Виктор, сразу потеряв свой бравый вид.
— Ну и что? Послали бы его к чертовой матери, пусть бы шлепал на карачках.
— Он… — Виктор запнулся.
— Ну?
— Он в райком на меня жаловался.
— Велика важность!
— Он знает семнадцатый дом…
— Что?! — заорал Крюк и подскочил к Виктору,
Махмуд же украдкой сделал шаг назад, ближе к дереву.
— Где он?
— Пошел к Верке… — дрожа и заикаясь, ответил Виктор.
— Отшиби память! На! — Крюк сунул в руки Виктору кастет. — Догоняй.
Разросшаяся зеленая изгородь вдоль тротуаров скрывала торопливо шагавшего Виктора. Почти у самого дома Додоновых он догнал Костю и замедлил шаги.
Костя подошел к двери парадного, остановился. Он не сразу решился постучать, стыдно было в третий раз получать отказ — обидный и оскорбительный. Решимость, которой он горел у себя дома, исчезла. Перед дверью, в сущности, стоял робкий мальчик, ученик девятого класса.
Тень дерева падала на дверь, и у парадного было темно.
Виктор остановился за кустарником и оглянулся по сторонам — прохожих не было. Время скакало, а он медлил. «Неужели убью?!!» леденила Виктора страшная мысль. Возвращаться назад нельзя — Крюк не любит церемониться, впереди же преступление… Руки дрожали, ноги стали вялыми. С противоположной стороны послышались шаги. «Крюк!..» Пригнувшись, закусив губу, Виктор перебежал тротуар, подкрался к Косте сзади, неловко размахнулся и ударил его по голове. Костя ахнул и без крика повалился на ступеньки парадного входа.
Опять воровато оглянувшись по сторонам, Виктор перебежал улицу.
Владимир Тарасович, не торопясь, умывался над алюминиевым тазом, расплескивал по полу воду. Он был без рубашки, темная, загоревшая на солнце шея резкой чертой отделялась от его белой мускулистой спины.
Фыркая и отдуваясь, он все же ухитрялся рассказывать:
— Заседали чуть ли не пять часов. Понавалили предложений. Наш Капитоныч за лысину схватился. Кричит: «Я не бюро рационализации. Подавайте предложения в письменном виде Евсюкову». А мы ему, значит, говорим: «Довольно бюрократизма. Без бумажек надо работать». Кипел, кипел и сел. И смех, и горе. Всыпали ему — и как начальнику цеха, и как инженеру. Наверно, теперь дома ярится, — усмехнулся Владимир Тарасович, вытираясь банным мохнатым полотенцем, разрисованным яркими цветами.
Любовь Сергеевна стояла у плиты и резала селедку. Мужа она слушала невнимательно, занятая своими мыслями. Она решала: начать разговор о дочери сейчас или подождать, поговорить после обеда? На улице раздался глухой шум, словно что-то упало. Любовь Сергеевна прислушалась. Звук не повторился. Она вынула из стола головку лука и, сощурясь, начала его чистить.
— Где это ты, мать, такую прелесть достала?
— В магазине. Китайское.
— Молодцы эти китайцы, — похвалил Владимир Тарасович. — Вроде тряпка, а приятно в руки взять.
Решив, что разговор надо начинать после обеда, Любовь Сергеевна стала собирать на стол. Из другой комнаты, откуда доносились голоса ребят, горланящих веселую песню, вышла Вера и сама заговорила с отцом,
В разговор сразу же вступила Любовь Сергеевна, и со стороны, пожалуй, было бы смешно смотреть, как дочь с матерью подступают к отцу и каждая доказывает свое. Владимир Тарасович вначале посматривал хмуро: трудно сразу разобраться, кто из них прав — дочь ли, которая защищает Костю с подозрительным упорством, или жена, нападающая на мальчика с яростью? Но постепенно он понял, что и жена и дочь просто упорствуют: одна хочет проявить свою власть, а другая уже почувствовала себя взрослой и желает показать самостоятельность.
— Понятно, — сказал Владимир Тарасович и пристукнул ладонью по столу. — Сам разберусь. После обеда, Верунька, приведи мне этого Костю, — но, посмотрев на часы, спросил:- Время позднее. Может, завтра разберемся?
— Нет, нет! — запротестовала Вера, схватила босоножки и стала их надевать. — Я не хочу обедать.
— Еще не хватало по ночам за мальчишками бегать! — закричала не на дочь, а на мужа Любовь Сергеевна.
Но Владимир Тарасович махнул рукой:
— Пусть идет, ничего не случится. Разрубим узел сразу. — Когда же Вера вышла, добавил:- Не сердись, мать, по всей видимости тут любовь завязывается. Запретный плод слаще, запомни. Еще втихомолку встречаться начнут, а там и до беды недалеко. Надо присмотреть за ними, в случае — совет подать да на ум наставить.
— Так-то оно так, — вздохнула Любовь Сергеевна, — да строгость лишней не бывает.
— Строгость применить легче всего, — наставительно сказал Владимир Тарасович, подняв ложку..
Вера выбежала из двери возбужденная: все-таки она стояла на своем. Не может быть, чтобы она ошиблась. Костя не такой, каким его представляет мама. Пусть он жил в воровской семье, пусть он живет без родительского глаза, но душа у него чистая, товарищеская. Вера спрыгнула на первую ступеньку и остановилась: увидела лежащего ничком человека. Одежда показалась ей знакомой — светлая финка и темные брюки…
Девушка решительно нагнулась, взяла голову человека и повернула к себе лицом. Это был Костя. Веру охватил ужас, и она закричала:
— Папа! Мама!
Пальцы ее нащупали что-то липкое. Тошнота сдавила горло, сердце затихло, но все же она цепко держала голову юноши, может быть, впервые осознав — как он ей дорог.
Выскочили испуганные родители, оставив дверь открытой, и хлынувший из нее свет осветил бледного Костю и не менее бледную Веру.
— Батюшки мои!.. — закричала Любовь Сергеевна, и бросилась к дочери, подхватила ее и повела в комнату, а Владимир Тарасович взял на руки паренька.
Костю положили на диван.
— Быстро мне чистую косынку и теплой воды! — крикнул Владимир Тарасович. Любовь Сергеевна посадила дочь на стул и метнулась к комоду.
По армейской выучке, полученной на фронте, Владимир Тарасович ловко перевязал еще сочившуюся кровью рану и обмыл теплой водой лицо паренька. Повернувшись к дочери, он приказал:
— Вызови скорую помощь, Вера. Да быстрее.
— Я сама! Куда она в таком виде? — запротестовала было Любовь Сергеевна, но Вера, уже пришедшая в себя, выскочила из комнаты. Из ближайшей будки она позвонила не только в больницу, но и Михаилу. Его не оказалось дома.
Костя очнулся еще до приезда врача, открыл затуманенные глаза и обвел взглядом комнату.
— Кто? Кто тебя ударил, Костя? — поспешно спросил Владимир Тарасович, боясь, как бы паренек опять не потерял сознание.
Костя покачал головой и тихо, одними губами прошептал:
— Не знаю. Кто-то сзади…
— Эка, сволочи! — ругнулся Владимир Тарасович. — Ты лежи спокойно, сейчас врач придет.
Вера еще в передней бросилась к матери:
— Что? Как?
— Очнулся. Разговаривает, — тихо ответила Любовь Сергеевна. — Ты пока не показывайся, не расстраивай.
— А кто его?..
— Не знает.
Приехавший врач промыл и перевязал рану, похлопал уже окончательно пришедшего в себя Костю по плечу и улыбнулся.
— Завтра, молодец, будешь бегать, а сейчас — спать. Полный покой до утра.
В середине дня Михаила вызвал к себе Максим Петрович.
— Мы пойдем к одному интересному батюшке. Он живет в вашем районе. Ты будешь представителем отделения милиции, покажешь свое удостоверение, а я — помощником. Твоя задача: получить характеристику Марии Туликовой от отца Вениамина. Он должен знать только то, что Туликова несколько дней не является домой.
Почему-то Максим Петрович не взял машину, и они шли пешком по жаре и молчали. Только когда они свернули с центральной улицы на тихую, где было мало прохожих, Максим Петрович улыбнулся и заговорил:
— Могу сообщить тебе, Миша, интересные подробности отстранения от церкви отца Вениамина. На рождество Христово собралось к причастию много народа. Ну и вот, некоторые недисциплинированные прихожане не захотели стоять в очереди, полезли к батюшке напролом. Начался, конечно, как говорят святые отцы, ропот и недовольство. Отец Вениамин, кстати сказать, немалый шутник, — и то в этот торжественный момент стал уговаривать свою паству, просил остепениться, соблюсти порядок, но его никто не хотел слушать. Тогда он плюнул на формальности, пренебрег торжественностью обстановки, взял чашу с вином, предназначенным для причастия, в обе руки, и все вино выпил сам. Когда он глотал, остолбеневшие прихожане молча наблюдали за ним, не в силах произнести ни слова. В довершение всего, отец Вениамин, вытерев губы, объявил пастве, что принял причастие за всех. В церкви поднялся невообразимый гвалт. Можешь себе представить, как отбивался батюшка — крестом ли, чашей ли… — Максим Петрович достал папиросу и на ходу закурил. — Конечно, после такого случая начальство не разрешило отцу Вениамину служить обедни, он был отчислен от церкви, правда, не отлучен. Видно, его проступок не принадлежал к такой категории, когда работника подвергают суровой каре. И все же службы отец Вениамин лишился. Но и это не обескуражило сообразительного человека: он стал принимать богомольных граждан на дому, как врач. К нему ходила и Мария Туликова. Человек он молодой, недавно окончил духовную семинарию, человек мыслящий, прекрасный оратор, в общем, способен задеть за душу. Вот и идут к нему домой религиозные люди, как в церковь. Внешностью он обладает прекрасной, и я подозреваю, что многие девушки ходят к нему не только из-за религиозных чувств.
Максим Петрович тихо засмеялся.
— Говорят, грешков за ним числится немало, — шутливо продолжал Максим Петрович, — и ребенок будто есть, но алиментов он не платит. Ведь нельзя женщине сознаться, что она намолила ребенка!
— Святые чудеса! — засмеялся и Михаил.
— Что же поделаешь: любовь не подвластна богу, — сказал Максим Петрович и вздохнул:- Эх, жаль, нет у нас своего советского Боккаччо. Один его рассказ заменил бы десятки антирелигиозных скучных лекций.
Отец Вениамин жил на тихой улице, занимал комнату в небольшом кирпичном доме с садиком. Массивные деревянные ворота, покрашенные охрой; узкая калитка, закрывавшаяся внутренним замком. В воображении Михаила попы рисовались всегда благообразными, с длинными бородами, а их встретил молодой человек с красиво изогнутыми черными бровями и умными, несколько пронзительными серыми глазами. Матовый цвет лица, пухлые красные губы, волнистые каштановые волосы — все в этом батюшке было скорее поэтическое, чем божественное. Одет он был в полосатую пижаму. Михаил удивленно посмотрел на Максима Петровича и представился. Приход работников милиции никак не отразился на добродушном настроении хозяина, он повел гостей в дом, сказав приятным баритоном:
— Прошу, товарищи, заходите.
Убранство комнаты, в которую привел работников милиции гостеприимный хозяин, было простым: кровать, стол, застеленный клеенкой, комод и несколько стульев. В углу, у потолка, большая икона, обрамленная искусственными цветами. Икона была старая, и на ее коричнево-темном фоне рисунок был еле заметен.
Михаил, как только все трое сели за стол, без промедления задал вопрос о Марии Туликовой. Отец Вениамин выслушал его со вниманием, сложив руки на столе, и, немного подумав, глядя на свои длинные белые пальцы, сказал:
— О побеге или каком-то другом несчастье, постигшем девушку Марию, я слышал и душевно скорблю. Девушка, насколько я ее знаю, была тихая и глубоко верующая. Да, она ко мне приходила… — отец Вениамин взглянул на Михаила внимательно, помолчал и продолжал:- Я понимаю, вы пришли ко мне потому, что надеетесь получить какие-то сведения. Согласен, мы много знаем, ибо мы исповедуем. Но заранее скажу: исповеди Марии не давали никакого повода к подозрениям, ее поведение было безупречно. Я вам только расскажу об одном обстоятельстве, которое больше касается меня лично, но, может быть, оно в какой-то степени поможет вам напасть на след Марии. Дело вот в чем. Несколько месяцев назад, во время отпевания усопшего, на кладбище ко мне подошел молодой еще в сущности человек, но с трясущимися руками и блуждающим взглядом. Он просил подаяния. Я дал ему пять рублей. После этого он стал подходить ко мне почти каждый день — на кладбище, у церкви или даже на улице. Я не отказывал, жалея больного человека, иногда отдавал все, что у меня было в кармане. Однажды я заметил, что с ним ходят два совершенно здоровых субъекта, а через несколько дней миряне мне сообщили, что мой подопечный парень совершенно здоров, только искусно притворяется. Естественно, в следующую нашу встречу я отказал в подаянии и посоветовал молодому человеку пойти работать на завод. Он не удивился моему отказу, но подошел ближе и шепотом с угрозой сказал: «Не будешь давать, на себя пеняй». И отошел. Его слова я запомнил точно. На следующий день он опять попытался выпросить у меня денег. Я отказал и на сей раз. Прошла неделя или, может быть, немного больше, и ко мне поздним вечером явилась девушка Мария Туликова. Она была взволнована, часто дышала от быстрой ходьбы или какого-то потрясения. Я ввел ее вот в эту же комнату, в которой мы сидим. Через минуту она овладела собой и сказала, что меня собираются убить парни, которые выпрашивали деньги.
— Как она об этом узнала? — спросил Михаил.
— Мария допоздна задержалась на могиле своей сестры. Начало уже смеркаться, когда она услышала позади себя за кустами разговор тех молодых людей, которые приставали ко мне. Они, якобы, договорились ограбить или даже убить меня. Мария не сумела притаиться, парни заметили девушку, подошли к ней и пригрозили убить и ее, если она предупредит меня. Но Мария не испугалась, прибежала ко мне и все рассказала. Теперь, как вы понимаете, опасность нависла и над ней, и надо мной. — Отец Вениамин сжал крепче пальцы рук, глянул на Максима Петровича рассеянно, видно, он вновь переживал все, что испытал в тот злополучный вечер, — Со всеми предосторожностями я тогда проводил Марию домой и, надо сказать откровенно, всю ночь после не спал, — добавил он.
— И еще были угрозы? спросил Михаил.
— Нет, не слыхал. Но я, как вы понимаете, стал осторожен.
— Давно у вас была Мария в последний раз? — вмешался в разговор Максим Петрович.
— Это было дней десять назад. И, пожалуй она теперь не придет, в этих посещениях отпала надобность, — Отец Вениамин помрачнел, сузил глаза. Максим Петрович и Михаил насторожились — Последний разговор у нас произошел несколько необычный, он, я бы сказал, не имел отношения к проповеди, касался моих сокровенных взглядов. Видите ли, дорогие товарищи, дело в чем… Я решил совсем отойти от церкви, порвать с ней. Причину я вам объяснять не буду, это очень длинная и сложная история, так сказать, эволюция моих взглядов на жизнь, на события, происходящие в нашем мире. Вот об этом я и сказал Марии, чем, надо признаться, привел ее в полное замешательство. Она, видно, перепугалась, ушла в слезах. Я не старался разъяснить ей причину моего отступничества, она бы все равно меня не поняла, сказал ей лишь, что религиозные люди, хотя и надеются на бога, по не отрекаются от благ жизни, сами устраивают свою жизнь на земле — и довольно упорно, не слишком уповая на потустороннее счастье. Поэтому, я полагаю, она больше ко мне не придет.
За последнее время многие священнослужители, разуверившись в нравственных устоях церкви и необходимости ее для советских граждан, порывали с церковью, поэтому Михаил и Максим Петрович восприняли сообщение отца Вениамина как должное. В газетах изредка появлялись статьи бывших служителей церкви, вызывая переполох среди верующих.
Отцу Вениамину это серьезное решение, видимо, далось не легко, как всякому человеку с недюжинной натурой, и сейчас он с тоской, со страдальческим выражением лица смотрел в окно.
— Вы извините нас, мы нечаянно затронули ваше больное место, — дружески заговорил Максим Петрович. — Но я уверен, что вы найдете лучшее применение вашим способностям.
— Каким? — живо обернулся отец Вениамин и внимательно, с глубоким интересом, даже изучающе, оглядел Максима Петровича.
— Вы начитаны, у вас широкий диапазон знаний, ваша логика неотразима.
— Откуда вы знаете?
— Я дважды слушал ваши проповеди.
— Вы?!
Максим Петрович засмеялся.
— Не беспокойтесь, после ваших проповедей верующим я не стал. Я просто люблю слушать умных людей.
Глаза отца Вениамина потеплели, и он чуть заметно, одними губами улыбнулся.
— Благодарю за комплимент. Чем еще могу быть полезен?
— У меня к вам еще один вопрос, — сказал Максим Петрович. Он помолчал, словно не решаясь задать этот вопрос. Потом прямо взглянул на отца Вениамина. — Скажите, не приходилось ли служителям церкви давать верующим перепечатывать или переписывать молитвы или другие религиозные тексты?
Отец Вениамин нахмурился, сжал кулаки. Михаил с удивлением взглянул на Максима Петровича: как мог майор решиться на такой откровенный разговор? Хотя хозяин не проявил ни малейшего беспокойства, Михаил был уверен, что он догадался, кто сидит в его комнате.
По-прежнему спокойно отец Вениамин сказал:- Я и мои бывшие коллеги, насколько мне известно, не нуждались в перепечатке или переписывании литературы. Видимо, вы имеете ввиду распространяемые кем-то корреспонденции, вольно трактующие библию. Приходилось видеть подобные письма, верующие показывали их мне, и, кстати сказать, задавали весьма каверзные вопросы. Вам небезынтересно знать мое мнение? Пожалуйста. Я расцениваю эти корреспонденции как подстрекательские, сочиненные врагами моей родины. Прошу не сомневаться в искренности моих слов, дороже родины нет для меня ничего на свете… — отец Вениамин вытер лицо и, будто от прикосновения платка, на его лбу резче обозначились поперечные морщины.
Он опять отвернулся к Окну, за которым шелестели листья сирени.
— Мы очень хорошо понимаем друг друга, — заговорил Максим Петрович, и голос его стал тверже и требовательней. — Поэтому я не буду объяснять причину моей следующей просьбы. Может быть, вы скажете, у кого видели эти корреспонденции?
Разглядывая ветки сирени, отец Вениамин минуту хранил молчание. Михаил боялся шевельнуться, теряясь в догадках, — о чем думает этот человек сейчас: о чести, предательстве, любви к родине? В этот момент отец Вениамин был поистине красив: в профиль лицо его было особенно энергичным, крутой выдающийся вперед подбородок подчеркивал его твердый характер, длинные каштановые волосы мягкими волнами спадали на плечи, и в устремленном в окно взгляде таилось упорство человека, решающего сложную задачу. Михаил откровенно любовался им, думая: «Да, такой человек может увлечь за собой людей. Но каким же образом он пошел по зыбкой тропинке религиозных воззрений? Что его могло прельстить? Монументальность фантазии? Пожалуй. Но он не мог долго жить, веруя в ничто, его деятельная натура требовала дел реальных, ему хотелось видеть плоды своего труда, окунуться в гущу земной, чувственно осязаемой жизни.
— Ну что ж, — словно выдохнул отец Вениамин, не шевелясь. — Коли пришло решение, есть необходимость делать крутой поворот, — и он назвал три фамилии: двух женщин и одного мужчину, описал их приметы, указал место работы, все так же продолжая смотреть в окно и не двигаясь.
Максим Петрович записал полученные сведения, спокойно положил блокнот в карман и сказал:
— Благодарю. Я уверен, что вы понимаете важность дела и что наш разговор должен остаться между нами.
— Ия уверен в том, что вы разберетесь в людях, — отец Вениамин повернулся и оглядел Максима Петровича и Михаила требовательными, суровыми глазами. — Заблудившиеся не могут нести наказание, им надо открыть истину, указать правильную дорогу. Источника злоумышления я не знаю, но определенно он не в нашем приходе. Я думаю, что у нас с вами одно желание: вскрыть гнойник, не потревожив здоровые ткани.
Максим Петрович поднялся и энергично потряс руку хозяина.
— Я не буду больше говорить вам комплиментов, думаю, теперь они не нужны. Скажу только: наши желания в данном случае полностью совпадают, и я приобрел сегодня весьма приятного знакомого.
А отойдя от дома отца Вениамина на полквартала, Максим Петрович улыбнулся и сказал Михаилу:
— Умный мужик. Интересно бы знать, какая сила завихрила его в сторону он нашего пути. А то, что он выбрался на правильную дорогу, меня не удивляет.
Домой Михаил, как обычно, явился поздно и, войдя в комнату, чертыхнулся — Костя опять где-то пропадал.
Переодеваясь, он, уже не в первый раз, принялся размышлять о своей роли воспитателя, сугубой ответственности за судьбу человека. Если недавно Костя явился поздно и пьяный, то, чем дальше, тем больше он может развинтиться и будет пропадать сутками. Какие же принять меры? Не слишком ли он доверяет своему воспитаннику?
«Надо, наконец, во всем разобраться», — решил Михаил.
В это время открылась дверь, и в комнату вошел Владимир Тарасович.
— А я постучал и слушаю — тихо. Думаю, никого нет, а квартира открытая. Ну, и вошел, — сказал он, остановившись у порога. — Доброй ночи!
Михаил был настолько поражен неожиданным приходом Додонова в поздний час, что даже не сразу ответил на приветствие. Владимир Тарасович стоял у двери и, прищурив глаз, рассматривал хозяина квартиры, терпеливо ожидая приглашения.
— Здравствуйте! Проходите, садитесь, — спохватился наконец, Михаил и поспешно набросил на себя пижаму.
— Я не надолго: мне надо спать и вам отдыхать, — сказал Владимир Тарасович, прошел и сел за стол, положив парусиновую кепку на колени. — Одним словом, Костя сейчас находится у нас, и до утра я его не могу отпустить, — сразу сообщил он.
— Вы бы позвонили по телефону, чем ехать такую даль, — сказал Михаил.
— Так-то оно так, но по телефону нельзя было все объяснить. — И Владимир Тарасович коротко рассказал о нападении на Костю.
— Я должен сейчас же с ним поговорить, — заторопился Михаил и начал было одеваться, но Владимир Тарасович остановил его:
— Не советую. Пусть паренек отдохнет. Завтра приходите, когда я вернусь с работы. И с ним поговорим, и нам с вами есть о чем потолковать.
Михаил долго не мог заснуть. Получалась явная несуразица: ему угрожают, на Костю уже нападают, а он спокойно переносит удары и никак на них не реагирует. «В конце-концов, так можно крепко поплатиться. Надо что-то делать!»- решил он.
И утром, хотя Владимир Тарасович ему не советовал, он поехал к Додоновым. Владимир Тарасович уже ушел на работу, а семья сидела за столом и пила чай. За столом был и Костя с перевязанной головой, веселый, будто вчера с ним ничего не случилось.
Увидев Михаила в дверях, Вера вскочила. Любовь Сергеевна радушно пригласила его за стол, подтрунивая:
— Ох, холостяки вы мои, холостяки! И чай-то вам, наверное, утром некому приготовить.
Михаил так же шутливо признался, что, действительно, они живут безалаберно, и пора бы им с Костей наладить семейную жизнь, да все времени не хватает на подобные дела. Сев за стол, он сразу начал расспрашивать Костю: где тот вчера был, с кем разговаривал, кого подозревает. Костя рассказал все подробно, и из его рассказа можно было сделать только один вывод: в нападении обязательно принимал участие Виктор.
От Додоновых Михаил поехал в отделение и, не заходя к себе, направился к начальнику. Майор на работу не вышел, заболел. Болезнь майора была понятна, для него наступали неприятные дни. и все же Михаил, испросив, разрешение у капитана Акрамова, пошел домой к Копытову. Он знал, что его появление будет истолковано превратно, однако решил не откладывать откровенного разговора. Было еще раннее утро, и Михаил надеялся застать дома и родителей, и их сына.
Шел Михаил с неохотой, вспоминая происшедший месяца три назад разговор с женой майора по поводу поведения Виктора. У него не было никакого желания еще раз встречаться с Екатериной Карповной, выслушивать ее приглашения зайти в гости и попить чайку, видеть кокетливую улыбку уже пожилой, но игриво-нахальной женщины, И все. же он шел, изредка вытирая платком лоб и шею, мучаясь от жары, начавшейся с утра. В конце июня в Ташкенте даже небо пепельное, будто обожженное.
У дома Копытовых Михаил огляделся. Земля у ворот и во дворе была полита, на цветах и зеленой: изгороди еще блестели капельки воды, — «Кто же у них поливает? — подумал Михаил. — Терентий Федорович, конечно, не будет заниматься этим делом, Виктора вряд ли заставишь. Должно быть Екатерина Карповна старается», — предположил Михаил.
Майор и его жена сидели за столом, заставленным пустыми тарелками и стаканами. Они только что позавтракали.
На приветствие Михаила хозяева ответили нехотя, но он не обратил внимания на холодный прием и, не ожидая приглашения, уселся на стул. Майор сидел прямо, насупленный и недовольный всем на свете: последний просчет на работе окончательно расстроил его нервы, он весь как-то обмяк и растерялся. Даже лысина его показалась сегодня Михаилу желтее, чем прежде.
Неприязнь к непрошенному гостю мелькала и в глазах Екатерины Карповны, но, пышущая здоровьем, хозяйка помимо своей воли кокетничала: бросала томные взгляды и вздыхала шумно — полной пышной грудью. Несмотря на ранний час, Екатерина Карповна успела красиво уложить волосы и подкрасить губы.
— Вы меня, пожалуйста, извините, я зашел на несколько минут: проведать вас, Терентий Федорович, и вас, Екатерина Карповна, и поговорить, как мне кажется, о важном деле, — сказал Михаил довольно сухо, хотя и старался быть доброжелательным. — Может быть, мое вмешательство вам не понравится, все же я не мог удержаться, чтобы не поговорить с вами.
Хозяева молча ждали. Видя, что добросердечного разговора не получится, Михаил не замедлил сухо высказать причину своего неожиданного прихода.
— Однажды мне уже пришлось разговаривать с вами, Екатерина Карповна, по поводу поведения вашего сына Виктора, а с вами, Терентий Федорович, говорил об этом, насколько мне известно, бывший ваш заместитель Николай Павлович Стоичев. Я надеюсь, вы тогда поняли наше намерение помочь вам в воспитании мальчика. Сейчас я должен сообщить вам неприятную новость: Виктор опять связался с подозрительными парнями, и я боюсь, как бы на этот раз он не попал в худшее положение.
— Какие у вас сведения? — спросил майор и повернулся вместе со стулом, продолжая рассматривать лейтенанта исподлобья.
— Виктор дружит с теми шалопаями, которых я приводил к вам из клуба. Виктор бывает в пивных — и тоже с подозрительными людьми.
О других делах Виктора, рассказанных Костей, о нападении на Костю, Михаил решил пока не упоминать. Майор мог вспыхнуть и выпалить сыну все, а тот, конечно, не преминет передать подробности скандала своим друзьям.
— Вы опять раздуваете из мухи слона, Михаил Анисимович? — спросила Екатерина Карповна, напоминая прошлый их разговор.
Это была явная насмешка. Михаил вынул из кармана папиросу и закурил. Ответил он сдержанно:
— Тогда вы мне говорили то же самое, Екатерина Карповна, однако дело обстояло гораздо серьезнее, чем вы думали. Видимо, Терентий Федорович рассказывал вам о дружках Виктора, убийцах Старинове и Суслике… — Михаил увидел, как жена метнула на майора требовательный взгляд, и замолчал.
— Ты мне все рассказывал, Тереша? — подступила она к мужу.
— Ничего страшного и тогда не было, — отмахнулся майор.
— И я так говорю, — повернулась хозяйка к Михаилу.
Такое благодушное отношение к поступкам сына не могло не возмутить, и Михаил встал. Ему вдруг захотелось закричать: «На каком основании вы толкаете сына, своего ребенка в яму?! Почему не хотите открыть глаза, оглянуться вокруг!» Михаил вспомнил, как Виктор утащил из дома двести рублей и отдал их Суслику, и подумал: «Неужели они и такие дела прощают сыну?» Он не удержался и спросил:
— Если сын уносит из дома двести рублей, то и в этом вы ничего не видите страшного?
Теперь майор воззрился на жену.
— Когда это было?
Екатерина Карповна сузила глаза, помедлила и сказала мужу беспечно:
— Я что-то не помню…
— Вы не путаете, товарищ Вязов? — по-служебному строго, напористо спросил майор.
— Это было первого мая. Дату можете проверить у своего сына.
Михаил ответил подчернуто четко, ему было неприятно вспоминать прошлое, но надо было как-то расшевелить твердолобых родителей. «Неужели я им должен доказывать, что их сын пошел не по той дорожке? Неужели они серьезно считают, что воспитанием их сына должен больше заниматься я, чем они? — возмущался Михаил. — Они могут мне не верить, но за предупреждение должны быть благодарны».
Майор накаленными глазами смотрел на жену. Клочковатые брови торчали угрожающе. Он с удовольствием бы выгнал своего подчиненного, который лезет в семейные дела, но сдерживался. Довольно было с него и того, что испытал он за последнее время. Да и настойчивость своего парторга он знал прекрасно. «Попробуй прогнать, — думал он, — поймает сына где-нибудь, и тогда держись. Пока речь идет о профилактике, поэтому надо молчать.»
Вот, собственно, все, что я хотел вам сообщить. Надеюсь, мы не допустим, чтобы ваш сын попался на грязном деле, сказал Михаил доброжелательно и начал прощаться. Выздоравливайте, Терентий Федорович. До свидания, Екатерина Карповна.
— Ладно. Спасибо, — бросил майор. Екатерина Карповна проводила Михаила до двери глазами, полными негодования.
Люди старались спрятаться в тень: жались к домам или переходили на ту сторону улицы, где были гуще деревья, а Михаил шел, не разбирая дороги, подставлял лицо раскаленному солнцу, с шумом вдыхая горячий парной воздух. Он негодовал на недалеких родителей, подобных майору и его жене, возмущался их тупостью. Чтобы хоть немного отвлечься от неприятных мыслей, он зашел на рынок, купил полкилограмма скороспелых пресно-сладких яблок и поехал в техникум. Надо было узнать, что из себя представляет студент, с которым дружит Виктор.
Возвращаясь из техникума, Михаил столкнулся с Костей. Паренек шел домой, весело посвистывая, хотя голова у него была перевязана и лицо еще оставалось бледным, болезненным. Костя остановил Михаила и, не дав ему высказать возмущение, заговорщицки спросил:
— Хотите, Михаил Анисимович, посмотреть на человека в белом костюме?
— А ты зачем поднялся? — мягче, чем ему хотелось бы, спросил Михаил.
— Уже все в порядке, — улыбнулся Костя. — Так хотите посмотреть на эту таинственную личность?
Михаил раздумывал: во-первых было скверное настроение, во-вторых капитан Акрамов не был предупрежден. И все-таки желание взглянуть на «таинственную личность» пересилило, и Михаил согласился.
Костя привел Михаила в небольшую закусочную. Здесь были одни мужчины. Человек пять особенно нетерпеливых стояли у буфета. В помещении, маленьком и полутемном, было шумно. Михаил с Костей сели за свободный столик, заказали две кружки пива и бутерброды с колбасой, так как Михаил еще не успел позавтракать. Костя отпивал пиво редкими глотками и морщился, а Михаил подшучивал над ним, поглядывая па молодого еще человека в белом шелковом костюме, сидевшего в дальнем углу с другим мужчиной в замасленной кепке. У молодого человека правильные черты лица, высокий лоб, копна волнистых волос. Движения осторожные. Бутерброды он брал с тарелки медленно, разглядывая их со всех сторон, и при этом брезгливо кривил губы.
Через полчаса человек в белом костюме поднялся, распростился с грузным мужчиной и, скользнув отсутствующим взглядом по столикам, пошел к выходу степенной походкой. Но дверь он открыл рывком и юркнул на улицу так ловко, что присутствующие едва ли заметили его исчезновение. Михаилу захотелось последить за ним, и они с Костей тоже поднялись.
Два квартала незнакомец прошел пешком, степенность у него пропала, он шагал торопливо и озабоченно посматривал по сторонам. Потом он вскочил в автобус. Михаил взял подвернувшееся такси. Костя сидел в автомашине прямо, ни о чем не спрашивал, только по блестевшим глазам да нахмуренным бровям можно было судить о его чрезвычайной заинтересованности.
Через три остановки человек в белом костюме вышел из автобуса, пересек улицу и остановил такси. В машину он юркнул так же живо, как выскочил из двери закусочной.
— Не отставайте от этой машины и не нагоняйте близко, — сказал Михаил шоферу.
Шофер — пожилой, со шрамом на щеке- глянул в сторону Михаила равнодушно и понимающе кивнул головой.
— Хочу узнать, ездит ли этот негодяй к моей милахе, — добавил Михаил.
Шофер улыбнулся.
— За время дополнительно заплатить придется, — предупредил он, опять став строгим и равнодушным.
— Раз на то пошло — заплачу.
Покружив по близлежащим центральным улицам, машины устремились по трамвайной линии в ту часть старого города за крепостью, где еще кое-где сохранились узкие, стиснутые глиняными заборами улицы. У глухого тенистого переулка человек в белом костюме вылез из машины и пошел пешком. Приказав шоферу ехать следом, Михаил с Костей направились за незнакомцем.
Прошли квартала три. «Белый», — как назвал человека в белом костюме Костя, — зашел во двор углового дома. Михаил сообразил, что со двора может быть другой выход и потащил Костю за угол. И они тут же увидели «Белого», выходящего из другой калитки на по-перечную улицу. Михаил немного пожалел, что пустился ради Кости в опасную игру, но отставать уже не хотелось. Да и Костя, шагавший по-смешному крадучись, то и дело шептал:
— Вот маскируется! Ну и жук! Смотрите, смотрите, Михаил Анисимович, вон он!
Михаил молчал, с улыбкой посматривая на «следопыта», у которого даже ноздри раздувались и глаза сверкали от азарта.
Через две минуты «Белый» вышел на улицу, где проходила трамвайная линия, и быстро зашел в ворота ближайшего дома. Пройдя мимо этих ворот, Михаил схватил за руку Костю и потащил прочь. Когда они перебежали на противоположную сторону улицы и зашли в переулочек, почти закрытый с обеих сторон урючинами и яблонями, Костя схватил за плечо Михаила и, встав на цыпочки, зашептал ему в ухо:
— Знаете, Михаил Анисимович, в этот дом приходил Виктор. Помните я вам рассказывал? Вот на этом месте, где мы стоим, прятался тогда и я, и меня отсюда дядька прогнал. И чего они сюда ходят?
Михаил не ответил. Костина игра неожиданно стала оборачиваться серьезным делом. Михаил бывал в этом доме тоже, бывал у Марины Игнатьевны, и с этим домом почему-то связано немало несчастий: пропадал ребенок, исчезла девушка Мария Туликова. «Подполковник Урманов, конечно, интересуется этим домом и держит его под наблюдением… А я, как дурак, ввязался в мальчишескую игру, потащился за этим «Белым», и может быть, уже немало напортил… Попадет мне от подполковника по первое число, как миленькому», — с горечью сообразил Михаил и, видно, так помрачнел, что Костя спросил:
— Что с вами, Михаил Анисимович?
— Мы с тобой явно делаем успехи, — сказал Михаил, криво усмехнувшись. — Давай-ка отсюда побыстрее удирать. Дома поговорим вечерком.
А через два часа Михаил сидел в кабинете подполковника с опущенной головой.
— Конечно, мы приветствуем самодеятельность, — отчитывал Урманов, — но только на сцене. В оперативных делах нужна согласованность. Скажу откровенна, когда я узнал о вашей игре с мальчиком, мне очень хотелось поехать и постегать вас ремнем. Не ожидал, не ожидал!
Урманов подождал, переворачивая с боку на бок спичечную коробку.
— Вам, надеюсь, понятно? — продолжал он — Вы не попадете в приказ только по двум причинам: потому, что вы искренне обо всем рассказали, и еще потому, что связи Крюкова с Чубуковым до этого нам не были известны.
Марина Игнатьевана сидела за столом напротив Михаила в его кабинете. Понурившись, она крутила ручку бархатной сумочки, вздыхала, зябко пожимала плечами. По временам, когда она поднимала голову, Михаил видел ее необычайно блестевшие глаза. Она была в каком-то лихорадочном состоянии, говорила прерывисто и, может быть, не решалась высказаться ясно. Сбивалась на то, что ехала в отделение, пересаживаясь с трамвая на трамвай, хотя могла доехать на одном троллейбусе.
— Иначе я не могла поступить… Ведь опять он приходил и угрожал мне… — приглушенно сказала Марина Игнатьевна и сжала в руках сумочку. Плечи ее вздрагивали, она еще ниже опустила голову.
Михаил насторожился и вежливо попросил:
— Рассказывайте, пожалуйста, Марина Игнатьевна, по порядку. Я не понимаю вас.
Женщина взглянула на него удивленно и даже с недоверием, но тут же спохватилась, оглянулась на дверь и, пододвинувшись к столу, продолжала вполголоса:
— Извините меня, я сама не своя. Вам, конечно, надо рассказать все сначала. Да, именно вам, одному вам… Я за этим пришла… Долго не решалась, и все же пришла… Сколько лет никому не открывалась, таила горе и обиду… Так слушайте, я вам доверяю, доверяю свою судьбу… — Марина Игнатьевна закрыла лицо руками и долго сидела, не шевелясь и не произнося ни слова. Михаил не торопил ее, он уже догадался, что сейчас узнает все о трудной жизни этой женщины. Марина Игнатьевна опустила руки и начала говорить, вперив взгляд в угол стола.
— Мои страдания начались в то время, когда я училась в десятом классе, когда еще была порядочной дурой. Я жила с мамой. Она инженер, зарабатывала немало, да и отец, который ушел от нас перед этим года за три, присылал для меня много денег, поэтому мы жи ли с мамой на широкую ногу Мама не особенно следила за мной, да ей и некогда было: днем она работала, а по вечерам уходила к знакомым. Предоставленная самой себе, я тоже привыкла вечерами ходить в кино, в театры, на танцы, в общем не отказывала себе ни в чем. В таких условиях, сами понимаете, случайные знакомства неизбежны. Познакомилась я однажды с молодым человеком, назвавшимся сыном директора магазина. Он прекрасно танцевал, неплохо пел, был остроумен и очень общителен. Звали его Саша. Одевался Саша по последней моде, в компании был душой, за ним увивались девушки. Правда, остроты его были скабрезные, в них так и сквозила разухабистость, но я тогда восхищалась и тем, чем не надо было восхищаться, смотрела на мир еще глупо-восхищенными глазами. У Саши были черные волнистые волосы, зачесанные на косой пробор, и темно-карие, я бы сказала, пронзительные глаза, которые говорили о твердости его характера, о мужестве. Я тогда не понимала, что в этих глазах можно было всегда прочитать признаки нахальства и затаенной ненависти… И я, как дура, влюбилась в этого человека…
Марина Игнатьевна глубоко вздохнула и вытерла платком повлажневшие глаза. Михаил понимал, почему она плачет: пустая растрата первых чувств оставляет в сердце на всю жизнь мутный осадок, воспоминания о них вызывают тоску, жалость к себе.
— Часто мы собирались в какой-либо квартире у знакомых ребят или девушек, танцевали, пили вино. Организаторами всегда были Саша и его товарищ Петя. Иногда бывал на вечеринках электромонтер Алеша Старинов. Он держался высокомерно, как старший.
При упоминании имени Алексея Старинова, которого Михаилу с таким трудом удалось поймать, он уже понял, в какую компанию тогда попала Марина, и стал слушать еще внимательнее. При этом он думал: «Да, вот так и начинается разложение. Не этого я ожидал, не этого. И как она рассказывает! Та ли это Марина Игнатьевна, с которой я искал ребенка?» И с сожалением смотрел на красивое лицо Марины Игнатьевны, на ее сухие, побледневшие губы.
— Описывать вечеринки я не буду, — продолжала она, — вы сами знаете, какие они бывают. Меня много раз предупреждали одноклассницы, которые вечера просиживали за книгами, готовясь в институты, даже просили не встречаться с Сашей. Я их не слушала, думала, что жизнь наладится и без книг. И, пожалуй, я очень надеялась на свою девичью красоту… Все шло как будто хорошо, — мама гуляла, не отставала от нее и я, мы были веселы и беззаботны, как птички божие. Но вот однажды, перед концом занятий в школе, перед самыми экзаменами, мы собрались, как обычно, на квартире одной из девушек. Потанцевали и сели за стол. Выпили для веселья по рюмке вина, потом, после настойчивых просьб ребят, выпили по второй рюмке и тут у меня вдруг закружилась голова. Я только после поняла, что наши ухажеры подложили в вино какую-то гадость. Саша отвел меня в отдельную комнату и уложил в постель…
Марина Игнатьевна умолкла, рассматривая и теребя пальцами обтрепавшиеся края сукна, которым был покрыт стол. На щеках ее появился нездоровый румянец — бледно-розовый и пятнистый, — она не решалась посмотреть Михаилу в глаза. Помолчав, собравшись с мыслями, она продолжала так же рассудительно:
— Я с вами до конца откровенна для того, чтобы вы лучше поняли мое ужасное положение. Я, конечно, плакала. Саша меня утешал и, наконец, пригрозил, пообещал пойти к маме и все рассказать. Я немного успокоилась только тогда, когда он пообещал на мне жениться. Но дальше события повернулись своей темной стороной. Дня через два я узнала, что Саша арестован, а через неделю его уже осудили за убийство и грабеж. Мне было стыдно показываться в школе, училась я кое-как, а мама ничего не замечала: ни слез моих, ни растерянности, она была увлечена своими делами. Компания наша распалась, я осталась одна. Как много я тогда думала о самоубийстве! Но ведь я была молода, мне хотелось жить… Экзамены я сдала, но отметки получила плохие, и о поступлении в институт нечего было и думать… С кем-то надо было посоветоваться, но у меня не оказалось близких друзей, и я поняла, как далека от школьных товарищей и как далека от меня моя мама. Бессонные ночи, страшные и длинные дни… Я боялась, как бы и меня не забрали в милицию, хотя я и не имела представления о жизни Саши.
Однажды ко мне пришел Петя. Я даже в какой-то степени обрадовалась его приходу. Впустила его в комнату. Но тут произошло то, что должно было произойти: Петя не стал меня слушать, он сказал, что Саша перепоручил меня ему, Петру Крюкову, и что Саша требует пятьсот рублей денег. Я сказала: деньги мне взять негде. Крюков же ничего не признавал, настаивал. Потом пригрозил: он обо всем расскажет матери и, может быть, даже в милиции, а если потребуется, прикончит меня где-нибудь за углом. Вы, конечно, представляете, как я испугалась. Но что было делать? И я решилась украсть деньги у матери… Это было первое и последнее мое воровство. Я отдала деньги, и Крюков ушел. Теперь передо мной встал вопрос — как оправдаться перед мамой, когда она обнаружит пропажу денег? Что ей сказать? И опять — мученья, бессонные ночи. Мать, наконец, заметила мое состояние, обнаружила пропажу денег. Начала ругаться. Я сидела бледная и растерянная. Она подошла ко мне, села рядом и спросила: «Что с тобой, дочка?» Мне бы расплакаться, признаться во всем. Но я горела от стыда и не могла вымолвить слова. Не дождавшись от меня ответа, мама опять вспылила. Так она и не узнала моей тайны. Отношения наши стали натянутыми, мы, собственно, почти не разговаривали, а деньги она стала класть на сберегательную книжку, выдавая мне на хозяйственные расходы ежедневно небольшую сумму. Я решила найти работу. Пришлось выдержать бой с мамой — она возражала. Устроилась я ученицей на швейную фабрику. Учеба мне нравилась, и я начала успокаиваться. Те деньги, что я получала как ученица, мама предоставила в мое полное распоряжение, я их расходовала по-своему усмотрению. Подруг из нашей компании я растеряла, не хотела сними встречаться, одноклассницы от меня отвернулись. Появились у меня подруги с фабрики. Началась другая жизнь, трудовая. Кажется, все пошло хорошо. Но опять явился Крюков и снова за деньгами. Я отдала ему свои сбережения. Потом, он начал являться регулярно, каждый месяц. Это было невыносимо. Он требовал деньги для Сашки, а я не знала, на что он эти деньги тратит. Долго так продолжаться не могло. Нужно было на что-то решиться. И я нашла один выход из положения: вышла замуж за слесаря, который работал у нас на фабрике по ремонту машин. Мой муж Федя — вы его видели, — в семейной жизни оказался идеальным, мы любим друг друга, а когда появился у пас ребенок, мы не знали предела счастью. О, какое это было прекрасное время! Я думала, что мои мученья кончились, и если бы вы видели, как я расцвела. Я уже работала закройщицей, материально мы также были обеспечены хорошо. И вот опять мое счастье было разрушено одним ударом: пришел Крюков… У нас с мужем нет секретов, и я не могла у него воровать деньги, воровать от семьи. И я отказала. Крюков пригрозил. С тех пор я не знала покоя, начала сохнуть. Муж перепугался, водил меня по врачам. Но чем они могли мне помочь? Я думала во всем открыться мужу. И не решилась. Вы ведь представляете, что может случиться в будущем? При малейшей неприятности муж будет меня попрекать прошлым, и его попреки навсегда отравят мне жизнь. Семья будет разрушена. А Крюков начал приводить свои угрозы в исполнение: я уверена — кража моего ребенка подстроена им. Хорошо, что нам скоро удалось его найти. Я ужасаюсь при мысли, — если бы мы опоздали дня на два, то ребенок мог бы погибнуть. Вы, может быть, спросите — почему я до сих пор не заявила в милицию? Были, конечно, у меня и такие мысли, но я не представляла, как можно было избавить меня от злого рока. Ведь причин для ареста Крюкова нет, свидетелей нет, да и подозрение могло упасть и на меня. Люди везде разные… Я пришла к вам, как к душевному, внимательному человеку, не знаю, поможете ли вы мне. Я, по крайней мере, не вижу выхода из положения. Я пришла открыться во всем вам, вы первый человек, который узнал мою тайну, и я очень надеюсь, что вы не сделаете мне зла… Поверьте, я ничего не скрыла, может быть, мне будет легче от того, что и вы, Михаил Анисимович, знаете о моей беде, как-то разделяете ее со мной… О, если бы вы мне помогли!.. Помогите, сохраните семью и, может быть, мою жизнь…
Марина Игнатьевна плакала, закрыв глаза платком. Михаил сидел, не шевелясь.
Чем больше женщина рассказывала, тем сильнее он недоумевал: «Откуда у нее такой язык? Неужели она училась в нашей советской школе? Как просто она скатилась!..» Постепенно в нем накапливалась неприязнь к этой, по-своему обиженной, женщине. Но все равно ей надо было помочь.
— И вот вчера Крюков опять пришел ко мне, потребовал деньги… — продолжала Марина Игнатьевна.-‹ Что мне было делать? Деньги я не могла дать, — тогда бы обо всем узнал муж… Крюков опять пригрозил. Пусть бы он убил меня… Но он ведь может что-нибудь сделать с ребенком… Я тогда не выдержу… Мне все равно…
Это был, конечно, шантаж. Михаилу пришлось оставить Марину Игнатьевну в кабинете, пойти к капитану и обо всем доложить.
Капитан, выслушав Михаила, снял фуражку, положил на стол, прошелся по кабинету, снова надел фуражку и сел. Это была его привычка. Потом он захотел познакомиться с Мариной Игнатьевной. Михаил привел женщину. Капитан сказал ей:
— Есть единственный выход: вам надо на время уехать из города. За время вашего отсутствия мы что-нибудь придумаем. Ваш муж не будет возражать, если вы уедете с сыном в санаторий?
— Он давно об этом говорит, но путевку мне обещают только в сентябре.
— Постараемся ускорить. Идите домой. С нами держите связь, звоните мне, Михаилу Анисимовичу или дежурному. Надеюсь, шакалу прижмем хвост, и все обойдется благополучно.
Кое-как успокоив Марину Игнатьевну и проводив ее, Михаил долго сидел в раздумье. Чем занимается этот паразит, Крюков? Надо узнать. Но прежде всего посоветоваться с подполковником Урмановым.
В склепе было полутемно, полоска рассвета еле маячила в зеве приподнятого надгробия, огарок тонкой свечи тускло мерцал на ребре оцинкованного гроба. Затхлый запах прели щекотал в носу. Долговязый, сидя на корточках и морщась, то и дело подносил к носу платок, щедро сбрызнутый духами. Крюк сидел на гробу, привалившись к стенке склепа и ласково гладил сверток темно-красного панбархата, отливавший при бледном свете серебристым инеем.
— Мало ли что — договорились? А я перерешил, — осклабился Крюк.
— Ты думаешь, не найдется покупатель? — спросил Долговязый и потянулся к свертку.
— Пожалуйста! Тартай, если храбрый.
Долговязый отдернул руку и понюхал платок.
— Шакал ты, зверюга! Ну, да черт с тобой!
— Так бы давно сказал. Меня тоже обдерут, как липку. А ты еще достанешь, папаша- поможет.
Крюк отсчитал деньги и, когда Долговязый, приподняв крышку, вылез, завернул материал в мешковину, закурил и, улыбаясь, закрыл глаза.
Не успел он выкурить папиросу, как в склеп просунул голову Махмуд.
— Залезай, — сказал Крюк. Отрезав кусок колбасы и отломив половину лепешки, он положил все это на расстеленную газету. — Завтракай, потом пойдешь по этому адресу, — Крюк бросил на сверток бумажку, — отнесешь мешочек.
Махмуд шел по улице со свертком под мышкой и, озираясь по сторонам, с грустью размышлял о своих делах. Поручения Крюка и мелкие денежные подачки вызывали у него чувство омерзения. Особенно после того, как он поговорил откровенно с Костей, его нестерпимо стала тяготить связь с Крюком и Долговязым. «Как скорпионы, ползают ночью… Если попадутся, то и меня посадят…»-думал Махмуд.
Солнце еще не взошло и на улицах редко появлялись прохожие. Пользуясь отсутствием регулировщиков, машины проносились с недозволенной скоростью. Перед восходом солнца улицы чисты: дворники прибрали мусор, кое-где полили тротуары, и остывший асфальт излучает приятную прохладу.
Махмуд вскочил в первый подошедший троллейбус. Следом зашел человек в тюбетейке, с веселыми глазами и взъерошенным черным чубом.
Ранние пассажиры сидели в вагоне нахохлившись. Человек в тюбетейке весело и с любопытством оглядывал пассажиров и даже подмигнул Махмуду: ну, как, мол, ты себя чувствуешь?
На остановке «Урда» Махмуд выскочил из троллейбуса, быстро пошел по неширокой улице, вдоль канала: скорее бы отдать злополучный сверток! Оглянувшись, он увидел, что человек в тюбетейке идет за ним, и ему стало не по себе. Он прибавил шагу. Но тот догнал и спросил по-узбекски:
— Ты не покажешь, паренек, как мне пройти на улицу Сабирова?
У Махмуда ослабли колени. Человек в тюбетейке рассматривал его все так же весело, как в троллейбусе, будто хотел сказать: «Дурной ты мальчишка! И куда тебя несет в такую рань?» Сдерживая застучавшее сердце, Махмуд ответил:
— Покажу. Идемте вместе.
Молча дошли до поворота. Махмуд показал рукой, сказав: «там»; дождался, пока веселый человек скрылся за поворотом, и направился к чайхане, расположенной под мелколиственными, густыми карагачами.
Седобородый старик с брюшком, в галошах на босу ногу, завел Махмуда за огромный самовар, который уже булькал, и зашептал угрожающе:
— Ты с кем шел, знаешь? Это работник милиции! Беги отсюда скорее и мешок уноси! Удирай! Понял? Потом принесешь, когда никого не будет.
Побледневший Махмуд выскочил из чайханы и, не зная, куда теперь идти, направился опять к троллейбусу, но вспомнил человека в тюбетейке, подсевшего к нему в пути, свернул в сторону и поспешно зашагал по улице Навои, со страхом задавая себе вопросы: «И почему у меня все получается нескладно? И когда эти мучения кончатся?»
Раздумывая о своем безвыходном положении, оглядываясь, Махмуд все же шагал по многолюдной улице, хорошо зная, что здесь меньше вероятности вызвать подозрение.
А следом за ним, по другую сторону улицы шли Садык и Михаил,
— Свертка он не оставил. В чем дело? — удивлялся Садык.
Михаил помолчал, потом спросил:
— А тебя здесь никто не знает?
— Не думаю. По-твоему, догадались?
— Возможно. Зря ты подходил к мальчишке.
— Э, черт! Ну, ладно, посмотрим, что будет дальше. Нам самое главное — не упустить его, не убежал бы в порку, как фаланга. И меня, и тебя он теперь знает…
Более двух часов шатался Махмуд по городу, заходя в магазины, глазея на товары, будто хотел чего-то купить. Хорошо, что Крюк догадался накормить его, ходить можно до вечера. На одном из перекрестков Махмуд неожиданно столкнулся с Костей и Верой, вышедшими из-за угла. Этой встречи он не ожидал и растерялся.
— Здравствуй, Махмуд! — окликнул его Костя. И хотя Вера дернула Костю за рукав, он подошел к Махмуду. — Куда направляешься?
Махмуд почувствовал, как ослабли мышцы и засосало под ложечкой, словно он был голоден не менее суток. Лицо его покрылось таким обильным потом, что Костя спросил:
— Из бани идешь?
— Нет, — наконец нашелся Махмуд, — иду к матери… Белье несу постирать…
— Оттуда зайдешь ко мне? Будем паять. С тобой у нас здорово получится. Один я что-то плохо разбираюсь в схеме и формулах.
Вера не подошла к ребятам. И когда Махмуд ушел, она сказала Косте:
— Попадешь ты с такими друзьями в беду.
— Нет, не попаду, — уверенно заявил Костя, взял Веру за руку и потянул за собой.
Зависть, страх и обида душили Махмуда, когда он отошел от Кости и Веры. Костя совсем не имеет родителей, а живет весело, беззаботно, он не испытывает страха, не зависит от таких, как Крюк, спокойно спит ночами. «Почему же у меня так не получается?»- десятый раз задал себе вопрос Махмуд. Надо было изменить жизнь, перестать встречаться с Виктором и Крюком, завести других товарищей. Но как это сделать? Крюк грозит, он может убить ни за что ни про что.
Махмуд познакомился с Крюком и Виктором не так давно, месяца полтора назад. Они ели шашлык. Махмуд смотрел на них и глотал слюни. Был последний день перед стипендией, и Махмуд с утра не имел во рту ни крошки хлеба, не успел занять денег и не хотел идти к матери, лишний раз выслушивать ее нарекания и упреки. К матери он ходил только тогда, когда относил деньги — часть стипендии.
Крюк заметил Махмуда, подозвал и накормил шашлыком. С этого дня они начали встречаться. Крюк кормил и даже поил пивом, потом Махмуд был приглашен на вечеринку. Вначале он думал, что там собираются парни, у которых родители зарабатывают много денег и сами они где-то работают, но вскоре, — как это бывает обычно, — Крюк потребовал плату за угощения. Воровать он не заставлял, но поручения, которые выполнял Махмуд, были трудными. Продать вещь на базаре или отнести спекулянту, шататься по квартирам — быть наводчиком.
Он шел по улице взмокший, — готовый припуститься со всех ног. Все встречные мужчины казались ему подозрительными, в них он предполагал работников милиции, и чем больше овладевала им мысль, что за ним продолжают следить, тем пугливее он озирался и, естественно, привлекал к себе внимание прохожих. Одно желание теперь владело им: скорее, как можно скорее освободиться от свертка. Пот застилал ему глаза, но он не смахивал соленые капли и все вокруг видел в красно-багровом свете, словно деревья и дома раскалились докрасна и вот-вот вспыхнут огромным пламенем.
Сверток он сдал старику-чайханщику благополучно и, облегченно вздохнув, направился к Косте. «Пусть Виктор злится, пусть, — мысленно возмущался Махмуд, — а я все равно пойду к Косте. У него интересно. Будем разговаривать, как все люди».
Махмуд зашел в парадное. Садык приостановился и спросил Михаила:
— А теперь куда он пошел?
— Ко мне, — коротко ответил Михаил.
— Что?! — закричал Садык. — С твоим Костей встречается, у тебя на квартире бывает?
— Да, — Михаил посмотрел на товарища, помрачнел и добавил так спокойно, словно речь шла о простой шалости ребятишек:- Я подозреваю — этот, самый Махмуд приносил в больницу яблоки.
— Убить тебя хочет? — растерянно и недоуменно прошептал Садык.
— Может быть…
Садык, ничего не понимая, покачал головой и убежденно сказал:
— Ты дувана, бесноватый…
Михаил не возразил.
Увидев Крюка, Марина Игнатьевна перепугалась, замедлила шаги. На тротуаре, как на зло, не было ни одного человека, машины проносились с недозволенной скоростью, благо улица была прямая и постовой куда-то ушел. В сумерках белый костюм Крюка казался серым, лицо расплывалось, но Марина Игнатьевна узнала его по походке: никто так не ходил, словно крадучись, на носках, не размахивая руками. «Свернуть в сторону, перейти улицу? Поздно!»
И зачем она пошла в магазин? Можно было обойтись без покупок, завтра муж сам сходил бы на базар и купил все необходимые продукты. Какое-то глупое недоверие к мужчинам, все кажется, что они неспособны к хозяйственным делам. А теперь, наверное, придется выдержать еще один неприятный разговор. А вдруг он приведет в исполнение свою угрозу, ударит ножом?
Марина Игнатьевна приостановилась, прижала руку к груди, пытаясь утихомирить заколотившееся сердце. И когда Крюк подошел и вежливо поздоровался, — что было совершенно непонятно, — она даже не сумела ответить, с испугом смотрела на его толстую папиросу, торчавшую изо рта.
— Что же вы не отвечаете, Марина? — спросил Крюк, и опять в его голосе не было ни требования, ни угрозы.
Марина Игнатьевна наконец спохватилась и тихо сказала:
— Здравствуйте!
— Так-то лучше, — спокойно, даже вкрадчиво заговорил Крюк, вынул изо рта папиросу и стряхнул пепел. — Потолкуем на этот раз о другом. Ну его к черту, этого Сашку! Проживет без передач, а то еще разжиреет, как боров, и приохотится отбывать сроки, как на курорте. Не правда ли?
— Да, да, — поспешно согласилась Марина Игнатьевна, думая: «Надо соглашаться, может быть, он отстанет, пожалеет. Ведь он знает, как мне трудно».
— Мне до печенок надоела эта канитель, — продолжал Крюк. — Я не нанимался. И товарищеские чувства могут затухать… — Крюк заметно начал нервничать, речь его стала отрывистой, невразумительной. — Я что, звезды с неба хватаю? Ветер в поле — это я. Я не человек? У меня нет сердца, у меня голик? На одном дереве много яблок, все они разные, а запах один. Не так ли? Конечно, так. Коляска катится, черт возьми, и молодость остается на гладкой дороге без следов… Кому это нужно? Вам? — Крюк впервые назвал Марину Игнатьевну на «вы». Она обрадовалась и тут же подумала: не пьяный ли он? — Пристально поглядела ему в глаза — нет, он не был пьян, но что-то с ним творилось неладное.
— Да, коляска катится, и мы спешим к смерти, — мрачно смакуя слова, произнес Крюк и спросил:- Вы согласны?
— Безусловно, — поспешила ответить Марина Игнатьевна.
— Прекрасно. Чего же мы стоим? Не лучше ли нам немного пройтись?
Марина Игнатьевна подчинилась механически. Они тихо шли по тротуару, настороженно поглядывая друг на друга. Марина Игнатьевна ждала, когда этот странный разговор закончится и к чему он приведет. Крюк пытался догадаться, действуют ли его слова на женщину. Он, собственно, терялся: с Анфиской разговоры были простые и ясные, а как разговаривать с Мариной Игнатьевной?
Из-за дерева выплыла луна и облила улицу матовым светом. Предметы приняли неопределенные очертания, свет автомобильных фар расплывался на асфальте розовыми пятнами.
— Мы живем в таких же сумерках, — философствовал Крюк. Он зажег другую папиросу. Спичка осветила его красивое и в общем-то неглупое лицо. — А как хотелось бы осветить дорогу не карманным фонариком, а прожектором… И как трудно идти в сумерках одному…
Крюк помедлил и покосился на Марину Игнатьевну. Ее лицо было напряженным и бледным. «Может быть, я неясно говорю? — соображал Крюк. — Женщины не любят разговоров обиняками».
— Кто я? Вы думаете, если я выпрашивал гроши, то не могу обеспечить себя? — спросил он. — Могу одеть женщину в шелка. Скупость не в моей натуре. Шиковать, так шиковать, все равно жизнь накроется, — Крюк махнул папиросой, — все накроется тьмой. Когда нас замуруют в склеп, не нужны будут ни золото, ни брильянты.
Крюк разглагольствовал, а Марина Игнатьевна, не отвечая, стараясь, чтобы он не заметил, прибавляла шагу. Совсем недалеко светились витрины магазина. Скорее дойти! Она поняла, о чем завел речь этот тип, почему он вдруг стал вежливым и многословным. И ужас охватил ее, озноб пронизал все тело. Скорее в магазин, к людям! Может быть там он отстанет… И зачем она только отправилась за покупками в этот поздний час?!
Марина Игнатьевна прошла в дверь и с облегчением вздохнула. В магазине были покупатели: толстый мужчина в соломенной шляпе, с ним пожилая женщина, не менее полная. У кассы стояла девочка лет двенадцати. Они были плохими защитниками, но все же могли стать свидетелями. Она подошла к продавцу, заказала макароны, рис, сахар и консервы и попросила подсчитать стоимость продуктов. Крюк теперь молчал, но стоял рядом, не собираясь отступать.
— Разрешите, я заплачу, — предложил он.
— Нет, нет, я сама, — заторопилась Марина Игнатьевна, поспешно доставая из сумочки деньги.
— Тогда разрешите вам помочь.
Продавец посматривал на них с улыбкой, подкручивал тоненькие усики. От этой услуги отказаться было неудобно, и Марина Игнатьевна, не возразив, раскрыла сетку. Пальцы у нее вздрагивали. Крюк неторопливо складывал в сетку кульки и, полагая очевидно, что она взволнована его горячими словами, беспечно болтал:
— Люблю заниматься домашними делами. Я даже умею варить борщ, чудесный плов, жарить шашлык.
Еще никем не оценены мои кулинарные способности. Оцените хоть вы, Марина Игнатьевна.
Это было невыносимо. Марина Игнатьевна не знала, как избавиться от назойливого и страшного ухажера. Она ходила от прилавка к прилавку, покупала что нужно и не нужно, старалась всеми средствами затянуть время пребывания в магазине и что-то придумать, на что-то решиться. Крюк ходил за ней по пятам и беспечно болтал всякую чепуху.
Марина Игнатьевна ничего придумать не смогла и, безнадежно опустив голову, направилась к выходу. Надо было торопиться домой. Да, домой. Там спасение, там муж.
И опять они шли по тротуару, теперь освещенному, но все так же, к несчастью, безлюдному. Крюк попросил сетку, Марина Игнатьевна не ответила. Он стал настойчивее, нахальнее.
— Я давно думаю о вас, Марина. Беспокойные, бессонные ночи, скучные дни. Я всегда шел к вам с радостью и волнением, а возвращался от вас убитый наповал. Почему-то я боялся говорить о себе, болтал о Саше и деньгах. Вы сторонились меня, как черта. Неужели я такой плохой? Или корявый?
Марина Игнатьевна не отвечала. Скорее домой! Осталось не больше полуквартала.
Крюк настойчиво требовал ответа:
— Говорите прямо, я не из слабонервных. Можно ли мне надеяться?
— Вы же знаете, у меня есть муж и ребенок, — мягко сказала Марина Игнатьевна, чтобы хоть как-нибудь затянуть время. «Это ужасно. Надо сразу обрезать, не давать никакого повода. Что он может сделать со мной? У него, наверное, есть нож или пистолет…»- лихорадочно соображала Марина Игнатьевна.
— А какое это имеет значение! — воскликнул Крюк и схватил Марину Игнатьевну за локоть. — По твоему выбору: можешь оставаться с ним или уйти от него. Мне безразлично. Обеспечить я сумею.
Крюк держал Марину Игнатьевну за руку. Они стояли у калитки в полной темноте. «Крикнуть? Муж выскочить не успеет. Что же делать?»
И тут Марина Игнатьевна вдруг нашла в себе силы и, вырвав руку, сказала твердо:.
— Ну, вот что, нахал: прошу ко мне не являться, иначе будет плохо.
Она рванула калитку и вбежала во двор.
— А-а, стерва! — прошипел Крюк, — Ну, обожди, ты еще покаешься. Попомни!
Марина Игнатьевна вошла в комнату бледная, с сумасшедшими глазами, и долго не могла утихомирить дрожь во всем теле. Мужу она сказала, что за ней гнался какой-то пьяный мужчина.
— Бегом ко мне! — услышал Михаил в трубке голос Акрамова и, проверив, на всякий случай, в кармане ли пистолет, выбежал из кабинета.
У капитана сидел подполковник Урманов. На этот раз он при встрече не улыбнулся, торопливо сунул руку и, не пригласив сесть, приказал:
— Немедленно садитесь на мотоцикл и гоните, товарищ Вязов, в дом отдыха. Марина Игнатьевна в опасности. Туда приехал Крюк. Никакой инструкции не даю, ориентируйтесь на месте. Одно условие: Крюкова не брать, и действовать вы должны только как знакомый Марины Игнатьевны. Понятно?
— Понятно, — сказал Михаил. — Больше надеяться на свои кулаки.
— Вот-вот. Шутить не советую.
Подполковник молча и крепко пожал Михаилу руку в виде напутствия.
Михаил любил проехаться на мотоцикле с ветерком, он даже мечтал когда-нибудь принять участие в гонках мотоциклистов, хотя и знал, что это дело безнадежное — не выбрать ему времени для тренировок. Бывали, конечно, минуты, когда особо срочных дел не предвиделось, и Михаил дозволял себе помечтать. Прежде всего, ему хотелось поехать в Москву на учебу, и он надеялся, что там-то найдет время для гонок на мотоцикле и, может быть, для участия в секции боксеров. Заявления с просьбой отправить его на учебу он подавал дважды, но майор Копытов категорически возражал: «Сейчас не время сидеть за книгами». Михаил особенно-то и не настаивал: работы, действительно, было более чем достаточно, и старался только урывать время для чтения,
Кроме газет, журналов, художественной литературы, он несколько раз прочитал учебник по криминалистике и большую часть учебников по курсу юридического института.
Мотоцикл заливался стрекотно, и Михаил для интереса даже пытался, то уменьшая, то прибавляя газ, сочинить какую-то своеобразную мелодию поющего мотора. Горячий ветер хлестал лицо банным веником, дорога стелилась под колеса конвейерной лентой, и деревья на обочинах бежали навстречу вперегонки. За дувалами плыли зеленые массивы садов. Домики поселков, словно медленно поворачиваясь, следили за мотоциклом глазами окон. Михаилу хотелось запеть. В поселке Дюрмен постовой милиционер поднял руку, видимо, хотел остановить мчащегося с недозволенной скоростью мотоциклиста, но, увидев номер машины, приложил руку к козырьку и озабоченно зашагал вслед. «Молодец. Сообразительный», — отметил про себя Михаил.
Дом отдыха размещался на возвышенности. Дорога пошла вверх, петляя среди деревьев, росших вдоль арыков, потом вышла на ровную площадку с выгоревшей пожелтевшей травой и уперлась в ворота с массивной надписью «Добро пожаловать». Предъявив документ, Михаил въехал на прямую, чисто подметенную дорожку-аллею, в конце которой виднелось белое здание.
Марина Игнатьевна не успела прожить в доме отдыха и одних суток, еще не познакомилась как следует с двумя женщинами и девушкой, помещавшимися с ней в комнате, как получила от Крюка записку: «Приходи в четыре часа в конец сада. Встретимся в том месте, где за дувалами начинается хлопковое поле. Не придешь — пожалеешь. К».
Сжав в руках бумажку, Марина Игнатьевна устало опустилась на стул. Девушка, принесшая ей записку, сочувственно спросила:
— Дома что случилось?
— Да, — бессознательно ответила Марина Игнатьевна.
— Что такое?
— Ребенок заболел.
— Ах, как неприятно. Неудачно у вас получается. Вы что же, уедете? — соболезновала девушка. Марина Игнатьевна ее не слушала. На ручных часах было без четверти четыре.
— Идти или не надо? — решала она. — Откуда он узнал, что я здесь? Позвонить бы… Увидит, и тогда… Марина Игнатьевна почувствовала, как начало застывать в напряжении сердце, словно она опускалась в ледяную воду. Она понимала, какой страшной может быть месть людей, подобных Крюкову, и даже задала себе вопрос: а не дознался ли он о том, что она все рассказала Вязову? Но тут же поняла нелепость этого предположения и поднялась. Если не идти, то Крюков заподозрит неладное и может осуществит! свою месть. Сейчас же, возможно, еще раз пригрозит — и все. Не будет же этот зверь расправляться с ней среди бела дня, в таком многолюдном месте, как дом отдыха!
Сказав девушке, что она пойдет прогуляться по саду, Марина Игнатьевна вышла из здания и направилась в глухой угол усадьбы по узкой аллейке тополей-пятилетков. Когда же отстанет от нее злосчастный Крюков, когда она хоть день поживет спокойно? Ведь может случиться и так: посадят Крюкова, а он заставит какого-нибудь дружка, оставшегося на свободе, продолжать шантажировать ее, выматывать последние силы, держать в страхе и напряжении… Неужели всю жизнь она будет чувствовать за собой змеиный взгляд ледяных глаз Крюкова? Неужели нельзя от него избавиться? Поможет ли милиция?
Марина Игнатьевна прошла мимо отягощенных плодами яблонь, миновала полосу низкорослых персиковых деревьев с белесой, словно выгоревшей на солнце, листвой. Вот и дувал, в одном месте осыпавшийся. Прежде всего Марина Игнатьевна увидела глаза, холодные, блекло-голубые и неподвижные. На нее смотрел Крюков. Из-за дувала была видна одна голова. Марина Игнатьевна почувствовала озноб. Ноги у нее вдруг стали вялыми, и она пошла медленнее, тяжело дыша. Воздух был настолько горяч, что казалось, здесь жарко топится большая печь и в ней тушатся фрукты, издавая приторный медвяный запах.
— Нормальная обстановка для свидания влюбленных, — сказал Крюков, не меняя злого выражения лица и перескакивая через дувал.
— И здесь нашел… — проговорила Марина Игнатьевна.
— От меня не скроешься и под землей. — Он подошел. — Деньги! Быстро!
— Нет у меня…
— Врешь!
Крюков оглядел Марину Игнатьевну с головы до йог, и ей показалось, что он ощупал ее холодными и грязными пальцами. Перед ней стоял обыкновенный человек, внешне даже красивый, а сколько в нем было гадкого, сколько неистребимой злобы к людям. «И откуда берутся такие люди?»- подумала Марина Игнатьевна. Денег у нее не было, если не считать пятидесяти рублей, которые она взяла из дома на всякий случай. Но этой подачкой Крюков не удовлетворится.
— Где же я возьму? — спросила она.
— Мое дело маленькое. Но я вижу, ты начинаешь лебезить, вилять хвостом, как сука. Придется принять экстренные меры.
В это время Михаил побывал уже у директора дома отдыха и зашел в комнату, в которой жила Марина Игнатьевна. Девушка, читавшая за столом книгу, с любопытством осмотрела молодого человека в шелковой украинской рубашке, улыбнулась и сказала:
Марина пошла прогуляться по саду. Настроение у нее плохое.
— А что случилось? — спросил Михаил.
— Получила записку из дома, ребенок заболел. Подождите, она скоро придет.
— Нет, спасибо. Пойду поищу ее.
Девушка взялась за книгу, сказала обидчиво:
— Идите, если надо.
Теперь улыбнулся Михаил и пообещал в шутку:
— Я к вам вечерком зайду.
Михаил спешил. Сад оказался огромным, и обежать его было не так-то легко. Михаил уже догадался, что записку прислал Крюков, и с тревогой думал: «Успею ли?» К счастью, Марину Игнатьевну и Крюкова он увидел скоро и почти бегом направился к ним. Еще издали он закричал:
— Марина Игнатьевна, вот где вы, оказывается! А я
нас ищу по всему саду. Приехал отдыхать, узнал, что вы здесь, й немедленно бросился искать. Здравствуйте!
Увидев Михаила, Марина Игнатьевна искренне обрадовалась и протянула руку.
— Как хорошо, что вы приехали!..
Михаил крепко пожал ей руку, говоря:
— Какое случайное и радостное совпадение! Ей-богу, не ожидал. Мы так давно не виделись. — Он обернулся к Крюкову, со злобой разглядывавшему его, и сказал:- Вы извините, молодой человек, за непрошенное вторжение. Меня с Мариной Игнатьевной связывает давнишняя дружба, и я просто не утерпел и, как видите, нарушил вашу мирную беседу.
— Ладно. Поздоровался и проваливай, — буркнул Крюков.
— Как же это так? — удивился Михаил, обращаясь к Марине Игнатьевне. — Значит, старых друзей по боку?
— Что вы! — смутилась Марина Игнатьевна. — Я старых друзей не забываю… Мы тут встретились тоже случайно…
— Тогда я имею право на беседу, — разглагольствовал Михаил. — Мы можем и втроем не плохо провести время. Я вижу, ваш знакомый не особенно весело настроен, но мы, надеюсь, расшевелим его.
— Ну, ты вот что, — грубо прервал Михаила Крюков, — пора тебе сматываться. Нам еще поговорить надо.
— Э, нет, — засмеялся Михаил. — От нас это мало зависит. Женщины в таких случаях всегда командуют. А я отступать не привык. Придется нам за решением данного, волнующего нас обоих вопроса обратиться к Марине Игнатьевне.
Марина Игнатьевна отошла в сторонку и с испугом наблюдала за молодыми людьми.
Крюков взбычил голову, шагнул вперед и, схватив за плечо Михаила, прохрипел:
— Я не привык шутить. Скулы выворачиваю молокососам…
— О! — улыбнулся Михаил и ребром ладони, легонько ударил по бицепсу парня.
— А… — теперь уже от боли прохрипел Крюков и отшатнулся, побледнев.
— Послушай, друг сердешный — таракан запешный, один древний совет: не лезь в воду, не зная броду, — сказал Михаил. — Благодари аллаха, что я вежливый человек и не переломил тебе руку.
Крюков полез было в карман, но Михаил предупредил:
— Не шали, мокрица, — дорого обойдется. Советую убраться подобру-поздорову, и, пока я здесь, на Марину не заглядывайся.
Крюков рывком нахлобучил кепку и пошел к дувалу. Через несколько шагов обернулся и пообещал:
— Постараюсь тебя встретить в другом месте, посмотрю, как ты запоешь.
— Не поминай, друг, бани: есть веники и про тебя.
Крюк перемахнул через дувал. Михаил взял Марину Игнатьевну под руку, повел по аллее и, смеясь, спросил:
— Ну, как — подходящий из меня ухажер?
— Очень! — горячо воскликнула Марина Игнатьевна и порозовела.
— Да… Как же теперь с вами быть? — посерьезнев, приостановился Михаил. — Надо посоветоваться.
Оглянувшись несколько раз на просвеченный лучами сад, чертыхаясь, Крюк торопливо зашагал по обочине хлопкового поля. Частые ручейки серебряным гребешком прочесывали зеленые грядки хлопчатника, зелень буйно лезла на дувалы, на дома, здесь было только два цвета: синее небо и зеленая земля. Крюк не замечал ни серебряных ручейков, ни паутинок, облепивших лицо, спешил. Он понял — этот парень появился в доме отдыха не случайно. Мысленно он черными словами крестил Анфиску. Эта дура все же сделала по-своему, поперлась с ребенком в церковь, вместо того, чтобы подержать его несколько дней взаперти, и попалась, глупая баба. Чего она наболтала в каталажке?
А старая коряга, пьяница Чубуков, никак не удержится, обязательно ввяжется в драку. Но на него можно надеяться, умеет прикинуться дурачком. Пятнадцать суток оттарабанит и вернется. Что же тревожит еще? Неужели они будут охранять Марину всегда? Чепуха! «Хватит валандаться, — решил Крюк, — пора нажать. Умная баба заменит всех Анфисок и вертихвосток».
Крюк вышел на шоссе, остановился, осененный догадкой: «Анфиска попалась с ребенком нарочно, хочет замести следы. Ах ты, стерва-баба! Дура-дурой, а хитрая». Ухмыляясь, он сел в автобус. В машине было полно народу, от мотора несло бензином, и люди страдальчески улыбались. Крюк забился в угол и забыл об окружающем. Изредка он усмехался. Не такой он осел, как полагают в уголовке. Взять его, конечно, можно, он и не скрывается, да вот доказать его вину пусть попробуют. Выманивал деньги? Кто докажет? Расписки нет, на месте преступления не захвачен. Сами давали. Принимал ворованное? Никаких вещей у него нет, он их не держит. Пусть копят дураки. Ему надо немного.
«Черт меня дернул после выхода из тюрьмы связаться с Анфиской. Пошла на мокрое дело… Но при чем тут я? Мало ли что натворят дуры-бабы, за всех не успеешь отвечать. Мария хорошая была девушка, хотя и глуповатая, да против Марины — она овца. Эх, Марина!»
Крюк прислонился головой к дрожащей стенке и закрыл глаза.,
С автобуса он пересел на трамвай. Стук колес на стыках его раздражал, морщась, он стоял на задней площадке и курил. Кондукторша несколько раз посмотрела на него выразительно, но не предупредила, может быть, подумала, что он пьян, и не захотела связываться.
Кустиков был дома, сидел на полу и заводил для сына игрушку-автомашину типа ракеты. Мальчик прыгал и смеялся.
Крюк вошел, не постучавшись.
— Привет хозяину дома! — поздоровался он.
Продолжая улыбаться, Кустиков поднял голову:
— Здравствуйте!
Потом сообразил, что пришелец не постучался и, и пустив машину, осмотрел непрошенного гостя с интересом.
— Можно пройти? — Крюк шагнул.
Проходите, — пригласил Кустиков, вставая с пола.
Они сели к столу. Мальчик схватил машину, громко засмеялся.
Крюк вынул из кармана пачку дорогих папирос, закурил. Кустиков взял со стола сигарету, прикуривая, покосился на гостя. Не спрашивал, ждал.
Сидели молча, оглядывая друг друга. Кустиков был в майке-безрукавке, покатые сильные плечи его нависали над столом глыбами. По сравнению с ним Крюк выглядел мальчишкой.
— Мой приход тебя удивляет, — сказал Крюк.
— Надо полагать, — согласился Кустиков.
— А когда узнаешь, зачем я пришел, удивишься еще больше.
— Возможно. Но пора бы сказать — кто ты.
— Резонно. Придется сказать. Я один из тех людей, которые много знают и мало рассказывают. Зовут меня Антипом Потемкиным. Пришел я сообщить тебе новость, от которой у тебя на лоб полезут глаза.
Кустиков спокойно осмотрел сигарету. Брови его чуть сошлись, в глазах появилось любопытство.
— Я не из пугливых. Запомни. А ты, вроде, из болтливых. Советую не тянуть резину, я могу выйти из себя и заставить тебя говорить внятно.
Крюк скривился, пустил струю дыма.
— Понятно. Не умеешь держать себя в руках. Крепкие кулаки — богатство, да пустить их в ход — не требуется особого ума. — Про себя он зло чертыхался, бунтовало самолюбие: «Если не сумел оттрепать того парня, пусть достанется этому борову». Кустиков сидел, влипнув в стол, не шелохнувшись, и его каменное спокойствие особенно злило Крюка.
— Я пришел говорить о твоей жене, — сказал он наконец.
— Не удивляюсь. Ты можешь болтать о чем угодно.
Характер у Кустикова был завидный. Электромонтер соприкасался с токами высокого напряжения, с которыми шутить нельзя. Он долго мог выдерживать оскорбления, не отшучиваясь и не возражая, но если кому-либо удавалось вывести его из равновесия, он терял над собой управление и делал глупости. Он уже понял, что к нему пришел какой-то проходимец и подумывал выбросить непрошенного гостя.
— Твоя жена имеет хахаля. Он в тюрьме, — выпалил Крюк с любезной улыбкой.
— А ты что, в щелку смотрел или рядом топтался? — после некоторого раздумья спросил Кустиков, поднес ко рту сигарету и почувствовал, как никогда, едкий привкус никотина.
— Она деньги ему пересылала, через меня, — осклабился Крюк.
Кустиков пошевелился, потом тяжело поднялся. Лицо его стало серым. Рывком бросив на пол сигарету, он шагнул сгорбленный, со сжатыми кулаками. Крюк тоже встал, продолжая ухмыляться. Но в следующую секунду, увидев перекошенный рот Кустикова, он втянул голову в плечи и сунул руку в карман. Достать нож он не успел. Кустиков схватил его за шиворот и швырнул. Открыв спиной дверь, Крюк уже в коридоре ударился головой об пол. Он лежал, раскинув руки, раскрыв рот.
Кустиков стоял у двери, разглядывая проходимца. Постепенно кулаки у него разжались, бледность с лица сошла, и он наклонился над Крюком, потрепал его за волосы.
— Ну, ты, вставай, да уматывайся, — миролюбиво сказал Кустиков, — а не то я могу нечаянно сильно зашибить.
Крюк вскочил и бросился по коридору.
За окном покачивалась ветка алчи, зеленые шарики плодов тесно жались к листочкам. Кустиков, стоя у окна, пристально рассматривал темные мелкие листья, припущенные пылью. Раздражение утихло, но в сердце зашевелилось подозрение:
«Может быть, этот прощелыга говорил правду?»
Кустиков почувствовал, как кто-то тихонько дернул его за брюки, дернул один раз, второй. Он обернулся. Сынишка стоял рядом и с испугом смотрел вверх. Глазенки его блестели от слез. Он так перепугался, что не мог плакать громко. Кустиков схватил сынишку и прижал к себе. Мягкое тельце ребенка дрожало.
— Милый ты май… — прошептал Кустиков.
Несколько дней Костя приставал к Михаилу с просьбой пойти в кино. Михаил был занят, отказывался, не догадываясь о причине настойчивости паренька. Пусть ходит со своими товарищами. Но потом его взяло любопытство и, выбрав все же свободный вечер, он дал согласие. И вот, когда они уже собрались, Костя, отвернувшись к окну, смущенно и неловко открыл свою тайну:
— Не пригласить ли нам Веру Додонову? — спросил он.,
Михаил и намеком не выдал, что догадался о его
маленькой хитрости, и равнодушно согласился:
— Ну, что ж, веселее будет. Вдвоем поухаживаем.
— Может быть, мы зайдем к ним?
— Не возражаю.
Они торопливо шагали по улице, хотя было невыносимо жарко. Костя всеми силами старался скрыть радость, но она так и блестела в его глазах. Михаил втихомолку посмеивался. Казалось, и жгучие лучи солнца, и пышущий от асфальта жар доставляли Косте исключительное удовольствие. Сегодня и сутулость его была заметна меньше, он выглядел стройнее, на лице разгладились преждевременные морщинки, на лбу колечком завивалась каштановая прядь волос. «Специально так причесался, — подумал Михаил со вздохом. — А я стал каким-то небрежным, перед выходом из дома даже не взглянул в зеркало. Опускаюсь. Куда это годится?»
Владимир Тарасович встретил их радушно. Он держал под мышкой толстую книгу, из которой торчала длинная бумажная закладка.
— Проходите, давайте гостевать, — говорил он баском. — Хорошим гостям всегда рады.
Вера суетилась: бегала из кухни в комнату и обратно, резала хлеб, доставала из шкафа конфеты. Мужчины сидели чинно, говорили о последних международных событиях. Владимир Тарасович восхищался египтянами, отстаивающими свои права на Суэцкий канал. Костя молчал и все не решался пригласить Веру в кино. Видя (‘го нерешительность, Михаил решил вмешаться сам.
— Вызнаете, Владимир Тарасович, — сказал он, стараясь не улыбаться, — собрались мы, два молодых человека, в кино, но по дороге сообразили, что без девушки нам, пожалуй, будет скучновато, и решили пригласить Веру. Как вы оцените наше предложение?
Костя выжидательно глянул на Веру, а она, склонив голову, стеснительно прильнула к отцу. Владимир Тарасович с прищуром оглядел их, взял сигарету, помял ее в пальцах.
— Этот вопрос, как я мыслю, не меня касается, — проговорил он нарочито серьезно, — Вы что-то адрес перепутали. Приглашение-то к дочери относится, я полагаю.
— Разрешите, папа… Мне хочется пойти в кино, — не замедлила попросить Вера.
Тут вмешался и Михаил, пошутил:
— Вера, так сказать, под охраной милиции будет…
Владимир Тарасович рассмеялся.
— Разве только при этом условии. Вот матери-то нашей нет, задержалась где-то. Не проберет она нас, Верунька?
— Михаил Анисимович же с нами!..
— Сложные дела, — Владимир Тарасович прикурил, аккуратно потушил спичку в пепельнице и тогда сказал:- Придется мне всю ответственность на себя брать. Только уговор: проводить дочку до дому.
— Обязательно! — обрадованно воскликнул Костя.
— Не беспокойтесь, Владимир Тарасович, — добавил Михаил.
Вера собралась быстро. Выходя из квартиры, Михаил сунул в карман Кости двадцать рублей и шепнул: «На билеты и на мороженое».
Вера шла в середине и тараторила без умолку.
— На днях я ходила с девочками в парк, — говорила Вера, — с Аней и Любой. Ты их, Костя, должен помнить. Это та самая Аня, которая умеет всех передразнивать. И вот, когда мы шли по аллее, увидели долговязого парня с поповской гривой, который с Виктором дружит. Парень этот подходит к нам, на меня не глядит, а Любе с Аней предлагает мороженое. Мы с Любой отвернулись, Аня же вздохнула и говорит: «Нет моих сил отказаться». И пошла с ним к будочке. Мы наблюдаем, что же будет дальше. Ест Аня мороженое, а парень ей что-то шепчет. Съела она мороженое, сказала «спасибо» и — к нам. Парень за ней. «Как же так? — спрашивает. — Мороженое съела, а прогуляться со мной не хочешь?» Аня скорчила рожицу и отвечает: «Очень мне нужно с вами гулять! Скажите спасибо, что мороженое приняла». И хохотали мы тогда!
У окошечка кассы толпилась молодежь. Сеанс должен был вот-вот начаться, и все торопились.
— Я беру билеты, — сказал Костя и решительно двинулся к окошку.
— Деньги возьми, — предложила Вера, открывая сумочку.
— Не надо, — остановил ее Михаил, — сегодня за нами ухаживает Костя, Предоставьте ему эту маленькую радость. Он еще мороженое должен купить.
— И вам? — наивно удивилась Вера.
Михаил засмеялся.
— И мне.
Костя был весь забота и внимание. Бывает же так в жизни: мальчик потерял родителей, был ранен при бомбежке, попал в воровскую семью, и все же сумел сохранить теплоту души, ласковость ребячьего сердца.
— Мороженое не очень холодное? — спрашивал он Веру.
Михаил не сказал, бы, что Костя простодушен, многое пришлось испытать пареньку, и жизнь научила его, когда нужно быть настороженным.
Зашли в зал. Костя постелил на скамейку газету, чтобы Вера не запылила платье. «Ей-богу, даже мне не мешало бы поучиться у него вежливости!»- мысленно хвалил Михаил Костю. Во время сеанса он старался на них не смотреть, чтобы не мешать им тихонько переговариваться.
Домой Веру провожали опять вдвоем. Михаил шел позади, незаметно отстав на несколько шагов. И один, немного погрустневший, любовался тихой ночью. Хороши в Ташкенте ночи! Деревья словно срастаются гуще, сквозь лиственную кипень проглядывают такие яркие звезды, что кажется — они совсем недалеко от вершин деревьев. После дневной духоты воздух — мягкий, нежный. В той стороне, где над городом убегают вверх красные огоньки телевизионной мачты, пророкотал реактивный самолет. И опять вокруг стало тихо, только шуршанье шин по асфальту нарушало ласковый ночной покой.
Костя с Верой шли рядышком, задевая локтями друг друга., Увлеченные разговором, они забыли о Михаиле. Костя не замечал вокруг никого, слушал только Веру, смотрел только на нее. В полутьме девушка казалась белее, чем днем: ее белое платье и лицо, и волосы были словно прозрачными, невесомыми, ее голос шелестел, и вся она была легкой, одухотворенной.
— Когда я слушаю вальсы Штрауса, мне хочется лететь и смеяться, и смеяться, — говорила Вера. — Аты как?
— Не знаю, — признался Костя. — Мне очень нравится «Танец с саблями».
— Хачатуряна? — подхватила Вера. — Ди-ди-ди-ди, ди-ди-ди-ди, у-а-у, у-а-у, — почти точно воспроизвела Вера мелодию и неожиданно добавила:-Мальчишеский танец.
— Пусть, — согласился Костя. — Зато здорово представляешь себе это,
— Верно. А Венский лес разве не представляешь^ Ты картину о Штраусе видел? Нет? Ох, и много потерял! Знаешь, Костя, мне иногда очень хочется быть артисткой, а иногда просто мальчишкой. Не веришь? Даю честное слово!
— Верю, — засмеялся Костя.
— Тебе кто из поэтов нравится? — спросила Вера.
— Мне? — Костя подумал и ответил:-Маяковский.
— Нет… Из тех, кто сейчас пишут.
Костя опять подумал.
— Я люблю поэму «Василий Теркин».
— А мне — Щипачев, — призналась Вера. — У него такие задушевные стихи…
Михаил не прислушивался к их разговору. Вдруг в полосе света он увидел Надю. За несколько секунд он успел рассмотреть ее. Как она похудела! И все же она осталась прежней, хоть и появилась в ней какая-то легкая стремительность. «Остановить? Нет». Сердце у него забилось учащенно. «Милая Надя! Сколько же времени ты будешь тревожить меня, сколько еще я буду мучиться, пока не успокоюсь, не забуду тебя? Может быть, вообще не забуду?»
Михаил шел теперь с опущенными руками, полный горьких мыслей и тревожных чувств. Поднялся ветер, покачивались деревья и фонари, перемещались на тротуаре светлые пятна, и Михаилу показалось, что и он качается на ходу.
Его окликнули. Михаил поднял голову и увидел, что прошел домик Додоновых, не заметил, как свернули к нему Костя и Вера. Они смеялись, а ему стало нестерпимо грустно.
— Задумались, Михаил Анисимович? — спросила Вера.
— И со мной бывают такие ненормальные явления, — через силу пошутил Михаил.
Михаил пожал Вере руку, и они с Костей пошли в обратную сторону.
— Нам попалась навстречу Надя, — сказал Костя, — мне неудобно было ее остановить. Вы ее не заметили?
— Заметил, Костя, заметил, — проговорил Михаил таким грустным голосом, что Костя с недоумением взглянул на него, потом отвернулся с улыбкой.
— Вы бы поговорили с ней, — посоветовал он.,
— Говорил уже… — Михаил спохватился, помолчал и сказал строго:-Ты, Костя, в эти дела не вмешивайся. Сам как-нибудь разберусь.
Костя сказал Михаилу, что Махмуд пригласил его на вечеринку. Он не знал — отказаться или согласиться. У Кости еще не зажила рана на голове, и Михаил, разглядывая братишку, долго ничего не говорил.
Они сидели за столом, завтракали. Костя покручивал в руке вилку и прятал глаза. Вначале Михаил хотел категорически запретить встречаться с этой компанией, шалопаи могли сыграть злую шутку, но ему в голову вдруг пришла интересная мысль, и он попросил Костю обождать, пока кое-что выяснится.
После завтрака Михаил отправился к подполковнику Урманову.
Несмотря на то, что было еще раннее утро и работа в учреждениях не начиналась, подполковник уже сидел в своем кабинете. Михаила он встретил радостно, усадил, предложил закурить, а, выслушав, сказал:
— Риск, конечно есть. Но предполагать, что с Когтей случится что-нибудь серьезное — нелогично. Скорее всего, они будут стараться втянуть его в свою компанию. Мне бы тоже очень хотелось узнать подробности этих вечеринок. Признаться, я не знал, как это сделать. Круг участников они не расширяют. Посоветуйтесь все же с капитаном Мелентьевым, он занимается этими шалопаями.
Из управления Михаил вышел расстроенный. Капитан высказался очень осторожно, не хотел брать ответственности за Костю, однако и не возражал. Тут-то по-настоящему и почувствовал Михаил, как он привязался к Косте, как стал дорог ему этот упрямый, своевольный мальчишка. «Что они могут с ним сделать?»-тревожил его один и тот же вопрос.
Костя сидел у окна. Его мучил тот же вопрос: «Зачем Виктор и Махмуд меня приглашают?» Если бы они хотели с ним расправиться, то не тащили бы на вечеринку — поколотить можно в любом месте. Костя почесал больное место на голове. И все же он окончательно решил идти. Надо знать, чем Виктор и Махмуд занимаются, тогда легче будет припереть их к стенке, заставить признаться, скажем, в райкоме, убедить. Сделать это надо во что бы то ни стало. «Я буду не товарищем, а подлецом, если не выручу их…»-думал Костя.
Пришел Михаил.
— Ну, вот что, — сказал он, — на вечеринку ты пойдешь и считай это первым своим оперативным заданием.
Костя вскочил и подбежал к Михаилу:
— Я сделаю все…
— А теперь слушай внимательно, — Михаил опустился на стул и усадил рядом Костю.
Они сидели долго. Михаил инструктировал Костю подробно: если драка — не вступать, горячий спор — возражать осторожно, стараться вино не пить, танцевать не отказываться. Слушать разговоры внимательно и запоминать. Кое с чем соглашаться. Самое же главное, в случае безвыходного положения, выскакивать из дома. На улице он найдет надежную защиту.
— Все предусмотреть нельзя, я надеюсь на твою сообразительность и осторожность, — под конец сказал
Михаил и обнял Костю за плечи, — Помни, я буду волноваться.
— Постараюсь, — прошептал Костя. Так они сидели несколько секунд. После того, как под бомбежкой погибли родители Кости, никто и никогда не обнимал его, никогда он не слышал так близко стук чужого сердца. И то, что Михаил обнял его, отдалось в его душе радостной болью, неизведанным счастьем, он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, с усилием глотнул подступивший к горлу комок, хотел отбежать, скрыть слезы и не мог оторваться, даже шевельнуться. Ему хотелось сидеть так долго-долго, ощущать тепло сильного тела, широких ладоней Михаила.
Михаил услышал стук сердца Кости, понял состояние паренька и порывисто прижал его голову к своей груди, провел ладонью по волосам. Тревога и радость нахлынули и на него, ведь и сам он много испытал, большая часть жизни его прошла в тревогах и борьбе с преступниками — борьбе напряженной и опасной. Хотя он был молод, он знал уже, как воют бомбы и снаряды и как свистят пули в мирное время.
Они сидели притихшие, взволнованные и не ощущали духоты. И горячий воздух, и жаркие лучи солнца, бьющие в окна, как лучи прожектора, они ощущали по-иному, чем минуту назад, все вокруг стало мягко-светлым в тесноватой холостяцкой квартире.
Михаил первый стряхнул с себя навалившуюся грусть и сказал:
— Эх, Костя, Костя!.. Трудная у нас с тобой жизнь выдалась, тяжелая. Но мы с тобой крепкие парни. Выдюжим? Как это у Маяковского:
И они засмеялись, глядя друг на друга.
Костя ушел еще засветло. Михаил ходил из угла в угол, дымя папиросой, и, как ни старался отогнать тревожные мысли, они липли паутиной. Вдруг что-нибудь случится с Костей? Неизвестно, кто там собирается. Может произойти драка, а в потасовке плохо разбираются, кто прав и кто виноват. Правда, капитан Мелентьев держит дом под наблюдением, его люди там и сейчас. И все же…
На улицу Михаил вышел, когда смеркалось и деревья стали пестрыми. Густой, настоенный на бензине воздух был синим, и Михаилу казалось, что он плывет в водяных сумерках.
Тупичок зарос деревьями, кустарником и травой, хотя и находился очень недалеко от центра города. В Ташкенте немало таких уютных тупичков. До них не долетает звон трамваев и шум автомашин, здесь меньше пыли и прохладнее, чем на магистральных улицах. Весной здесь много цветов: белеют урюк, вишня, белая акация. Заборы высокие, редко встретишь ворота, вход во двор через маленькие калитки. Так и кажется, что люди в этих закоулках отгородились от мира. Михаил остановился у калитки, покрашенной грязноватой охрой. Убедившись, что он находится у того дома, который ему нужен, Михаил отошел на противоположную сторону улицы, где особенно разросся декоративный кустарник. Прислушался. Тихо: ни прохожих, ни машин. Интересующий его дом находился в глубине закрытого деревьями двора, оттуда слабо доносились звуки джаза.
Костя встретил Махмуда с Виктором при входе в тупичок. Виктор, как всегда, ухмыльнулся и развязно спросил:
— Силен! Значит, захотел полакомиться?
— Перестань, Витька! — остановил дружка Махмуд, глядя в землю. — Не твое дело, зачем он пришел.
— А ты строг, как я посмотрю!.. — засмеялся Виктор.
— На тебя строгости хватит.
— Что-то ты начал нос задирать, студентик?
— Имей в виду, — раздельно, не повышая голоса, предупредил Махмуд. — Я могу и твой нос кулаком задрать… Тем более, Крюк разрешает…
Виктор опять ухмыльнулся, но замолчал, и они втроем пошли по узенькому, выложенному кирпичом тротуару.
В тесноватой, загроможденной мягкой мебелью комнате уже сидели Долговязый и его товарищ, знакомый Косте по скандалу в заводском клубе, и те же три девушки, по-прежнему одетые в белые прозрачные кофточки.
Стол стоял посредине комнаты и был накрыт марлей. Под марлей горкой выделялись горлышки бутылок, по краям угадывались приготовленные тарелки. Ребят опахнуло запахом хороших духов. Виктор с наслаждением потянул носом, а Махмуд почему-то поморщился.
Костя вошел последним, и к нему сразу обратился Долговязый.
— А, хвостик синешинельника! Мрачный демон, дух изгнанья!
— У Лермонтова написано: «Печальный Демон, дух изгнанья…»- несмело поправил Костя, останавливаясь у порога.
На него с интересом посмотрели девушки, сидевшие на диване, Виктор подмигнул. Махмуд покачал головой.
— Ну-ну, не учи, грамотей! — тихо, с явной угрозой проговорил Долговязый. Видно, здесь командовал он. — Я тебя могу поучить так, что свою мать забудешь.
— У меня матери нет. И учебы я не боюсь, — теперь уже с вызовом ответил Костя. Он решил не сдаваться. «Не кланяться я к ним пришел!»- думал он.
— Вон ты какой! Червяк!
Долговязый выкатил глаза и двинулся к Косте. Девушки соскочили с дивана.
— Не надо, Котик! Он наших правил не знает. В гости же его пригласили.
— Я не приглашал, его Крюк тащит.
Но все же Долговязый послушался, тряхнул головой и, величественно подняв руку над головами девушек, хмыкнул и скомандовал:
— Только ради вас. Садитесь к столу.
Усаживались шумно. Одна из девушек сдернула марлю, подруги ее радостно ахнули. Яств на столе было много: икра, колбаса, рыба, сыр, фрукты, салат.
Костя очутился между одной из девушек и Махмудом. По другую сторону девушки сидел Виктор, ухаживая за соседкой, он развязно гундосил:
— Разрешите вам положить колбаски? Или сырку желаете? А салатик — и вилку слопаешь.
Долговязый разлил по рюмкам для парней водку, вино для девушек.
Костя отпил глоток и, отставив рюмку, поспешно схватил кусок колбасы. Прожевав, он кулаками вытер выступившие слезы. Девушка, сидящая рядом и называвшая себя Лолой, отодвинулась и уставилась на него, приподняв тоненькие, как ниточки, брови.
— Ах, бедный мальчик!.. — покачала она кудрявой головой.
— Ты что, зло оставляешь?! — крикнул Долговязый, так, что изо рта его полетели хлебные крошки.
— Он не умеет пить, — хмыкнул Виктор.
— Ничего не хочу знать. Если не допьешь, выльем тебе в глотку сами. Кумекаешь?
Придирки Долговязого надоели Косте. Наставления Михаила вылетели из головы, да и в груди все горело от выпитой водки, и он решил поставить на место верзилу-нахала. Костя вскочил и внятно, с расстановкой сказал:
— Если ты не перестанешь ко мне приставать, то я пожалуюсь брату. Алексей сумеет тебе подрезать язык.
— Брат твой далеко.
— Не беспокойся, дотянется, — на что-то намекая, пообещал Костя.
На Долговязого угроза подействовала, и он растерянно спросил:
— Ты знаешь?
— Не твое дело.
Долговязый встречался с неродным братом Кости Алексеем, прекрасно знал крутой характер бандита. Поэтому он переменил тон и с деланной улыбкой сказал:
— Не будем шпынять. Приучайся пить: у нас заведено.
— Постараюсь, — сказал Костя и сел.
Девушки облегченно вздохнули и защебетали. Беспечно захохотал товарищ Долговязого, усердно орудовавший вилкой. Мир был восстановлен, и за столом начался оживленный разговор. Костя нехотя ел и внимательно слушал. Вспоминали Крюка и его «контору»- склеп. Махмуд ел с жадностью, видно ему редко приходилось сидеть за таким обилием блюд, и он наслаждался: жмурился, улыбка то и дело растягивала его губы, по сторонам он посматривал веселыми, прищуренными глазами. Костя наблюдал за ним с интересом: оказывается, Махмуд не всегда угрюм.
— Ты скажи хоть, как их звать? — спросил Костя тихо.
— Этот — Котик, — показал он на Долговязого, — а тот — Вадька. Около тебя сидит Лола, дальше — Мери, а та вон — Муза.
Прически у всех девушек были разные: у Лолы волосы кудрявые от природы, у Мери завязаны на затылке хвостом, у Музы — взбитые тюрбаном. Только теперь Костя обратил внимание на прически девушек — и ему стало смешно. Зачем они закручивают волосы? Кому это нравится? У Веры — две косы, и она красивее этих девушек.
Первым поднялся из-за стола Долговязый. Выпучив покрасневшие глаза, он галантно расшаркался, приглашая на танец Мери. Подражая ему, то же проделал Вадька перед Музой. Махмуд подошел к радиоле. Виктор попытался было расшаркаться перед Лолой и покачнулся. Девушка, засмеявшись, сама подхватила партнера. Виктор довольно сносно семенил по полу, он даже с ухмылкой посматривал на Костю: вот мол, какие дела. Учись!
Костя подошел к Махмуду и спросил:
— А ты умеешь?
— Плохо, — отозвался Махмуд. Он опять стал хмурым.
— Лола, тебе сегодня обеспечивать трех пацанов. Выдержишь? — крикнул Долговязый.
— Не беспокойся, — отозвалась девушка.
Потанцевав с Виктором, Лола подхватила Махмуда.
Паренек совершенно не умел танцевать, ноги у него не сгибались, он волочил их за собой, словно ревматик. Лола сердилась, тормошила паренька. Если Махмуд начинал усиленно стараться, то наступал ка ноги партнерши и еще пуще вызывал ее возмущение.
Костя с Виктором наблюдали за Махмудом, посмеиваясь, — один с ехидством, другой с сожалением. «Нескладный парень Махмуд, как тюлень, — думал Костя. — И зачем он лезет в эту компанию? Из церкви ушел, пришел в богадельню».
— Тебе здесь нравится? — спросил он Виктора.
Не ответив, Виктор прибавил громкость радиолы и внимательно посмотрел на голову Кости. Затем, сплюнув, он пододвинулся и сказал на ухо:
— Обожди. Увидишь, что будет дальше! — и он причмокнул.
Наконец, Лола перестала мучить Махмуда и подошла к Косте.
— Ну-с, новичок, станцуем?
— Я расшаркиваться не умею, — съязвил Костя.
— Привыкнешь.
Они вошли в круг. Костя танцевал не плохо, — научился на школьных вечеринках, благодаря стараниям Веры, — и партнерша его похвалила. Костя рассматривал девушку и пытался догадаться: «Для чего она красит брови и губы? Ведь и так красивая. Дура, что ли?»
Долговязый почти не отдыхал, даже закуривал с особым шиком во время танца.
Девушки хихикали. Лола опять пошла танцевать с Махмудом. Костя подошел к радиоле. Вдруг Долговязый толкнул свою Мери к Виктору, схватил Костю за руку и оттащил в дальний угол. Выпуклые красные глаза его обшарили Костю.
— Ты, я вижу, парень твердый. Мне такие нравятся, — сказал он. — Не зря тебя Крюк тащит к нам. А теперь слушай. От Алексея тебе задание: сходишь на завод к Симе, — ты ее должен знать, — и разведай, как она отнесется к Алексею, если он явится. Понял?
— Понял, — сказал Костя,
— Через три дня вечером встретимся у кино «Искра». — Долговязый повернулся и крикнул:
— Вадька, аврал!
Вадька, не бросая партнершу, подлетел к стене и выключил свет. Девушки взвизгнули. Ошеломленный Костя, думая, что сейчас произойдет что-то ужасное, подскочил к штепселю, включил свет и огляделся. Парни обнимали девушек.
— Эй, ты! — заорал Долговязый и бросился к Косте со сжатыми кулаками. — Я тебя, мозгляк, научу порядкам!
От удара Костя упал на диван. Парни и девушки стояли неподвижно, никто не собирался придти на помощь, и Костя сжался в комок. Вдруг он бросился своему противнику под ноги. Долговязый споткнулся и грохнулся на пол. Воспользовавшись заминкой, Костя выскочил во двор.
Когда в доме затихла музыка и раздались приглушенные голоса, Михаил перешел улицу и встал недалеко от калитки, за толстым стволом тополя. И проделал он это вовремя. Хлопнула дверь, по двору кто-то побежал. За ним спешил другой — об этом Михаил догадывался по топоту ног. Распахнулась калитка, и из нее вылетел Костя. Не оглядываясь, он припустился по тротуару, пробежал мимо Михаила. За ним огромными прыжками летел Долговязый.
Михаил выскочил на середину тротуара и преградил дорогу преследователю. Долговязый остановился и вдруг, заложив пальцы в рот, пронзительно свистнул. Сделав несколько прыжков, он скрылся за калиткой. Звякнула защелка, и сейчас же со двора послышался топот ног.
— Разбегаются, что ли? — догадался Михаил.
Запыхавшийся Костя стоял рядом, тяжело дышал.
— Наверное, — выдохнул он.
Во дворе стало тихо.
В отделении, куда зашли Михаил и Костя, оказался подполковник Урманов. Он сидел в кабинете Акрамова. Увидев лейтенанта и мальчика, он приподнялся и с тревогой спросил:
— В чем дело?
Михаил рассказал все, что услышал от Кости. Подполковник некоторое время рассматривал паренька, потом сказал, прихлопнув ладонью по столу:
— Хорошо, что все обошлось благополучно. А тебе, Костя, попадаться на глаза им теперь не следует. Посиди несколько дней дома.
— Обратите внимание на слово «склеп», которое упомянул Долговязый, — сказал Михаил.
Урманов кивнул головой.
По пути домой Михаил молчал. Костя не понимал — довольны им подполковник и Михаил или нет. Он думал, что теперь ему никакого поручения не дадут. «Ну и пусть, — размышлял Костя, — я и без всяких заданий буду действовать. Вы еще узнаете, на что я способен».
В комнате Михаил застал обычный беспорядок, который устраивают все радиолюбители: на подоконнике и на столе были разбросаны детали — болтики, сопротивления и конденсаторы, разноцветные провода, на спинке стула висел паяльник. Костя сидел за столом, прижимая к уху наушник, и осторожно водил кончиком пружинки по светлому кристаллику укрепленному в металлической чашечке. Костя смотрел на кристаллик восторженно, он даже не заметил вошедшего Михаила.
«Детекторный приемник сделал», — догадался Михаил. Отпустив пружинку, Костя застыл, улыбаясь во весь рот. Он походил на пятилетнего мальчишку, получившего в подарок интересную игрушку.
Увидев, наконец, Михаила, Костя воскликнул:
— Ура! Слышно! Идите, Михаил Анисимович, послушайте!
Михаил взял у Кости наушники. Как слитный хор комаров, в наушниках звучала музыка не то Цфасмана, не то Дунаевского, — из-за несовершенства аппарата разобрать было трудновато. Костя смотрел на Михаила с таким восторгом, в его глазах было столько победоносной гордости, что Михаил тоже изобразил на лице максимум удивления и похлопал паренька по плечу.
— Здорово, Костя! Когда же ты успел?
— Сегодня закончил, да что тут особенного? — небрежно заметил Костя, спохватываясь, стараясь стать серьезным и безразличным.
«Ох, ты мальчишка, мой мальчишка! — вздохнув, подумал Михаил. — Не умеешь ты скрывать своих чувств, не умеешь притворяться. Это, может быть, и неплохо, но для того, чтобы стать оперативным работником, необходимо уметь подавлять свои чувства, не показывать их всем, где нужно и не нужно…»
Пока Михаил переодевался и умывался, Костя сдвинул детали на одну сторону стола и поставил на плиту чайник. Нарезая хлеб, он рассказывал о трудностях намотки катушки, припайки проводов, сопротивления. И хотя он сдерживался, восхищение то и дело прорывалось и в его голосе, и в мимолетных взглядах. Михаил поддакивал.
Сели пить чай. Духота была такая, что после первого же стакана Михаил взял в руки полотенце. А Костя не замечал крупных капель пота, катившихся по его раскрасневшимся щекам.
— Вот теперь я буду собирать приемник ламповый… — сказал Костя и выжидательно посмотрел на Михаила.
— Обязательно! — одобрил Михаил. — Останавливаться на полпути не следует. Посчитай в столе деньги, оставь на питание, а остальные можешь истратить на покупку деталей.
Кто-то постучал в дверь.
— Заходите! — крикнул Михаил. В комнату никто не вошел, и опять раздался стук.
Костя, недоуменно глянув на Михаила, выскочил в коридор. У двери стоял Махмуд. Бросалась в глаза новая рубашка, постиранная тюбетейка на голове. Брюки были тщательно отглажены, волосы смочены и зачесаны — видно, он специально собирался в гости. Костя на минуту смешался, потом, быстро поздоровавшись, сказал:
— Подожди тут… Я сейчас…
Костя вернулся в комнату и сказал:
— Махмуд пришел, я его приглашал.
— Какой Махмуд? — не понял Михаил.
— Студент, его Махмудом звать. Я прошлый раз говорил вам, что пригласил его, а вы ничего не ответили, — выжидательно сказал Костя.
Михаил прошелся из угла в угол. «Что ж… Подходящий случай поговорить», — решил он. Взял стул, поставил к окну, сел и сказал:
Приглашай своего Махмуда.
Костя мигом выскочил в коридор.
— Здравствуйте! — входя, поздоровался Махмуд.
— Здравствуй! — ответил Михаил.
Костя суетился: показывал детали, заставлял гостя еще и еще раз прикладывать к ушам наушники, замирал, когда Махмуд слушал внимательно.
— Как? Здорово? — спрашивал Костя.
— Интересно… — соглашался Махмуд сдержанно, но Михаил уловил в его голосе волнение и стал прислушиваться внимательнее. Паренек чувствовал себя стесненно, украдкой поглядывал на Михаила, и в его больших черных глазах изредка мелькал страх. «У Кости, когда я его встретил впервые, были такие же испуганные глаза», — вспомнил Михаил.
Костя подбросил на ладони маленький белый конденсатор и признался:
— Теперь я буду собирать ламповый, гетеродин.
— А что такое — гетеродин?
— Ты ведь ничего не знаешь! — воскликнул Костя — Гетеродин — это определенная схема радиоприемника. В журнале я вычитал. Смотри, сколько у меня журналов, — Костя взял с этажерки стопку журналов и положил на стол. — Тут есть всякие схемы: «Урал», «Минск» и даже «Ленинград», хотя теперь его не выпускают. Только, знаешь, тут есть такие формулы, что в них никак не разобраться. Из высшей математики. Я собираюсь все журналы прочитать. — Костя заговорил тише, — Я сегодня в магазине видел книгу под названием «Радиотехника». Надо ее купить.
— Купим, — согласился Махмуд.
— У тебя есть деньги?
— Немного есть.
Ребята перелистывали журналы, шептались. Михаил размышлял: «Все ли я знаю об этом студенте? Не хитрит ли сейчас паренек?» Он знал, что у Махмуда есть мать-старушка, очень религиозная, знал, как парень учится. Друзья его — шалопаи, а он сам?
Одно обстоятельство смущало Михаила: как он узнал в техникуме, Махмуд часть своей стипендии отдавал матери, а сам зачастую жил впроголодь. Совсем развинтившийся мальчишка не мог поступать так.
Костя принес чай.
Михаил поднялся и подсел к столу.
— Ну-ка, налей мне тоже чайку, Костя.
— Пожалуйста, Михаил Анисимович. Посидите с
нами.
Махмуд уткнулся в стакан, застеснялся.
— Почему же ты, Махмуд, с матерью не живешь? — спросил Михаил.
— Она в церковь заставляет ходить… — ответил Махмуд, не поднимая глаз, старательно помешивая ложечкой.
— Ты ей помогаешь?
— Да.
— Как же ты живешь? Ведь стипендия-то маленькая…
— Перебиваюсь… Она все же мать…
Эти слова Махмуд сказал с явной болью и, чтобы скрыть смущение, сильнее стал помешивать ложечкой.
— Правильно ты делаешь, — похвалил Михаил,-
Только вот зачем дружишь с шалопаями вроде Долговязого?..
— Я познакомился случайно…
— Они тебя угостили, дали денег, а потом стали требовать услуг. Так?
Махмуд молчал. На лбу его выступили капельки пота. В стакан он смотрел угрюмо, но смущение прорывалось то мгновенной стеснительной улыбкой, то розовыми пятнами на щеках.
Костя пододвинулся к Махмуду, заглянул ему в лицо, словно хотел помочь правильно ответить на вопросы.
— Ты уже взрослый человек и знаешь, к чему может привести дружба с ними, — продолжал Михаил. — Очень советую тебе отойти от них, пока не случилось несчастье.
— Трудно… Я ведь понимаю… — проговорил Махмуд.
— Грозят?
— Да…
— Держись ближе к Косте.
— Он и сам-то в не лучшем положении.
— Но не хнычет.
— Что, неправда? — Костя почесал больное место на голове. — Кто-то из вас меня здорово стукнул, а я не побоялся и пошел на вечеринку. И еще пойду, если надо будет.
Махмуд поднял голову и посмотрел на Костю. Потом покачал головой.
— У тебя есть защита — Алексей.
— Когда я удрал от Долговязого, не Алексей мне помог, а Михаил Анисимович… — Костя глянул на Михаила: не сказал ли он чего лишнего? — Приходи ко мне, будем друг друга держаться. Я ведь Михаилу Анисимовичу неродной, и все-таки он считает меня братом.
— Крепко подумай, Махмуд, — снова вмешался в разговор Михаил. — Тебе еще не поздно уйти от них.
Махмуд снова угрюмо смотрел в стакан, медленно помешивая ложечкой чай.
Костя с Махмудом пошли в магазин покупать книгу «Радиотехника». За дверью Махмуд попросил Костю:
— Ты впереди иди, посмотри, нет ли кого поблизости.
— Кого ты боишься? — спросил Костя.
— Посмотри, нет ли где Долговязого или Витьки.
Костя добросовестно выполнил просьбу и, вернувшись, сказал:
— Везде посмотрел, никого не видно.
Махмуд, выйдя из парадного, неожиданно задал Косте каверзный вопрос:
— Михаил Анисимович знает о делах Крюка и Долговязого?
— Он все знает, — решительно ответил Костя.
— А почему же не арестовывает?
— Значит, не наступило время.
Ребята перешли на другую сторону улицы. Михаил наблюдал за ними из окна и думал о том, что о происшедшем разговоре обязательно надо доложить подполковнику. Он был теперь уверен: Махмуд в шайке случайный человек.
Она сама пришла в отделение и попросила дежурного указать ей, где комната, в которой сидит Михаил Анисимович. Фамилию она не знала. Когда она вошла в кабинет и назвалась матерью Махмуда, Михаил обрадовался и усадил женщину на стул. У женщины было сморщенное и скорбное лицо, мозолистые, перевитые венами худые руки. И вся она — сморщенная и иссохшая — на первый взгляд казалась беспомощной, в блеклых глазах ее нельзя было уловить никаких чувств, кроме смирения.
— Я вас слушаю, — сказал Михаил, с жалостью глядя на вздрагивающие сухие руки женщины.
— Услыхала я от Махмуда, что он с твоим братом дружбу завел, вот и пришла, — неожиданно звонким голосом начала женщина. — Сама-то я больше не в силах с ним совладать. Совсем отбился от рук. Так уж ты, милый человек, помоги мне, повлияй на него или пристращай, что ли. Хоть и ушел он от меня, да ведь сын…
Михаил улыбнулся, когда женщина назвала Костю его братом, он не стал разуверять ее, даже чувство гордости вдруг ощутил он и сказал мягко:
— Начали они вроде дружить, верно. А как же это Махмуд от рук отбился?
— Ведомо, как. Стали приходить дружки, уговорили учиться в техникуме, он и удрал, не сказавшись. Теперь бегает с охальниками и учиться-то не учится — была я в техникуме, узнавала. Нашел себе товарищей — по вечеринкам да по киношкам шатаются, а там и хулиганят, говорят люди. Пропадет мальчишка, чует мое сердце. Забыл и мать свою старую, ни стыда, ни совести не стало, в охальника превратился… — Женщина заплакала, приложила к глазам кончик темного платка.
Но на Михаила слезы не подействовали, и он сказал:
— Сами во многом виноваты, мамаша. Зачем вы его в церковь таскали, в кино не разрешали ходить? Молились бы себе на здоровье, никто не запрещает, а мальчика портить не следовало. Тем более он у вас приемный сын.
— Как это так: портить? — женщина перестала вытирать слезы и уставилась на Михаила узкими подслеповатыми глазами. — Я его хотела к смирению приучить, чтобы он, значит, хоть бога боялся. Теперь вон какие дети-то пошли: то им подай, другое приготовь. Разве я плохо бы сделала, если бы он стал смиренным да послушным? Или такого закона нет? Хулиганить надо?
— Хотели басурманского сына к Христу привести? Нет, мамаша, не смиренные да послушные нам нужны, а люди с чистой совестью и волевые, — возразил Михаил. — Вы собирались из него сделать святого, вот он и убежал. Стыдно ему, наверно, было в церковь ходить…
— Стыдно? А старую мать бросать не стыдно?
Женщина вскочила и сжала сухие кулачки. Глаза ее, до этого потухшие, вдруг заблестели, лицо порозовело. Трудно было предположить, что она может быть такой боевитой.
— Он вас не бросил: приходит навестить, денег вам дает, от своей маленькой стипендии отрывает.
— Не деньги это, гроши!
— Как вам не стыдно! — не выдержав, повысил голос Михаил, — Разве вам не известно, что ваш сын, отдавая вам половину стипендии, сам нередко голоден?
— Пусть не бегает, живет дома. — Женщина подошла ближе к столу и положила кулачок на край стола, будто собираясь застучать. — Так вы с ним поговорите, или вы с ним заодно?
Михаил посмотрел на кулачок и прищурился.
— Я с вашим сыном уже говорил и еще поговорю, попрошу его получше учиться, заботиться о матери, но не буду его наставлять, чтобы он молился богу. Наоборот, посоветую этим делом не заниматься.
— Нехристь ты, вот кто! — крикнула женщина и, лег* ко шагая, направилась к двери.
Михаил беззвучно засмеялся: «Только нехристем я не был. Теперь и это высокое звание имею».
В кабинет вошел следователь Ходжаев и, кивнув головой на дверь, озабоченно спросил:
— Зачем она приходила?
— Просила сына вернуть в христианскую веру, — засмеялся Михаил.
Но Ходжаев не разделял его веселости.
— Знаешь, Михаил, у этой бабы жила Анфиса, вместе они побирались, к ней иногда заходила Мария Туликова.
— Что ж ты об этом раньше не говорил? — вскочил Михаил.
— А я сам только сегодня узнал.
— Подполковнику уже доложил?
— Конечно.
Михаил выбежал из отделения. Надо было немедленно найти Махмуда. Конечно, искать прежде всего в техникуме, в общежитии.
Техникум помещался в большом новом здании, — одна половина его стояла еще в лесах, вокруг много было навалено песку, досок, шифера. Михаил, посматривая на висящую над головой проволочную сетку с кирпичами, которую переносил подъемный кран, осторожно пробрался к дверям.
Директор техникума — лысый мужчина в темных роговых очках — встретил Михаила, как старого знакомого, прикрыл дверь и пододвинул стул к столу.
— Очень хорошо, что вы пришли, — сказал он, садясь за стол.
— Что такое? — спросил Михаил с тревогой.
— Вот уже два дня, как у нас началась практика студентов на заводе, а Махмуда Искандерова мы никак не можем найти…
— Я видел его вчера.
— Ох, гора с плеч! — облегченно вздохнул директор. — А то мы с ног сбились: в общежитии не появляется, у матери его нет. Скажите, пожалуйста, где он шляется?
Михаил решил не скрывать ничего и сказал:
— Я его сам ищу, мне он очень нужен. Давайте держать связь по телефону: если он появится у вас, сообщите мне, если я его найду, то уведомлю вас.
Из техникума Михаил заехал домой. Костя листал только что купленную книгу «Радиотехника». На вопрос Михаила, куда пошел Махмуд, Костя ответил:
— Не знаю.
Теперь было ясно, что мать приходила в отделение узнать, где находится ее сын, и Михаил, ругнув себя за оплошность, поехал в управление к подполковнику Урманову.
Утро выдалось какое-то особенно душное: в застойном воздухе — ни движения, листья деревьев поникли, и над городом спозаранку повисла пыльная кисея. По улицам медленно ползли поливочные машины, от асфальта шел пар, и дорога высыхала почти вслед за машинами. Михаил пришел на работу уже потный. Не успел он переступить порог, как дежурный, видно, поджидавший его, сказал:
— Майор вызывает.
Копытов сидел в кабинете бледный и злой. Еле заметно кивнув вместо приветствия, он подписал бумажку и, не поднимая головы, спросил Михаила:
— О том, что Волков ночью напился и стрелял в воздух, ты знаешь?
— Нет, — встревоженно ответил Михаил.
— Какой же черт уже в райком насплетничал?! Вызывают.
— Сейчас?
— Да.
Майор сунул бумаги в сейф, закрыл его и рывком дернул козырек фуражки. Зазвонил телефон. Майор раздраженно снял трубку. Голос в трубке гудел громко, я Михаил слышал весь разговор.
— Вязов пришел? — спросил голос.
— У меня, — ответил майор.
— Очень хорошо. В райком не приходите.
— Это вы, Андрей Спиридонович?..
— Да, я. На какое время у вас назначено собрание?
— Восемь часов.
— Ладно. Передайте трубку Вязову.
Михаил заметил, как дрогнула рука майора, но сделал вид, что ничего не видел. Секретарь райкома предупредил: на собрание придет он сам, будут представители из двух заводских парткомов, и попросил обеспечить явку на собрание максимального числа работников отделения.
— Конечно, кроме ушедших на задания. Из управления тоже кто-нибудь придет, — добавил он и спросил:- Как у вас со здоровьем?
— Все в порядке, — ответил Михаил.
— Прекрасно. Действуйте.
Несколько минут сидели молча. Михаил ждал, что скажет майор, а тот ходил по кабинету, хотя и не имел такой привычки. Сапоги его поскрипывали. В дверь заглянула секретарша. Майор с гримасой махнул ей рукой, и она скрылась. Он остановился у стола и сказал, глядя в окно:
— Видно, решили подолбать крепко.
— Стоит, — согласился Михаил, закуривая.
— Обоим попадет.
— Несомненно.
— Нам хоть друг друга шпынять не надо.
Михаил поднял голову.
— Шпынять не будем. Следует друг друга покритиковать.
— Старое вспомянешь?
— Собрание такое. Придется отвечать за дела со времен Адама. Разрешите идти? — Михаил поднялся. — Надо еще раз предупредить людей.
— Иди.
Поговорив с коммунистами, закончив самые неотложные дела, Михаил решил забежать домой. Почему-то именно сейчас ему захотелось взглянуть на Костю, узнать, чем он занимается в его отсутствие.
Михаил подошел к своей двери и остановился ошеломленный: из комнаты вышла Надя с ведром в руке. Увидев Михаила, она покраснела, отпустила загремевшее ведро и стремглав бросилась на улицу. Он ничего не успел сказать, не догадался остановить, стоял, опустив руки, изумленно глядя вслед девушке. «Что такое? Зачем она здесь?»
Он вскочил в комнату. Костя глянул на него смущенно и отвернулся к окну.
— Зачем приходила Надя? — спросил Михаил.
Костя молчал. Плечи он ссутулил, словно ждал удара.
— Ты скажешь или нет? — наступал Михаил, понимая, что задает не очень умные вопросы.
Помолчав еще немного, Костя повернулся лицом к Михаилу. Он недоверчиво улыбался.
— Неужели вы не понимаете, Михаил Анисимович!
Теперь Михаил понимал все: откуда взялись тюлевые занавески, каким образом на полу оказалась приколка, почему в комнате стало чисто и уютно, кто принес в больницу второй кулек с яблоками…
«Бежать за ней! Догнать!» Михаил бросился к двери и тут сообразил: «А партийное собрание?» Он выскочил на улицу, огляделся. Наци не было. Вздохнув, Михаил размашисто зашагал по тротуару. Он шел в отделение.
Коммунисты собирались в кабинете начальника отделения, а сам майор сидел у заместителя, за его столом. Акрамов стоял возле железного шкафа, курил. Из коридора слышался разговор, смех.
— На меня будут нападать. Я за все в ответе, — говорил майор. — Если придираться, то недостатков в работе можно найти уйму, а надо смотреть в корень. Раскрываемость преступлений у нас хорошая? Лучше, чем у других. Ты как думаешь? — спросил он.
— Я человек новый, — неопределенно ответил Акрамов.
— Со стороны виднее…
— Приняли меня хорошо…
— Вот, вот, об этом и скажи, — прервал майор, но не договорил, увидел в окно райкомовскую машину и выбежал.
Секретарь райкома привез с собой представителей самого многочисленного в районе заводского коллектива. Додонов сердито посматривал на начальника отделения и на сотрудников, толпившихся в коридоре. Он не забыл, как была принята майором заводская делегация, приходившая по поводу неправильного ареста Пояркова, и ни за что не собирался прощать обиды. Даже с Михаилом он поздоровался сухо, с подчеркнутой официальностью.
Коммунисты быстро заполнили кабинет. Те, что были в гражданских костюмах, чувствовали себя неплохо, а пришедшие в полной форме изнывали от духоты и то и дело вытирали шеи носовыми платками.
Собрание шло вяло. Секретарь райкома озадаченно посматривал на коммунистов и что-то записывал. Эти недоуменные взгляды Михаил принимал на свой счет: вот, мол, не подготовил собрание. Михаил не понимал — почему все так неудачно складывается. С коммунистами он разговаривал, в личных беседах было высказано много претензий к руководству отделения, были хорошие предложения для улучшения работы, а сейчас выступающие по докладу майора говорили о мелочах, которые очень нетрудно устранить. Михаил сидел в президиуме, смотрел на изнывающих от жары людей и мрачно думал: «Вроде всех коммунистов знаю, и все же каждый из них для меня загадка. Почему они плохо выступают? Майор запугал? Почему никто не решается сказать об ошибках, исходящих прежде всего от руководства? Или я совсем не умею руководить людьми? Велика сила коллектива, когда она направлена на определенную цель, она может сокрушать скалы, но лишь тогда, когда нацелена правильно… Майор усмехается, он торжествует. Надо выправлять положение, надо выступать». Михаил подался к председателю собрания, но секретарь райкома взял его за руку и шепнул:
— Успеете.
Михаил слушал выступающих, оценивал, негодовал, и, несмотря на это, внутри у него все пело, мысли нет, нет да и перебивались одним ласковым словом: «Надя»…
В начале собрания майор сидел настороженный, выжидающе посматривал на секретаря райкома, впивался глазами в выступающих. Ораторы почти не задевали руководителей отделения, и майор приободрился, вытер платком лысину и, обернувшись, с веселым прищуром оглядел ряды коммунистов. Лица серьезные, взгляды задумчивые. «О чем они думают?»- пытался догадаться майор. Он надеялся, что работники отделения критиковать его побоятся. Секретарь райкома, конечно, всыплет по первое число, ему положено. «И зачем он приволок этих рабочих? Такая связь с массами — чепуха. Надо беседы проводить в домах, в клубах. Вмешиваться в работу отделения — не ихнее дело», — размышлял майор. И когда к столу подошел обрубщик Додонов, майор оглядел его с неприязнью.
— Слушаешь вас, товарищи, и диву даешься, — начал Додонов, кладя парусиновую фуражку на стол, — все у вас шито-крыто, тишь и гладь, да божья благодать.
По рядам прошел смешок, коммунисты повеселели. Но чем больше говорил обрубщик, тем серьезнее становились лица слушателей.
— Бюрократизма у вас вдосталь, да и держиморды, я мыслю, водятся. Взяли да арестовали невинного человека, хорошего рабочего. Оскорбили, пятно наложили — и в ус не дуете. Кто вам позволил так над людьми мудровать? Кто вам позволил своей властью злоупотреблять? Ваш начальник с заводской делегацией даже разговаривать не стал. Вот до чего нос задрал, люди ему, словно орехи — грызи и все. Хулиганы в клубе драки устраивают. Ваш начальник их благославляет. Да кто вас ставил сюда, кто доверял власть? Забыли? Ржавчина завелась у вас, товарищи. Видно, сами разобраться не можете, нам вот с секретарем райкома пришлось на помощь явиться. Давайте-ка разберемся как следует, ржавчину повыскребем. Ваша работа особенно должна быть чистая, потому доверие вам большое.
Додонов пошел от стола тяжелой походкой, стуча твердыми подошвами сапог в полной тишине. Председательствующий поднялся и спросил, кто еще хочет выступить. Коммунисты молчали. Председатель повторил вопрос. Переход был резкий, благодушные выступления теперь были не нужны. И когда с места поднялся Акрамов, многие облегченно вздохнули: он человек новый, так сказать независимый, и может говорить все. Капитан подошел к столу и, обведя взглядом коммунистов, опустил глаза. Так он стоял несколько секунд, чувствуя настороженность всего зала.
— Когда новая овца попадет в стадо, — начал тихо капитан, — ее поначалу толкают, она себе место ищет. Везде побегает. Плохо ей, зато она всех товарок узнает, порядки в стаде изучит. Вот так и я… — улыбнулся капитан. — Скажу откровенно: оперативная работа в отделении мне понравилась, по каждому заявлению меры быстро принимаются. Но вот беда: слишком много у нас чрезвычайных происшествий — то уполномоченные поскандалят, то постовой без дела в воздух стреляет. И почему-то никто не обращает внимания на безобразное явление: у нас количество раскрытых преступлений незаконно приписывается…
Заявление Акрамова вызвало шум, коммунисты зашептались. Майор крикнул:
— Это надо доказать!
— Пожалуйста, — согласился Акрамов. Он вынул из кармана блокнот.
Копытов пригнул голову. «Докопался, стервец! — злился он, — Теперь пиши пропало!»
— Вот вам пример. Поймали карманника Яшку. Кошелек вынул из сумочки женщины. Ну и давай на него валить: и покрышки он украл, и пальто с вешалки снял. И никто не задумался: каким образом он мог проникнуть на завод, где пропали покрышки и пальто. Да он туда и не сумел бы проникнуть. Вор признается, ему что — срок один. А раскрываемость — растет.
За Акрамовым стали резко выступать и другие коммунисты. Вспомнили и клевету на Михаила, и связь бывшего участкового Поклонова со слепой гадалкой, его подхалимство, поддержку, оказанную подхалиму со стороны майора. Не забыли все диктаторские действия начальника отделения за много лет.
Трусов стоял у трибуны розовый, смущенно оглядел особенно серьезных сегодня и — даже строгих — товарищей. Молодой участковый еще ни разу не выступал на собраниях, его мягкий характер и стеснительность знали все, и поэтому коммунисты с любопытством ждали его речи. Михаил впился глазами в участкового, ему страстно хотелось, чтобы Трусов выступил хорошо, ему даже казалось, что престиж парторга будет зависеть от серьезности выступления рядового работника.
— Моя жена вначале не хотела и видеть меня в милицейской форме, — сказал Трусов. Коммунисты улыбнулись: историю молодого участкового знали все. — Потом она решила, что среди смелых, дружных товарищей и мой характер станет тверже. Вы не смейтесь, это для меня очень серьезное дело. Смелых товарищей, надо сказать, я нашел, а вот дружных… — Трусов помял в руке носовой платок, но забыл вытереть потное розовое лицо. — Вы помните, конечно, как Первого Мая я привел в отделение Виктора Копытова. Нагоняй получил я и от Поклонова, и от майора. А ведь там была ниточка к раскрытию серьезного преступления. Меня просто ошарашили… Хорошо, что поддержал товарищ Вязов, и Стоичев по-человечески ко мне отнесся.
Михаил облегченно вздохнул. Трусов говорил по-простому, может быть, по-домашнему, но все же говорил о главном.
Михаил шел к трибуне в полной тишине, чувствуя на себе испытующий взгляд Копытова. «Вот и настал момент, когда пути наши скрестились. Теперь разберемся до конца в наших отношениях», — думал Михаил, вынимая из грудного кармана маленький блокнот.
— Прошло то время, товарищи, когда мы занимались в основном ловлей преступников и всеми силами старались посадить их в тюрьму. Раньше можно было обходиться одной смелостью. Есть приказ начальника — поймать преступника — выполняй. Но преступников, особенно закоренелых, стало меньше, и в нашу работу все настойчивее входит метод профилактики, предупреждения преступлений, воспитания трудящихся в коммунистическом духе, внедрения правил социалистического общежития. Теперь уже в нашей работе одной смелостью или наскоком не обойдешься. Наскок все чаще приводит к плачевным результатам, к таким, как у нас получилось с Поярковым: нанесли человеку оскорбление, и извиняться не хотим. Внимательное отношение к людям, всестороннее изучение причин, толкнувших, скажем, молодого человека на преступление — вот что должно быть ведущим в нашей работе. А такой метод любому начальнику одному не под силу. Вот почему, оторвавшись от партийной организации, от коллектива, майор Копытов начал делать одну ошибку за другой и показал себя в нынешних условиях неспособным руководителем. — Михаил оглядел коммунистов. Слушали внимательно. Поймут ли его правильно? Должны понять. Он рассказал, как майор накричал на сержанта Петрова, хотя в этом не было никакой необходимости. Привел факты недисциплинированности постовых, грубости дежурных и заключил:
— Это говорит за то, что воспитательная работа должна быть усилена. А у нас наоборот: как только ушел Стоичев и майор Копытов стал единоначальником, воспитательная работа совсем затихла. Товарищ Копытов ссылается на отсутствие времени. Разве это оправдание? Конечно, нет. Это неумение работать.
Михаил говорил горячо, с болью. Коммунисты слушали, не шевелясь, и каждый из них переживал не меньше своего парторга. И выводы, сделанные в конце собрания секретарем райкома, уже никого не удивили, выводы были закономерными: Копытову прощалось многое за смелость и оперативность. Сколько же можно прощать? Он окончательно оторвался от коллектива и своими действиями приносит вред работе отделения.
На другой день Копытов не вышел на работу, опять заболел. Дежурный был вынужден по телефону сообщить ему приказ городского управления. Майор выслушал приказ молча и выронил из рук трубку. Он стоял бледный и потный, дрожащими руками обшаривал карманы полосатой пижамы, отыскивая папиросы. Трубка назойливо попискивала.
Екатерина Карповна вышла из кухни в пышном цветастом халате, разрумянившаяся. Увидев растерянного, побледневшего мужа, брошенную на стол телефонную трубку, она спросила:
— Что еще случилось, Тереша?
— Сняли… — сухими губами с трудом проговорил Терентий Федорович.
— Да что это такое?! — всплеснула пухлыми руками Екатерина Карповна, — До каких пор можно терпеть издевательства? Говорила тебе: выгони ты заядлых кляузников. Не послушался. Вот тебе результаты.
— Перестань!.. — отмахнулся Терентий Федорович и на ослабевших вдруг ногах тяжело прошел к дивану.
Из своей комнаты вышел Виктор и остановился у двери, ероша пятерней лохматые волосы. Он сирого посмотрел на отца и сказал:
— Лейтенантишка Вязов мутит воду. Рассчитаться с ним нора.
Через час Копытов сидел в кабинете начальника управления, пришибленный, с красными ушами. Полковник Турдыев с сожалением разглядывал майора. Когда-то они начинали работу в милиции вместе, постовыми милиционерами. Полковник чувствовал себя неловко и говорил:
— Подвел ты меня. Трудную задачу задал. Долго я тебя поддерживал, все надеялся, что возьмешься за ум. Ведь мы бойцы старой закалки, перед бандитами не дрожали, к пулям привыкли. Почему же с хорошими людьми не сработался? И куда теперь тебя?
— На любую работу… — тихо сказал Копытов.
— На любую… На какую? — Полковник подождал. Майор не ответил. — Отстал от жизни, не хотел учиться, слушать товарищей. А отстающих, сам знаешь, бьют. Давай, что ли, посоветуемся.
Полковник снял телефонную трубку и набрал номер.
Секретарь райкома Миронов на вопрос полковника ответил не сразу.
— Мне трудно сказать, сможет ли товарищ Копытов работать в органах милиции, вам виднее. Одно ясно: человек должен работать. Я вам посоветую, товарищ Турдыев, позвонить Вязову, парторгу отделения. Послушайте, что скажут те, кто ближе знает Копытова.
Полковник сердито бросил на телефон трубку.
— Секретарь райкома посоветовал позвонить Вязову.
— Вязову?! — Копытов вскочил и сжал кулаки. — Он меня ненавидит, его ответ я заранее знаю…
— Обожди, обожди, — остановил Копытова полковник. — Садись. Для нас его слово еще не закон. Давай-ка мы позвоним ради интереса, — вдруг решил полковник и опять взял трубку.
Михаила долго искали. Полковник терпеливо ждал. Когда же Михаил подошел к телефону, полковник усмехнулся и сказал:
— Говорит Турдыев. Здравствуйте! У меня к вам, товарищ Вязов, вопрос: как вы думаете, может ли майор Копытов продолжать работу б органах милиции.
Михаил сразу понял в чем дело, тоже усмехнулся и ответил без задержки:
— У меня сомнений нет, товарищ полковник. Майор Копытов хороший оперативник, смелый. Он еще принесет в органах милиции большую пользу. Только руководить людьми он не умеет.
— Спасибо, — поблагодарил полковник уже без усмешки и, положив трубку, повернулся к Копытову. — Так вот, Вязов настаивает, чтобы ты работал у нас.
Копытов, ничего не понимая, уставился на полковника.
— Эх, Терентий Федорович, — вздохнул полковник, — ты, оказывается, ни черта не знал своих работников. Ладно. Пошлю тебя оперативником.
После партийного собрания Михаил окунулся в духоту летней ночи. Взволнованный самыми разноречивыми чувствами, он стоял на мосту, перекинутому через канал, вдыхая влажный воздух, задумчиво глядя на огоньки, мелькавшие в быстрой воде.
Кто-то тронул Михаила за рукав. Он обернулся и увидел Поклонова. С ним рядом стояло два незнакомых человека, причем один из них был выше своих приятелей на голову.
— Здравствуйте, Михаил Анисимович! Познакомьтесь с моими новыми товарищами, — сказал Поклонов так весело, что Михаил подумал: «Не пьян ли?»
— А мы уже знакомы, — протянул руку Огурцов, тот самый, которого в цехе называли Огурчиком и который помогал ловить бандита Старинова. — Не помните, Михаил Анисимович?
— Как же, помню. Здравствуйте! Рад встрече.
— Вася, мой учитель, — отрекомендовал своего второго приятеля Поклонов.
— Мне о вас он все уши прожужжал, — загрохотал Вася, — с утра до вечера рассказывает. С удовольствием пожму честную руку.
Вначале Михаил наблюдал за друзьями Поклонова настороженно — кто его знает, с кем он теперь водит дружбу. Но когда они обратились за советом, у него отлегло от сердца.
— Рассудите нас, как незаинтересованный человек, Михаил Анисимович, — попросил Огурцов. — Спор у нас получился. Надо ли на станки ставить электронные приборы для контроля за качеством обработки? Дело в том, что электронные приборы несколько усложняют работу токарей. Зато с приборами абсолютно ликвидируется брак.
Михаил не имел ни малейшего представления ни о станках, ни об электронных приборах, поэтому мог сказать только шутливо:
— Приборы, по-моему, надо ставить, если есть польза. Автопилот, я слышал, тоже очень сложный прибор, а управлять им, говорят, нетрудно.
— А я что говорил?! — воскликнул Вася, хлопнув Огурцова по плечу, — Мнение незаинтересованного человека, так сказать — взгляд со стороны.
— Так ведь управление надо еще простым сделать, — не сдавался Огурцов, тряхнув светловолосой головой.
— Будем делать. У Николая Павловича голова — двум инженерским подстать, — заключил Вася. — Ты лучше, Огурчик, расскажи о том разговоре, который ты услышал в пивной.
Огурцов глянул на Михаила, потом на Поклонова.
— А что же мне делать, если скучно кругом? — вдруг спросил он. — На работе как? Помозгую немного — и три-четыре нормы дам. Деньги есть, куда же их девать?
— Это верно, — подтвердил Вася, — если захочет, пять норм даст. Смекалкой человек не обижен.
— Вот и заваливаюсь вечерком туда, где какая-нибудь музыка есть. Шум, народ, разговоры разные. Друзей — целый короб. До отрезвиловки я не докатываюсь, а пошутить, посмеяться никому не вредно.
— В парке, скажем, тоже народ, шум и посмеяться можно, — заметил Михаил.
— В парке? Попробуй там запеть песню, сейчас же ваш брат подскочит. Нарушение спокойствия! На улице запой — одинаково. В деревню что-ли уехать? Там, говорят, вольнее.
— Хватит тебе, Валерий Матвеевич, философствовать. Говори о деле, — остановил токаря Вася, — Нечего тебе делать в деревне. Там станков-то нет.
— А тракторы — не машины?! — удивился Валерий Матвеевич, — На них, если с умом работать, тоже можно чудеса показать. А я могу любую машину оседлать, даже самолет.
— Ты уж наговоришь!
— Читал, разбирался. Ничего нет сложного.
Огурцов закурил.
— Так вот, история эта произошла пять дней назад. Сижу я, значит, в пивной, ребята за столом молодые, подходящие оказались. Веселые. Анекдоты рассказывают. Люблю я слушать побасенки. Чуть ли не по десятку бутылок пива уже выпили. Чувствую, тяжеловат становлюсь, подумываю отправляться домой. Подмигнул я официантке- ты, мол, скоро освободишься? Давно знаком с пей. Тут и подставил поближе ко мне свой стул один субъект. По внешности — ничего себе парень. Часто я его вижу в забегаловках. В белом шелковом костюме ходит, и в обращении, надо сказать, вежливый. Подсел он ко мне и говорит: «Хочешь заработать?» «Какой же дурак отказывается от заработка?» «Сразу видно, человек хозяйственный, — замечает он и садится поближе. — Надо одному парню шишек насшибать, он мне кишки проел». «За что же?»-спрашиваю. «Из-за девки». «А сам почему же не насшибаешь?» «Силенок недостаточно, не справлюсь». «А кто же этот парень?»- интересуюсь я по-серьезному. «Один работник милиции». «Какого отделения?»- допрашиваю я. Назвал он мне ваше отделение, а я соображаю: «Не в девке тут дело, конечно, раз о работниках милиции разговор зашел». Поразмыслил я и говорю: «С работниками милиции связываться опасно, тут не простая драка может получиться, а нападение на служебного человека, и можно вместо 15 дней на пятнадцать лет в тюрьму закатиться». «Мы, — говорит, — его не на службе поймаем, на гулянье, да постараемся сделать так, чтобы никто нас не узнал». Хитер, думаю, парень, чужими руками решил жар загребать, но мысли эти не высказываю, держу при себе. Потом говорю: «Подумать надо, дорогой товарищ. Сразу на такое дело решиться невозможно. А сколько же ты отвалишь?» «Не беспокойся, — говорит, — не обижу, несколько сотенных в карман положишь». При деньгах парень, не жадный, — соображаю. Но все же согласия не даю, прошу два-три дня на размышления. На том и порешили. Теперь я хожу и думаю: давать согласие или не давать?
Огурцов прищурился и улыбнулся.
— У Николая Павловича совета попросил, — он работников милиции хорошо знает, — да и он не ответил. Что же делать?
Огурцов засмеялся, хитро посмотрел на Михаила.
— Мы тут посоветовались, — сказал Поклонов, — и решили: кроме тебя в нашем отделении никто девок не совращает, готовится трепка именно тебе. И решили получить от тебя согласие…
Они принимали все за шутку, а Михаилу было не по себе.
— Если достоин, то надо шишек насшибать, — сказал он. — Но мне невдомек: за кого именно?
— Это тебе лучше знать.
— Ей-богу, не догадываюсь. Вы, товарищ Огурцов, узнайте, все-таки, за кого меня постигнет такая кара. Если поделом, я сам подставлю шею.
Вася засмеялся громко и сказал:
— Люблю смелых людей. Соглашайтесь, Михаил Анисимович, я разделю с вами несчастье.
— Как звать этого парня? — спросил Михаил.
— Мне он назвался Петром. Товарищи Крюком кличут.
«Опять имя этого человека!»- воскликнул про себя Михаил.
— Мне тоже этот Крюк предлагал с вами расправиться, Михаил Анисимович… — вдруг сказал Поклонов. — И я чуть было не дал согласие. Если бы вы не пришли тогда ко мне… домой…
— Интересно! За что же он меня невзлюбил?
— Зря вы, Михаил Анисимович, бандюге Старинову не дали застрелиться в горах, — сказал Поклонов. — Еще, станется, выйдет из тюрьмы или убежит, — и начнет за вами охотиться.
«Уже вышел, и где-то бродит»- мысленно ответил Михаил. Огурцов что-то прошептал Васе. Тот покачал головой.
— Эх, сейчас бы по кружечке пивца выпить, — вздохнул Огурцов, — да время позднее. Соберемся уж в следующий раз. Вы не чураетесь нашей компании, Михаил Анисимович?
— Зачем же? — вопросом ответил Михаил. — Компания подходящая.
— Вот за это уважаю! — вставил, долго молчавший, Вася. — А бандюг не бойтесь. Если надо будет, зовите на помощь. Мы им быстро ввинтим головы в плечи.
— Не сомневаюсь — улыбнулся Михаил.
— Некоторые уже со мной познакомились, — зычно засмеялся Вася. — Огурцов скажет им: прежде чем нападать на вас, пусть со мной познакомятся. Идет?
— Идет! — засмеялся Михаил и пожал Васе руку.
Огурцов и Василий ушли, а Поклонов вызвался проводить Михаила. Он шел молча, не решаясь заговорить первым. Михаил понял, что Поклонов хочет ему что-то сказать, и спросил:
— Как живете?
— Хорошо! — оживился Поклонов и начал рассказывать весело, улыбаясь:- Уже самостоятельно начинаю работать. Говорят, у меня вроде слесарские способности оказались. Вася мне много помогает. Замечательный человек.
— Жена-то довольна?
— И не говорите! В гости приглашаем вас, приходите в воскресенье. Фрося давно просит…
— Обязательно приду, — пообещал Михаил.
Поклонов пододвинулся к Михаилу и шопотом продолжал:- С Витькой все дела покончил… Избить они меня один раз хотели. Вася не дал. Могу сообщить вам, Михаил Анисимович: Витька связан с Крюком и со старухой, женой кладбищенского сторожа.
— Знаю, — сказал Михаил.
— Несомненно. Я для того это- когда возьмете их, то я свидетелем могу быть…
— А отвечать не хочешь?
— Отвечать не отказываюсь. Я покончил с этой проклятой жизнью… Надеюсь, простят… Заблуждался… — Тыльной стороной ладони Поклонов вытер потный лоб и добавил:-Может, и вы слово замолвите…
— Хорошо, — сказал Михаил. — Идите, отдыхайте.
Оставшись один, Михаил пошел дальше по улице. На душе было радостно — и от того, что вокруг много хороших людей, и от того, что он сумел повлиять на Поклонова, помог ему выбраться из трясины.
Город притих, город отдыхал. Машины проходили редко, вырывая из темноты светом фар кудри деревьев, куски зеркального асфальта, фасады одноэтажных домов. Бархатное небо, чудесное небо с серебряной россыпью звезд пело и звенело над головой, арыки журчали воркующе, и воздух, насыщенный запахами айвы и персиков, был сладкий, словно Михаил шел по огромному саду. И все ему сейчас казалось прекрасным: и темно-зеленая шелковистая кипень листвы, и бусинки лампочек, подвешенных на проводах посредине улицы, и пятна па тротуарах, и темные задумчивые окна домов. Он ходил по широким улицам, забирался в темные переулки, спотыкался, не видя под ногами земли, шагал и шагал, раскачиваясь, опьяненный радостью, несказанным счастьем любви. И все неприятности-бурное собрание, сообщение Огурцова и Поклонова — были забыты. Перед глазами стояла Надя: похудевшая, легкая и нежная, какой он видел ее несколько часов назад.
В глухом переулке Михаил прошел мимо двух мужчин, стоявших за деревьями у высокого дувала. Он не слышал, как один из них сказал глухо: «Эх, ты!» За деревьями стояли Алексей Старинов, тот самый бандит, которого Михаил изловил в горах, и Петр Крюков. Удивился Старинов. И когда Михаил отошел, он беспечно сказал:
— Вот так встреча! Ты заметил, кто прошел? Мишка Вязов, смертельный враг мой. Дырку в ноге он мне сделал славную. Здорово стреляет, подлец!
— Так чего же мы стоим? — всполошился Крюков. — По-моему, он пьяный. Пара пустяков — подойти сзади и кокнуть.
— Утихни, шкет! В моем присутствии из-за угла не стреляют. Без меня ты мог воспользоваться любыми способами, в том числе и погаными, которыми пользуются трусы. Но у тебя, как видно, шарики крутятся на холостом ходу. Запомни: Алексей Старинов встречает настоящего противника лицом к лицу, а Вязов достоин моей похвалы, и если бы ты сейчас напал на него из-за угла, я бы защищал этого синешинельника. Кумекаешь?
Крюк молчал, опустив плечи. Он боготворил Алексея и еще помнил последнее слово Старинова на суде: «Умирает последний ученик принципиального вора Тарантула. Остается на свободе мелкая шпана, которой следует продуть мозги, настегать по мягкому месту — и она признает все законы — и уголовные, и моральные. Вымерли жулики-философы, талантливые художники отмычки, остались просто недалекие, опустившиеся люди. Одно у меня желание теперь: поставить памятник всем погибшим моим собратьям, величайшим умам взлома и темных дел, носителям начала и конца анархизма. Мы достойны памятника. Народ должен знать, что и такие люди когда-то жили на земле!»
Старинов чиркнул спичкой, закурил и повторил:
— Запомни: я мертвец. Я убежал для того, чтобы еще раз подышать чистым воздухом и увидеть своего неродного братишку. Меня поймать легче, чем тебя. Ты — червяк, тебя не скоро отыщешь в земле, а я орел, я парю, и меня остроглазый заметит обязательно. Понял ты, неудачник-вор, попрошайка и вымогатель, мелкая надоедливая мошка? Веди меня туда, где еще остался уголок бога Бахуса.
А Михаил шагал по глухим улицам, думая о Наде, подбирая ласковые слова, какие он скажет ей, когда они встретятся вновь, не замечая колдобин и камней под ногами, не запоминая дороги, и читал приходившие на память стихи:
И, может быть, он бы и не заметил шедшую ему навстречу Валю, если бы она его не окликнула. Михаил остановился.
— Вы? — удивился он.
— Здравствуйте, Миша! — с обидой и почему-то сквозь слезы сказала девушка. — Я вам звонила, а вас все нет и нет…
— Добрый вечер, Валя! — наконец опомнился Михаил. — Извините, такая у меня работа. А вы куда ходили так поздно?
— К тете.
Михаил окончательно пришел в себя: вылетели из головы стихи, пропало восторженное настроение, он подобрался. Надо было осторожно, не пугая, узнать у девушки адрес тетки.
— И далеко она живет? — спросил он, вглядываясь в заплаканное лицо девушки.
— Да я не знаю. Она вот тут за углом мне свидание назначила.
— Вот тебе раз! Что же это за тетка, которая назначает свидание на улице да еще ночью? Она вас обидела?
— Обругала… Она крикливая…
— Ах, какая несознательная! Пойдемте, догоним ее и пристыдим, — Михаил решительно взял девушку за руку и направился к углу, увлекая Валю за собой.
— Зачем? Не надо, — сопротивлялась Валя.
Михаил ее не слушал.
— Куда она ушла? — спросил он.
— Вон в те большие ворота, — растерянно ответила Валя, не понимая, почему Михаил так ревностно старается увидеть ее тетю.
— Бежим! Она там, — сказал Михаил, выпустил руку девушки и бросился в другую сторону. Он хорошо знал, что из указанного Валей двора есть другой выход. Валя постояла, оглянулась и побежала следом за Михаилом, наскоро вытирая слезы.
Михаил свернул с улицы раз, второй и выбежал в узкий тупик, еще темнее того, в котором он встретился с Валей. Бежал он с одной мыслью: «Неужели и на этот раз уйдет?» Вот и знакомая калитка под ветками дуба, дальше тянется высоченный кирпичный забор, покрытый толью. Подбегал Михаил на носках, сдерживая дыхание, а. остановившись, услышал позади постукивание каблуков Вали. Появление девушки было некстати. И только он хотел повернуться и остановить девушку, как открылась калитка и из нее вышла старуха.
— Ни с места, бабуся, — негромко и ласково предупредил Михаил.
Старуха, вскрикнув, попятилась к калитке и уже взялась за ручку. Михаил подскочил к старухе в два прыжка и грубо отбросил ее на дорогу.
— Не балуйся! — строго приказал он.
— Ладно уж. Теперь все равно, — пробурчала старуха.
С плеч ее сползла шаль и мягко легла в пыль.
Подбежала Валя.
— Оружие есть? — спросил Михаил.
— На что оно мне, такой халяве? — хмыкнула старуха.
— Пошли. Посредине шагай. Знаешь, куда идти?
— Знаю.
Старуха шла впереди, за ней с пистолетом в руке шагал Михаил, а шагах в пяти от него с трудом тащилась Валя. У девушки заплетались ноги.
Вдруг из-за угла выскочил Садык и закричал:
— Вот она где, старая лиса!
— Не кричи! — сказал Михаил.
Но Садык продолжал возмущаться:
— Ой, хитер человек! Первый раз такого встречаю. Сразу пропала. Думаю, куда делась: в небо улетела или камнем стала? Шайтан, настоящий шайтан!
— Ты веди да смотри в оба, — прервал товарища Михаил, — а я с девушкой поговорю.
— Голова с плеч! — заверил Садык.
Михаил подошел к Вале и взял ее под руку. Девушка не возразила, безвольно и вяло повисла на руке Михаила. Она дрожала. Опасаясь, что девушка упадет в обморок и с ней придется повозиться, Михаил немедля заговорил:
— Извините меня, Валя. Я не имел права иначе поступить. Дело вот в чем: эта старуха, ваша тетка, отравила своего мужа и скрылась. Мы ее долго разыскивали. Как видите, мне случайно удалось ее задержать.
Валя остановилась. Рука ее перестала дрожать, застыла. И даже в темноте Михаил заметил, как блеснули у девушки глаза.
— Так вы со мной встречались только из-за этого? — с дрожью в голосе спросила она, отстраняясь;
— Не сердитесь, Валя, я вам все объясню, и, надеюсь, вы простите меня… — Михаил не договорил. Валя выдернула руку.
— Подлец! — задыхаясь, прошептала она и твердым, решительным шагом направилась к тротуару,
— Валя! Разрешите вас проводить.
— Не смей, подлец! — закричала она и побежала. Она почти тотчас же скрылась за деревьями, только частый стук каблучков, звонкий и злой, еще долго доносился до Михаила.
«Вот и расплата», — подытожил Михаил свои отношения с девушкой.
Старуху привели в кабинет Урманова, он решил сам ее допросить. Старуха держалась с достоинством, на приглашение сесть кивнула головой и, подобрав юбку, осторожно опустилась на стул, скрестила на коленях руки.
Садык положил на стол деньги, отошел к двери и встал рядом с Михаилом.
На анкетные вопросы старуха отвечала коротко, отрывисто и четко. Родилась в тысяча восемьсот девяностом году, образование — шесть классов. Не работала- муж обеспечивал. Во время Отечественной войны вышла замуж вторично.
— А теперь скажите, зачем отравили своего второго мужа, — сказал подполковник.
— Это кто же его травил? — вскинулась старуха. — Сам налакался денатурату, меры не знал. Что ж я, ответчица за него?
— Почему же водки не дали? — усмехнулся подполковник.
— Он купил да пиджак напоил. А где я денег наберусь?
Подполковник покосился на кучку денег, лежащих на столе. Старуха уловила его взгляд и заерзала на стуле.
— На эти деньги не кивай. Последнее барахлишко сейчас продаю. Питаться-то надо.
— Хорошее барахлишко — золотой браслет! — воскликнул подполковник и засмеялся.
Михаил недоумевал: подполковник вел допрос с шутками, с подковыркой. С таким методом допроса Михаил столкнулся впервые и с жадностью слушал каждое слово.
— Продала? — подалась старуха к столу.
— Нет, — покачал головой подполковник, — и сейчас не знает, что мы видели, как она продавала браслет и как понесла тебе деньги.
Старуха пожевала губами и опустила голову.
— А вы обошлись с племянницей нечестно. Не только денег не дали племяннице, но и обругали.
— Самой жить надо, — буркнула старуха.
— И выпить тоже, — подхватил подполковник.
— Ну и что? На свои ведь, не на чьи-нибудь.
— Вот тут-то не все мне понятно. Давайте-ка начнем сначала. Вы говорите, что мужа своего не травили. Зачем же тогда сбежали, прятались?
Старуха подняла голову, заморгала.
— Так ведь страшно было: тут покойник на кладбище, там муж умер. Мало ли что можно подумать?
— Что верно, то верно. Мы и подумали, и начали распутывать узелок. Старик-то знал, кто убил Марию?
Задавая этот вопрос, подполковник предполагал: «старуха умная и должна выгородить мужа, чтобы спасти себя». Старуха долго молчала, прикрыв глаза. Подполковник ждал.
— Кажись, не знал, — ответила старуха скупо.
В кабинет вошел Максим Петрович, кивнул головой, сел недалеко от стола и принялся рассматривать старуху.
— Понятно, — многозначительно сказал подполковник. — Теперь перейдем к другому пункту. Скажите-ка, Крюков участвовал в убийстве?
— Не знаю.
— А кого знаете?
— Никого.
— Давайте-ка, старая, бросим крутить-вертеть, рано или поздно мы все докажем, не отпирайтесь. Скажите, откуда вы узнали, что убита не Венкова, а Туликова? Муж сказал?
— Ничего он мне не говорил! — взмахнула руками старуха, но как-то сразу осела, ссутулилась. — Ладно, мучители, — вдруг проговорила она и смахнула ладонью с лица пот. — Знаю, что вам многое известно. Она убила. Баба-то сумасшедшая, силища вон какая. Справилась.
— Из-за чего же?
— По ревности.
— Вы видели?
— Сама призналась.
Урманов торжествующе глянул на Максима Петровича.
— Значит, вы утверждаете, что убила Анфиска?
— Она, истинный бог, она.
— Так. Что еще расскажете?
— Больше ничего не знаю, убей меня бог… — старуха всплакнула, кончиком платка вытерла глаза и нос.
— Ну, пока довольно, а то шашлык пережарится. Отдохните, подумайте, да потом расскажете все, что знаете. Для вас же будет лучше. Да смотрите, Крюков и Виктор могут вас подвести.
Покряхтывая, старуха поднялась и пошла к двери с опущенной головой, еле волоча ноги. Пропала вся ее прыть. Когда старуху увели, Урманов встал, потянулся и сказал озабоченно:
— Боюсь нажимать. Она много знает. Надеюсь, расскажет все.
У подполковника было веселое настроение. Он легко подошел к окну, распахнул его, с шумом вдохнул теплый даже в этот поздний час воздух, вернулся к столу, сел и, поблескивая белками глаз, вдруг спросил присутствующих:
— Как, товарищи, допросим Лебедеву?
Михаил и Садыков промолчали. Максим Петрович улыбнулся и сказал:
— Давай. Что-то у тебя, Латып Урманович, настроение праздничное.
Урманов засмеялся и взял телефонную трубку.
Через несколько минут в кабинет вошла Лебедева. За время предварительного заключения лицо ее побелело, она пополнела и выглядела куда приятнее, чем до ареста. С любопытством оглядев присутствующих, задержав ласковый взгляд на Михаиле, — чем вызвала легкую улыбку Урманова, — она плавно прошла к столу и села неторопливо, важно. Обычно преступники на допрос являются хмурыми или наглыми, а эта женщина прошла по кабинету с таким достоинством, что Михаил подумал? «Настоящая дура».
— Прежде всего, я сообщаю вам, гражданка Лебедева, — строго заговорил Урманов, словно он и не смеялся несколько секунд назад, — что медицинская экспертиза теперь не признает вас душевно больной женщиной. Поэтому прошу не прикидываться. Будем разговаривать начистоту.
— Твое дело, — бросила Лебедева задорно.
Урманов вынул из стола спичечную коробку в металлической оправе.
— Где вы взяли эту коробку?
— Не помню.
— Я вам подскажу. Коробка принадлежит Виктору Копытову, на ней есть инициалы. Он оставил ее в доме номер семнадцать. Вы подобрали и отдали Петру. Так?
— Не помню, — повторила Лебедева, снова взглянув на подполковника ясными, невинными глазами.
— Крюков прикуривал на кладбище и там ее потерял. Так?
— Об этом его спросите.
— Хорошо. Спросим. — Урманов достал из стола два листка, вырванных из тетради, и начал читать:-«Нищенка выглядела так: полная женщина, глаза выпуклые и нахальные. Платье на ней было темно-синее, туфли желтые, на низком каблуке». Узнаете себя?
— Вроде обо мне, — усмехнулась Лебедева.
— Писала заявление Соня Венкова. Рассказывайте, как вы украли у нее документы.
— Я не воровала.
— Зря отпираетесь, гражданка Лебедева. — К сожалению, на документах не осталось оттисков пальцев, бумаги были специально захватаны и затерты. И Урманов заговорил о другом:- Вы оставили следы у могилы на кладбище. Экспертиза установила, что следы ваши.
— Чепуху городишь, гражданин начальник. Туфли я в магазине покупала, новенькие, — Лебедева приподняла подол платья и качнула ногой. — Мало ли людей покупает такие туфли. Не пришивай, что не надо. Мне одного дела хватит.
Урманов крякнул.
— Я вижу, вы действительно, в здравом уме и здорово хитрите. Сейчас я вызову жену сторожа кладбища, старуха вам все напомнит. Может быть, тогда по-другому заговорите.
Лебедева сразу сникла, исподлобья, со злостью обшарила глазами подполковника. Щеки и верхняя губа покрылись крупными каплями пота. Она подняла руки над головой и басом торжественно запела:
— Господи, меня помилуй… на небесах и на земле..-Христос воскрес, смертью смерть поправ… Кланяйся, кланяйся… Вознеси мя, боже…
Она пропела еще несколько бессмысленных фраз, затихла и опустила голову, вздрагивая всем телом, словно ее била лихорадка. Максим Петрович и Урманов переглянулись.
— Гражданка Лебедева, — заговорил Максим Петрович, разворачивая лист бумаги, который принес ему Михаил, — может быть, вы скажете, кто вам дал молитву «Пришествие Иегова и изгнание дьявола»?
Лебедева не шевелилась, молчала. Сгорбленная спина ее покачивалась от тяжелого дыхания.
— Вы не помните?
— Сторожиха дала, — с шумом выдохнула Лебедева.
— Сама она печатать не может, значит, ей кто-то тоже дал. Вы не знаете, кто?
— Говорила, какой-то монах принес. Она всем раздавала. Халява старая, людей топит, а сама чистенькой хочет остаться? Жила сухая, полную суму золота набрала, да еще выкобеливает! — но, спохватившись, Лебедева затрясла головой и снова запела жалобно, с завыванием:- Господи, помилуй мя… Спаси мя, боже… Отпусти душу на покаяние…
Смешно и противно было смотреть на нищенку. Здоровая с виду женщина выкомаривала черт знает что. Чем ее можно было увлечь, что могло заинтересовать в нашей напряженной многообразной жизни этого опу-стивщегося человека? Какие причины заставляли ее паясничать, воровать, убивать?
Урманов поморщился и позвонил.
Ввели старуху. Не успела она пройти и пяти шагов к столу, как Лебедева вскочила и со сжатыми кулаками бросилась на старуху.
— А, старая лярва, топить вздумала?!
К женщинам подскочил Садык и встал между ними.
— Кулаки оставить! — закричал он. — Давайте драться словами.
Через голову лейтенанта полетела отборная ругань, а он поворачивался то к одной женщине, то к другой, и угрожающими жестами заставлял их пятиться назад.
— Петра обдирала, как липку, стерва седая, да лягавить взялась!
Старуха взъерошилась, пригнулась и, протянув вперед скрюченные пальцы, закричала визгливо и звонко:
— Ах ты, жаба ободранная! Чего халяву раззявила? Мало тебе мужиков было? Девку извела, а теперь на других свалить хочешь? На-ка вот, выкуси!
— Убить тебя мало, старая лярва! И с золотом твоим закопать.
— Ты мое золото не считай. Посчитай лучше мужиков, с какими трепалась. Где твои дети? Сколько душ сгубила?!
— Старая ведьма!
— Потаскуха!
— Обдирала!
— Нищенка!
— Мешок с гнилыми костями!
— Свинячья ляжка!
— Молчать! — вдруг зычно крикнул Урманов и грохнул кулаком по столу так, что обе женщины круто повернулись к нему и затихли. — Крюк помогал закапывать могилу? — обратился он к Лебедевой, но ответила старуха.
— Она заставила, потаскуха!
— Не заставляла я. Он сам, — огрызнулась Лебедева,
— Документы он посоветовал подбросить?
— Он, — Лебедева отвернулась и зашептала молитву,
— Все понятно. По одной буду вызывать. Уведите их! — крикнул Урманов.
Женщин увели. Урманов потер ладонью лоб.
— Немало преступниц видел, а с такими, заядлыми первый раз встретился, — покачал он головой. — На сегодня, пожалуй, довольно, товарищи. Убийца найден. Завтра, то-есть уже сегодня, продолжим разговор в девять. Ты приходи тоже, Миша, я вызвал Поклонова, может быть, понадобишься.
— А я все же поговорю со старушкой, — сказал, поднимаясь, Максим Петрович. — Ты не возражаешь?
— Боюсь, что сейчас из нее ничего не вытянешь.
— Думаю, наоборот.
— Желаю удачи.
Максим Петрович сидел за столом в малюсеньком кабинете Садыка, в котором кроме стола и двух стульев не было никакой мебели. Из единственного окна была видна крыша соседнего дома.
Старуха влетела в кабинет так быстро, что ее широкая юбка разошлась веером. Проворно сев на стул без приглашения, она без промедления начала говорить, продолжая поносить нищенку, Максим Петрович поднял руку и, улыбнувшись, посоветовал:
— Успокойтесь, Марфа Кондратьевна.
— Чего это ты меня величаешь? — взъерошилась старуха.
— Давайте побеседуем спокойненько.
Но старуха, разгоряченная перепалкой с Анфиской и не на шутку обиженная, не вняла просьбе, вновь затараторила торопливо и злобно:
— Нечего мне спокойно разговаривать. Я им покажу, как наводить поклеп! Натворили, а теперь виляют задом, как собака хвостом. Я не глухая. Сама она рассказала по пьянке, как Петька подбивал убить Маруську и помогал.
— Марфа Кондратьевна, об этом вы расскажете подполковнику, — перебил старуху Максим Петрович. — Я хочу с вами побеседовать по другому делу.
— По какому еще другому?
— По божескому.
— По божескому? Да я уже тридцать лет ни в бога, ни в черта не верю.
— А молитвы верующим раздаете…
— Вон что вспомнил! Было такое дело.
— А вы читали эти молитвы?
— Нужны они мне, как мертвому припарки,
— Зачем же вы их раздавали?
— Кто же от денег отказывается? Платили мне, вот я и раздавала. А верующие пусть гундосят, им все равно, какая молитва.
— Кто же вам платил и молитвы давал?
— Витька приносил, все тот же Петька.
— А они где брали? Сами печатали?
— Монашек их снабжал. Да я с ним поскандалила.
— Расскажите, из-за чего поскандалили.
— История такая. Приносит он однажды молитвы и говорит: «Дайте, Марфа Кондратьевна, кому-нибудь из верующих переписать их от руки». А платить кто будет? — спрашиваю. Он мне в руку сует полсотни. За эти деньги постараться можно. Отнесла я молитвы, покойнице теперь, Марусе, а она на другой день приходит ко мне и давай костерить: «Ты, — говорит, — старая, чего мне антисоветчину подсунула? Я еще против своей власти не собиралась воевать. Бери, — говорит, — кочергу, — старая карга, да сама на войну отправляйся». Я так и ошалела в тот раз. А потом встретила монашка проклятого, выбросила ему молитвы и все как есть выложила. Не на тех напал.
— Где живет монашек?
— Не интересовалась. Странствует, поди. Такие-все бездомные.
— С виду он длиннолицый, с рыжей бородой и рыжими бровями?
— А ты откуда его знаешь? — воззрилась старуха.
— Знаю… — сказал Максим Петрович и нажал на кнопку. — Вот и весь наш разговор, Марфа Кондратьевна.
Утром, когда Михаил, поспав часа два, ушел на работу, и Костя с увлечением припаивал конденсаторы и сопротивления к специально приобретенному шасси радиоприемника — металлическому ящику с многочисленными отверстиями, — пришли Виктор и Махмуд. Виктор вел себя странно. Вяло, с неохотой он уговаривал Костю поехать с ним на рыбалку. Махмуд нехотя поддакивал. Костя отнекивался.
— Приемником потом займемся, — тянул Виктор настойчиво. — Надо же погулять. Там будем купаться, плавать. Может быть, рыбу поймаем, уху сварим.
Костя с удивлением разглядывал хмурое конопатое лицо Виктора, который редко унывал, пожалуй, только в тех случаях, когда ему было невмоготу: например, в тот день, когда Суслик потребовал деньги. Значит, и сейчас с ним что-то случилось. Костя попытался его расшевелить.
— Я смотрю, у тебя тоже нет особого желания ехать на рыбалку. Что с тобой стряслось?
— Ничего не стряслось.
— С отцом поругался, — вставил Махмуд.
Виктор мельком глянул на Махмуда и с презрением отвернулся. «Что с ним? Не агитируют ли его друзья на нехорошее дело? — размышлял Костя. — Если так, то надо ехать, помочь товарищу».
Костя согласился, но Виктор не проявил бурной радости, какой предавался всегда, когда уламывал товарища, и это еще больше насторожило Костю.
Медленно собираясь, Костя наблюдал за Виктором, рассеянно перебиравшим детали радиоприемника, разбросанные на столе. Махмуд посмотрел на него косо, на смуглом продолговатом лице его временами проскальзывала непонятная тревога.
— Где же я возьму удочку? — спросил Костя.
— У нас есть… Мы заедем, возьмем… — тянул Виктор медленно и угрюмо, словно был на похоронах.
— Там недалеко, по пути… — добавил Махмуд.
— И что ты придумал таскаться по жаре? — опять спросил Костя, садясь за стол. — Нет у меня никакого желания ехать.
— Ну, ты готов? Поворачивайся! — вдруг прикрикнул Махмуд.
Костя подскочил, сжал кулаки.
— Ты, друг, полегче на поворотах, а то возьму за шиворот и выброшу, — сказал он угрожающе. — Я тебя сюда не просил, и можешь идти своей дорогой.
— Костя, не обращай на него внимания, — взмолился, подбегая, Виктор, — он всегда брякнет такое, что ни в какие ворота не лезет.
— Пусть брякает где угодно, но не здесь, — возмущался Костя. — Мне вы не указчики, и слушаться я вас не обязан.
— Ну, ради меня…
Махмуд рассматривал на этажерке книги. Не знал Костя, что Махмуд нарочно старался его рассердить, пытался ему помочь, но ничего не мог придумать путного, чтобы не вызвать подозрения у Виктора.
«Да, надо идти, — опять подумал Костя, — с Виктором случилось какое-то несчастье, его следует выручить».
— Что я должен взять с собой? — спросил Костя.
— Возьми хлеба и колбасы, — обрадованно посоветовал Виктор. Махмуд ушел вперед. Костя с Виктором задержались, чтобы закрыть комнату на замок. Костя шепотом спросил:
— У тебя несчастье?
Виктор отрицательно покачал головой, но взгляд отвел в сторону, и Костя ему не поверил.
Молча подошли к трамвайной остановке. Только сейчас Костя заметил, что Махмуд и Виктор в одинаковых голубых финках и в парусиновых брюках. «Куда же они так вырядились? Конечно, не на рыбалку», — догадался Костя, но ничего не сказал, решив последить за ребятами и- быть настороже. Загадочность сборов на рыбную ловлю заинтересовала его не меньше, чем подавленное состояние Виктора.
Проехали пять остановок, не проронив ни слова. Подошли к остановке пригородного автобуса. Костя подмечал каждую мелочь. Когда вышли из трамвая, Махмуд косо глянул на Виктора и чуть качнул головой. Вот он небрежно сунул в руку Виктора папиросу и, когда тот попытался отказаться, что-то хмыкнул, и Виктор поспешно положил папиросу в рот.
В автобус Костя вошел вслед за Махмудом. Движения паренька были вялые, неповоротливые. Костя немного изучал приемы бокса и сейчас думал о том, что, если придется схватиться с Махмудом, то ему будет не особенно трудно. Правда, Махмуд постарше и шире в плечах. «Бьют не по годам, а по ребрам», — вспомнил поговорку Костя.
Замелькали пригородные домики, окруженные садами. Битумная дорога уже вся покрылась морщинами, и автобус изрядно трясло. В широком арыке купались голые ребятишки. Неподалеку от них медленно поворачивалось большое колесо с нацепленными по окружности консервными банками. Из банок выливалась вода в деревянный жёлоб, приподнятый над арыком метра на три. — «Чигирь», — мысленно отметил Костя.
В автобусе стало меньше людей.
— Ты когда-нибудь здесь был? — спросил Виктор.
— Нет, — ответил Костя, глядя в окно.
— Здесь весной хорошо, когда сады цветут.
— И сейчас неплохо: яблоками пахнет, дынями.
Из автобуса вышли на пустынной остановке. Вокруг ни одного ларька, на обочине пыльной дороги — полузасохшие молоденькие топольки. Пошли по узкому переулку, между высокими глиняными заборами, за которыми под тяжестью плодов дугами сгибались ветки яблонь.
— Сейчас возьмем удочки и поедем дальше на одиннадцатом номере, — необычно развязно заговорил Махмуд. — И будем рыбу ловить в мутной воде. Попадется щука и утащит в речку… Что будем делать?…
— Ну-ка, ты, перестань болтать! — прикрикнул Виктор, раздраженно. Он оглянулся кругом и пробурчал сердито:-То слова из тебя не вытянешь, а то откроешь фонтан — удержу нет.
Махмуд насмешливо оглядел Виктора, презрительно вытянув губы. Костя, наблюдая за дружками, никак не мог понять, что тревожит и раздражает их.
— Я два слова сказал, а ты испугался, как будто рядом тигр заревел, — не унимался Махмуд.
— За эти два слова можешь получить пять оплеух, — прошипел Виктор.
— Ну, и черт с ними, с оплеухами! — неожиданно выругался Махмуд и пошел вперед, сжав челюсти.
Ребята прошли в пролом дувала и очутились в маленьком дворе, посредине которого засыхала одинокая урючина. Виктор толкнул дверь покосившейся глинобитной хибарки с квадратным окном, в котором стекла были выбиты, и сказал Косте:
— Заходи.
Костя нерешительно переступил порог. В маленькое окошко почти не проникал свет, в комнате было полутемно. Дверь за Костей сейчас же закрылась. Привыкнув к темноте, Костя прежде всего заметил, что комната нежилая, в ней нет ничего кроме разбросанной на полу гнилой соломы. Другая, закопченная дверь вела в каморку, в которой совсем не было окон. Через открытую дверь был виден разбитый котел, валявшийся на полу.
В глубине ниши Костя увидел сидящего с папиросой в зубах человека в белом шелковом костюме. Из-под козырька его серой кепки вылезали пряди вьющихся черных волос.
Костя стоял, не шелохнувшись, чувствуя за собой тяжелое посапывание Виктора.
— Ну, что ж, здравствуй, Костя, — хрипловато поздоровался Крюк.
— Здравствуй, — проговорил и Костя.
— Как видишь, сидеть здесь негде, придется тебе постоять.
— Постою.
— Вот и хорошо, — Крюк затянулся, выпустил изо рта густую струю дыма, щелчком стряхнул пепел с папиросы. — Скажи-ка, откуда ты меня знаешь?
— Видел с ними.
— Где?
— В пивной.
— А еще?
— Больше нигде.
Костя оглянулся. Виктор стоял у дверного косяка и смотрел в землю, Махмуда не было. Теперь Костя понял, что для него подстроена ловушка и бежать невозможно, ему оставалось только тверже держаться и ни в коем случае не показывать страха.
— Врешь?! — Крюк встал. Он был высок, не доставал до потолка лишь на вершок.
— Не зачем мне врать, — ответил Костя, стараясь унять застучавшее сердце.
— Кому говорил обо мне?
— Никому.
— Врешь?!
— Я никогда не был и не буду обманщиком, как твои друзья.
— Тебя мои друзья не касаются.
— Нет, касаются. Особенно Виктор. Он мой друг, — громко сказал Костя.
— Так, так. Интересно. — Он прищурился, — Почему же ты вместе с ним не ходишь?
— Не люблю ходить по пивным.
— Любишь лягавнть? — прошипел Крюк, бросил папиросу и схватил Костю за грудь. — Говори правду, ще-нок, или я расколю твою голову пополам! — заорал он.
— Я все сказал, — ответил Костя дрожа, но тут же получил удар в лицо и упал. Опомнившись, он прижался спиной к стене и добавил:- Вас все равно найдут и расстреляют, как негодяев.
— Ты, сопля! — Крюк похабно выругался, опять схватил Костю, но не ударил. — Садись! — Он толкнул Костю на солому, а сам сел в нишу.
Крюк медленно достал из кармана папиросу, закурил и глянул на Виктора так, что тот вылетел из комнаты, будто его выбросили. Костя потирал ушибленную скулу и старался не вздрагивать, мысленно подбадривая себя: «Надо держаться. Не убьет он, нет!»
По выражению лица бандита нельзя было судить — собирается ли он расправиться с Костей или просто хочет поиздеваться? Он спокойно раскуривал папиросу, щурился. Заговорил он неожиданно добродушно и миролюбиво:
— Давай, Костя, не ссориться, ударим по рукам. Ты мальчишка неглупый, сообразительнее и Виктора и Махмуда, и нам ссориться нет никакого смысла. Мы будем командовать щеглятами, они на нас поработают. Хочешь, сейчас поедем и купим тебе велосипед?
— Не нужен мне велосипед, — отказался Костя.
— А чего бы ты хотел?
— Ничего мне не надо.
— И ты не хочешь дружить с Виктором и Махмудом?
— Хочу.
— Другой разговор. Так по рукам?
— Нет. — Костя встал. — Я буду дружить с ними, но без тебя… Ты можешь шагать своей дорогой. Все равно до тюрьмы дошагаешь…
— Но, но! — Крюк вскочил, медленно подошел, схватил Костю за шиворот, швырнул его в каморку и захлопнул дверь. — Посиди, поразмысли. Потом мы еще поговорим, — пообещал он и ушел.
В это утро Михаил, прежде чем ехать в управление, решил заглянуть в отделение, узнать, есть ли какие новости. Он, не торопясь, шел по улице, разглядывая горожан с пристрастием человека, любящего свой город и живущих в нем людей. Он досадовал на неряшливо одетых женщин, хмуро глядел на дворников, плохо подметающих тротуары, и улыбался девушкам, бегущим на фабрики, в простеньких, со вкусом сшитых платьях. Ох, как хотелось Михаилу, чтобы все было вокруг красиво, чтоб из жизни людей навсегда исчезли страдания и муки! Настанет ли время, когда работникам милиции не надо будет ловить воров и урезонивать хулиганов, когда они будут только регулировать движение по городу, наблюдать за чистотой во дворах и на улицах и, может быть, провожать неряшливых мужчин и женщин в ателье, чтобы навести порядок в их одежде.
По тротуарам большей частью шли рабочие. Одни растекались от ворот фабрик и заводов, другие вереницей втягивались в проходные. И Михаилу невольно пришла в голову мысль: рабочие и милицейские работники круглые сутки на посту, им нельзя делать перерыва, иначе может случиться авария.
Дежурный по отделению окликнул задумавшегося Михаила у самого входа. Около стола дежурного сидел старик в тюбетейке, белой рубашке и галошах на босу ногу. У старика — морщинистое лицо и белые волосы, подвижные, веселые и ясные глаза.
— Михаил Анисимович, разберитесь, пожалуйста. Гражданин требует начальства — и все, — пожаловался дежурный. — Я ему говорю: капитана еще нет, рассказывайте мне, а он заладил свое — давай начальника. И ничего я с ним не могу поделать. Вот старший оперуполномоченный, говорите с ним, — обернулся он к старику.
— Совсем несознательный, — махнул рукой в сторону дежурного старик и легко поднялся со стула. — Большое дело большой начальник должен слушать.
Старик осмотрел Михаила веселыми — в красных прожилках — глазами и спросил с недоверием:
— Старший?
— Старший, — улыбнулся Михаил.
— Пойдем, большое дело есть.
Старик быстро семенил по коридору, шлепая галошами, сцепив руки на выпуклом животе. В кабинет он юркнул так ловко, что Михаил еле сдержал смех. Усевшись поудобнее на стуле, старик сразу приступил к делу и посыпал такой скороговоркой, что Михаил с трудом улавливал смысл его речи.
— Зачем много водку пить? Плохой человек, нехорошо живет. Моя квартира — не ресторан. Советский человек должен честно жить, работать, праздник каждый день не устраивать.
В общем, после наводящих вопросов, Михаил, наконец, понял, что у старика снял комнату Петр Крюков* к нему часто заходят его друзья, и они устраивают пьянки. Считая сообщение старика важным, Михаил не стал дожидаться капитана Акрамова.
— Пойдемте в городское управление, отец, — предложил он и добавил:- К большому начальнику.
— Правильно решил, — похвалил старик, вскакивая со стула.
Урманов терпеливо выслушал старика и, вызвав к себе Садыка, сказал:
— Спасибо, отец. Я и сам хотел с вами встретиться. Сегодня к вам приедет сын, вот этот. Зовут его Садыком. Он сам посмотрит ваших квартирантов. Понятно?
Старик глянул на Садыка с удивлением, перевел недоуменный взгляд на подполковника и вдруг засмеялся звонко и заливисто.
— Понял! Ай, хитрый начальник. Пускай приезжает, плов будем делать, тоже праздник устраивать.
Из управления Михаил вернулся скоро, но в отделении в этот день задержался допоздна. Заболели два участковых уполномоченных, накопилось много заявлений от граждан, и ему, по приказанию капитана, с утра до позднего вечера пришлось ходить по дворам. Михаил побывал во многих коллективах, в частных домах, и уже ночью он попал в дом номер семнадцатый. Гражданка Селезнева написала заявление о том, что у соседей десять дней без прописки проживает женщина. Заявление было очень кстати. За час до этого Михаила нашел дежурный и передал приказ Урманова: поинтересоваться гражданином Чубуковым, порасспросить соседей о его образе жизни.
Михаил вошел в маленькую, светлую комнату. На постели лежала женщина лет сорока, рядом с ней сидела седая старушка с миловидным лицом и ласковыми голубыми глазами.
— А вы, молодой человек, присядьте, послушайте нас, пожилых женщин, — попросила старушка, когда Михаил с удивлением узнал, что эта старушка и есть Селезнева, и у нее живет квартирантка. В практике это был редкий случай: гражданка написала заявление на самою себя.
Михаил сел на свободный стул у окна, которое выходило на большой двор, густо заросший диким хмелем. Поглядывая во двор, он слушал горестный рассказ хозяйки квартиры.
У Поляковой отнялись ноги, и она слегла. Пообещался к ней приехать сын, но задержался, и она пока живет у знакомых..
— Я и сама еле хожу, — продолжала старушка. — Человеку помочь надо. Если я пойду хлопотать о прописке, то пока дело сделаю, Марью-то отправлять к другим придется. Да, может, и сама слягу, а за мной некому ухаживать..- старушка повздыхала, вытерла платком губы и продолжала спокойно:- Вот вы и посоветуйте, как нам быть. Это одно дело. А второе — мы хотели спросить вас: почему наш сосед Чубуков живет спокойненько и припеваючи, хотя и занимается, видно, темными делами?
Михаил слушал хитрую старушку и решал — как быть с пропиской? Ему очень не хотелось, чтобы эти женщины вспоминали потом милицию недобрым словом. Вдруг он увидел в окно Крюкова. Парень вышел из соседней квартиры, быстро пересек двор и скрылся.
— Зайду к вашему соседу, — сказал Михаил, поднимаясь. — Потом посоветуемся, как вам быть.
— Сходи, сходи, сынок, посмотри, — посоветовала старушка.
Квартира Чубукова отличалась несуразным нагромождением мебели. Среди комнаты, вокруг квадратного стола, стояли восемь стульев, по стенам — никелированная кровать, шифоньер, диван, кушетка, два кресла, этажерка. На стенах масса картинок, — и в рамках и без рамок; простенькие статуэтки стояли везде, где их можно было поставить. На кушетке лежал Чубуков с перевязанным горлом. Михаила он, видимо, не узнал. На вопросы отвечал с хрипотцой и вкрадчиво.
— Простыл где-то, понимаете ли. Такая досада! На улице жара, а я простыл, видите ли. Вы спрашиваете относительно Поляковой? Обязан я был сообщить, строгость милиции нам известна. Закон — есть закон. Да все некогда. Вообще-то этим делом домком должен заниматься…
Чубуков сейчас был совершенно не тот, каким он выглядел в. отделении. На кушетке лежал рачительный и степенный хозяин, а не забулдыга-пьяница. «Человек с двойным дном», — определил Михаил.
Вернувшись к Селезневой, Михаил спросил, кто такой кудрявый молодой человек, который ходит к соседу.
— Говорит, его дальний родственник, — ответила старушка с усмешкой. — Ведь от моего соседа, батенька мой, доброго слова не добьешься, скрытно живет.
И все же старушка рассказала, какие ребята заходят к соседу, приносят узлы и чемоданы. По описанию Михаил узнал Виктора и Махмуда. Чубуков уходит из дома в плохом костюме, говорят, он торгует на базаре. Пьет много, но вне дома.
Вернувшись в отделение, Михаил позвонил подполковнику.
— Доложите завтра, — сказал подполковник.
— Спасибо, Латып Урманович! — неожиданно воскликнул Михаил.
— Что случилось? — встревожился подполковник.
— У меня назначена очень серьезная встреча… — сказал Михаил, смущенно глядя на трубку. — А время уже позднее…
— С кем, если не секрет?
— С девушкой… — выпалил Михаил и даже схватил трубку обеими руками, словно боялся, что она выпадет из рук.
— О-о! Действительно, серьезная встреча, неотложная, — проговорил с чуть заметной насмешливой интонацией Урманов, и Михаил ясно представил, как подполковник улыбается, и покраснел до ушей. — Тем более придется оперативные дела отложить ради такой радости…
— Сегодня решается моя судьба… — тихо проговорил Михаил.
— О-о! Понимаю и сочувствую, — засмеялся подполковник. — На свадьбе шашлык будет?
— Обязательно. -
— А сухое вино?
— Тоже.
— Самое лучшее?
Подполковник шутил и тянул разговор. Михаил торопливо на все соглашался и нетерпеливо топтался у стола.
— А шашлык по-кавказски приготовим?
— Не сомневайтесь.
— Ну, тогда рад за тебя, — наконец сказал подполковник и опять не положил трубку. — Ты разрешишь мне самому приготовить шашлык?
— Латып Урманович! — воскликнул Михаил. — Все что захотите!
— Вот это щедрость! Таких людей обожаю. Ну, тогда беги, лети, да при встрече с девушкой не забывай друзей…
И Михаил, действительно, вылетел из отделения ракетой. Не считаясь с правилами и своим положением, поймал «левую» машину и попросил шофера гнать на предельной скорости. В сквере он купил букет цветов. Шагая по улице с охапкой роз, он видел, как прохожие посматривают на него с благожелательной улыбкой, и от волнения не замечал струившегося по щекам горячего пота. Он представлял, как войдет в дом, как увидит Надю, и думал: может быть, впервые в собственной квартире она застесняется, смущенно улыбнется или порозовеет. Михаилу очень хотелось видеть ее именно такой — нежной и чувствительной, какой она бывала с ним вне дома. Он знал, что и сам не сдержится, покраснеет. Ну, и пусть! Он сейчас не хотел привычной сдержанности. Пусть видят, что он волнуется, пусть Николай Павлович шутит, сколько ему угодно, от этого будет только теплее и ласковее встреча.
Вот уже виден Надин дом. Но что это? Неужели она сама идет ему навстречу? Она! Среди тысяч девушек он отличил бы ее по походке, в огромной толпе узнал бы ее по одному повороту головы.
Они подошли друг к другу поспешно и остановились в нерешительности. Мимо шли люди, но ни Михаил, ни Надя не замечали их. Михаил держал в руке цветы, он попросту забыл о них. Перед ним была Надя, любимая Надя, с опущенными глазами и руками тонкими и нежными; и эта знакомая прядка волос, спустившаяся возле уха, была на прежнем месте — и такая же коротенькая и пушистая.
— Здравствуй, Надя! — сказал Михаил.
— Здравствуй, Миша! — ответила Надя тихо и сдержанно, таким ласковым голосом, что у Михаила пропали всякие сомнения.
Некоторое время они шли молча, с трепетом переживая свое счастье, смущенно и, пожалуй, удивленно поглядывая друг на друга.
Улица тонула в сумерках, словно опускалась на дно реки. Лихой месяц, сопровождая их, важно плыл между острыми верхушками тополей.
— Это тебе… — спохватился Михаил и протянул букет Наде.
— Мне? — спросила она шепотом.
— Конечно, тебе… Я никому другому не дарил… и не буду дарить…
— Какие они хорошие… — проговорила Надя и спрятала в цветах порозовевшее лицо, а Михаил, боясь, как бы она не споткнулась, подхватил ее под руку.
И опять они шли молча. Михаил перебирал в памяти ласковые слова, но почему-то сейчас они ему показались пустыми и совсем ненужными. Он сильнее прижал руку Нади к себе и почувствовал, как она подалась, прижалась к нему.
Знакомый маленький скверик на углу улиц Зеленой и Советской в этот час был пустынен. Под высокими деревьями уже накопилась темень, и явственно слышалось журчанье неугомонного арыка. Они остановились под деревом. Михаил осторожно и нежно обнял Надю и притянул к себе, и они несмело поцеловались.
— Ты меня любишь… — не то спросил, не то удивился Михаил.
— Да… — выдохнула Надя, глядя на Михаила засветившимися в темноте глазами.
И теперь Михаил обнял Надю порывисто и горячо, словно в отместку за все свои страдания, за все мучения, которые ему пришлось перенести.
— Ой, Мишенька, ты меня раздавишь… — проговорила Надя, сквозь радостный тихий смех.
— И задушу, и задушу, — приговаривал Михаил, продолжая целовать и все сильнее прижимать к себе Надю. — Я так ждал, так мучился.
— И я мучилась…
— Я не знал, что делать…
— И я тоже…
Потом они сидели на скамейке и — говорили, говорили, прерывая разговор поцелуями. Журчал арык, по улице изредка проносились машины, в небе гудел самолет, мигая разноцветными огоньками, но все это было где-то далеко-далеко, и все казалось Михаилу до озноба приятным сном.
— Долго я ждала тебя, Миша, а ты не приходил, — призналась вдруг Надя.
Михаил взял ее мягкие ладони в свои руки. Пальцы ее были такие же холодные, как в тот памятный вечер.
— Как же я мог придти, Надя? Видеть тебя было для меня счастьем и в то же время невыносимым страданьем. Увижу тебя, — и подбежал бы, взглянул в глаза, а как вспомню твои слова — словно водой кто обольет меня…
— Дура я была…
— Почему? Сердцу не прикажешь. А жалости я тоже не хотел. Трудная у меня работа и опасная. Когда побываешь под пулями, то хочется не жалости к себе, хочется, чтобы рядом был хороший внимательный друг, с которым можно разделить радость и побороть страх перед смертью. Да, страх. Не знаю, Надюша, думала ли ты об этом? Если не пришлось, то у тебя еще есть время оценить свой решающий шаг в жизни. Ты ведь будешь моей женой?
Надя ничего не ответила. Михаил почувствовал, как вздрогнули ее пальцы и она плотнее прижалась к его плечу. Он полез в карман, но папирос не обнаружил. Взглянул на часы — уже поздно, магазины закрыты.
— Хочется курить, а папиросы кончились. Как же быть? Ведь я тебя не отпущу до утра, — Михаил засмеялся и сжал надины руки.
— Мне хорошо, — прошептала Надя.
— А утром чуть свет мы заявимся к Николаю Павловичу…
— Ой, так скоро?
— Хочу торопиться!
— Миша! Что ты!.. — Надя отстранилась, потом опять прильнула к нему.
Михаил обнял ее.
— Милая, хорошая ты моя! Не сердись на меня. Я хочу, чтобы ты знала все, знала, какую жизнь я тебе готовлю. И в то же время ты можешь быть уверена: о тебе я буду помнить везде, куда бы ни забросила меня судьба. Мы с тобой будем учиться, я тоже пойду в институт — конечно, вечерний или заочный- и буду продолжать драться со всякой нечистью. Много еще у нас пакости этой… Ты, Надюша, будешь учительницей, будешь воспитывать новое поколение людей, которое, наверняка, доживет до коммунистического общества. Я бы хотел перефразировать знаменитое изречение о войнах: битву за коммунизм выиграют учителя.
— Ты любишь, Миша, преувеличивать, — вздыхая, упрекнула Надя.
— Почему? Я себя тоже в какой-то степени отношу к воспитателям, мне приходится с болью и опасностью сдирать струпья с больных предрассудками людей. Б какой-то степени я расчищаю путь в светлое общество твоим питомцам, милая Надюша. Пусть же вспомнят о нас потомки. Пусть нам с тобой не поставят памятники, но наше время решающих драк, наше с тобой поколение войдет в историю как поколение богатырское, поколение дерзкое: оно не только освоит миллионы гектаров целины, атомную энергию, пробьет путь к звездам, оно передаст следующему поколению все счастье-разбросанное, разодранное по частям — какое можно будет собрать на нашей старушке-земле.
— Ты будешь приходить ко мне в школу и произносить такие зажигательные речи моим ребяткам? — спросила Надя.
— Буду, буду…
Они встали и пошли. Улицы были уже пустынны, деревья застыли в красноватом свете электрических лампочек, и остывающая гладь асфальта поблескивала, как спина только что вынутой из воды огромной рыбины. Тих и причудлив в этот поздний час древний Ташкент, окаймленный темно-зелеными купами деревьев. Над его громадой возвышаются пики заводских труб, от кончиков которых днем и ночью струится дымок. А от многочисленных клумб растекается нежный запах цветов.
— Мы зайдем ко мне, Надюша? Я возьму папиросы, — спросил Михаил.
— Зайдем, — согласилась Надя.
Квартира оказалась закрытой. Михаил открыл дверь запасным ключом, вошел и остановился у порога в недоумении: комната была пуста. Костя всегда сообщал, если собирался на прогулку, допоздна не задерживался.
— Где же Костя? — спросил Михаил. — Ты ведь знаешь, Надюша, что у меня есть братишка…
Он не договорил, затрещал телефонный звонок.
— Это вы, Михаил Анисимович? — раздался в трубке девичий голосок, да такой громкий, что и Надя его хорошо слышала.
— Да, — сказал Михаил.
— Здравствуйте! Скажите, Костя пришел домой?
— Кости, к сожалению, нет. Кто говорит?
— Это я, Вера. Я по автомату звоню. Мы с папой очень волнуемся. Приезжайте скорее к нам, Михаил Анисимович. С Костей, может, случилось что-нибудь…
— Здравствуйте, Вера! В чем дело? Костя не маленький, скоро явится наш гуляка.
— Я его давно жду. Я кое-что знаю, но по телефону не могу рассказывать. А к вам меня папа не пускает… Костю увели эти… — чуть не плача, говорила Вера, — Три часа к телефону бегаю… Приезжайте, пожалуйста, Михаил Анисимович…
— Что случилось с Костей? — Михаил с недоумением и тревогой посмотрел на Надю. Досадуя и на Костю, и на Веру, Михаил постоял, подумал, потом решительно ответил:- Хорошо. Сейчас приеду.
Положив трубку на телефон, он подошел к Наде, обнял ее, поцеловал и сказал:
— Есть подозрение, что Костю увели бандюги. Надо ехать. Вот и начинается наша тревожная жизнь, милая моя Надюша!..
Надя посмотрела Михаилу в лицо и вздрогнула., Только что в глазах Михаила светилась ласка, вспыхивала радость, и вот уже в них строгий блеск и что-то до сих пор незнакомое — какие-то темные тени. «Что же это такое? — растерянно подумала Надя, прижимая руки к груди. — Неужели сейчас для него что-то важнее, ближе меня?» Надя побледнела и гордо вскинула голову. Ей не нужны оправдания, она не хочет слышать объяснений. Но Михаил не собирался ни объясняться, ни оправдываться, он смотрел на нее и ждал ответа, ждал настойчиво и упорно. «А если Косте грозит смерть? — наконец догадалась Надя. — Если над мальчиком издеваются? Как же не броситься на помощь человеку, которому грозит смертельная опасность?»
Надя вдруг ослабла, уронила голову на грудь Михаила и тихо прошептала:
— Иди.
Проводив Надю, Михаил быстро шел к Додоновым. Напряженная дневная работа, встреча с Надей выбили его из равновесия, и он чувствовал, как закипает раздражение, и боялся, что накричит на Веру и ее отца. Пусть Костя и Вера дружат, даже любят друг друга, он не помощник им в этих делах. Многие девушки трусихи, по пустякам могут вообразить бог знает что, но Вера… И Костя достаточно рассудителен, не ввяжется в неприятную историю.
Вера открыла дверь и поспешно провела Михаила в комнату. Владимир Тарасович ждал, сидя за столом. Он поднялся навстречу, озабоченно хмурясь, крепко пожал Михаилу руку и указал на стул.
— Рассказывай, дочка, — попросил он, кладя на стол пачку папирос.
— Я сегодня ездила к тете, она живет за городом, — сразу начала рассказывать Вера. — Выхожу от нее и вижу: идут Костя, Виктор и Махмуд. Я бросилась к ним. Они свернули в переулок — и скрылись. Я побежала до конца переулка — нету. Заглянула в пролом дувала — нету. Постояла, подождала. Они не возвратились. Я было ушла, но потом вернулась и до темноты ждала Костю. Много раз звонила к вам, Михаил Анисимович. Мне ни‹ кто не отвечал. Неужели Костя с ними связался? — Вера вопросительно посмотрела на Михаила и на отца.
Малыши и хозяйка спали в соседней комнате, в доме было тихо.
— Да, — протянул Владимир Тарасович, постукивая по папиросе заскорузлым пальцем. — Подозрительно все это. Не надо бы допускать Костю к шалопаям, парнишка-то очень душевный.
В словах Владимира Тарасовича Михаил почувствовал упрек: вот, мол, взялся воспитывать мальчика, а за ним не смотришь. Михаил и сам понимал — случилось что-то, но очень надеялся на рассудительность Кости.
Вера торопила.
— Надо Костю искать. Поедемте скорее туда, Михаил Анисимович.
Михаил не мог так просто согласиться, он знал, что за Крюком установлено наблюдение и не хотел мешать работникам уголовного розыска. А Вера смотрела умоляюще, с надеждой, и Михаил сказал:
— Хорошо, я еду в отделение и буду принимать меры.
— И я с вами, — заторопилась Вера.
И как Владимир Тарасович и Михаил ее не отговаривали, она настаивала на своем. Отец, конечно, не мог отпустить дочь одну, и они поехали втроем. Их встретил капитан Акрамов.
— Вы правильно поступили, Михаил Анисимович, — сказал он, — не поехали искать Костю без моего согласия. Даже я не могу самостоятельно разрешить это. Мы начнем, я думаю, вот с чего: давайте позвоним Копытову. Виктор должен знать, где находится Костя, и если он дома, то нам поможет.
Капитан набрал номер телефона. Долго не отвечали. Наконец в трубке раздался звонкий голос, и Михаил догадался, что к телефону подошла жена Копытова. Виктор отсутствовал. Это сообщение капитан выслушал хмурясь. Но вот к телефону подскочил Терентий Федорович, — Михаил это очень хорошо представил, — и начался весьма оживленный разговор.
— Я ни в чем не подозреваю вашего сына, — отмахивался капитан, — я только хотел узнать, где находится Костя, который ушел вместе с Виктором. Если вашему сыну разрешается гулять до поздней ночи, то у Кости другой порядок жизни. Товарищ Вязов беспокоится обоснованно, он отвечает за Костю, как за брата. Я тоже человек и не могу быть равнодушным. Во всяком случае, я считаю отсутствие Кости в такое позднее время тревожным явлением. Когда ветер сносит крышу, куда убежишь? Держать надо. Мне ваше беспокойство понятно. Если хотите, приезжайте.
Капитан бросил трубку и сказал:
— Ненормальный человек. Ругается и кричит, как ишак.
Он посмотрел на часы и снова взял трубку. Теперь он докладывал о пропавших пареньках подполковнику Урманову. Ответив на несколько вопросов, капитан спросил:
— Нельзя ли поехать туда и посмотреть, товарищ подполковник? — Но, выслушав ответ, зажал микрофон ладонью и сказал Михаилу:- Видите, подполковник и сам не может разрешить нам ехать. Я предполагаю, что дело тут гораздо серьезнее, чем мы думаем. Сейчас он проконсультируется.
Прошло минут десять. Наконец, подполковник приказал ехать в городское управление
— Вы не боитесь? — спросил капитан Додоновых. — Там не в шашечки играют, возможно столкновение, стрельба…
— Ну так что? — рассердился Владимир Тарасович. — Вы думаете, я на фронте в атаки не ходил или пуль боялся? Я, товарищ капитан, гранатами танки подбивал, а этих паршивцев голыми руками можно брать, если поступать разумно.
— И я не боюсь, — покраснев, заявила Вера.
— Ладно, ладно, — махнул рукой капитан, смущенно улыбнувшись, и направился к выходу.
Оставив Владимира Тарасовича и Веру в машине, капитан с Михаилом вошли в здание городского управления. В кабинете подполковника Урманова сидел Максим Петрович Светов. Майор улыбнулся Михаилу. Но, как только все сели, майор стал серьезным и пододвинулся ближе к столу.
— Откровенно говоря, вы нам с Максимом Петровичем задали трудную задачу, — сказал Урманов Вязову. — Беда в том, что не все в этом деле вскрыто, не все подготовлено к операции. Нам бы очень не хотелось спугивать преступников. Человек в белом костюме, как вы называете Крюкова, по кличке Крюк — мелкая сошка. Если мы его возьмем, то можем спугнуть более крупную рыбу, которая интересует нас особенно. У меня к вам, Михаил Анисимович, будет вопрос: вы уварены в том, что Костя не замешан, не вошел в шайку? Подумайте как следует, прежде чем ответить. Если он замешан, нам нет никакого смысла его искать, если же он честный парень, то ему определенно грозит опасность и тогда надо принимать срочные меры к его спасению, если время не упущено.
— Я уверен, что Костя скорее умрет, Чем согласится Стать преступником, — твердо сказал Михаил.
— Может быть, его запугали?
— Он не из пугливых.
— Можно верить, — Урманов посмотрел на Максима Петровича. — Можно предполагать, что его неродной брат Алексей руками своих людей пожелал с ним расправиться.
— Так же, как он пытается расправиться с Михаилом Анисимовичем, — добавил Максим Петрович.
— Старинов? — удивился Михаил.
— Другой версии пока нет, — ответил Максим Петрович. — Дружки его остались на свободе, да и он теперь гуляет.
— Итак, решено, — громко сказал Урманов, поднимаясь. — Поедем, Михаил, нам каждый хороший человек дорог. А Вера где? — обратился он к капитану.
— В машине, — ответил капитан, — Но там еще ее отец. Не отпускает девушку одну. Можно ему?
— Пусть едет, — разрешил Светов и подошел к телефону. Набрав номер, он сказал:-Всеволод Игнатьевич, докладывает Светов. Я выехал.
Майор повесил трубку, и все вышли из кабинета.
Три «победы» одна за другой шли на предельной скорости по опустевшим уже улицам. Вера сидела в первой машине вместе с Урмановым и Максимом Петровичем. После она рассказывала, как трусила: даже сердце у нее затихло, по всему телу пробегали мурашки.
Михаил сидел рядом с Владимиром Тарасовичем. Старик спокойно курил, глядя в затылок шофера, будто он ехал на завод в ночную смену.
Приехали в восьмое отделение милиции. Из здания вышли начальник отделения и участковый уполномоченный. На вопрос Урманова участковый тотчас ответил:
— Знаю пустой дом. Хозяин давно в Фергану уехал. Кибитку бросил. Никто там не живет.
Поехали опять, захватив с собой начальника отделения и участкового. Остановились под густыми деревьями на довольно широкой улице и пешком направились к переулку. Вера и участковый указывали дорогу. Переулок оказался темным, со множеством поворотов. Шли осторожно, разбившись на группы Вокруг было тихо, даже не лаяли собаки.
У пролома в дувале, когда все убедились, что вокруг никого нет и в пустом дворе не видно движения, Урманов попытался отправить Веру и ее отца к машинам. На Владимир Тарасович неожиданно воспротивился, и подполковник, чтобы не поднимать шума, вынужден был оставить их недалеко от пролома.
Первыми в кибитку направились Михаил и Урманов. Участковый остался у окошка с выбитыми стеклами. Михаил подошел к двери и карманным фонарем осветил комнату. Она была пуста. Увидев еще одну дверь, ведущую в соседнюю комнату, Урманов и Михаил притаились. Вокруг не слышно было ни звука, ни шороха. Через минуту Михаил решительно распахнул ногой и эту дверь, и они увидели маленькую темную каморку. Она тоже была пуста.
Падая, Костя ударился о что-то твердое. В соседней комнате затихли шаги. Ощупав руками предмет, о который стукнулся, Костя догадался, что это разбитый котел, и сел на него. Потер ушибленный локоть и горящую щеку. Тоненькие лучи, проникающие через узкие щели двери, почти не давали света, и в каморке разглядеть что-либо было невозможно.
Пахло сухим куриным пометом и старой заплесневелой пылью. В камышовом потолке попискивали мыши.
Костя мысленно поругал себя: «Доверился, не предусмотрел обмана… Не умеешь соображать, а лезешь в драку. Простофиля!» И тут же задал себе вопрос: «А другой честный человек не так ли поступил бы? Виктор молчал, ему было стыдно. Может быть, он не по своей воле с ними встречается? Скорее всего, не по своей воле. Значит, Виктор не такой уж смелый, каким хочет казаться…»
Только теперь Костя понял, почему Махмуд все время пытался его рассердить: «Он хотел, чтобы я не ехал. Все-таки он хороший, этот Махмуд…»
Что-то поползло по руке. Костя стряхнул насекомое и тут же почувствовал укол в палец. Рука заныла. «Скорпион!»- догадался Костя, холодея от страха, и вскочил. Он стоял, как солдат, по стойке смирно, чувствуя, как немеет рука. Вспомнил: смертельные укусы скорпионов бывают редко, в весенние месяцы. И все же он стоял, пока не оцепенели ноги. Рука повисла плетью, уколотый палец жгло. Стоять уже не было сил, и Костя осторожно сел на котел. Теперь решил: если еще что-либо поползет по ноге или руке, он не пошевелится. Коль скорпиона не трогать, он не уколет жалом. Ежась и вздрагивая, Костя представил, как по полу и стенам бегают эти светло-желтые, с длинными хвостами насекомые и почувствовал, что холодок пополз от пальцев ног к животу, добрался до груди, заморозил сердце. Косте казалось, что в каморке шуршат десятки скорпионов или фаланг, может быть, даже змеи, от которых ему не убежать, не спрятаться.
Преодолевая страх, Костя подошел к двери и ощупал ее, ожидая, что вот-вот наткнется пальцами на скорпиона — и другая рука также онемеет. Шершавые двухдюймовые доски, хотя и рассохлись, но оказались еще крепкими, и для того, чтобы выбить хотя бы одну из них, надо было иметь если не топор, то какую-нибудь тяжелую вещь. У Кости под руками ничего не было. Он прильнул к самой широкой щели — и ничего не увидел, кроме потрескавшейся глиняной стены.
Костя дважды ударил ногой в дверь, надеясь отбить запор. Доски не прогнулись, даже не задрожали, только с потолка посыпалась пыль и стало трудно дышать. В светлых лучиках, проникающих через щели, закружились пыльные вихрики. Костя снова сел и более спокойно стал искать выхода из положения. Дверь не откроешь — это уже ясно. Стену проломать? Нечем. Глиняные стены кибиток бывают не менее метра толщиной, глина со временем так слеживается, что ее и ломом трудно взять. Оставалось одно: обследовать потолок. Обычно в таких кибитках перекладины потолка перекрываются камышом, застилаются толью и сверху смазываются глиной с саманом. Если крышу давно не смазывали, то в каком-нибудь месте слой глины должен быть тонким, и, разобрав камыш, можно крышу проломить. Подумав об этом, Костя несколько приободрился. «Котел очень большой, его не поднимешь, — соображал он. — Может быть, где-то есть от него осколки, которыми можно ковырять глину?»
Костя встал, пошарил вокруг ногой, обошел котел, сковырнул туфлей кучу мусора. Ни осколков котла, ни даже камешков в этой каморке не было. Теперь оставался один вариант: разобрать крышу руками. При этой мысли у Кости сильнее заныла больная рука, и он еле удержался от крика.
А чем он гарантирован от того, что, разбирая камыш, не наткнется здоровой рукой на скорпиона или фалангу? Что он будет делать после второго укуса? Костя даже вспотел, представив себя с онемевшими руками, голодного и уставшего. Кричать? Едва ли кто его услышит — переулок глухой.
Долго Костя сидел, опустив голову на руки, уперев локти в колени. Мысли потекли спокойнее, может быть, от того, что Костя уже устал, или от того, что предстояло несколько часов бездействовать, пока перестанет ныть рука и к ней возвратится чувствительность. Одной рукой начинать работу было бессмысленно. Надо было ждать.
Временами к горлу Кости подступал жесткий комок, который никак нельзя было проглотить. Комок рассасывался сам по себе. Именно здесь Косте показалось, что вся жизнь его проходит как-то по особенному, не как у других ребят, много выпало на долю его тяжелых испытаний. Отец пропал на фронте, мать погибла под бомбежкой, он был ранен, потом попал в воровскую семью — и вот сидит в каморке взаперти, и не известно, выберется отсюда или нет…
Сколько прошло времени, Костя не знал. Тонкие светлые лучи, проникающие сквозь щели, ни о чем не говорили. Посасывало в желудке. Колбаса и хлеб остались в той комнате, выпали из рук, когда Крюк его ударил, Но Костя не жалел о хлебе. Был случай, когда он не ел сутки, хотя хлеб был рядом. Старуха тогда попрекнула его пищей, и Костя упорно отказывался садиться за стол, хотя его и настойчиво приглашали. Не в еде дело. Голод перетерпеть можно несколько дней. Надо выбраться — вот задача.
Раздавшиеся в соседней комнате шаги обрадовали Костю и в то же время испугали. Он вскочил. По шагам можно было судить, что шел один человек. Костя затаился. Звякнула щеколда и дверь приоткрылась. В проеме стоял Махмуд с длинной папиросой в зубах и с толстой бамбуковой тростью в руке.
Пареньку потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и он стоял неподвижно, только дымок папиросы поднимался вверх тонкой струйкой.
Костя весь подобрался, сжал кулаки и даже забыл о больной руке.
— Выходи, — сказал Махмуд и чуть отодвинулся в сторону.
Костя помедлил: сидеть в этой конуре бессмысленно, по и выходить опасно. Что же делать?
— Иди, не бойся. Кроме меня никого нет, — миролюбиво сообщил Махмуд. — Если не веришь, сам посмотри.
Костя шагал твердо, стараясь не дрожать от страха. Махмуд сопел позади. Костя огляделся — никого. Вышли на улицу. Бледный свет луны тускло освещал глиняные заборы, испещренные трещинами, деревья, нависшие над дорогой тяжелыми глыбами. На плоских крышах щетинилась сухая трава.
Махмуд сказал правду: он был один. А, может быть, Крюк где-нибудь их дожидается? «Ну и пусть! — решил Костя. — Пойду и прямо скажу, что он бандит», — и, обернувшись, спросил:
— Ты куда меня ведешь?
— Сам увидишь. На машине поедем, — ответил Махмуд нехотя.
— Где Крюк?
— Далеко.
Ответ Махмуда немного успокоил Костю, и он зашагал смелее. Как ни говори, а вторая встреча с бандитом не прельщала, хотелось чуть-чуть ее отсрочить, чтобы подготовиться, приободрить себя.
Под ногами похрумкивала волглая пыль. Рука уже не болела, и Костя размахивал ею, как здоровой, и нарочно загребал пыль ногами. После душной каморки, спертого и вонючего воздуха, было приятно дышать ароматом яблок и груш, льющимся из садов, смотреть на крапинки звезд.
У поворота Махмуд тронул Костю за руку.
— Обожди. Поговорить надо.
Костя остановился и попытался разглядеть выражение лица Махмуда. В темноте его смуглое лицо казалось еще мрачнее, чем днем. Глаза паренек опустил и некоторое время стоял в нерешительности.
— Я слушаю, — поторопил Костя.
— Ты сердишься на меня, знаю. Плохо я делаю, как шакал, подкрадываюсь… — невнятно заговорил Махмуд простуженным хрипловатым шепотом. — Так товарищи не делают. Ты меня принял хорошо, как друг, а я в гости пригласить, пиалу чаю налить не могу. Ты меня халатом укрываешь, а я тебя в бок толкаю…
Костя ничего не понимал и смотрел на Махмуда с удивлением. «Лепечет парень чепуху…»
— Ты говори яснее, не с похмелья, небось, — сказал Костя.
— Ладно, давай яснее, — заторопился Махмуд. — Если хочешь, иди домой, я скажу-убежал…
— Вон ты о чем!.. — Костя подошел поближе. — Нет, Махмуд, домой я не пойду. Вашу шайку-лейку надо вывести на чистую воду. Ты лучше бы рассказал Михаилу Анисимовичу о делах твоих дружков-бандитов.
— Я боюсь.
— Михаила Анисимовича бояться нечего, он хороший человек, умный, все поймет. Забыл о чем он тебе говорил?
— Не забыл. Не его боюсь. Крюк злой бывает, сам знаешь. Убьет. А Михаил Анисимович хороший, к тебе как брат относится…
— И ты будешь моим братом. Идет?
— Эх, Костя!..
— Ну, поехали. Куда направимся?
— Там пьянка будет, Костя. Зачем едешь?
— Ничего. Подумай как следует, и догадаешься.
Ехали молча, сидя рядом на заднем сиденье такси.
Махмуд продолжал курить и смотрел на мелькающие дома задумчиво, изредка морщась и кусая мундштук папиросы. Машина, проскочив квартала три по центральной улице, завиляла по глухим безлюдным улочкам. Костя и не предполагал, что в Ташкенте еще есть длинные улицы, на которые не выходит ни одно окно- сплошные дувалы прерываются только узенькими калитками с резными дверками. Эти улицы имеют массу неожиданных поворотов и глухих тупичков. Здесь дома частные, с приусадебными участками, обычно садами, именно здесь еще уживаются рядом телевизор и утренний намаз именно в этих тупичках еще кое-где сохранилась паранджа. Костя знал только прямые асфальтированные или мощеные камнем улицы, где дома, как и люди, смотрят на прохожих прямо, где люди живут и трудятся на виду у своих товарищей.
Машина остановилась в зеленом тупичке: дорога сплошь заросла травой, даже не было колеи или следов арбы, огромные густые орешины закрывали тупичок шатром, и здесь с утра до вечера лежала серая тень. Глиняные заборы здесь новые и высокие, калитки особенно узкие. Здесь не чувствовалась духота, не было запаха гари и бензина, в воздухе стоял тонкий аромат спелых плодов.
— Приехали, — сказал Махмуд Косте и сунул шоферу деньги.
Шофер поспешно развернулся и уехал. Махмуд постучал в калитку. Открыл ее седой, краснощекий старик в галошах на босу ногу. Маленькими хитрыми глазами он окинул Костю и, впустив молодых людей, молча, не торопясь, закрыл калитку на крепкий засов.
Двор был квадратный, довольно обширный, более десяти орешин и яблонь росли в беспорядке, в дальнем углу виднелся хауз, рядом стоял тандыр — глиняная печь, в каких пекут лепешки. Окна и двери дома выходили на Г-образную веранду с покрашенными в белый цвет стойками. В одном из светлых окон Костя заметил мелькнувшую женскую фигуру.
Махмуд и Костя прошли в соседний дворик через калитку, спрятанную в зеленом переплете виноградника. Из конуры на них зарычал огромный пес, обросший длинной лохматой шерстью.
Второй двор был поменьше, сплошь засаженный виноградником: полукруглые тоннели начинались от калитки, и к маленькому домику с плоской крышей вела только тропка вдоль дувала. Как ни старался Костя запомнить, где он ехал и шел, ему это плохо удавалось, и он сердился на себя. Махмуд молчал. Костя тоже не проявлял желания говорить. Молча они подошли к домику. У двери стоял Крюк. Он махнул рукой Махмуду и миролюбивым жестом пригласил Костю заходить.
В домике была маленькая передняя и небольшая комната, в которой стояли кровать, стол и десяток новеньких стульев; стены голые, окно завешано байковым одеялом.
— Теперь садись, Костя, — пригласил Крюк, бросая кепку на кровать.
Костя сел к столу. Спокойный тон Крюка уже не мог обмануть его, в том пустом дворе разговор тоже начался мирно, но через минуту закончился бурно, поэтому Костя сжался, следя за каждым движением бандита. Пока по всему было видно, что хозяин квартиры не собирался расправляться с ним. Крюк полез под кровать, открыл чемодан и вытащил оттуда кусок хлеба и полколеса колбасы. Положив продукты на стол, он сказал:
— Ешь, знаю — голодный.
Вначале Костя хотел отказаться, но тут же передумал: чем кончится вся эта история, было неизвестно, и терять силы не следовало. Костя с жадностью набросился на колбасу.
Крюк курил, поглядывая на Костю с каким-то уж очень пристальным вниманием. В его взгляде не было любопытства, он рассматривал паренька, как ученый энтомолог изучает козявку. И от этого спокойного изучающего взгляда постепенно Косте стало не по себе, аппетит у него пропал, и он отодвинул колбасу и хлеб.
В глазах этого злобного человека и во всем облике его не проявлялись сейчас никакие чувства, и трудно было догадаться, какой трюк он выкинет в следующую минуту. Крюка можно было назвать красивым — тонкий нос, маленький рот, неширокие брови, — но на лице его всегда лежала какая-то печать не то равнодушия, не то железного спокойствия, и оно походило на застывшую маску. И даже, когда Крюк заговорил, лицо его не изменилось, не дрогнуло.
— Я выполняю наказ твоего брата Алексея.
Костя сделал протестующее движение, но Крюк остановил его:
— Ты говорить будешь после. Слушай. Эти шалопаи тебя обманули, сказав, что едут на рыбалку. Я просто хотел с тобой поговорить. К сожалению, я не умею церемониться, и наша встреча оказалась не совсем дружеской, не прошла так, как бы мне хотелось. Ты не должен обижаться. Воспитание мое никудышное, сам получил немало оплеух и к другим подхожу таким же манером. Понятно?
— Вполне, — Костя откинулся на спинку стула и стал ждать, что будет дальше.
— Повторяю: я выполняю наказ твоего брата Алексея. Он для меня авторитетный учитель, хотя работать мы вместе не можем, наши характеры не сходятся.
Крюк усмехнулся. — Одним словом, я должен о тебе позаботиться. Парень ты, по рассказам Витьки, упорный и не дурак. Люблю с такими иметь дело. Ты, может быть, думаешь, что я по карманам шарю, магазины обворовываю? Ошибаешься. Для меня эта грязная работа не подходит. Такими делами занимаются те, у кого в мозгу одна извилина и кругозор не шире столовой тарелки. В наш век спутников нельзя жить примитивно, — Крюк опять усмехнулся, а Костя сел прямее: он был, действительно, удивлен. «Значит, они не воры? Чем же они занимаются?» И он решился задать вопрос:
— Чем же тогда вы занимаетесь?
— Пришиваем старые заплатки к новому пальто, — засмеялся Крюк, довольный своим каламбуром. Смех он тут же подавил, словно спохватился. — Вот что, пацан, договоримся лишние вопросы не задавать. Я надеюсь, Алешка научил тебя кое-чему. Расстели вон кошму, и пока поваляйся на полу.
Крюк ушел, закрыв за собой дверь на замок. Костя вздохнул: «Как арестованный!» Сидеть взаперти в чистой комнате гораздо веселее, чем в том закутке, тем более, что на столе лежала колбаса и полбуханки хлеба, и Костя, расстелив кошму, с удовольствием повалился на нее. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления, что пустился в рискованное путешествие. Один вопрос его мучил: где же Витька, и о чем он думает? Костя почему-то до сих пор был уверен, что Виктор поступил с ним гадко не по своей воле.
Полежав немного, Костя незаметно заснул.
Проснулся он от громкого смеха. Открыл глаза, вскочил, но ничего не увидел. В комнате было темно. Дверь распахнулась, кто-то вошел, пошаркал по стене рукой и включил свет. У двери стояли вместе с Крюком Долговязый и его товарищ — в полосатых ярких рубашках и в узких зеленых брюках.
Не обращая внимания на Костю, они выложили на стол кульки, поставили бутылки с водкой. Потом пододвинули к столу все стулья, Крюк принес грубо сколоченную скамейку.
— Таинственно и экзотично! — восхищенно повторял Долговязый.
Его товарищ смотрел исподлобья, не разделяя восторга своего собутыльника.
— Гляди веселей, Джон, — советовал Долговязый.
— Я и так хохочу, — мрачно шутил Джон.
Костя с тревогой и с интересом следил за приготовлениями, лихорадочно соображая: «Долговязый в присутствии Крюка на меня не набросится, побоится. А если возьмутся бить вместе? Что же делать? Бежать? А как?»
В комнату вошел мужчина в тюбетейке, в белых широких штанах, босиком. Пышные усы и скудная бородка как-то не шли к его моложавому лицу. Он принес на подносе фрукты.
— Салям алейкум! — поздоровался он.
— Когда будет плов? — спросил Долговязый.
— Э, скоро, скоро! Надо мал-мал чай пить, один стакан водка пить.
Это был по-прежнему веселый Садык, — хозяйский сын, приехавший погостить. Он готовил плов, напевая песенку, носил поднос, пританцовывая, приговаривая: «Люблю хорошую компанию. Ай, как хорошо водка пить, плов есть».
Садык увидел на полу Костю и изумился:
— Почему мальчик на полу лежит? Ай, нехорошо. Давай, мальчик, яблоки есть, виноград кушать. Хороший виноград.
— А ты водку пьешь? — спросил Долговязый.
— Мал-мал пью, один поллитра, больше не надо.
— Силен! — захохотал Долговязый. — Посоревнуемся.
Но тут в комнату, в сопровождении Махмуда, вошел
человек с бледным лицом. И Долговязый и его друг вскочили, как по команде.
— О! — воскликнул Садык. — Большой начальник пришел. Садись, наш гость будешь, плов есть будешь.
Костя приподнялся на локте и побледнел: он узнал в пришедшем своего неродного брата Алексея.
Провал в дувале зиял в темной пасти пустынного двора выщербленным зубом. Засыхающая урючина походила в темноте на паука, поднявшего кверху многочисленные тонкие лапки и, казалось, эти лапки шевелятся в предсмертной судороге. Так, по крайней мере, выглядел этот злополучный двор в глазах Веры, стоявшей рядом с отцом. Она еле сдерживала слезы.
Урманов облокотился на кромку дувала и надсадно курил. При слабых вспышках папиросы можно было видеть его хмурое и бледное лицо. Все смотрели на подполковника. Он остро чувствовал взгляды присутствую щих — и умоляющие, и требовательные — и думал только о том, чтобы не убить надежду в этих близких ему людях неосторожным словом. Он не мог ответить, где сейчас Костя, а все ждали от него ответа ясного и определенного. Если бы здесь были одни свои сотрудники, он бы особенно не задумывался — мало ли бывает в работе неудач! — но перед ним стояли девушка и пожилой рабочий. Ему стыдно за свое бессилие. И все же только один выход из положения: немедленно ехать в управление и приказать проверить все явочные квартиры Крюка. Конечно, Урманов очень полагался на то, что от Садыка есть хоть какое-нибудь донесение, но об этом говорить нельзя, это была слишком тонкая ниточка, которая могла оборваться в любую минуту.
— Да, боюсь, как бы из этой варки козел не получился, — сказал Владимир Тарасович. Урманов, Светов и Вязов поняли его реплику, как пощечину.
— Поехали в управление, — оттолкнулся Урманов от дувала и пошел по переулку.
Остальные двинулись за ним.
Уже сидя в машине, Михаил попросил разрешение забежать на квартиру.
— На всякий случай, проверить: может, Костя явился, — высказал он предположение.
Урманов помолчал, потом ответил.
— Хорошо. Не задерживайтесь.
Алексей и Костя сидели во дворе на суковатом стволе недавно спиленного засохшего тополя. Алексей обнял за плечи Костю и, дыша водочными парами, с необычайной для него лаской говорил:
— Хочешь со мной ехать, Коська? Из-за тебя я заглянул в эту паршивую дыру. Не знаю почему, за последнее время я забыл своих бесшабашных родителей, а о тебе думал. Почему ты мне приглянулся — черт его знает!.. В душу залез.
Костя поеживался. Оттолкнуться он побаивался, зная необузданный характер Алексея. И сидеть так, в обнимку, было невыносимо.
— Куда же мы поедем? — спросил он, опуская голову, чтобы скрыть горькую усмешку.
— По твоему желанию, любой город выбирай. Для нас с тобой все пути открыты, мы, как птицы вольные, полетим туда, где сердцу будет милее. И заживем мы, два холостяка, богатырями, которым не страшны ни бури, ни циклоны, ни презренье, ни законы. Я становлюсь, дорогой, поэтом, и на жизнь начал смотреть через вогнутое стекло…
— Особенно, когда выпьешь, — вставил Костя.
— Совершенно верно. Говорят же: пьяному море по колено. И все мы хотим забыться, откачнуться от повседневных дрязг и стать выше остальных, смотреть сверху, парить над грешной землей, высматривая добычу. Не дрейфь, Коська, у нас хватит ума, чтобы сделать свое существование сносным, надеюсь, будет перепадать немало и для души. А душе человека не много надо, как сказал один неизвестный поэт: мне бы любви немножко, да хороших папирос. Едем, братишка, едем!
— А если тебя поймают и посадят… Я вместе с тобой должен загорать? — не унимался Костя, теперь уже смело взглядывая в лицо Алексея и не скрывая скептического отношения к многочисленным посулам, к несбыточным мечтам своего не столь уж умного брата, не такого, каким представлял его Костя себе раньше, — а простого фантазера, чистого эгоиста. Костя понимал, что в трудную минуту Алексей не только потащит его за собой в тюрьму, но и, если надо будет, без раздумий и угрызения совести прикончит.
— Пока поймают, мы поживем напропалую, — сказал Алексей, пыхая папиросой и не замечая насмешки в голосе Кости.
— Тебя все равно поймают…
— В этом ты прав: поймают. Я уже не ребенок, чтобы отводить от правды глаза, — вдруг посерьезнел Алексей и снял руку с плеча Кости. — Я предполагаю и, наверное, не ошибаюсь — лейтенант ходит здесь где-то рядом и высматривает удобный момент, чтобы свернуть мне скулу…
— Так ты хочешь меня погубить?
— Не погубить — научить, — Алексей встал. Благодушное настроение, словно смыло водой, он стал прежним, уже знакомым, твердым и жестким, нахальным и беспощадным. Крепко сжатые тонкие губы, красные, волчьи, хищные глаза. — Ты должен продолжать мое дело. Тебе нужна практика. Года два. Ты достойный наследник вымершей когорты великих преступников, тебе я могу доверить мою эстафету, и ты с честью понесешь ее в будущее. А эти все, — он махнул в сторону кибитки, — олухи царя небесного, ослы с длинными ушами.
Костя тоже встал. Ростом он был в два раза ниже Алексея, и все же он вскинул голову и сказал:
— Я имею право сам выбирать.
Алексей помолчал. В темноте он казался особенно огромным и страшным, и у Кости в тревоге сжалось сердце. Он почувствовал себя одиноким и беззащитным. Кто ему здесь поможет? Ни Михаил, ни Вера не знают, где он находится. Из-за соседнего дома выглянул край луны, и двор словно покрылся инеем, под дугами виноградника волнами закачались черные, как смолистый дым, тени. Темное небо походило на дно реки, которое Костя видел, когда открывал в воде глаза. Вокруг была жуткая тишина. Алексей заговорил так глухо и хрипло, что Костя вздрогнул.
— Тебе нравится жить у лейтенанта? Продался? Так я и думал: ты — собачьей породы, щенок. Ты уже привык лизать руки хозяина… Тебя следует придавить, как блоху…
Алексей скрипнул зубами и прислушался. Крюк вполголоса, с трудом выговаривая слова, инстуктировал Виктора и Махмуда:
— Смотрите в оба… Через час я приду сам… Не вздумайте лягавить. Алешка достанет из-под земли!..
Виктор и Махмуд вышли из дома и направились к калитке. Алексей сплюнул. Проходя мимо Кости, Махмуд нагнулся, чтобы зашнуровать туфлю, и прошептал:
— Держись, Костя, я скоро вернусь.
Ничего не понимая, Костя удивленно смотрел в спину уходившего Махмуда. Пареньки скрылись за калиткой.
Еще в начале гулянки, увидев сына хозяина, Махмуд понял, что пришел конец раздольной жизни шайки. Он узнал Садыка.
Разговор за столом шел вяло, один Долговязый пытался рассказывать анекдоты. Его товарищ с ожесточением налегал на плов, будто сутки не ел. Потом начали играть в карты. Крюк часто выходил во двор, он кого-то ждал. Возвращался злой, бледный.
Махмуд водку не пил, выливал под стол, а Виктор старался напропалую. Веснушчатое лицо его раскраснелось.
Изредка в комнату заходил Садык, приносил фрукты или чай. Долговязый приставал к нему, вызывал на соревнование, наливал водки. Садык не отказывался, выпивал водку залпом к немалому удовольствию Долговязого. Садык таким образом угощался уже несколько раз, и Махмуд дивился тому, как крепко держится на ногах работник милиции, не качается, только посмеивается и шутит:
— Давай, гуляй! Надо бочку вина тащить.
Старинов тоже не хмелел, хотя пил много. В карты он играл рассеянно, часто напоминал Крюку о каком-то проигрыше. Крюк со злостью бросал карты на стол.
— Сказал — сегодня сделаю.
Махмуд наблюдал за дружками, и мучительно придумывал повод, чтобы уйти отсюда. И когда Старинов, позвав Костю, вышел во двор, а Крюк предложил ему и Виктору пойти узнать — возвратился ли домой Вязов, он чуть не подскочил на стуле от радости. Виктор встал из-за стола, покачиваясь; и взъерошив пятерней волосы, выпучив глаза, заорал:
— Я с ним расправлюсь! Отца выжил. Мне житья не дает, шпионит, поучает. Какое ему дело до меня? Я сам знаю, что мне делать. Ясно?
— Ясно, — сказал Крюк и махнул рукой. — Идите, Разрешаю расправиться.
— Благодарю, — с трудом проговорил Виктор и решительно направился к двери.
Во втором дворе ребят остановил Садык.
— Далеко шагаем? — спросил он. — Плов не понравился или водки мало?
— Друг! — Виктор подошел к Садыку, обнял его и вдруг всхлипнул. — Эх, друг! Плов хороший. Водки — залейся. Душа у меня горит, понимаешь? Обидно…
— Пойдем, Виктор, — потянул его за рукав Махмуд и сказал Садыку:- Мы скоро вернемся.
Садык внимательно посмотрел на паренька, ничего не сказал и вернулся на суфу, где сидел старик.
Алексей стоял неподвижно. Огонек его папиросы то вспыхивал, то потухал, и слабый свет освещал только крепко сжатые бледные губы. В доме что-то бормотал Долговязый, опьяневший окончательно. Костя сел на бревно и опустил голову на руки. Мысль: «Что же делать?»- сверлила мозг до головной боли. Хотя он выпил совсем немного, его поташнивало. Ему было ясно: Алексея упускать нельзя, он может напасть на Михаила Анисимовича и еще что-либо натворить. «Как же сообщить, что брат здесь, через кого передать?»
Алексей подошел к калитке и приоткрыл ее. Кости приподнялся. В соседнем дворе на суфе мирно беседовали старик-хозяин и его сын. Перед ними стоял чайник и две пиалы. Алексей быстро закрыл калитку и подошел к Косте.
— Ты сиди, — сказал он. — Я пойду, прогуляюсь.
— И я с тобой! — вскочил Костя.
— Это еще зачем?
— Боюсь с ним… Крюк дерется…
— Дерется? — Алексей посмотрел на домик. — Скажи, что я ему голову оторву и в арык заброшу»
— Говорил.
— Говорил? — Алексей потер виски, — Ладно. С этим олухом, действительно, тебе делать нечего. Пошли.
Они перелезли через один забор, потом через другой — и очутились на улице. Запоздало забрехали собаки. Алексей и Костя молча пошли направо, в темноте загребая ногами пухлую пыль. Алексей прихрамывал.
Костя вынул носовой платок и бросил на дорогу.
Ночь была светлая, мостовую ярко освещали электрические лампочки, но стоило человеку зайти за дерево, как он пропадал в густой тени. Виктор то и дело останавливался под деревьями и, прислонившись к стволу, сгорбившись, икал.
— Засунь палец в рот, — советовал Махмуд.
— Иди к черту! — ругался Виктор и опять шагал по тротуару, петляя на вялых ногах и бурча себе под нос:- Я все могу… Он у меня попляшет… Я сам все сделаю…
Махмуд несколько раз пытался утащить Виктора домой, но тот упорно шел на квартиру к Вязову, бормоча угрозы и ругательства. «Хоть бы свалился, что-ли»,- с надеждой думал Махмуд. Еще там, в кибитке, он решил предупредить Вязова и выручить Костю. Не мог он допустить, чтоб с ними случилась беда: Костя хороший товарищ, а Михаил Анисимович приглашал заходить, хотя и знал, что он, Махмуд, связан с отпетыми ребятами. «С Костей интересно, можно книги читать, собирать приемник, а с Виктором только водку пить да хулиганить», — возмущался Махмуд.
Они то сходились и шли рядом, то разбредались в разные стороны. Встречавшиеся горожане обходили их с опаской. Показался дом, в котором жил Вязов, и Махмуд, понимая, что надо предпринять что-то немедленно, схватил Виктора за плечо.
— Ты больше никуда не пойдешь, — сказал он.
— Что?! — закричал Виктор, вырываясь. — Ты мне не указывай! Я сведу сегодня счеты….
— Ты никуда не двинешься, я пойду один, — повторил Махмуд.
— Лягавить захотел? — догадался Виктор к, размахнувшись, хотел ударить, но промахнулся. Я тебя сотру в порошок!..
— Попробуй.
Они налетели друг на друга и, сцепившись, некоторое время стояли на одном месте, покачиваясь. Ноги у Виктора подогнулись, и он начал падать. Махмуд два раза ударил его, и Виктор свалился.
— Будешь здесь лежать? — спросил Махмуд.
— Буду… — жалобно пообещал Виктор.
Махмуд, не задерживаясь, пошел к Вязову. Не успел он отойти и тридцати шагов, как Виктор вскочил и бросился со всех ног в обратную сторону. Махмуд побежал за ним. Потом остановился и махнул рукой — надо было спешить и предупредить Михаила Анисимовича до прихода Крюка.
Лестницу Махмуд пробежал в несколько прыжков и, не переводя дух, нажал на кнопку звонка. Подождал. За дверью было тихо. Нажал еще раз. Никто не отзывался. Стало ясно: Михаила дома нет.
Махмуд выскочил на улицу. Что делать? Бежать в милицию? Ему могут не поверить, да и много пройдет времени. Пока он будет бегать, Крюк встретит Михаила Анисимовича…
На тротуаре показался человек. Махмуд бросился 8 сухой арык й присел за кустарником. «Уже идеч Крюк?»- с испугом подумал он, всматриваясь в приближающего человека. Нет, походка не та. Крюк ходит вразвалку, а этот шагает твердо, как военный. Но почему он идет в тени, прячется? Только когда человек подошел совсем близко, Махмуд узнал в нем Михаила и выскочил из арыка.
Торопясь, перескакивая с одного на другое, Махмуд рассказал о пьянке, о том, как им с Виктором давал задание Крюк, как они с Виктором подрались и тот убежал.
— Костя там? — спросил Михаил.
— Там. Со своим братом.
— Эх, черт! — воскликнул Михаил и приказал:- Бежим!
Приехав в управление, Урманов, не задерживаясь, пошел к начальнику. Положение настолько усложнилось в связи с пропажей Кости, что надо было менять разработанный оперативный план и действовать незамедлительно, не теряя ни часу времени. Досадуя на Михаила, взявшего на воспитание мальчика и не сумевшего держать его в руках, Урманов шагал через две ступеньки, хотя давно дал себе зарок по лестнице ходить медленно.
Полковник встретил его нетерпеливым жестом.
— Садык подал весть. Явился Старинов. У вас, Латып Урманович, все люди наготове?
— Все.
— Очень хорошо. Обстоятельства складываются удачно. Можно взять всю шайку сразу.
— Костя тоже там? — спросил Урманов.
Полковник сунул в стаканчик карандаш и ответил с явным неудовольствием.
— Сейчас это не имеет значения. Если возьмем всех, мальчика найдем потом. Угрожать ему никто не будет.
— Разрешите ехать?
— Нет. Садитесь, — и когда Урманов, недоуменно глядя на начальника, опустился на стул, полковник, нетерпеливо глянув на дверь, сказал:- Обстоятельства усложнились. Где Максим Петрович? Действовать будете вместе. И пока Максим Петрович не закончит свою операцию, вы не начнете. Понимаете, Латып Урманович?
— Ясно.
— В дом семнадцатый послали?
— Чубуков уже взят.
— С прокурором улажено?
— Да.
В кабинет быстро вошел Максим Петрович.
Полковник поднялся и, подавая ему руку, спросил:
— У вас все готово?
— Да. — Максим Петрович обернулся к Урманову. — Поехали, Латып Урманович?
Урманов встал, но не ответил. Поправил шляпу и посмотрел на Максима Петровича.
— Меня все же волнует судьба Кости, — наконец проговорил он.
— Разберемся, Латып Урманович, на месте.
— Правильно. Поезжайте быстрее, — приказал полковник.
Около управления стояло несколько машин. Моторы работали. Подбегая, Михаил увидел у парадного Урманова, разговаривающего с майором Копытовым.
— Не знаю, где бегает ваш Виктор, — отмахивался Урманов. — Зайдите завтра, товарищ майор, видите, мне некогда.
— Возьмите меня, — взмолился майор.
— Садитесь, черт бы вас побрал! — выругался Урманов и пошел к машине.
— Товарищ подполковник, разрешите доложить? — преградил ему дорогу Михаил.
— Скорее.
— Вот Махмуд. Он знает где Костя, Виктор и другие.
— Садитесь в мою машину, — приказал Урманов. Вез сели, и машины тронулись. Урманов обернулся к Михаилу:- Рассказывайте.
Михаил передал все, что услышал от Махмуда.
— Мне все известно, — сказал Урманов, покосился на Махмуда и замолчал.
Машины остановились на узкой кривой улице.
Деревья закрывают небо. Тихо. Темно. Расставляя людей, Урманов не обратил внимания на майора Копытова. Оперативники расходились без шума, без разговоров. Копытов не получил указания и все же, сопя и пыхтя, поплелся вслед за Михаилом. Впереди шли Урманов и Максим Петрович. Шли осторожно.
Вдруг Урманов остановился: на дороге лежал человек. Михаил приподнял голову человека и ахнул.
— Витька! — изумился майор Копытов.
— Ранен? — шопотом спросил Михаил.
Виктор покачал головой. И тут все увидели лужу блевотины, блеснувшую при луне.
— Возьмите его! — кинул через плечо Урманов, досадливо махнув рукой, и пошел дальше.
Двое сотрудников подхватили Виктора под руки и повели к машине. Состояние паренька ни на кого не произвело впечатления, все уже знали, почему он свалился на дороге, только Терентий Федорович подошел к тротуару и бессильный, еле держась на ногах, прислонился к дереву. Постоял минуту и вяло опустился на землю: сердце затихло, перед глазами его поплыли яркие многоцветные круги, затем начали вспыхивать искры. Только здесь, на глухой темной улице, увидев пьяного сына, Терентий Федорович понял, как он ошибался, как глупо упрекал Вязова. Теряя сознание, Терентий Федорович с горечью и ужасом подумал: «Неужто конец?»
Михаил обернулся и увидел падающего майора.
— Помогите, — сказал он идущим позади товарищам.
Максим Петрович и Латып Урманович стояли за углом в темном переулке, где сквозь густую листву деревьев даже не видно было звезд, за пять шагов нельзя было заметить человека. Оба они — и подполковник, и майор — нервничали.
Каждый думал о своем.
Максима Петровича беспокоила одна мысль: «Неужели и на этот раз уйдет?» Работники Комитета государственной безопасности досконально изучили деятельность человека с рыжими усами, поймать же его никак не могли. Хитрый монашек занимался только распространении молитв и связь держал с преступниками, через них распространял свой «товар». Где-то он работа а, жил замкнуто и в той местности, где квартировался, молитвы не распространял.
Урманов часто посматривал на часы со светящимся циферблатом и этим жестом выдавал: вое беспокойство. Внутренне он бушевал. Так хорошо подготовленная операция могла сорваться. Старинов сам влез в капкан, осталось взять его голыми руками, и вот, проходит время, преступник может уйти и натворить бед. Потом опять начнутся поиски, бессонные ночи, — и сколько они будут продолжаться — одному аллаху ведомо.
— Должен он придти, должен! — проговорил Максим Петрович.
Урманов его понял, это был в какой-то степени ответ на вопрос, который мучил их обоих.
Переулок выходил на довольно сносно освещенную улицу с одноэтажными домами, частоколом высоких тополей и горбатой мостовой с многочисленными темными пятнами выбоин. На улице и в переулке, во дворах и домах стояла тишина. И раздавшиеся на улице шаги сразу привлекли внимание. Максим Петрович выглянул из-за угла. По обочине дороги, в тени деревьев, шли двое — в темных рубашках и брюках. Покачивались.
Максим Петрович, сделав знак рукой, пошел навстречу припоздавшим гулякам. Не дойдя шагов пятнадцать, он в изумлении остановился: один из мужчин был не кто иной, как отец Вениамин. Второй мужчина прятал лицо под полями широкополой шляпы.
— Отец Вениамин, какими судьбами вы оказались здесь в такое позднее время? — воскликнул Максим Петрович. — Здравствуйте!
Отец Вениамин тоже остановился, вглядываясь во встречного человека.
— О! — пропел он своим приятным баритоном, приветственно поднимая руку. — Здравствуйте, любитель моих проповедей и кладезь комплиментов. Я-то встретил своего товарища по семинарии, и мы немного причастились, а вы что же здесь прогуливаетесь? Или услаждали ясноокую половину человеческого рода?
— Именно, — засмеялся Максим Петрович, подавая спутнику отца Вениамина руку для знакомства и заглядывая ему в лицо. Ни рыжих усов, ни рыжих бровей. Но продолговатое лицо…
— Воинов, — отрекомендовался мужчина хрипловато и схватил руку Максима Петровича крепкими, как клеш-* ни рака, пальцами.
— Петров, — назвал первую пришедшую на ум фамилию Максим Петрович и ответил на пожатие не менее энергично.
— Ну ладно, Вениамин, я пошел, — сказал мужчина. — Теперь мне недалеко. Дня через два загляну к тебе еще. Спокойной ночи! — и, не дождавшись ответа отца Вениамина, скорым шагом направился дальше.
— Спокойной ночи! — крикнул отец Вениамин, махнул рукой в сторону ушедшего товарища и, с улыбкой сказав: «Забулдыга!», обратился к Максиму Петровичу:- Как поживаете, уважаемый?
— Да как вам сказать… — Максим Петрович, следя за ушедшим мужчиной, почесал затылок левой рукой., Этот невинный жест был любимым сигналом майора для сотрудников.
— Ну и как, нашли вы, что искали? — по-прежнему беззаботно и весело продолжал допрашивать отец Вениамин, сдвигая на затылок шляпу.
Максим Петрович медлил с ответом, следя за мужчиной, назвавшимся Воиновым. Вот он подошел к углу и остановился, медленно поднимая руки вверх. Из тени вышли ему навстречу три сотрудника с пистолетами в руках.
— Как видите, — ответил Максим Петрович, кивнув головой вслед ушедшему Воинову.
Отец Вениамин посмотрел в сторону переулка и опустил в бессилии руки. Вместо добродушной улыбки, на лице его появилось такое неподдельное изумление, что Максим Петрович поспешно спросил:
— Вы давно не видели его?
— Шесть лет, — глухо ответил отец Вениамин, продолжая смотреть в сторону переулка, хотя там уже никого не было.
— Может быть, вы поедете со мной и расскажете об этом человеке все, что знаете? — предложил Максим Петрович.
— С удовольствием. Ах, дьяволово отродье! Неисповедимы пути человеческие. Какою дьявольскою смиренною маскою может прикрываться человек, — продолжал возмущаться отец Вениамин, шагая рядом с Максимом Петровичем и размахивая руками. — Чем больше видит око, тем ярче раскрываются светлые и темные стороны души смертного.
— На этот раз вы оказались менее прозорливым, чем я думал, — заметил Максим Петрович.
— Справедливо. Надеюсь, впредь, господь даст, буду зрячим.
Садык метался от калитки к калитке, возвращался з комнату, в полной темноте садился у окна, выходящего во двор и курил одну папиросу за другой. Хозяин сидел рядом и тяжело вздыхал, изредка говоря: «Ай-яй, плохо, совсем плохо».
Вначале ушли Виктор и Махмуд. Их исчезновение не особенно беспокоило Садыка — мальчишек можно поймать в любое время. Но вот куда-то скрылся Старинов, он не проходил через двор и все же из кибитки исчез. Во втором дворе Садык осмотрел весь виноградник, надеясь, что бандит свалился пьяный. Его нигде не оказалось. Садык заметался. Приказ был ясный: сидеть в доме, играть роль сына хозяина, доносить об увиденном, оперативные меры принимать только в случае самозащиты. Операция была разработана заранее, о прибытии Старинова он доложил, и теперь ему было непонятно, почему не появляется оперативная группа.
— Ничего не понимаю, — сокрушался Садык.
— Дел много, очень много, — старался успокоить парня и себя хозяин, сидевший на одеялах, нахохлившись. — Давай я пойду в сад, посмотрю, куда они прячутся,
— Не надо, подозрение может вызвать, тогда не удержим их. Пойду-ка понесу им винограда.
Садык положил на поднос две большие кисти винограда и пошел в соседний двор, стараясь настроить себя на веселый лад. Подходя к двери кибитки, он закричал весело:
— Почему тихо стало? Кто спит, когда гулять надо? Покачиваясь, он вошел в кибитку. За столом сидел
Долговязый, друг его спал на полу. Ни Старинова, ни Крюка не было.
— Давай виноград… — еле выговорил Долговязый.-. Два подноса принес? Хорошо…
— Конечно, два, — через силу засмеялся Садык. — На, ешь. Свежий, холодный. А куда товарищи девались? Совсем пьяные стали?
— Черт с ними! — выругался Долговязый и протянул руку, прицеливаясь в кисть винограда.
Садык поспешно вернулся к хозяину и сказал:
— Двое самых главных куда-то ушли. Где у вас еще есть выход?
Старик поднялся, взял у порога кетмень.
— Смотреть надо.
Старик пошел на другой двор, покряхтывая, а Садык направился к калитке, намереваясь взглянуть на улицу. Калитка открылась, и во двор вошел Урманов.
— Скорее, товарищ подполковник. Старинов и Крюк где-то спрятались в саду, — доложил Садык.
Урманов, ничего не сказав, заспешил по тропинке за Садыком. За ними шли Михаил, проводник с собакой и еще двое сотрудников. Урманов сам открыл дверь кибитки. Долговязый по-прежнему сидел за столом, уронив голову на руки. Из-под пальцев его вытекал сок раздавленного винограда.
— Разбудите их! — приказал Урманов.
Сотрудники принялись тормошить парней, а Михаил подступил к Садыку:
— Где Костя? Да говори же скорей!
Садык отрывал усы и морщился.
— Были здесь, сам видел. Где спрятались — не знаю.
— Эх, ты! — попрекнул Михаил.
С улицы доносились выстрелы: один, другой, третий. Кто-то закричал, залаяла собака.
Крюка привели под руки, он хромал, белый костюм на нем был весь вымазан глиной.
— Отстреливался, подлец! — сказал капитан, перевязывая платком руку.
— Давай собаку, — закричал появившийся в дверях хозяин дома с кетменем на плече. — Двое в огород пошли. Следы видел.
— Вязов, Садык, проводник Семенов! Живо по следу, — приказал Урманов и повернулся к капитану. — Почему вы сами перевязываете руку? Идите к врачу.
Махмуд сидел на корточках, курил. Зачем его привезли — он не понимал. Он сделал все, что смог и, может быть, с него часть вины будет снята. И все же беспокойные мысли то и дело заставляли поеживаться. «Придется быть свидетелем… Или и меня будут судить? А если дружки разбежались? Отомстят…»
Два сотрудника привели под руки Виктора и положили около арыка возле машины с закрытым кузовом, «В «Черный ворон» не посадили», — отметил про себя Махмуд.
К Виктору подошел врач и начал поливать его голову водой. Виктор замычал.
Майора Копытова принесли на руках и тоже положили на траву недалеко от Махмуда.
— Где врач? — спросил один из сотрудников, тащивший майора.
— Я здесь, — отозвался врач и, подойдя, спросил:- Ранен?
— Нет. Сердце подкачало.
— Быстро в машину! — приказал врач таким резким голосом, что Махмуд вздрогнул. — Включите свет!
Майора затащили в легковую машину, за ним полез врач. Через минуту Махмуд услышал:
— Как вы себя чувствуете, майор?
— Вроде ничего, — слабо ответил Копытов.
Крюк и Долговязый шли сами под конвоем. Крюк шел твердо, Долговязый — раскачивался из стороны в сторону, словно от ветра. Проходя мимо Виктора, Крюк похабно выругался и прорычал:
— Падаль!
— Иди, иди! — подтолкнул его один из конвоиров и добавил насмешливо:- Ничего себе, «дружная» компания. Оставь одних, так горло перегрызут друг другу.
Допросив Крюка, Урманов несколько минут ходил во своему кабинету. От оперативной группы, преследующей Старинова, не было никаких известий. Изворотливый бандит, для поимки которого было проделано столько работы, видимо, ловко заметал следы. Трудно было сейчас сказать, каким образом он почуял опасность и сумел еще до оцепления выскочить из ловушки. Кроме того, теперь было ясно, что он забрал с собой Костю — неизвестно с какой целью. Если он успел выскочить на какую-либо оживленную магистраль, то, может быть, еще много дней придется его ловить.
Окна кабинета уже побелели, наступал рассвет, а на улице еще было тихо. На диване спал Махмуд. Его привели к Урманову последним. С ним разговор произошел странный. Урманов посмотрел на паренька утомленными глазами и сказал:
— А ты домой иди. Завтра явишься в десять часов и все расскажешь.
— Никуда я не пойду, — вдруг воспротивился Махмуд.
— Как так? — опешил Урманов.
— Не пойду.
— Куда же тебя — в тюрьму?
— Хоть в тюрьму, хоть куда. Я дождусь Михаила Анисимовича и Кости.
Впервые Урманову пришлось встретиться с человеком, который не хочет уходить из милиции, просится в тюрьму, и он невольно улыбнулся. Оглядев хмурое лицо паренька, подумав, Урманов показал на диван и сказал:
— Ложись, спи.
Урманов подошел к столу и сел, устало провел ладонью по волосам. Раздался телефонный звонок. Урманов поспешно схватил трубку. Звонил Максим Петрович, не оперативники.
— Доброе утро! — весело поздоровался Максим Петрович бодрым голосом, будто он только что хорошо ВЫ amp;apos; спался.
— Не особенно доброе, — нехотя сказал Урманов, прикрывая глаза.
— Дела идут плохо?
— Старинов ушел с Костей..
— Совсем?
— Пока не известно. Идем по следу.
— Не уйдет, — уверенно сказал Максим Петрович и попросил:-Ты, Латып Урманович, подготовь побыстрее дела Крюкова и Лебедевой. Я их к себе заберу.
— Замешаны?
— Когда верующие убивают, наверняка есть посторонние или потусторонние причины, — повторил свою любимую мысль Максим Петрович и засмеялся.
Максиму Петровичу было чему радоваться, он свое дело сделал. Его веселое настроение больно отозвалось в сердце Урманова: он не завидовал, просто острее почувствовал свою неудачу. Он встал и опять заходил по кабинету, чувствуя, как никотин пощипывает язык.
Увидев осыпавшуюся глину, Михаил перепрыгнул через дувал и очутился amp;apos; на огороде, на грядках помидоров. Беглецы оставили здесь ясный след: там, где они шли, кусты были поломаны, и на земле валялись красные помидоры, кое-где раздавленные. Не мешкая, Михаил побежал. Он слышал, как позади спрыгнул в огород Садык, со вздохами перелезал хозяин дома.
Перепрыгнув следующий дувал, Михаил остановился. На пыльной дороге было много следов, больших и маленьких, и среди них узнать следы Алексея или Кости было невозможно.
Михаил вдруг увидел на дороге платок. Осветив его фонарем, он узнал свой платок, с синими каемочками, который он два дня назад дал Косте. В нем Костя прожег паяльником дырочку.
— Садык! — вполголоса воскликнул Михаил. — Этот платок мой. Будем искать Костю.
Собака, понюхав платок, сразу взяла след и натянула поводок. Михаил и Садык, готовые действовать без промедления, держались недалеко от проводника, зорко всматриваясь в темноту, в лохматые тени кустарников, в проемы дувалов. Долго шли по узким пыльным улицам. Но вот собака вышла на более широкую, освещенную улицу и остановилась у заасфальтированного троту* ара. Проводник дал ей понюхать платок, и она, покружившись на месте, вдруг побежала назад.
— Кружат, — сказал Михаилу Садык.
— Теперь я уверен, что Алексей тащит за собой Костю. Только бы он не успел прикончить паренька, — выдохнул Михаил и сказал проводнику:- Не придерживай собаку, давай бегом.
Собака свернула в первый же переулок, и опять следы повели по узкой дороге, стиснутой дувалами. Над дувалами нависали редкие ветки высоких орешин. На лунном небе четко выделялись верхушки тонкостволых тополей.
Рассвет подкрался незаметно, бледный свет неба, отраженный на железных крышах, стал блекнуть, а запятая месяца теперь плыла в небесном океане, обмытая и чистенькая.
Пробежав небольшую рощицу шелковицы с обрубленными ветками, собака вывела проводника на темно-зеленое клеверное поле. За ним была бахча. Проводник раздавил дыню, и по земле пополз сладкий запах. Дальше был пустырь, заросший полынью и серой колючкой, в конце которого виднелись развалины заброшенной кибитки.
Собака добежала до широкого и глубокого канала и остановилась. Проводник вглядывался в противоположный берег-мокрые следы уже можно было бы различить. Но следов не было. Подошли Михаил и Садык.
— Уплыли? — спросил Садык.
— Надо полагать, — ответил проводник. — Мы можем увидеть, где они вылезли. Берег-то сухой.
Михаил осмотрел откос: беглецы спускались осторожно, и все же на волглой глине хорошо были заметны отпечатки туфель. Один из беглецов поскользнулся и прочертил у самой воды полосу.
— Течение быстрое, против него плыть трудно, далеко не уйдешь, — сказал Михаил. — Поэтому вы идите по
течению, а я все же пройдусь немного в ту сторону.
Садык и проводник с собакой медленно пошли по берегу. Михаил осмотрелся. Метров на сто поблизости не было никаких укрытий, кроме развалин одинокой кибитки и нескольких кустов джиды, росших на берегу. К этим кустам и пошел Михаил, держа наготове пистолет. Но не успел он пройти и нескольких шагов, как услышал неистовый крик Кости:
— Михаил Анисимович! Мы здесь…
Из-за развалин Костя был виден по грудь. Рубашка на нем была мокрая и грязная, волосы прядями спадали на лоб. Бледное лицо и почерневшие губы.
— А, мразь! — раздался из-за развалин хриплый голос, и Михаил увидел поверх головы Кости широкий лоб, страшные белые глаза Старинова и руку с коротким блестящим ножом.
Михаил прицелился. Медлить нельзя, но и стрелять опасно. Надо попасть в эти белые глаза, которые на вершок от головы Кости, или в широкий лоб. Малейшее отклонение — можно убить Костю…
В этот момент Михаил пережил что-то ужасное, что потом не мог восстановить в памяти. Каким-то сумасшедшим напряжением нервов он заставил остановиться сердце, заставил каменно застыть мышцы и только одному пальцу разрешил нажать на курок. Раздался выстрел. Михаил на мгновенье закрыл глаза, а когда открыл их, ни Старинова, ни Кости не было видно.
В несколько прыжков Михаил добежал до развалин и вскочил на груду огромных комков глины. Старинов лежал в яме вверх лицом, с раскинутыми руками. Со лба у него стекала струйка крови, белые глаза с ярок злостью уставились в синее небо. Костя сидел под обрывом, облокотившись на комок глины, и смотрел на Михаила испуганно. Рубашка на спине его покраснела от крови.
Михаил бросился к нему.
— Костя, ты жив?
— Жив, Михаил Анисимович, — неожиданно твердо ответил Костя. — Он меня немного задел. Только испугался я…
— Милый ты мой, братишка… — прошептал Михаил пересохшими губами и почувствовал, как сразу обмякло тело и горячие радостные слезы обожгли глаза.