Margaret Stohl

IDOLS

Copyright © 2014 by Margaret Stohl, Inc.

Я хочу закрыть глаза, но не могу.

Я отказываюсь. Не позволю темноте стать последним, что я увижу.

Поэтому я наблюдаю за тем, как мой мир бешено кружится. В буквальном смысле. Потому что хвост вертолета крутится, и сигналы тревоги завывают, и огни вспыхивают, и невероятно громкий рев нашего падения наполняет мое сердце ужасом.

Не сейчас. Пожалуйста.

Только не так.

Нам нужно разрушить еще двенадцать Икон. Я еще не поняла своей связи с Лукасом, а Ро еще не простил меня за то, что я целовалась не с ним.

Я еще не все закончила.

Но с каждым поворотом каменистая плоскость пустыни под нами становится все ближе. А за окном я только и вижу что мрачный калейдоскоп звезд, Земли, Луны — и все это хаотически смешивается.

Облако дыма заполняет мои легкие. Одной рукой я хватаюсь за Тиму, а другой держусь за ремень, застегнутый поперек моей груди. Я ощущаю грани острого обломка Иконы, лежащего в сумке и прижатого к моим ребрам. Я постоянно чувствую, что он там, вместе с силой, которую он, похоже, передал мне в оставшемся позади Хоуле. Даже в такой момент я не смогла бы об этом забыть, как бы ни старалась.

Это не имеет значения. Больше не имеет.

Ничто не имеет значения.

Вертушка снова ныряет носом вниз, и Ро с Фортисом на передних сиденьях едва не ударяются о стекло. А я сижу сзади, зажатая между Лукасом и Тимой, и мой лоб бьется о спинку сиденья Ро.

— Черт побери! — рычит Фортис.

Я чувствую пальцы Лукаса на своем плече, ощущаю в груди его страх. Брут яростно лает, как будто способен атаковать нашу судьбу и прогнать прочь конец, но на самом деле он просто изо всех сил пытается удержаться на коленях Тимы.

Глупая собака. Глупая судьба.

Глупый, глупый вертолет.

— Держитесь, ребята, посадка может быть немного жестковатой! — кричит Фортис, бросив взгляд через плечо, и неожиданно одаряет нас мрачной улыбкой.

— Мне казалось, ты говорил, что умеешь летать на этой штуковине! — вопит Ро, и я улавливаю вспышки паники и гнева, вырывающиеся из него мощными волнами.

— Хочешь сам попробовать?! — орет в ответ Фортис, слишком занятый тем, чтобы хоть как-то совладать с машиной; больше он не оглядывается.

— Дол… — Лукас находит мою руку и сжимает, переплетя свои пальцы с моими.

Сегодня от него почти не исходит обычного тепла, но я знаю, что оно никуда не пропало, даже в этот момент чувствую его легкие вспышки.

Мы вместе. Лукас и я. Ро. Все мы. И это уже кое-что.

Девчонка-грасс, Горячая Голова, Пуговица, Трусиха.

В ночи, падая с неба на землю, мы, по крайней мере, вместе. По крайней мере, уже кое-что пережили…

Освещенный луной пейзаж, состоящий из иссеченных ветрами камней и каньонов, вертится вокруг нас, и я гадаю, конец ли это. И кто же нас найдет.

Если вообще найдут.

Теперь наши кресла бешено трясутся. Даже стекла в окнах стучат, как зубы. Тима, закрыв глаза, с силой цепляется за меня. Ее страх ударяет меня с такой силой, что почти обжигает.

Но прикосновение рождает в моей голове некую новую идею.

— Тима, нам нужно, чтобы ты…

Я быстро роюсь в памяти, вижу Тиму рядом с Иконой, вспоминаю, как она использовала свой страх, чтобы укрыть Лукаса от взрыва.

И мысленно тянусь к ней.

Попытайся. Всего лишь попытайся.

Глаза Тимы внезапно распахиваются. Она пристально смотрит на свои ужасные татуировки, на цветные стежки и орнаменты на своей руке. И крепче обнимает Брута.

Еще крепче.

Я надеюсь, что она сможет это сделать. Уж очень быстро мы падаем.

— Бесполезно! Ты не заставишь лететь птицу со сломанными крыльями! — кричит Фортис. — Держитесь, детки… Найдите себе бога и…

Молитесь.

Молись, думаю я, когда мы ударяемся о стену каньона.

Я молюсь, думаю я, слыша бешеный грохот металла и камней.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды. Хоул. Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды. Хоул. Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды. Хоул.

Я мысленно повторяю это — единственную молитву, которой на самом деле научил меня падре.

Я молюсь, чувствуя нарастающий жар разливающегося вокруг пламени.

Я молюсь, закрывая глаза перед вспышкой — настолько яркой, что свет обжигает даже сквозь закрытые веки, тонкие, как луковая шелуха, как бумага.

Я молюсь, проваливаясь в тишину.

Найди себе бога…

Но я не знаю никакого бога. Я знаю только некую девушку…

Поэтому я сжимаю ее руку, когда вертушка грохается на землю в огненном вихре.

Я лежу лицом вниз в грязи. Чувствую ее вкус. Грязь, и кровь, и зубы, болтающиеся во рту, как зерна в сухом кукурузном початке. Каждая косточка моего тела болит, но я жива. Когда умер, не ощущаешь боли.

Чьи-то руки переворачивают меня, ощупывают мое тело, мои ноги.

— Нет, не передвигайте ее. У нее шок.

Фортис.

Перед моими глазами в темноте возникает путаница светлых волос, и я чувствую знакомое тепло, что проливается на меня, когда чья-то ладонь касается моего лица.

— Дол? Ты меня слышишь?

Лукас.

Я шевелю губами, пытаясь произнести некое слово. Оказывается, сделать это куда труднее, чем мне помнится.

— Тима… — наконец хриплю я.

Лукас улыбается, глядя на меня сверху вниз:

— С Тимой все в порядке. Она пока без сознания, но все будет хорошо.

Я поворачиваю голову и вижу Тиму, лежащую в грязи рядом со мной. Тиму, ее тощего пса, кактусы и звезды. И ничего больше.

Брут повизгивает, скулит, облизывая татуированную руку девушки, которая кажется залитой кровью.

— Хорошо? Ты этого не знаешь, — звучит в темноте чей-то голос.

Ро.

Теперь я вижу, что он стоит по другую сторону от Лукаса, подбрасывая в костер сухие шары перекати-поля. Ро ощущается не просто как теплый… не для меня. Он внутренне горит. Я бы его где угодно почувствовала.

Лукас растирает мои ладони.

— Но я действительно это знаю. — Он оглядывается через плечо. — Потому что, если бы с Тимой не было все в порядке, мы все были бы уже мертвы. Как ты думаешь, кто смягчил наше падение?

Тима. Должно быть, это сработало. Должно быть, она это сделала.

Я наконец вспоминаю яркий голубой свет, вспыхнувший вокруг Тимы как раз в тот момент, когда мы упали на землю. Потом отчаянный удар, жар взорвавшейся вертушки — и больше ничего.

Я с трудом сажусь. Не знаю, как здесь очутились, но мы уже вдали от места катастрофы. Я вижу лишь черный дым в стороне. И даже здесь чувствую запах.

Кашляю, стараясь избавиться от него.

Лукас передвигает меня, и вот я уже прислоняюсь спиной к какому-то камню. Через секунду рядом со мной оказывается Ро, прижимает к моим губам жестянку. Вода катится по моему горлу, и оно сжимается от холода.

Я не в силах отвести взгляд от горящей вертушки. От металлического каркаса, который был нашим единственным шансом сбежать от симпов и очутиться в безопасности, а теперь охвачен огнем, как и все остальное. И тут…

ПОППОППОППОП…

Длинная очередь быстрых коротких звуков застает меня врасплох. Это похоже на выстрелы, но такое невозможно. Только не здесь.

— Что это было?

Фортис вздыхает где-то в темноте неподалеку от меня.

— Фейерверк, милая. Это наши боеприпасы горят вместе с нашей птичкой.

Он уходит в сторону огня.

ПОППОППОППОП.

Вот и все, думаю я. Наши мечты прожить еще один день лопаются, как пузыри. Как кукурузные зерна на горячей сковородке в очаге Биггера.

ПОППОППОП…

Исчезло, исчезло, исчезло, думаю я. Исчезли шансы преуспеть в нашей невозможной миссии — избавить мир от двенадцати остальных Икон.

ПОППОП…

Догорает наша надежда добраться до следующей Иконы… не говоря о том, чтобы ее разрушить.

ПОП…

Я стараюсь больше ни о чем не думать. Уж слишком все мрачно. Я просто наблюдаю. Пламя могло бы взметнуться выше деревьев, если бы здесь были какие-нибудь деревья. Но все, что я вижу, кроме огня, если не считать нас пятерых, — это пространство пустыни, которое постепенно поднимается и переходит в камни, холмы, горы… Неровное пространство неопрятных кустов и сланца.

И ничего похожего на жизнь, будто мы приземлились на кладбище самой Земли.

Я содрогаюсь, когда Фортис возвращается от светящегося места катастрофы, волоча два обгоревших мешка. Его рваная куртка болтается за спиной, как некое изувеченное животное.

— Где мы? — спрашиваю я.

Ро хлопается на землю возле меня:

— Не знаю. Да мне и наплевать. Док?

— Связи так и нет, — вздыхает Лукас. — С того времени, как мы оторвались от земли.

— И что нам делать? — громко спрашивает Ро, а Фортис лишь качает головой, бросая мешки рядом с нами.

— Почти ничего не уцелело. Вот, немного пива и гороха. Не назовешь настоящей едой. Воды и вовсе почти нет. Я бы сказал, что мы сможем протянуть пару дней, от силы три. — Фортис постукивает по своему браслету, но я слышу только треск статического электричества.

Лукас подбрасывает в костер какую-то ветку:

— Что ж, ладно. Пара дней. Должно же быть где-нибудь здесь что-то. Или кто-то.

— Кто знает, есть ли у нас даже столько времени? — Я смотрю на Лукаса. — Мы чуть не попали в засаду в Неллисе… А теперь еще и это? Симпы вернут нас в тюрьму еще до того, как мы позволим себе роскошь умереть от голода.

— Может быть, где-нибудь здесь есть лагерь грассов?

Да, произносит это Ро, но думаем мы все именно об этом.

Только его нет.

Ничего здесь нет. Мы это знали, когда покидали базу в Неллисе… когда на нас напали симпы и нам было плевать, где именно мы приземлимся. Но нам следовало об этом подумать, потому что теперь мы вот в таком месте.

И мы здесь застряли.

Ро предпринимает новую попытку:

— Мы не можем просто сидеть на месте и ждать смерти. Только не после того, что сделали с Иконой в Хоуле. Мы дали шанс всем тем людям — и самим себе. Если мы теперь им не воспользуемся, кто сделает это за нас? И что тогда будет?

Мы все знаем ответ на этот вопрос. Лорды уничтожат наших людей, а симпы будут смеяться.

Ро поворачивается к Фортису:

— Должен быть какой-то выход. Может, здесь есть застава мерков? Геологическая станция? Хоть что-нибудь?

Ро не желает сдаваться. Он почти вдохновлен.

И абсолютно безумен.

— Это все твой воинственный дух, — говорит Фортис, хлопая Ро по спине. — А это — мой воинственный дух.

Он достает свою фляжку и ставит ее на землю около меня. «Вот это и есть его настоящий ответ», — думаю я.

— Ро прав. Мы не можем сдаться. — Я смотрю на Фортиса. — Не теперь. Не после всего.

Не после Посольства. Хоула. Иконы. Пустыни. Неллиса.

Фортис хлопает меня по ноге, и я морщусь.

— Сдаться, Грасси? Да мы еще только начинаем. Не надо раньше времени меня хоронить, милая. Я слишком молод и слишком хорош собой, чтобы умирать.

От огня по его лицу прыгают тени, скрывая глаза, гротескно подчеркивая щетину и впалые щеки. И в этот момент он выглядит как некая злобная кукла из детских ночных кошмаров.

И почти не похож на человека.

— Знаешь, совсем ты не хорош собой, — говорю я, все еще ощущая, что мое горло забито пылью.

Фортис смеется, хотя его смех больше похож на лай, и снова прячет фляжку в карман.

— Ну, это моя мамуля так говорила.

Когда он обнимает меня за плечи, я лишь вздрагиваю.

Потом стонет, приходя в себя, Тима. Я сжимаю ее руку и думаю только о том, что необходимо выжить.

Сон приносит лишь кошмары. Просыпаясь, я возвращаюсь к сознательному состоянию так же внезапно и так же тревожно, как и выходила из него.

Сев, я сразу хочу бежать. Задыхаюсь, жадно глотая холодный воздух. Мое сердце сильно колотится, и каждый его удар — вопрос.

Где я? Мы в безопасности? Мы все еще свободны?

Я снова ложусь на бок, уставившись в растущие тени в зарослях сухих кустов пустыни передо мной.

Нет симпов. Нет кораблей. Нет Лордов. Ничего такого я не видела всю последнюю неделю.

Я изучаю ландшафт, словно некие часы, и пытаюсь восстановить дыхание. Длинные тени указывают, что скоро стемнеет, а это значит пора вставать и двигаться дальше. Земля вокруг приобретает все более странный вид, почти инопланетный, когда мы в темноте переползаем от одного камня к другому. Мы делаем все, чтобы избежать симпов, прочесывающих пустыню, ищущих нас.

Мы теперь спим днем и движемся ночью — с того самого момента, как наша вертушка потерпела крушение.

Но мы, по крайней мере, установили связь с Доком с помощью наших браслетов благодаря реле связи, которое Фортис сумел-таки спасти при падении вертолета. Док помогает нам избежать встречи с патрулями и, мы надеемся, приближаться к некоему безопасному месту. Он отслеживает дислокацию патрулей с момента крушения. Да, нас ищут, ищут везде, но пока что не нашли.

ОНИ. Посольства. Лорды. Почти не имеет значения, кто именно, больше не имеет. Они найдут нас, кем бы ни оказались в итоге.

Это всего лишь вопрос времени.

Чем дольше мы блуждаем по пустыне — открытые всем стихиям и представляющие собой цель для Посольства, — тем сильнее мое сердце стискивает отчаяние.

Отчаяние от осознания мрачной правды: там, позади, в Хоуле, который когда-то был Лос-Анджелесом, даже и без Иконы Посольство, судя по всему, по-прежнему обладает всей властью и всем оружием.

Мрачная правда состоит и в другом. Как мы узнали во время нашей слишком короткой остановки в Неллисе, полковник Каталлус со всей яростью обрушился на жителей города, а стройки продолжаются как ни в чем не бывало.

Я смотрю туда, где напротив меня сидит Лукас, прижавшись к выступу красного камня; он в одной рубашке. Мне требуется мгновение-другое, чтобы сообразить: Лукас набросил на меня свою рваную форменную куртку, а заодно и свое одеяло.

Он улыбается, почти застенчиво, и я смягчаюсь, видя его посиневшие губы.

Не знаю, почему я не могу просто сказать то, что я думаю, что я благодарна за его заботу… Что когда я вижу его губы, мне хочется их целовать, хочется целовать Лукаса, но поскольку мы никогда не остаемся наедине, я не осмеливаюсь.

Мой пустой желудок громко урчит, когда я поворачиваюсь, чтобы проверить, кто еще рядом, на тот случай, если ошибаюсь. Но я не ошибаюсь: чуть в стороне похрапывает Фортис, под грудой сухих веток, которые, впрочем, не могут скрыть его шерстяные красные носки — они торчат вверх, как уши вязаного кролика. Рядом притулилась Тима, вся перепачканная пылью и почти не занимающая места, потому что свернулась в аккуратный клубок рук и ног, как некое компактное военное снаряжение. Брут пристроился в изгибе ее колен, и храпит он так громко, что его можно скорее принять за сына Фортиса, чем за собаку Тимы. Ро, как обычно, нигде не видно, но он и не устраивался спать рядом ни разу после того, как мы покинули миссию.

Он не желает приближаться к Лукасу.

Ко мне.

Все станет гораздо проще для всех нас, говорит Фортис, когда мы найдем дорогу туда, куда направляемся.

Идиллия — так называет это место Фортис. «Я нашел ее с помощью Дока. База грассов. Единственный лагерь в этих местах».

Я была смущена, когда он впервые об этом заговорил.

— Идиллия? Но почему они назвали так свой лагерь?

— Потому что это рай, милая. Место, где Иконы не в состоянии причинить нам вред, а Лорды не могут летать.

— Ты имеешь в виду какое-то местечко над радугой? Как в старых сказках?

— Я имею в виду нечто под горой. Как в старых военных руководствах.

Но я все равно не понимаю, как он предполагает найти некую базу бунтовщиков-грассов, если ее даже Посольство обнаружить не может. И мне трудно поверить в существование безопасного места. Места, где мы сумеем разработать стратегию нашего сражения с Домом Лордов.

Но плана получше ни у кого из нас нет. Или еды получше. Или просто достаточного количества воды. Или другого способа выбраться отсюда.

И потому мы, как хорошие солдаты, в которых быстро превращаемся, движемся в сторону гор.

— Дол?

Я подскакиваю на месте, когда Лукас касается моего плеча, выдернув меня из размышлений о горах и солдатах. Он кивает в сторону ближайшего холма. Длинные волосы падают ему на лицо, их кончики завиваются.

— Идем, Дол. У меня есть кое-что для тебя.

Вид его отросшей шевелюры заставляет меня осознать, как давно никто из нас не совершал таких обычных действий, как, например, стрижка. И еще лицо Лукаса теперь украшает красная рана на лбу, она тянется над глазами, как лишняя бровь, — это память о крушении, так же как синяки на моем лице, распухшая лодыжка Тимы и сломанное ребро Ро.

Так же как наши пустые животы, ноющие от голода.

Но несмотря ни на что, он все равно ошеломляюще красив, этот Лукас Амаре.

— Кое-что для меня?

Он застал меня врасплох, я растеряна, но Лукас предлагает мне руку — и я берусь за нее, поднимаюсь и иду за ним. В ту самую секунду, когда я прикасаюсь к Лукасу, я чувствую тепло. Оно возникает оттого, что сердце Лукаса бьется в такт с моим.

Неужели и все ощущают то же? Он мог бы их заставить, если бы захотел. Уж это-то я знаю.

Но есть ли в этом нечто большее, нечто лишь для одной меня?

Я стою рядом, удерживая его руку на долю мгновения дольше, чем то необходимо. Чувствую, что краснею, и отворачиваюсь, внезапно испытывая благодарность к тускнеющему свету.

Все это так странно. Я хочу сказать, я странная. То, какой я стала. Как воображаемый поцелуй может ощущаться как самый настоящий.

Тот единственный идеальный, возвышенный, украденный поцелуй, там, в миссии… В тот день, когда мы были так близки к тому, чтобы связать себя друг с другом, сердце к сердцу, рука к руке…

Вздрагивая от воспоминаний, я потуже натягиваю на себя все, что на мне есть. И все равно мои щеки снова розовеют, когда я иду следом за Лукасом вверх по извилистой тропе, что уводит от пересохшего речного русла, у которого мы разбили лагерь, если это можно так назвать, все выше и выше, к вершине каменистого холма, возвышающегося над потемневшей пустыней. Красный гравий пейзажа испещрен странными, почти неземными на вид фигурами, — это ветер высек из породы нечто похожее на жизнь. «Уж, наверное, это место не назвали бы просто так Долиной гоблинов». Я как наяву слышу голос Фортиса, когда смотрю со склона на камни.

Потом я слышу знакомое потрескивание браслета Лукаса и сразу за ним такой знакомый голос Дока:

— Лукас? Мне показалось, я теряю твой сигнал.

Я останавливаюсь. Лукас подносит палец к губам и тут же делает знак идти дальше.

Голос Дока отдается эхом от камней.

— Это не оптимально, как ты и сам понимаешь, я уверен. Вы должны оставаться вместе. Могу я тебе напомнить, что двенадцать Икон продолжают функционировать в полную силу? Может быть, ты забыл, что не существует никакого известного оружия, за исключением вас четверых и ваших особых способностей, которые могли бы причинить им хотя бы небольшие повреж…

— Parce metu, Док, — с усмешкой перебивает его Лукас.

Он минует очередной подъем тропы, таща меня за собой.

— Освободись от страха? — переводит Док. — Но я не умею бояться. Это не заложено в мои параметры. Я просто отмечаю, что ты, похоже, не помнишь: завершение неотложной задачи требует от вас всех защищать друг друга, пока вы не окажетесь в безопасности.

— Я за ней присмотрю, Док. Ты не беспокойся, — говорит Лукас, сжимая мою ладонь.

— Я также опасаюсь, что ты, судя по всему, приближаешься к границе зоны связи, которую обеспечивает реле-транслятор Фортиса. В разговорном языке есть выражение: «С глаз долой, из сердца вон».

— А это и вправду так? — поддразнивает Дока Лукас, подмигивая мне.

— Разумеется. Хотя в моем случае звучит слегка иронично, — продолжает Док, с легкостью углубляясь в лингвистику. — То есть если помнить, что я не имею ни глаз, ни сердца, о которых стоило бы говорить. Поэтому эта фраза скорее должна была бы звучать так: «Прочь из зоны связи, прочь из зоны досту…»

Лукас отвечает тем, что просто выключает свой браслет одним движением пальца.

— Вне зоны связи, — усмехается он. Потом, немножко подумав, снимает браслет и вешает его на кривой кактус, что стоит у самой тропы. — Прости, Док.

Я качаю головой:

— Ох, зачем ты так? Он же добра желает.

Лукас с улыбкой шагает дальше, держа меня за руку.

Я не могу не улыбнуться ему в ответ.

— И кстати, что, если он прав? Если Фортис проснется и не найдет нас, он взбесится. Мы ведь не должны покидать лагерь, помнишь? Это слишком опасно.

Я и сама себя гадко чувствую, произнося это.

— Может, это как раз я опасен, — снова подмигивает Лукас.

— Ты? — Я делаю большие глаза, и он тяжко вздыхает:

— Да успокойся ты, Дол! Док нас простит. Мы ведь ненадолго ушли, а три человека — это уже толпа. Да и в любом случае мы почти пришли.

Лукас резко останавливается и с силой тянет меня к себе. Я выпрямляюсь и залезаю на какой-то камень, чтобы стать вровень с Лукасом. Позволяю себе почувствовать тяжесть его сильных рук, легших мне на плечи.

— Я хотел это сделать с тех самых пор, как мы ушли из миссии. — Лукас прижимается лицом к моей шее.

Я морщусь, когда он ударяется о мой подбородок, а потом улыбаюсь, потому что тоже этого хотела, и целую его в макушку.

— И все же ты позволил такой мелочи, как падение с неба, остановить тебя?

Лукас смеется:

— В следующий раз не позволю.

И я тоже.

И в это самое мгновение, наплевав на Лордов и прочее, я чувствую себя самой счастливой девушкой в мире.

Я соскакиваю с камня и прячу лицо на груди Лукаса. Меня охватывает чувство защищенности, и на какое-то мгновение я притворяюсь, что так оно и есть.

— Знаешь, иной раз мне кажется, что четверо Детей Икон — это в два раза больше, чем нужно, — говорит Лукас. — По крайней мере, на этой неделе точно так.

Я поднимаю голову и смотрю на него:

— А ты никогда не думал о том, что таких, как мы, может быть и больше? Не четверо?

Мои собственные слова кажутся мне глупыми в тот самый момент, когда я их произношу.

— Нет, — отвечает Лукас. — Но я постоянно думаю о том, что происходит в голове той, которая сейчас стоит прямо передо мной.

— Вот это. — Я снова прижимаюсь лбом к его груди.

— Вот как…

Он говорит очень тихо, я почти не слышу его. Я смотрю вперед, вижу, как садится солнце, и это такой же прекрасный закат, как все виденные мной прежде, даже в миссии.

Нет, этот прекраснее. Этот самый прекрасный из всех.

От самого холма и до горизонта тянется пространство неумолимых камней, и сухих кустов, и щебня, пересеченное длинными тенями, пурпурно-синими, растворяющимися в сухой красной почве пустыни. Я вижу изогнутую линию горизонта, и меня вдруг на мгновение пронзает странное чувство: будто я стою на вращающемся шаре, несущемся сквозь пространство.

Наша планета. Наша Земля. Это ошеломляет.

«Все через минуту исчезнет, — думаю я, — и закат, и это ощущение. Но пока что и этого достаточно».

Одно только верно в этой Вселенной, где все остальное неправильно.

Я улыбаюсь, откинув голову, чтобы заглянуть в лицо Лукасу:

— Это совершенство.

— Тебе нравится? Я нарочно для тебя сотворил. — Лукас улыбается. Он выглядит почти смущенным. — Это подарок.

— Вот как? — Я смеюсь. — Тогда я сохраню его навсегда.

— Отлично, — усмехается Лукас. — Держись за это. И припрячь так, чтобы не потерять.

— Припрячу, — обещаю я.

— Ты прекрасна, — шепчет Лукас.

— Замолчи, — шепчу я в ответ, поддразнивая его. — Вот это все — да, прекрасно.

Эти слова — чистая правда. Закат — закат Лукаса, а теперь и мой — невероятно, поразительно красив. И это значит, что мы должны будем сотворить его еще раз.

Потому что мы живы.

Но пока что с нас должно быть довольно.

Солнце медленно опускается к горизонту. Лукас кивает, шепча мне в ухо:

— Видишь? Вот так все и происходит. Сейчас солнце скроется, но оно всегда появляется снова.

— В самом деле? — Я улыбаюсь, вскинув брови.

— В самом деле. — Лукас тоже улыбается. — Верь в это. — Он целует меня в щеку, осторожно, стараясь не задеть синяков. — И даже когда ты не можешь его видеть, оно все равно где-то там, на другой стороне мира, и готово вернуться к нам. — Теперь он целует меня в другую щеку, так нежно, что я вздрагиваю. А потом в шею. — Все станет гораздо лучше. — А потом в ухо. — Все уже хорошо.

Теплая волна, которая и есть Лукас, подхватывает меня, и я не могу с ней бороться. Я подношу ему свои дары, и он их принимает. Вот что он принес в наш мир — это чувство. И распространяет его на каждого, с кем встречается, делится им.

Я сдаюсь.

Любовь.

Дар Лукаса успокаивает его так же, как и меня, и я позволяю себе ощутить его, принять его.

Я выбрасываю из головы все ненужные мысли. О том, что мы заблудились, что не видим впереди никакой помощи, что за нами охотятся в этой пустыне, что у нас нет никакого плана на тот счет, как сокрушить другую Икону.

Мне хочется, чтобы на этот раз Док оказался прав, что можно хотя бы на время забыть о том, что ждет нас впереди.

Но каким-то образом в этот самый момент Лукас совершает невозможное. Я чувствую, как он расслабляется, позволяя солнцу согревать его тело, хотя солнце и готово уже исчезнуть.

Наслаждайся этим, пока оно есть, радуйся тому малому, что имеешь.

Закат, исходящий от Лукаса, означает все сразу.

Я поднимаю лицо навстречу последним каплям этого общего тепла, навстречу Лукасу и солнцу.

— Надеюсь, ты прав.

— Так и есть. — Он снова касается моей щеки, его голос становится низким, настойчивым. — Дол…

«Ты нужна мне».

Он не осмеливается произнести эти слова, но я их чувствую. Они для меня так же реальны, как холодный ночной ветер, коснувшийся моего лица.

Я нужна ему, как пища и вода. Как солнечный свет и дождь. Как…

Как я и Ро привыкли нуждаться друг в друге.

Я прогоняю эту мысль и наклоняюсь к Лукасу. Он обхватывает мое лицо ладонями, крепко его сжимает, будто я так же тверда, как красные камни пустыни, что окружает нас. Надежная, крепкая вещь. Неоспоримый факт или вечная истина.

Я взглядом прошу разрешения стать ближе к нему. Ближе, чем это возможно физически.

Лукас кивает, и я проникаю в него, ища некий особый момент, некую точку. Я нахожу ее — ярко горящую в его сознании — и, когда мысленно тянусь к ней, в одно мгновение оказываюсь в той пещере, где мы встретились впервые.

Но на этот раз я — Лукас. На этот раз я вижу нас — нашу историю — его глазами.

Я не могу отчетливо разобрать детали, но ощущение настолько сильное, что я едва не падаю на колени. Я вижу тот момент, когда он впервые увидел меня и испытал потрясение, а потом его захлестнуло теплом.

Чувствую взрыв крайнего любопытства, изумления и влечения.

Это наш общий океан.

Я просто не знаю, как еще можно это назвать.

Я давно уже хотела проникнуть туда, но лишь сейчас набралась храбрости, чтобы попросить разрешения.

И теперь мое главное воспоминание — любовь Лукаса, любовь с первого взгляда.

Это не просто его дар. Это настоящее чудо.

Лукас куда больше уверен во мне, чем я в самой себе. А это лишь прибавляет мне уверенности в одном-единственном.

Лукас нуждается во мне.

Лукас нуждается во мне, а я нуждаюсь в нем.

Лукас целует меня так крепко, что мне кажется — я могу взорваться. А я, целуя его в ответ, думаю, что это, может быть, не так уж и плохо. Может быть, иногда такими взрывами можно кое-что исправить.

Или все.

От поцелуя Лукаса моя спина прижимается к камню, а мое тело растворяется в теле Лукаса. В его руках я чувствую себя так, словно солнце одновременно и восходит, и закатывается, а потом волна тепла захлестывает меня, и я уже вообще ни о чем не могу думать.

Только о Лукасе.

Потому что я и в самом деле самая счастливая девушка в мире. И даже когда я падаю с небес, Лукас подхватывает меня.

— Мы чему-то помешали? Может, змее?

Я резко отшатываюсь от Лукаса, а Ро сует в пространство между нами острую палку, на которой болтается дохлая змея; его лицо покрыто грязью и сажей. В нескольких шагах позади стоит Тима, нетвердо держащаяся на ногах, очень уставшая. Ее волосы насквозь пропылились. Она похожа на серого призрака.

— Помешали? Да, — отвечает Лукас, и слова звучат в его устах так, словно это проклятие. — Вообще-то, да.

Я чувствую, как его внутреннее тепло рассеивается от звука голоса Ро.

Как всегда.

Я отталкиваюсь от камня и выпрямляюсь. Я не хочу, чтобы Ро видел меня слабой.

— Паршиво. Ну а как насчет змеи? — продолжает задираться Ро, усмехаясь; в его усмешке нет ни малейшего признака веселья.

Длинная тварь свисает с палки, почти касаясь земли у его ног. Я съеживаюсь.

Лукас не обращает на Ро никакого внимания.

Тима смущенно подмигивает мне:

— Извини. Я пыталась его остановить, но не смогла. Мы не знали, где вы. Док уловил что-то нехорошее на линии. Фортис говорит, нам нужно немедленно сниматься с места.

— И… — подсказывает Ро, раскачивая мертвую змею прямо перед Тимой.

Та отпрыгивает, вытаращив глаза.

— И Ро нашел… вот эту рептилию… Она подползла прямо к его ноге, и он решил назвать ее ужином. — Тима неуверенно смотрит на гремучую змею, потом окидывает взглядом землю вокруг нас. — Нам нужно идти, поскорее. Пока все остальные румбы не появились.

— Румбы?

— Гремучки, — деловито поясняет Тима. — Вы их так называете.

Ну конечно. Я улыбаюсь, несмотря на всю ту бурю чувств, что одолевает меня.

Ро пожимает плечами:

— Расслабься, Румба! Док просто параноик. Я не боюсь змей или симпов. Как и вот этого молодого Пуговицу.

— О, он не боится змей! — огрызается девушка.

На мгновение перед нами возникает прежняя Тима — защитница Лукаса, воительница.

Я не могу ее винить.

Воздух уже стал просто ледяным, но, прежде чем Лукас успевает произнести хоть слово, со стороны лагеря доносится свист, пронзительный и настойчивый.

Лукас проскакивает мимо Ро и исчезает в той стороне, откуда раздался сигнал Фортиса. Тима спешит за ним, желая поскорее оставить позади змею и конфликт.

Ро пожимает плечами и смотрит на меня, вскинув брови, продолжая раскачивать гремучку в воздухе. Я вздыхаю и качаю головой:

— Спасибо, но я еще вчерашнюю еду не переварила. И, кроме того, рептилия не овощи.

— Я тоже об этом подумал. Отлично. Знаю, каково это — набивать живот полусырыми кусками кактусов.

Мы все умираем от голода, и нам обоим это хорошо известно. Ро идет следом за мной вниз по тропе, неся змею, как флаг.

— Они были отлично прожарены. Особенно те, которые ты уронил в огонь.

Я так злюсь на Ро, что мне хочется обмотать эту глупую змею вокруг его шеи и задушить.

— То есть я не смогу убедить тебя перекусить змеей? Ты и он, знаешь ли… тоже ведь по-змеиному себя ведете. — Он показывает в ту сторону, куда умчался Лукас. — Ты просто обвиваешься вокруг него.

Ну вот…

Я останавливаюсь, разворачиваюсь, вынуждая Ро тоже остановиться.

— Прекрати!

— Что именно, Дол-красотка?

Ро изображает невинное непонимание, но мы оба знаем, что это неправда.

— Я и Лукас. Мы. Оставь нас в покое. Я знаю, тебе неприятно, и мне очень жаль. Но ты не можешь и дальше вести себя подобным образом. Ты и я — такое невозможно.

Ну вот… я это сказала.

Глаза Ро вспыхивают, но он отводит взгляд, быстро… как будто я его ударила. Потом почти так же стремительно вздыхает, беря себя в руки, и усмехается:

— Нет. Я так не думаю. И мне не жаль.

— Нет? Что значит твое «нет»? — Я чувствую раздражение.

— Я хочу сказать, я не перестану заботиться о тебе. — Ро самоуверенно ухмыляется. — Я борец, Дол. Я только и умею, что находить нечто стоящее того, чтобы за него сражаться, и сражаюсь. За тебя. Примирись с этим.

Я чувствую, как мое лицо наливается кровью, и сама не понимаю, то ли мне хочется пнуть Ро, то ли расцеловать его.

Обычно мне хочется и того и другого сразу. В том-то и проблема.

— Ты просто… Не надо.

Я прожигаю его взглядом.

— От тебя это не зависит. — Ро снова улыбается, в последний раз.

— А как насчет того, что это… зависит от меня?

Я оборачиваюсь и вижу Лукаса, стоящего на тропе за моей спиной, рядом с кактусом, на котором по-прежнему висит его браслет связи.

Он все слышал. Я сразу понимаю это по выражению его лица.

Усмешка Ро мгновенно гаснет, превращаясь в куда более мрачное выражение.

— Нам надо убираться отсюда, — говорит Тима, выходя на тропу позади Ро, уже с рюкзаком на спине; в руках она держит мой.

Из-за плеча Тимы выглядывает Брут, сидящий в ее рюкзаке.

— Только я сначала должен кое-что сделать, — отвечает Лукас, даже не посмотрев на Тиму.

И он вдруг ударяет Ро кулаком в лицо, изо всех сил.

В следующее мгновение они превращаются в бешено мечущуюся массу рук и ног и наконец просто исчезают в облаке пыли.

— Отлично. Вот и получили. Вы друг друга стоите, — говорю я, отходя в сторонку, к Тиме, которая раздраженно смотрит на меня.

Пыль понемногу развеивается, и я вижу Ро, сидящего верхом на Лукасе; шея Ро вздулась. Его глаза слезятся, они красны от ярости. Ро не в силах ее сдержать, и я даже оттуда, где стою, ощущаю ее жар.

Лукас пытается вздохнуть, и я начинаю тревожиться. Вы не можете одолеть Ро в драке. Ни за что, если он сам того не позволит.

— Эй, вы, там! — кричит Тима обоим, уперев руки в бока… но они не слышат ее следующих слов, потому что ее крик заглушает куда более громкий звук.

Грохочущий гул, от которого заныли зубы, едва не сбивает меня с ног.

И высокий пронзительный крик, за которым следует бешеный порыв ветра.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Ро хватает меня за руку и рывком бросает за огромный камень, окруженный приземистыми кактусами. Сюда же подползает Лукас, таща за собой Тиму. Брут скулит. Я выглядываю из-за камня — и вижу их.

На горизонте в вечернем небе вспыхивают огни, как молнии в облаках.

Черные точки все приближаются, и это не птицы.

Это вообще не какое-нибудь живое существо.

Светящиеся серебристые корабли бесшумно возникают из-за темного серого полога облаков, оставляя за собой зловещие завихрения воздуха и пыли.

Чужаки с их чужой энергией.

Чужаки в небе.

Я с ужасом наблюдаю за тем, как корабли быстро снижаются, двигаясь прямиком к нашему лагерю. Безумная путаница эмоций и адреналина захлестывает меня, не давая возможности дышать.

Лорды.

Я чувствую их приближение.

Лукас медленно приподнимает голову, чтобы посмотреть вокруг, и я вижу, как расширяются его глаза, а рот открывается от потрясения.

— Курьерские корабли. Большие. Боевое формирование.

— И что нам делать?

Сердце колотится прямо у меня в ушах, я почти не слышу того, что говорю.

— Постараться не умереть, — мрачно отвечает Ро.

Фортис.

Фортис остался в лагере.

Я мысленно тянусь к нему и пытаюсь уловить его мысли.

Спокоен. Неколебим. Ботинки крепко стоят в пыли, куртка развевается на неестественном ветру.

Этого не может быть.

Я закрываю глаза, и в моем сознании появляются неотчетливые слова на каком-то экране.

Нулл.

Это единственное слово, которое видно четко, хотя я понятия не имею, почему оно появилось или что оно означает.

Я открываю глаза:

— Фортис еще там. С ним вроде бы все в порядке, но мы должны ему помочь.

Ро смотрит на меня так, словно я внезапно сошла с ума.

— Нет. Мы уберемся отсюда. — Он качает головой. — Ты хочешь схватиться с Лордами? С самими Безликими? Даже я не настолько ненормален. — Он думает с минуту. — Ну, почти настолько, и все-таки… нет.

— Мы не можем допустить, чтобы Фортис пожертвовал собой ради нас, — говорю я Лукасу, но он уже смотрит на Тиму, приподняв брови в молчаливом вопросе.

Тима реагирует мгновенно:

— Но мы не можем оставаться здесь. Мы слишком на виду. Они без труда нас найдут.

— Значит, ускользнем, — говорит Ро.

— Шесть возможных путей отступления, свободных от змей, — говорит Тима, всматриваясь в камни позади нас. — Я рассчитываю на дорогу вверх. — (Ро фыркает.) — Учитывая соотношение наших позиций, а также скорость и вектор приближения Лордов, для нас оптимальный шанс скрыться незамеченными — вот это направление.

Тиму иной раз можно принять за младшую сестру Дока.

Я смотрю на нее:

— Но не для Фортиса. Это не его оптимальный шанс.

«Он был так спокоен, — думаю я. — Он знал, что делает. Он знал, что сдается ради нас».

Могла бы я сделать то же самое? Сдаться Лордам, чтобы спасти своих друзей?

Мог бы кто угодно другой это сделать?

— Нам нужно идти, — говорит Лукас и тут видит мое опрокинутое лицо. Его голос смягчается. — Эй! Идем! От нас не будет пользы, если и мы позволим себя захватить.

Я поворачиваюсь к Тиме, но она лишь пожимает плечами. Ро мрачно смотрит на меня. Вцепившись в мою руку, он тащит меня за собой, буквально волочит по красной пыли.

— Идем! Сейчас же!

Я вырываюсь, но слишком напугана, чтобы сказать хоть что-то. Лукас и Тима спешат за нами.

Мы бежим. Я стараюсь пригибаться к земле, пробираясь между иссеченными ветром камнями, пытаюсь не налететь на кактусы…

Позади нас приземляются серебристые корабли, поднимая облака песка, гравия, обломков сухих кустов, рождая огромный столб пыли, прикрывающий наше бегство.

До меня доносится странный, скрежещущий, механический звук… и крик Фортиса.

Я оборачиваюсь, когда слышу взрывы — это фирменная диверсия Фортиса, — и пытаюсь не думать о густом черном дыме, что поднялся в небо за моей спиной.

Мы бежим дальше. Мы мчимся слишком быстро, чтобы я могла хоть что-нибудь ощущать, улавливать. По крайней мере, я не могу уловить Фортиса.

Когда мы пробегаем по узкому проходу между камнями, я вижу, как Ро останавливается за огромным валуном. Он машет нам рукой, веля не задерживаться, и Тима с Лукасом бегут дальше. Но я останавливаюсь и вижу, как Ро налегает на камень, который раза в четыре больше его самого, и начинает толкать. Это бессмысленно; я никогда прежде не видела, чтобы он сдвинул нечто таких размеров.

— Ро, что ты делаешь?

Он не отвечает, но я ощущаю энергию, возникшую между нами. И тогда понимаю.

Камень разогревается изнутри.

Ро сосредоточивает на нем всю свою ярость, как будто этот камень — те самые симпы, что убили падре.

Конечно, он не в состоянии сдвинуть такой камень, даже при всей своей силе, но и не в состоянии сдерживать подобный гнев.

И что-то должно уступить.

Я бросаюсь вверх по тропе, освобождая ее, и вот уже чувствую взрыв жара, и гигантский камень разлетается вдребезги, прикрывая наше бегство.

Прежде чем я успеваю разобраться в том, что только что произошло, Ро выпрямляется, светясь от удовлетворения.

— Отлично… Это было то, что надо, — говорит он. Я тянусь к его руке, но Ро отстраняется. — Осторожней! Ты знаешь, что обо мне говорят. Я слишком горячий.

— Вообще-то, я такого не слышала…

Я бы сказала и еще кое-что, но у нас нет времени. И мы бежим, бежим и бежим и не останавливаемся ни на секунду, пока Тима наконец не говорит, что мы в безопасности.

Бежим до тех пор, пока не спускаемся с красных утесов и не переходим вброд ледяную реку, в которой наши тела немеют от холода.

Мы прижимаемся к стене каменного утеса, когда слышим пронзительный звук улетающих кораблей Лордов и громкий треск, когда они исчезают в облаках.

Мы ждем, и воздух от тишины становится густым.

Страх.

Невероятная тишина. Это то, что они оставили за собой. Снова.

Они именно это делают, Безликие.

Забирают все, что я люблю. Каждого.

И оставляют тишину. Но не мир.

Во мне осталось только это чувство — ужасающее, безнадежное чувство, — что я теряю нечто важное, нечто необходимое. Часть самой себя, то, что делает меня цельной, завершенной.

Потому что Фортис исчез. Теперь я в этом уверена.

Я беру себя в руки, собираю все силы, я ищу и прощупываю, я тянусь своим сознанием так далеко, как только могу, но там ничего нет. Ничего, что можно ощутить.

Фортиса нет поблизости. А ведь этот приводящий всех в бешенство мерк был не просто торгашом и наемным убийцей, он был предводителем бунтовщиков. Он был главой моей новой семьи и, после того как убили падре, заменил мне отца.

Я бы заплакала, но то место, где рождаются слезы, сломалось. Я не могу. Может быть, я никогда больше не смогу заплакать. И от этого мне становится так грустно, что хочется взвыть.

Фортису это бы не понравилось.

А потому я молчу, прислушиваясь к биению своего сердца, и к лаю Брута, и к тревогам Тимы, и к спору Лукаса и Ро… и стараюсь помнить, за что именно мы сражаемся.

Камень не должен вот так двигаться.

Я размышляю о сверхсиле Ро, когда мы возвращаемся к нашему лагерю, чтобы забрать то, что осталось от наших вещей, медленно пробираясь по пустыне в лунном свете.

Год назад валун такого размера Ро и с места бы не сдвинул.

А моя сила тоже изменилась?

Я не должна была бы нащупать Фортиса, когда мы находились там, вдали, хотя и повернули уже в сторону лагеря. Слишком далеко.

Я смотрю на остальных, на тропу впереди.

Тима спасла нас от падения с неба. Значит, и она развивается. Не только Ро и я.

А что насчет Лукаса? Что он смог бы заставить мир сделать, если бы захотел? Что он мог бы заставить сделать меня?

Лукас оборачивается и улыбается мне, как будто знает, о чем я думаю, и я прибавляю шагу, чтобы оказаться рядом с ним.

— В этом просто нет смысла, — говорит наконец Тима.

Она останавливается, и я тут же опускаюсь на землю, радуясь возможности передохнуть. У меня-то нет сверхсилы.

— В чем именно?

Я смотрю на Тиму. И даже в темноте вижу, какая она странная.

— Лорды. Почему они не стали нас разыскивать дальше? Просто забрали Фортиса и улетели.

Ро пожимает плечами, отирая лоб подолом рубашки. Даже в тусклом ночном свете его живот выглядит коричневым, и плоским, и твердым, и я смущенно отвожу взгляд.

— Да какая разница? Мы ведь живы, разве не так? — Ро опускает рубашку.

Тима хмурится:

— Для меня есть разница, потому что они могут следить за нами сейчас… И в таком случае нам нужно знать, почему это так.

Лукас склоняет голову в ее сторону:

— Может быть, за нами невозможно проследить? Может быть, Фортис их убедил, что нас здесь нет?

— Может быть, их отвлек взрыв? — с надеждой предполагаю я.

— Может быть. — Это все, что произносит Тима.

Никто ей не верит, даже я.

— Док? Ты меня слышишь?

Голос Лукаса возвращает меня к реальности, и я открываю глаза.

Лукас щелкает переключателем на браслете. Белый шум становится громче, и мое сердце сжимается.

— Док! Это я с тобой говорю!

Лукас ждет, но ответа нет.

Тима снова хмурится, глядя на транслятор:

— Не понимаю. Он должен работать.

Ро ногой взбивает пыль:

— Черт побери, Док! Да хватит уже нас дурачить!

— Разговорные богохульства не содействуют связи через спутник, Фьюро.

Голос Дока прорывается сквозь треск статического электричества, и все, на что мы способны в этот момент, — сдержать вопль.

— Док! Я бы тебя расцеловал, будь у тебя губки, красавчик мой сексуальный! — орет Ро в небо, как будто Док где-то там, во Вселенной. Впрочем, иной раз именно так и кажется.

— А я бы обменялся с тобой данными, имей ты приемное устройство, представитель рода человеческого. Это по аналогии. Верно?

— Почти, — говорю я.

— В любом случае я очень рад слышать вас. То есть теперь я в состоянии продолжить нашу связь и смогу помочь вам, что является одной из моих основных функций, и я приблизительно приравниваю это к эмоциональному состоянию, определяемому как сча…

— Эй, хватит! Все поняли. Отлично. Но у нас нет времени, — вмешиваюсь я. — Мы потеряли Фортиса, Док. Он исчез.

Исчез. Скорее всего, мертв.

Говоря это, я испытываю странное чувство вины. Холод. Как будто мы извещаем какого-то близкого родственника Фортиса. Брата. Или сына. Но конечно, Док ими не является.

Он просто информация. Он не личность.

Но Док, впервые за все то время, что я его знаю, не отвечает.

— Это были Лорды, — мрачно сообщает Лукас.

— Мы не знаем, где Фортис сейчас. Нам известно только, что мы сбежали без каких-либо припасов, — добавляет Ро.

— И мы думаем, что Посольство отслеживает этот транслятор, так что говори быстрее. Что нам делать, Оруэлл?

Голос Тимы звучит тоскливо, и только теперь я осознаю, насколько мы зависели от Дока и от Фортиса. И насколько мы теперь растеряны.

Минует еще одно мгновение тишины… а потом стремительно льются слова:

— Конечно. Требуется прямой доступ. Ситуация чрезвычайная. Я применю все необходимые протоколы.

— Уж пожалуйста, — говорит Тима.

— В целом вы правы в своем предположении, что Фортис изъят из ближайшей окружающей среды. Его биологического сигнала нет в поле моего доступа. А без этого я не могу подтвердить статус его физического бытия.

Значит, он действительно мертв. Мертв или вроде того. Я ведь его не ощущаю… Он очень, очень далеко.

— Это все, что ты скажешь? — спрашивает Ро.

— Вы также правы в предположении, что ваш транслятор отслеживается.

— Я уж давно догадался, — бормочет Лукас.

— Значит, нам нужно его уничтожить, — хмурится Ро. — Если они его отслеживают, они могут появиться здесь в любую минуту.

— Ну и куда нам идти? Что мы можем сделать? — Тима начинает паниковать.

— Прошу, держитесь. — Голос Дока звучит странно. — Запущено самоуничтожающееся послание.

— Что?! — Я трясу браслет.

— На счет «три». Один… — Док словно переключился на нечто вроде автопилота.

— Подожди, в чем дело? — Теперь я по-настоящему растеряна.

— Два.

Вот только это вообще не Док.

— Один.

Это Фортис. По крайней мере, его эхо. Его голос. Его призрак.

— Эй, слушайте внимательно, детки! Если вы это слышите, то лишь потому, что я добрался до грустного конца или же меня снова затолкали куда-нибудь в посольскую тюрьму.

— Откуда он знал? — качает головой Тима.

— Я удивлен, что мы сумели зайти так далеко, — продолжается запись, — по правде говоря. И этого достаточно, по крайней мере, в том, что касается меня. Меня это больше не касается, вам понятно? И никогда не касалось. Забудьте о старине Фортисе, найдите себе какое-нибудь средство передвижения и удирайте в безопасное место. В реле занесена карта на случай крайней необходимости. Док запрограммирован на то, чтобы загрузить координаты и вытащить вас.

— Он как будто заранее все это спланировал, — раздраженно бросает Ро.

— Думаю, так оно и было, скорее всего, — грустно откликается Тима. — В конце концов, он ведь не просто мерк. Он солдат.

— Ты хочешь сказать, он был солдатом, — тихо произносит Лукас.

— Мы этого не знаем, — возражает Ро.

А я не могу заставить себя произнести ни слова.

В любом случае голос мерка продолжает звучать.

— Так что слушайте, маленькие глупцы. Не будьте дураками. Не храбритесь. Не ходите по шоссе — это для хвастунов и полных идиотов. Останьтесь в живых. Держитесь друг друга. Заботьтесь друг о друге. Вы не знаете, насколько это важно. Если я до сих пор жив, я к вам вернусь. Если нет, я восстану из могилы и надаю вам пинков по задницам, если вы предадите друг друга. — Голос становится тише. — А все остальное — сентиментальные слюни и пустая болтовня. Довольно, Хакс. — Фортис произносит это до странности резко. — Выключай.

Голос умолкает, а потом снова говорит Док, и это именно голос Дока, а не Фортиса.

— Долория?

Я беру браслет и говорю прямо в него:

— Да, Док.

— Ты бы охарактеризовала это как некий эмоциональный момент?

Я со вздохом верчу в пальцах браслет:

— Да. Я так считаю.

— Тогда я должен формально и лингвистически прояснить, что сожалею о вашей потере.

— Спасибо, Док.

— Это правильно? Если нет, в меня загружено более трех тысяч семисот ответов, приемлемых при утрате некоей человеческой жизни. Желаешь их услышать?

— Нет, Док, спасибо. — Я невольно улыбаюсь, несмотря ни на что.

Некоторое время Док молчит. Я не уверена, но мне кажется, что он колеблется.

— Долория, ты считаешь, что он физически отбросил коньки, а не только виртуально?

Искусственный разум произносит жаргонное выражение ровным механическим тоном. Эффект получается зловещий.

Все переглядываются.

— Я надеюсь, но мне не нравится то, что я ощущаю, — говорю я.

Ро отбирает у меня браслет:

— Он попал в лапы Лордов, Док! Вряд ли они пригласили его попить чайку.

— Нет. Едва ли вероятно, что в программу включен чай. В особенности если Фортис в настоящее время занят тем, что кормит червей. На ферме. Которую он купил. Прежде чем отправиться спать. С рыбами.

Сплошной жаргон на основе последних событий. Док основательно поработал.

— Оруэлл! Довольно!

Должно быть, тон Тимы абсолютно понятен даже виртуальной личности, потому что Док сразу меняет тему:

— Да, согласен, этого достаточно. Я оценил сотни тысяч маршрутов с того момента, когда была сделана данная запись, и определил следующее: согласно древней переписи, примерно в тридцати километрах к югу от вашей настоящей позиции должно быть заброшенное поселение.

— И?.. — Ро косится на браслет.

— И поскольку поселение очень отдаленное, статистически вероятно, что там требовались средства передвижения.

Голос Дока как будто отражается в солнечном свете.

— Частные средства передвижения, — говорит Тима, и ее глаза вспыхивают.

— Именно так. Если вы найдете действующий экипаж…

— Вот то-то, что «если», — перебивает его Лукас.

— …и если будете держаться старых шоссе, — продолжает Док, — вы доберетесь до Идиллии за один день.

Все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой… И в последнее время мы к такому привыкли.

— Погоди… — фыркает Ро. — Идиллия? Сказочная страна грассов? И это лучшее, что мы можем сделать?

— Это, согласно картам, наиболее логичная цель для вас четверых в данном регионе. Именно этого и желал Фортис. Перед тем, как купить сосновый костюм. Или билет в один конец. — Голос Дока звучит ровно, словно он просто рассуждает о погоде.

— Что ты там говоришь насчет карт? — спрашиваю я.

— Замечены аномалии, — заявляет Док, не обращая внимания на мой вопрос… И тут же его голос опять становится совершенно механическим, ничуть не напоминающим человеческий.

— Что такое? — Тима оглядывается. — Оруэлл? Ты в порядке?

— Замечены аномалии.

Док словно застрял на одной фразе, будто сломался или еще что-то случилось.

— Док? — Лукас хмурится.

— Замечены аномалии. — Снова слышен треск атмосферного электричества. Потом… — Переход на триангулярный протокол…

— Нехорошо это, — говорю я.

— Источник передачи обнаружен.

Взрыв шумов заглушает голос Дока, и Тима наконец роняет транслятор.

Тишина.

— Это ведь было Посольство, разве не так? Про аномалии? — Это Лукас, он заговорил первым.

— Думаю, да.

Тима опускается в пыль на колени, спеша повыдергивать проволочки из задней части металлической коробки.

— Что за триангулярный протокол? — повторяю я совершенно непонятные слова, хотя на самом деле совсем не желаю знать ответ.

— Как ты сама сказала, нехорошо это.

Тима обматывает проводки вокруг реле. На меня она не смотрит.

Ро пожимает плечами:

— Вы слышали Дока. Нам лучше трогаться в путь. — Он встает, хватает свою змею. — Пора идти на поиски средства передвижения.

— А карта?.. — бормочет Тима, более тщательно изучая коробку транслятора.

Ро направляется к обочине дороги, посвистывая. Как будто целый воздушный флот симпов или, еще хуже, Лордов не гонится за ним по пятам.

Но поскольку возразить нечего, мы все идем следом.

Фортиса больше нет. А вот Идиллия есть. Мы получили приказ. Даже если мерк, отдавший его, квакнулся, как выразился Док.

Потому что мы-то пока живы. И пока Лорды остаются всего лишь угрозой.

И пока каждый наш шаг — нечто вроде дара. Доказательство того, что мы и вправду живы.

Или, скорее, — что пока нам позволено жить.

— Ага! — восклицает Тима.

Она держит в руке какой-то металлический квадрат, его блестящая поверхность размером с ее ладонь. Вокруг уже темно и холодно, но даже в лунном свете я вижу светящиеся линии, вырезанные на поверхности.

— Посмотрите-ка, что я только что нашла! Это было встроено в транслятор. Как и обещал Фортис. Координаты. Это устройство регистрации данных. Карта. — Тима останавливается на обочине, и я хоть с трудом, но различаю ряды цифр. — Думаю, эти линии — дороги, и все помечены номерами. А вот тут Фортис даже город отметил!

— Хэнксвил? — Ро читает название, заглядывая через плечо Тимы. — Что, какой-то парень просто взял и назвал город в свою честь?

— Наверное, да, — кивает Тима. — Какой-то парень по имени Хэнк.

— Да? — фыркает Ро. — Ну, когда мы выкинем с нашей планеты Лордов, я уж точно найду самый большой посольский город и назову его Ротаун.

— Так вот ты о чем размышляешь, не жалея времени? — усмехается Лукас.

— Не сомневаюсь, ты так и сделаешь, Ро. — Я изо всех сил сдерживаю улыбку.

Лукас качает головой:

— Значит, если мы сможем двигаться по этим дорогам и если Док прав, то вот эта линия… вот здесь… должна привести нас в Идиллию? — (Тима кивает.) — А это значит, что Фортис знал, где она находится, — подытоживает Лукас. — Эта самая Идиллия. И мы все время к ней и шли. Но почему он просто не рассказал нам о ней?

Ро опять фыркает:

— Он же мерк. Кто знает, что происходит в его башке, он же с приветом!

— Не тебе бы говорить, — бормочет Лукас.

Мне не хочется думать о Фортисе и его странном образе мышления. Я не желаю представлять, что Лорды делают с ним сейчас… или что уже сделали.

Что они сделают.

Как быстро мы забыли о нем.

Как естественно думать о самосохранении, как сильна воля к жизни, мы стремимся выжить, и это желание подавляет все остальное…

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Надо взять себя в руки.

Прошло всего несколько часов, и я уже готова выбросить Фортиса из головы…

— Какой-то транспорт? — спрашиваю я, заставляя себя вернуться к изучению карты. — В этом самом Хэнксвиле? Мы ведь вроде как там должны его найти?

— Полагаю, да. Некий действующий экипаж. Так говорил Док. — Тима прячет карту обратно в металлический корпус. — Хотелось бы знать, что за экипаж он имел в виду.

— Ну, могло быть гораздо хуже.

Это все, что Ро хватает ума сказать, когда я уже стою, мокрая и замерзшая, глядя на дымящиеся, тлеющие обломки «шевро», медленно погружающиеся в реку.

— Хуже? Это как? — устало спрашивает Тима, прижимая к себе Брута.

— А если серьезно, почему мы не погибли?

Я окидываю всех взглядом. Мы здорово побились, поцарапались, но, хотя и выглядим ужасно, по сути, не слишком пострадали.

Тима пережила полет лучше всех. Я делаю для себя мысленную заметку: в следующий раз пристегиваться ремнем.

— Две недели, две катастрофы, — говорит Лукас. — Нам везет. Будем продолжать в том же духе. — Он хлопает Ро по спине. — Ты скоро будешь водить «шевро» так же хорошо, как Фортис управляет вертушкой.

— Заткнись, Пуговица, — ворчит Ро.

— Это уж слишком для какой-то сушеной звериной лапки, — делает большие глаза Тима.

— Да хватит вам! По крайней мере, я ведь довез нас сюда, так или нет? — Ро явно сердится.

— Не знаю. Тут вопрос в том, где это самое «здесь», — говорю я, оглядываясь по сторонам.

Я все еще потрясена своим сном, маленькая девочка стоит у меня перед глазами. Я пытаюсь найти обратный путь в реальность. Ледяной воздух мне в этом помогает.

— Это, должно быть… каньон Коттонвуд. — Тима не глядит на обломки машины, она внимательно всматривается в горы, в реку, сравнивая то, что видит перед собой, с картинкой на металлическом квадрате в руках. Пытается соотнести одно с другим. — Думаю, да. Если только я не держу эту штуку вверх ногами.

Я прослеживаю ее взгляд, заглядываю через ее плечо.

— Коттонвуд. Здесь так написано. Вот, — показываю я.

Тима снова смотрит вниз, на реку, по которой уплывают металлические останки.

— Если течение тащит все это туда, вниз, может быть, мы сможем идти в противоположном направлении и останемся незамеченными?

— Ну да, машина будет вроде приманки, — говорю я. — И если автомобиль пропал, а транслятора нет, может, они и не найдут нас.

— До поры до времени, — вмешивается Лукас.

Его голос звучит так же устало, как мой, и мы все знаем, что он прав. Они нас найдут. Вопрос лишь в том, когда.

— Вот видите? Может, мне было предназначено уронить машину в реку. Может, эта сухая лапка действительно приносит удачу. — Ро вытаскивает кроличью лапку из кармана.

Я просто поверить не могу, что он умудрился спасти эту отвратительную вещь, когда случилась авария.

— Выкинь! — говорю я, качая головой.

Тима убирает карту:

— Согласно координатам, в этой штуке туннели не слишком далеко, и нам следует двигаться. Иначе мы просто замерзнем насмерть.

— Туннели? — не понимаю я.

Тима пожимает плечами:

— Я так думаю. А как же еще мы сможем пройти под горами?

— Может, это и не действует, — говорит Лукас.

Его глаза по-прежнему закрыты, руки висят вдоль тела, кисти сжаты в кулаки.

Но Тима глуповато ухмыляется, глядя на него, и даже Ро не в силах сдержать улыбку.

Брут размахивает коротким хвостом.

— Это действует, — говорю я.

Мне нужны все силы, чтобы удержаться и не обнять Лукаса.

— Я тебя сам убью, если ты не отведешь от меня эту дрянь! — бодро восклицает Ро.

— И правда, Лукас, — хихикает Тима. — Прекрати! Не на нас!

— Тима, ты что, смеешься? — Ро весьма заинтересован.

— Нет! — Тима снова хихикает.

— Извините. Я не могу вот так просто справиться с этим, — говорит Лукас полным отчаяния голосом. — А там что-нибудь меняется?

Он медленно открывает глаза.

Но не меняется ничего. Мне лишь хочется, чтобы это было так.

Не важно, какие усилия прилагает Лукас. Те люди неколебимы. Должно быть, они высечены из камня.

Глядя на ровный ряд автоматов, я могу лишь надеяться, что ополчение грассов в конце концов поверит нам в достаточной мере, чтобы впустить внутрь пещер.

Потому что пока не видно, чтобы какой-нибудь из стволов опустился сам по себе, и незаметно, чтобы кто-то собирался нас приветствовать.

— Покажитесь! — кричит Лукас через поляну в сторону вооруженных людей. — Вы можете нам доверять!

Он делает шаг вперед, подняв вверх руки. Мне хочется удержать его, но я не осмеливаюсь.

Лукас сейчас владеет ситуацией. Пусть даже на какое-то мгновение.

Я всматриваюсь и всматриваюсь в темноту, и мои глаза начинают различать кое-какие детали в туннелях позади грассов. Третий в особенности широк, он как дорога и, возможно, уходит прямо в сердце горы.

— Вот же я, перед вами! — снова кричит Лукас. — Видите? Вы же видите, что я не вооружен. Я ничего не прячу.

Он размахивает руками.

Никакого ответа. Ничего.

Вам бы и не догадаться, что они там, эти туннели, если бы вы не знали, куда смотреть.

Как и многое другое, думаю я. Только теперь я начинаю понимать, к чему следует присмотреться.

— Сдаюсь.

Я чувствую, как тепло угасает. Лукас отпускает его, рассеивает…

— Отойди назад.

Это они, грассы.

Я слышу слова, но не понимаю, откуда они звучат.

— Черт меня побери! — присвистнув, восклицает Ро. — Нормально, Пуговица. Послушайся.

Но Лукас продолжает внимательно смотреть в ту же сторону.

— Кто вы такие? — снова звучит голос грасса-белтера.

Это даже на человека не похоже, это лишь голос — некий крик, и еще автомат, и новая вспышка света. Еще более яркая.

Но Лукас явно испытывает облегчение оттого, что просто может обратиться к кому-то. Он делает вперед второй шаг, потом третий.

— Я друг. Мы не хотим ничего плохого. Мы все на одной стороне. — Голос Лукаса звучит низко, успокаивающе.

Я вдруг замечаю, что мои глаза закрываются, когда он говорит.

— Думаю, я должен попросить тебя быть более конкретным, брат, — говорит голос из темноты.

Я прикрываю глаза ладонью от яркого света, но все равно не могу рассмотреть лицо.

Вокруг нас из-за деревьев возникают грассы, вспыхивает все больше и больше огней, появляется все больше и больше автоматов. Здесь их больше, чем я видела за всю свою жизнь, даже в Посольстве, даже в соборе. Эти грассы-белтеры весьма серьезны в том, что касается амуниции. Но с моего места все это выглядит как некая путаница огней, ползущих к нам, будто это мы огонь, привлекающий мошек.

Я поднимаю руку и тоже делаю шаг вперед.

— Послушайте! Без обид! У всех нас есть множество причин не доверять друг другу. Я ничего не знаю о грассах-белтерах, кроме простенькой карты, начерченной виртуальным интеллектом, и того факта, что мы разделяем с вами нелюбовь к военным мундирам.

— Согласен.

Какой-то мужчина в темно-зеленой военной куртке — не посольской и вообще не из тех, что мне приходилось видеть, — материализуется прямо перед нами, идя вперед в ярком свете огней. Я пытаюсь заглянуть в его мысли, но слишком напугана и не могу сосредоточиться.

Брут рычит, спрятавшись за ногами Тимы.

Мужчина бросает оружие, не сводя с нас взгляда, и идет к нам; замерзшая земля похрустывает под его ногами. Непохоже, чтобы он боялся нас. Непохоже, чтобы он вообще боялся чего бы то ни было. И тем не менее я замечаю, что остальные белтеры направляют оружие на нас.

Они не желают дать нам ни единого шанса, эти грассы с горы Белтер.

Когда мужчина подходит, мне кажется знакомым его лицо. Крупные кости и резкие черты, слегка красноватые щеки. Нет, он не мерк, едва ли. Не настолько неряшлив, не настолько проворен. Этот человек нечто совершенно другое.

Теперь он достаточно близко, и я вижу пуговицы, поблескивающие на его куртке. Серебряные накладки на обоих отворотах воротника говорят о том, что он что-то вроде офицера, только я не знаю, что означают изображенные на них символы. Они не похожи на те, что носил полковник Каталлус: напоминают три латинские буквы V, расположенные одна над другой. И если бы я не понимала, как странно это звучит, могла бы поклясться, что это птицы.

— Меня называют Епископом. Добро пожаловать.

— Не очень-то ты похож на слона[2], — говорит Ро.

— А ты не очень-то похож на мерка, известного как Фортис, — отвечает мужчина низким голосом. — И это создает проблему. Мы видим не того, кто, как мы слышали, должен прийти. И не того, кого мы ожидали.

— Да, ну, он угодил в небольшие неприятности. — Ро поднимает голову и смотрит прямо в глаза Епископу. — И у этих неприятностей нет лиц.

Ни один из них не отводит взгляда. Ни один из автоматов не опускается ни на дюйм. Я замечаю, что сдерживаю дыхание.

— Мне очень жаль, — наконец произносит Епископ. — Неприятности преследовали этого мерка с Того Дня, но он многое делал для грассов. Спокойной ему смерти. — Он кивает, оглядывая всех нас. Нечто вроде салюта.

Но тут что-то другое, думаю я.

Ро пожимает плечами:

— Теперь это зависит от Безликих. Пристрелите нас, если хотите, но конец есть конец, и уже ничто не вернет Фортиса. Ничто не вернет этого мерка. — Ро сжимает руки в кулаки, засовывает их в карманы и ждет с таким видом, словно ему принадлежит все время мира. Куда спешить?

Как будто и все мы никуда не спешим.

Епископ протягивает руку, и Ро отвечает ему. Они пожимают правые ладони друг друга, придерживая их при этом левыми. Весьма старомодное, весьма традиционное приветствие грассов. Договор наконец заключен, союз подписан.

Конец есть конец. Вот и все, что у нас осталось.

— Уж извините, но мы получили сообщение о патрулях симпов в этом районе, вниз по реке. Вы никого за собой не привели, а?

Да, думаю я.

— Нет, — отвечает Ро. На его лице ничего не отражается. — Никого не видели.

— Ну, наверное, это и к лучшему, — с улыбкой говорит Епископ.

Краем глаза я вижу Лукаса, отступившего за Тиму, почти в полную тень. Ну конечно. Он ведь сын Посла Амаре. Здесь не найдется никого, кто захотел бы пожать ему руку. Лучше держаться в сторонке и ни во что не вмешиваться. Во всяком случае, Лукас думает именно так. Я это чувствую, чувствую, как его тепло угасает до слабого мерцания, даже в такой близости от грассов-белтеров. Я чувствую его…

Лукас, думаю я, перед тобой целый мир. Ты начнешь доверять ему — рано или поздно.

Но потом я ощущаю осторожно ползущее тепло и понимаю наконец, что именно делает Лукас.

Он заставляет их успокоиться, даже издали. Он это делает ради меня.

И скорее всего, нет никакого совпадения в том, что Епископ тут же взмахивает рукой — это быстрое, как бы разрешающее движение, — и в одно мгновение автоматы за его спиной исчезают.

Наконец-то.

Кроме одного.

— Еще одна мелочь. — Епископ испытующе оглядывает меня с головы до ног, и мне хочется провалиться сквозь землю.

Луч света и дуло автомата смотрят на меня.

Это я. «Мелочь» — это я.

И вдруг я вижу так же отчетливо, как если бы грасс произнес это вслух.

Они мне не доверяют.

— Это именно ты? Та девушка из Хоула? Та, которая как бы погибла? — Епископ не сводит с меня глаз. — Это правда? То, что люди говорят. Будто какая-то компания детишек одолела Икону? Будто у тебя такой иммунитет, что ты можешь подойти к Иконе так близко, чтобы разрушить ее?

Никакой уверенности в его тоне нет.

Я молчу, не произношу ни слова.

— А что насчет особой силы? Насчет чтения мыслей? И умения делать то, что умеют делать Иконы: манипулировать людьми, не прикасаясь к ним?

Я просто смотрю на него, и все.

— Ты вроде как что-то типа той же Иконы, только в человеческом обличье?

Это совсем не комплимент.

— Это правда. Как и рассказывают. — Я смотрю ему прямо в глаза. Хочу, чтобы он знал: я его не боюсь.

А вот это как раз неправда.

Не совсем правда.

— Дети Икон… — Епископ недоуменно качает головой. — Расскажи. — Он смотрит на меня пристально и угрюмо. — Расскажи мне все. То есть если ты действительно она. Тебе уж точно есть что рассказать.

В его тоне звучит обвинение, но к нему примешивается и что-то еще, что-то непонятное.

Может быть, любопытство? Недоверие?

Надежда? Не она ли это?

В любом случае его слова повисают в воздухе, как снег.

Я просто смотрю на него. Я слишком устала и слишком замерзла, чтобы продолжать разговор.

Епископ делает новую попытку:

— Поставь себя на мое место. Я должен как-то убедиться в том, что вы именно те, за кого себя выдаете. Вы должны понять. Мы не можем пускать внутрь горы кого попало, тех, кто не с нами хотя бы на сотую долю процента. Это единственная опасность для нашей тайной подземной базы. Как только возникает брешь в периметре, становишься слишком уязвимым, и восстановление уже невозможно. Когда кто-то попадает внутрь, он внутри. Так что мне необходимо что-то убедительное. Помоги мне поверить вам. Тебе.

Я уже не слушаю. Я смотрю мимо Епископа, на тот ствол, что по-прежнему направлен на меня. Я не могу сказать ни слова. Я не могу больше всем все объяснять. Больше не могу.

Даже самой себе.

Я не могу придумать, чем бы убедить Епископа, и от отчаяния закрываю глаза и нащупываю путь к нему, будто каждая новая деталь, обнаруженная мной, приближает меня к безопасности.

Я преодолеваю собственное сопротивление. Собственный страх. Я заглядываю в его сознание, потому что должна это сделать и потому что могу.

Ты можешь…

Сделай это, Долория.

Не подведи остальных.

Два мальчика. Два мальчика, играющие на лугу. Копошащиеся в грязи. Снимающие друг с друга одежду. «Флако, Флако, съешь еще тако!» — дразнится тот, что покостлявее. Парнишка потолще швыряет ком земли ему в лицо…

Я открываю глаза.

— Да, я — это она. Та девушка, о которой рассказывают.

— Откуда мне знать? — Епископ все еще не верит.

— Тебе и не нужно знать меня. Я знаю тебя. — Я всматриваюсь в его лицо. — Ты тоже кое-кого потерял. И все еще очень горюешь.

Епископ смотрит на меня как на полную идиотку. Я вдруг осознаю, что это и вправду звучит странно. На всей планете, наверное, не осталось такого человека, который не потерял бы кого-нибудь, кого хорошо знал и любил.

Я уточняю:

— Флако — вот о ком я говорю. Твой лучший друг.

Лицо Епископа белеет от холода. Или не от холода?

— Значит, это правда… ну, то, что о тебе говорят.

Я пожимаю плечами. Епископ недоверчиво встряхивает головой, подавляя нервный смешок.

Я не заметила, как он подал сигнал — он едва мигнул, — но дуло автомата больше не смотрит прямо мне в сердце.

Этот Епископ обладает большой властью…

Сердце горы Белтер не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Мы входим в туннель и оказываемся в огромном помещении размером с военный ангар вроде тех, что стояли рядом со взлетными полосами дома, в Портхоуле. Ангар. Именно так я мысленно называю эту пещеру.

Едва оказавшись в бледно-желтом искусственном свете, я осознаю, что мне будет трудно выдержать все это. Куда ни посмотри, во все стороны от ангара убегают другие туннели. Как лабиринт, думаю я, как жилище какого-нибудь паука.

Я никогда не смогу к такому привыкнуть. Даже если мы просидим здесь сотню лет. Я выросла в миссии, на солнечном свету; я и в дом-то редко заходила, не говоря уже о том, чтобы забираться под землю. Нет, в моем детстве не было темных коридоров.

А теперь есть.

На потолке невероятно яркие светильники соединяются между собой путаницей металлической арматуры, которая поддерживает плотную сеть проводов, убегающих к дыре высоко в стене. В таком ограниченном пространстве каждая деталь выглядит упорядоченной и существенной. Такова и вся подземная жизнь, наверное.

— Откуда вы добываете столько энергии? — Ро с благоговением осматривается, его поражает дерзость электрической системы подобного размера. — Я никогда ничего похожего не видел. Не в стране грассов.

Белтеры действуют так, словно нарочно дразнят Посольство, подзадоривают найти их. Я искоса посматриваю на Ро, улыбаюсь его детскому изумлению и воспоминанию о его подарке на мой день рождения — примитивном генераторе, сделанном из старого велосипеда. Это было целую жизнь назад.

Сколько же педалей здесь понадобилось бы?

Лукас качает головой:

— Похоже, здесь электричества больше, чем в Посольстве. Но это же невозможно. Лорды контролируют всю энергию. Энергия производится только рядом с городами. По крайней мере, мы так думали.

— Природные запасы газа и геотермальное оборудование создают для нас почти неистощимый источник энергии. И никто не может этому помешать. — Епископ улыбается. Он горд, что естественно. — Да и попытки проникнуть сюда крайне редки. Сами горы укрывают нас от посторонних глаз.

— От глаз симпов? — явно заинтересован Лукас.

— От любых глаз, — многозначительно поправляет Епископ. — Никакая техника не может видеть сквозь такую массу гранита. Наши предки, те, кто построил это место, сделали все для защиты от опасного радиоактивного излучения, оно не смогло бы сюда просочиться. Но они и представить себе не могли, как важно может оказаться однажды нечто прямо противоположное — удержать энергию внутри, не дать ей проникнуть наружу, скрыть ото всех. — Лукас кивает, он явно под впечатлением. Епископ продолжает: — Мы можем обеспечивать себя растительной пищей прямо здесь, под землей, даже кое-какой скот держим. — Он хлопает Тиму по худенькому плечу. — И это, друзья мои, очень похоже на жизнь, которая была когда-то на нашей забытой богом планете.

Я слышу, как он подчеркивает слова «забытой богом», и думаю, что этот Епископ, кем бы он ни был на самом деле, очень похож на падре, что он обладает глубокой, но беспокойной верой.

Я вижу также, что из всех углов ангара за нами наблюдают солдаты. Дети, о которых рассказывают. Девушка, которая одолела Икону. Сын Посла. Я невольно слышу эти слова, звучащие в головах солдат. Не один Епископ настроен скептически. По сравнению со своими людьми он-то как раз откровенно доверчив. Белтеры стараются не таращиться на Лукаса, который до сих пор дрожит от холода и белый как мел. И на Ро, перемазанного сажей. И на Тиму, на чьем лице все еще видны следы давно высохших слез.

И на меня. Я и сама не знаю, кто я или что я. Знаю только, что я ощущаю. А это изматывает и нервирует. Все болезненно и открыто. Как будто я видела то, что видела, и сделала то, что сделала, и всего этого было слишком много. Но в данный момент я слишком устала, чтобы беспокоиться. Мне хочется забиться в какой-нибудь темный угол и провалиться в сон.

И Епископ как будто это понимает, по крайней мере, теперь, когда мы все уладили между собой. Нужно еще многое обсудить, говорит он. И в этом мы с ним вполне согласны. Но сначала, говорит Епископ, спать. Никто из нас не возражает, но тем не менее не двигается с места. Лукас бросает взгляд в мою сторону, и я понимаю: нужно убедиться в том, что нам ничего не грозит.

Я медлю мгновение-другое, сосредоточиваясь на Епископе. Вижу печаль, гнев, но потом вижу также, что это не относится к нам.

По отношению к нам четверым чувствую только сострадание — нечто такое, чего не ощущала после смерти падре.

Я смахиваю слезы и незаметно киваю Лукасу. Тима и Ро с облегчением замечают это.

Епископ не представляет угрозы.

Не для нас, не теперь.

А если он и опасен, если я ошибаюсь, то умеет скрывать свои мысли лучше, чем кто-либо из тех, с кем мне приходилось сталкиваться на этой планете.

Он просто мальчик, играющий в поле, думаю я. И эта мысль каким-то образом успокаивает.

Ро выглядит вполне довольным.

— Ну, тогда ладно. Пошли.

Лукаса и Ро ведут прямиком в бараки — большие строения в примыкающей к ангару пещере. Туда, где спят солдаты-белтеры. Лукас на ходу оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и я вижу на его лице усталую улыбку.

Пусть все будет хорошо, думает он, но ты поосторожнее там.

Я осторожна и буду осторожна, но мне ужасно хочется, чтобы Лукас устроился спать рядом со мной. Чтобы мы могли оберегать друг друга, если с неба свалится еще что-нибудь.

В каком-нибудь теплом местечке вроде того, где я спала прежде: перед печью Биггера. Того, которое я делила с Ро.

Я скучаю по этому. Я скучаю по нему. По близости.

Я и теперь помню запах нашей кухни.

Я желаю себе забыть все это, когда мы уходим все дальше вглубь Идиллии.

Заставив себя наконец проснуться, я отправляюсь в столовую, где Тима, Ро и Лукас уже сидят за столом.

— Жаль, что с нами нет Фортиса, — говорю я.

Мне бы хотелось расспросить его о многом, а еще больше рассказать ему.

Начиная с моих снов.

Должно быть, мой голос звучит странно, потому что Лукас сразу же внимательно смотрит на меня.

— Что-то плохое приснилось? — Он наклоняется вперед над тарелкой, и я замечаю, что та пока пуста.

Я киваю, садясь на скамью рядом с ним, и чувствую его руку, сжавшую мои пальцы. Лукас смотрит на меня с грустной задумчивостью. С улыбкой, не слишком похожей на улыбку.

Да и та гаснет, когда я улыбаюсь в ответ.

— Что-то, что имеет отношение к нам? — Тима старательно наматывает на вилку нечто вроде коричневатой лапши, потом аккуратно обмакивает ее в лужицу еще более темного коричневого соуса.

Ро, сидящий рядом с ней, уплетает за обе щеки. Конечно. Может, выращенная на гидропонике еда и не выглядит так уж красиво, но она свое дело делает, судя по выражению его лица. В особенности если учесть, что все наши запасы пропали при крушении вертушки.

— Твои сны, — напоминает Ро с набитым ртом.

— Там была маленькая девочка, — начинаю я, стараясь не обращать внимания, что от одного вида того, как они едят, у меня слюнки текут.

Ро на мгновение отвлекается от обмакивания в соус сразу полбуханки:

— Да?

Он пытается говорить, но его рот полон хлеба, а щеки перемазаны домашним маслом. Здесь еды больше, чем я видела много недель подряд. Собственно, я и не помню, с каких пор. Тима брезгливо косится на Ро.

Я смотрю на обоих:

— И еще птица со странным голосом.

Тима откладывает вилку в сторону:

— И?..

— И у той девочки на запястье было пять зеленых точек, — говорю я, отводя глаза.

— У нее — что? — Ро роняет хлеб на тарелку. — Тебе снимся мы?

— Пять? — Тима внимательно смотрит на меня; она уже понимает.

Я киваю:

— Может, это и не значит ничего. Может, это просто сон.

— Ты действительно так думаешь? — уточняет Тима.

Я трясу головой.

Не думаю.

— Это что-то значит, — тихо говорит Лукас.

И я рассказываю ему все. Ему, и Тиме, и Ро. Я не умолкаю до тех пор, пока между нами не остается ничего недосказанного. Пока этот сон не становится не только моим, но и их сном.

Я чувствую, как у меня подгибаются колени.

— Подойди, сядь, Долория. Не возражаешь, если я буду звать тебя Долли? Так называл тебя в своих письмах Флако. Не знаю, почему я сразу все не сопоставил. Долли. Долория. — Епископ улыбается, а я качаю головой, опускаясь на твердый стул перед его столом.

Падре называл меня Долли. Епископ. Падре. Братья.

У меня кружится голова, потому что весь мой мир вертится. Подступают слезы, нежеланные, непрошеные. Мои чувства по отношению к падре — те, которые я так тщательно пыталась скрыть, — внезапно вырываются на поверхность. Я и не осознавала, как тосковала по нему, пока не увидела его улыбку в других глазах.

Мне хочется броситься к Епископу и обнять его, а потом врезать ему как следует по физиономии за то, что он живет, тогда как падре умер.

— Нам нужно о многом поговорить. — Епископ с терпеливым видом откидывается на спинку своего стула, и та потрескивает. Он ждет, пока я возьму себя в руки, и мягко улыбается. Точно так же, как падре. — Ты такая юная, Долли. Намного моложе, чем я представлял. Моложе, чем можно было подумать, читая письма Флако. Ты выглядишь недостаточно взрослой для того, чтобы возглавлять Сопротивление грассов.

— Да разве я это делаю? — Я смахиваю со щек слезы, пытаясь сидеть прямо, как пожелал бы падре.

— А как еще это назвать? Отдыхом?

— Не знаю. Может, выживанием?

Епископ улыбается мне:

— Мне кажется сейчас, что я знаю тебя с самого детства. Брат говорил о тебе так, словно ты была его дочерью. А потом, после того, что случилось в Хоуле… — Епископ пожимает плечами. — Ну, ты ведь знаешь, как солдаты болтливы. Так что историй можно услышать множество. И это совсем не то, о чем рассказывал брат.

Он говорит о моей силе. Вот о чем. Епископ не знал о моей силе.

Я не в состоянии думать. Человек, что сидит напротив меня, слишком сильно напоминает мне старого священника из миссии Ла Пурисима, которого я с детства любила как отца. И наверное, я догадалась обо всем сразу. Ну, какая-то часть меня. Еще до того, как Епископ сказал хоть слово, до того, как я очутилась на жестком деревянном стуле, на котором теперь сижу. Вот поэтому я так быстро ему поверила, сама не понимая, почему это так.

Флако. Ну конечно. У него было прозвище. Худышка. И семья. Брат. Родители.

Наверное, из-за того, что я не предполагала когда-нибудь снова увидеть падре, я и не узнала его брата, стоявшего прямо передо мной.

Не узнала и самого падре — в юности. А следовало бы.

Флако.

Я улыбаюсь и смотрю на Епископа, теперь уже действительно внимательно смотрю на него. И так отчетливо вижу лицо падре, как будто сижу перед ним.

И более того.

Все это. Это мгновение. Мне кажется, что все это уже было прежде, но это не так. Это не воспоминание, пока нет. Это все еще просто ощущение.

Я показываю на серебряные значки на отворотах Епископа. Те, что похожи на три буквы V.

— Что это?

— Знак различия грассов. Он говорит о том, что я могу командовать людьми и должен защищать жизни.

— Но форма. Очертания. Что они означают? Я никогда раньше такого не видела.

— Ты никогда не встречалась с офицерами грассов?

— Только с Фортисом.

Епископ старается сдержать улыбку.

— Да, конечно. Ладно. Полагаю, в определенном смысле это правда.

— Так что с формой?! — не желаю отвлекаться я.

Епископ откалывает значок со своего воротника и протягивает мне:

— Разве ты сама не видишь, Долория? Это птица.

Я верчу его в пальцах — гладкий, прохладный, изящный.

— Но я думала, что все птицы погибли. — Я хмурюсь. — Они упали с неба. Перед Тем Днем. Падре… Твой брат… Он так мне говорил. — Я с трудом произношу слова.

— Не все. Только те, что оказались поблизости от Икон. А эта птица — надежда. Эта птица означает веру в то, что они вернутся. Что однажды Земля снова будет принадлежать человечеству.

— И птицам, — добавляю я.

Епископ улыбается:

— Конечно, и коровам, и свиньям, включая всех детей Рамоны.

— Он любил эту глупую свинью, — говорю я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Конечно любил. Ее назвала Рамоной наша мать. Он тебе не рассказывал об этом?

Я тоже улыбаюсь.

А Епископ продолжает:

— Все это и представляет вот эта птица. Жизнь для всех нас. И то, за что стоит сражаться, и даже то, ради чего стоит умереть.

Он говорит точно так же, как его брат, этот Епископ. Они так похоже разговаривают.

— Ты действительно в это веришь?

Меня вдруг охватывает любопытство, может ли он и меня заставить верить во что-то. Как заставлял падре много лет подряд.

Они не могут этого сделать, говорю я себе. Больше не могут. Как бы мне самой этого ни хотелось.

— Надежда — существо с крыльями. Это строчка из одного старого стихотворения. Кажется, Эмили Дикинсон. — Епископ усмехается. — Возможно, она тоже была бунтаркой.

Я возвращаю ему значок.

— Ты не ответил на мой вопрос. — Мне неприятно это произносить, но ведь это правда.

— Ты должна надеяться. Ты должна верить, что все станет лучше, что есть причина продвигаться вперед.

— Но так ли это? Ты действительно так думаешь? Несмотря на Дом Лордов, и Посольства, и отсутствие энергии, несмотря на корабли, и Иконы, и стройки, и Безмолвные Города? — (Епископ кивает.) — После того, что они сделали с твоим братом? И с Фортисом?

Эти слова вылетают прежде, чем я успеваю поймать себя за язык. Епископ постукивает по бухгалтерской книге, лежащей на его столе.

Даже эта книга напоминает мне о падре. И даже потеря Фортиса напоминает мне о потере падре.

— Это не так-то просто, — наконец говорит Епископ с улыбкой. — Надежда — хрупкое существо. Но без надежды нет ничего. Надежда — это то, за что мы сражаемся.

— У меня нет времени на пустяки. Я просто стараюсь выжить, — отвечаю я, — как и все остальные.

Только они не сумели — Фортис, падре, мои родные…

— Зачем? — Епископ постукивает пальцами по столу.

— Что — зачем? — Я растеряна.

— Если у тебя нет надежды, зачем хлопотать? Какой в этом смысл? Зачем вообще пытаться выжить? — Епископ продолжает барабанить пальцами. И не желает смотреть на меня.

— Я должна.

Должна ли я?

— Почему?

— Потому что…

Я не знаю.

— Почему потому что?

— Потому что он этого хотел. — Я произношу это с запинкой и оттого, что это правда, внезапно застываю.

Вот оно. Вот в чем дело.

Так оно и всегда было.

Я удивлена, но стоит ли удивляться? Разговоры в тот день моего рождения. Та книга. Уроки…

Падре учил меня сражаться.

Епископ улыбается:

— Вот теперь ты говоришь дело. Может, это и есть борьба?

Мне жжет глаза. Мне наплевать, если выступят слезы. Я столько раз плакала перед этими теплыми карими глазами, пусть они и принадлежали кому-то другому.

— Я всего лишь девчонка из страны грассов. Я не солдат. Я не лидер. Я ничего не могу.

Мне становится легче просто потому, что я это произнесла, что-то вроде исповеди за кухонным столом. Епископ смотрит на меня так, будто я совсем еще ребенок. У него добрая улыбка, улыбка человека, который позволяет свинье ночью забираться в его постель, и воспоминание об этом так сильно, что у меня невольно перехватывает дыхание.

Как редки теперь такие улыбки…

Как много времени прошло с тех пор, как я видела такую улыбку.

— Разумеется, ты можешь, Долли. Ты сражаешься с того самого момента, как родилась на свет. Для тебя каждый день — борьба. И ты гораздо больше, чем просто солдат. То, как ты живешь, то, как ты чувствуешь… Ты живее многих из нас. Ты более человечна. Я бы отдал десяток лучших своих белтеров за одну Долорию де ла Круз. — Он протягивает руку через стол, чтобы сжать мою ладонь.

Я не хочу, чтобы наваждение исчезало. Для меня этот человек и есть падре. И пока я слушаю его, лицо Епископа тает, а через деревянный стол на меня смотрит лицо падре. Я чувствую себя так, словно опять сижу на деревянной скамье у длинного деревянного стола вместе с моим падре. И эта деревянная скамья и есть мой дом.

Вот так я и должна двигаться дальше, говорю я себе. С этим человеком. С Епископом, который вовсе не епископ, с падре, который совсем не падре, и с Фортисом, который не Фортис, но который делает всех их живыми для меня.

Он наполняет меня надеждой. Надеждой и легкостью.

Наверное, можно было бы сказать, что он моя серебряная птица, единственная, какая у меня есть, и единственная, какую я вообще видела.

Если не считать моих снов.

Я наклоняюсь на стуле вперед:

— Епископ, мне нужна твоя помощь.

— Все, что угодно.

— Дело не только во мне. — Я смотрю на него. — Это касается всех нас.

— Детей Икон?

— Всех пятерых, — киваю я.

— Пятерых?

И снова я начинаю свое повествование. Рассказываю Епископу историю моих снов. Говоря все это, я достаю из нагрудной сумки нефритовые фигурки. Но сначала моя рука натыкается на обломок Иконы, и на мгновение я замираю, ощущая его успокоительное и в то же время тревожащее тепло. И в тысячный раз я представляю, как выбрасываю его, но все равно этого не делаю. Не могу. Обломок каким-то образом словно стал частью меня самой, как метка на моем запястье. Я оставляю его в сумке.

Нефритовые фигурки — вот о чем я хочу рассказать.

И ни о чем больше. Пока — нет.

Когда я заканчиваю рассказ, Епископ берет со стола одну фигурку за другой и начинает составлять в аккуратную линию, вовсе не осознавая этого.

Не отводя глаз, он открывает ящик стола.

И я вижу в его руке резной кусочек слегка побитого зеленого камня. Еще одна фигурка. Часть того же самого комплекта, вырезанная той же самой рукой. Епископ ставит ее рядом с моими.

— Это не может быть совпадением. — Он смотрит на меня. — Куда больше похоже на некий знак.

Изумрудный Будда.

— Я в это не верю.

Шахматная фигурка из моего сна, та, которую мне дала маленькая нефритовая девочка.

— А ты поверь, — говорит Епископ. — Эта фигурка принадлежала моему брату.

— Откуда он ее взял? И зачем, почему? — с любопытством спрашиваю я.

— Думаю, в Хоуле. Он любил собирать всякую всячину, мой брат. Он ведь и тебя нашел, разве не так? — (Я молча киваю.) — Но я никогда не понимал, зачем он прислал мне эту вещицу. По крайней мере, до этого момента. Подозреваю, — с улыбкой продолжает Епископ, — он сделал это для тебя. Может быть, тоже видел сон вроде твоего. Возьми ее. — Он подталкивает фигурку ко мне. — Восточная Азия… — медленно произносит Епископ. — Наверное, именно она тебе снилась. По крайней мере, судя по тому, что ты описала.

— Так это место существует?

— Поля, покрытые водой? Рис сажают в воду. На тех полях, о которых ты рассказала. Думаю, тебе снился рис-сырец и прочее.

— Продолжай, — прошу я, изо всех сил стараясь не позволить себе верить ему, не пробуждать в себе надежду.

— Деревья без вершин — это джунгли, так они выглядят снизу. Золотой храм на холме — ну, едва ли это Америка. Скорее всего, Азия. Может быть, Восточная. Или Южная.

— А море зелени? Все зеленое?

— Чем больше зелени, тем южнее. Я же говорю, предполагаю, что это Восточная Азия, может быть, Колонии ЮВА. Если судить по рекламным брошюрам. Там тоже стройки Лордов…

Это же по другую сторону моря. Дальше, чем я могла себе вообразить.

Епископ берет нефритовую фигурку обезьяны, так и эдак поворачивает ее. Потом хмурится:

— Послушай, Долория, Фортис когда-нибудь говорил тебе, что раньше работал в Колониях ЮВА?

— Он там работал?

Епископ кивает:

— Похоже, ты очень многого не знаешь об этом мерке. — Он хмурится. — Не знала. Как я уже говорил, сочувствую твоей утрате. Всем твоим утратам.

Я тяжело сглатываю.

— Думаешь, ты можешь мне помочь? — Я вопросительно смотрю на Епископа.

Он снова неторопливо кивает:

— Мы, наверное, сумеем установить количество золотых храмов, которые расположены на холмах и видны с рисовых полей. По крайней мере, можем попытаться.

Впервые он говорит нечто логичное. Возможно, логичное. Ужасающе логичное.

Я нервно повожу плечами. Епископ достает какую-то карту, проводит маршрут между нами и Калифорнией, между Калифорнией и Восточной Азией.

— Снаружи сейчас довольно жарко. Расположение симпов на карте не обозначено. И не только вокруг нашей горы. Но отсюда и до Хоула их буквально море.

— Епископ, у меня нет выбора.

Он кивает, постукивая по карте:

— Ладно. Если тебе нужно добраться до Восточной Азии, то я знаю корабль, который отправится туда из Портхоула не позже чем через три дня. Это самый обычный рейс. И там есть отличная компания продажных солдатиков. Так что, возможно, мы сумеем тебя на него посадить, если ты уверена, что так нужно.

Три дня.

Я почти ощущаю, как маленькая птица трепещет крыльями, когда слышу эти слова.

— Но, Дол, даже если ты переберешься через Новый Тихий океан, на той стороне все будет совсем по-другому. Ты можешь оказаться в опасности, едва сойдешь на сушу. И куда бы ты ни отправилась, не найдется никого, кто помог бы тебе. Никого, кому ты сможешь доверять.

Я встаю:

— Ничего нового ты не сказал. Я поговорю с остальными.

Произнося это, я уже знаю ответ. Не осталось никого, кто помог бы нам, нигде. Больше не осталось. И не важно, если даже кто-то хочет это сделать.

Но мы воспользуемся случаем.

В конце концов, что нам терять?

— Наклони голову. Двигайся. Держись сбоку, рядом со стеной!

Тима выкрикивает приказы, и я машинально делаю то, что она велит. Тима не растерялась. Она была подготовлена к моменту вроде этого — к моментам такого рода — всей своей жизнью.

И она прижимает к груди Брута так, словно это плюшевая игрушка.

Землетрясение? В самом ли деле это оно?

Мы пробираемся сквозь безумную толпу белтеров, наводнивших коридоры, направляясь, как то следует по инструкции, к баракам, где спят парни. К тому времени, когда мы проталкиваемся сквозь дверь в эту комнату, я вижу, что длинные ряды кроватей пусты. Как и стойки для оружия.

И только в этот миг мы осознаем наконец, что не природная катастрофа сотрясла стены, а сражение. При землетрясении оружие не нужно.

Ружья исчезли, потому что их забрали люди.

Солдаты исчезли, потому что кто-то нас атакует…

Симпы, думаю я.

Это симпы, надеюсь я. Ужасные, но все-таки люди.

А другая возможность настолько пугает, что о ней и думать не хочется.

Потом я ощущаю, как меня касается рука Ро. Он тяжело дышит, будто обежал все коридоры Идиллии, разыскивая меня. Наверное, так оно и было на самом деле.

— Дол, — говорит Ро, задыхаясь. — И Тима. Вот вы где.

Из-за его спины выходит Лукас. Он обхватывает меня за талию и на мгновение так крепко прижимает к себе, что мои ноги почти отрываются от земли.

Он ничего не говорит, но я вижу его мрачные глаза и ощущаю его пульс, когда обхватываю его за шею. Я могу прочесть каждый тяжелый удар его сердца.

Ничего не случится с тобой, Дол. Никогда. Обещаю.

Потом я осознаю, что, пожалуй, я и ощущаю Лукаса, но сами эти слова исходят откуда-то еще.

От кого-то еще.

Это Ро. Я слышу, как он тянется ко мне, отчаянно, бессознательно, и это чувствуется как наше последнее общее мгновение.

Это в прошлом.

Однако мое сердце отчаянно колотится.

Когда я снова чувствую под ногами твердую землю, то уже знаю, что не стоит сейчас прислушиваться к собственному сердцу или к чьему-то из окружающих.

Потому что мы вдруг оказываемся среди множества солдат, заполнивших коридоры горы Белтер, в то время как на нас нападает некий невидимый враг.

В главном ангаре мы смешиваемся с толпой мужчин, стремительно открывающих ящики с амуницией и вооружающихся до зубов. Ро хватает патронташ, и я повторяю его движение, надевая на себя такой же. Как будто с рождения знала, как поступать с патронташем.

Лукас и Тима без слов делают то же самое. Вокруг царит отчаянный шум, хотя вроде бы никто ничего не говорит. Сирены все равно заглушат любые слова.

Перед нами появляется Епископ:

— Вы в порядке? Все вы?

Он окидывает нас взглядом, пересчитывая. Девчонка-грасс, Горячая Голова, Пуговица, Трусиха. Более или менее в порядке. Мне не нужно заглядывать в его сознание, чтобы убедиться в этом.

Однако времени нет, и Епископ быстро говорит:

— Туннели разрушены. Каким-то образом. Разведчики никого не видели, так что я не знаю в точности, что происходит, но мы должны поспешить. Центральный коридор оседает. Если он обрушится, мы через несколько минут окажемся отрезанными от внешнего мира.

Комната вокруг меня вздрагивает, с потолка летят куски камня. Я отгоняю панику и кричу сквозь общий шум:

— А они могут вот такое сделать? Отряд симпов?

— Нет. Никто на Земле такого не может. — Епископ наклоняется ко мне и слегка понижает голос: — Ты понимаешь, о чем я, Долория?

Нет. Я не понимаю. Я не хочу понимать. Я хочу, чтобы все вернулось обратно, чтобы нашими врагами были всего лишь люди.

— Это Безликие, — говорит Лукас. — Иконы. Они растут. Мы ведь уже такое видели, пусть и не здесь.

— Нет! — Ро в бешенстве взмахивает пистолетом. Но стрелять не в кого и не во что. — Я этого не допущу!

— Посмотри туда.

Епископ показывает на потолок пещеры над нами, и я вижу нечто черное и острое, высунувшееся в щель между камнями. Дождь обломков летит вниз каждый раз, когда один из новых угловатых корешков пробивает потолок. Лукасу явно нехорошо.

Тима пристально смотрит на корни:

— Да, верно, это Иконы. Мы ведь и раньше думали, что они соединяются между собой под землей. А теперь знаем точно.

Епископ кивает:

— Похоже на то, что они разрастаются. Как будто что-то ищут. — Ему незачем продолжать, но он все-таки говорит: — Как будто корни, которые тянутся к воде. Или к вам. Может быть, эта штука пришла сюда за вами.

— Это невозможно, — качает головой Тима.

— Нет. Нет, нет, нет! — бормочет Ро.

Он направляет пистолет на ближайший черный корешок и спускает курок, и мы все пригибаемся. Гром выстрела разносится вокруг, летит пыль.

Ро подходит к корню, но тот невредим. Конечно невредим, думаю я, вспоминая тот мощный взрыв, который понадобился, чтобы разрушить первую Икону.

— Это бесполезно. Они везде. Ползут из земли, — говорит Епископ. — Они в стенах вокруг нас. В самой земле. Эта штука растет, она к чему-то тянется, и гора разрушается.

Лукас поворачивается ко мне:

— Дол, ты должна в этом разобраться, ради нас. Почему это… Почему они преследуют нас? Что ты улавливаешь?

Лукас протягивает ко мне руку. Я смотрю на него, потом на Ро, и тот неохотно кивает.

Ро знает меня лучше, чем кто бы то ни было, даже лучше, чем Лукас. И меня, и то, что я могу сделать.

— Пуговица прав. Тебе нужно просто впустить это в себя. Уверен, ты можешь ощутить, что бы оно ни делало. Мы должны знать.

Ро говорит тихо, его тон звучит почти утешающе. Если не считать смысла того, о чем он меня просит. Лукас бросает на Ро бешеный взгляд, и даже Тима кажется испуганной.

— Я не хочу этого делать, Ро. Я боюсь.

Обычно моя сила не пугает меня, но на этот раз все иначе. Чем бы ни была эта штука в горе, я не хочу ее ощущать. Я не хочу прикасаться к ней. Даже мысленно.

Перевожу взгляд с Ро на Лукаса. Вижу боль в глазах Лукаса. Ему неприятно, что Ро продолжает на меня влиять, тем более в такой момент.

И не просто влиять.

Я не могу изменить историю. Я не могу изменить истину. И я не могу помешать Ро влиять на меня.

В особенности сейчас.

Они все зависят от меня. Я против растущей, распространяющейся Иконы. Только не снова. Я не могу сделать это еще раз. Но у них нет ничего, кроме меня.

И потому, когда Ро протягивает мне руку, я ее принимаю. Тепло вливается в мое тело, растекаясь вверх.

Потом я протягиваю вторую руку Лукасу.

Он колеблется. А я — нет.

— Пожалуйста, Лукас. Мне нужно… Мне нужны вы оба. Моих собственных сил недостаточно. Только не тогда, когда мир вокруг рушится.

Я чувствую, как Лукас смягчается, он берет мою руку и целует ее. В ту секунду, когда его губы касаются моих пальцев, я ощущаю Лукаса. Он здесь, рядом, всем своим существом, точно так же, как Ро, и пламя его настолько же ровное, насколько безумен огонь Ро; пламя, которое согревает, вместо огня, который сжигает.

Я нуждаюсь в них обоих. И всегда буду любить их обоих.

И вот я тянусь мыслью, оставляя позади людские сердца, пока наконец не нахожу путь сквозь хаос внутри горы к хаосу вне ее — к тому, что осталось в темноте. Я проталкиваюсь все дальше и дальше, все глубже и глубже, потому что могу это сделать.

Потому что я не одна в этой тьме.

Это совершенно ясно — идеально, болезненно ясно, — и хотя я не желаю этого говорить или верить в это, я верю.

Я тебя ощущаю, говорит тот самый голос.

Нулл. Таково имя голоса из моего сна, так он себя называл. И именно этот голос я слышу сейчас.

То же самое слово, что было на уме у Фортиса, когда его уводили Лорды.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я вслух.

Я вижу, как остальные растерянно смотрят на меня. Но у меня нет времени на объяснения. Вместо этого я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на голосе.

Ты по-прежнему образец красоты. То, как бьется твое сердце, — это как шар пульсирующего газа. То, как течет твоя кровь, — это как река.

— Почему ты нас преследуешь? В чем причина? Просто скажи мне. Ты не должен этого делать!

Я кричу, я знаю, что кричу, но не могу сдержаться. Я не хочу связываться с этой штукой мысленно. Я хочу просто использовать свой голос.

Мне кажется, что так безопаснее, даже если на самом деле все иначе. И только в этот момент я осознаю, насколько испугана.

Нет, это ты просто скажи мне, говорит голос. Почему это так? В тебе все растет, ты растешь, рядом с тобой все растет. Растет, и меняется, и умирает. Ты есть движение, и скорость, и развитие, и распад. Ты есть вселенная во всех ее измерениях и масштабах.

Я кричу изо всех сил, так громко, как только могу:

— Я хочу, чтобы ты остановился! Я хочу прекратить все это! Оставь нас в покое! Убирайся из моей головы!

Ты поглощаешь все, а потом поглощаешь самое себя. Ты есть свое собственное разрушение. Вся твоя жизнь есть разрушение.

— Это неправда! Мы создаем, а не разрушаем! — Мой голос звучит еще громче, но я не могу заставить это слушать меня.

Разрушение подчиняет. Разрушение — твоя жизненная сила.

— Нет! Нет… Ты не прав!

Впусти меня. Я разрушу тебя прекрасным образом. Достойно. Я помогу тебе уничтожить твое прекрасное «я».

— Убирайся! Ты меня слышишь? Убирайся из моей головы! — Я буквально визжу.

А потом открываю глаза.

Мои друзья окружают меня, но их лица кажутся мне незнакомыми, они как жемчужины в ожерелье. Нить человеческих голов.

Они кажутся настолько далекими от меня, что мне трудно вспомнить, что я одна из них.

И я настолько измождена, что почти не в силах говорить.

— Да, я его чувствую, — произношу я наконец. — Оно тянется ко мне. Оно вроде моей тени.

— Ищет тебя? Или просто нашу базу? — Епископ наклоняется ко мне.

Я изо всех сил стараюсь вытолкнуть тени из своей головы. Прогнать Нулла.

— Оно меня ощущает, так я думаю. И я не сумасшедшая. Я ничего не выдумываю. Оно здесь, потому что знает, что здесь я.

— Мне бы как раз хотелось, чтобы ты сошла с ума… Ну или, по крайней мере, ошибалась. — Ро прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как расправляюсь внутренне, как растет моя сила.

— Оно постоянно говорит о разрушении. О том, чтобы уничтожить нас. Может быть, оно только нас и ищет?

Пальцы Лукаса крепче сжимают мою руку, и мое сердце начинает биться быстрее. Я знаю, насколько неприятно Лукасу пользоваться своей силой, и мне ужасно неприятно, что я заставляю его это делать. Но мы оба знаем — мы все знаем, — что выбора у нас нет.

— Оно приближается.

Я открываю глаза, отпускаю руки Лукаса и Ро. Чувствую то же тошнотворное головокружение, что и в момент первого приближения к Иконе в Хоуле. Сейчас оно слабее, но вполне узнаваемо.

Не похоже ни на что другое на всей Земле.

Я смотрю на остальных. Они тоже его ощущают. Панический страх наполняет горечью мое горло.

Я не в силах его подавить.

Меня тошнит, я выплескиваю желчь прямо на ботинки, на землю перед собой.

А потом, совершенно внезапно, чары разрушаются, температура вокруг стремительно падает, и я слышу только собственное прерывистое дыхание.

Вытираю рукавом лицо.

— Может быть, они не тебя могут чувствовать. Может, вообще не нас. Может, дело в этом? — Тима тянется к моей нагрудной сумке, срывает ее с меня, резко открывает. Внутри, завернутый в лоскут, на самом дне, лежит тот самый обломок. Тот, от Иконы в Хоуле, который я постоянно ношу с собой.

Лукас и Ро таращатся на него, как будто увидели окровавленный нож. Смертельное оружие. Ну, полагаю, так оно и есть.

Было.

По крайней мере, часть оружия.

— Зачем это до сих пор у тебя? — Лукас странно смотрит на меня.

Мне хочется обороняться, хотя я и не знаю почему. Я ведь не то чтобы прятала обломок все это время.

Или прятала?

— Не знаю. Наверное, напоминание. О том, что мы сделали там, в Хоуле.

— Ну да, конечно, только это как раз то, о чем помнить незачем, — ворчит Ро.

Я тянусь к обломку — и испуганно отдергиваю руку.

— Он горячий!

И он не просто горячий, он испускает жар. Как будто горит внутренним пламенем. Я никогда не видела, чтобы с ним происходило нечто подобное.

Что-то меняется, думаю я.

Да, говорит голос.

И снова он меня пугает и поражает, как всегда.

Чего ты хочешь? Я смотрю на осколок и мысленно произношу эти слова.

Это наше.

Хотим получить обратно.

Мы движемся, чтобы воссоединиться.

— В том и дело, — говорит Тима. — Так и должно быть. Они знают, что эта штуковина здесь, а потому знают, что здесь мы. Подобное познается подобным.

— Она права, — говорю я. — И это говорит то же самое. Оно хочет вернуть все свои части.

Ро кажется растерянным.

— Но как? И почему оно не сделало этого раньше? Почему только теперь явилось за своим обломком?

Тима пожимает плечами, а может, вздрагивает, трудно сказать.

— Возможно, Иконы не могли определить местонахождение, пока мы не принесли его под землю. Вы ведь знаете, корни соединяют все Иконы. — Она осторожно поднимает обломок. — Если подумать, не слишком отличается от того, как корабли отслеживают браслет Лукаса и работу транслятора. Этот кусок… Он ведь настоящий, живой кусок одной из Икон.

— Вроде сушеной кроличьей лапки, — говорит Ро, доставая свой талисман.

Лукас переводит взгляд с осколка на лапку:

— Подобное познается подобным…

Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что Тима права. Корни разрастаются, соединяются, тянутся к нам. К осколку.

И с каждым мгновением их жужжание громче звучит в моих ушах, а боль в голове становится невыносимой.

Это происходит не только с нами. Я вижу, как Епископ бледнеет, морщится от совершенно незнакомого ему ощущения.

Икона не просто тянется к нам — она набирает силу. Приближается, растет, окружает нас. Никто здесь не останется в живых.

А тебе не все равно? — спрашивает голос.

Я содрогаюсь. Теперь он находит меня без каких-либо усилий с моей стороны. Нечто вроде линии связи, от которой я не могу отсоединиться сама, связи, которую мы прежде отчаянно старались найти и наладить.

Только теперь я бы все отдала, чтобы ее прервать.

Неужели жизни этих существ имеют для тебя значение?

Любопытно.

Почему?

Епископ, обливаясь потом, окидывает взглядом помещение, где солдаты-белтеры со страхом в глазах готовятся сражаться с тем, чего им никогда не победить.

— Значит, все кончено. Вам надо быстро выбираться отсюда. — Он протягивает мне пистолет, бросает другой Лукасу. Ро вешает на плечо автомат.

— Нет. — Лукас смотрит на Епископа. — Мы не можем вас бросить.

Говоря, он прижимает ладонь к уху. Гудение становится еще громче.

Ро делает шаг вперед:

— Впервые я заодно с Пуговицей. Мы выведем вас отсюда.

Ему тоже больно от гула, но он не желает этого показывать, разве что крепче сжимает кулаки.

Я неохотно беру пистолет, который Епископ протягивает мне.

— А теперь дай мне эту штуку. — Епископ забирает у Тимы осколок Иконы и кладет его в свой рюкзак. — Я собираюсь взять этот кусочек вкуснятины Безликих и отправиться вглубь. Попробую заманить эту штуку, чем бы она ни была, вниз, в глубину, подальше от входов. Подальше от вас.

— Ты что, с ума сошел? — Я даже слышать этого не могу!

Епископ улыбается:

— Так и есть. Я пойду по туннелям на запад. А вы пойдете на восток, к выходу, через старые шахты. Если это сработает, сможете выбраться наружу.

У меня нет слов.

— А что ты скажешь своим людям?

Епископ щиплет меня за грязную щеку:

— Я собираюсь их поблагодарить. И сказать, что для меня было честью сражаться рядом с ними. И что мы делаем это ради благой цели… и ради девочки из страны грассов, которая может просто-напросто спасти мир. — Он протягивает ко мне руки, и я крепко его обнимаю. — Я тебя имею в виду, — шепчет Епископ мне на ухо.

— Это большая честь, — отвечаю я также в самое его ухо.

Епископ отстраняется, мгновенно снова становясь солдатом.

— Ну а теперь иди спасать мир, — говорит он и уходит.

И с этого самого момента все как будто теряет свои очертания, хотя то, что я вижу, сжигает мой разум, подобно дикому пламени.

Мы движемся в чреве горы почти в полной темноте.

Все вокруг кажется нереальным.

Вот только что люди кричали, бежали к туннелям…

А в следующую минуту они — от самых старых и до самых юных — вдруг падают на месте как подкошенные.

И затихают. И больше не двигаются. Лишившись жизни.

Пульсирующая боль Иконы нарастает в моем мозгу.

Я не могу им помочь.

Я не могу остановиться, я бегу.

Все происходит невероятно медленно. Все происходит невероятно быстро.

Я как будто на самом деле не здесь. Я как будто единственная, кто здесь есть.

Я не знаю, куда смотреть. Я слишком испугана, чтобы вообще куда-нибудь смотреть.

И потому, когда земля начинает трескаться вокруг меня, я не вижу причины.

Я не вижу взрыва, раздирающего потолок прямо надо мной, не вижу корней Иконы, прорывающихся внутрь, разрастающихся.

Я не вижу гигантских камней, и кусков штукатурки, и канализационных труб, и остатков внутренних стен, которые разлетаются в разные стороны, как новогодние ракеты, и дождем сыплются на меня, словно прямо с неба.

Но я все это ощущаю.

Кусок потолочной балки ударяет меня по голове, и я падаю туда, куда собиралась бежать.

И теперь я не бегу.

Я складываюсь в кучку, словно тряпичная кукла.

Не как человек.

Кажется, что ничего такого просто не может происходить с реальными людьми. С моими друзьями. С Епископом. Со мной.

Потеряв сознание, я слышу голос из моего сна. Это говорящая птица.

Она меня ждет, даже сейчас.

Смотрит с любопытством. Испытующе. Прицельно.

Ты переживешь и это тоже?

Переживу ли я?

Ты не сражаешься. Ты бережешь силы. Ты прячешься. Это мудро.

Я знаю.

Я знаю, потому что именно это я и делаю. Делаю потому, что знаю.

И я знаю, потому что я здесь ради тебя, и мне предстоит долгий, долгий путь.

Я спешу следом за Ро по извилистым переходам, пока наконец пространство вокруг нас не расширяется, превращаясь в нечто похожее на склады. И здесь стоит грузовик белтеров, ожидающий нас.

Вместе с Лукасом и Тимой.

Слава богам!

— Дол! — кричит Лукас в дыму, а я едва слышу его сквозь приглушенный грохот рушащихся стен за нашими спинами.

И не так уж этот шум далеко, и с каждым мгновением он становится громче.

— Скорее! Мы выберемся через эту дверь. Здесь выход из шахт.

Лукас кивает в сторону, и я вижу, что он пытается открыть одну из огромных скользящих дверей, что встроены в стену. Тима тоже толкает, но, похоже, ее помощь не меняет положения дел.

— Ну же, давай! — кричит она, стискивая зубы.

Лукас и без того старается. Но он действует не руками, он напирает на дверь плечом. Я стараюсь не смотреть на большое красное пятно на его рубашке.

— Ты ранен. Дай-ка я. — Мы оба инстинктивно пригибаемся, когда позади раздается взрывной грохот рушащихся камней.

Громче с каждой минутой.

Лукас качает головой:

— Ты ведь слышишь? У нас нет времени.

— Отойдите-ка, детки, это работа для мужчин.

Ро отпихивает меня в сторону, и Лукас с благодарностью опускается на землю. А Ро начинает толкать, его лицо наливается кровью, но вот дверь сдается и открывается со скрипом. Свет из вентиляционного туннеля вливается в туннель, где стоим мы.

Тима сгибается пополам, стараясь восстановить дыхание.

— Черт побери! А там неплохо! — Ро ухмыляется, утирая пот с лица. — А теперь с молитвой — к черту отсюда!

У меня нет времени даже улыбнуться тому, что Ро произнес любимое ругательство падре, сейчас — нет. Открывшееся отверстие выглядит достаточно широким — ну, вполне широким, — чтобы сквозь него проехать. Видимо, именно здесь провозили всякую всячину в подземный мир, потому что эти ворота куда шире тех, через которые пришли мы. Но главное в том, что Лукас прав, — это выход наружу. Я чувствую, как внутрь врывается воздух, пахнущий холодом.

Я стараюсь не прислушиваться к звукам рушащейся позади горы. Лукас уже стоит рядом с грузовиком, прислонившись к нему, а Ро пытается завести, и для этого, похоже, необходимо разобраться в целом пучке проволочек всех воображаемых цветов.

— Я не знаю, какой провод куда присоединять…

Непрерывный поток богохульств говорит мне, что вряд ли дело удастся сделать быстро.

Тима качает головой, тянется мимо Ро и поворачивает ключ, торчащий в замке зажигания. И пожимает плечами:

— Помнишь кроличью лапку?

Ро смотрит с ухмылкой, когда мотор грузовика оживает, сотрясая сиденье под ним, и машет рукой нам обеим:

— Залезайте!

Тима садится в кабину, за ней следом карабкается Брут. Я медлю, оборачиваюсь, чтобы помочь Лукасу. Он прижимает рубашку к окровавленному боку и морщится, забираясь в грузовик.

Я продолжаю колебаться.

— Епископ… А что, если…

Ро смотрит на меня через окно грузовика, качая головой.

— Я понимаю. Мне тоже не хочется оставлять его здесь, — тихо говорит он. — Никого не хочется оставлять, ни живых, ни мертвых. Но у нас нет выбора.

— Только это мы и слышим в последнее время.

Я смотрю вниз, на ботинки Ро, перепачканные красным и коричневым. Кровь и грязь. Я не уверена, что мне хочется знать, откуда все это взялось. Да я и не спрашиваю, потому что Ро пытается затащить меня внутрь, и нам, безусловно, пора ехать.

А я не хочу.

— Дол! Епископ ведь стремился именно к этому! — с трудом произносит Лукас сквозь сжатые зубы.

Тима протягивает руку, чтобы помочь мне забраться в грузовик.

А я не могу себя заставить.

— Вы уверены?

Перевожу взгляд с Лукаса на Ро. Мне незачем было задавать этот вопрос.

Они уверены. Это я вижу по их лицам. Оба уверены.

Они готовы сделать все, чтобы выиграть эту битву, но не рисковать моей жизнью. А это значит, что они сделают все, чтобы убраться отсюда.

Немедленно.

— Дол, — с нажимом произносит Ро. — У нас пять секунд до того, как гора обрушится нам на головы.

— Знаю, — отвечаю я.

— Четыре секунды… — Это уже Лукас.

Он тащит меня в грузовик, хотя ослабел от раны так, что едва ли может меня поднять.

Предпринимаю новую попытку:

— Он ведь был братом падре.

— Три секунды.

Ро даже не смотрит на меня. Тима тянется ко мне и дергает изо всех сил.

Я уже в грузовике, но не умолкаю:

— Скажи мне, что это не наша битва, Ро! Посмотри мне в глаза и скажи, что мы не дезертиры, и тогда я соглашусь…

Ро смотрит на меня, и его глаза пылают огнем. Лукас крепче сжимает мою руку.

— Две! — Ро рывком трогает грузовик с места, и моя голова ударяется о спинку сиденья.

Две секунды, думаю я.

И именно в это мгновение гора взрывается вокруг нас, и камни летят в грузовик, а черные щупальца тянутся в складскую пещеру.

Мои глаза забивает пылью, и я понимаю, что Ро ошибся.

Ошибся на одну секунду.

Мы погибли.

Ро жмет на газ и мчится к открытым воротам.

Машина дергается и на секунду останавливается, протискиваясь между створками, металл скрежещет, летят искры, но Ро несгибаем.

Он изо всех сил стремится к свету.

— Сказал же: я вдруг понял, что нахожусь в одном из их Курьеров, ну, вы знаете, эти чертовы серебряные корабли. — Фортис делает большой глоток из своей старой фляжки.

Мы едем уже несколько часов, прямиком к Хоулу. Ро останавливает грузовик только для того, чтобы долить горючее, которое в трех запасных канистрах плещется сзади.

Корабль отходит из Портхоула через два дня, с Фортисом или без него, и мы по-прежнему полны решимости попасть на этот корабль.

Я полна решимости.

Нам необходимо попасть в другую часть света для того, чтобы найти нефритовую девочку, а этот корабль может оказаться единственным способом пересечь океан, и это не смертельно опасный Курьер.

По крайней мере, так говорит Епископ.

Говорил, грустно думаю я.

Я уже изложила все Фортису, но он как будто и не слушал меня. Не сказал ни слова ни о моих снах, ни о девочке, словно ничему не поверил. Или не знал, что сказать.

— Черт знает какой долгий путь для того, чтобы угнаться за сном, грасси! — Вот и все; но по его глазам я поняла, что, кроме этих слов, есть и что-то еще.

Я стараюсь отогнать сомнения.

— Продолжай, — говорю я, пытаясь снова сосредоточиться на лице Фортиса, прислушаться к его сознанию.

Те слова, что он произносит вслух, к делу не относятся, во всяком случае в том, что касается меня. Он здесь, и он снова говорит. Это некое начало.

— И я был в чем-то вроде пузыря, но не в таком, в который можно было бы проникнуть или из которого можно было бы вырваться. В общем, сидел в ловушке и полагал, что это равносильно смерти.

— Ты имеешь в виду какое-то силовое поле?

Тима вслушивается в каждое слово Фортиса, будто берет у него показания под присягой.

Тот кивает:

— Именно так. И почему они меня забрали, не стерли сразу в порошок, понятия не имею. Но не могу сказать, что я возражал. Просто это было не совсем то, чего я, как вы понимаете, ожидал.

— И что дальше? Ты просто вышел оттуда? Сказал: «Извините, но меня ждут друзья, надо им помочь, речь идет о жизни и смерти»? Или же… Ох, ну конечно! Ты просто одурачил Безликих, ты же мерк! — Ро не купился на рассказ Фортиса. Ни слову не верит. Он выглядит почти взбешенным с момента его возвращения.

Но я — нет. Прошло уже несколько часов, а я все еще не могу отвести глаз от грязного лица мерка и его потрепанной одежды.

— Дай ему закончить! — требует Лукас, но я ощущаю это и в нем тоже. Сомнение.

— Я не помню, что случилось потом, но — клянусь Богом — это чистая правда. Я потерял сознание там, в корабле, а потом вдруг обнаружил, что стою неподалеку от Идиллии, замерзший и растерянный, так что я просто пошел вперед.

— Просто пошел — и все? И ты просто… был там? — Лукас в полном недоумении, но Фортис в ответ лишь пожимает плечами.

— Я знал, что мне уже немного осталось пройти, когда услышал шум откуда-то из-под земли. И тут-то некий водитель-лихач чуть не сбил меня и не задавил. — Фортис подмигивает Ро.

— Ты собираешься жаловаться на то, как я вожу машину? Ты, который запросто расколотил целый вертолет? Уронил его на землю? — Ро закатывает глаза, а я вдруг замечаю, что смеюсь, несмотря ни на что.

— Я не видел никого из Безликих и не знаю, что они со мной сделали. Наистраннейшее событие, но я вовсе не собираюсь возражать против удачи.

— «Удача» вряд ли подходящее слово, — говорю я, глядя в окно.

Меня преследует мысль о том, что Епископ приговорил себя к смерти ради нас.

Ради меня.

— А что, если он теперь что-то вроде бомбы? Или шпион? Или ходячее подслушивающее устройство Лордов? — спрашивает Ро. — Мы ведь не знаем, что они с ним сотворили, зато знаем, что Лорды никому не позволяют просто взять и уйти.

— Хорошая мысль, — кивает Фортис. — Останови машину.

— Заткнись.

Фортис достает пистолет и приставляет его к шее Ро сзади.

— Я сказал, останови машину, гений!

Ро нажимает на тормоз, и грузовик медленно останавливается посреди дороги.

Фортис выскакивает наружу прежде, чем кто-либо из нас успевает произнести хоть слово. Через секунду мы уже окружаем его.

Он протягивает нам пистолет:

— Валяйте!

— Не глупи, — говорю я.

Фортис роняет пистолет, и тот с грохотом отскакивает в сторону по растрескавшейся дороге.

— Пристрелите меня. Это единственный способ обрести уверенность. Вы это знаете, и я это знаю.

Никто ничего не говорит. Наконец Ро вздыхает:

— Мы не собираемся в тебя стрелять, идиот.

— Тогда вы сами идиоты. Или пристрелите меня, или заткнитесь и больше об этом не болтайте. Я не собираюсь вечно ломать себе голову, пытаясь понять, доверяете вы мне или нет.

— Статистически рассуждая, Фортис, разумеется, прав…

Это заговорил браслет Фортиса, внезапно вернувшись к жизни. Док. Мы его не слышали с тех самых пор, как попали в гору Белтер.

— Док, мы по тебе скучали! — кричу я браслету.

— Рад слышать твой голос, дружище! — Фортис улыбается, глядя в небо.

— Я тоже рад, что ты проснулся от невольной дремоты, Фортис. И подтверждаю: готов к совместной деятельности.

Фортис разражается смехом, внезапным и резким. Этот звук разносится по пустой дороге, улетает с ветром.

— Следует сказать, что ты прав. Практически не существует возможности благополучного исхода при любом сценарии, в котором участвуют Лорды. Они не выглядят способными к обладанию даром сочувствия, которым одарен человеческий интеллект.

— О чем ты, Док? — громко спрашивает Ро.

— Наиболее логичной рекомендацией был бы выстрел. Устранение. Уничтожение.

Фортис перестает смеяться. Лукас молча смотрит на него. Даже взгляд Тимы становится бесстрастным. Только Ро и я представляем собой комки нервов.

Ро засовывает руки в карманы, и я узнаю этот жест. Ро старается сдержаться.

Я мысленно тянусь к Лукасу. Неуверенность.

Тима. Отчаяние.

А как насчет меня? Что я думаю? И имеет ли это значение? Могу ли я заставить себя как-то все изменить, даже если у меня и есть собственные сомнения?

Нет. Не могу. Так какой смысл сомневаться?

Я делаю шаг к Фортису:

— Никто никого не устраняет. Конечно, мы тебе доверяем. Просто очень трудно поверить в то, что ты вернулся живым. И невредимым. И ничто в тебя не встроили. Док прав. Ты должен был умереть.

— Наверное, — кивает Фортис, глядя в землю. — Но, к несчастью для всех нас, я здесь. И я не могу объяснить этого точно так же, как не можете объяснить вы.

Я встаю прямо перед Фортисом, вскидываю голову, пытаясь найти что-нибудь такое, что поможет мне лучше ощущать его. Что-нибудь внутри его. Впервые я пытаюсь по-настоящему. Впервые я чувствую себя так, словно действительно должна это сделать.

Попытаться.

Фортис смотрит на меня, понимая, что я собираюсь сделать, и его брови приподнимаются в насмешливом вызове.

— Будь моей гостьей, милая. Добро пожаловать. Mi casa es su casa.

Я не обращаю на него внимания и продолжаю искать, но его ум слишком стремителен для меня. Я сталкиваюсь с хаотической массой меняющихся образов и сложных уравнений. Это непостижимые формулы и воображаемые случайности.

У этого человека интеллект, подобного которому я никогда не видела.

Я не нахожу, за что могла бы зацепиться. Воспоминания неясны и искажены; я не вижу ничего, что успокоило бы меня, но и ничего такого, что могло бы встревожить.

Это просто Фортис. Непостижимый.

Я прекращаю попытки и смотрю на такую знакомую, кривую, слегка виноватую усмешку.

— Ничего не нашла, а? — И с этими словами Фортис отворачивается.

— Ладно, садись в машину, — говорит Ро.

Фортис вскидывает голову:

— Послушайте, я совсем не рад тому, что случилось в Идиллии. Епископ был хорошим человеком. Они все там были хорошими людьми, хотя и слегка упрямыми. Но одно я знаю наверняка: они бы хотели, чтобы мы продолжали бороться.

— Он так и сказал, — негромко произносит Тима. — Епископ. Прежде чем уйти.

— Я и думать не мог, что снова увижу ваши образины, но мы опять вместе. Лорды дали мне еще один шанс, и мы будем дураками, если не воспользуемся им. — Фортис замялся.

— Мы не будем, — говорит Лукас. — Грузовой корабль выходит из Портхоула послезавтра. Мы должны на него попасть.

— Ну да. Девочка из сна, — прищуривается Фортис.

Лукас стоит на своем:

— Может быть. А может быть, это еще одно Дитя Икон. В любом случае у нас нет выбора, мы должны это выяснить, потому что она способна оказаться ключом, который поможет нам одолеть Иконы и Лордов. Чем-то большим, чем все мы. Так что давайте заканчивайте эту болтовню и поехали дальше.

Фортис не трогается с места.

Я пытаюсь смягчить подход:

— Пожалуйста, Фортис. Ты нам нужен. Мы не сможем сделать это одни. Я не смогу. — (Фортис не произносит ни слова.) — Я не хочу. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться его.

И вот тут я это ощущаю. Некое шевеление в самой глубине. Некую тягу между нами. Нечто, что необходимо исследовать. Нечто, что необходимо обсудить. Какое-то общее будущее. Связь.

Я думаю, Фортис тоже это ощущает.

Потому что на этот раз он не возражает. На этот раз он отвечает мне:

— Хорошо. Я с тобой, милая. Если ты говоришь, что видела ее, я тебе верю. Продолжай видеть сны. Мы должны найти эту нефритовую девочку и выяснить, что она добавит к нашей компании.

— А потом?..

Фортис сжимает мою руку:

— А потом мы разнесем вдребезги этих ублюдков.

Я таращусь на огромную серую палубу некоего гигантского промышленного танкера. Этот корабль — наше следующее средство передвижения, за места на котором было выложено больше монет, чем я видела за всю жизнь; во всяком случае, мне так кажется. Я знаю только, что теперь мы одеты как отсевки, жалкие остатки человеческой популяции — те, кто отверг первоначальный призыв перебраться в города, когда на нашей планете появились Лорды. Те, кто предпочел грязь и нищету ложно спокойной жизни под властью Посольств. Те, кого в наказание отлавливали и отправляли на стройки Лордов, как какой-нибудь скот.

И вот теперь мы среди них, в грязной истрепанной одежде, с перепачканными лицами. Если бы нас спросили, мы бы ответили, что потеряли своих родных в ту самую ночь, когда была уничтожена Икона. Только вряд ли кто-нибудь станет спрашивать. Мы ведь ничем не выделяемся. Мы и в самом деле отсевки.

Я смотрю вверх. Клубы черного дыма выплескиваются из высоких цилиндрических труб, торчащих вдоль всего корабля, словно множество флагштоков.

Вижу знакомый знак Посольства, нарисованный на борту. Я узнаю его даже отсюда, издали, и у меня все внутри болезненно сжимается. Это он, образ нашей погибшей планеты, всегда окруженный пятиугольником, представляющим Дом Лордов. Те самые пять стен, что окружают стройки Лордов.

Это золоченая птичья клетка. Земля, пойманная в ловушку, как маленькая канарейка. Именно это я всегда говорила Ро.

Я сосредоточиваю взгляд на метке, указывающей место посадки. И стараюсь не думать ни о чем, кроме того, что она означает. И почему я здесь. И куда мы отправляемся. И почему это важно.

Маленькая девочка ждет нас по другую сторону океана.

Все действительно меняется и продолжит меняться.

Может быть, именно так ощущается то, что ты выжил. Или сама жизнь. Я и в самом деле не знаю.

Окруженная таким количеством горя, я едва в состоянии думать отчетливо. Слишком долго находясь вдали от Хоула, я просто забыла, как ощущается всплеск паники и отчаяния. Как я должна защищаться, если нахожусь в толпе.

Чувствую себя так, словно меня топчут невидимые гиганты.

Не все изменилось, даже после того, как пала Икона. Не здесь. Пока — нет. Не среди отсевков.

Печаль снова стиснула их сердца.

Потом линия человеческого груза впереди нас опять начинает двигаться, и я внимательно смотрю в никуда, поднимаясь по крутому трапу, который приведет меня в грузовой отсек «Ханджин маринера».

Когда наступает утро, свет, проникающий между лодками и плотами, настолько интенсивен, что мне приходится прикрыть глаза ладонью. Там, по ту сторону, все так ярко, а здесь так темно. Темно и сыро. Щель, найденная Фортисом, отлично нас скрывает.

Мерк и вправду замечательно умеет прятаться. Это профессиональные фокусы.

У меня застыло все тело, я не чувствую ног — спала, свернувшись в клубок, как мокрица, только не думаю, что мокрице было бы так трудно развернуться.

Воздух вокруг нас пахнет солью и ощущается как вода. Как Портхоул. Как море там, в Калифорнии. Как дом, как все мои дома, которые, похоже, мне теперь пришлось навсегда оставить позади.

Я глубоко вдыхаю — и морщу нос.

Воздух, может быть, и пахнет как соль, но вот мы пахнем как свиная ферма. Я пытаюсь вспомнить, чем именно мы перепачкали лица и одежду. И надеюсь, что это не имеет отношения к свиньям.

Снова принюхиваюсь.

Свиньи и мокрые собаки. Все отсырело на морском воздухе. Как будто недостаточно того, что мы спали клубком, втиснутые между спасательными шлюпками и твердой деревянной палубой.

Я поворачиваю голову, стараясь увидеть остальных, пристроившихся рядом со мной. Они еще спят. Ро практически стоит, он заснул, прислонившись к одной из лодок. Лукас согнулся под весьма неудобным углом, оберегая раненый бок. Я прикусываю губу, думаю о тех временах, когда он снял бы свою куртку, чтобы согреть меня ночью. Теперь такого ожидать не стоит. Ни у кого из отсевков нет приличной куртки, и Лукас так же оборван и грязен, как я.

Тима, спящая рядом с ним, сжалась в комочек, как обычно, — аккуратный плотный комочек. Ее голова лежит на плече Лукаса, там, где следовало бы лежать моей голове. Брута нигде не видно.

Я отворачиваюсь.

По другую сторону от меня посапывает Фортис, скрестив руки на груди. Его куртка сложена под головой, как подушка. Фортис может спать где угодно и когда угодно. Еще одна отличительная черта мерков: они завладевают сном так же легко, как любой другой вещью.

Мне необходимо выбраться отсюда. Мне необходимо распрямить тело, придать ему такое положение, для которого оно создано. Я осторожно поднимаюсь за горой плотов, медленно, используя небольшую полосу вертикального пространства, как это сделала бы змея, стремящаяся вверх по старой трубе. Но все равно не ощущаю собственных ступней и большей части ног. Если бы здесь было достаточно места для того, чтобы упасть, я бы уже рухнула на влажные доски палубы.

Пробираюсь мимо путаницы человеческих тел, пока наконец не миную последний спасательный плот и не вижу перед собой открытое пространство палубы.

Я выглядываю из тени — сначала очень осторожно, однако слегка успокаиваюсь, когда вижу, что поблизости нет никого из команды корабля. Должно быть, еще очень рано.

Делаю шаг вперед, пошатываясь от боли и оттого, что палуба движется под моими ногами.

Вокруг расстилается море.

Его необъятность чуть не сбивает меня с ног. Я хватаюсь за борт спасательной шлюпки, чтобы устоять.

По одному шагу зараз.

Медленно продвигаясь дальше, уходя от плотов и лодок, я начинаю понимать, что никогда и не видела океана, не видела вот так. Никогда не оказывалась на воде, не оказывалась окруженной ею, если не считать кратких поездок из Портхоула на Санта-Каталину и обратно.

Я иду к ржавым поручням, что тянутся по краю кормы. По крайней мере, Тима именно так ее называет, эту часть корабля. Я наклоняюсь над водой как можно дальше.

Никогда не видела вот такой воды — темной, быстрой и шумной. Я никогда и такого ветра не ощущала.

Воздух ревет, почти стонет. Даже клубы дыма из труб корабля мгновенно уносятся. Они взлетают вверх и тут же слабеют, снова взлетают и опять ослабевают, прямо как падре в канун Рождества, когда он выпивал слишком много шелковичного вина.

Волосы хлещут меня по лицу, брызги впиваются в щеки, словно сотни соленых шипов. Вода покрыта крошечными шапками белой пены, они бьются друг о друга, снова и снова, такое множество безнадежно лишенных берега пятен воды.

Я никогда не видела ничего подобного, не видела настоящего моря или, если уж на то пошло, настоящего мира, да еще с палубы корабля.

А с нее все выглядит совершенно иначе.

Вот в этот самый момент я единственное живое существо во всей Вселенной, а потом я вижу бледно-зеленую ящерицу, ползущую вверх по стойке поручней. Похоже, ее совершенно не беспокоят сокрушительные порывы ветра.

— Тебе это нравится? Море. Оно огромное, да?

Фортис стоит позади меня, а следом за ним тащится по палубе Брут. Я едва узнала мерка без его куртки, да еще в таком ярком солнечном свете. Киваю, одной рукой отводя с глаз волосы.

Фортис смотрит на горизонт, потом снова на палубу:

— Думаю, еще несколько минут нам ничего не грозит. Но скоро будут меняться вахтенные. И нам придется вернуться в нашу потайную дыру, так что не расслабляйся.

— Поняла.

Мерк потягивается — медленно, со вкусом, как кот.

— А потом постарайся смешаться с толпой и ничем не выделяться.

— С толпой? Ты имеешь в виду отсевков?

Фортис кивает:

— Да. Но большая их часть находится в трюме. В клетках и цепях, как звери. — Фортис смотрит вниз, на Брута. — Это не просто бесчеловечно, это вообще не по-человечески. Бедняги. Ты их чувствуешь? — Фортис почесывает Брута за ухом. — Нам не следовало вот так обходиться с тобой сейчас, да?

Я покачиваю головой. Мне бы так хотелось не ощущать их, этих тревожно бьющихся сердец, и тлеющего гнева, и отчаяния. Они, может, и спрятаны в трюмах, но я знаю, что они там. Я их чувствую, каждого из них, хочу я того или нет.

Сегодня мне хочется, чтобы я этого не могла.

Сегодня мне и без того нелегко.

Фортис выпрямляется, прислоняется к поручням рядом со мной:

— Несчастные бедолаги. Они просто пытаются наладить собственную жизнь вне городов. Вот только что ты был просто грасс, вроде всех остальных, страдаешь от неудач, ищешь хоть какую-нибудь еду и работу, а в следующее мгновение тебя уже грузят в вагон на Трассе и везут на стройку Лордов. Или швыряют вот в такую посудину и везут далеко, в Колонии Юго-Восточной Азии. Как вообще может быть такое — чтобы одни человеческие существа обращались с другими подобным образом? Разве это правильно?

— Неправильно, — отвечаю я. — И я была бы одной из них, если бы меня не нашел падре.

— Невостребованные массы рода человеческого, сладкая моя. Отсевки вовсе не помеха. Это не человеческий мусор, ничего подобного. Не понимаю, почему они мирятся с этим.

— Да кто дал им возможность выбора, Фортис? Посольские служаки? Каталлус? Главный Посол Планеты? Они вовсе не мирятся с этим!

— По крайней мере, не будут мириться вечно. Это все, что я знаю. История имеет обыкновение повторяться, даже если ты этого не осознаешь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Я не знаю. Однако я точно знаю, что не Лорды гонят людей, как стадо, на свои стройки. Это именно люди, одетые в форму симпов. Работающие на Посольства. Может быть, они куда хуже, чем сами Лорды, — говорит Фортис. — Иногда ведь не в том дело, что люди теряют человечность. Похоже на то, что мы сами облегчили им задачу. Ты никогда об этом не думала?

Я не понимаю, о чем он на самом деле говорит. И не уверена, что хочу понимать.

— Нет.

— Действительно?

— Лорды убили моих родителей в Тот День. Нет ничего хуже Лордов. Так что не надо со мной об этом говорить, Фортис. Никогда так не говори.

Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он смотрит на меня изучающе, как будто я та самая ящерица на поручнях. Потом он усмехается:

— Даже Каталлус? Вот уж истинный ублюдок, насколько я помню.

Слова Фортиса плывут над водой, и я ничего не отвечаю. Просто жду, когда они рассеются.

А потом я меняю тему:

— Зачем отправлять корабль, битком набитый отсевками, на стройки в Колониях Юго-Восточной Азии, если в Хоуле идет своя стройка? Это выглядит бессмысленным.

Корабль накреняется под моими ногами, и я хватаюсь за поручни, чтобы не упасть.

Фортис улыбается:

— Надо учиться держаться на ногах во время качки, Грасси! Нам на этом корабле сидеть не меньше недели. Ну, привыкнешь.

— Не пытайся увильнуть! Какая разница между этими стройками, зачем им нужно везти рабов-отсевков через половину мира?

— Ну ладно. — Мерк бросает на меня странный взгляд, как будто на самом деле мне совсем не хочется услышать то, что он собирается сказать, но он ошибается. В данный момент я хочу услышать его объяснение. — Я тебе говорил, что помогу найти маленькую нефритовую девочку. Девочку из твоего сна. И я это сделаю.

— И именно потому мы находимся на этом корабле, — говорю я, подталкивая его к дальнейшему.

— Это одна из причин, по которой я согласился устроить твое путешествие на этом корабле, — поправляет меня Фортис. — Наверное, мне следовало объяснить, что у меня есть и собственные причины. — Он снова смотрит на воду. — И еще, наверное, я должен был сказать, что Колонии Юго-Восточной Азии — это место величайшей стройки в мире.

Величайшей. В мире.

Если учесть все Иконы и все убитые ими города, звучит пугающе.

Фортис кивает, как будто я задала ему вопрос, хотя я его не задавала.

— Стройка ведется на насыпных землях, и она так далеко выдается в море, что на самом деле неясно, какой частью какой страны или города было прежде это место. Думаю, сначала захватили часть Бангкока. По принципу объединенного Сингапура. И еще занята часть юго-восточного побережья и немалая часть Вьетнама. — Фортис невесело усмехается. — Колонии Юго-Восточной Азии — это место, которое некогда называлось Золотым Треугольником. Теперь оно больше похоже на Золотой Пятиугольник. И находится буквально рядом с шанхайской Иконой.

Я пытаюсь осмыслить услышанное.

— Трудно представить что-нибудь больше, чем Портхоул.

— Больше, чем Портхоул? Да эта стройка заставит пирамиду показаться муравейником! Они могли бы набить все корабли на этой планете отсевками и еще набрать в десять раз больше народа, и все же этого было бы мало для их Юго-Восточного проекта.

Я даже представить себе не могу такого. Стройка в Портхоуле выглядит достаточно громадной и ужасающей. А что-то еще больше… еще хуже… Ну, картинка не из приятных.

— А там есть грассы вроде нас? Я имею в виду, не отсевки? Там есть организованное Сопротивление?

Люди, которые помогут нам одолеть Икону?

И если так, мы попытаемся ее уничтожить?

В этом и состоит настоящий вопрос. Потому что Идиллия пала и Неллис пал, и, с моей точки зрения, мы просто зря теряем время. Время и поддержка — вот что нам нужно, и возможность выбора. Но более всего, сильнее всего меня тревожит то, что нам, возможно, придется начать сражение, в то время как я хочу только одного: найти человека, ради которого сюда явилась.

Единственного человека, который имеет значение, если верить старику из Общества благожелателей. Если верить моим снам. Если верить каждой клеточке моего тела, хоть сплю я, хоть бодрствую. Человека, которому я везу маленькие нефритовые фигурки.

— Не так быстро. Я отвечу на все твои вопросы. Но дело ведь не только в Иконе. Есть и еще кое-что: некое маленькое дельце, которым мы должны заняться в первую очередь.

— И это…

«Маленькое дельце», как его представляет себе Фортис, вполне может оказаться чем-то почти катастрофическим для всех нас. Это все, что я знаю.

— Колонии Юго-Восточной Азии, — говорит мерк, и его глаза загораются, — это также и место пребывания Главного Посольства и Главного Посла Планеты Миядзавы.

— Что?!

Чувствую себя, словно Фортис зачерпнул ведро морской воды и вылил ее прямо мне на голову. То, что мы направляемся прямиком к обители ГПП… такого я и помыслить не могла. — А почему я ничего об этом не знала?

— В целях безопасности Главное Посольство переезжает с континента на континент. Так его труднее обнаружить, труднее с ним бороться. Но сейчас, похоже, наш Главный Посол устроился именно в Колониях Юго-Восточной Азии. Полагаю, в связи с чересчур разросшейся стройкой. Если подумать, в этом есть определенный смысл. Гнилое яблоко хочет быть уверенным, что его дерево больше остальных.

Разумеется.

Я содрогаюсь при этом названии. Это ведь не просто Посольство, а Главное Посольство. И там все будет битком набито симпами. Симпами и невесть кем еще.

Потому что Миядзава не просто какой-нибудь Посол, он тот самый Посол. Прямая связь с самими Лордами. Главный предатель человечества.

Главный работорговец планеты.

Он богатейший человек на Земле, а его единственный товар — человеческая плоть.

Одна только мысль о нем вызывает у меня настоящую, физическую тошноту. Я смотрю на мерка:

— Что мы делаем, Фортис?

— Собираемся найти твою девочку и, как я говорил, посмотреть, какая у нее карта в рукаве. Если она действительно одна из вас, отлично, вы лишь станете еще сильнее.

— И?..

— И тогда придет время уничтожить Главного Посла и его чересчур разросшиеся стройки. — Фортис мрачнеет и умолкает. Все становится предельно ясным.

— Я думала, мы пытаемся уничтожить Иконы. Что без Икон все само собой развалится. Ты никогда ничего не говорил о стройках. Наша сила не сможет противостоять человеческой жестокости. Мы ничего не сумеем сделать с Главным Послом, и всеми его симпами, и всем их оружием.

Даже для Фортиса это безумный план.

— Мы найдем способ. Так или иначе, но мы здесь для того, радость моя, чтобы уничтожить все Колонии Юго-Восточной Азии.

Я таращусь на него во все глаза. Просто не могу воспринять его слова всерьез. Это уж слишком.

Я не в состоянии это сделать.

Фортис не может так думать.

Или может?

— И не надо смотреть на меня вот так! Ты сама этого хотела, Грасси. Это была твоя идея — отправиться сюда.

— Для того, чтобы найти Дитя Иконы! Чтобы разрушить Икону и ослабить хватку Лордов на нашей планете! А не для того, чтобы уничтожить все Колонии! Не знаю, что там с тобой сотворили Лорды, но ты точно не в себе, Фортис. Мы должны делать то, на что действительно хватит наших способностей!

— Ты не первая, кто это говорит мне, малышка. — В глазах мерка загорается ярость. — Но может быть, мы куда ближе к цели, чем ты осознаешь. Подумай, что ты сумела сделать там, в Хоуле, сама по себе, одна. И представь, что могла бы сделать теперь, когда вы все вместе или если вас на самом деле пятеро.

— Мы ничего о ней не знаем!

— Верно, не знаем. Но мы знаем, что ты не должна постоянно прятаться или находиться в бегах. Мы знаем, что ты могла бы остановить все это.

— Когда-нибудь — возможно. Двенадцать Икон, начиная со здешней.

— Может быть, и не нужно разрушать их по одной зараз. Может быть, следует отключить всю систему, всю сеть. С главного пульта.

— Ты говоришь как Ро.

— Я говорю как солдат, которым я и являюсь.

Эти слова звучат так знакомо. И я думаю о пустыне, о том дне, когда мы решили, что Фортис мертв.

Смерть солдата.

Может быть, она все еще ждет его, ждет всех нас.

Я смотрю на мерка:

— Ты действительно к этому готов?

— Отсечь голову всем Посольствам? Взорвать разом все стройки? Убить Главного Посла Планеты? Покончить со всем этим — с добровольным рабством человечества? — Фортис смотрит на меня в ответ, и его взгляд холоден. — Готов в любую минуту.

Я думаю о том, как внезапно появляются серебристые корабли. Думаю о самих Иконах, возвышающихся на всех горизонтах, угрожающих каждому живому городу. Думаю о нефритовой девочке — о нефритовой птице, — живущей в тени всего этого.

Весь мир нынче стал темным местом.

Синее небо над нами, теплое солнце — все это кажется до странности несообразным, неуместным. И вдруг я начинаю сомневаться в том, что мы движемся навстречу надежде.

Мы, пожалуй, направляемся в какое-то такое место, о котором я ничегошеньки не знаю.

Мы с Фортисом ничего не говорим. Просто смотрим на горизонт, стоя бок о бок, как будто это единственное, что есть между нами общего.

— Как-то все это, Фортис… Я не знаю, — наконец говорю я.

— Разве ты мне не доверяешь?

— А разве такое бывало?

— Логично.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и на мгновение кажется, что я разговариваю с самым обыкновенным человеком.

— Я в этом не уверен, Дол. И не хочу, чтобы произошло нечто… Мы не должны действовать в одиночку. У меня в мире осталось несколько друзей, знаешь ли. В Колониях.

— А еще немножко больше врагов, — скривив губы, добавляю я.

— Ты даже не представляешь сколько. — Фортис подмигивает, и мы снова смотрим на воду. А потом — неожиданно, неловко — мерк откашливается. — Кстати, о врагах. Это не в моем духе, знаешь ли, вся эта сентиментальность. Дружба, и истинная любовь, и прочая ерунда. Но ты и твои парни… вы кажетесь не похожими на других.

Я чувствую, как у меня загораются щеки.

— Ну, это не то, о чем ты думаешь…

Фортис не обращает на меня внимания.

— Твой падре справился с задачей. Воспитал вас отлично. И тот, второй, вовсе не так уж плох. — Фортис улыбается. — Когда не занят тем, что дерется с целым миром.

— Ро? — (Фортис кивает.) — Такой уж он есть, — вздыхаю я. — Ему нравится бросать вызов.

— Ты хочешь сказать, ему нравится драться. — Фортис смотрит на меня, наклоняется чуть ближе. — На твоем месте я был бы с ним поосторожнее, Грасси.

— Почему это?

— Парни вроде него никогда не знают, что они сделают. Когда они ударят. Просто бьют — и все.

Я содрогаюсь.

Фортис похлопывает меня по плечу:

— Ты достаточно умна, чтобы зацепиться за Пуговицу. Он может надломиться из-за всей этой истории с мамулей-Послом, но на такой случай всегда есть медицинская наука.

— Ты имеешь в виду что-то вроде психолога? Виртуального доктора?

— Я имею в виду лоботомию, — ухмыляется Фортис и отворачивается. — Пойду-ка поищу что-нибудь на завтрак. Возвращайся в нашу норку, пока тебя никто не увидел, хорошо?

— Обещаю.

Как я сказала, так и поступаю: лишь только Фортис исчезает, я делаю шаг в сторону нашего убежища.

Но что-то с мерком не так, и я беру это на заметку.

В момент нашего приближения тени разрисовывают синюю воду моря Колоний ЮВА под мрамор. Полутона и оттенки, странные линии и пятна, как кусочки гигантской головоломки, которую мне никогда не собрать. Целый мир лежит под этими волнами.

Я гадаю, что Лорды могли задумать для этой половины Земли, тайной половины. Как они ее уничтожат.

Лорды и Главный Посол Планеты.

Гадаю, сдастся ли эта часть мира так же быстро, как сдались другие.

— Там что-то движется. Смотри! — Лукас показывает куда-то, но я не поворачиваюсь, потому что он снял свою рваную рубашку и я слишком занята, рассматривая его тело и странную светлую отметину, в которую превратился его шрам, похожий теперь на цветок или на солнечный взрыв.

Больше недели сна и морской воздух куда лучше повлияли на его тело, чем я могла себе вообразить. Лучше даже, чем если бы Лукас все это время бегал туда-сюда, то выбираясь из-за старых сырых шлюпок, то прячась под ними.

И все же дело не только в том, что он сегодня воспрянул духом. Мы все полны бодрого ожидания. Мы предполагаем, что увидим землю в течение ближайших часов. Это дело времени, думаю я, уже не в силах спать на этой палубе.

Я больше не видела во сне нефритовую девочку. И это меня тревожит. Я не понимаю, что это значит. К тому же мысли о Колониях ЮВА и о том, что они нам принесут, по крайней мере если планы Фортиса осуществятся, тоже не слишком утешают. Может быть, мои сны открывают мне только то, с чем я в силах справиться?

Как будто я вообще могу с чем-то таким справиться.

— Вон там, — снова взмахивает рукой Лукас. — Смотри! Манта, морской дьявол! Они все еще здесь. Хотя рыбы и нет.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть темные тени, что движутся прямо под поверхностью воды, их гибкие тела извиваются. Они плывут так, как я представляла себе полет птиц: плавники трепещут, словно руки танцоров на праздниках грассов. Словно рыба, вытащенная из воды, только наоборот. Как птица, лишенная неба. Это кажется зловещим, и я содрогаюсь.

А потом вспоминаю.

— Да разве такое возможно? Что бы это ни было, оно должно иметь… Ну, ты понимаешь.

Сердце. Которое может остановиться. Или быть остановлено. Но эти слова остаются не сказанными.

— Может быть, это какое-то чудо, — говорит Лукас. — А может быть, просто что-то меняется.

— Может быть, воздействие Икон ослабевает? Может быть, она возвращается…

— Она?

Я пожимаю плечами:

— Жизнь.

Птицы, думаю я.

Я сую руку в свою нагрудную сумку и достаю маленькую серебряную птицу. Булавка. Я рассматриваю ее так, будто она может говорить.

Птица Епископа не вернулась. И падре не вернулся и не вернется или мои родители. Но разве я могу на самом деле знать, кто или что вернется?

Или все это просто зависит от Фортиса и его тайн? — думаю я с горечью.

Потом Лукас прикасается к моей руке и возвращает меня обратно. Я улыбаюсь ему, а он наклоняется вперед, кладет ладонь на мою щеку и внезапно целует меня. Крепко и нежно.

Не слишком ли это много для меня?

Но солнечный свет согревает мои руки, влажный ветерок вьется вокруг меня, и я придвигаюсь ближе к Лукасу, словно мы собираемся танцевать или взлететь, словно сами стали чудом.

Тайные, загадочные чудеса. Иррациональные невозможности. Птицы в воде и рыбы в небесах.

Но может быть, отчасти мы все как раз таковы.

Вода ледяная. Она тянет меня вниз, тащит ко дну с такой яростью, какую я в другое время приняла бы за намерение убить.

Но это просто вода.

Двигайся.

Однако мои ноги как будто замирают, а легкие горят, и к тому времени, когда мы выныриваем возле ржавой лесенки, ведущей на причал, на другой от Портхоула стороне мира, я себя чувствую по меньшей мере раненой, если не мертвой.

Мы представляем собой жалкое, грязное ничтожество — все мы. Фортис в промокшей куртке отплевывается и выглядит даже хуже, чем остальные. Мне на мгновение приходит мысль о том, как теперь промокла книга в его кармане, та, которой у него как будто и нет, и как вода смывает все его тайны…

Как будто нечто заставляет их исчезнуть.

Даже Брут дрожит в своей меховой шубке, он фыркает и отряхивается, осыпая нас брызгами.

Но как только мы переводим дыхание, в первые же мгновения на суше, под лучами солнца, — сразу кажется, что ничего и не было. Мне хочется броситься на траву — настоящую траву, которая тянется вдоль бульвара, уходящего вглубь портового города.

Портхоул, с грустной улыбкой думаю я. Как не похож на него вот этот город… Глядя на пенистые голубовато-зеленые волны, я вспоминаю о мусоре, плавающем на серой поверхности залива Портхоул. Я ощущаю запах того, что растет здесь, в Колониях, — странные растения, цветущие растения, растения с цветом, и запахом, и вкусом. Но вспоминаю об умирании там, в Портхоуле. Машины, и люди, и целые городские кварталы…

Человеческий мусор.

Нечеловеческий мусор.

Не здесь.

Не сейчас.

Разница просто ошеломительная.

Но надолго ли это?

Фортис заставляет нас двигаться, мы идем по улице и останавливаемся для того, чтобы бросить половину нашей одежды в большой мусорный контейнер. Здесь слишком жарко даже в штанах со шнурками вместо поясов и нижних рубашках, которые мы стащили в прачечной корабля.

— И что дальше? Каков план? — спрашивает Тима, оглядывая дорогу.

— Идем на север, — отвечает Фортис. — К центру города.

— Это там находятся твои предполагаемые друзья? — Говоря это, я бросаю в мусор старую рубаху и поправляю сумку на груди.

Фортис кивает:

— Верите или нет, но я знаю кое-кого из местных важных людей.

— Хочешь сказать, ты собираешься отправить нас под арест? — Лукас явно полон нетерпения.

— Нет. Я хочу сказать, что намерен привести вас в порядок. По крайней мере, я должен попытаться. У нас встреча с одним монахом… — Фортис усмехается. — Идемте. Я умираю от голода.

— Ох, только не хлеб опять! — стонет Тима, когда мы уже шагаем следом за Фортисом.

Повсюду вокруг нас, на всех улицах, что ведут к центру города, на углах — торговые лотки, и везде толпятся люди. Прохожие спешат по залитым солнцем тротуарам, скрываясь от жгучих лучей под разноцветными зонтами или широкими, островерхими соломенными шляпами. Бугенвиллеи нависают над плоскими железными крышами, и над коричневыми соломенными крышами, и над резными деревянными… Какие-то лотки укрыты матерчатыми тентами, и в теплой тени красуются прилавки с неправдоподобными вещами: самодельными вениками, рулонами разноцветных тканей, яркими зонтиками вперемешку с фруктами, овощами, цветами… Ярко-оранжевые маки, и золотистые гвоздики, и алые розы, сплетенные в ожерелья и венки.

Мимо нас громыхает фургон. Он сооружен из разноцветных жестянок, открыт с боков, зато имеет выпуклую крышу, будто предназначен специально для того, чтобы укрыть пассажиров от обжигающего солнца.

Я перевожу взгляд со своих босых ног, ступающих по раскаленному тротуару, на Фортиса, который идет впереди меня, но даже и не собираюсь ни о чем спрашивать. Для нас просто невозможно оказаться у всех на виду. Мы только что увернулись от какой-то процессии, и сейчас не время для другого парада. Нам придется пересечь город на своих двоих.

В воздухе расплывается какой-то запах.

— Джекфрут, хлебное дерево, — поясняет Фортис, глубоко вдыхая и почесывая спину. — Пахнет, как вымя старой больной коровы.

— Но тебе нравится, — замечает Ро.

— Конечно. А там ююба. Маленькая, зеленая. Что-то вроде помеси груши и яблока. — Мерк показывает на лотки. — Ююба. Большая — гуава. А то — мангустан. Саподилла. Лонган… тот, что похож на сухой желтый виноград. Личи.

— Ты знаешь все названия на этом рынке? — спрашиваю я, рассматривая колючий фрукт, украшенный розовым плюмажем.

Тима бросает на меня косой взгляд. Она явно думала о том же самом.

— А это ананас. — Фортис пожимает плечами. — Удержаться не могу. Уж очень люблю фрукты.

Так, значит, ты и вправду бывал здесь раньше, думаю я. Как и говорил Епископ. Но почему ты никогда об этом не упоминал?

Но я оставляю эту тему, потому что совершенно ясно: Фортис ничего объяснять не станет. И вместо того улыбаюсь:

— Здесь все такое живое… Как будто Земля и не сдалась еще.

— Ты не можешь остановить рост того, что растет. Но, полагаю, можешь уничтожить все то, что попадается тебе на глаза. Однако оно все равно вырастет снова. Такова уж Земля. — Фортис усмехается, и это первая его улыбка за весь день.

Солнце поддерживает рост — разве не это пытался сказать мне Лукас?

— А вон там что такое? — показывает Тима.

— Страстоцвет, — отвечает Фортис, разламывая один фрукт пополам и протягивая мне и Тиме по половинке, и бросает несколько монет на пластиковый поднос на столике.

— И чего же такого страстного может быть во фрукте? — говорит Тима, не осознавая, насколько страстно выглядит, вонзая зубы в сочную оранжевую мякоть. — Это же в основном просто питание для семени.

Фортис чуть не давится лонганом, который начал жевать. Лукас лишь улыбается.

Я наступаю на какой-то уличный сор и тут же понимаю, что это не сор. Это цветок… сотни, тысячи цветков. Я оглядываюсь и понимаю: то, что я принимала за мошек, на самом деле цветочные лепестки, плывущие в воздухе.

Цветы и мусор, думаю я. И вряд ли можно определить разницу…

И как кто-либо может ожидать, что разницу заметят Лорды?

А потом в воздухе над нашими головами раздается гулкий голос, и Тима куда-то показывает. На столбах, там, где прежде были фонари, висят громкоговорители. Между ними — огромный портрет какого-то человека, он высотой с деревья на улице. Его окружает сложный золотой орнамент, а одет человек в алый военный мундир симпов. Я уже видела прежде нечто подобное — по всему Хоулу висели такие же портреты Посла Амаре. Но среди них не было изображения таких размеров и с таким количеством золота. И не только в этом дело… По периметру портрет украшен пышными волнами из белой и желтой ткани.

Подношения — множество цветов — заполняют вазы, корзины, горшки всех форм и размеров, и все это стоит перед портретом. Я думаю, что это какое-то святилище. Политическое святилище.

Подношения страху.

Лицо у человека широкое и плоское, волосы аккуратно причесаны. Очки в тонкой металлической оправе. Но в целом он выглядит как-то непримечательно. Для человека, который держит в своих руках судьбу целой планеты.

Однако звук, разносящийся над головами людей, действительно производит впечатление. Поначалу я не понимаю колониального диалекта. В чем-то он похож на китайский, по крайней мере на тот китайский, на котором говорят в Хоуле, но потом сообщение повторяют на английском.

— Сегодня мы приветствуем новое сообщество рабочих в наших прославленных Юго-Восточных Колониях, благодаря Дому Лордов и Посольствам, и мы завершаем наиболее важную стройку нашего исторического правления.

Похоже, это Главный Посол Планеты. Он говорит о себе. Теперь холод его голоса обретает смысл, на громкоговорители трудно даже смотреть. Я гадаю, каково это: взглянуть прямо в живое лицо Главного Посла Миядзавы.

Надеюсь, что никогда этого не узнаю.

— Проект Юго-Восточных Колоний не может быть завершен без самопожертвования всего человеческого населения. Мы благодарим наших тружеников за их вклад в дело процветания Земли. Рабочие, мы приветствуем вас! Приглашаем всех на празднование в честь новообретенной Эры Усовершенствования в День Объединения, который наступит уже через неделю. Посольства обеспечат пиры и фейерверки по всему миру в честь годовщины дня, когда Дом Лордов пришел, чтобы спасти нашу гибнущую планету. Да здравствует Тот День! Да здравствуют наши Лорды!

Внезапно детский хор прерывает послание.

Фортис приподнимает брови:

— Теперь ты не можешь сказать, что никогда не встречалась с Главным Послом. Очаровательный парень, тебе не кажется?

— День Объединения? Что еще за фигня такая? — Я трясу головой, когда хор умолкает.

— Это, друзья мои, называется политикой, — вздыхает Фортис.

Фортис, пошатываясь, поднимается на ноги и потирает подбородок. В остальном он все так же невозмутим.

Что ж, это ведь Фортис. Он наверняка не в первый раз получает в зубы, как я понимаю.

— А… О… Ну да. Отлично. Приятно видеть, Уильям, что монахи все так же гостеприимны.

Мужчина то ли кланяется, то ли кивает — понять трудно — и складывает ладони вместе.

Фортис в ответ не кланяется и не кивает:

— Это мои… ну, назовем их друзьями. Долория де ла Круз, Тимора Ли, Фьюро Костас, Лукас Амаре.

Взгляд мужчины останавливается на лице Лукаса. Похоже, он узнал это имя, думаю я. Несмотря на все расстояние, на целый океан… Но если и не узнал, Лукас на всякий случай не хочет смотреть ему в глаза. Зная Лукаса, можно предположить, что он научился ожидать худшего.

Проклятие Амаре.

Но вообще человек, на которого он смотрит, представляет собой нечто выдающееся. И самым выдающимся является его огромный живот под золотистым просторным одеянием, и еще более огромная желтозубая улыбка, и его сверхгулкий голос. Каждое слово, которое он произносит, как будто выкрикивают громкоговорители Главного Посла.

Фортис делает широкий театральный жест:

— Друзья, позвольте представить вам Уильяма Уотсона, святого отшельника.

— То есть монаха, — поправляет невероятный монах, бешено глядя на него.

— Отчасти монаха. — Фортис хихикает.

— От лучшей части, — заявляет монах, скрещивая руки на груди. — От наилучших частей.

Фортис безмятежно кивает:

— Или, как он предпочитает называться, Будда Билл.

Монах не обращает на мерка внимания и улыбается нам:

— Биби. Зовите меня Биби. Так меня называют колонисты. Рад познакомиться с вами.

Биби снова складывает ладони и кланяется. Теперь это определенно поклон. Мы пытаемся — на свой лад, не слишком ловко и не слишком успешно — изобразить то же самое.

Потом Биби высовывается за гофрированную жесть, заменяющую дверь, и смотрит во все стороны. Когда он убеждается, что никто не явился за нами следом, то кивает и втягивает голову внутрь.

— Ну, не надо тут стоять и привлекать внимание. Уж что в этих местах совсем ни к чему, так это возбуждать нездоровый интерес. К тому же москиты… Входите.

Перед дверью стоит несколько пар обуви, но нам, одетым как отсевки, снимать нечего.

Биби смотрит на наши пыльные босые ноги:

— Хотя если подумать… лучше стойте здесь.

Выйдя, ни один из нас не отходит от дверной занавески больше чем на пару шагов — никто не желает упустить то, что произойдет дальше.

Я прижимаюсь к одной стене, Тима — к другой. Лукас и Ро стоят между нами, перед колышущейся тканью, и все мы вытягиваем шеи, ловя слова, что доносятся из комнаты.

Не издаем ни звука.

— В чем дело? Мыло кончилось или что? — Внезапно возникший перед нами Фортис хватает Ро за ухо.

— О! — протестующе вскрикивает Ро.

Но толку в том нет. Через несколько минут за нами захлопывается дверь студенческого жилища, и мы даже не успеваем перекинуться по дороге словечком.

На следующий день жаркое солнце висит низко, а нас везут по улицам в маленькой громыхающей тележке, которую Биби называет «тук-тук». Мы впятером едва умещаемся на сиденьях за спиной древнего возчика, который хлопает вожжами по спине еще более древнего животного.

— Kwai, — сообщает нам Биби. — Водяной буйвол. Глуп, как Фортис. — Он ухмыляется.

Фортиса мы с собой не взяли, потому что, как говорит Биби, он лишь расстраивает людей.

— В этом я с тобой спорить не стану, — соглашаюсь я.

Биби старательно показывает нам все вокруг, как будто мы здесь только для осмотра достопримечательностей. Но нечто среди всего этого, безусловно, не может остаться незамеченным. Великий проект, стройка Юго-Восточных Колоний, как и все стройки Лордов, ведется на побережье. Мы не знаем, почему или какое отношение к этому имеет вода, но это именно так. Стройки ведутся только вдоль побережий. По крайней мере, те, которые мы видели.

Поскольку Юго-Восточные Колонии созданы на насыпных землях — из песка и наносов и камней, извлеченных со дна моря, — и нагромождены над водой, чтобы сотворить остров там, где прежде жили только водоросли, — длинная, узкая полоса суши соединяет новую стройку со старым городом, который называется, представьте себе, Старым городом. Старым Бангкоком.

Биби улыбается:

— Крунг-Тхеп. Город Ангелов. На языке колонистов.

— Точно как Хоул. Старый Лос-Анджелес. Еще один Город Ангелов, — говорю я.

Тима внимательно рассматривает улицу со своей стороны тук-тука:

— Не знаю, почему так много городов считают принадлежащими ангелам. И нет городов, которые назывались бы Городами Лордов… хотя все они принадлежат им.

Биби смеется, но я думаю, что Тима права. Чем дольше Лорды с нами, тем труднее вспоминать о временах, когда существа, приходящие с неба, были созданы из любви, а не из войны. Когда они были чудом, а не кошмаром. Я гадаю, есть ли в Крунг-Тхепе кто-нибудь, кто помнит о такой разнице.

Мы не спеша продвигаемся по дороге, и пространство и небо, нависшее над нами, огромны и прозрачны, но вот окруженные колючей проволокой площади Юго-Восточного проекта, пожалуй, еще более обширны. Неровные, шероховатые стены поднимаются так высоко, что заслоняют свет, и в их тени температура падает почти с такой же скоростью, с какой она поднимается на солнце. Как будто стройка несет с собой собственный климат.

А я бы не удивилась, думаю я, учитывая, что нам совершенно ничего не известно о происходящем там.

Над впечатляющими плоскостями проволоки и металла я вижу ярко-желтый флаг, плещущийся на ветру на самой высокой башне рядом с входными воротами.

— Что означает желтый флаг? — смотрю я на Биби.

Тот хмурится:

— Код безопасности для отсевков внутри. Желтый означает, что им не грозит немедленная смерть от пламени и пепла. Красный предупреждает о смерти, и это не случайное совпадение. Алая кровь…

— То есть ничего хорошего… — Вид у Тимы встревоженный.

Биби пожимает плечами:

— Однако полагаю, это лучше, чем уже быть мертвым.

— Но надолго ли это? И насколько лучше?

Лукас не скрывает сарказма, и в это мгновение я осознаю, что, оказавшись так близко к стройке, мы все напряжены до предела.

— Кто знает? — Биби вздыхает. Качает головой. — Лучше поблагодарить Бога Будду за то, что мы здесь, а не там.

Пока он говорит, тук-тук останавливается у первой улицы за обнесенным стеной гетто стройки. Поскольку город вплотную примыкает к этой ограде, мы остаемся слишком близко к закрытой территории и потому напряжение нас не оставляет.

По-другому и быть не может, думаю я.

— Приехали. — Биби понижает голос. — Держитесь позади меня. Не смотрите никому в глаза. Не разговаривайте. Понятно?

Я понимаю. Биби в такой же мере шпион, как и монах.

Потом он говорит громче, словно нас кто-то слушает:

— Это торговый район. Вперед! Мы остановились, чтобы пообедать. — Он похлопывает себя по животу. — Час Биби! Мы должны накормить зверя.

Монах выбирается из тук-тука и, оказавшись на заполненной толпой улице, жестом предлагает последовать за ним.

Нас уже окатывают волны солено-сладких запахов, и я иду за Биби, как на поводке. Мы оказываемся среди множества торговых точек, кругом лежат нераспечатанные мешки с рисом и картофелем, они заполняют брезентовые шатры, образуя целые стены. Я прохожу под крышей, сооруженной из рифленой жести, под ней настаивается жара и запахи. Вокруг меня со всех сторон уличные торговцы варят, жарят и готовят на пару и что-то мелко нарезают, я вижу прилавки и палатки всех форм и размеров. Дымящийся, брызжущий жаром гриль предлагает нам некий заметно обгоревший вариант мясного блюда — мясо смешано с рисом и скручено в колбаски. На древних железных плитах, круглых и раскаленных, готовится нечто вроде оладий — в шипящем кокосовом масле. В высоких стаканах со светлым молочно-розовым напитком торчат трубочки из стеблей сахарного тростника. Лаймы и зелень в высоких корзинах посыпаны льдом.

А потом мы оказываемся в мире лапши. Сортов здесь, пожалуй, больше, чем людей в этом продовольственном раю. Толстая лапша, тонкая лапша, белая и коричневая… Приправленная дикорастущей зеленью или нафаршированная жирным мясом. Сладкая или кислая. С одной приправой или с четырьмя…

Мы, похоже, направляемся к какому-то конкретному прилавку. Возле него почти нет людей, он забился в темный угол, и я бы сама вряд ли его выбрала. Здесь готовят что-то вроде супа, в котором плавают толстые извивающиеся полоски золотистой лапши, посыпанной жареным вариантом ее же. Исходящий паром душистый бульон… Он пахнет как лимонная трава, и имбирь, и кокосы — и все это в нем присутствует, перемежаясь со случайной морковкой или зеленым листком. Толстые ломти лайма и веточки кориандра падают на все это сверху, и чашки с супом встают на прилавок. Готовые к отбытию.

Мой желудок начинает громко ворчать. Мужчина за прилавком — думаю, у него на весь рот приходится пять-шесть зубов, не больше, — даже не поднимает головы.

Но Биби весьма одобрительно смотрит на суп и произносит слова приветствия, на которые торговец не обращает внимания. Поэтому монах повышает голос и говорит уже по-английски:

— Tom kai, а? Пять порций, пожалуйста.

— Внутри съедите или снаружи? — Торговец наконец-то смотрит на Биби, но в его глазах ничего не отражается.

— Внутри.

Торговец бросает на Биби еще один взгляд, а потом что-то ворчит себе под нос, когда Биби вкладывает ему в руку явно безбожное количество монет; не может быть, чтобы столько стоили пять мисок супа с лапшой. И пять чашек чая, которые наполняют из тяжелой металлической кастрюли.

Биби одной рукой раздвигает занавеску из бус, и мы следом за ним входим в темную заднюю комнату. И тут я понимаю, за что была заплачена несусветная цена.

За уединение.

Потому что за столиком в углу, над миской явно нетронутого супа, сидит худощавая, гибкая темноволосая женщина в униформе Посольства.

— Доктор Янг.

Я едва не роняю свою порцию при звуке этого имени.

Женщина не дожидается, пока мы сядем. Допрос начинается сразу. Она вскакивает с места и обходит нас вокруг до того, как мы успеваем сказать хоть слово, она нас оглядывает и оценивает, как будто мы скотина или пучки салата.

— Когда ты позвонил, я просто поверить не могла. — Женщина внимательно смотрит на нас.

— А ты поверь, — говорит Биби.

— Так это они, те самые?

Лицо женщины ничего не выражает, и я тянусь к ее сознанию. Ощущаю дрожь, содрогание. Панику, любопытство, адреналин. Ничего устойчивого. Ничего обстоятельного. Ничего определенного.

Внутри у нее сплошная путаница. Но есть и кое-что еще.

Она узнает нас, что-то в нас ей знакомо…

Взгляд Ро устремляется ко мне. Он догадывается, что я уловила нечто. Я смотрю на Лукаса и Тиму, но они слишком заинтересованы внешностью доктора Янг, чтобы замечать что-то еще.

Биби улыбается, ставит на стол свой поднос.

— Доктор Янг, это Долория, Фьюро, Лукас и Тима. — Должно быть, у меня испуганный вид, потому что монах улыбается мне. — Здесь можно спокойно разговаривать, малышка. Не беспокойся. Ты так выглядишь, словно язык проглотила.

Я чувствую, как мои щеки заливает краска.

— Ты утверждаешь, что это именно они? — Доктор Янг, кем бы она ни была, рассматривает нас. — Разве такое возможно?

Она придвигается, изучая нас под разными углами. Это похоже на осмотр овец на ярмарке грассов, думаю я. Овец или рабов.

— Сюрприз! — говорит Биби.

— Но это были всего лишь исследования… чисто теоретические! Я и Эла… Мы никогда на самом деле ничего не создавали, — говорит Янг. И тут же поправляется: — Никого.

Эла. Снова то же самое имя, то, которое я видела в записях Фортиса.

— И тем не менее вот они. — Биби кивает. — Долория, Тимора, Фьюро, Амаре. Четыре основные характеристики человеческой натуры.

— Это правда. — Я в упор гляжу на Янг. — Так и есть. Это мы. Само человечество во плоти.

Я произношу это с горечью — она меня переполняет. И еще разочарование, потому что доктор Янг знает куда больше, чем говорит.

И моя задача — дергать ее до тех пор, пока она не скажет всего.

Я ощущаю вопрос — не в ее глазах, а за ними. Я ощущаю биение ее сердца. Ускорение пульса.

И ничего больше.

Оставляю ее в покое.

Янг переводит взгляд на остальных:

— Но они были ничем. Совершенно неправдоподобными идеями. Смутной математической возможностью.

Она потрясена, думаю я. Может быть, именно поэтому так трудно прочитать ее мысли.

Янг всматривается в лицо Тимы. Щиплет ее за щеку. Проводит пальцами по татуировкам на руке. Тима замирает, и вид у нее такой, словно она собирается швырнуть в женщину свою миску с супом. Янг, похоже, ничего не замечает. Она целиком поглощена тем, что видит. Нами.

Наконец доктор смотрит на Биби:

— Они совершенны, ведь так? По-настоящему безупречны?

— Они — это нечто.

— То есть в общем и целом я бы сказала, что кто-то попал в цель. Одна сотая процента. Кто-нибудь за ними присматривает?

Биби пожимает плечами:

— Да так, один мерк.

— Я слышала, они добрались к нам на корабле. На грузовом судне стройки Колоний Юго-Восточной Азии. Немного рискованно, тебе не кажется?

— Ну, спроси у мерка, — вздыхает Биби.

— Но почему они вернулись сюда?

— Вернулись? — Ро таращится на Янг так, словно ему очень хочется ее ударить.

Не могу сказать, что мои чувства намного отличаются.

Вернулись. В Колонии Юго-Восточной Азии. В место, где я никогда не бывала.

Но я ведь знала, что здесь бывал Фортис.

Однако не знала, что и мы тоже были.

— Ты ведь, безусловно, понимаешь, что мы стоим прямо здесь, перед тобой, — говорит Лукас.

— И прекрасно тебя слышим, — добавляет Тима.

— Вы умеете говорить, — бормочет Янг, кивая. — Отличная работа.

Не понимаю, шутит она или нет.

— Мы много чего умеем, — ровным тоном произносит Ро, и я чувствую, как он внутренне закипает. — Хочешь нас испытать?

Он неотрывно смотрит на Янг до тех пор, пока на ее лбу не выступают капельки пота. Через мгновение суп в ее миске закипает.

— Довольно! — вскидывает руку доктор и поворачивается к Биби. — Это, насколько я понимаю, Ярость? Бунтарь?

— Явно не Трус, — отвечает Биби, и вид у него такой, словно ему и самому хочется попятиться от Ро.

Тима бешено смотрит на обоих.

— Мы здесь, потому что ищем кое-кого, — говорю я. — Мы надеемся, что ты поможешь нам найти ее.

— Это некто вроде нас. Девочка. Пятая. — Тима сверлит Янг взглядом, но та, похоже, ничего не понимает.

— Пятая? — повторяет она. И многозначительно смотрит на Биби. — Пятая — что?

— Дитя Икон, — поясняет Лукас.

— Это невозможно, — говорит Янг после небольшой паузы.

— Более невозможно, чем мы? — спрашивает Ро.

Он смотрит на меня. Я вижу на его лице вопрос.

Откуда ей знать, что возможно? Что она знает о нас? Хочешь, выясню, что ей в действительности известно?

Ро готов перейти к другим методам. Я качаю головой, почти незаметно.

Пусть говорит.

— Не надо изображать удивление. Ты ведь работаешь в лаборатории стройки, доктор Янг. И не похожа на монахиню. — Биби изучает ее лицо. — Люди разное говорят.

— Да говорю же тебе. Я бы слышала, если… — Она умолкает.

— Если — что? — уточняю я.

— Я бы просто услышала. — Она смотрит на Биби. — Я не знала. Не знала, что они действительно существуют. Не знала, что кто-то действительно это осуществил.

Наступает очередь Ро.

— И кто же мы, доктор Янг, и что вы должны с нами сделать? Если вам известно что-нибудь обо мне, то вы знаете, что меня не надо злить. — Он делает шаг к ней. — Я ведь Ярость, Бунтарь, помните? Я полон гнева. Это научный термин? — Еще один шаг. — Если честно, я не знаю, что сделаю. — Он наклоняется к Янг. — Иногда сам себе удивляюсь.

Янг начинает нервничать.

— Клянусь! Я никакого отношения к этому не имела! Много лет!

— Ты не ответила на мой вопрос, — говорит Ро.

— Это не я. Это он. У него спросите. Это все он!

— Кто? — спрашивает Ро. — Фортис? Мы уже знаем, что он нас создал. Что именно он причина того, что мы вообще существуем.

— Нет, — отвечает Янг. — Не это. Не только это. Кто-то еще. Нечто хуже. Намного хуже.

Она открывает рот, чтобы объяснить…

Но не успевает ничего сказать.

Мы слышим только шум.

Потому что вся торговая зона превращается в летящие обломки цемента и клубящиеся облака дыма и пепла.

Я лежу под чем-то вроде одеяла. Оно тяжелое, как толстый слой песка на пляже или как странно теплый снег.

Но это не он.

Это комната, и люди, и продуктовые палатки, и все остальное, из чего состоял шумный торговый центр, рассыпалось и превратилось в ничто.

Я слышу визг и крики и чувствую, как снова все вокруг начинает шевелиться.

Чьи-то руки берут меня за плечи, поднимают, и вот я уже лежу на спине Ро, повиснув, как большой мешок с рисом.

Ро опускает меня на землю, садится на корточки рядом:

— Дол… Дол, прошу! Очнись!

Я открываю глаза. На мои ресницы налипло что-то серое. Все расплывается.

Пепел. Это пепел.

— Ро… — Я пытаюсь думать словами, но мой мозг все еще грохочет так же, как торговый квартал. — Я здесь.

Я в порядке.

На секунду у Ро становится такой вид, словно он готов заплакать. Потом он прижимает меня к себе. Я чувствую, как его голова прикасается к моей, его губы — к моему лбу.

— Долория Мария де ла Круз, ты когда-нибудь просто убьешь меня!

— Я думала, тебе все равно, — улыбаюсь я, поднимаю руку к его щеке. Ро сжимает мои пальцы. — Не убью. Но если кто-то собирается убить меня, мне не хочется, чтобы это был ты. Это было бы уж слишком обидно.

Я снова улыбаюсь — и тут вспоминаю.

Лукас. Тима.

— Ро… — бормочу я, но он уже понял.

И кивает. И тут же исчезает, чтобы найти остальных.

Я закрываю глаза, пытаясь понять, что именно чувствую и почему до сих пор чувствую это.

— Нам бы следовало прогуляться пешком, — говорит Фортис.

Даже в слабом утреннем свете я вижу, как он сияет.

— Ты хочешь сказать, нам бы следовало поспать, — зевает Ро на заднем сиденье тук-тука.

— Нам нужно быть осторожнее, не привлекать к себе внимания, — продолжает Фортис.

Водяные буйволы перед ним — один розовато-белый, второй черный — тут же спотыкаются на пустой неровной улице, словно соглашаясь.

— Еще только светает. Какое внимание мы можем привлечь? — возражает Биби.

Лукас и Тима, зажатые по обе стороны необъятного одеяния Биби, выглядят так, словно они уж точно предпочли бы пешую прогулку.

Фортис округляет глаза:

— Меня весьма удивляет, что эти буйволы вообще могли сдвинуть тебя с места, Уильям. Может, тебе отказаться от кокосового молока и карри?

— А тебе, возможно, стоило бы есть побольше сладкого, друг мой. — Тук-тук накреняется, и Биби улыбается. — Приехали.

Перед нами, окруженный могучей стеной, возникает комплекс зданий — самых прекрасных и тщательно выстроенных, какие только мне приходилось видеть. Крыши с затейливой резьбой остроконечны, между ними вздымаются в небо золотые пики.

— Это ступы, — сообщает Биби, показывая на золотые башни, увенчанные шпилями. — Необыкновенно прекрасны. А это значит, что мы в Большом королевском дворце. Где мы находим ват. Ват Пхра Кео.

— Находим — что? — спрашивает Ро.

— Храм Изумрудного Будды.

— Только «изумруд» означает здесь цвет, а не камень, — сообщает Фортис. — Другими словами, просто зеленый. Зеленый, как нефрит или как твоя нефритовая девочка. Это начало. — Он подмигивает мне, и я буквально ощущаю резные нефритовые фигурки в моей нагрудной сумке.

Храм Изумрудного Будды. Найди нефритовую девочку.

Неужели она и в самом деле может быть так близко?

Нам понадобилось почти три дня, чтобы завершить все приготовления к путешествию на север. Путешествия, как и в Америке, не так просты, как это было когда-то, потому что теперь нет вертушек, которые можно было бы нанять вне Старого Бангкока. Трассы или то, что от них осталось, контролируются Главным Послом Планеты и переполнены симпами. И все же любой мерк может найти способ обойти систему, так что Биби и Фортис потратили день и ночь, занимаясь именно этим. Они то пропадали из «Образованной Свиньи», то возвращались, занимаясь чем-то таинственным, а мы просто ждали.

Моя маленькая сестра тоже заставляет нас ждать.

Прошло уже несколько недель. И я начинаю гадать, существует она на самом деле или же я выдумала ее.

Представить не могу, как в таком случае мне смотреть на остальных.

Если все это паломничество основано на некоей безумной иллюзии, родившейся в моем бессознательном уме.

И все равно я ложусь спать, каждый раз ожидая увидеть ее, поговорить с ней. И утром просыпаюсь разочарованной, потому что она снова от меня ускользнула.

Но кое-что остается.

Голоса, безымянные, безликие голоса говорят со мной по ночам. Во сне я в кухне, в моем старом доме в Хоуле.

Иногда это говорит со мной, как та самая маленькая птица, только теперь ее нигде не видно, во всяком случае в моих стремительных снах. Как будто она прячется.

Не знаю, от меня или от голосов.

Север? — спрашивает она меня во сне. Почему север?

Ради девочки, отвечаю я всякий раз.

Почему эта девочка?

А почему тебя это так заботит? — спрашиваю я в свою очередь.

Не знаю, неожиданно отвечает невидимая птица. Я многого не понимаю. Я не понимаю твоих слов.

Потом я просыпаюсь, чувствуя себя так, словно мне хочется кричать, только я не знаю почему.

И это повторяется снова и снова.

— Как думаешь, что такого чертовски интересного может быть в той долине? — громко произносит Фортис.

— Уверен, что бы это ни было, нас это не касается, — нетерпеливо откликается Биби. — Наш путь лежит вверх по реке.

— И все же зачем эти вертушки? Они ведь должны куда-то направляться, — стоит на своем Фортис. — Так что, насколько я понимаю, у нас нет выбора, кроме как выяснить. Что именно происходит в той долине, она ведь прямо на север от нас.

— Ты с ума сошел? Ты хочешь погнаться за вертушками? — Лукас выглядит так, словно готов спихнуть Фортиса с плота. — Ты ненормальный! Действительно выжил из ума. Наконец-то.

— Но монахи дали нам конкретное название реально существующего храма. И река приведет туда. — Я говорю, но Фортис не слушает, на самом деле не слушает.

— Может быть, иногда придерживаться курса — неверный ход, — говорит он, и его глаза прищуриваются, когда он всматривается в рваную линию холмов, скрывающих за собой зеленую долину. Ту самую, в которую хлынули вертушки.

— Это недолго протянется. Небольшая задержка.

Фортис смотрит на Биби, который лишь качает в ответ головой и не возражает. Монах уже видит в мерке неудержимую решимость и прекрасно понимает, что незачем зря тратить силы на спор.

И мы все это понимаем.

Не знаю, что такое нашло на Фортиса. Но что бы ни происходило в долине, Фортис желает это выяснить.

Поэтому, когда наш плот в считаные минуты оказывается вытащенным на илистый берег, я ничуть не удивлена. Если мерку что-то приходит на ум, он это осуществляет.

А вот то, что я вдруг отправляюсь в путешествие через джунгли на спине слона, — вот это для меня удивительно.

Мы молчим. Покинув деревню, находим место для остановки и позволяем дню закончиться как можно быстрее.

Мы видели слишком много, все мы.

Но темнота наступает не так уж быстро. А нам хочется видеть как можно меньше. Это все, чего хочет любой из нас в данный момент.

Пещера, на которой в конце концов сошлись Фортис и Биби, вдали от долины и на обратном пути к реке Пинг, не совсем пещера. Это скорее некое углубление в скале, рядом с рощей бамбука и тиковых деревьев для слонов — деревьев, которые тянутся от зеленого берега прямиком в густые джунгли, что покрывают эту сторону дельты реки Пинг. Но как бы то ни было, огонь — это огонь, а сон — это сон, и потому мы разбиваем здесь лагерь и никто из нас ни на что не жалуется.

К тому времени, когда мы съедаем ужин — рис и овощные лепешки, упакованные во множество металлических контейнеров, а слоны — половину джунглей, до которых могли дотянуться, мы все готовы заснуть.

— Noh long! — кричит Биби. — Noh long!

— Да хватит тебе! — устало рявкает Ро. — Довольно орать!

— А что это значит? — Тима с любопытством смотрит на Биби.

— Я надеюсь, что это означает «пора спать», но может быть, «ешьте свои бананы». Похоже, они именно это делают, когда я так говорю.

— А зачем тогда это говорить? — спрашиваю я. — Если они все равно не слушают?

Биби пожимает плечами:

— Но от них ведь и нельзя по-настоящему ожидать, что они станут слушать. Они же слоны. Просить их перестать есть — все равно что попросить тигра перестать охотиться.

Слоны опускаются на колени, будто утомились больше всех. И вскоре начинают храпеть, причем так громко, что почти невозможно разговаривать, а потому нам ничего не остается, как самим угомониться на ночь.

И мы угомонились бы, если бы лягушачий хор позволил нам заснуть.

Чем темнее становится, тем теснее мы сбиваемся вокруг костра в нашем наскоро разбитом лагере. К тому времени, когда появляются звезды, мы уже буквально прижимаемся к умирающим углям, и я различаю только куртку Фортиса.

Все ощущается ужасным, потому что оно становится ужасным. Теперь, когда мы видели то, что скрыто между горами в долине, борьба становится намного важнее. Это Фортис нас заставил. Он вынудил нас бороться. Теперь я это знаю. Но чего я не знаю, так это того, почему он не хочет ничего нам объяснить.

А мне необходимо знать. Мне необходимо сражаться. Мне необходимо снова заглянуть в мою книгу.

Я должна поискать ответов в прошлом. В своем и Фортиса.

И теперь это необходимо больше, чем когда-либо.

Немного погодя Тима, и Лукас, и Ро, и я снова просыпаемся, скорее всего, по одной и той же причине.

— Что ты думаешь? — шепчет мне Тима, делая вид, что ворошит палкой тлеющие угли.

— Не похоже на то, что мы можем просто взять ее.

С тех пор как мы с Лукасом рассказали Тиме о прочитанном в книге, она горит желанием сама в нее заглянуть.

— Слушайте, а чего мы ждем? — спрашивает Лукас.

С того момента, когда мы впервые стащили книгу из куртки Фортиса, он ничего другого и не хочет.

В общем, я подкрадываюсь к Фортису, обогнув костер, и осторожно вытаскиваю куртку из-под его головы. Это весьма рискованно, но я не уверена, что меня вообще волнует, заметит ли мерк что-нибудь. Больше не интересует.

В конце концов, книга была отдана мне. Когда-то, давным-давно. Кажется, уже тысячу лет назад.

Но сейчас я сосредоточиваюсь на конкретной задаче.

А потом мы начинаем читать — все вчетвером, в мигающем свете костра.

— Стандарты? — У Ро оскорбленный вид. — Кто это называет меня стандартным?

Лукас вскидывает брови:

— Только не я.

— Тсс! — шипит Тима, переворачивая страницу; она, пожалуй, единственная из нас, кто действительно понимает, что именно читает.

— Смотри… Е. А. Что это такое? — Я в очередной раз изучаю буквы на обложке. — Чьи это инициалы?

— Это не Е, это Л, — говорит Тима. — Л. А.

— Это Эла! — внезапно соображаю я. — Это имя постоянно встречается в книге.

— Эла? — хмурится Тима.

— Тсс! — Я слышу, как Биби переворачивается с боку на бок, и закрываю книгу.

Я быстро возвращаю книгу в карман куртки и ползу вокруг костра, пока не добираюсь снова до Тимы и Лукаса.

— Ты думаешь, он опасен?

Тима встревожена гораздо сильнее, чем в ночь нападения на гору Белтер.

— Фортис ведь мерк. Он всегда опасен, — говорит Ро. — Это общеизвестно. Все мерки опасны.

Я поворачиваюсь к Лукасу:

— А ты что думаешь?

Он смотрит на меня.

— Что говорил Биби? Можешь ли ты попросить тигра перестать охотиться?

Я ничего не отвечаю. Не могу.

Не теперь, когда все мы стали добычей.

После деревни мы решаем направиться прямиком в горы, поскольку по реке путь в два раза длиннее. Правда, ничего прямого в нашей дороге нет: мы идем то вперед, то назад, то вперед, то назад, поворотов и обходов на этой тропе в джунглях куда больше, чем дома, в пустыне.

Постепенный прогресс, который мы то завоевываем, то теряем с каждым поворотом. Как и вся моя жизнь, думаю я.

Сидя высоко на спине слонихи Чинг, я отталкиваю в стороны ветви бамбука — очень гибкие, хотя они и выше слона, — и передо мной открывается новая картина. Джунгли словно взрываются вокруг. Так много оттенков зеленого, так много самых разных пятен, похожих на мазки кисти. Одни деревья впереди устремляются прямо в небо. Другие причудливо закручиваются. Одни сворачиваются в помпоны, другие увешаны длинными прядями мха или вьющимися растениями, как драгоценностями.

Мне нравится зеленое. Зеленое — это жизнь. А вот образ мертвого коричневого озера меня пугает.

Но с того места, где я нахожусь, с теплой спины Чинг, да еще держась за столь же теплые плечи Лукаса, я могу видеть только листья пальм да туман. Эта часть джунглей целиком состоит из них — из пальм, больших и маленьких, одни касаются верхушками моих ног, другие вовсе ростом с небольшую собаку, а какие-то взмывают над моей головой, поражая своей высотой.

— Смотрите! — Биби показывает на истертые каменные ступени, идущие вверх от тропы.

Это единственный проход сквозь агрессивную зелень. Похоже, они начинаются нигде и ведут в никуда, прямо вглубь пышно разросшихся джунглей. Но они существуют, эти ступени.

Сутки назад мы ушли с берега реки и с того самого момента искали хоть какой-нибудь признак дороги к храму.

Я кричу, обращаясь к монаху, а Лукас пригибается, чтобы я его не оглушила:

— Ты прав! Это должно быть то самое, Биби! Это должна быть дорога к Дой Сутхеп!

Строго говоря, это имя горы, а не храма, но, если верить Биби, в этих местах их воспринимают как нечто единое.

Дой Сутхеп. Гора Сутхеп.

Название существует уже более семисот лет.

— Ты уверена? — кричит сзади Тима, сидящая вместе с Ро на спине благодушной Чанг.

— Думаю, да. И это ведь не просто ступени, — говорю я, всматриваясь в высеченные в скале плоскости, следуя взглядом вверх, туда, где, как я полагаю, должно быть их логическое завершение. — Вы только посмотрите!

Там, укрытое вьющимися растениями, виднеется нечто похожее на развалины каменного моста, стоящего между пальмами. Лианы грозят превратить всю эту каменную конструкцию в пыль, в ничто, и похоже, что побеждают именно лианы.

— Что ж, там мост, — раздраженно бросает Фортис.

Он терпеть не может, когда мы останавливаем слонов, в основном потому, что его они не слушаются, но также и из-за того, что предполагаемое однодневное путешествие оказалось намного длиннее.

К тому же сидеть на спине слона за спиной Биби не слишком большое удовольствие.

Лукас прищуривается:

— Это не мост. Возможно, это как раз наша тропа. Возможно, это верхняя часть лестницы.

— Так давайте выясним. — Биби похлопывает свою слониху, ласково гладит ее по ушам. И склоняет набок голову, заглядывая в большой мигающий глаз. — Думаю, мы должны остаток пути пройти пешком, друзья мои. Хотя мне весьма неприятно это говорить. У меня такое ощущение, что у нас уже возникла определенная связь со слонами, вам так не кажется?

Фортис за его спиной громко фыркает.

Слониха ничего не говорит. Следующие полчаса ушли на то, чтобы уговорить ее опуститься на колени, чтобы Биби мог скатиться с ее спины.

Уже поздно, но мы совсем близко. И продолжаем идти.

По мере продвижения я прислушиваюсь к ночи вокруг нас.

В ночи кажется, будто джунгли храпят. Да, храпят. Иногда мурлычут.

Но не только это.

Мы продолжаем идти по тропе, и ночь звучит многоголосьем. Высокие ноты — в буквальном смысле, невидимы в вершинах деревьев. Низкие ноты — бульканье лягушачьих горлышек или гул каких-то потревоженных насекомых, прячущихся неподалеку. Две палочки, сами собой постукивающие друг о друга в ритме нашего шага…

Но не все под пологом деревьев так постоянно. Я лишь рада тому, что плохо вижу в темноте. Откуда-то доносятся визгливые крики существ, с которыми я никогда не встречусь лицом к лицу. По крайней мере, я на это надеюсь. Гиббоны и тапиры, леопарды и тигры, питоны и прочие, если верить Биби. Я не знаю, кому какой голос принадлежит, слышу только плач детей, которых там нет. И громкие завывания, отвечающие друг другу, снова и снова в бессловесной беседе. Рисунок ночи, который имеет смысл только для самой ночи.

Это не ровный пульсирующий шум машин. Не нерушимое молчание мертвых шоссейных дорог. Не попискивание Дока там, в классном помещении № 9В, в моем доме далеко от дома, в Посольстве.

Это шум самой земли. Шум жизни. Шум джунглей.

Я молюсь о том, чтобы этот лес оставался местом, куда даже Лорды никогда не смогли бы прийти, никогда бы не пришли и никогда бы не отыскали.

Я пытаюсь справиться с разочарованием.

Не сдавайся.

Должно быть, ты что-то делаешь не так.

Она должна прийти.

Я не знаю, что еще могу сделать. Мне больше некуда идти, некуда смотреть, нечего искать.

Потом я вижу какого-то морщинистого старика, который достает из кармана глиняную фигурку собаки. Старик целует фигурку и ставит ее к подножию алтаря перед собой. Это год его рождения. Год Собаки.

Ну конечно…

Я открываю нагрудную сумку и достаю фигурку Изумрудного Будды. Целую камень и осторожно ставлю его перед алтарем.

Снова склоняю голову, складываю вместе руки. Жду.

Ничего.

По-прежнему ничего.

Приглушенный шум толпы вокруг начинает давить на уши, голова пульсирует болью. Я грязная. Я измождена физически и умственно.

Стараюсь оттолкнуть их всех. Их мысли, их чувства. Их тревоги и их страхи. Они кружат возле меня, как невероятное множество ос, привлеченных зрелой сливой.

Я выдохлась. Иссякла. В конце такой длинной дороги на север.

А потом я слышу какой-то шепот прямо у себя за левым плечом.

— Позволь мне попытаться, — говорит Тима. И протягивает ко мне руку. — Дай мне тоже.

Я снова открываю нагрудную сумку и на этот раз достаю бархатный мешочек. Беру нефритовую фигурку и протягиваю ее Тиме, мы сплетаем наши пальцы. Тима целует фигурку, как старик поцеловал свою собаку, и осторожно кладет перед алтарем, рядом с Изумрудным Буддой.

Мы вместе на этом пути. Мы сестры. Придет или нет к нам когда-нибудь нефритовая девочка.

Именно это мысленно говорит мне Тима. И именно это я слышу. Я это знаю, потому что простое действие ощущается как некий самый добрый поступок из всех, что совершались ради меня. Я не могу удержать слезы, поскольку слишком глубоко тронута.

— А теперь мне, — говорит Лукас.

По моим губам скользит благодарная улыбка, когда я целую руку Лукаса и вкладываю фигурку в его ладонь. Он вертит ее так и эдак, будто видит впервые. А потом ставит к алтарю, рядом с остальными.

Мы вместе на этом пути, говорит мне Лукас.

И тут я чувствую, что кто-то слегка похлопывает меня по плечу. Оглядываюсь и вижу с другой стороны от меня Ро. Он тоже протягивает руку.

Мы вместе на этом пути.

Фортис и Биби стоят прямо за спиной Ро.

Я перевожу взгляд с Изумрудного Будды на другие фигурки, выстроившиеся в ряд.

И когда мы сидим вот так, скрестив ноги, в плывущем дыму благовоний, среди мигающих огоньков свечей, окруженные густым ароматом жасмина, и лотоса, и роз, я вдруг испытываю чувство семьи, которого не испытывала с тех пор, как покинула миссию. И некий особый покой, какого, возможно, никогда не ощущала прежде.

И пожалуй, впервые в моей жизни, хотя в этом я не уверена, мне кажется, что я начинаю молиться.

Падре, мой падре!

Помоги мне.

Ты говорил, я способна на великие дела. Теперь я в это верю. Я верю, что ты был прав.

Я особенная. Теперь я это знаю.

Большинство людей не пытаются выгнать чужую расу из своего родного мира.

Большинство людей не созданы для таких храбрых поступков. Для удивительных вещей. Для вещей, которые никто в здравом уме совершать не захотел бы, даже я сама.

Но я знаю, что должна.

Чудеса, так бы ты это назвал. Ты ведь именно чудес ожидаешь. Они ожидают.

Верь, говорил ты.

Почему я должна?

Зачем? Почему?

Верь, говорил ты.

Почему я должна верить?

Во что? В кого?

Мне бы хотелось быть тобой, падре. Отчаянно. Я хочу верить, как ты. Я не желаю этих сомнений.

Я хочу заснуть ночью и… чтобы никто не гадал, проснусь ли я снова.

Я хочу все знать, не сомневаясь. Верить, что истины существуют. А жизнь длинна. А люди добры.

И что любовь — это жизнь, бессмертная и бесконечная. И что она всегда, всегда права.

Так помоги же мне. Помоги мне сделать то, что мне необходимо сделать, чтобы я могла быть той, кем мне необходимо быть.

Тем, что я есть.

Сестрой.

Старшей сестрой.

А потом мой ум пустеет, и я не могу думать ни о чем, кроме того момента, в котором существую, потому что вокруг меня ритмично напевают монахи, тлеют благовония, а огоньки свечей на алтаре начинают отражаться в нефритовых фигурках.

И маленькие нефритовые существа одно за другим принимаются вибрировать, дрожать на золотом полу святилища под ними.

И одно за другим лица моих друзей омываются светом. Сначала Тима, потом Лукас, а потом даже Фортис и Биби.

И наконец свет заливает меня.

Деревенские начинают что-то бормотать и молиться, пятясь.

У меня перехватывает дыхание, когда огни свечек вырастают, отражаясь друг в друге. Свет разливается среди нефрита, между нами, и наконец сияющая паутина огненных линий соединяет и фигурки, и людей в храме почти с лазерной точностью.

Я чувствую себя так, словно наблюдаю за восходом солнца.

И тогда это происходит.

Она появляется.

Прекрасное дитя, девочка с кожей цвета влажного песка, с волосами цвета свежего снега. Она выходит из-за огромного зеленого стеклянного Будды.

Это она.

Это та самая нефритовая девочка.

Я слышу, как Тима судорожно втягивает воздух, ощущаю, как каменеет Лукас рядом со мной. Ро с трудом поднимается на ноги. Биби и Фортис ерзают по полу за моей спиной.

Вот и она. А они все равно не могут поверить. Ее даровал нам Будда.

— Старшая сестра, — произносит девочка. — Ты пришла. Я ждала тебя.

— Знаю, сестренка, — просто говорю я, потому что это правда. — Я пыталась найти тебя все это время. Это было нелегко. — Я умолкаю, почти боясь задать ей вопрос. — Кто ты такая?

Она улыбается, касаясь своей груди.

— Воробей. Я Воробей.

— Воробей?

— Так меня зовут. — Она старается найти нужные слова, хмурит лобик под белыми волосами. — Но это больше. Это то, что я есть.

— А я Долория. Дол.

Я опускаюсь перед ней на колени. Она такая хрупкая, она стоит, словно в центре леса, посреди древних нефритов. Она похожа на мотылька, думаю я. На бабочку.

Птенец, думаю я. Тот самый, из моих снов.

Это больше, чем просто мое имя. Это то, что я есть.

— Покажи мне, — прошу я. — Покажи мне, что ты есть.

Воробей окидывает меня долгим взглядом. Потом поднимает руку к небу.

Покажу, Дол.

Потому что я ждала тебя. Потому что теперь, когда ты здесь, настало время.

Я слышу эти слова, хотя девочка их не произносит. Они просто появляются в моей голове, как мои собственные.

Ждала чего, Воробей?

Она снова смотрит на небо и на этот раз поднимает обе руки высоко над головой, ладонями к небесам.

И закрывает глаза.

Сейчас, говорит она.

Сейчас.

Идите домой.

Пришло время.

И тут же, как по команде, тысячи птиц — десятки тысяч — взлетают над зарослями джунглей, щебеча, и поднимаются все выше, и парят в начинающем розоветь предрассветном небе.

Птицы.

Настоящие, живые птицы.

Они куда больше, чем просто надежда.

Они непостижимы. Они безудержны. Крылья хлопают, сердца бьются, они такие же живые, как сама жизнь.

Я наблюдаю за ними из открытых дверей храма. Моя улыбка бесконечно широка, она переходит в смех. Воробей в ответ улыбается мне, но она ни на секунду не сводит глаз с птиц.

Местные жители вокруг ритмично напевают что-то. Они напевают и плачут, но не умолкают. Они не знают, что происходит или почему, но они точно так же не хотят, чтобы это прекратилось, как и мы.

И мы смотрим и смотрим, а птицы чирикают, и поют, и перекликаются друг с другом, пока все небо не наполняется шумом, а заодно и перьями. Это куда величественнее того, что когда-либо мог описать мне падре.

Я думаю, что вижу сейчас то, что видели мои родители.

Я вижу жизнь такой, какой она была до Того Дня.

Продолжающуюся жизнь.

Возвращающуюся жизнь.

Епископ был прав. И Епископ, и падре. Надежда и в самом деле крылата.

Вперед и назад. Вперед и назад. Вверх и вниз по бесконечным холмам.

Вот что это такое — жизнь, существование.

Я наблюдаю за птицами, и Воробей наблюдает за птицами, и вместе мы теперь некое новое счастливое нечто.

Сестры, думаю я. Теперь у меня есть сестра, а у нее есть я. Это уже достаточно обнадеживает.

Фортис таращится.

— Это Воробей, — говорю я. — Воробей, это Фортис.

— Фортис, — повторяет она, широко распахнув глаза. — Какое смешное имя. И они тебя именно так зовут?

Фортис кивает — почти застенчиво. Я заинтригована. Ни единого грубого слова не срывается с губ. Никогда не видела, чтобы он вот так себя вел.

Будто впервые не знает, что сказать.

Будто готов потерять сознание, если увидит еще что-то неожиданное. Вот уж не похоже на него, думаю я.

А может быть, прямо сейчас он не такой уж и мерк?

— Я поиграю с птицами? — спрашивает Воробей, глядя на меня снизу вверх.

— Конечно, — отвечаю я и смотрю, как она бежит через вымощенный камнем двор, гоняясь за своими тезками.

Как странно, что она считает необходимым спросить меня. Будто я в каком-то смысле отвечаю за нее. Будто мы и вправду сестры.

— Перестань таращиться на нее так, словно она какая-нибудь лабораторная крыса, — говорю я Фортису, когда Воробей убегает достаточно далеко и не может нас слышать. — Она просто ребенок!

Фортис серьезен.

— Ты не понимаешь. Пятая не какой-нибудь там ребенок, Дол. Не просто ребенок. Не такая, как все вы. — Голос Фортиса звучит почти мрачно. — Во всяком случае, она не должна была существовать.

— Так почему тогда существует? — Я произношу эти слова, но совсем не уверена, что хочу знать ответ. — И какой она замышлялась?

Фортис прислоняется к белой оштукатуренной стене храма:

— Простыми словами? Душа мира. Человечность в самом базовом генетическом смысле.

Наконец-то…

Фортис никогда прежде не был со мной так откровенен. Ни с кем из нас. Он никогда не признавался, что знает о нас так много.

Знает о том, для чего мы предназначены.

О том, что мы можем сделать.

Ро недоверчиво смотрит на Фортиса:

— Душа мира? Это что, шутка такая?

Я внимательнее всматриваюсь в мерка, потому что мне совсем не кажется, что он шутит.

— Что ты такое говоришь, Фортис?

— Пятая — Воробей — никогда не была шуткой. Но она и реальностью не была до этого момента.

Наконец заговаривает Лукас:

— Тогда что она такое?

— Что-то вроде предохранительного устройства, кроме всего прочего.

Тима кивает:

— Кроме нас, ты хочешь сказать.

Фортис пожимает плечами, хотя мы все прекрасно знаем, что слова Тимы не вопрос.

— Воробей задумывалась как все то, чем не являются Лорды. Печаль, и любовь, и гнев, и страх, — говорит он. — Как вы, да. Но она должна была стать чем-то большим, чем-то вроде суммы всего этого. Предназначение Воробья — стать единственным шансом, который у нас есть как у расы, сохранить все то, чем мы всегда были. То, что делает нас людьми.

— И что же это такое, Фортис? — спрашиваю я, но не уверена, что он и сам это знает.

И знает ли это вообще кто-нибудь?

Что именно делает нас людьми?

Но я догадываюсь еще до того, как Фортис мне отвечает. Думаю, мне напомнили об этом птицы. Птицы и то, что говорил о них Епископ.

— Надежда. Воробей — надежда. Вот что она такое. — Я смотрю на Фортиса.

Он кивает:

— Маленькая птичка. Воробышек. Espera. Icon speraris, если уж говорить точно. Икона надежды.

— Так вы все знали? Все это время? О Воробье?

Хотя я всегда была уверена, что Фортис знает куда больше, чем делает вид, эти слова, произнесенные им теперь, повисают в воздухе между нами и вызывают во мне боль.

— Не все мы… — Мерк явно чувствует себя неловко.

И тут я понимаю.

— Только ты один знал, — медленно произношу я.

Биби, стоящий у двери, говорит:

— Мы ничего не знали, Дол. Все мы. Никогда не пытались создать пятый образец. И насколько нам было известно, первые четыре попытки оказались неудачными.

— Четыре? Ты говоришь о нас? — Я перевожу взгляд с Биби на Фортиса. — Не о Воробье?

Фортис мрачнеет.

— Откуда она взялась — не понимаю. И не знаю, как объяснить в научных терминах. Это произошло уже после прибытия Лордов. Так что кто знает, откуда она появилась на самом деле?

Я отворачиваюсь. Солнце встает, небо наполнено птицами, и откуда взялась Воробей, теперь кажется совершенно несущественным.

— Рассвет. Нам пора отправляться в путь.

Но, говоря это, Фортис смотрит в небо и не делает ни единого движения.

— Верно, — откликается Биби. — Слоны уже, должно быть, прогрызли себе дорогу до Чиангмая. — Он потирает живот при мысли о завтраке, который, похоже, никто не собирается нам предлагать.

— Мы готовы, — говорит Тима. — Мы сделали то, для чего сюда пришли.

Она улыбается Воробью, которая играет во дворе с птицами. Брут носится вокруг.

Ах, маленькая сестренка! Мне придется тобой делиться. Я этого не хочу, но придется.

Делиться с Тимой. И с Лукасом тоже. И даже с Ро.

Я смотрю на них троих, а они смотрят на девочку так, будто она огонь, а мы все отчаянно хотим согреться.

Может быть, совсем не важно, как она очутилась здесь.

Может быть, не важно, как все мы здесь очутились.

Может быть, значение имеет лишь то, что мы здесь, и мы живы, и мы вместе.

Даже если все, что у нас есть, — это мы сами. Может быть, этого вполне достаточно.

— Пора идти, — говорю я. — Здесь наши дела закончены.

— Согласен. Здесь нам больше делать нечего, — кивает Фортис, и его взгляд задерживается на мне. — И тебе тоже.

Со стороны зеленого полога джунглей внезапно раздается ужасающий шум. Пальмы яростно раскачиваются, сгибаясь под порывами ветра неимоверной силы.

Я вижу через двор, как волосы Воробья взлетают над головой.

А потом я чувствую это.

Агрессия. Пульсирующая ярость. Адреналин.

Я ощущаю их.

— Что за… — Ро хмурится, глядя на горизонт.

Тима судорожно вздыхает.

Лукас застывает на месте.

— Черт побери… — бормочет Фортис.

Мы все знаем, что произойдет дальше.

Какая-то вертушка поднимается над вершинами деревьев, прямо у основания каменных ступеней, что ведут к Ват Дой Сутхеп.

Птицы вспархивают с окрестных деревьев, и я наблюдаю за ним, лишившись дара речи.

Это все равно что смотреть на фейерверк. Птицы в небе как будто подброшены взрывом и раскиданы в стороны.

Вертушка не останавливается. Она неровно движется над бесконечным зеленым пространством, но упорно приближается к нам, и у меня все опускается внутри.

Когда она уже достаточно близко, я вижу в его окне некое лицо.

То самое, которое видела на огромных плакатах на улицах Старого Бангкока.

Это дело нескольких минут — наружу вот-вот посыплются симпы.

Нет!

Осторожные деревенские пятятся, пятятся, а потом обращаются в бегство. Они знают, что такое посольское воинство. А вертушка — на всех языках вертушка.

Нет. Нет. Нет.

— Воробей! — кричу я.

Она оглядывается.

Не в этот раз.

В этот раз никто никого и ничего не заберет у меня.

— Беги!

Она без колебаний бросается к джунглям, и я несусь вниз по каменным ступеням за ней, следуя собственному приказу.

Земля мелькает под моими ногами, камни осыпаются, корни деревьев извиваются, как полоса препятствий. Я перепрыгиваю через них, едва не падая, и притом не спускаю глаз с маленькой девочки впереди.

Я слышу, как вдали ритмично топочут военные ботинки симпов.

Этот звук становится громче с каждой секундой.

Первой хватают Тиму.

Потом Лукаса.

И наконец Ро.

К тому моменту, когда я ощущаю на себе затянутые в перчатки руки, я уже понимаю, что это неизбежно.

Они пришли за Воробьем — за всеми нами, — и я ничего не могу сделать, чтобы остановить их.

Я смотрю на человека, стоящего передо мной. Он совершенно не похож на свои официальные портреты, что красуются на половине зданий в Колониях.

Он в густо разукрашенном, ало-золотом мундире, ни одного мягкого тона, как и на портретах в Старом городе, но в реальной жизни он гораздо, гораздо меньше.

Меньше и костлявее.

Он — как злобная собака в момент покоя.

Или как ночной кошмар, который не выглядит как кошмар, если видишь его при свете дня.

А может, все это он и есть?

Ночной кошмар?

Может, я проснусь и увижу, что просто заснула в пустыне, прямо на земле? Или — лучше — на полу в миссии, перед печью, рядышком с Ро?

— Выпьешь? — спрашивает Главный Посол Планеты Миядзава, доставая из кармана фляжку.

Он стоит на камнях во дворе храма, и я невольно отмечаю, что пряжки на его ботинках бронзовые.

И что мои собственные армейские ботинки покрыты грязью.

У меня с этим человеком нет ничего общего.

Я качаю головой.

— Но не возражаешь, если я выпью? — Главный Посол широко улыбается.

Я пожимаю плечами.

— Отпусти их, — говорит из-за моей спины Фортис. — Ты ведь знаешь, что не их ищешь. А я — вот он, здесь.

Главный Посол Планеты вскидывает брови:

— Не льсти себе, мерк.

Ро стоит так близко ко мне, что я чувствую, как его рука задевает мою руку. Тима и Лукас стоят по другую сторону.

Но Фортис, конечно, ошибается. Мы все знаем, что симпы явились не за ним. И он тоже это знает.

— Так много нужно обсудить. — Главный Посол поднимает флягу. — За новое начало!

Я таращусь на него:

— Ты хочешь сказать — за конец?

Главный Посол пожимает плечами:

— Ничего подобного. Пришло время праздновать. День Объединения. Перемены — это возможности. Перемены — это рост. Для наших людей, и для нашей планеты, и для нас. Поверьте в перемены.

Ничто в этом человеке не может пробудить хоть какое-то подобие доверия.

Посол снова протягивает мне фляжку:

— Ну же, выпей! Это не яд. Это кока. Кокосовая вода, сок лайма, коричневый сахар. Кока Колоний Юго-Восточной Азии. — Он дергает плечом. — Колонисты верят, что кока укрепляет душу.

Я принимаю флягу. Набираю жидкость в рот — она горьковатая и кислая из-за лайма и сладкая от сахара, — а потом выплевываю прямо ему в лицо.

В одно мгновение симпы оказываются передо мной. Один хватает меня за волосы и дергает назад изо всех сил.

Главный Посол улыбается:

— Где твои манеры, Долория? Разве тебя ничему не учили?

— Только желанию плюнуть в лицо любому Послу.

Когда я это говорю, остальные улыбаются, и на секунду мы чувствуем себя так, словно опять очутились в классной комнате в Санта-Каталине и дразним полковника Каталлуса.

Главный Посол неторопливо, демонстративно достает носовой платок и вытирает лоб.

— Какой гнев, — говорит он.

— Какой предатель, — говорю я.

— Я не забыт человеческой расой, — фыркает Главный Посол. — Это что, обычное обвинение в мой адрес?

— Это, да еще то, что ты Главная Бронзовая Задница, — бросает Ро, усмехаясь Главному Послу так, будто совершенно не боится ни его, ни всех этих симпов, хотя, зная Ро, можно предположить, что так оно и есть.

— Наоборот, — возражает Главный Посол. — Веришь ты или нет, но я прежде всего занимаюсь тем, чтобы спасти человеческую расу от полного уничтожения.

— Ну, если посмотреть с нашей стороны, не слишком на то похоже, — говорит Лукас.

— Но вряд ли вы можете сейчас судить об этом, а, дети?

— Что ты хочешь этим сказать? — На этот раз осмелилась заговорить Тима.

— А почему бы вам не спросить мерка? Или монаха? Почему бы вам не спросить их, что случилось в тот день, когда вы родились, если это можно так назвать? Почему бы вам не спросить их, насколько вы четверо на самом деле «люди»? Прежде чем вы начнете допытываться о моей собственной человечности.

Насколько мы люди?

Разве не этот самый вопрос висел невысказанным все это время? Какой обыкновенный человек смог бы сделать то, что делаем мы?

И ощущать все так, как ощущаем мы.

Мысль наконец-то оформляется в слова, и меня хватает только на то, чтобы никак не показать этого и не дать Послу насладиться моим осознанием.

Но мой желудок сжимается в тугой комок, а сердце колотится, и я стараюсь сосредоточиться на маленьких блестящих глазках Посла, чтобы не потерять сознания.

Главный Посол придвигается ко мне и улыбается с видом заговорщика:

— Все меняется, Долория. И мир изменился. Старые различия и высокие качества уже бесполезны. И нет свободы лучше той, что нам уже дана. Разве ты сама в глубине души не веришь в это?

— Нет, — отвечаю я.

— Но ты тоже изменилась. Ты уже не та маленькая девочка-грасс, что жила в миссии Ла Пурисима, ведь так? — Он наклоняется вперед. — Все то, что ты видела? Люди, которых ты потеряла? Это ведь изменило тебя, разве нет? Ты не та же самая, и мир не тот же самый. Так зачем притворяться, что он прежний?

Я чувствую друзей рядом со мной.

Я чувствую позади Фортиса и Биби, недовольных друг другом.

Я чувствую Епископа, и падре, и моих родных.

Я не сдаюсь.

Я сосредоточенно озираю окрестности храма. Воробей все еще прячется где-то в джунглях, и пока ее не нашли, происходящее меня не интересует.

Потом я снова смотрю на Главного Посла Планеты:

— Нет, ты ошибаешься. Я совсем не изменилась.

— Зато я изменился, — говорит Ро, выступая вперед. — И в этом суть. — Он смотрит на Посла. — Я могу убить тебя прямо сейчас, и ты сдохнешь. При таком развитии событий не станет больше Главного Посла Миядзавы. — Ро усмехается. — И это то, что должно измениться.

— Ну и ладно, — спокойно откликается Главный Посол.

Но Ро не спокоен. Не сейчас.

— Конечно, появится другой Посол, и он займет твое место — заполнит ту крошечную, совсем крошечную пустоту, что останется после твоей смерти, но это будешь уже не ты. И на несколько критических дней вся система ослабеет.

— Прекрати! — требует Посол. — Ты просто не понимаешь, кто твой настоящий враг.

Он встревожен. Я это ощущаю. Он отлично знает, на что способен Ро. Он, похоже, все это время выслеживал нас, наблюдал за нами.

В особенности за Ро.

— Очень даже понимаю! Это Безликие, им хочется получить планету, но ведь именно вы подносите ее им. Они могли разрушить Безмолвные Города, но именно вы строите для них новое оружие.

Для человека настолько безумного, каким обычно бывает Ро, сейчас он говорит с удивительной ясностью, четко излагая свои мысли.

— Я не понимаю, о чем ты, — отвечает Посол как можно более ровным тоном.

— Как насчет той деревни? Ты знаешь, о которой я говорю… вниз по реке, — произносит Тима, тоже делая шаг вперед.

Лукас смотрит прямо в глаза Главному Послу:

— Ты уж нас извини, если идея превращения в человеческий суп не слишком нас привлекает.

— Что это было? — спрашиваю я, оглядываясь на остальных. — Мгновенное приготовление первичного бульона?

— Мм… — мычит Ро. — Пальчики оближешь.

— Вы просто дети, — говорит Главный Посол. — Вы не понимаете… Для вас это просто игра. Вы не знаете, с кем пытаетесь бороться. А я знаю.

— Думаю, и мы знаем. — Ро протягивает руку и помахивает пальцами прямо перед лицом Главного Посла. — А знаешь, что еще я думаю? Думаю, что пришла пора спалить это местечко.

Глаза Главного Посла расширяются. И прежде чем он успевает произнести хоть слово, симпы бросаются к Ро, выхватывая оружие.

Ошибочный ход.

Потому что в то же мгновение мир взрывается пламенем вокруг нас, со всех сторон. Немногие оставшиеся поблизости местные бросаются бежать кто куда. Их крики почти заглушают звуки выстрелов, когда симпы начинают стрелять, но дым не дает им прицелиться, а ружья и пистолеты вскоре раскаляются так, что держать их становится невозможно.

Ро вышел из себя.

Лукас, Тима и я пригибаемся к земле, выскакиваем за каменную ограду храма и несемся по полустертым каменным ступеням вниз, в джунгли.

А Дой Сутхеп мгновенно превращается в зону военных действий. Если Главный Посол сумеет выжить в этой огненной буре, то он такой же нелюдь, как и Лорды. А если Ро способен устроить подобное буйство, то он просто не может быть человеком.

Когда вертушка Главного Посла Планеты загорается, я вижу отражение моей мысли на лицах симпов. Они наконец-то напуганы.

А когда вертушка взрывается, приходят в настоящий ужас.

— Сюда, Воробей! — кричу я.

Воробей смотрит на меня, улыбаясь. Потом хлопает в ладоши, и птицы, сидевшие у ее ног, испуганно взлетают.

— Тебе больше ничего не грозит! Мы можем идти. — Я машу в сторону пылающей горы. — Я только должна убедиться, что с моими друзьями все в порядке. Возвращайся!

Она кивает, размахивая руками над головой.

Да! Я понимаю!

Я возвращаюсь к каменной лестнице, и вместе со мной Тима и Лукас.

В считаные минуты Воробей догоняет нас.

Картина перед нами такая, какую ребенку лучше не видеть, но ведь ни один из нас на самом деле не ребенок. Даже Воробей.

В дыму, среди куч камней трудно что-либо рассмотреть, в особенности потому, что огонь лишь начинает понемногу угасать.

Как нам всем хорошо известно, Ро куда лучше умеет разжигать пламя, чем тушить его.

По другую сторону двора я вижу Фортиса и Биби, они пытаются остудить Ро, обливая его святой водой. Они — все трое — покрыты густым слоем черной сажи.

Но по-настоящему страшное зрелище представляет собой Главный Посол Планеты Миядзава.

Бывший Главный Посол.

Потому что толстый клинообразный кусок обсидиана пронзил его грудь. И продолжает выползать через нее, извиваясь, будто человеческое тело — пустое место или совершенно несущественная помеха на пути.

А вот большинство его солдат провалились в расщелину. Я едва вижу макушки их голов и одну-две руки, все еще цепляющиеся за влажную землю. Они очень глубоко.

— Символично, тебе не кажется? — Это Лукас подошел ко мне и остановился сзади. — Видеть, что Главный Посол Планеты считал себя величайшим защитником Земли? А теперь его симпы оказались… Ну, ты понимаешь.

— Прилегли вздремнуть в холодке? — невинным тоном произносит Тима, чуть заметно усмехаясь.

Лукас, и Ро, и я начинаем хохотать, несмотря ни на что. Я протираю глаза от сажи.

— А где все остальные симпы? — Тима смотрит по сторонам, но никого не видит, ни единого солдата поблизости.

Лукас пожимает плечами:

— Сбежали, надо полагать. Я бы тоже сбежал, если бы обнаружил, что на меня напирает такое!

Я улыбаюсь:

— Ты о Ро? Или о корнях Иконы?

— Да и о том и о другом, — усмехается Лукас.

Тима кивает:

— Он прав. Я даже не представляю, что именно напугало их сильнее.

— Я их напугал, — слышится голос.

Я оборачиваюсь и вижу Ро, он тянется ко мне, чтобы обнять. Его кожа все еще слишком горяча, к ней трудно прикоснуться.

— Ро, ты это сделал! Ты спас нас!

Я прижимаюсь лицом к его шее, несмотря на то что Лукас стоит рядом с нами; несмотря ни на что.

Я просто не могу удержаться.

— Но я же всегда все чинил, разве не так? — Ро улыбается и тянется к Тиме.

Даже Лукас разок хлопает его по спине. А для него это кое-что значит.

— Или так, или наоборот. Ну, знаешь, то, что ты еще делал… — Я прикидываюсь, что думаю. — Ну да, все ломал!

Ро взрывается хохотом, и я тоже смеюсь. К тому времени, когда мы отодвигаемся друг от друга, у меня такое чувство, будто все идет, как и должно идти. Словно мы снова в миссии, на пляже, дома…

И даже если такого никогда больше не случится, я смакую это ощущение, пока можно. Ро — моя семья, мой самый давний друг. И я не могу делать вид, что это не так.

Я не могу не любить все это.

Не могу не любить его.

Потом я слышу поодаль тонкий голосок:

— Долория! Ты там?

Это Воробей пробирается ко мне, спотыкаясь в дыму.

Я протягиваю к ней руки. Она замечает меня и бежит в мою сторону по неровной земле.

— Осторожнее, — с улыбкой говорю я.

Ее пальцы тянутся ко мне, мягкие и пухлые. Мы тянемся друг к другу…

И ее пальцы проскальзывают сквозь мои.

Я замираю на месте, в потрясении глядя на собственную руку. Я делаю новую попытку, но ничего не меняется. Я хватаю воздух открытым ртом.

Потому что девочка ненастоящая.

Ее здесь нет.

Этого не может быть.

Воробей стоит прямо передо мной, уставившись на собственные пальцы.

А потом она начинает их загибать, по одному. Считая в обратном порядке.

— Пять…

— Фортис, что происходит? — спрашиваю я умоляющим тоном, но тот лишь отступает на шаг.

— Четыре…

Он бросает на меня странный взгляд:

— Долория, думаю, тебе сейчас лучше отойти.

— Три…

Лукас хватает меня за руку:

— Дол, я не понимаю, что происходит, но… но нам нужно убраться.

— Два…

Теперь только один палец Воробья — указательный — остается вытянутым. Она поднимает его к лицу и внимательно изучает.

— Что происходит, Воробей?

Девочка смотрит на небо и улыбается:

— Птицы…

Но в этом небе теперь не только птицы. Волосы Воробья, стоящей рядом со мной, шевелятся от ветра.

— Что это такое, Воробей?

— Не «что», сестра. Кто.

— Кто, Воробей? — Я чувствую, как по моим щекам катятся слезы. — Кто сюда идет?

Шум становится громче.

Воробей смотрит на свой палец. И только в этот момент я осознаю, что она вовсе не считает.

Она показывает.

Показывает в небо.

— Кто это? Кто? — Я уже не плачу. Больше не плачу. Я кричу.

Я чувствую нечто такое, чего уже давно, очень давно не ощущала.

Нечто столь обжигающее и живое — и безошибочно узнаваемое, как горячий воск, капающий на босую ногу.

Сначала укол подозрения, а потом — палящая правда.

— Они здесь…

Они. Не симпы. Не Главный Посол Планеты. Нечто куда более опасное, чем все они, вместе взятые.

Вся гора ощущает, когда они приближаются. Это хуже, чем любой пожар, чем любое землетрясение. Хуже, чем корни Икон.

Хуже, чем в Идиллии.

Потому что на этот раз движется не земля.

Движется небо.

Серебристые корабли выскальзывают из-за облаков, так ярко отражая солнце, что их трудно отличить от настоящего светила.

Один за другим они устремляются к земле, двигаясь слишком быстро для машин, созданных на Земле, и со слишком большой уверенностью.

Военное формирование.

Пять кораблей.

Эскадрилья.

Образующая пятиугольник.

Бежать поздно. И прятаться поздно. Когда небеса раскалываются, нам остается только наблюдать.

— Не плачь, Долория.

Я смотрю на ребенка, который не есть ребенок, которого здесь нет, который есть ничто.

— Почему я не чувствую твою руку?

Мои глаза полны слез. Я едва различаю ее лицо.

— Ты отражение, да? Или, может быть, сон? Ты виртуальная? В тебе есть хоть что-нибудь настоящее?

Воробей смотрит на меня серьезно и грустно:

— Сестра…

— Пожалуйста, — прошу я, — объясни мне.

— Долория… Ты была… Я не знаю, как это сказать. — Воробей закрывает глаза. — Красивой вещью. — Она улыбается. — Да, так.

Я едва дышу.

Я не могу поверить, что она сказала такое.

Такое, что я уже слышала прежде, но только во сне. И не от нее.

От Нулла.

Это говорил тот странный голос в моих снах, и даже птица так говорила.

Голос, который я слышала, когда рушилась Идиллия.

Имя, которое я слышала, когда захватили Фортиса там, в пустыне.

У меня все сжимается внутри.

Теперь слова застревают у меня в горле. Они просто не желают выходить, но я их все равно заставляю.

— Кто это, Воробей? Кто в тех кораблях?

Воробей улыбается мне, и это детская улыбка, полная безупречной невинности и безупречной любви.

— Я думаю, ты знаешь, сестра.

— Не знаю.

Я пытаюсь ничего не ощущать. Я пытаюсь не ощущать этого, кроме всего прочего.

— Долория…

— Скажи! Просто скажи это!

Она снова закрывает глаза, а ее губки складываются так, чтобы произнести слово.

— Я.

И как только она говорит это, ее тело начинает мерцать, как холодный цифровой монитор.

Замигало — и исчезло.

Приземляется только один корабль Лордов.

Спасибо Богородице…

Но только когда рушатся легионы пальм и тиковых деревьев вокруг нас, мы осознаем, насколько он на самом деле огромен.

Этот опустился у основания каменных ступеней, ведущих к Дой Сутхеп.

Я стою на самом верху лестницы, между двумя огромными каменными змеями, что извиваются вдоль ступеней вниз.

Между двумя змеями и перед тремя моими лучшими в мире друзьями.

Это единственное место, где я могу стоять так, чтобы охватывать взглядом всю картину.

Поэтому, когда в боку корабля появляется прямоугольник света, я первой его замечаю. Я не хочу позволить другим подойти ближе, чем уже стою я сама.

Именно я привела всех сюда.

Именно я пришла прямиком в ловушку.

Это моя вина.

Это моя проблема.

Теперь прямоугольник светится намного ярче. Он приобретает очертания чего-то более плотного, становится пространственным многоугольником.

Это нечто вроде двери.

Брут распластывается по земле и начинает скулить.

Маленькая стройная фигура появляется в проеме.

Мгновение-другое она стоит неподвижно, глядя на меня так же, как я смотрю на нее. Потом выходит в мир вне корабля. В наш мир.

Ноги двигаются неровно, напоминая мне об очень многом. Воробей, прыгающий по камням. Может быть, поросенок из первого опороса Рамоны-Хамоны. Голенастый жеребенок или теленок в амбаре миссии, впервые пытающийся встать на ноги.

Только это не жеребенок, и не поросенок, и не теленок.

Это какой-то мальчик.

Нет.

Это девочка.

Нет…

Это нечто похожее на человеческое дитя. Лицо этого гладкое и светлое — черты резкие, глаза яркие. Но все равно оно не похоже на настоящего ребенка из плоти и крови, однако в то же время и не выглядит чем-то инопланетным.

Впрочем, как знать? Мне ведь ни разу и в голову не пришло, что Воробей на самом деле не обладает материальным присутствием. Я прикасалась к ней, брала ее за руку так много раз… во снах.

И мне она казалась вполне реальной.

Но на этот раз я знаю, с кем — или с чем — говорю. Это… эта вещь… она ощущается как нечто знакомое.

Я чувствую ее сознанием, точно так же, как было всегда, с тех пор, как я впервые увидела все это во сне.

Это то самое, что однажды назвало себя Нуллом.

А в другой раз — Воробьем.

Дитя, и мужчина, и жизненная сила, и сила смерти… Я не знаю, что это такое. Больше не знаю.

Но теперь оно мысленно тянется ко мне. Я позволяю ему заглянуть в мой ум.

Это ты. Я говорил тебе, что должен прийти. Ты мне не верила. Ты очень храбрая.

Надеюсь, ты останешься в живых. Я не верю, что так будет, но надеюсь.

Надеюсь.

Я ничего не говорю, только слушаю.

Вот это самое, оно самое что-то сделало с Безмолвными Городами, прежде чем разрушить их.

А потом губы этого широко раздвигаются, и получается очень похоже на улыбку.

И я слышу голос. Настоящий голос, звучащий в мире — в нашем мире. Он низкий, слишком низкий для того, чтобы принадлежать ребенку.

Но это ведь уже и не ребенок вовсе.

На самом деле не ребенок.

Хотя — опять же — кто я такая, чтобы судить о том, что есть, а что не есть человек? Личность?

Тем более что, возможно, я не отличаюсь от подобных явлений.

Но я знаю точно, что вот этот самый момент — либо конец, либо начало моей жизни.

Потом я перестаю думать, потому что это произносит два слова, только два слова.

Ветер приносит их вверх по ступеням ко мне.

— Привет, мир.

Конечно, есть еще многое. Многое такое, что нужно сказать. Потребовать других откровений. И возможно, еще много лжи осталось невысказанной.

Да и многое другое.

Но Дитя Лордов нетерпеливо. Я догадываюсь, что человеческая драма не производит на это впечатления. Особенно после того, как оно уже уничтожило миллиарды жизней.

— Идем, Долория! Мы начнем с тебя. За остальными мы вернемся. Очень многое нужно сделать с каждым из вас.

— Я с тобой не пойду. — Это мое окончательное решение, и я скрещиваю руки на груди.

Они могут прийти за мной.

Они могут сделать все, что пожелают.

Но я не пойду с тварью, убившей моих родных.

И не позволю, чтобы моих друзей повели на смерть из-за меня.

— Но у тебя нет выбора, — говорит Нулл. — Была заключена сделка. Вы принадлежите нам. Всегда принадлежали. Мы вас создали.

— Я не какой-нибудь обломок, который ты можешь забрать. Я не часть твоей машины смерти.

— Но это так, ты такова и есть. И выбора у тебя нет. Ты часть нас. Принадлежишь нам.

Нулл смотрит на меня без какого-либо выражения, и я гадаю, как долго он будет выглядеть подобным образом и когда треснет его фасад.

Судя по всему, скоро.

Я ощущаю, как разочарование карабкается вверх по ступеням, что между нами.

Ро снова выходит вперед, закрывая меня собой:

— Нет, у нее есть выбор. И она его сделала. Она не пойдет с тобой.

— Это не тебе решать, Фьюро Костас. — Нулл нетерпеливо моргает. Говорить с ним — все равно что говорить с Доком.

Но Ро как будто не слышит.

— А знаешь, если хорошо подумать, так ведь и есть.

— Почему это? — спрашивает Нулл.

— Потому что она не пойдет. Потому что я так говорю. — Ро делает еще один шаг по направлению к кораблю. — И потому что вместо нее пойду я.

Нулл заинтересованно смотрит на него. Я ощущаю, как между нами проносится острый луч энергии.

— Это, Фьюро Костас, совершенно другое предложение. Дай нам подумать.

Я хватаю Ро за руку:

— Прекрати! Ты не можешь этого сделать!

Он выдергивает руку:

— Могу. И вообще-то, уже делаю.

Меня охватывает панический страх.

— Не надо! Не надо! Останься с нами! Останься со мной! Мы справимся, выстоим. Мы продержимся вместе. Мы будем бороться вместе, как ты всегда этого хотел.

Ро грустно улыбается мне:

— Вот как раз этого я никогда не хотел, Дол. Ты — вот чего я желал.

Мое сердце уже колотится с бешеной скоростью.

— Прекрати! Ты не можешь!

Ро делает шаг назад, ко мне:

— Ты — все, чего я хотел, и ты должна мне позволить сделать это. Я больше не хочу оставаться здесь. Не так. Здесь я тебе не нужен. Ты и сама можешь о себе позаботиться. — Ро кивает в сторону Лукаса. — И о Пуговице. Ты ведь заботишься о нем с того самого дня, когда мы его нашли, мокрого, там, на пляже.

Я уже не могу сдержать слезы:

— Я не хочу, чтобы ты это делал…

Он вытирает слезы с моей щеки:

— Не от тебя зависит. Я — боец, помнишь? Я только это и делаю. Нахожу что-то такое, за что стоит сражаться, а потом бросаюсь в драку.

Я качаю головой:

— Ты сумасшедший.

— Ничего подобного. Я очень умный. И моя находка — ты, Дол. Ты — то, за что стоит сражаться. Так позволь мне устроить драку.

— Ты не должен этого делать, — произносит Тима из-за моей спины.

Лукас откашливается:

— Она права. Никто из нас не хочет, чтобы ты это сделал.

— Я ничего не должен делать. Но если уж я за что-то взялся, вам меня не остановить, вы это знаете.

Ро привлекает меня к себе, наклоняется ко мне. Я вижу его губы, всего на какое-то мгновение, и вспоминаю.

Они должны быть такими мягкими.

Мягче, чем его уши.

У них должен быть вкус зернышек граната.

Потом Ро целует меня, быстро и крепко, и отталкивает в тот самый момент, когда я хочу ответить.

Вот так всегда между нами.

— Пообещай, что вернешься, — говорю я. Это все, о чем я могу думать… что могу вынести.

— Тебе от этого станет легче? — усмехается Ро. Я киваю. — Тогда обещаю. — Он гладит меня по щеке.

— Ты должен обещать всерьез, — упрямо настаиваю я.

— Конечно. Так и будет. И я вернусь ради тебя. Обещаю.

Я обнимаю его, прижимаюсь лицом к его груди, как делала много раз прежде.

А Ро обхватывает мою голову ладонями, заставляет поднять лицо и осторожно целует в щеку.

А потом шепчет мне на ухо.

Я слышу его слова и понимаю, что они означают прощание.

— Люблю тебя, малышка.

— Я знаю, Ро…

Я не в силах посмотреть на него. Все это слишком ужасно, невыносимо печально…

Потом Ро хватает Тиму и целует ее в губы. Она явно удивлена, и Ро хохочет.

Фортис протягивает ему руку, но Ро лишь кивает в ответ.

— Ты тут поосторожнее, Пуговица, — говорит он Лукасу. — Или я вернусь и врежу тебе как следует.

А потом он бежит вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и останавливается лишь тогда, когда оказывается возле серебристого корабля.

Я сдерживаю дыхание.

Мы все почти не дышим.

Даже Фортис не может заставить себя отвести взгляд.

Ро кивает как бы ребенку Лордов — Нуллу, монстру, — и наклоняет голову, чтобы войти в прямоугольник света.

Я вижу его — темный силуэт на фоне яркого входа, он машет нам рукой.

А потом исчезает.

Мы все вместе наблюдаем за тем, как яркая заплата света исчезает.

Мы наблюдаем за тем, как почва джунглей начинает дрожать, как ветер задувает сразу во все стороны.

Мы наблюдаем за тем, как корабль поднимается, направляясь к остальным четырем, занимая свое место в пятиугольнике.

А потом мы видим, не веря собственным глазам, как корабль превращается в огненный шар.

Ро… Нет!..

Не знаю, подумала я или изо всех сил выкрикнула его имя.

Знаю только, что отчетливо помню его слова, они звучат в моем сознании, словно Ро произносит их прямо сейчас: «Если они явятся за мной, разрешаю вам стрелять. Я не желаю кататься с Безликими».

Когда-то Ро говорил так, а теперь он исчез.

Теперь Ро превратился в пыль в небе.

Теперь Ро — ничто.

Ничто, как Нулл.

Это все, что я помню.

Это, и еще крик Тимы, и то, как корабли молнией проносятся в небе.

Это и бегство Фортиса.

Это и то, как Биби пытается удержать меня.

Это и то, как Лукас несет меня вниз по ступеням.

Это, а потом чернота.

Не все, что является с неба, — ангелы.

Это правда.

И не все, что живет на Земле, — люди.

Тоже правда.

Теперь я это выучила. Я узнала, что у меня трудный путь, и я молюсь Богоматери, чтобы он не был таким.

Говорят, в Тот День изменилось все, но я вижу это не так. Теперь вижу не так.

Некоторые вещи остались теми же самыми, или, по крайней мере, я думала, что они остались.

Люди все равно были людьми, пусть даже их сердца перестали биться. Некоторые из них.

Города все равно оставались городами, пусть даже Безмолвными. Некоторые из них.

И в целом вселенная продолжала оставаться вполне надежным местом, состоящим из добра и зла, симпов и грассов, людей и Лордов.

До сегодняшнего дня.

Сегодняшний день был днем, когда я узнала, что причина борьбы кроется не в Посольствах, и не в небесах, и даже не во вселенной.

Причина борьбы кроется в этом порождении Лордов. В этой девочке, которая не девочка, в этом мальчике, который не мальчик. В этом всё, называемом Воробей, и в этом ничто по имени Нулл.

И еще причина борьбы — в Фортисе. В моем отце. Который, кстати, ловко умеет лгать.

Но хуже всего то, что борьба кроется во мне самой.

Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Лорды Хоула. Я.

Я — Долория Мария де ла Круз, и это моя история. Моя история и история моего народа.

Но что я такое?

Я не надежда. Я не существо с крыльями. Больше — нет. Я изменилась. Я меняюсь.

И я не лучшая подруга Фьюро Костаса. Больше — нет. Он мертв, так же как и тот Лорд, что захватил его.

Мне бы следовало знать. Мое сердце умерло вместе с ним.

А это значит также, что я больше не подруга Лукаса Амаре. Больше — нет. Я слишком сильно надломлена для этого.

И я уже не дочь моих родителей. Больше — нет. Они были лжецами, театральным реквизитом, результатом чьего-то воображения.

Я теперь даже не сестра Воробья. Уже нет. Она существовала лишь в моих снах, была лишь настолько человеком, насколько я ее таковым сделала.

А что я знаю о людях?

Только это:

Мое имя — Долория Мария де ла Круз, и я не просто конец детства человечества.

Я — конец человечности.

И если вы явились с небес…

Я иду за вами.

Трудно писать сложную книгу, а эта была как раз такой. Это не значит, что мы не должны писать таких книг, но это и не значит, что мы должны пытаться написать их в одиночку. Множество моих собственных Икон и Идолов приходили на этом пути, чтобы спасать меня снова и снова. И я более чем благодарна моей команде и в Нью-Йорке, и во всем мире.

Спасибо моим Идолам из «The Gernert Company»: Саре Бернс, моему другу и агенту, а также Логану Гаррисону, Уиллу Робертсу и Ребекке Гарднер.

Спасибо моим Идолам из «Little, Brown»: Кэйт Салливан и Джулии Шейна, чудесным редакторам этого проекта, а также Лесли Шумейт и Пэм Гарфинкель, их замечательным помощникам.

Также спасибо неутомимым Хэлли Паттерсон и Мелани Чан за помощь в издании; Дэйву Каплану за обложку; Барбаре Баковски и Барбаре Перрис за техническую редактуру; Виктории Стэплтон и Зои Людериц за помощь в работе в библиотеке; Меган Тингли и Эндрю Смиту за поддержку при издании.

Спасибо моим помощницам Виктории Хилл и Зелде Венгрод, ставшими для меня почти родными. И конечно, спасибо моим настоящим родным — Льюису, Эмме, Мэй и Кэйт Петерсон, а также всем Штолям, где бы они ни были.

В особенности же я благодарна Юни Ли и Льюису Петерсону, мы вместе путешествовали по Юго-Восточной Азии, а также Рафаэлю Саймону, Мелиссе де ла Круз и Ками Гарсии, которым пришлось выслушивать все мои сочинения.

И наконец, спасибо читателям, библиотекарям, школьным учителям, блогерам, друзьям из средств массовой информации, журналистам, литераторам и поклонникам, которые поддерживали меня и Ками последние шесть лет после выхода «Прекрасных созданий».

Я всегда буду боготворить вас, удивительные и прекрасные создания!

Обнимаю, целую,

ИИ — искусственный интеллект. — Здесь и далее примеч. перев.

Английское слово bishop переводится как «епископ» и «слон» (шахматная фигура).