Сорка выросла в лесу одна, почти без подруг.

Марьяна, жена лесничего, брала Сорку с собой собирать грибы-ягоды и водила ее на луг недалеко от Вислы, где паслись коровы.

Сорка усаживалась на травку, рвала полевые цветы и слушала рассказы Марьяны о том, как старый мельник с ветряной мельницы выводит на прогулку камни, а те бегут за ним следом, будто верные псы. О мельничьей флейте, которую он иногда берет с собой в поле, садится, начинает играть, и полчища полевок собираются вокруг него, помахивая хвостиками. Стоит ему замолчать, и они прячутся по норам.

Солнечные зайчики ласкали, целовали ее, пробираясь сквозь зажмуренные веки. Сорка откинула назад копну черных волос. Не в силах усидеть на месте, она взяла у Марьяны кусок черного хлеба и пошла к орешнику. Ей нравилось смотреть, как белки скачут с ветки на ветку. Сорка бросала им крошки, белки окружали ее и ели с рук.

Маленькая Сорка стояла, расправив фартук, — свежая, с легким румянцем на бледных щеках. Вокруг нее скакали золотистые белки: они подпрыгивали, вставали на задние лапы, задирали длинные пушистые хвосты, осматривались и принюхивались, вытягивая мордочки.

Раздав весь хлеб, она опустила фартук, потом, помедлив немного, хлопнула в ладоши:

— Больше нет! Подождите, завтра снова приду! — И отправилась в лес.

Заяц, навострив уши и уставившись в небо, замер на задних лапах. Увидев Сорку, он испугался, прижал уши и удрал.

Сорка остановилась, приложила палец ко рту и, задумавшись, побрела дальше.

По дороге она собирала красные ягоды. Остановившись у молодого деревца, Сорка тряхнула его:

— Знаешь, я дочь писателя. Не хочешь отвечать? Глупышка, я сейчас разозлюсь, попрошу папу, и он срубит тебя! Думаешь, отец меня не послушает? Еще как послушает! Он меня так люби-ит: каждый вечер берет меня к себе, укладывает в кровать и рассказывает прекрасные сказки, а тебе — ничего, бе-е! Тебе — ничего! Ты плачешь? Не плачь! Я ему не скажу! Я буду приходить к тебе каждый день. Будем дружить. Я буду все тебе рассказывать, все, хорошо? У меня есть красивая кукла в шелковом платье. Нажмешь, и она разговаривает. Не веришь? Уж поверь, мой папа говорит: я никогда не вру! Что ты молчишь? Ты плохое! Я не люблю плохих! Всегда буду на тебя злиться, всегда!

Нахмурившись, Сорка побрела дальше по лесу до холма, на котором стоял ветряк. Она очень любила ветряную мельницу, ей казалось, что древний исполин стоит на холме в широкой замшелой шляпе и отгоняет от себя лесных разбойников.

Старый ветряк добродушный, однако не дай Бог разгневать его. Тогда он начинает выть, свистеть и вертеть крыльями. Год назад однорогий козленок вырвался из стойла, разбил окно и принялся переворачивать вверх дном весь двор. Подбежав к ветряку, он что было сил боднул его. Ветряк громко закряхтел, крыло взмыло вверх, и мертвого козленка отбросило в сторону на несколько локтей.

С тех пор Сорка еще больше полюбила ветряк. Она боялась мельника, но что-то необъяснимое тянуло ее сюда. Однажды Сорка видела, как старый мельник нарвал листьев орешника, сложил их в кучу, заиграл на флейте, и листья принялись танцевать и кружиться вокруг него. Сорка испугалась пуще прежнего, но стала приходить к мельнице чаще.

— Доброе утро, Миколай!

— Доброе утро, прекрасная паненка! Где пан писатель?

— Папа в лесу.

— Послушная доченька!

— Миколай, поиграй немножко!

Старый мельник достал флейту, размял пальцы, закинул ногу на ногу и начал играть.

Сорка разглядывала седого Миколая, жившего в одиночестве, без родных, на ветряной мельнице, и ей становилось тоскливо.

Миколай закончил игру и поцеловал Сорку в лоб.

Она осмелела и запустила руку в его серебряные волосы:

— Тебе не страшно здесь одному? Даже ночью не страшно?

— Кого мне бояться, доченька?

— Брайна говорит, что по ночам вокруг ветряка черти пляшут. А тебе не страшно? Как выглядит черт?

Миколай улыбнулся:

— Как цыган, только с хвостом.

— Да, да, — обрадовалась Сорка, — я видела однажды, как цыганенок скользил босяком по льду. Руки — в карманы, скользил и насвистывал. Он увидел, что я на него смотрю, рассмеялся и показал мне язык. Миколай, а он и вправду черт?

— Чертенок, — засмеялся Миколай.

Сорка отправилась с мельницы через луг, щурясь от яркого света.

Висла пылала в лучах раскаленного солнца, переливаясь бриллиантовыми отблесками и отражая зелень лугов. По обоим берегам река заросла травой. За холмом, где Висла разделялась на два стремительных, теснящихся серебристых рукава и с шумом обрушивалась на острые, поросшие зеленым мхом скалы, высился хрустальный дворец Ванды.

Ванда, царица Вислы с золотыми волосами, в синем, цвета морской волны, платье, слепила глаза и ласково согревала лучами, проникала в душу и будоражила, зазывала к себе во дворец и манила к черным скалам. Сорка увидела неясный образ юной матери, укутанной в субботние турецкие шали.

— Поди сюда, доченька, иди к своей мамочке! Плохие люди забрали тебя у меня, доченька! Иди к своей мамочке! — звала Висла обманчиво.

Лучи света из глубины леса хлынули на Сорку, стали целовать ее, покрывая румянцем бледные щеки. Она зажмурилась, пригнула голову и исчезла между деревьями.

— Куда ты, доченька? — Мордхе шел ей навстречу, протягивая руки.

Отец поднял ее, вгляделся в черные глаза так, что Сорка даже испугалась, прижал на мгновение к груди и задумчиво побрел вместе с ней домой.

Деревья стояли все как на подбор, словно великаны с коронами на головах. Они скрывали тайны за сотней замков. Зимой, долгими вечерами, когда лесорубы покидали лес, молодые деревья склонялись к старым. Старики отпирали заржавевшие замки и рассказывали о Ванде, царице Вислы, о древних дубах, на которые молились лесорубы, о первом поселении вокруг Ольшан, где прадед Мордхе изгонял из леса духов с помощью неизреченного имени Всевышнего, о повешенном отце Мордхе, служившем верой и правдой Польше.

Дед Мордхе был писателем и жил в Липовецком лесу. Там родился отец Мордхе, вырос, женился и, как и дед, занялся писательством. Там родился Мордхе, провел детские годы и учился у каббалиста реб Иче. Там Мордхе влюбился в дочь пастуха Рохл.

Темные леса могут рассказать о тихих ночах, когда белокожая Рохл звала Мордхе и манила его, как магнит, о ссоре между отцом и сыном, о пропаже Мордхе, об отказе отца от сына.

Ходили слухи, что Мордхе поселился в Пруссии, отдалился от еврейства и живет с немкой.

Рыбаки утверждали, что Ванда жаждет мщения и нужно ее задобрить. И в течение всего карнавала, когда рыбаки праздновали свадьбу, мать Мордхе посылала им бочонки пива, а на утро после каждой свадьбы нарядные женщины со стороны жениха с песнями дарили Ванде простыню.

Солдаты искали Мордхе в лесу. Именно тогда отец узнал, что тот вернулся в Польшу и находится в Кельцком воеводстве в рядах зуавов[1], и простил сына. Когда темнело, он зажигал свечи на всех окнах, чтобы Мордхе мог в любое время вернуться домой.

Заложив руки за спину, Мордхе вышел из леса. Сорка следовала за ним. Вокруг, насколько хватало глаз, поля были покрыты пнями от вырубленных деревьев и разбросанным ободранным мхом, словно вынутым на исходе зимы из двойных оконных рам. Пни с торчащими наружу, обожженными корнями выглядели как цепкие лапы прячущегося в земле животного, высасывающего влагу до последней капли. Почва крошилась под ногами Мордхе и кашляла, словно чахоточная. Деревья, растущие тут и там, будто случайно забытые лесорубами, таращились своими исхудавшими ветвями с запада на восток и грезили о былых временах, когда леса тянулись до Плоцка, не делились на помещичьи и крестьянские и не назывались Липовецким, Умниским и Правительственным. Некоторые деревья не срубили, их оставили стоять, чтобы враг повесил на них самое прекрасное, чем когда-либо обладала Польша, — восстание.

Теперь исхудавшие ветви усыпаны гнездами с вороньем.

Столетние деревья лучше помнят времена, когда на них молились, с их крон орел нагонял страх на лесных птиц, и казалось, что еще вчера длинноусый Подлевский[2] с кривой саблей отдыхал здесь со своим войском.

Среди повешенных был и отец Мордхе. Сын шагал с одного пригорка на другой, забыв, где он и куда направляется. Он смотрел на белые, словно заснеженные, березки. Сбившись с пути, промокший и голодный Мордхе, с фонарем в руках, остановился над арендатором и разбудил его, прося помочь отвезти тело отца на еврейское кладбище. Нечисть окружила Мордхе со всех сторон, она вылезала со свистом из лесной чащи и сыпала снег хлопьями, так что искры летели из глаз. Из темного леса доносился сдавленный плач. Казалось, что повешенный еще борется с врагом… Это вороны каркали, летая вокруг мертвеца и верша свое дело.

По пояс в снегу, с молитвой «Шма Исроэл» на губах Мордхе и арендатор, сгорбившись, несли тело домой.

После этой ночи Мордхе решил остаться в лесу. Лесорубы шептались, что молодой пан хотел освободить Польшу и казаки могут в любую ночь напасть на него и разрубить на кусочки. Топоры лесорубов охраняли дом.

Никто на дом не нападал. Домашние заметили, как изменился Мордхе. Он никогда не говорил о себе, избегал людей и все время посвящал ремеслу. Ящики с книгами, присланные ему из-за границы, Мордхе велел не открывать и запереть в чулане. День ото дня он становился праведнее, снова начал ездить к ребе и женился.

Со временем жена родила ему дочку, но во время родов сошла с ума. Сорка родилась белокожей, с черными глазами и черными волосами. Однажды солнечным вечером крестьяне, работавшие на Висле, вытащили из реки мать с ребенком. Мать утонула, а Сорку едва откачали. После несчастья Мордхе стал совсем молчаливым, решил больше не жениться и сам воспитывать дочь.

Сорка надела меховую шубку, накинула на голову шерстяную шаль и, будто деревенская девушка, вышла со старой служанкой Брайной на крыльцо перед домом. Отец уже сидел в глубоких санях, запряженных двумя лошадьми. Ноги прикрыты меховым пледом. Он ждал Сорку.

Серебристо-белый снег вдруг ослепил Сорку таким светом, что ей пришлось на мгновение закрыть глаза. Сорка почувствовала, как мороз щиплет щеки и звенит под ногами. Она встрепенулась, зачерпнула снег обеими руками, сжала ладошки, оглянулась и, увидев, как из стойла выходит лесник в ватном кафтане, с кнутом в руке, крикнула:

— Вацек, держи!

Лесник поднял голову, и снежок размазался у него по лицу.

Вацек рассмеялся, быстро схватил Сорку и хотел было бросить ее на снег, но она тут же запрыгнула в сани.

Старая Брайна тщательно укутала Сорку, расцеловала и наказала Мордхе, чтобы тот заботился о ребенке. Лошади тронулись.

Долгое время они ехали молча. Мордхе погрузился в свои мысли, а Сорка не могла оторвать взгляд от заснеженного леса, полного солнечного света.

Сани неслись быстро, а Сорка сидела и завороженно смотрела, как сотни сосулек, свисающих с высоких белых сосен, слепили глаза, загораясь зеленым, синим, багрово-красным, словно отполированные кристаллы в серебряных люстрах.

Из леса доносилось:

— Хоп! Хоп!

Мордхе надоело сидеть в санях, он велел Вацеку свернуть с дороги и ехать туда, где крестьяне валили деревья.

Крестьяне группками распределились по лесу. Одни рубили деревья, другие — пилили лес на поленья и складывали их в ряды. Некоторые грелись у вывороченных с корнем пней, испускавших густой дым. Красное пламя отражалось на серебристом снегу и заливало крестьян медным сиянием.

Сорка с восторгом слушала треск здорового ветвистого дерева, падавшего глубоко в снег под возгласы крестьян «хоп, хоп!» и захватывавшего с собой молодые деревца.

Рослые крестьяне в меховых шапках и овечьих тулупах, подпоясанных разноцветными поясами, с острыми блестящими топорами в руках казались Сорке бандой разбойников. Ее отец, главарь банды, с длинной, разделенной надвое бородой, бегает от одной группки к другой, говорит и кричит… Разбойники набрасываются на лес, сверкая топорами и пилами. Вот восемь юношей с острыми топорами, пилами, веревками и ломами подбегают к большому ветвистому дубу. Крестьяне затягивают пояса, и пилы кряхтя впиваются зубьями в ствол дерева. С другой стороны им в такт работают два топора. Лесорубы накидывают веревку, поддевают ломом отпиленный ствол и отходят в сторону. В глазах блестят холодные огоньки.

Сорка видит, как дуб стоит твердо, неподвижно. Хоть и знает, что пришел его черед, но не сдается. Ей очень хочется подойти к крестьянам и сказать: «Вы что разбежались, а? Восемь на одного? Подкрались, связали веревкой и теперь убегаете? Стыдно!»

— Трах-тах!

Старый дуб содрогнулся всем стволом и упал с грохотом, словно вдали прогремел гром.

Радостный Мордхе запрыгнул в сани и устроился поудобнее, притулившись к Сорке.

— Теперь поехали прямо в город, к тете Гитл!

Выехав на дорогу, лошади резво понеслись, поднимая клубы колкого снега. Лес продолжал кряхтеть — хоп, хоп! Сорке стало грустно, и она прислонила голову к груди отца.

— Сорка, ты спишь?

— Нет, папочка! В чем дело?

— Ни в чем!

Посреди замерзшей реки, на пригорке, стоял дом с шестью стенами и двумя огромными круглыми башнями, занесенными снегом, из-под которого торчали голые ветвистые деревья.

— Папочка, кто здесь живет?

— Это же замок Потоцких, доченька. Знаешь, когда я был маленьким, твой дедушка, да упокоится с миром, не велел мне смотреть на него. Там, говорил он, пляшут немчики, чертенята. Погоди, мы сейчас подъедем, и ты увидишь, какой он большой. Стены у него такие толстые, что на них может развернуться пара лошадей.

Сорка прислушалась, закрыла глаза и опять прислонила голову к отцовской груди.

— Много лет назад жила-была графиня Ядвига. Красива была Ядвига и славилась по всей Литве и Польше. Слепые нищие, подобные мудрецам, с обросшими головами, длинными нечесаными бородами и бандурой под мышкой бродили по польским лесам и полям, по помещичьим дворам и воспевали Ядвигину красоту.

Ядвига молода, ей едва ли восемнадцать вёсен. Юноши с нетерпением ждали сейма, желая посмотреть на прекрасную Ядвигу. Даже Ванда, царица Вислы, жаждала выдать Ядвигу замуж за своего сына, длинноногого Тадеуша. Она выстроила ему дворец, подарила древнейший польский герб — белого орла с двумя снопами колосьев — и отправила Тадеуша в Варшаву на сейм.

Красавица Ядвига носила маленькие золотые туфельки. Юноши то и дело кричали «виват!» и пили за Ядвигино здоровье. Длинноногий Тадеуш и граф Потоцкий — знатнейшие польские аристократы — просили руки Ядвиги у ее родителей. Не понравился Ядвиге длинноногий Тадеуш, а приглянулся ей граф Потоцкий с молодецкими усами. И она поставила условие: пусть оба построят для нее дворцы, и чей окажется красивее, тому Ядвига и будет принадлежать.

Ванда, царица Вислы, выстроила хрустальный дворец, и замок длинноногого оказался прекраснее. Но Ядвиге, как назло, понравился замок Потоцкого, который был построен из квадров, скрепленных смесью на основе яичного белка. Она вышла за графа замуж и через год родила сына.

Разбушевалась Ванда. Два раза выходила Висла из берегов, затопляла деревни, губила людей, мстя Ядвиге за обиженного сына — длинноногого Тадеуша.

Вырос Ядвигин сын, и она послала его учиться в Вильно. Но Ванда на этом не успокоилась: она отправила в Вильно смуглую, опаленную солнцем девушку, еврейку, долгие годы прятавшуюся во дворце у Ванды и не пожелавшую стать любовницей графа Потоцкого.

Еврейки красивы, и смуглая девушка по имени Шуламес была прекрасна. Юному графу нравились еврейки, а больше всех полюбилась черноволосая красавица Шуламес.

Влюбился юный граф, днями и ночами бродил вокруг голубой башни Шуламес. Смеялись над ним и цветы, и девушки…

Принял еврейство юный граф, чтобы убедить Шуламес в своей преданности, сейм предал его Виленскому духовному суду, и граф был сожжен.

Не дремлет Ванда — мстит за своего обиженного сына, длинноногого Тадеуша. Собрала она во дворце своих голубых русалок, а Ядвига с графом умерли от горя, и опустел их замок.

По ночам носится молодой граф с короной на голове по польским полям, правит черными лошадьми, поет Песнь песней и ищет свою невесту, свою Шуламес.

Сорка вздрогнула, словно пробудившись от заколдованного сна, открыла рот и увидела, как косоглазый еврей остановил лошадей. Отец вынул две медные монеты и заплатил за проезд.

Сорка не успела и глазом моргнуть, как сани остановились у лавки с благовониями. Тетя Гитл в ватном кафтане вышла навстречу:

— Кто к нам пожаловал! Как дела, Мордхе? А у тебя, дорогая Сорка? Заходите!

Гитл помогла Сорке спуститься с саней, принялась целовать и обнимать ее.

Мордхе сразу ушел в город по делам, а Гитл тем временем сняла с Сорки шубку, осмотрела ее с ног до головы, засыпала советами, взбила яйцо, принесла свежую булочку и накрыла стол.

За столом сидел худощавый юноша лет четырнадцати с изможденным лицом. Увидев Сорку, он уставился на нее.

— Знаешь, кто это? — обратилась Гитл к Бореху. — Это дочка дяди Мордхе, Сорка!

Борех не ответил, смутился и принялся теребить пуговицу на альпаковом[3] пиджаке. В это время зашел покупатель, и Гитл удалилась в лавку.

«Какой странный, — подумала Сорка. — Ничего не говорит! А я думала, что Борех — веселый городской парень! А может, ему неприлично разговаривать со мной?»

— Борех, — начала Сорка, — знаешь, что бы я хотела узнать? Папа всегда мне рассказывал, что ты лучший в хедере.

Сорка медленно съела свою порцию и дерзко взглянула на Бореха в ожидании ответа.

— Я больше не хожу в хедер! — ответил Борех, подняв глаза.

— Почему?

— Только маленькие дети ходят в хедер! А я уже совершеннолетний[4].

— Ты уже не учишься?

— Что значит, не учусь? — рассмеялся Борех. — Теперь я учусь в синагоге с другими ребятами.

— Чему ты учишься в синагоге?

— А если я тебе скажу, ты поймешь? Ты же девочка! — надменно ответил Борех.

Сорка несколько испугалась, будто в первый раз в жизни осознав.

— Я девочка? — Она поджала губы. — Ну и не надо! — И, забыв об обиде, добавила: — Борех, почему ты никогда не ходишь в лес?

— Что мне там делать?

— Как что? Летом пойдем вместе в лес собирать ягоды, грибы, лазать по деревьям, вынимать птиц из гнезда. Или пойдем на берег и покатаемся по Висле. Знаешь, я отлично катаюсь. И плаваю. А ты умеешь плавать?

— Да, — ответил Борех и робко глянул на Сорку. Он вдруг почувствовал себя так уютно рядом с ней и захотел рассказать, как он прыгает с мостков, ныряет и остается под водой целых пять минут, спокойно удерживается в воде стоя и плавает кролем, совсем не брызгаясь, но, встретившись взглядом с Соркой, покраснел и замолчал.

— Знаешь, Борех, я еще умею ездить верхом! Главное, чтобы папа не видел, а то он не разрешает. Только когда он уходит в лес, я катаюсь на лошади без седла. Так здорово! Приходи в лес, покатаемся вместе, хорошо?

Вошла Гитл.

— Ну, Сорка, ты же ничего не съела! Все осталось! Поешь, деточка!

— Тетя, почему ты никогда не пускаешь Бореха в лес?

— Как же я его пущу, когда ему нужно учиться? Мой Борех уже, чтоб не сглазить, взрослый юноша, смотри! — Гитл показала рукой на сына.

— Ю-но-ша, — повторила шепотом Сорка. — Я моложе Бореха, и все же я его поборю.

Борех с улыбкой поглядел на мать.

— Давай, Борех, поборемся! Спорим, я уложу тебя?

Сорка быстро подошла к Бореху, схватила его и толчком повалила на пол.

— Пусти, это нехорошо! Так поступают только шиксы! — закричал Борех, покраснев от стыда, и отпрянул в сторону.

В Лаг ба-Омер[5], после полудня, повозка, везущая пассажиров в Плоцк, остановилась у Липовецкого леса. Извозчик Лейб, грузный еврей с тяжелой поступью, как у быка, спрыгнул с облучка и встряхнул Бореха:

— Ну, мальчик, прыгай!

Испуганный Борех слез с повозки, Лейб вывел его с шоссе на песчаную дорогу и указал на большой желтый дом:

— Видишь там дом — желтый?

— Да.

— Там живет дядя Мордхе! Иди прямо, не бойся! — сказал Лейб и пошел прочь.

Борех стоял в черном альпаковом пиджаке. Оглядевшись, он нетвердым шагом двинулся к дому.

На лугу, словно щука, растянулся мужик. Он шевелил руками и двигался всем телом, будто учился плавать. Рядом сидела лохматая дворовая собака с перебитой лапой, лениво отгоняла мух от ушей и сладко зевала. Неподалеку под деревом расположились две коровы, они тяжело дышали и жевали жвачку.

Борех почувствовал, как у него подкашиваются ноги, и замедлил шаг. Мужик подпрыгнул, оглядел Бореха и рассмеялся:

— Ты куда?

— К писателю.

— Прямо! — буркнул мужик, улегся в ту же позу и поплыл дальше.

Борех почувствовал облегчение и зашагал быстрее, постоянно оглядываясь на мужика, не идет ли он следом. У веранды Борех остановился, вынул носовой платок, вытер пыль с ботинок с резиновым рантом, поправил галстук, торчавший под белым отложным воротником рубашки, и поднялся по ступеням.

Мордхе вышел ему навстречу с охапкой дров в руках.

— Погляди-ка! Здравствуй, Борех! Как поживаешь? Как тетя? Заходи.

Борех медленно вошел, ему совсем не хотелось встречаться с Соркой. Эта дикарка ничего не стесняется. И что ей еще придет в голову натворить на глазах у дяди?

— Заходи, котик! Вырос, чтоб не сглазить, стал юношей! Ну, как там тетя? Ты, конечно, голодный? — выпалила разом старая Брайна.

— Нет… — ответил Борех и покраснел.

— Ну о чем он говорит! Брайна, приготовь ему что-нибудь поесть! — улыбнулся Мордхе и повернулся к Бореху: — Что скажешь, Борех, сегодня же Лаг ба-Омер, нужно есть блинчики. Нет муки, нет и Торы, вот! Сейчас пришлю тебе Сорку, она очень обрадуется. — И Мордхе вышел из дому.

Старая Брайна вынесла на белом подносе миску с блинчиками, хлеб, масло и сыр.

— Умойся и ешь!

Борех вымыл руки, произнес благословение на хлеб. Старуха вытерла руки о стену и сказала: «Амен!»

На веранде послышался громкий стук, дверь открылась.

— Это Сорка, — сказала довольная Брайна.

Разгоряченная Сорка вбежала в комнату: на бледных щеках полыхал румянец. Быстро отдышавшись, она воскликнула:

— Ай хорошо, что ты пришел, Борех! Я так бежала, аж сердце зашлось! — Сорка взяла Бореха за руку и положила ее себе на грудь: — Посмотри!

Брайна заметила растерянность Бореха.

— Дай ему поесть, дикая ты козочка!

— Знаешь, где я была? У цыган. У нас за лесом живут цыгане. Там есть старая цыганка. Она меня так любит! Говорит, что я выгляжу как принцесса! — Сорка громко рассмеялась.

— Сорка, — сказала Брайна, — не ходи к цыганам! Они тебя приворожат!

— Все цыгане — колдуны! — пробормотал Борех над миской.

— Знаете что? — Сорка поглядела на обоих и засмеялась. — Цыгане не купаются голыми, стыдятся нас, белых. Они купаются в рубахах, честное слово!

— Что значит «стыдятся»? — спросила Брайна.

— Потому что тело у них чернее лица. Такое черное, словно сажей измазано!

— Все-то ты знаешь! — улыбнулась Брайна.

— Конечно, знаю! Мы сегодня купались, я и Марьяна, вместе с цыганками. Ко мне подошла старая цыганка, погладила по голове и поцеловала в плечо. Видела бы ты, как раскричалась Марьяна: «Святая Мария, она тебя заколдовала! Там, куда она тебя поцеловала, у тебя теперь будет огромная язва, размером с яйцо».

— А что цыганка? — спросил Борех с любопытством.

— Цыганка? Она все крестилась: «Иди уже, иди! Ты человек! Что ты все выдумываешь? — плакала цыганка. — Господь убережет! Он свидетель, что я ничего ей не сделала! Я не могла наглядеться на нее своими старыми глазами! Она так красива в воде! Как прекрасная роза! Вот я и поцеловала ее».

— А Марьяна молчала? — спросила Брайна.

— Марьяна взяла платочек с… с… Я стесняюсь перед Бо-рехом, — сказала кокетливо Сорка, помешкала, словно в нерешительности, схватила Брайну, шепнула ей что-то на ухо и согнулась от смеха.

Брайна покачала головой:

— Ну какая же ты безголовая! Уж я расскажу сегодня отцу! Где это видано, чтобы еврейские девушки купались с цыганками! А что, если у тебя и впрямь будет язва?

Сорка обняла старую Брайну за шею и принялась целовать:

— Расскажешь отцу, Брайна? Не надо! Не говори!

— Ну что за глупость! Ты уже большая девочка! Скоро невеста!

Сорка опустила глаза и рассмеялась.

— Ну, теперь пойди погуляй с Борехом. — Брайна обняла Сорку и пригладила ей волосы. — Только долго не задерживайся, а главное, веди себя потише, слышишь?

Борех с Соркой шли по узкой тропинке, ведущей в лес.

— И где живут цыгане? — спросил Борех.

— За лесом в палатках.

— А если дождь?

— Дождь? Тогда они накрывают палатки парусиной. Знаешь, как здорово сидеть в палатке в дождь! Они ставят посредине огромный железный котел с горящими углями, закрывают палатку, застилают пол подушками, ложатся на живот и играют, поют… А дождь стучит по палатке, стучит!

— А ты их не боишься? Ты разве не знаешь, что они превращают наших в цыган? Крадут маленьких детей, обрезают им волосы, берут у старых цыган пару седых волос, смешивают со смолой, что-то произносят три раза, и ребенок становится цыганенком. Они настоящие колдуны!

— Я их не боюсь, — ответила Сорка. — Миколай, наш мельник, тоже настоящий колдун. Захочет, может созвать к себе всех полевых мышей, а я хожу к нему каждый день на ветряк.

— Ты сама видела? — спросил Борех.

— Конечно, видела! Он еще и другие чудеса вытворял!

— Какие?

— Миколай однажды влюбился в нееврейку. Та не обращала на него внимания. Тогда Миколай поймал белую кошку с черным хвостом, убил ее, положил в горшок и тщательно облепил его глиной. Потом разложил костер посреди поля и варил кошку три дня и три ночи. Все это время Миколай стоял в поле и произносил заговоры. Вечером четвертого дня Миколай пошел к девушке и обмазал варевом ворота и ставни дома, в котором она жила. В ту же ночь девушка пришла к Миколаю на мельницу.

Борех так увлекся историей, что не заметил, как они поднялись на высокий холм. Снизу тянулись широкие зеленые луга, поросшие белыми и голубыми цветами. Посреди луга скакала привязанная лошадь. Рядом бегал жеребенок. Он останавливался, гордо запрокидывал голову, взмахивал коротким хвостом, бил задними копытами, ржал, поднимал в воздух то передние, то задние ноги и носился по лугу.

— Хочешь посмотреть, как я езжу верхом? — сказала Сорка Бореху и взяла его за руку. — Спускайся!

Держась за руки, они спустились с холма.

— Вот так садятся на лошадь, — шаловливо проговорила Сорка. — Левой рукой берешься за гриву, правую кладешь сюда и садишься, видишь?

Сорка подпрыгнула, ее длинная коса расплелась. Она уселась на лошадь и рассмеялась, показывая белые, как свежий сыр, зубы.

— Теперь ты попробуй, — сказала Сорка и слезла с лошади.

Борех боялся, стеснялся Сорки. Он подошел к лошади и подпрыгнул, но ничего не вышло!

— Это нестрашно, Борех, у меня в первый раз тоже не получилось, — успокоила его Сорка. — Погоди, я тебе помогу.

Она подняла его ногу, и Борех забрался на лошадь, крепко держась обеими руками и глупо улыбаясь.

Сорка отвязала лошадь, сделала из веревки уздечку, уселась позади Бореха, обняла его обеими руками и свистнула. Лошадь двинулась с места. Сорка стукнула ее туфелькой, и лошадь пошла быстрее.

Борех почувствовал, как горит тело Сорки. Он крепче вцепился в лошадиную гриву и все больше пригибался к ее голове. Вдруг он ощутил, как все плывет у него перед глазами и что он вот-вот упадет с лошади.

Сорка рассмеялась и погнала лошадь быстрее.

У Бореха закружилась голова, он отпустил руки, потерял равновесие и закричал. Сорка остановила лошадь и спрыгнула на землю. Борех был бледен, испуганные глаза широко раскрыты.

Сорка взяла его за руку:

— Ты сердишься, Борех?

— Нет… Просто в первый раз… А ты так погнала лошадь, не знаю… У меня закружилась голова.

Сорка привязала лошадь и отправилась с Борехом в лес.

Лес утомлял своим шумом. Глубокое небо слепило глаза, сминалось, как голубой прозрачный шелк, рассыпало тут и там светло-серебряные искры.

Борех всю дорогу не сводил с Сорки глаз, смотрел, как наливаются румянцем ее щеки, как пряди черных волос спадают на лоб, как изгибается толстая длинная коса. У него появилось желание подержаться за косу, хотя бы дотронуться до нее. Ему показалось, что Сорка — принцесса, а он принц и они гуляют по огромному дремучему лесу, откуда никогда не выберутся. Здесь он будет сидеть и учить Тору, учить ревностно, а когда наступит время откровения, он позовет Сорку, расскажет о прекрасных хрустальных дворцах и вельможах и распорядится, точно как рабби Адам Баал-Шем[6], чтобы понравившийся ему дворец был перенесен в лес. Он выгонит оттуда всех чертей и разбойников. Он…

— Сорка, а в лесу много разбойников?

— Конечно!

— А вам не страшно жить здесь?

— Нет, они нас не трогают! Боятся нашего лесничего, он богатырь!

— Я уверен, что ему далеко до нашего Занвила!

— Кто это?

— Занвил — это конокрад, сильный, как Самсон. Послушай, год назад хромой крестьянин привел в город молодого бычка на продажу. Торговцы никак не могли договориться о цене, он разозлился, крестьянин то есть, и кричит: «Жиды, хотите даром получить скотину! Я вам ее ни за что не продам! Пусть даже ваш раввин придет и разденется, он дешевле не купит!» Занвил сильно рассердился, но бить крестьянина-калеку не хотел. Он подошел к бычку и ударил его несколько раз кулаком по голове, так что тот тут же откинул копыта.

Сорка молча медленно шла по лесу.

— Борех, это правда, что тебя уже сватают? Брайна рассказала мне, что ты будешь раввином.

Борех покраснел, хотел ее о чем-то спросить, но встретился с Соркой взглядом и промолчал…

— Красивая девушка? Варшавянка?

Борех пожал плечами.

— А ты станешь раввином? Будешь ходить в большом штраймле[7] и атласной капоте, как старый раввин? И споры разрешать тоже будешь?

— Когда получу разрешение. — Борех заулыбался.

— А если я приду к тебе с вопросом, ты всегда будешь судить по закону, верно?

Борех громко захохотал и от радости схватил Сорку за руку.

Сорка остановилась на мгновение, поглядела на него, потом схватила его шляпу, надела на себя и отбежала на несколько шагов.

— Ну, теперь поймай меня! Не поймаешь, бе-е! — Сорка дразнилась, смеясь и пританцовывая.

Борех погнался за ней. Сорка скакала, словно юная серна, от одного дерева к другому, зажав во рту косу. Вдруг она остановилась и сдалась. Борех схватил ее обеими руками, замер в замешательстве, не зная, что делать, и смутился.

Поздно вечером Сорка взяла Бореха за руку, и они отправились домой.

Подул легкий ветерок, пронесся по лесу с шумом и овеял острым ночным запахом. Послышался вой, будто безумный волк бродил по лесу, широко раскрыв свои дикие глаза, ощерив желтые зубы и воя в ночи.

Борех почувствовал, как у него отнимаются руки и ноги, и крепче прижался к Сорке.

— Что это?

— Сова.

Звук все приближался, кровь стыла в жилах.

Из темноты на них уставилась пара огромных серых глаз. Сова с плоской мордой сидела, словно беременная кошка, таращилась, открывала кривой клюв и выла. Одну лапу она засунула глубоко в кусты, а другой душила маленького зайчонка. Он отчаянно тряс лапками, запрокидывал голову, трепыхался и верещал.

Борех задрожал, схватил палку и хотел ударить сову.

— Нельзя, — Сорка схватила его за плечо. — Это большой грех убить сову. После смерти она приходит во сне и воет, пока не сведет с ума.

Борех испугался, опустил палку, крепче взял Сорку за руку, и они побежали в дом.

Старая служанка Брайна сидела на низкой скамеечке, вязала носок и подбрасывала березовые поленья в печь. Белая кора сморщивалась и трещала. Печь уютно горела, пылая жаром. Пламя освещало дом медным блеском.

Из окон виднелись заснеженные, выкорчеванные пни, похожие на белых медведей, и нагоняли страх. Домашние придвигались поближе к разгоравшейся изразцовой печи.

Мордхе лежал на диване, курил трубку, слушая, как Сорка, девушка уже лет двенадцати, с золотыми бликами на бледных щеках, читает «Йоселе» Динезона, и в то же время вспоминал об урагане, который сорвал крыши, растрепал мешки с мукой, сбил с ног венгра, тащившего на плечах огромный ящик с товаром, и перенес его через Вислу.

Из леса все время дул ветер, принося с собой хлопья снега и залепляя им окна.

— Кто-то повесился, не иначе! — вздохнула старая Брайна. Она отыскала в мешке с пуговицами Соркин молочный зуб и протянула ей: — На, доченька, отдай огню что положено, может, немного успокоится!

Увидев зуб, Сорка обрадовалась, сунула книгу под мышку и подскочила к огню:

— Мышка, мышка, огненная мышка, вот тебе костяной зуб, отдай мне железный зуб! — И бросила зуб в разгоревшуюся печь.

Ветер забрался под отошедший лист луженого железа и со свистом принялся грохотать по крыше, так что казалось, дом вот-вот развалится.

Сорка посмотрела на Брайну и засмеялась:

— Еще сильнее задуло!

Старуха обняла Сорку и поцеловала ее в глаза:

— Ты проказница!

Под окном послышался сдавленный, срывающийся крик, будто кто-то ходил и чертыхался. Звук размягчался и тонул в мокром снегу, а ветер свистел еще сильнее.

Мордхе постучал в окно:

— Эй, Вацек, что ты там бродишь, а? В такую-то ночь?

Ветер распахнул дверь, грохнул ее о стену и с воем ворвался в комнату. Дверь опять закрылась, возле нее остановился подвыпивший лесничий, весь в снегу и с двустволкой на плече.

— Добрый вечер, пан писатель, — сказал лесничий и достал из тулупа маленького белого ягненка размером с котенка.

Сорка погладила ягненка и попросила:

— Вацек, оставь мне ненадолго ягненка, прошу тебя!

Вацек отдал ягненка Сорке и спросил Брайну:

— Кстати, бабка, у тебя нет красной ленточки? Поищи!

— Зачем тебе, Вацек? Что ты таскаешься под окнами, а? Снег идет! — сказал Мордхе и, встретив мутный взгляд лесничего, подумал, что Марьяна наверняка опять ушла из дома. — И в кого это ты собираешься стрелять, в кого?

— Сорвалась, собачья кровь! — Лесничий словно сам с собой разговаривал. — Уже давно таких Громниц[9] не было! Снег валит и валит, все дороги уже занесло!

Мордхе приподнял голову с дивана и улыбнулся:

— Так что ты бродишь в такую ночь? Марьяна заждалась тебя под теплой периной!

— Будет дурой, если пустит его на порог, — вмешалась Брайна. — Он же пьян!

— Пьян? Конечно, пьян! Отнес Марьяниного единственного гуся Абрамке в шинок. На, говорю, дай полшкалика водки, а он дал целый! Хороший жид Абрамка! Сегодня ночью ей придет конец, пане! Не будь я католиком! Не будь Громницы святым праздником Матери Божьей!

— Кому конец?

— Марьяне! Опять убежала! Это все его проделки, этого сукина брата, мельника! Он у меня сегодня будет в земле лежать, не будь мое имя Вацек! Только завоет за окном, как в ней, суке, тут же начинает играть собачья кровь, и она бежит к нему на ветряк! Теперь уж мне побегает! Пан думает, я не знаю? Все знаю! Сегодня в Громницы все проклятые духи собираются к ветряку, оборачиваются волками. Мельник может хоть царскую дочь к себе заманить, к ветряку не подойти, проклятые волки заполонили дороги!

— А ты, Вацек, не боишься? — спросила Брайна.

— Ха! Не боюсь! Но что мне, несчастному человеку, делать, бабка? Колдунья, старая Мигачка, велела взять вот этого ягненка, и, как увижу волков, говорит, брось его, говорит, и проклятые духи исчезнут! Но стоит, бабка, мне дойти до ветряка, — лесничий стукнул себя в грудь, — и им конец! Я их пристрелю, как собак, этого мельника с бабой! Хороша ночка!

— Вацек! — крикнула ему вслед Брайна. — Бог тебе в помощь, не забывайся и не губи бабу!

Внезапно задуло во всех углах — лесничий впустил в дом ветер.

— Брайна, — спросила Сорка, — волки разорвут ягненка? А что нужно Вацеку от Марьяны?

— А я знаю? Да пьяный он! — ответила Брайна.

Сорка подвинулась к печи, чтобы согреться, закрыла глаза и увидела, как Вацек один шагает по полю. Ветер гонится за ним следом, свистит, бросает ему в лицо хлопья мокрого снега, давит на плечи с такой силой, что Вацек пригибается до самой земли. Вокруг воют волки, тощие волки, зажигают в темной ночи холодные зеленые огоньки, клацают белыми острыми зубами. На ветряке сидит Миколай, седой-седой лунь, и играет на флейте. Марьяна с трудом поднимает подол своего платья и пускается в пляс со снегом, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

— О чем ты задумалась, Сорка? — спросил отец.

Сорка вздохнула.

— По мне, так пусть оба себе головы пооткручивают, эти пьяницы, — вмешалась Брайна. — Читай лучше дальше, Сорка.

Сорка читала медленно, ее бледные щеки подернулись легким румянцем, глаза загорелись.

Брайна прислушалась и подумала: «Вот это сила нечеловеческая! Как они верно все это описывают, а?!»

Сорка читала, как ребе порет Йоселе, как розги полосуют его худую спину. Она почувствовала, что сердце ее сжимается, а глаза застилают крупные прозрачные слезы.

Брайна утерла нос фартуком:

— Да, да, несчастный ребенок, некому за него заступиться, бьют все, кто попало!

Сорка перестала читать, вытерла глаза:

— Папа, почему ребе такой плохой? Что ему нужно от Йоселе? Почему он не бьет детей богатых? Ой, я бы этому ребе глаза выцарапала! — Сорка стукнула кулаком по столу.

— Эх ты, глупый ребенок, это же выдумка! А ты принимаешь ее близко к сердцу! — улыбнулся Мордхе.

— И это все писатель выдумал из головы? — спросила Сорка.

— Ну да, на то он и писатель!

— Вот что бывает в голове! — вздохнула старуха.

Сорка продолжила читать.

Мордхе несколько раз пытался забрать у нее книгу:

— Ты мне устроишь Тишебов[10], глупенькая! Писатель придумывает историю, а она верит в нее! — Мордхе чувствовал, как слезы комом стоят в горле.

— Честное слово, как будто правда, да, да, — плакала старая служанка, утираясь фартуком.

— Папа, — спросила Сорка, — Бореха, сына тети Титл, тоже так пороли? Ты же говоришь, что тетя Гитл бедная.

— Иди уже к себе, иди, — пробормотал отец и закусил кончик бороды.

Снаружи свистел ветер, забираясь во все углы, словно черти, вырвавшись на свободу, швыряли комья снега в окна. Огонь разгорался сильнее, трещал, пламя выплескивалось из печи и влетало в комнату, трепеща, как язык огненной змеи.

Сорка читала дрожащим голосом:

— «…Йоселе сделал несколько шагов. Потом ноги подкосились, и из последних сил он с трудом доплелся до ограды. Здесь он уселся в надежде немного передохнуть, но тут же забыл, где находится. Огненные колеса закрутились у него перед глазами, ему показалось, что вокруг стемнело. И все же он видел перед собой каких-то людей, странных людей, высоких людей с тремя носами, с пятью носами… С несколькими головами… Йоселе пугается и дрожит, они хотят проглотить его, но вот, кажется, стоит его мама, она плачет, гладит его, читает у его постели, приближается к нему. Больше нет людей, и мама исчезла…»

И Сорка горько заплакала. Мордхе подскочил, прижал Сорку к груди, она успокоилась, и только слезы капали на его длинную бороду. Брайна удалилась на кухню с опухшими глазами. Сорка обняла отца за шею:

— Папа, почему писатель такой плохой?

— Что ты имеешь в виду, Сорка?

— Я говорю, папа, что писатель мог бы закончить книгу по-другому. Если бы я выдумывала историю, я бы сделала Йоселе богачом, честное слово, я бы вылечила его отца и не позволила бы умереть его красивой маме. Не веришь? Потом Йоселе отомстил бы всем и за все. А больше всего этой толстой богатой Шейндл. Какая мерзость!

Мордхе улыбнулся и расцеловал Соркины глаза.

— Папа, видишь, мертвая мама пришла к Йоселе во сне… А моя мама никогда ко мне не приходит! Почему? Она ненавидит меня? Моя мамочка ведь такая хорошая, правда? Она была красивой, папа? Как она выглядела?

— Совсем как ты, Сорка.

Сорка взглянула черными глазами на отца:

— Папа, почему Брайна говорит, что мама была светловолосой и я пошла совсем не в маму?

Мордхе покачал головой, словно видел сон наяву:

— Что? Брайна говорит, что твоя мама была светловолосой? Да, доченька, со светлыми волосами, со светлыми…

Сборка сидела за столом. Вокруг нее были разбросаны книги и тетради. Волосы растрепаны, пальцы измазаны чернилами. Она опустила голову на руки, машинально в десятый раз повторяя je suis aimé[11] и думая о своей прабабушке, разговаривавшей с Наполеоном по-французски. Сорка гордилась своей прабабушкой, любила носить с собой золотую табакерку с портретом Наполеона, которую та получила от него в подарок, и мечтала, что, когда вырастет, поедет в Париж. Ее тянуло в этот город, и она была уверена, что эта вещица откроет для нее все двери.

Сорка посмотрела на часы, зная, что Мразовская может приехать с минуты на минуту, а урок еще не готов. Сорка разозлилась на себя за то, что глупости лезут ей в голову, закрыла руками глаза и начала снова:

— Je suis aimé. Je suis aimé. Tu es aimé.

Она повторяла каждое слово несколько раз, тут же забывала, не понимая, что повторяют ее губы, выглядывала в окно — не едет ли Мразовская, а сама думала о Цешке Кроненберг, которую родители отправили в парижский пансион. Сорка сочувствовала Цешке, что ее родители не соблюдают традиции и ведут себя как гои, сердилась, что приходится жить в лесу, и в то же время ненавидела себя за зависть к Цешке. Старший брат Цешки, Зигмунд, был и вовсе безумцем: он хотел раздать все имущество крестьянам. Он уже сидел в тюрьме! Брайна говорит, что он не ладит с царем и доставляет много неприятностей своим родителям… Однажды вечером Сорка видела его у них дома. Отец остался с ним наедине. Они долго беседовали, раздражались, кричали. Отец давал ему какие-то указания, настаивал. Сорка не поняла, о чем шла речь. Она помнит только, как Зигмунд, высокий, светловолосый, стучал по столу и кричал. Отец не отвечал, сидел и жевал черную бороду. А когда Зигмунд завел разговор о Соркином повешенном дедушке, стало так тихо, что слезы покатились у нее из глаз, отец не выдержал, вскочил и прервал его:

— Довольно, довольно, пане Кроненберг!..

Отец отсчитал ему деньги. Кроненберг попрощался, долго пожимая руку отцу, и, выходя, заметил Сорку. Он поднял ее и поцеловал в лоб:

— Будь здорова, девочка!

Позже, когда Сорка услышала, что его арестовали и ведут на расстрел, она в смятении прибежала к отцу:

— Это правда, что произошло с Кроненбергом?..

Отец ответил не сразу, он прошелся взад-вперед по комнате, потом прижал Сорку к груди:

— Такой маленькой девочке, как ты, не нужно все знать… Вот станешь взрослой… А если тебя спросят о Кроненберге, скажи, что ничего не знаешь.

— Но это правда?

— Что, доченька?

— Что его расстреляют?

— Неправда, неправда.

С тех пор Сорка стала смотреть на отца с подозрением. Ей было тяжело чувствовать, что тот что-то от нее скрывает. Сорка начала чаще подглядывать в замочную скважину кабинета, где он сидел наедине с тяжелыми книжными полками и писал часами напролет. Что он может писать? Где-то в глубине души у Сорки пробудилась неясная потребность узнать, что пишет отец. Если Брайна говорит правду, не успокаивалась Сорка, что Кроненберг хуже гоя и не верит в Бога, а ее отец такой праведный, то какие у них могут быть общие дела?..

Сорка слышала от старого однорукого лесоруба, что ее отец жизнь положил ради Польши. Брайна рассказывала, что ее отец принес покаяние. Сорка знала, что в молодости Мордхе сбежал из дома. Почему он никогда не рассказывает, где он был? И почему он сбежал? Сорка уверена, что помнит свою мать — худую, высокую, укутанную в шали, хотя Брайна и считает, что этого не может быть. Она помнит, как мама плакала, прятала Сорку на груди, целовала, кричала на отца, что тот гой, что он ее не любит и она уйдет от него с ребенком, а потом замолкала. Становилось так тихо, что Сорка плакала от страха. Она помнит, как отец стоял над ней, гладил ее, подарил ей золотые часы, и с тех пор Сорка больше не видела матери.

Даже и без брички, остановившейся под окном, Сорка уже знала о приезде Мразовской. Она быстро схватила книги и тетради, сложила их, еще раз посмотрела, помнит ли она наизусть «Возвращение тяти»[12], пригладила волосы и стала ждать учительницу.

Мразовская была гувернанткой у Кроненбергов, и Мордхе договорился, чтобы она три раза в неделю приезжала в лес учить Сорку.

Мразовская была невысокая, стройная, с продолговатым аристократическим лицом, обрамленным с двух сторон причесанными на пробор волосами, в которых местами проглядывала седина. Она вошла с приятной улыбкой:

— Добрый день, Сореня!

Сорка сделала реверанс, поцеловала учительнице руку, та по-матерински обняла Сорку и поцеловала в лоб. Мразовская взглянула на часы на черном шнурке и села за стол:

— Ты готова, Сореня?

— Готова.

Сорка переходила от одной темы к другой, довольная тем, что Мразовская радуется ее успехам, и вдыхала тонкий аромат ее духов. Она подумала, что все в Мразовской было чистым, даже сухим, будто ее долго мыли, потом еще дольше сушили, и от сильной сухости у нее на лице появились морщинки.

Мразовская полировала ногти, привычно вторя ученице и постоянно говоря:

— Хорошо, хорошо! Ты учишься лучше, чем дочка Кроненбергов! Я только не понимаю, почему тебе так тяжело дается математика? Ты сделала задание, которое я дала?

— Нет. — Сорка опустила глаза.

— Нехорошо, нехорошо! — Мразовская покачала головой. — Не годится, чтобы я каждый раз делала твои задания. Были бы у тебя плохие способности, это другое дело. Это означает, что ты не стараешься, не хочешь, тебя придется наказать! Математика — важный предмет, очень важный, и женщины, которыми пренебрегают мужчины, должны преуспевать в математике! Я делаю за тебя задание в последний раз, в последний… Где книга?

Сорка сидела надувшись, раскрасневшись и чувствовала, что сейчас расплачется. Она была уверена, что не виновата: потратила два часа, но в чем ее вина, если ответ не сходится? Сорка разозлилась, не смогла сразу найти страницу и в расстроенных чувствах принесла книгу Мразовской.

Мразовская держала в руке карандаш и тетрадь, напрягая лоб, словно собираясь с мыслями. Она резко сказала:

— Читай!

Сорка принялась читать. Посреди чтения Мразовская забрала у нее тетрадь, видимо не поняв задачу, еще раз перечитала и пожала плечами:

— Что же здесь непонятного? Дети в школе решают задачи посложнее, понимаешь? Если из первого крана вытекает в ведро столько-то воды в минуту, из второго — столько-то и из третьего — столько-то, а ведро вмещает в себя столько-то и столько-то, спрашивается…

Она принялась быстро писать круглые цифры и объяснила так понятно, что Сорка увидела, какая простая задача, расстроилась и признала правоту Мразовской в том, что она действительно плохо соображает.

— Ну посмотри. — Мразовская отложила карандаш. — Каков ответ? Двадцать минут?

Сорка посмотрела, порадовалась про себя, что ответ не совпал, и тихо сказала:

— Нет.

Мразовская еще раз проверила, не сделала ли она ошибки: снова перечитала задачу, смутилась и смягчилась. Потом взглянула на часы, спохватилась, что уже поздно, и сказала:

— Иногда бывает, что не получается. Дома еще раз проверю. Возможно, в ответе ошибка. Так, что у нас еще?

— История.

Мразовская нервно листала книгу, чувствуя, что Сорка довольна ее неудачей, и желая осадить ученицу, чтоб та не задавалась, ведь она все равно ничего не знает.

— Кажется, мы дошли до пятнадцатого века, верно?

— Да.

— Не могла бы ты мне сказать, как тогда жилось женщине в Польше?

Сорка замерла, не зная, что ответить. Она была не готова к такому вопросу, поскольку не обратила на него внимания, когда готовила задание. Сорка забормотала:

— Женщина в пятнадцатом веке, я думаю, в пятнадцатом веке женщина… Об этом, кажется, ничего не написано…

— Написано, написано, — улыбнулась Мразовская, довольная тем, что Сорка снова запнулась. — В главе «Семья» речь идет о женщине.

— Ах да, — Сорка стукнула себя рукой по лбу. — Я думаю, что запретили выдавать замуж девушек в одиннадцать-двенадцать лет. Дочерей стали считать наследницами так же, как и сыновей…

— А еще что?

— Еще? — Сорка щелкнула пальцами.

— Я имею в виду самое важное.

— Я не помню.

— Вот видишь. — Мразовская закрыла книгу, облокотилась на спинку стула, сверкнула глазами, довольная возможностью показать свои знания. — В пятнадцатом веке женщины начали принимать участие в общественной жизни. Уже на Казимира Великого женщин оказывали большое влияние. Те дамы были воспеты…

— Они были воспеты Кра… — перебила Сорка Мразовскую, но поняла, что ошиблась, поскольку Крашевский наверняка еще жив, покраснела и замолчала.

— Кем? — спросила учительница.

— Простите, я ошиблась.

— Если пани Сореня нужно всегда переспрашивать… — протянула учительница. — Теперь я уже не знаю, на чем остановилась. Где дневник?

Сорка подала ей дневник, увидела, что та ставит ей хорошие отметки, успокоилась и снова спросила:

— Это правда, что у Казимира была жена еврейка?

— Эстерка? — улыбнулась учительница.

— Почему об этом не сказано в истории, которую мы учим?

— Должно быть, это легенда.

— Нет.

— Откуда тогда тебе это известно?

— Я читала об этом в «Короле холопов».

— Крашевского?

— Да.

— Очень хорошая книга. — Учительница встала.

Сорка сделала реверанс и ждала, когда учительница поцелует ее. Та обняла Сорку:

— Если тебе не лень, Сореня, пойдем пройдемся до ольшаника. Мне уже надоело ездить на бричке.

— С удовольствием.

Они вышли. Мразовская велела извозчику ждать ее у ольшаника, взяла Сорку под руку и отправилась с ней по песчаной дороге, проходившей мимо их дома через лес и тянувшейся по лугам.

Перед домом были разбиты круглые клумбы с бархатцами: на бархатных головках сияли цветные пятнышки, словно нежные детские глазки.

Было тихо. Издали послышался стук приближающейся повозки. Проехала телега с пустыми бидонами из-под молока. Молочник, без кафтана, немного придержал лошадей и, поравнявшись, поприветствовал:

— С добрым утром, вельможная пани Мразовска!

— Доброе утро, Абрамка. Ты почему так поздно из города?

— Меня сегодня можно поздравить. — Опаленный солнцем, с выгоревшими взъерошенными волосами, он напоминал залитое светом поле с пшеницей.

— Что случилось, Абрамка?

— У моей дочери сегодня свадьба.

— У кого? У Рохеле?

— Да.

— Она же еще ребенок!

— Ей уже пятнадцать.

— Мазл тов, Абрамка! — сказала Мразовская на идише и рассмеялась.

— Мазл тов! — Еврей хлестнул лошадей и вскоре свернул на развилке дороги.

— Очень хорошо, что еврейские девушки не засиживаются, — сказала Мразовская, словно разговаривая сама с собой.

— А мне кажется, что, если девушка не может выйти замуж, за кого ей хочется, нужно подождать. — Сорка гордилась сказанным. — Разве дочь Кроненберга засиделась в девках?

— Ты имеешь в виду Ядвигу?

— Да.

— Ты еще маленькая, Сореня, — ласково сказала ей Мразовская, — я скажу тебе одно: девушке нельзя затягивать. Для самой красивой женщины жизнь без мужчины все равно что почва без воды. Земля высыхает, истощается без влаги… вот я одна. — Мразовская смутилась, помолчала немного, словно размышляя, стоит ли говорить об этом с Соркой. — У меня были возможности: Рудовский из Поплавки, ты же знакома с ним, просил моей руки шестнадцать лет назад… Я тогда была красивее, моложе…

— Так почему же вы не вышли за него замуж? — Сорке было неловко, что Мразовская жалуется ей свою личную жизнь.

— Это долгий разговор, — вздохнула Мразовская. — Но говорю тебе, женщине необходимо выйти замуж! Возьми, к примеру, мою воспитанницу пани Статкевич. Она состоятельная, богатая, но я ей не завидую. Что за жизнь у нее без мужа? Она никому не нужная старуха. Куда бы ни пришла, от нее стараются отделаться, избегают ее, а все потому, что она не замужем. Жаль, жаль, Сореня, что я засиделась. У меня было столько возможностей! — Мразовская опустила голову, потом спохватилась, что ей не следовало об этом говорить со своей ученицей, и замолчала.

Когда бричка с Мразовской пропала из виду, Сорка еще долго смотрела, как колеса, проворачиваясь, утопают во влажной земле. Она увидела, как Мразовская неловко запрыгнула в бричку, и подумала, что, должно быть, учительница очень несчастна. С сегодняшнего дня Сорка всегда будет готовить уроки и придумает, как бы ей помочь.

Прошло лето, затем зима, потом еще одно лето и еще одна зима, а сосновый лес вновь ожил, запахло грибами и хвоей.

Далеко в лесу змора[13] оправилась от своего долгого зимнего сна, зашагала в белой рубахе по лесам и полям, раскинула длинные, льняные, похожие на солому волосы над домами и деревнями. Коровы стали беспокоиться в стойлах, терлись о стены, мычали — их тянуло в поля.

Опьяненная юностью и свежестью, пятнадцатилетняя Сорка с веточкой сирени в черных растрепанных волосах ходила по вечерам на Вислу и бросала в воду все, что попадалось под ноги. Она то и дело останавливалась и смотрела с тоской на ветряную мельницу, стоящую на холме и освещенную золотым пламенем, которая загоняла своими крыльями ярко-красное солнце за лес. И небо окрашивалось кровью.

От избытка молодой бодрости Сорка сама не знала, чего ей хочется. Она закусила губу, бросилась на траву, закинула голову и увидела, как лес и мельница пылают в Висле, а там, где лес опрокидывается в Вислу, гуляет вверх ногами парочка.

Сорка рассмеялась, но тут же замолчала, боясь, как бы парочка ее не заметила, и заползла на четвереньках за куст.

Цыган с еще совсем юной цыганкой пришли с другого берега Вислы. Они сложили очаг из камней и разожгли огонь. Цыган вынул из мешка цыганки белого гуся, сунул большой палец ему в глотку. Клюв сжался, и гусь повис на пальце с вытянутыми лапками и остекленевшими глазами. Цыганка облепила глиной живого гуся, чтобы потом было легче ощипать его, и положила в огонь. Закатав платье по колено, она смыла глину с рук и ног и подошла к цыгану.

Тот спрятался от нее, как от маленького ребенка, за ветвистое дерево. Он кружил вокруг дерева, стараясь держаться у цыганки за спиной, а та искала его, не понимая, куда он пропал. Цыган протянул руку из-за дерева, и цыганка, радостно визжа, бросилась к нему на шею. Они упали и начали кататься по траве, точно лохматые собаки.

Сорка чуть не рассмеялась в голос тому, что они играют, словно дети, и ощутила, как нечто разливается по ее телу от кончиков пальцев. Она задержала дыхание и смутилась.

Вдруг Сорка вздрогнула: птенец выпал из гнезда, словно камешек, и замер рядом с ней. Она схватила его, потормошила, приставила клювик к губам, подышала на него, смазала слюной, и птенец пришел в себя. Сорка положила птенца за пазуху и завороженно поглядела туда, где лежала парочка. Маленькое существо грело грудь, гладило Сорку крыльями и клювиком, а свежий запах жареного гуся приятно щекотал ноздри и нагонял усталость. От счастья Сорка закрыла глаза.

Над Вислой пронеслась Ванда и расправила полы своего платья над верхушками деревьев. Они выглядели как медно-янтарные столпы. Ванда задержалась перед заходящим солнцем, покачалась на прозрачных облачках и осыпала Сорку блестками, слепящими песчинками.

Неясный образ матери, наряженной в субботние турецкие шали, манил, показывая Сорке жемчужное ожерелье и длинные бриллиантовые серьги. Она сняла с груди медальон в виде Стены Плача, размером с золотое блюдечко, рассмеялась и позвала к себе…

Влажная прохладная земля, трескаясь от избытка свежести, кишела миллионами тварей. Она дышала тяжело и прерывисто, испуская тысячи запахов, гудела и обволакивала, поглощала все вокруг.

Сорка почувствовала, как земля охлаждает ее тело, а от ароматов кружится голова. Она вцепилась кончиками пальцев ног и рук во влажную землю. Та впитала в себя все клеточки тела Сорки, спавшие в течение пятнадцати лет, и стала понемногу открывать их, будто заряжая силой и наполняя жизнью. Сорка зажмурилась еще сильнее.

Недовольная спокойствием Сорки, Ванда хватала одно облачко за другим, яростно бросала их на холм и разрушила его. Из облаков появился юный Потоцкий на черном коне и направился к Сорке.

Изящный, со светлыми локонами, он спустился с коня и нагнулся:

— Прекрасная пани, не пугайся! Это я, твой возлюбленный. По лесам, по полям я ищу тебя. Дубы состарились, засохли от старости, ушли в землю, и та вырастила крепкие дубы еще выше — до облаков, а я все ищу тебя. Теперь никто нас не разлучит! Иди, прекрасная пани, сядь на мою черную лошадь, держись за мой белый плащ, иди! Столы накрыты, гости ждут нас, мой дворец пустует без тебя…

Граф взял ее на руки, завернул в белый плащ, и конь полетел, понесся, как черный орел, через леса.

Сорка чувствовала, как горят, пылают бледные губы графа, и прижималась к нему все сильнее и сильнее, ух!

Усталая и задумчивая, Сорка очнулась, расправила помятое платье и почувствовала, что с ней что-то произошло. Вещи, которых она раньше не замечала, вдруг прояснились у нее в голове, она словно взглянула на них по-новому. Сорка устыдилась самой себя и оглянулась. Ей показалось, что в полутемном лесу, где-то там, за деревьями, сидят папа, Брайна, Борех и глаз с нее не спускают. Ее лицо загорелось жарким огнем. Со всех сторон она слышала шаги, видела тянущиеся к ней руки. Сорка вынула из-за пазухи птенца, посадила его на ветку и отправилась домой.

Лес шумел, казалось, он стал гуще, тут и там стояли стройные юноши и протягивали к ней руки в ожидании. В первый раз Сорке стало страшно идти через лес, она свернула к Висле.

Соленый ветерок, доносящийся с Вислы, взбодрил Сорку, и она почувствовала себя свежей и счастливой. Сорка почти бежала домой, дотрагиваясь до каждого деревца на дороге, до каждого куста. Она вспомнила, как Борех сидел на лошади, испуганно бормоча, и громко рассмеялась. Внезапно ей стало холодно. Сорка побежала быстрее, не желая ни о чем думать, но взмокший, перепуганный Борех, как назло, не выходил у нее из головы.

Во дворе Сорка остановилась. Лохматая хромая собака вышла из будки, потянулась, хрипло залаяла и принялась вертеться вокруг Сорки. Собака что-то почуяла, внезапно встрепенулась, попыталась погнаться за своим хвостом, но перебитая лапа мешала ей. Она растянулась рядом с будкой и стала наблюдать. Куры уже уселись на насест и дремали. Квочка звала цыплят спать неторопливо, словно хозяйка в летах. Покопавшись лапками и клювом, она нашла зернышко, и стайка птенцов кинулась к матери, вытянув шейки.

Черный коршун с кривым темным клювом, похожим на топор, показался высоко в небе и стал нарезать круги, поглядывая злым глазом на цыплят. Курица раскудахталась, расправила крылья, распушила перья и накрыла птенцов.

Коршун спустился, открыв черный кривой клюв. Покрасневший глаз брызгал огнем. Курица с кудахтаньем бросилась ему навстречу. Полетели перья. Коршун отступил, у курицы из ранки потекла кровь.

Коршун со страшными криками взмыл вверх, вновь ринулся вниз, готовый наброситься на курицу, но быстро повернул крылом, схватил в клюв цыпленка и пропал из виду.

Курица закудахтала и забегала по двору, как безумная.

Неожиданно, за одну ночь, Сорка выросла из своих платьев, день ото дня она хорошела и взрослела. Руки и ноги, которые раньше были такими длинными и угловатыми, внезапно округлились. За несколько летних месяцев она пропиталась распаренной землей и солнцем и поспела, как сочное утро. Зрелость проступала сквозь ее легкое летнее платьице.

Сорка редко сидела дома и целыми днями бродила по лесу, забираясь далеко в дремучую чащу, куда никто не ходил. Словно волшебнику, вызывающему мановением волшебной палочки, кого ему вздумается, Сорке нужно было только улечься под деревом, закрыть глаза, и юный Потоцкий со светлыми локонами представал перед ней. Она делала с ним все, что хотелось ее девичьему сердцу.

Его почти всегда сменял Кроненберг, которого Сорка освобождала из тюрьмы и уводила в чащу леса, мечтая быть только с ним. Соскучившись от чрезмерного счастья, Сорка отправлялась с Кроненбергом путешествовать по свету. Где бы они ни появлялись, люди становились счастливее, больше не делились на богатых и бедных, переставали закрывать дома и, танцуя, выходили им навстречу, и стар, и млад.

Когда Сорка открывала глаза и вспоминала, что все — лишь мечта, ее это не смущало, словно бы она не верила в фантазии. С полузажмуренными глазами она продолжала грезить и часами болтала с изящным юношей.

Сорка в белом батистовом платье лежала за деревом. Она убрала со лба растрепанные пряди, обернула два раза волосы длинной нитью кораллов, закрепила ее на манер короны вокруг головы и улыбнулась стройному юноше — Кроненбергу:

— А ты меня любишь? Сильно любишь?

— Конечно, я тебя люблю!

— Неправда. Если бы ты меня любил, то не носил бы шлейф за Цешкой.

— Какая ты упрямая! Не только шлейф я бы за тобой носил, но и следы твоих ног целовал…

— Тогда ложись к моим ногам!

Кроненберг опустился на колени и поцеловал ее ноги.

— Вот так!

— Ты больше не пропадешь? Не оставишь меня одну, а сам пойдешь к крестьянам?

— Я тебя не оставлю!

— Ненавижу крестьян.

— Почему?

— Не знаю… Они бьют своих жен. А правда, Брайна говорит, что тебя били в заключении?

— Правда!

— И ты позволил?

— Они были сильнее.

— И крестьяне, сидевшие с тобой, позволили тебя бить?

— Им ничего не оставалось делать.

— Они могли бы помочь. Видишь, не ходи к ним больше, не рискуй жизнью. Обещаешь, что больше не пойдешь?

— Нет.

— Я тебя не люблю, уходи, я разозлилась!

— Сорка!

— Что?

— Не сердись!

— Обещаешь?

— Да.

— Тогда обними меня!

— Крепче?

— Крепче!

— Мне страшно!

— Не бойся, дорогая, я с тобой!

— Ты видишь русалок?

— Что они делают?

— Шьют мне платье.

— Из чего?

— Из серебряных капель воды, голубых волн, золотистых струй…

Перед Соркой появилась русалка.

— Дорогая, идем скорей! Столы накрыты, гости ждут нас, а дворец пустует без тебя, моя царица, царица Вислы!

— Мне страшно!

— Не бойся, я с тобой!

— Я боюсь запутаться в моих одеждах.

— Так сними их.

— Ты прав.

Сорка встала и расстегнула батистовое платьице. Оно, свернувшись, упало к ногам. Сорка выпрыгнула из одежки, принялась снимать туфли и закапризничала:

— Я стесняюсь.

— Кого?

— Тебя.

— Меня?

— Да.

— Птичка моя!

— Тогда спрячься там за деревом, иначе я не разденусь… Ты подглядываешь! Не смотри… Вот так, слушайся меня!

Сорка, в белой рубашке до колен, перескакивала с одной ноги на другую. Ей было непривычно ходить босиком. Она то и дело хваталась за ногу, хромала, шагала, словно по битому стеклу.

Сорка зашла в воду по щиколотку и, зажмурив черные глаза, наслаждалась прохладной водой и палящим солнцем. Она немного приподняла рубашку, словно боясь ее намочить, и посмотрела в чистую прозрачную Вислу, где светился каждый камушек, каждая травинка тянулась вверх, играя с солнечными бликами. Зеленая лягушка разлеглась на берегу, перестала квакать и грелась на солнце, опустив лапки в воду.

Висла теснилась и шумно скатывалась с холма. Лес, Соркин лес, стоял, словно старый косматый дед, как великан, охранял свою внучку, не спуская с нее глаз. Сорке вдруг стало так хорошо на душе, очень хорошо. Она подставила жаркому солнцу шею, затылок, спину, все тело и даже застонала от радости.

Сорка повела ножкой, подобно молодой красивой кобылице, брыкающейся от удовольствия, бросила камушки и взбаламутила воду. Разыгравшись, она схватилась двумя руками за подол белой рубашки, расправила ее и стала разглядывать свою чистую прозрачную кожу. Вдыхая запах своего молодого тела, Сорка поцеловала сама себя, впилась зубами, будто в сочное яблоко, в свою грудь и случайно шлепнула рукой по воде. Сотни серебряных брызг, как град, как искры пламени, обожгли ее разгоряченное тело, и с радостным визгом Сорка нырнула в воду.

Освежившись, Сорка вышла из воды, распустила черные мокрые волосы и принялась сушить их на жарком солнце.

Где-то послышался треск ломающихся сухих веток, и Сорка, словно перепуганная серна, скрылась в лесу. Она быстро оделась. Холодная вода, влажная, источающая пар земля, теплые лесные запахи, как от свежей выпечки, ударившие в лицо, — все это дразнило, возбуждало аппетит, и Сорке вдруг очень захотелось есть. Она пошла домой. Во дворе Сорка почувствовала аромат свежего жареного картофеля и тушеного мяса, доносившийся из открытого окна. Она ощутила, насколько голодна. С дрожью в ноздрях, как у молодого зверя, почуявшего запах мяса, Сорка в несколько прыжков оказалась дома.

— Брайна, умираю, как хочу есть!

— Хорошо, что ты пришла. Я только что сняла картошку.

Сорка не знала, с чего начать, обжигаясь, сунула в рот горячий картофель, стала перекатывать его от одной щеки к другой, потом закусила мясом, парой долек огурца и ложечкой сладкого уксуса.

— Что ты так спешишь, а? Надо же, как будто кто-то ее ждет! Не бойся, никто не отнимет, — увещевала ее Брайна, сложив руки на груди и усевшись напротив Сорки.

— Давно я не была такой голодной! Думала, съем, я не знаю… быка с копытами! — рассмеялась Сорка. — А где папа?

— Сорка, ты все такая же дикая! Пришла пора, честное слово, тебе немного остепениться, снять детские туфли, сколько можно? Ты уже невеста! Спрашиваешь, где отец? Он поехал в город к тете Гитл.

— Что вдруг?

— А что же? Ждать, пока тот проснется?

— О чем ты?

— Я говорю: не будем обманывать себя. Бореха считают лучшим женихом в городе, к нему сватаются лучшие невесты, всем бы еврейским детям так! Вот и я говорю: если он хорош для других, так и нам, конечно, подойдет! Все-таки свой, племянник. Зачем искать жениха на стороне, рыскать в потемках, ведь мы ни с кем не знакомы. Сватовство, доченька, происходит вслепую, а дочь не сын. Пусть это останется между нами, ты, Сорка, чтоб не сглазить, красивая девушка, но даже и с красавицей не покапризничаешь. Как говорят: если сын, то ноги твердо стоят на земле, а с дочкой почва уходит из-под ног.

— А я не хочу жениха! — рассмеялась Сорка.

— Ты только так говоришь, Сорка, я тоже не хотела, а в твои годы уже стала матерью. Что мне врать тебе? Отец хочет, чтобы после свадьбы вы жили с нами. Борех будет сидеть и учиться, книг, слава Богу, хватает. Тем временем он немного познакомится с делом, и через сто двадцать лет, да продлятся дни отца, Борех возьмет торговлю в свои руки. Тетя Гитл, напротив, хочет, чтобы вы жили у нее после свадьбы. И по правде говоря, ее можно понять: она одинокий человек, больной, разбитый кувшин, всю свою жизнь посвятила Бореху. Ну, что тут странного? Я посоветовала отцу одну хитрость: пусть тетя Гитл заложит лавку — от нее доходу сущие пустяки — и живет с нами. Ну, что скажешь, Сорочка? Теперь все зависит от тебя.

— Оставь меня в покое, не нужен мне жених! — капризно ответила Сорка, выпила родниковой воды из кувшина и вышла на улицу.

Петух со шпорами и кроваво-красным гребешком предводительствовал выводком кур. Те прижимались поближе к петуху, расправляли крылья, чтобы казаться больше, глупо крутили головами и, чувствуя себя в безопасности, громко кудахтали.

Петух то и дело вытягивался во весь рост, хлопал крыльями, задирал голову, распрямлял гребешок и кукарекал. Так он праздновал свою победу и похищение жен у маленького петуха, который плелся позади с понурым видом.

Сорка, наблюдавшая, как большой петух тюкает маленького, подкралась, схватила заливисто кукарекавшего победителя и окунула его в корыто с водой.

Петух опешил, не понимая, что произошло, и принялся судорожно глотать воздух. С головы, крыльев и лап стекала вода. Он вдруг стал совсем маленьким, меньше курицы. Петух потряс мокрой головой, пытаясь смахнуть воду со своих остекленевших глаз, скукожился и принялся сушиться на солнце.

Побитый петух тут же встрепенулся, взмахнул сначала правым крылом, потом левым, вскинул гребешок и громко прокукарекал на весь двор, подпрыгивая от радости. Куры потихоньку окружили его, начали кокетничать, и тот увел их за собой.

Сорка вдруг что-то почувствовала. Задумавшись, она ощутила, как все в ней тоскует и трепещет. Появилось желание закричать, а ноги, словно резиновые, пружинили вверх. Она уселась на деревянные качели и медленно закачалась.

Качели раскачивались все сильнее, и каждый раз, ровняясь с землей, Сорка отталкивалась ногой и, подпевая, поднималась все выше и выше.

Вскоре ей надоело качаться, закусив губу, будто плача, как разбаловавшийся ребенок, она поджала под себя ноги, одернула батистовое платьице, закрыла глаза и лежала, словно в колыхающейся лодке.

Вокруг было так тихо, что Сорка слышала удары собственного сердца. Мимо ее правого уха с гудением пролетела пчела. Сорка хотела было отмахнуться, но поленилась поднять руку и продолжала лежать, думая, что ее еще качает, хотя качели уже давно остановились. Вдруг она почувствовала прикосновение и открыла глаза.

— Что ты греешься на солнце, как кошка! Голова заболит! Что с тобой, Сорка, ты нездорова?

— С чего вдруг?

— Что-то не так, Сорка? Что ты улеглась среди бела дня? Скажи, что случилось?

— Ничего не случилось, Брайна, — Сорка растерянно улыбнулась, обняла старуху, стала целовать ее и почувствовала комок в горле.

— Тогда сядь в тени!

Сорка слезла с качелей, потянулась и принялась тереть глаза.

Старая Брайна сразу же поняла: с девушкой что-то неладно. Обняв ее по-матерински, она усадила Сорку на скамью под окном, села рядом и положила ее голову себе на плечо:

— Теперь, доченька, расскажи мне.

— Что тебе рассказать? — Сорка открыла глаза.

— Мне кажется… ты должна быть счастлива. Ты молода, красива, к тому же у тебя будет хороший жених, что ты морщишься? В самом деле, скажи. — Брайна ласково взглянула на Сорку. — Тебе чем-то не нравится Борех? Ты же знаешь, если не захочешь, тебя никто не заставит! Пойми же, доченька, сшитое можно распороть! Но мне кажется, что лучшего жениха, чем Борех, и желать нельзя! Давай не будем обманывать себя, в чем дело? Тебе не нравится его семья? Он же твой кузен! Грешишь ты, Сорка, грешишь… шелковый мальчик, с приятным лицом, на нем покоится божественное присутствие. А главное — говорят, он лучший жених в синагоге… Ты еще молода, тебе в голову лезут всякие глупости, поверь мне, я тоже была молода, после свадьбы начинаешь понимать, что не все то золото, что блестит! Главное — ядрышко, а скорлупа очистится! Грешишь ты, Сорка, грешишь… Ну что я расселась, пойду взгляну на коров.

Сорка все это время растерянно улыбалась, удивляясь, что Брайна говорит с ней, как со взрослой. Сорка стеснялась смотреть ей в глаза и, когда осталась одна, не могла понять, почему не сказала Брайне, что из сватовства ничего не выйдет и чтобы они перестали морочить ей голову с Борехом.

Тишина вокруг раздражала Сорку. Она не знала, куда себя деть, и чувствовала свою ненужность. Ей не хотелось всю жизнь прозябать в этом доме. Сорка надеялась, что кто-нибудь придет, должен прийти и силой вызволить ее отсюда. Она закусила губу, ей захотелось поджечь стог сухого сена, стоявший посреди двора. Хоть будет пылать! Усталая, она сидела на скамейке и смотрела на лес. Лес плел свои легенды, и чем туманнее они получались, чем больше повествовали о невероятных геройствах, возможных только во сне, тем спокойнее становилось на душе у Сорки.

Дремучие леса, седой прихрамывающий лесоруб и даже Брайна — все могли рассказать о бледной черноглазой Рохл, которая, как магнит, притянула к себе Соркиного отца.

Сорка встала, сердясь на отсутствие гостей, переживая, что отец хочет выбрать ей жениха, и ненавидя Бореха. Она вошла в дом, в одну комнату, потом в другую и остановилась у громоздкого книжного шкафа. Сто раз перечитав названия на корешках, Сорка вытащила «Короля холопов»[14] и долистала до места, где Эстер одна ждет ночью царя. Сердце юной Сорки забилось быстрее, она вздрогнула, будто ею вдруг овладела какая-то мысль, тихо прокралась в комнату Брайны, а затем на цыпочках вышла с молитвенником «Корбн-минхе»[15] в руке.

Сорка спряталась в сарае на свежем сене и начала читать «Мааян тагор»[16]. При малейшем шорохе она прятала молитвенник в сено и делала вид, что читает «Короля холопов». Сорка прислушивалась, понимала, что совершает грех, что девушке не положено читать такие книги, что это мерзко и вовсе непонятно, как это попало в молитвенник, и все же продолжала читать. Она проглатывала страницу за страницей, чувствуя, как погружается в свежее сено, как впитывает его запах, а мягкая сухая трава обволакивает ее, целует в щеку, подбирается к шее, словно кончиками пальцев, обжигает, разрастается, охватывает все тело, а запах висит перед глазами, как пар, разливается по мышцам и наполняет каждый нерв. У Сорки в голове помутилось, она больше не понимала, что читает, машинально повторяя слова, и решила, что никогда не станет невестой Бореха.

Сорка спохватилась, когда прочитала страницу, не поняв ни слова. Она начала с начала, но снова отвлеклась и потеряла нить рассказа. Сорка увидела, как Кроненберг спускается к ней по веревке, надевает на нее мужскую одежду, и они вместе исчезают. Они проводят в пути ночь, день, еще одну ночь и въезжают в чащу леса. Кроненберг выкапывает сундук из-под старого дуба, вынимает голубое колечко, вырывает перо из птичьей головы, а Сорка сидит верхом на черном коне. Двенадцать стройных юношей бегут за ней следом, поддерживая шлейф ее платья, сотканный из воды, а русалки, наряженные в мягкие облака, шествуют впереди, неся длинные рога и шали. Деревья расступаются, лес шумит, Висла рассекается, Ванда выходит навстречу Сорке и вводит ее во дворец.

Печь, занимавшая больше половины кухни, горела, отбрасывая красные блики, а взбудораженная Брайна постоянно добавляла поленья к горящим головешкам и подкладывала кусочки коры под стоявший в углу треножник, на котором с ворчаньем кипел горшочек с гусятиной.

Брайна мешала крупник, то и дело отодвигая заслонку печи и добавляя полено, и наблюдала, как жарятся гуси. Она истово просила Бога, чтобы все удалось, и постоянно выглядывала из окна, ожидая приезда Мордхе. Ей хотелось, чтобы тот привез как можно больше хасидов. Разве это пустяк? Соркина помолвка и годовщина смерти реб Менделе!

Сорка сидела у окна над открытой книгой, собирала на нитку кораллы и смотрела на покрытые снегом, будто растрепанной ватой, деревья.

— Кораллы не убегут, завтра доделаешь, — обратилась Брайна к Сорке. — Давай лучше накрывай на стол, они ведь скоро приедут.

— Ты же говорила, что Марьяна накроет? — Сорка завернулась в шелковую турецкую шаль.

— Эта негодяйка пока не пришла! Наверное, опять поругалась с Вацеком. Такой мир в семье только гоям пожелать! Ну что сидишь? Давай шевелись!

— Уже иду. — Сорка принялась листать книгу.

— Не надоело читать целый день? Ты же портишь себе глаза! Уж сегодня-то могла бы взять еврейскую книжку, а не забивать себе голову чем попало!

— Так что же он не привозит новых книг, наш книгоноша? Старые я уже знаю наизусть, — оправдывалась Сорка.

— Ты думаешь только о сказках, а псалмы бы тебе вовсе не повредили, — сказала Брайна.

— Начинается!

Брайна сняла горшок с гусятиной, поставила его на пол и стала перекладывать жир в глиняную миску

— Жир еще кипит? — спросила Сорка.

— Он кипит так же долго, как вдовец оплакивает умершую жену, — улыбнулась Брайна и поставила горшок обратно на треножник.

Марьяна вошла в кухню, потирая руки, подышала на них и стала греться у горячей печи.

— Мой старик отправил меня сюда, я вам нужна? Ох, и мороз сегодня!

— Очень холодно? — спросила Сорка. — Я сегодня еще не была на улице.

— Ты еще спрашиваешь! Мороз кусается, как бешеная собака!

— Легкой им дороги! — вздохнула Брайна. — Слушай, Марьяна, приберись в столовой и расставь столы, хорошо?

— Хорошо!

Брайна налила настойку, разломила пирог напополам и хлопнула Марьяну по плечу:

— Сначала попробуй мою выпечку.

Марьяна набила полный рот, отряхнула руки от крошек и после каждого укуса встряхивала пирог, сыпля крошки в рот.

— Теперь за работу, — сказала Марьяна с покорной улыбкой, облизнулась, вытерла руки передником и пошла в столовую.

Сорка сняла со стены зеркало, прислонила его к горшку, зачесала волосы гладко на пробор, уложила косу вокруг головы и обернулась к Брайне:

— Как я теперь выгляжу? Что скажешь, Брайна?

— Спроси что-нибудь полегче! — вздохнула Брайна и продолжила перекладывать жир в глиняную миску.

— Знаешь, Сорка, эти гуси — просто удача, — сказала Брайна. — У нас будет, чтоб не сглазить, целая миска смальца. Хорошо бы и на Пасху купить не хуже! Сейчас, конечно, все не то! Где это слыхано, чтобы в приличном доме еще не было смальца на Пасху? Ведь Пурим на носу! У людей, как я знаю, смалец на Пасху готовят с Хануки. Когда бабушка Ривкеле, долгих нам лет жизни, чистая душа, запасала смалец на Хануку, у нас, у детей, был настоящий праздник. Как сейчас помню. — Брайна довольно подбоченилась. — Моя бабушка, небольшого росточка, стояла на высоком стуле, мешала смалец и рассказывала нам, своим внукам, о бедной еврейке, праведнице, как та снимала жир, а из трубы показалась маленькая беленькая ручка. И сколько бы еврейка ни опорожняла миску, она вновь наполнялась до краев. И что ты думаешь? Бабушка, пусть ее ожидает светлый рай, рассказывала эту историю так, что мы, дети, вдруг увидели маленькую беленькую ручку, как у годовалого ребенка! Вот шуму-то было! Бабушка заплясала от радости, захлопала в ладоши, а мы подпевали:

И что ты думаешь? Пяти польских фунтов смальца хватало на семь-восемь дней. Это правда, как то, что я еврейка!

— А почему теперь больше не появляется рука? — с любопытством спросила Сорка.

— Потому, что теперь уже ни к чему, доченька моя. Мир становится все хуже. Вот возьмем, к примеру, тебя: сколько здоровья мне стоит, чтобы ты иногда молилась в субботу перед Новолетием? И поверь мне, что я в твои годы молилась три раза в день.

— А если я буду молиться три раза в день, то ручка появится? — улыбнулась Сорка.

— Может, и так, попробуй! Но это, доченька, уже не получится. Прежде чем сделать, ты договариваешься с Владыкой мира о воздаянии.

Послышался скрип колес — повозка, запряженная тремя лошадьми, остановилась во дворе. Брайна подошла к окну и принялась вытирать замерзшее стекло.

— Брайна, видишь, тетя Гитл тоже приехала! А вот и Борех, папа и так много евреев, смотри!

— Раз так, Сорка, быстро переодевайся! Не валяй дурака, чего ты ждешь? Я тоже надену другое платье.

— С чего вдруг?

— С того, — улыбнулась Брайна, — что я или полная дура, или немного пророчица. Сегодня, дай Бог, разобьем тарелку[17].

— А я не буду переодеваться! — почти крикнула Сорка.

— Сорка, послушай меня, не смеши людей. Не захочешь, никто тебя заставлять не будет! Сшитое можно распороть, доченька! К тому же он не чужой.

Мордхе в расстегнутой шубе по-хозяйски первым вошел в дом. За ним — миньян[18] замерзших, съежившихся хасидов с посиневшими носами.

— Ну, как дела, Брайночка? — Гитл вкатилась в дом, как бочонок, и обняла старуху.

— Не жалуюсь. А у тебя, Гитл, дорогая? Холодно, да?

Гитл сняла шубу, стянула одну кофту, за ней другую, развернула несколько шалей, и из бочонка превратилась в худую сгорбленную еврейку.

— А где Сорка?

— Переодевается. — Брайна растаяла от умиления. Она уже успела надеть на бритую голову шляпку из цветных лент, украшенную кораллами и позолоченными монетками. — Она ребенок, немного стесняется, ну что я могу вам сказать, Гитл, дорогая, ведь это, чтоб не сглазить, Сорка! Да вот она идет!

— Что же я, не знаю? — Гитл будто бы обиделась на то, что Брайна рассказывает ей о Сорке. — Хорошо знаю, ей есть в кого уродиться!

Хотя Сорка и не хотела быть невестой, она перебрала все свои платья, чтобы на этот раз понравиться и выглядеть красивой. Она сделала прическу, уложила две косы веночком вокруг головы, надела черное креповое платье с застежкой на боку, и, бледная от страха, с покрасневшими от слез глазами, шестнадцатилетняя Сорка словно внезапно повзрослела.

Сорка встала перед зеркалом, будто настоящая дама, приподняла подол платья, подумала, что выглядит как старшая дочь Исроэла Алтера, юная вдова, и с деланой улыбкой вышла к гостям.

— Взгляни, только взгляни, как она вырядилась! — Брайна пожала плечами. — Вся в черном? Почему ты не надела голубое платье? Говорят, что нет…

— Ладно тебе, — перебила ее Гитл, вышла навстречу Сорке и расцеловалась с ней. — Ну, Сорка, как дела? Как же ты выросла, чтоб не сглазить, тебя и не узнать!

Хасиды оживились, сняли тяжелые пальто, разошлись по дому, потирая руки и похлопывая одну о другую:

— Эх, тепло, благодать! Эх!

Они по одному усаживались за стол, тянувшийся через столовую.

Борех в черной капоте из камвольной шерсти с разрезом, в слишком большом бархатном картузе, из-под которого едва виднелось его худое лицо, неподвижно, словно деревянный, сидел за столом.

Сорка равнодушно взглянула на Бореха, будто не понимая, что происходит, и тихо рассмеялась: ей хотелось спросить, у кого он выменял такую шапку.

У кафельной печи стоял юноша, грея спину, и говорил, словно сам с собой:

— Вот это стужа! В синагоге даже вода замерзла!

— Что тут поделаешь? Мы становимся слабее из рода в род. — Резник Шмуэл-Довид, грузный еврей, с поясом поперек огромного живота, шагал по комнате. Вдруг он схватился за печку обеими руками, будто не видя молодого человека, и, покачиваясь, как на минхе[19], сказал ему: — Что мне мороз? Вот лет тридцать назад… В первый год, когда реб Менделе, да благословенна его память, представился. Мы собрали миньян, наняли извозчика и поехали в Коцк на годовщину. Что вам сказать? Был лютый мороз! В такую стужу даже птицы замерзали прямо на ветках! С нами поехал один коцкий старик, святой Лейбуш его звали. Вот это был богатырь! Теперь таких поискать. Тогда носили репсовые капоты, их уже днем с огнем не сыщешь. Как сейчас помню: сидит Лейбуш в репсовой капоте на вате, борода белая от мороза, усы обледенели, и поет, поет. Мороз такой, что трудно дышать, а тот поет, едет к ребе с напевом. Понимаете? Все коцкие — мастера петь! И только мы въехали в город, он потащил нас в микву. А в те времена, чтоб вы знали, в микве не топили, как сейчас, вода была замерзшая. Лейбуш, недолго думая, пробил дырку во льду и окунулся три раза. И бровью не повел! Нет теперь тогдашнего запала, нет! — закончил резник со вздохом и отошел от печи.

— Настоящих хасидов все меньше! — отозвался другой.

— Ну, господа, что мы жалуемся? У нас ведь сегодня два праздника, — сказал резник Шмуэл-Довид и уселся за стол. — Пусть жених и невеста поставят подписи. Сваты, кажется, уже готовы, да?

— Конечно, готовы! — произнес Мордхе, немного растерявшись, и стал шарить рукой в кармане брюк, ища кого-то глазами. — Брайна, можно садиться за стол?

Гости освободили место для невесты, и Сорка, словно речь шла не о ней, улыбаясь, села за стол. Резник достал из нагрудного кармана тноим[20], водрузил на кончик носа очки, спрятав дужки под пейсами, и принялся читать бойко, как молитву «Ашрей»[21]:

— Ой, яале ваяцмах кеган ротойв, моцо иша, моцо тов… амагид мирейшис ахрис[22]…

Брайна и Гитл стояли с двумя тарелками каждая, глупо качали головами, глядя на мужчин и будто спрашивая: ну что? Уже можно разбивать?

Резник закончил напевом, на который произносят имена десяти сыновей Амана:

— Ой, ве-акойл шорир ве-каём! Ну, жених Борех, ну? Подпишись!

Сорка сидела с пером в руке и ждала, что ей велят сделать.

— Здесь, здесь! — Несколько пальцев разом потянулись к договору, показывая ей, где подписаться.

— Не смущайте невесту! — крикнул резник и ткнул длинным ногтем, которым проверял ножи. — Невеста, подпишись!

Слово «невеста» привело Сорку в смятение. Она сидела, раскрасневшаяся, и смотрела на резника.

— Ну?

— Погоди, Сорка, погоди, — произнесла счастливая Брайна, — слушай меня, подпишись на всех трех языках: на идише, польском и французском, три раза получишь деньги за подпись, ха-ха!

— Верно, верно, — развеселились собравшиеся.

Резник вынул цветной носовой платок с пятнами от табака, один конец дал Бореху, а другой Сорке и крикнул:

— Жених и невеста, подтвердим договор!

— Мазл тов, мазл тов, жених и невеста, мазл тов! — И тарелки полетели на пол.

Борех смущенно дотронулся пальцем до Сорки, чтобы та взглянула на него, кивнул и поздравил ее. Сорка покатилась со смеху, устыдилась, обняла стоявшую рядом Брайну и расплакалась.

— Ой, ей есть от чего плакать, — подхватила Брайна. — Если бы твоей маме довелось дожить… Такая молодая, ой-ой-ой!

Гитл обняла Сорку, поцеловала и надела на нее большую золотую цепочку.

— Вот, доченька, плата за подпись!

Сорка поцеловала Гитл в руку, потом бросилась ей на шею, и женщины вышли в другую комнату.

— Ну, господа, что мы сидим? — сказал юноша. — Мы сами себя обслужим. Давай, Шмуэл-Довид, ведь ты как-никак здесь главный!

Шмуэл-Довид вместе с юношей принесли крупник и разлили его по тарелкам. Гости, обжигаясь, с удовольствием принялись за еду.

— Да, — закряхтел, словно от боли, пожилой хасид, — тноим? Я-то знаю. Хасиды непритязательны!

— Слова, рукопожатия достаточно!

— Нет, — Шмуэл-Довид отер двумя пальцами усы от крупника, — у меня тоже были тноим! И мой отец, да упокоится с миром, был преданным коцким хасидом! Я помню всякое, помню как сегодня: когда святой Лейбуш заводил хоровод, так весь дом ходил ходуном! А как он хлопал в ладоши! Тебя так и тянуло в пляс, на месте не усидишь! Какой азарт, какой запал, теперь не сыщешь! А как он кричал, голосил до самых небес, аж страх забирал! И как вы думаете, что он пел? А ничего!

— У всех коцких особые ухватки, — отозвался торговец мукой Залмен, человек с набитым ртом, который разговаривал так, будто все время что-то жевал. — А сам реб Менделе, да будет благословенна его память! Его напевы! Его походка! Кто сейчас может оценить это? Когда он выкрикивал свои назидания, как рассказывают, все хасиды разбегались по лесу!

— Реб Авремл Чехоновер, да будет благословенна его память, не очень-то ценил его, — бросил кто-то.

— Что мы знаем? — встрял Шмуэл-Довид. — Ценил, не ценил, кто способен понять их отношения? Так рассказывают, да. Реб Янкеле из Варки[23] однажды пришел с миньяном хасидов за Чехоновером, он приглашал гостей к отцу, в его честь. За ужином ребе, благословенна его память, произнес: «Янкеле, скажи что-нибудь». — «Папа, — начал Янкеле, — на субботу Песни[24] я был в Коцке. Во время третьей трапезы ребе завел со мной разговор о музыке. Говорил, по своему обыкновению, умно, заковыристо! Я сказал: „Ребе, почему вы не напишете трактат о музыке?“ Он ответил мне так: „Ты прав, я хотел написать трактат, и не только о музыке, обо всем, но совсем маленький, всего на одну страницу, но я уверен, что меня никто не поймет“». Реб Авремл, благословенна память его, выслушал, и ему не понравилось. «Э-э, еврею не подобает так вести себя! Больше веры, хоть немного больше!»

— И что вы думаете? — Резник опустил голову и стал тихо рассказывать. Хасиды навострили уши, впитывая каждое слово. — Что вы думаете? В пятницу под вечер, когда реб Янкеле сидел у своего отца, благословенна память его, и рассказывал, реб Менделе бродил из комнаты в комнату, весь в белом, всех отгонял, не позволяя подходить близко к себе и хлопал в ладоши: «Отец, помоги! Отец, помоги! Ты же милостивый и милосердный! Ждать праведников… слишком долго, долго… пусть будут грешники! Да, грешники!»

Ребе, благословенна память его, вошел в синагогу, приблизился к покрытому столу, у всех на глазах вынул свечу из подсвечника и вскричал: «Лейс дин велейс дайон!»[25]

— Что на это сказать? Я сам слышал от святого Лейбуша, что в ту же секунду, когда ребе поднял свечу, воцарилась тьма египетская! Загремел гром, засверкали молнии, и лес — Коцк, да будет вам известно, испокон веков стоит в лесу — заполыхал. Хасиды сразу поняли, что настал конец света, и в ужасе разбежались по полю. Внезапно начался потоп.

Хасиды стояли под дождем в растерянности, как стадо овец, лишенное пастуха, и тихо плакали. А из дома ребе, как рассказывают, доносились такие рыдания, что, Боже, спаси и сохрани!

С тех пор ребе больше никогда не появлялся на людях и никогда не обрел покоя. Обросший, он сидел у окна и смотрел на лес. Около полуночи хасид, заплутавший в лесу, слышал такие стенания и возгласы, что волосы вставали дыбом. Так ребе рассуждал с гласом небесным об участке в четыреста парасангов и еще четырехстах парасангах[26].

Хасиды уже давно покончили с жарким. Они сидели с открытыми ртами и искоса поглядывали на Мордхе. Они знали, что Мордхе жил в Коцке на правах члена семьи, реб Менделе принял его и допускал к себе до самой смерти. Так что же он сидит и равнодушно молчит? Хасиды верили, что резник Шмуэл-Довид говорит правду, но хотели услышать историю из первых рук и с подозрением смотрели на молчащего хозяина.

Мордхе задумался. Он помнил себя в юности в Коцке, как будто это было вчера, а теперь здесь уже ходят легенды о Менделе. Мордхе не верилось, что вот он сидит, родитель невесты, а этот глупенький мальчик станет его зятем. Ему стало больно за Сорку. Он поступил с ней так же, как когда-то его отец обошелся с ним самим. Получается, Мордхе недалеко ушел от отца. У него защемило сердце. Он понимал, что его молчание сейчас неуместно, но так и сидел чужим на собственном празднике.

Резник встал из-за стола, поправил ворот небрежно застегнутой рубашки, ослабил пояс, зажмурил правый глаз и, хлопая в ладоши, легко прошелся по дому:

И все подхватили:

Вскоре все встали из-за стола и перешли в другую комнату. Хасиды положили руки один другому на плечо, нагнули головы и сомкнули круг. В середине стоял резник Шмуэл-Довид, залихватски сдвинув на ухо бархатную шапку, и хлопал в ладоши:

Гости мягко притопывали ногами в такт, закрыв глаза и тихонько подпевая. Трогательный напев тянулся без конца, зажигал огонек в глазах и разгонял стужу. Женщины забились в угол, уютно завернувшись в теплые зимние платки, и тихо подпевали:

Сорка стояла посредине и смотрела на танцующих хасидов. Ей нравился старый резник в белой рубашке с распахнутым воротом, обнажавшим волосатую грудь, и с распущенным поясом. Она увидела, как усталый Борех плетется вслед за другими с глупой улыбкой, будто мальчик, подражающий взрослым, и почувствовала холод. Сорка вышла в другую комнату, растянулась на диване и закрыла глаза с желанием осознать, что здесь происходит и что от нее хотят. Впервые в жизни она почувствовала ненависть к отцу и заподозрила его неискренность, не понимая, зачем тот желает ее несчастья. А из другой комнаты доносилось печально, до слез:

Вечером Брайна вернулась с дойки. Молоко, пенясь, переливалось через край вычищенных до блеска ведер, пузырилось, и в воздухе стоял запах свежескошенной травы.

Брайна увидела, как Сорка возвращается из леса, зачерпнула полную кружку молока, заткнула за пояс подол платья и выбежала ей навстречу:

— Пожалуйста, Сорка, выпей кружку молока. Что ты морщишься? Если выпьешь, я тебе кое-что расскажу!

— Что рыжая отелилась? — спросила Сорка.

— Не догадаешься. — Брайна протянула ей кружку с молоком. — Выпей лучше, пока я не передумала.

— Сначала скажи! — капризно сказала Сорка.

— Ну, скорее, не путай меня! — Брайна всучила ей кружку.

— А если я не могу?.. — Сорка взглянула на пенившееся молоко и передернулась, будто держала в руках мышь.

— Вы поглядите, как она капризничает, будто пятилетний ребенок, ведь ты уже невеста! — Старуха подбоченилась, оглядела Сорку и покачала головой. — У других детей праздник, когда молоко появляется в доме, а здесь разбрасываются Господней милостью. Грешно, Сорка, грешно!

Сорка открыла рот, чтобы сделать глоток, но тут же закрыла его и захныкала:

— Но я совсем не могу!

— Ну, нет, так нет. — Брайна повернулась, будто собираясь уходить.

Сорка собралась с духом, закрыла глаза, словно перед ней было не молоко, а касторка, и выпила кружку залпом.

— Ну, отравилась? — Брайна забрала пустую кружку. — Ай, Сорка, какая ты дикая!

Сорка подхватила под руку Брайну, которая едва доставала до Соркиного плеча, и пошла с ней рядом, как кавалер с дамой.

— Ну, хватит, ты, глупышка! — вывернулась старуха.

— Так что ты хотела мне сказать?

— Да, знаешь, кто приехал?

— Кто?

— Тетя Гитл с Борехом.

— Правда? Что вдруг?..

— Тетя Гитл приехала договориться о свадьбе, а Борех уж наверняка останется у нас. Отец пока познакомит его с людьми, покажет его, дай Бог, выйдет из него приличный торговец!

Брайна увидела, как выражение Соркиного лица внезапно изменилось, она побледнела. Сорка повернулась на одной ноге, хотела улыбнуться, будто речь шла не о ней, но не удалось. Она опустила глаза, открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого стала молча поддевать носком туфли камушки, лежавшие под ногами.

Брайна поглубже заправила подол платья за пояс, будто принимаясь за тяжелую работу, взяла Сорку под руку, подвела ее к поросшей мхом скамейке рядом со стойлом и уселась рядом.

На дворе было тихо. Время от времени корова терлась о стену хлева и вновь затихала. С каштана посреди двора спустился воробей, за ним другой, за ними, громко хлопая крыльями и чирикая, посыпалась вся стайка. Птички наскакивали одна на другую, купались в песке, сбиваясь в клубок, потом, вдруг перепугавшись, сорвались с места и с громким чириканьем черным пятном снова взлетели на каштан.

У курятника показалась босая Марьяна с большим железным ситом в руке и позвала цыплят на ночлег:

— Цып, цып, цып, цып!

Со всех сторон сбежались куры, петухи, гуси, утки, все с открытыми клювами. Гусак, задрав голову, разгонял кур и уток, освобождая место для гусей. Всех разогнав, он расположился посредине, склевал несколько зерен, вытянул длинную шею, расправил крылья и произнес громкое: га-га, га-га, га-а!

Брайна искоса глядела на Сорку, качая головой, будто сочувствуя ей. Она не могла смотреть, как гусак отгоняет других птиц, привычно топнула ногой и проговорила: «Кыш, сучья кровь! Кыш!»

Со вздохом Брайна осмотрела двор, где ей был люб каждый камушек, каждая травинка. Когда Сорка положила голову к ней на колени, Брайна вспомнила, как много лет назад сидела на той же скамейке с отцом Сорки и отчитывала его за ссору с родителями, за желание жениться на дочери пастуха. Глаза старухи наполнились слезами, она молча смотрела перед собой и увидела сквозь слезы, как сквозь стекло, череду событий, произошедших словно вчера: будто вчера она бежала за Мордхе, желая причесать его, а тот, упрямец, хотел, чтобы Брайна выдрала из лошадиного хвоста пару волосинок и сделала силок для ловли птиц. Еще вчера, кажется, родилась Сорка. У нее были такие пухленькие пальчики с прозрачными ноготками. Брайна таскала ее целый день на руках… А если Господь прислушается к ее молитве, она доживет до того, когда будет носить Соркиных детей на руках… Но вот что! Наверное, не надо было вмешиваться в дело с пастушеской дочкой? Кто знает, может, это наказание Господне? Мордхе — вдовец уже столько лет. А теперь Сорка. Колесо крутится, крутится…

Брайна погладила Соркину голову и откашлялась:

— Сорка, я прошу тебя, мне ты можешь рассказать. Я вижу, что тебя что-то мучает. Что-то не так, скажи, что ты скрываешь? С тех пор как ты стала невестой, бродишь, как тень. Что, тебе не нравится Борех? Скажи! Что ты молчишь? Может, тебе нездоровится? Хотя мне кажется, что Бореха тебе не в чем упрекнуть. Он учит Тору и работает, как завещал Господь. Ну? Кто же знает? Я скажу тебе правду! Ты, доченька, в папу, вы похожи как две капли воды! Это у тебя в крови! Отец по молодости не хотел жениться! Видишь, что получилось? Врагу не пожелаешь! Разве у нас много таких Сорок, как ты? — Брайна вытерла глаза. — Мы трясемся над тобой! Я тебя прошу, Сорка, скажи мне, что тебя терзает!

— Да ничего. — Сорка подняла голову.

— Я же вижу, что в последнюю неделю ты сама на себя непохожа! Ответь, что случилось?

— Не знаю, жара выматывает, — улыбнулась Сорка.

— Хорошо. — Брайна обтерла лицо рукой. — Что, отец говорил с тобой?

— О чем?

— О сватовстве.

— Да.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ты сказала, что не хочешь?

— Нет. Я велела ему сделать, как он считает нужным.

Брайна пригляделась к Сорке, будто хотела догадаться, что та скрывает, и вытерла нос рукавом:

— Я тоже уже думала, что во всем виновато лето. Так бывает, когда молод, готов весь мир охватить одним взглядом, но позднее, доченька, после свадьбы, это желание пропадает. Оглядываешься вокруг и понимаешь, что это было наваждение, как и, собственно, вся наша жизнь на этой земле. Так зачем валять дурака, как гои? Ну зачем? Мало ли что хочет сердце? Я знаю, любовь… В юности думаешь, что любовь — это все… Но поверь мне, она быстро проходит. И лучше бы со всей своей любовью они пошли поучились семейному счастью у простого еврея!

Сорка уже не слушала старуху. Она встала и побрела прочь.

— Куда ты? — крикнула вслед Брайна.

— Я тебе нужна?

— Не нужна, — поднялась Брайна, — но я тебя спрашиваю, разве так можно? Ведь тетя Гитл ждет тебя!

— Я скоро вернусь!

— Смотри, не задерживайся!

Сорка шла по лугу, перебирая недостатки Бореха и удивляясь сама себе. Ведь он не хуже других, с кем она еще даже не знакома! Сорка была уверена, что никогда не получит того, о ком мечтает. Так зачем же весь этот спектакль? Сорке было настолько все равно, что, кого бы отец ей сейчас ни посватал, она бы не возражала, лишь бы ее оставили в покое.

Луг, весь день томившийся под солнцем, посвежел и впитывал влагу, будто глотая ее. Повсюду квакали обессилевшие лягушки. На холме, за который садилось разгоряченное солнце, стоял аист на одной ноге. Во второй он держал камень, зажав его, чтобы не уснуть, и, запрокинув голову, глядел на уходящий день. Посреди луга на искривленном дереве сидела птичка, долбила клювом кору и монотонно вскрикивала, словно заходилась в плаче: ук-у-ук, ук-у-ук!

Сорке стало невыносимо слушать птичьи причитания. Она бросила в нее камень. Птица перелетела на ветку повыше, немного помолчала, и над лугом вновь разнеслось: ук-у-ук, ук-у-ук!

То здесь, то там попадались ягодные кустарники — воспоминания о вырубленном лесе. Сорка увлеклась прогулкой, рвала ягоды, ела их и так дошла до черной скалы, которая издалека выглядела как коленопреклоненная женщина с распущенными волосами.

В долине под холмом, на котором располагалось еврейское кладбище, сто лет назад было еврейское поселение.

Сорка вспомнила, что слышала рассказ, как отряды Хмельницкого осадили холм, дав евреям три дня молиться своему Богу, а потом бросить его в Вислу, чтобы и следа от него не осталось, открыть ворота и приготовиться к крещению. В случае отказа им пригрозили резней.

Евреи постились, плакали, раввин с главными людьми города решили ждать до последней минуты и, если Господь не смягчит сердца злодеев, самим покончить с собой и отдать в руки врага мертвый город.

Единственный сын раввина должен был на той неделе сыграть свадьбу с дочерью городского богача. На третий день раввин, увидев, что от врага не будет пощады, послал сына проститься с невестой. Они вышли за город. Служанка невесты следила за ними издали, ведь жениха и невесту нельзя оставлять наедине. Они расположились на берегу Вислы рядом с черной скалой. Прекрасная невеста умоляла, жениха не оставлять ее, говоря, что не может жить без него и боится жестоких казаков. Жених успокоил ее, обнял, и оба бросились в Вислу. Служанка подбежала к берегу с криками, упала на колени, простерла руки, словно желая их удержать, и так окаменела с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Сорка настолько увлеклась этой историей, что ей казалось, будто она случилась с ней самой. Сорка все пережила заново: это она бросилась вместе с Борехом со скалы, а старая Брайна застыла на берегу. Сорка вспомнила, что это всего лишь легенда, растерянно оглянулась по сторонам и пожалела, что история уже закончилась.

На вершине скалы росли ягоды. Сорка с легкостью стала карабкаться вверх на четвереньках, подтягиваясь на отвесных участках, опираясь на уступы и хватаясь за торчащие из камня деревья. На вершине она улеглась, стала срывать ягоды зубами, как это делают мальчики в субботу, и взглянула вниз в воду. Сорка почувствовала, что стоит лишь перегнуться, как потеряешь равновесие и полетишь в Вислу, которая плескалась и терлась о черную скалу.

Стемнело. Набухшее небо нависало над лесом и лугом. От воды поднимался пар, как дым от разбитого посреди поля костра. Пар, словно мутное стекло, застилал глаза. Все вокруг было словно в пелене. Заходящее солнце рассеяло кровавые полосы и оставило после себя на небе клочья облаков, похожие на выжженные пятна. Казалось, луга и растущие на них деревья с наступлением ночи сместились и оказались залиты водой. Кувшинки качали в камышах белыми головками и выглядели издали как белые шеи плавающих в воде уток.

Сорка задержала дыхание и прислушалась. Вокруг было тихо. Доносился гулкий плеск воды о камень. В стороне показалась лодка. На ней стоял юноша в расстегнутом студенческом пиджаке, волосы спадали на глаза, одним веслом он направлял лодку к скале.

Сорка смотрела, как молодой человек стоял, чуть раздвинув ноги, волосы спадали ему на глаза, и вдруг она почувствовала, что луга, лес, вода наполняют ее радостью. В ту же секунду она забыла обо всем, забыла о доме. Все казалось как во сне, будто Сорка была в дороге тысячу лет и оказалась где-то у моря на скале одна-одинешенька. Она знала, что столы накрыты, а дворец пуст. Все ждут ее… А вот и принц пересекает Вислу, он приплыл за ней…

Лодка остановилась под скалой, рука с веслом потянулась к Сорке, и над Вислой повисла бархатная лента, которая была вплетена в Соркины волосы.

— Простите, вы только что обронили…

Сорка потрогала волосы, поняла, что ленты нет, вновь почувствовала под собой скалу, и ей захотелось сказать, что она здесь ни при чем. Сорка взяла ленту, раскрыла потемневшие от ягод губы, поглядела на юношу с улыбкой и покраснела.

— Благодарю вас! Не стоило утруждаться из-за такой мелочи!

Юноша что-то пробормотал, выпрыгнул на берег и принялся вытаскивать лодку из воды.

Сорка спустилась со скалы, как дикая серна, мигом поправила платье, встряхнула головой и стала вплетать мокрую ленту в косу.

— Если не ошибаюсь, — поклонился студент и откинул волосы с лица, — вы дочь писателя?

— Да. А вы кто?

— Я? — улыбнулся студент, тронув двумя пальцами пушок в том месте, где должны были быть усы, и лукаво взглянув на Сорку. — Мы соседи, ваш отец уже несколько раз бывал у нас.

— Я все еще не понимаю, кто вы, — рассмеялась Сорка.

— Вы знаете, где живут Понятовы? — Студент не сводил глаз с Сорки. Ему стало жаль, что каникулы скоро закончатся, а он и не знал, что по соседству живет такая красивая девушка.

— Вы сын Исроэла Алтера? — Сорка схватила его за руку, как изумленный ребенок.

Студент кивнул, взглянул на ее растрепанные волосы, усыпанные листьями и травой, посмотрел в ее черные глаза, глубокие, как вечерние леса. Она была такой гибкой и свежей, словно тоскующая лесная красавица, которая вышла ему навстречу.

Сорка очнулась, будто прочитав его мысли, и хотела вынуть руку из его руки. Они переглянулись, смутились, пристыженно разомкнули руки, но те с трепетом, словно боясь потерять друг друга, снова обрели одна другую.

— Если вы не возражаете, — студент слегка поклонился, его голос дрожал, — я провожу вас домой!

— Но я боюсь, что мне придется показывать вам обратный путь, — засмеялась Сорка. — А впрочем, идемте.

Они сделали пару шагов, Сорка обернулась, прислушалась, хлопнула в ладоши и показала на Вислу:

— Взгляните!

— Что?

— Ваша лодка уплывает!

Лодка, едва вытащенная на берег, соскользнула в воду и кружилась по ней, как игрушечная. Взглянув на реку, студент сдвинул шапку и запустил пальцы в волосы, затем махнул рукой, словно ему было все равно, и улыбнулся:

— Это к лучшему, пусть плывет!

— Как же вы доберетесь домой? — мягко спросила Сорка, словно считая себя виноватой, и по-детски добавила: — Это все из-за меня!

— Не вините себя, — успокоил студент Сорку. — Я дойду до дома по лугу, так еще ближе!

Они шли молча. Луг ликовал у них под ногами. Воздух тихо, монотонно гудел, подобно шуму морских ракушек. Только у воды на дереве сидела птичка и свистела. Сначала звук мягко разливался и пропадал… Затем стал раздаваться все громче и громче, затрещал без перерыва, вдруг взорвался и рассыпался вокруг, а в воздухе еще долго стоял металлический звон.

— Вы когда-нибудь были в Варшаве? — прервал молчание студент.

— Нет, не была.

— А…

Он разговорился, рассказывал одну историю за другой. Они, словно живые картины, представали в Соркиной голове, каждая деталь звучала необычно, по-новому. Он говорил о студенческой жизни, о том, как приходилось недоедать, удивлялся, что Сорка никогда не слышала о студенческих гулянках и веселых компаниях. Каждая история была яркой, бурлила молодостью.

Сорка так увлеклась, что ей показалось, будто рядом идет отчаянный Печорин, который ночью приедет за ней на черной лошади и выкрадет Сорку из дома.

Студент остановил Сорку у срубленного дерева.

— Если хотите, можно ненадолго присесть. В такую ночь грешно идти домой. Смотрите, — он показал на густое звездное небо, — какая сумасшедшая ночь.

— Меня будут искать, мне нужно домой, — взмолилась Сорка.

— Не уходите, — он подошел ближе и взял Сорку за руку, — останьтесь!

Его колено коснулось Соркиного и словно обожгло ее с головы до ног. Сорка взволнованно отстранилась и улыбнулась:

— Спокойной ночи!

— Вы все-таки уходите? — Он долго пожимал Сорке руку и так пристально смотрел ей в глаза, что Сорка растерялась, а потом тихо спросил: — Как вас зовут?

— Меня? Сорка, — произнесла она, едва разжимая губы и улыбаясь. — А как вас зовут?

Студента так смутила Соркина улыбка, что он не сразу понял вопрос, и растерянно, будто испугавшись, что никогда больше не увидит ее, ответил:

— Владек.

— Ну, доброй ночи! — Сорка вновь подала ему руку, повернулась и почти бегом устремилась домой.

— Я буду ждать вас завтра у скалы! — крикнул он вслед.

Сорка не ответила и, счастливая, побежала домой, радостно перепрыгивая через срубленные деревья и сломанные ветки. Подбегая к дому, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернув голову, Сорка увидела в открытом окне Бореха. Она сжалась, будто ее ударили веткой по спине, и с виноватым видом поплелась в дом.

Колокольчик, висевший посреди двора, прозвонил к обеду. Крестьяне, стряхнув опилки, выбрались из укрытий, где они заготовляли доски, и разлеглись в тенечке — там их уже ждали жены и дети из соседних деревень с корзинами с едой. В звенящей тишине разнесся резкий запах капусты и вареного гороха.

Брайна накрыла стол, будто для миньяна гостей. От только что сваренной картошки поднимался пар, смешиваясь с запахом жаренного в масле линя, и у всякого, вдыхавшего этот аромат, глаза наполнялись жадным блеском.

Мордхе тяжелой поступью вошел в дом, тщательно умылся, вытер полотенцем лицо и шею, так что они даже покраснели, и сел обедать. Напротив него сидел Борех. Его бледные щеки подзагорели за пару недель, которые он провел в лесу. На щеках и подбородке показалось несколько кудрявых волосков, будто редкие травинки, выросшие на песчаной почве.

— Что стоишь, Зелик? Садись обедать! — обратился Мордхе к счетоводу, рослому мужчине с густыми усами, одетому как управляющий. Он привозил Мордхе прессу два раза в неделю.

Тот робко сел рядом с хозяином, вынул из нагрудного кармана номер «Гацфира»[27], небрежно раскрыл его и стал искоса поглядывать, какое впечатление он производит на окружающих.

Брайна распределяла еду, перекладывая ее из одной тарелки в другую, и то и дело звала:

— Сорка, хватит читать, иди обедать!

— Уже иду! — слышалось из комнаты.

Борех посмотрел в зеркало, висевшее напротив над открытой дверью, и увидел сидящую над книгой Сорку: волосы падают на глаза, она глотает строчку за строчкой, будто спешит дочитать до определенного места. На лице Сорки легкая улыбка. Она становилась все шире, словно рождаясь изнутри, затем исчезала и возвращалась обратно. Борех тоже улыбнулся довольный, что Сорке нравится рассказ. Она стала листать книгу, чтобы посмотреть, далеко ли до конца главы, согнула страницу, на которой остановилась, и одним прыжком оказалась в столовой:

— Как рыба вкусно пахнет!

— Положить тебе серединку? — спросила Брайна.

— Я хочу голову!

— Ты же все испортишь! — Брайна поддела вилкой кусок рыбы. — Ну на, на тебе оба, только обещай все съесть, слышишь?

— Что ты читаешь? — спросил отец.

— По-польски, — ответила она нехотя.

— Что именно?

— Что? — Сорка быстро сообразила, что сказать, и ответила: — Это твоя книга, «Пан Тадеуш».

Сорка тут же поняла, что Бореху известно, что она читает, взглянула на него, почувствовала, что краснеет, обманывая отца, и принялась за еду.

— Достойная книга «Пан Тадеуш», — сказал счетовод, глотая горячую картошку и запивая ее холодным щавелевым супом, довольный, что представилась возможность показать свою начитанность. — Каждое слово на вес золота! Теперь уже не те аристократы, а тогда!.. Когда я читал ее в первый раз, — обратился он к Сорке, — я был вашего возраста! Что я хотел сказать? Да, мне казалось, что я знаком со всеми аристократами, которых он описывает! Я хочу сказать, что был с ними почти знаком! Как он описывает их охоту, лес, споры по поводу зайца, — такое впечатление, будто ты рядом стоишь!

— Однако когда он рассказывает о еврейских обычаях, — отозвался Мордхе, — то начинает спотыкаться, все же нееврей!

— Что ты имеешь в виду? — Сорка раскрыла глаза, удивленная тем, что удалось втянуть отца в беседу.

— Он постоянно пишет, что евреи прикладывают к голове цицит, а не филактерии, — улыбнулся Мордхе. — Это, и правда, мелочь, но лично мне ее достаточно, чтобы относиться к писателю с недоверием.

Сорка хотела продолжить разговор, ей очень нравилось слушать рассуждения отца, однако она постеснялась что-либо говорить в присутствии Бореха. Ей хотелось побыстрее сменить тему, так как она боялась еще больше завраться.

Знакомство с Владеком многое изменило в ее душе. После встречи с ним она могла часами сидеть в своей спальне, вспоминая каждое его слово, придумывая, что она должна была ему сказать и что он бы ей ответил, и так без конца. Вначале Сорка решила обо всем рассказать отцу, чтобы тот знал, что ей не нужен Борех, чтобы он, отец, встретился с родителями Владека. За другого замуж она не выйдет. Но каждый раз, когда Сорка возвращалась домой, она чувствовала, что никогда не заговорит об этом с отцом. Не потому, что не хватит смелости, она просто не хотела, чтобы кто-то знал об их ежедневных встречах с Владеком, словно вся суть заключалась в том, чтобы домашние, и среди них отец, не узнали, что, когда грустно, Сорке есть куда пойти.

Борех догадался, что Сорка с кем-то встречается, она сама ему рассказала, что берет книги у сына их соседа. А когда Борех спросил у какого, Сорка не ответила.

Закончив рыбу, отец поднялся, громко произнес «Бойре нефошес»[28], снял широкий светлый халат и обратился к Сорке:

— Ты уже пообедала? — Не ожидая ответа, он положил руку Бореху на плечо: — Если тебе не лень, Борех, дойди с Зеликом до ольшаника и разметь сто четвертей леса. Возьми маленький топорик.

— Я схожу.

Сорка знала, что отец позовет ее почитать ему газеты, приходившие раз в неделю в лес. После обеда отец отдыхал, а дочь читала ему вслух сообщения со всех концов света, недельные новости о преступлениях и политике.

Мордхе, кряхтя, снял тапочки, растянулся на мягкой оттоманке, положил одну руку под голову, другой поправил длинную бороду, поднес ее поближе к носу, чтобы посмотреть, не пробиваются ли седые волоски, и сказал:

— Ну, читай, доченька!

Сорка взяла «Польский курьер», положила ногу на ногу, устроилась поудобнее и начала:

— «Морское сражение. Эскадрилья японского флота, состоящая из легких и тяжелых крейсеров, напала на русские корабли, и после четырехчасового сражения три русских корабля были потоплены, а остальные обратились в бегство с серьезными повреждениями».

— Ай, хорошо. — Мордхе вытер бороду. — Я всегда говорил, что могущество русского медведя преувеличено, теперь ему грозит поражение в войне с Японией! Ну, читай дальше!

Сорка читала одно сообщение за другим о русско-японской войне. Она видела, как отец закрывает один глаз, затем открывает его снова и повторяет слово, на котором он задремал, чтобы показать дочери, что еще не спит:

— Прямо так? Потопили корабль? Ну, читай! Думаешь, я сплю? Я не сплю!

Вскоре отец закрыл глаза. Он лежал на спине, положив руку на сердце, и громко храпел.

Сорка посидела еще немного, посмотрела, крепко ли отец заснул, и тихо прошла в свою спальню. Она закрылась на замок, вынула шкатулку с украшениями, оставшимися ей от матери, померила тяжелую золотую цепочку и длинные бриллиантовые серьги, доходившие до плеч. Сорка искала, что бы надеть, чтобы казаться красивой при встрече с Владеком, и ей совсем не хотелось думать о том, что через две недели каникулы закончатся и он уедет обратно в Варшаву. Почти каждый день она меняла платья, доставала новые ленты, по-другому причесывала волосы. У Сорки оставалось еще несколько часов до встречи с Владеком, но она уже начала принаряжаться, перебрала много шелковых чулок и так увлеклась, что представила себя одной из героинь «Homo sapiens»[29], который Владек дал ей почитать. Теперь она готовится уехать вместе с Фальком и собирает вещи. В дверь стучат, она открывает. Жених, хромой художник, заходит в комнату. Он очень похож на Бореха, но хромает на одну ногу.

— Куда собираешься? — побледнев, спрашивает он.

— Я уезжаю.

— Одна? — спрашивает он снова, разбрасывая длинные шелковые чулки.

— Нет, я еду с Фальком.

— А, с Фальком, с моим другом? Я совсем забыл! Значит, ты едешь с Фальком и наденешь коричневые шелковые чулки, вот эти? Чулки, в которых ты была на нашей помолвке?

Сорка смотрит, как чулки расползаются под его пальцами и исчезают. Она вздрогнула и оглянулась. Никого в комнате не было. Устав, она присела. Ей хотелось, чтобы сейчас пришел Владек и постучал в окно, тогда она откроет и впустит его в комнату. Сорка закусила губу, зажмурила глаза и перестала фантазировать.

Она решила, что нужно помыться, чтобы не выглядеть деревенской девушкой, которая пришла на свидание со своим парнем. Сорка принялась делать себе разные прически. Это ей быстро надоело. Она бросилась на кровать, закрыла глаза и увидела себя с Владеком в Варшаве. Сорка представила его друга Мотека, о котором Владек ей так много рассказывал. Она не хотела об этом думать, но словно ножи, которые всегда возвращаются обратно к фокуснику, куда бы он их ни кинул, Соркины мысли вновь привели ее к Мотеку, который забирает ее у Владека, ходит за ней по пятам, плачет и угрожает свести счеты с жизнью. Вдруг приходят вести о самоубийстве Владека, и Сорке передают его последнее письмо.

Сорка почувствовала себя мерзко. Такие мысли не должны приходить ей в голову. Она открыла книгу, начала читать, но не смогла, почувствовав, как та же история снова начинает крутиться у нее в голове, отдалась на волю фантазии и так пролежала в спальне несколько часов.

Вечером Сорка очнулась, повесила обратно в шкаф все приготовленные платья, надела белый полосатый костюм с голубым воротником, достала нитку жемчуга, обернула ее вокруг шеи, схватила светлый шелковый зонт и вышла из дома.

Сорка направилась через лес. Лес был редким и тянулся до самого холма. Орешник переплелся, путая ветви и не пропуская свет. В лесу стемнело, и Сорка чувствовала себя словно в прохладном погребе. Дойдя до ольшаника, она встретила Бореха с маленьким топориком в руке, который используют для разметки леса. Сорка растерялась и остановилась.

— Куда ты идешь?

Ей не хотелось признаваться. Сорка открыла рот, и у нее вырвалось:

— Иду посмотреть, как сдирают кору с деревьев.

— Крестьяне уже давно разошлись по домам. — Борех странно, будто улыбаясь, взглянул на Сорку.

— В самом деле? — растерялась Сорка, понимая, что Борех обо всем догадался. — Тогда я пойду к Марьяне. Она же спит в бараке, да? Я обещала ей прийти.

— Что ты так нарядилась?

— Я нарядилась? — Сорка, притворно улыбаясь, оглядела свой наряд. — Я, кажется, всегда так хожу.

— Если хочешь, я тебя доведу, — сказал, Борех и робко взглянул на нее.

— Боишься, что потеряюсь?

— Нет, — буркнул Борех. — Но по ту сторону ольшаника сидит студент. Я вижу его там почти каждый день. Похоже, он кого-то ждет. Мне кажется, тебе не стоит идти одной, что скажешь?

Сорка почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она отвернулась, прикусила губу и улыбнулась:

— Не бойся, меня никто не тронет.

Сорка пошла прочь, уверенная, что Борех смотрит ей вслед. Ей было неловко идти, будто его взгляд путался под ногами. Сорка услышала треск ломающихся веток и обернулась: Борех ушел домой. Ей стало тоскливо, прежняя радость исчезла. Она не ненавидела Бореха, а только жалела его.

Издали Сорка увидела Владека. Он сидел без шапки на пеньке и полировал ногти. Она стояла и равнодушно смотрела на него, как на чужого человека. Потом Владек стал любоваться собою в зеркале, он крутил ус и складывал губы в поцелуе. Тихо и незаметно Сорка попятилась, спряталась за деревом и потеряла Владека из виду. Она торопливо шла назад, почти бежала и наконец догнала Бореха.

— Так быстро? — удивился он.

— Марьяна ушла в город.

Они замолчали. Сорка рвала листья, комкала их и выбрасывала, потом опять срывала, ломала ветки. Она злилась сама на себя за то, что возвращается домой. Скоро они и вовсе перестанут видеться: Владек уедет в Варшаву, а Сорка останется с Борехом. Что ему от нее надо? Она отстала, хотела повернуть назад, но продолжила путь. Борех собирался что-то сказать, остановился, но, когда Сорка поравнялась с ним, слова будто приклеились к языку, и он лишь произнес:

— Ты его видела?

— Кого?

— Студента.

— Что ты вбил себе в голову этого студента? — злобно огрызнулась Сорка. — Боишься, что я в него влюбилась?

— Я этого не говорил, — покраснел Борех. — Не обижайся. Я просто удивляюсь, что он делает в лесу?

— Ждет меня! — Сорка остановилась и посмотрела на Бореха.

— Очень хорошо! — улыбнулся Борех, полагая, что Сорка шутит.

— Думаешь, я шучу, да? — Сорка нахмурила лоб, ее черные глаза вспыхнули. — Повторяю еще раз: он ждет меня!

— Так почему же ты не идешь к нему? — спросил Борех уже с досадой.

— Не хочу!

— Он знает, что ты помолвлена? — произнес Борех и тут же пожалел о сказанном.

— Откуда ему знать?

— Вот увидишь, он знает!

— Ты ему сказал?

— Нет. — Борех не знал, как выкрутиться. — Он разговорился со мной, расспрашивал о дяде, рассказал мне о своих родителях. Потом, не знаю как, мы заговорили о тебе, и я ему рассказал.

— Что?

— Ну, ты знаешь…

— Сказал, что ты мой жених?

— Да.

Сорка засмеялась. Сначала тихо, потом громче, громче, схватилась за живот и почувствовала странную ненависть. Все в ней корчилось, ей хотелось наброситься на Бореха, разорвать его на части, оттаскать за нелепые уши и крикнуть в лицо: «Скотина! Скотина!» В ту же секунду она решила оставить Бореха и вернуться к Владеку, объявить ему, что с сегодняшнего дня она бросает всех и навсегда останется с ним, будет делать, что он только пожелает. Наконец Сорка перестала смеяться и почувствовала, как сердце сжимается, словно в железных тисках, деревья придвигаются ближе, окружая ее, как стены клетки. Понурив голову, Сорка отправилась домой.

Борех шел следом, то и дело открывая рот, чтобы что-то сказать и успокоить ее. В ушах у него звенело, и, словно глухой, полагающий, что говорит слишком тихо, он вдруг повысил голос на несколько тонов и почти прокричал:

— Сорка, я не виноват, если бы я знал, что тебя это так заденет, я бы ему ничего не сказал… Сорка…

— Мне все равно, — ответила Сорка. — Ты сказал правду, я твоя невеста…

Больше Сорка не промолвила ни слова. На веранде сидел отец со счетоводом. Мордхе подозвал Бореха. Сорка ушла к себе в спальню, заперла дверь, бросилась на кровать и расплакалась. Она порвала зубами наволочку, отшвырнула ногой стул, закричала без голоса и удивилась, что никто не прибежал на крик, будто все вокруг вдруг оглохли. Она пожалела, что оставила Владека ждать в лесу. Надо было пойти к нему и объявить, что она чужая невеста и что между ними все кончено, чтобы он больше не приходил в лес, что…

Сорка услышала легкий стук в дверь.

— Кто там?

— Это я, Сорка, открой, пожалуйста!

— Что тебе нужно?

— Ничего.

— Я не могу сейчас открыть.

Борех не находил себе места, ходил из одной комнаты в другую, несколько раз останавливался возле двери Соркиной спальни, прислушивался, потом заглянул в замочную скважину и увидел, как Сорка лежит в постели, свернувшись калачиком.

Бореху не верилось, что Сорка встречается со студентом, но чем больше он гнал от себя эту мысль, пытаясь забыть о ней, тем чаще она всплывала в его голове, терзая мозг и обрастая новыми подробностями.

Борех отправился спать рано. Он ворочался в кровати, крепко закрывал глаза и все же никак не мог уснуть. Его охватила тяжелая тоска.

Огромная круглая луна висела в окне, заглядывая внутрь и освещая каждый уголок в комнате. Бореху почудились шаги. Он сел и прислушался. На дереве напротив окна сидела птица и свистела. Борех улегся в кровать, натянул одеяло на голову, чтобы не слышать свист, и стал ворочаться с одного бока на другой. Свист раздражал его. Борех встал с постели, высунул голову из окна и прислушался, с какого дерева доносился звук. Он схватился за ветку и потряс ее. Птица на мгновение умолкла и тут же снова засвистела. Борех сел у окна, сгорбился, отгораживаясь от полной луны, светившей ему прямо в лицо, и увидел, как кто-то крадется по лугу. Он чуть пригнулся, чтобы его не заметили, и пригляделся. Понемногу темнота рассеялась, и он узнал студента.

Как раненый зверь, который не в силах сдвинуться с места, Борех замер у окна. Он почувствовал ломоту во всем теле и хотел наброситься на чужака. Ему показалось, что он слышит звук открывающегося окна. Борех пригнулся еще больше, навострил уши, но услышал только гудение ночи. Он покрутил головой во все стороны, ища и не находя студента, и застыл не дыша. Вдруг все утихло, словно пульс ночи остановился.

Послышался легкий стук в окно. Борех никого не увидел. Деревья, отделявшие его окно от окна Сорки, стояли черной стеной. Борех услышал разговор и напряг слух.

— А я не мог понять, почему ты не пришла.

— Ты в любом случае скоро уедешь?

— Уеду! Что случилось, Сорка? Со вчерашнего дня ты так изменилась! Тебя кто-то обидел, скажи!

— Все в порядке!

— Нет, что-то случилось!

— Да!

— Сорка…

— Уезжай завтра, я тебя прошу.

— Почему ты гонишь меня?

— Потому… Хочу, чтобы ты уехал!

— Почему?

— Потому что я помолвлена! Мой жених спит за стенкой! Это отвратительно!

— Ты помолвлена?

— А ты не знал?

— Нет!

— Ты врешь, сегодня ты обо всем выспросил у моего жениха!

— У Бореха в длинной капоте? Честное слово, я думал, он шутит!

Кровь у Бореха прилила к вискам. Все в нем кричало, призывая к действию. И тут он вспомнил, что топорик, которым он размечал лес, лежит под кроватью. Надо размозжить студенту голову этим топором, но Борех не сдвинулся с места, прислушался, чтобы узнать, что ответит Сорка.

— Тебе не нравится этот юноша? А мне нравится!

— Я не понимаю, почему ты обиделась.

— Кто обиделся?

— Ты!

— Спокойной ночи!

— Сорка!

— Оставь меня! Мы не пара! Уезжай завтра, найдешь себе варшавянку, обо мне забудь… Спокойной ночи!

— Сорка!

Сорка не ответила. Окно захлопнулось, и стало тихо.

— Сорка… Сорка… Одно слово, прошу тебя!

Окно снова раскрылось. Борех еще больше нагнулся, углядел просвет в кроне дерева, сквозь который пробивался луч луны, и увидел, как студент стоит у окна и гладит растрепанную Соркину голову. Она вырвалась, словно ее укусили, и, не прощаясь, захлопнула окно.

Все стихло. Студент еще немного постоял под окном, выпрямился, тихо позвал Сорку и, не получив ответа, пригнувшись, пустился прочь по лугу.

Борех сидел у окна, удивляясь тому, что совсем не злится на Сорку, мало того, он готов целовать следы ее ног.

Полная луна висела над деревьями так низко, что невозможно было разглядеть, что происходит в двух шагах. Дом был залит лунным светом. Счетовод, расположившийся на ночлег в соседнем домике, никак не мог устроиться и сердился, что ему не удается уснуть. Он ворочался, вроде как слышал голоса, старый холостяк в нем возмущался: такого нельзя допускать. Чего нельзя допускать? Он и сам не знал. Он немного приоткрыл окно и прислушался.

— Почему ты не спишь?

— Не могу уснуть, — растерялся Борех.

— Давно тут сидишь?

— Только подошел, — ответил Борех и почувствовал, как его голос дрожит.

— Мне показалось, что я видела кого-то в темноте.

— Я никого не видел.

— Там, кажется, кто-то стоит?

Борех пригляделся:

— Никого нет, это сломанное дерево.

— Прекрасная ночь.

— Прекрасная!

— Иди сюда!

— Куда?

— Ко мне.

— Брайна услышит.

— Какой ты пугливый. — Сорка приложила руки рупором ко рту, чтобы Борех ее лучше слышал. — Если бы на меня напали, ты бы стоял и смотрел, да?

— Что ты такое говоришь? — растерялся Борех.

— Тогда не бойся! Выпрыгивай из окна, вот так! Теперь давай руку! Помнишь, как я учила тебя ездить верхом?

Сорка помогла ему забраться в окно, и оба скрылись в темной комнате.

Счетовод сидел у окна, устало понурив голову, и размышлял. Деревья вокруг дома, выглядевшие так, словно дремучий лес начинался уже отсюда, небо, усыпанное звездами, тишина, полная монотонного жужжания, — все успокаивало его. Он подумал, что половина жизни прошла впустую. Забыв, что ночует у своего хозяина, он вспомнил, как двадцать лет назад с такой же тоской сидел у окна в местечке и смотрел, как пожарник крадется к их польской служанке Магде. Счетовод запустил руку в жидкие волосы, нащупал похожую на блюдце лысину и вдруг подумал, что у него во рту по бокам не осталось ни одного зуба. Двадцать лет назад небо было таким же звездным, ночь пьянила. Юные сердца так же бились, ничего не поменялось, только он потратил полжизни зря. Счетовод был уверен, что через двадцать лет, когда его уже наверняка не станет, у окна будет сидеть кто-то другой и думать о том же самом. У старого холостяка не было ни к кому претензий, он знал, что глупо жаловаться, и не обернулся, когда кто-то выпрыгнул из окна, поскольку понимал: мир устроен несправедливо.

Гости съезжались на Соркину свадьбу со всей Польши. Десять пар лошадей пронеслись за последние пару дней по песчаным дорогам, ведущим к дому Мордхе. Бричка останавливалась у веранды, и из нее выходили родственники, с которыми Мордхе виделся только по праздникам. Дом и амбары освободили для гостей, и за день до свадьбы стало так тесно, что половина гостей спали на дощатых топчанах, сооруженных перед домом. Вместе с близкими родственниками, жившими в округе, прибыли раввины и музыканты из города. Уже за несколько дней до свадьбы в комнатах, амбарах и в лесу играла музыка.

В день свадьбы перед домом накрыли столы, и рыбаки, соседи Мордхе, сидели за ними со своими женами, ели и пили.

Мордхе в шелковом халате ходил между столами, следя, чтобы еды у соседей было вдоволь, а когда гости стали звать невесту, Мордхе с улыбкой заглянул в дом:

— Сореле! Сореле!

— Что?

Мордхе положил свою широкую руку Сорке на голову и погладил ее волосы:

— Дочка, выйди к рыбакам, они хотят выпить с тобой! Уважь людей, так полагается.

Увидев Сорку, рыбаки вскочили со своих мест и с криками: «Да здравствует нареченная!» — похватали стаканы и бутылки с пивом. Казалось, они собрались не на еврейскую свадьбу, а только что избрали старейшего рыбака главой общины.

Сорка оставалась равнодушной и делала все, что ей велели. У нее было чувство, что, если бы отец выдавал ее замуж за калеку, она бы и слова не сказала и пошла под хупу. Последние несколько недель она чувствовала усталость, почти ни с кем не виделась и постоянно, вспоминая о Владеке, задумывалась, действительно ли это произошло с ней или она прочитала об этом в книге. Сейчас, выйдя к рыбакам и сев с ними за стол, она забыла, что дома ее ждет портниха и парикмахерша греет щипцы для ее локонов. Она забыла о десятке дел, которые обычно волнуют невесту.

Во дворе кипела суета. Брички подъезжали и уезжали, старые раввины в штраймлах сбились в кучку, прислушиваясь к старцу с умным, достойным лицом, улыбавшимся каждой морщинкой: «Нет ничего нового под солнцем». Хасиды в атласных капотах гуляли рядками, заткнув большие пальцы за пояс и высоко подняв головы. И если бы не юноши с девушками, забившиеся в угол, можно было бы подумать, что хасиды собрались к ребе на Грозные дни.

Старый хасид в широкой бархатной шляпе, надвинутой на ухо, подошел к группе молодых людей и показал, что маленькая баня, едва заметная среди ветвистого орешника, уже греется. Молодые люди увидели, что тонкий дымок тянется между ветками, истончается, как перистые облака, и с усмешкой переглянулись. Хасид в шляпе шепнул что-то юноше. Но все расслышали и от души рассмеялись. Хасид заложил за пояс большой палец, опустил голову и довольно заулыбался:

— Э, меня это забавляет, а вас?.. Нехорошо! Как об этом сказано: «Все знают, зачем невеста идет к хупе…»

Юноши засмеялись еще громче и зашагали парами вокруг бани.

Разгоряченная Брайна, обернувшись в фартук, чтобы прикрыть старое тело, вышла из кухни. Она требовательно посмотрела по сторонам и крикнула:

— Сорка! Тебя ждут, Сорка! Ты где?

Сорка вышла ей навстречу.

— Ну, я тебя спрашиваю: портниха ждет с венчальным платьем, а ты нашла время болтать?

— Парикмахерша все-таки обстрижет мне волосы? — сразу спросила ее Сорка.

— Портниха ищет тебя, чтобы померить платье, а ты…

— Со мной это не пройдет! — твердила Сорка свое. — Я же буду выглядеть как облезлая кошка!

— А ты бросаешь ее с полным ртом шпилек и сбегаешь! Пора, пора, Сорка, стать человеком!

— Где она, эта парикмахерша? В кухне?

— Ты совсем не слушаешь, что я говорю! — остановилась Брайна и всплеснула руками.

— Кто не слушает? — улыбнулась Сорка. — Ты говоришь о платье.

— Не извольте сердиться, барышня. — Девушка-подмастерье в платье, усыпанном обрезками ниток, коснулась Соркиного плеча: — Вас зовет портниха.

— О, — спохватилась Сорка, — я уже иду!

— Так иди же, иди! — стала подгонять ее Брайна.

Во дворе становилось все многолюднее. Гости бегали из угла в угол, нервничали, со всех сторон только и слышалось:

— Когда же мы поедем встречать жениха?

Рыбаки без конца подвозили свои телеги, чтобы гостям было на чем ехать на встречу. Выстланные свежей пестрой соломой, покрытые полосатыми лоскутами, они выглядели так, будто рыбаки собрались в костел.

В полдень во двор вошел гонец. Народ окружил его, не дав отдышаться и спуститься с лошади.

— Что там, Йосл? Жених едет?

— Надо выезжать навстречу! — Йосл вытер лицо, оставив на нем след от пятерни. — Скорее! Я оставил их у ольшаника.

— Сваты, сваты! Едем встречать жениха! — послышалось со всех сторон.

— В первой бричке — раввины!

— А где те, кто поедет верхом?

— Главный сват, где он? Реб Мордхе я имею в виду!

— Не толкайтесь, не толкайтесь!

— Вот он идет!

— Настоящие турки!

Во дворе появились юноши, переодетые в турок, верхом на лошадях. При выезде из двора вырос флаг — символ стана Йегуды.

Наездники выстроились в две длинные шеренги по обе стороны флага, и встреча жениха началась.

В первой бричке ехали раввины в штраймлах, затем гости семьи. Когда въехали в лес, музыканты взмахнули смычками, и над лесом разнесся фрейлехс. Возничие оживились и погнали лошадей по широким песчаным дорогам. Рыбачьи телеги обогнали брички и быстро исчезли в облаках пыли, окутавшей лес.

Молодые люди на лошадях рассыпались по лесу, каждый следовал за повозкой, где сидела его знакомая девушка.

— А жених красивый? — Девушка повернула голову к наезднику и приложила руку ко рту, чтобы голос звучал громче.

— Лишь бы невеста была красивая! — ответил тот, направив лошадь на повозку, и девушка в визгом пригнулась, чтобы не уткнуться в лошадиную морду.

— Вы наскакиваете прямо на меня. — Девушка пристально посмотрела на него, так что юноше стало жарко.

— Не пугайтесь. — Он поравнялся с повозкой.

Из пыли донеслось:

Лошади понеслись быстрее, возничие пригибались, будто помогая тащить повозки, и всеми силами пытались обогнать один другого. Музыканты, рассыпавшись по всему лесу, вместе поднимали смычки. Все вокруг пело:

— И еще заслуга, и новая заслуга!..

Лошади внезапно остановились, и, прежде чем стало понятно, что произошло, послышались крики:

— Поворачивай, поворачивай, дай дорогу жениху!

Брички и телеги выстроились по обеим сторонам дороги, пропуская карету жениха, окруженную юношами верхом на лошадях. Пока карета проезжала мимо, музыканты играли «добрыдень»[32], и воздух звенел от «добро пожаловать, жених, добро пожаловать!»…

— Такая свадьба для дочери с Божьей помощью! И перед людьми не стыдно! — произнес какой-то дальний родственник.

— Когда реб Довидл, благословенна его память, выдавал замуж младшую дочь, юноши верхом на лошадях тоже выезжали навстречу жениху, — сморщил лоб хасид постарше, будто о чем-то вспоминая. — Там было еще больше флагов! Был символ стана Эфраима, стана…

— У ребе это традиция, — перебил третий. — В Черткове, говорят, свадьбу играют по-царски! После венчания молодоженов везут в карете, украшенной золотом, денежки у них водятся, чтоб не сглазить!

— Польским ребе далеко до такого великолепия! — Один из родственников хлестнул лошаденку, собираясь повернуть.

Бричка наехала на телегу и чуть ее не опрокинула. Извозчики переглянулись, как боевые петухи.

— Вы что, остановились поговорить посреди дороги?

— Время есть!

— Есть или нет, а свое дело надо знать!

— Мы знаем!

— Все, что вы умеете, это хорошо покушать!

— И это уметь надо! — ответил родственник спокойно, казалось, его совсем не волнует то, что телега столкнулась с бричкой.

— Что случилось? — Подъехала еще она телега.

— Зачем они перекрыли дорогу?

— Слушай, возьми вправо!

— Погоняй лошадь!

Возничий брички увидел, что ничего сделать нельзя, натянул поводья, и бричка подалась назад.

Телеги и брички снова понеслись по песчаной дороге, обгоняя друг друга. Было тихо, только верхушки деревьев раскачивались, приглушенный шум, словно сквозь сжатые зубы, наполнял лес.

Шум становился слабее, будто поднятая пыль поглощала его.

Борех сидел рядом с раввином, его учителем Гемары, и притворялся, что слушает разговор, но при этом ничего не понимал. Чем ближе лошади подъезжали к лесу, тем труднее ему становилось дышать. Колени дрожали от радости. Тяготившие его мысли начали понемногу отпускать, и он почувствовал, что ради Сорки готов на все. Пережить бы только свадьбу. Это было самое страшное. Покрывание невесты, хупа, золотой бульон, ритуальный танец и… Дальше он уже не думал, но чувствовал, что со всем остальным справится. Ведь многие женятся. Однако это соображение не успокоило Бореха, словно Сорка была особенной, непохожей на других невест. Ну и?.. Она как будто сердилась на него, почти не попрощалась с ним перед отъездом, то ей не так и это не так, а потом их оставят наедине… Так не пойдет! Нет! Как только они въедут во двор, Борех пойдет и помирится с Соркой. Его не пустят? Перед покрыванием невесты жениху нельзя с ней видеться? Радость пропала, а бремя, покинувшее было Бореха, снова навалилось на плечи. От уныния и душевной боли он даже закрыл глаза.

Лошади въехали в прохладный лес, заржали, будто глотнув холодной воды, замахали хвостами и стали выбрасывать из-под копыт мягкую мшистую почву.

Стало холоднее. По обочинам дороги тянулся старый угрюмый лес. Деревья росли так близко, что ветви сплетались над дорогой в форме арки, почти не пропуская солнце. Кое-где все-таки пробивались солнечные лучи, серебристые столпы света вырастали в лесной чаще и покачивались между деревьями. Было тихо. Иногда раздавался птичий щебет. Борех не успел и глазом моргнуть, как повозка въехала во двор.

Женщины вынесли навстречу хлеб и водку. И прежде чем Бореха подхватили под руки и повели на сторону жениха, он поравнялся с верандой и вздрогнул — в окне стояла Сорка.

Молодоженов оставили одних за накрытым столом. Борех коснулся пальцем рукава Соркиного платья и, словно боясь, что она не услышит, громко сказал:

— Мазл тов, Соркеле!

— Мазл тов, — рассмеялась Сорка и вздохнула, довольная, что их ненадолго оставили наедине.

— Как прошел пост[33]? — Борех радостно улыбнулся и подал ей вазочку с вареньем и кусок пирога. — На, перекуси!

Сорка сидела в белом подвенечном платье, свободно спадавшем с плеч и делавшем ее выше и изящнее, в длинной широкой фате, небрежно наброшенной вокруг белой округлой шеи, и с гирляндой из листьев в черных волосах. Все это придавало ей такое очарование, что видевшие ее, даже старики, останавливались, словно в их дряхлых головах что-то пробуждалось, и, изумленные, глядели на нее. Платье делало Сорку взрослее. Борех рядом с ней выглядел мальчиком, который, стараясь казаться старше, надел папину капоту и штраймл.

Весь вечер Сорка выказывала такое равнодушие, будто справляла не собственную свадьбу, а своей близкой родственницы. Она танцевала со всеми, кто приглашал, так что свекровь, мать Бореха, даже укорила ее, мол, невесте не подобает много танцевать. Перед обрядом покрывания, когда бадхен[34] начал петь для невесты и женщины расплакались, Сорка так засмеялась, что Брайне пришлось закрыть ей рот платочком. Когда Борех вошел в сопровождении двух раввинов накрывать невесту, Сорка поприветствовала его и подала руку:

— Ну, как тебе невеста?

Борех растерялся, не зная, что ответить, и, если бы не раввины, тут же подхватившие его под руки, сгорел бы со стыда.

Борех опасался, как бы Сорка чего не натворила под хупой. Он стоял, ничего не видя вокруг, не слыша, как раввин читает брачный договор, и лишь думал о том, как его голос дрожал при произнесении «Харей ат»[35], как он путал текст, а гости подсказывали ему слова. Возле Сорки Борех чувствовал себя маленьким и ничтожным, страдал от своей физической слабости и не слушал благословение на вино от страха, что не получится разбить стакан. Он был уверен, что сейчас произойдет такое, чего никто себе даже представить не может. Борех топнул по стакану так сильно, что осколки разлетелись в разные стороны, и лишь после этого немного успокоился, не замечая улыбок молодых гостей.

Сорка с видимым безразличием обошла семь раз вокруг жениха и остановилась. Она смотрела на гостей, делала все, что требовалось, а когда тетя Гитл прикрыла ей глаза платочком, то покраснела, чувствуя, будто ее раздевают при всех. Церемония казалась ей дикой и мучительной, она не понимала, как может собственный отец сводить ее с чужим человеком, и при этом, неожиданно для нее самой, в толпе ей несколько раз померещился Владек. Если бы Владек действительно появился, Сорка бы, не раздумывая, сбежала из-под хупы. Ведь Борех такой чужой ей! Обручальное кольцо, которое он только что надел ей на палец, она может снять в любой момент и будет снова свободной.

Музыканты приложили смычки к струнам, и по двору разнесся фрейлехс. Со всех сторон слышалось: «Мазл тов, невеста! Мазл тов!»

Сорка не понимала, с кем целуется, машинально наклоняла голову и каждый раз чувствовала на своих щеках новую пару чужих губ. Услышав знакомый голос, она обернулась, уверенная, что это Владек, но никого не увидела. Свахи подхватили Сорку под руки и с песнями и танцами повели в дом.

Сорка оглянулась, словно только теперь поняла, что окажется с Борехом наедине, и удивилась происходящему.

Дверь легко отворилась, и за ней показался куст белых роз, вырванных с корнем. Из-за роз Сорку поздравил мягкий голос:

— Мазл тов!

Сорка узнала сестру Владека и пошла ей навстречу. Они расцеловались.

— Что так поздно? — спросила Сорка и стала снимать с нее запыленную в дороге шаль.

— Я ехала точно к венчанию.

— Одна?

Сестра ответила не сразу и сняла шелковую шаль:

— Да… Я одна.

— Спасибо за цветы. — Сорка встряхнула розы. — Это самые прекрасные цветы из всех, которые я получила сегодня…

— Владек их только что сорвал…

— Что? Он не уехал в Варшаву?

— Он должен ехать на днях.

Свахи прервали беседу, затянули песни, попробовали «золотой» бульон[36] и подвели жениха и невесту к накрытому столу.

Поздно вечером, после ужина, убрали столы, усадили жениха и невесту, и начался ритуальный танец.

Публика уже была утомлена танцами и смехом. Гости больше не слушали охрипших бадхенов и взмокших музыкантов. Все собрались у открытых окон и распахнутых дверей, в которые дул ветерок с лугов и реки.

Только некоторые мужчины еще сбивались в кружки. Словно догорающее пламя, то тут, то там возникали очаги веселого танца. Притопывая каблуками, они хватали всех, кто попадался под руку: старушек, замужних женщин и даже девушек, а стоящие вокруг заходились от смеха.

Сорка с венком на черных волосах, черными, скромно потупленными глазами, с букетом белых роз, вырванных с корнем, выглядела потерянной «лесной возлюбленной». С наступлением ночи она становилась все красивее.

Первым танцем почтили самого пожилого раввина, седого старца. Он вынул цветную ленту и вздрогнул, его седая редкая бороденка задрожала.

Сорка вышла ему навстречу. Подняв голову, украшенную венком с белой розой, ласково и зазывно глядя на гостей, она выглядела так, словно ей доставляло удовольствие танцевать первый танец с семидесятилетним стариком.

Старый раввин оживился, подумав, что так, должно быть, чувствовал себя арабский шейх, который входит в гарем, чтобы первый раз увидеть молодую жену, купленную за большие деньги. Раввин зажмурил один глаз, а вторым искоса поглядел на Сорку, лихо расправил цветной платок, склонившись, ухватил его за один конец, и танец начался.

Старик немного загнул свою шелковую капоту и притопывал одной ногой, приставляя другую в такт скрипке. Казалось, ему хочется понравиться невесте. Сорка оживилась, поводила плечами, изящно откидывала волосы, а зеленые листья венка и осыпавшиеся лепестки розы падали ей на плечи, овевая лесной свежестью. Она переходила от одного раввина к другому, и равнодушные евреи, высохшие, как старый пергамент, приободрялись, скрытая красота разъедала застарелую ржавчину и высвечивалась на их поросших бородами лицах. Почти все они, прикасаясь к платку, как по волшебству молодели.

Впервые в жизни Сорка почувствовала, что все взгляды устремлены на нее, и стала еще капризнее и прекраснее. Она словно возвышалась над гостями и могла в любой момент сыграть роль Сары Шабтая Цви[37], которая своими глазами и волосами свела с ума тысячи ученых мужей.

Публика не устояла. Незатейливый танец снял усталость и тяжесть с ног. Юноши подошли к девушкам и приосанились. Некоторые пары, не спуская глаз с Сорки и пританцовывая, разошлись по двору, другие удалились в лес.

Ритуальный танец продолжался до поздней ночи, он омолодил стариков и сделал красивее молодых, и никому даже в голову не приходило, что этот танец сохранился вопреки нравоучениям старых раввинов, изнурявших свое тело всяческими запретами и ограничивавших общение с женщиной. А теперь их потомки плясали от души.

Сорка сорвала с головы венок, сбросила платье, скатившееся калачиком к ее ногам, несколько раз прошлась по темной комнате, в которой ее оставили, и почувствовала, что ей нечем дышать. Она открыла окно. Резкий запах свежескошенной травы ударил ей в лицо. В лесу трещали ветки. Сорка со страхом и любопытством прислушалась, увидела, как кто-то мелькает между деревьями, и узнала его. Забыв, что Борех может войти в любую минуту, она помахала ему рукой. Никто не откликнулся. Это было срубленное дерево. От огорчения Сорка начала рвать белые розы. Почти не чувствуя, как шипы колют пальцы, она срывала лепестки, мяла их и, расхаживая по комнате, бросала на пол. Она остановилась у застеленной кровати, полной прохладной свежести, и вспомнила о своей племяннице, с которой девушки сыграли в брачную ночь злую шутку, подложив в кровать куклу величиной с человека. Сорка пошарила рукой по кровати и от души рассмеялась.

Усталая Сорка отшвырнула платье, постель застонала под ней.

Вошел Борех. Он встал у двери, как нищий, пришедший за милостыней и ожидающий, пока его подзовут спросить, зачем явился. Сорка не позвала. Она сердилась на себя за это, чувствуя, как слова вертятся у нее на языке. Стоит ей махнуть рукой, и он окажется рядом с ней. В то же время Сорку огорчала робость Бореха. Зачем ей мужчина, который не способен взять то, что идет к нему в руки?

— Ты спишь, Сорка?

Она зажмурила глаза, будто пробуждаясь ото сна, странно оглядела его, словно удивленная его появлением, хотела предложить ему присесть и вместо этого выпалила:

— Тебе что-то нужно?

Ее ответ обдал Бореха холодом, он не знал, что делать дальше. Уютная комната, куда он тайно пробрался к Сорке, исчезла в его фантазии. Борех никогда не чувствовал себя таким чужим рядом с Соркой, как сейчас. Он шагнул назад и остановился, как заблудившийся ребенок, которого мама взяла с собой на ярмарку и потеряла из виду. В восемнадцать лет он все еще не знал, что теперь должно произойти, что от него требуется. Борех вспомнил, что, прежде чем отправить его сюда, раввин отозвал его в сторону, открыл книгу и велел перечитать. Борех просмотрел отрывок несколько раз, понял, что речь идет о нем и о Сорке, робко оглянулся, не обращают ли гости на него внимания, покраснел и не поверил, что сейчас с ним должно случиться то, о чем друзья рассказывали, сидя за Гемарой. Их истории, одна хлеще другой, возникали у Бореха в голове, и чем сильнее он пытался избавиться от них, тем крепче они опутывали его, заставляя забыть о стыде. И Борех грешил от отчаяния.

Сорка дрожала, словно в припадке, она была уверена, что не позовет Бореха. Пусть так и стоит всю ночь, недотепа! А впрочем, зачем ей все это нужно? Если он такой стеснительный и слабый, неспособный произнести громкого слова, человек, который при виде собаки переходит на другую сторону дороги, — его одолеет даже ребенок, — так к чему вся эта игра? Сорка впилась зубами себе в руку, повернулась на другой бок и решила уснуть.

Борех стоял посреди комнаты, точно вор, который замирает при малейшем шорохе, задерживает дыхание и выжидает тишины. Он увидел, как Сорка ворочается, и сердце у него защемило. Борех на цыпочках направился к двери и уселся на сундук.

Стемнело. Луна спряталась за лес. Борех елозил на сундуке, положил голову на руки, прислонился к стене и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что кто-то лежит у Соркиной кровати. Борех вздрогнул, собрался с силами и, боясь смотреть в ту сторону, направился к кровати. Выдохнул с облегчением: Соркино подвенечное платье, лежавшее у кровати, выглядело как белый силуэт. Ему надоело сидеть. Стена, к которой он прислонил голову, была жесткой и мучила Бореха, словно зубная боль среди ночи. Он поворачивался, пытаясь устроиться поудобнее. Его клонило в сон. Огорчаясь, что не удается уснуть, Борех разозлился на Сорку и решил разбудить ее. Пусть не думает, что на нее нет управы. Она его жена, а с мужьями так не поступают!.. Борех придумывал тысячи способов разбудить Сорку: раз ему не спится, пусть и она бодрствует. Чем глубже он запутывался в своих размышлениях и чем сильнее желал разбудить Сорку, тем больше успокаивался. Обида за свое одиночество исчезла. Борех подошел на цыпочках к кровати, нагнулся, присмотрелся к Сорке, широко открыв глаза и рот. Почувствовав во сне его взгляд, Сорка проснулась:

— Кто здесь?

Она села и схватила Бореха за руку, потом вспомнила, что недавно вышла замуж и Борех уже очень долго находится в комнате, со вздохом улеглась обратно.

— Почему ты не идешь спать?

— Где мне спать? — пожал плечами Борех, словно был виноват в сложившейся ситуации.

Сорка не ответила и отвернулась к стене.

— Сорка… Ты спишь? Сорка… — Он легонько дотронулся до нее. — Почему ты гонишь меня?

Сорка не ответила.

— Скажи, если хочешь, я уйду! Я знаю, ты ненавидишь меня! Если ты любишь другого, зачем ты вышла замуж за меня? Никто тебя не заставлял!

— Я никого не люблю, — не оборачиваясь, тихо ответила Сорка.

— Тогда почему ты злишься на меня?

— Кто злится?

— Ты!

— Я тебя прошу, оставь меня в покое, я устала! Лучше иди спать! Завтра поговорим!

— Мне негде спать, — развел руками Борех.

Сорка опять промолчала.

Борех терпеливо ждал Соркиного ответа, потом устал, принялся переминаться с ноги на ногу, вздыхал, давая знать, что все еще стоит рядом с кроватью, и протягивал руки к Сорке.

Сорка немного приподнялась, окинула его равнодушным взглядом, словно говоря: «Что ты стоишь над душой?», натянула простыню на голову и отвернулась.

У Бореха защемило сердце. Чуть не плача от обиды, он ощутил, как в комнате стало тесно, и захотел поскорее выбраться отсюда. Он подкрался на цыпочках к двери, замирая при каждом шорохе, словно вор, и, задержав дыхание, прислушался, спят ли домашние. Было тихо. Из дальней комнаты доносился тяжелый храп. Борех дернул за ручку и сообразил, что дверь в комнату жениха и невесты запирают на ключ. Ему показалось, что настал конец света, его жизнь больше ничего не стоит, и больше всего он боялся матери: как теперь показаться ей на глаза, когда завтра утром она войдет в комнату? Борех снова уселся на сундук, не зная, почему все эти неприятности происходят именно с ним, и полагая, что нет на земле человека несчастнее него.

С лугов подул прохладный ветерок и с шумом пронесся по комнате, подхватывая опавшие лепестки роз. Казалось, это птицы хлопают крыльями.

Борех прислонил голову к стене, прислушался к вечному «тюрк-тюрк» неугомонных сверчков, похожему на капающую воду, к хриплому кваканью лягушек, предвещавшему конец лета, и ужаснулся, что придется так просидеть всю ночь. Он вынул золотые часы, долго глядел на них, быстро устал и вспомнил, как сидел всю ночь у тела умершего дяди. Когда Борех приехал к дяде, тот еще был жив. Он держал в руке карманный Псалтырь, смотрел в него сквозь очки в медной оправе, лежавшие на кончике носа, и едва бормотал. Борех взял со стола книгу и вдруг услышал, как больной зовет его:

— Борех, Борех, скажи Лее, чтобы дала мне кусочек фаршированной рыбы… что-то мне так душно…

Борех вскочил, увидел, что больной смотрит на него правым глазом и еле сдерживает слезы. Его левый глаз уставился в стену и, казалось, улыбался. Борех испуганно спросил:

— Что вам нужно, дядя?

— Ничего, ничего… — Взгляд его переместился на кончик носа, который удлинялся и бледнел.

Борех снова взялся за книгу, но не мог усидеть на месте. Ему не нравилось, что больному вдруг захотелось фаршированной рыбы, да еще и чтобы ее подала тетя Лея, умершая много лет назад. Борех поднял голову и увидел испуганные глаза, словно кто-то сильно ударил дядю по голове. Глаза становились все безумнее и буравили его, пригвождая к стулу и парализуя. От пущего страха Борех не мог вскрикнуть. Он видел, что идет война не на жизнь, а на смерть, что взгляд больного становится пронзительнее и обжигает, кровь стынет в жилах, еще мгновение — и его сердце выпрыгнет из груди и лопнет. У Бореха больше не было сил выносить взгляд больного и наблюдать за его глазницами. Напряжение спало, растаяло. Он вспомнил о приговоренном к смерти через повешение, которого перед казнью привязали к бревну и положили перед ним буханку хлеба. Он смотрел голодным взглядом на буханку, пока не умер, а хлеб не почернел.

Обливаясь потом, Борех поднялся, не веря, что избавился от взгляда больного, подошел к двери и сдавленным голосом попытался успокоить его:

— Сейчас приведу тетю Лею!

Когда он вернулся вместе с остальными, дядя был уже мертв.

Борех удивился, что именно в ночь свадьбы ему приходят в голову эти воспоминания. Он сгорбился, закрыл глаза, не желая думать о таком, но как назло увидел открытый молитвенник с пожелтевшими от табака и слез страницами. На них лежали очки в медной оправе с помутневшим разбитым стеклом, словно подбитый глаз.

В комнате было холодно. Борех растянулся на сундуке и почувствовал корни собственных волос. В открытое окно дул ветерок, принося затхлый запах погасших фонарей и упадка, подобный запаху смерти. От беспомощности и страха Борех расплакался и ощутил, как понемногу все вокруг теряет вкус. Он лежал с больной кружащейся головой, тупо и жалостливо уставившись перед собой, подобно лошади, запряженной в телегу, которая стоит безропотно и не двигается с места, а ей в морду хлещет дождь.

Жесткий сундук тянул его к себе, Борех прижался к нему еще сильнее и ощутил, как его касаются невидимые нити, гладят руки, лицо, будто он идет между рядами спелых колосьев. В его сонном мозгу вспыхивали картинки свадьбы, ритуальный танец во всех подробностях, словно это произошло не только что, а много лет назад, когда он был еще ребенком, и он не мог точно сказать, было ли это на самом деле или память восстанавливала события по чужим рассказам.

Досада и обида до слез отступили, и стало легче. Дядя вывел его из-за стола и положил обе руки ему на плечи. Он глядел перед собой сквозь очки в медной оправе с треснувшим стеклышком, покрытым мелкими царапинами, как сосудиками, которые расходились к ободку. Казалось, у него был подбит глаз. Борех сообразил, что смерть дяди, должно быть, привиделась ему во сне, и от радости не слушал, как тот шептал ему на ухо:

— Ну, ты понимаешь.

— Что?

— Иди уже, иди, ты не слушаешь, что тебе говорят! Уверяю тебя, что ничего от тебя не убежит, не надо так сразу сильно цепляться, ее можно понять, ха-ха-ха! Ну, иди уже, иди, Борех!

С зардевшимся от стыда лицом Борех вошел в спальню. Сорка вышла ему навстречу с поднятой головой. Ее волосы были убраны цветами, она остановилась перед зеркалом, полюбовалась собой и радостно, с нежным взглядом прижалась к Бореху. Тот раскрыл объятия, почувствовал ее округлую, мягкую шею, подобную птичьему крылу.

— Моя прекрасная невеста!

— Знаешь, Борех, ты тоже похорошел!

Он посмотрелся в зеркало, увидел, что ростом с Сорку, не удивился своему неожиданному превращению, как будто иначе и быть не могло, и услышал ее слова:

— Правда, красивая пара?

Она взяла его за руку, словно он был дамой, а она кавалером, и встала напротив, готовая начать вальс.

— Знаешь, Борех, мне бы так подошло быть мужчиной! Думаешь, я была бы слишком толстой?

Сорка натянула шелковое платье под своей правой рукой и велела Бореху пощупать ребра. Он начал трогать ее, но ничего не почувствовал и улыбнулся:

— У тебя их нет!

— Есть! — притворно надула губки Сорка.

Она сбросила шелковое платье на пол и осталась в шелковой сорочке на бретельках, свободно падавшей до колен. Сорка вытянулась, выставив ногу вперед. Все ее тело с головы до ног было изящным, привлекавшим взгляд, подобно закату. Сорка схватила Бореха за руку и провела ею по ребрам.

— Раз, два, три… ну? — Она отпустила руку Бореха. — Я толстая? У меня можно сосчитать ребра, как у мальчика! — Они, молча держась за руки, посмотрели друг другу в глаза, излучавшие радость и счастье.

— Тебе хочется спать?

— Нет.

— И мне нет.

— Смотри, какая прекрасная ночь, давай погуляем, теперь так тихо в лесу.

— Но дверь закрыта!

— А мы вылезем из окна!

— Хорошо!

Борех удивился, насколько он вдруг стал ловким. Он выпрыгнул из окна, обнял Сорку за талию и с легкостью опустил ее на землю.

Они взялись за руки и пошли по мягкому мху, высоко поднимая ноги, будто гордо маршируя. Лес спал, источая тысячи ароматов и погружая в сон все вокруг.

Борех спохватился, что Сорка идет в одной сорочке, и остановился:

— Нас могут увидеть!

— Ну и что?

— Смотри, как ты одета.

— Я сегодня вышла замуж!

Ее ответ успокоил Бореха. Они уселись на скошенном лугу.

— Ты меня любишь?

— Нет. — Борех улегся у ее ног.

— Я твоя принцесса?

— Ты моя невеста!

— А ты станешь раввином?

— Я уже.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что у меня уже есть разрешение.

— И ты будешь ходить в штраймле, точно как старый раввин, который танцевал со мной сегодня? Ой, ты будешь выглядеть отвратительно!

Сорка повернулась, подняла штраймл старого раввина, надела его на Бореха, шагнула назад, оглядела его со всех сторон и громко захохотала.

Борех схватил ее, и они покатились по траве.

— А если на нас нападут, ты убежишь?

— Я? Как тебе пришло это в голову?

— А если противник окажется сильнее?

— Я бы не убежал.

— Кажется, идут.

Они прислушались. Что-то с шелестом упало.

— Это листик. Кому вздумается ходить так поздно ночью?

— Говорю тебе: идут. — Сорка приложила ухо к траве. — Кто-то ходит по лесу.

Из леса показалась тень, пропала между деревьями и появилась вновь. Кто-то крался по лесу.

Сорка прижалась к Бореху и поцеловала его:

— Знаешь, это Владек.

Борех вскочил и, заслонив Сорку, ждал, пока тот приблизится.

— Что тебе нужно?

— Я пришел забрать свою возлюбленную.

— Ты ей не нужен!

— И что с того?

— Спроси у нее! Кстати, ты опоздал, она уже стала моей женой.

— Что?

— Что слышал! И марш отсюда! Уходи!

— А если не уйду?

— Тогда тебя унесут на носилках!

— Это мы еще посмотрим!

— Увидишь!

Владек повернулся, скользнул мимо Бореха и бросился к Сорке. Он обнял ее, словно собираясь увести с собой:

— Не узнаешь меня, Сорка?

Борех погнался за Владеком, но не мог настичь его. Чем быстрее он бежал, тем больше увеличивалось расстояние между ними. Борех увидел, как Сорку увозят прочь, вырвал с корнем дерево и бросил его во Владека. Потом он схватил Сорку на руки и побежал изо всех сил. Поднимаясь бегом на холм, он чувствовал, как Сорка становится все тяжелее и тяжелее, давит на него, словно бесформенная глыба, и тянет его голову к земле. Борех держит ее из последних сил, а глыба сжимает ему каждый нерв, каждый изгиб тела, и он падает, падает с холма вниз, пытаясь ухватиться за мох, за траву, но те скользят у Бореха сквозь пальцы, как просмоленная солома, и он летит, летит вниз, плачет от отчаяния и открывает глаза.

Борех оглядел комнату, сразу не сообразив, где находится, но понемногу пришел в себя. Ноги затекли. Он уселся на сундук, почувствовал пронизывающий холод, вспомнил весь свой сон и как мальчик, которому пригрезилось, что он нашел много денег, просыпается с пустыми руками и изнывает от досады, так и Борех запустил обе руки под шапку и тяжело вздохнул.

Рассвело. Полосы света лежали на окне, на полу, на кровати. Сорка, усталая после короткого сна, потянулась, удивляясь, что ночь закончилась так быстро. Казалось, она только что заснула. Она положила руки за голову, увидела, что Борех сидит, сгорбившись, на сундуке, исполнилась жалости к нему, подозвала его и жестом пригласила сесть на кровать:

— Ты злишься на меня, Борех?

— Я не злюсь, ну…

— Я знаю, я странная! Ты женился на странной девушке! — рассмеялась Сорка.

Борех не ответил, счастливо улыбнулся, словно не веря своим ушам, и его лицо будто говорило: «Все бы еврейские девушки были такими странными».

— Ты устал? — Сорка провела пальцами по его руке.

— Я не устал.

— Может, приляжешь? Ты же не спал всю ночь! Если хочешь, ложись! Смотри, какой ты бледный. Скажи правду, Борех, — Сорка схватила его за голову, пригнула к себе и вгляделась в испуганные глаза, — ты проклинал меня ночью?

— Что ты говоришь? Разве я могу тебя проклинать?

— Ну, не знаю… — произнесла Сорка. — Я на твоем месте, я бы… я бы… Знаешь, ты лучше, чем я! Я чувствую, что начинаю тебя уважать.

— А любить?

Сорка не ответила, обняла Бореха, поцеловала, отпрянула, будто боясь снова обидеть его, и закрыла ему рот рукой.

Пока Борех целовал ее руку, она играла второй рукой с его пейсами и как бы невзначай заметила:

— Мама не должна ни о чем знать…

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю, мама не должна знать о том, что произошло между нами.

— Никто не собирается ей рассказывать!

— Если спросит тебя, молчи!

Из-за двери уже доносились голоса, гости вышли из амбаров, поднялись с топчанов и пришли поприветствовать жениха и невесту. Под окном музыканты заиграли «добрыдень».

Сорка оглянулась с ощущением, что стены, крыша, потолок вдруг стали прозрачными и тысячи глаз уставились на нее со всех сторон. Она натянула на голову простыню и спряталась.

Дверь открылась, и мама Бореха, тетя Гитл, громко поприветствовала: «Доброе утро!» Она расцеловалась с Соркой и уселась на кровать, вроде как рассматривая вышитые узоры на Соркиной ночной сорочке. Она говорила мягко, как мать, и помогла Сорке одеться.

Сорка заметила, как тетя Гитл что-то ищет в кровати, и помрачнела. Увидев, что тетя открывает и закрывает рот, будто желая что-то спросить, Сорка рассердилась и вышла из комнаты.

Тетя Гитл бросила Соркину сорочку, пожала плечами и подошла к сыну, который все это время стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу.

— Что такое, Борех?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, ты знаешь… Ты знаешь, лучше меня… Это грех. Где это слыхано? Даже у гоев, не рядом будь помянуты… Я, не дай Бог, не подозреваю Сорку, своя кровь, я уверена, что она честный ребенок… Между вами что-то произошло? Вы поссорились? Ты должен рассказать маме! Что молчишь? Что-то должно было произойти, иначе… Смотрите, как он стоит, будто воды в рот набрал! С тобой разговаривают!

Вошла Сорка, стала причесываться и по их бледным лицам и по тетиному быстрому уходу поняла, что между матерью и сыном что-то произошло.

— Мама что-то тебе сказала? — Сорка подошла так близко, что Борех почувствовал, как ее волосы скользят по его щекам.

— Она сказала… — Борех покраснел, не зная, как закончить фразу.

— Что она сказала?

— Она сказала, что это грех.

— Что за грех? — улыбнулась Сорка.

— Думаешь, мама неправа? — Борех вдруг посерьезнел.

— Я же тебе сказала, у тебя безумная жена, — засмеялась Сорка. — И скажи тете, что, если она будет слишком вмешиваться, она только все испортит. Я хочу, чтобы ты ей об этом сказал!

— Она же мама! — обиделся Борех.

— Так и оставайся с мамой!

Борех растерялся, словно был виноват, готовый на любые жертвы, лишь бы не поссориться с Соркой. Он стал целовать ей руки:

— Сорка, не сердись. Не обижайся на каждую мелочь.

— Разве ты не понимаешь, что тетя меня сейчас обидела, и неприятно обидела? Ты видел, с каким лицом она вышла? Что она тут высматривала? Чистую ли жену получил Борех?

— Это же еврейский обычай, — попробовал оправдаться Борех.

— Обычай! А я не хочу, чтобы за мной следили! Иди уже и скажи тете, что она меня обидела. Пусть не ходит с таким лицом и не думает, что это ее обидели и одурачили, выдав за ее единственного сына неизвестно кого!

Борех вышел из спальни, как послушный ребенок. Сорка переоделась, сняла украшения, надела длинное платье в пол. Казалось, она собирается в дорогу. Довольная, что всем досадила, Сорка хотела, чтобы с ней считались, и была уверена, что Борех будет молчать. Пусть знают, что не все в их власти. У нее тоже есть свое мнение по поводу себя самой. С необычной прической, сделавшей ее старше, и лицом, словно изменившимся за одну ночь, Сорка вышла к гостям.

Она сразу же заметила, как все помрачнели, приосанилась и расцеловалась с отцом:

— Что такое, папа, почему ты ничего мне не желаешь?

— Доченька, ты меня огорчаешь!

— Я?

Недовольно поглядев на отца, она спросила:

— Что ты имеешь в виду, папа? Прошу тебя…

Тетя Гитл потянула Мордхе за рукав и велела молчать. Она решила, что у молодоженов что-то произошло и нужно подождать. Если бы действительно что-то было не в порядке, Борех бы не утаил от нее. Тетя обняла Сорку:

— Ты, конечно, голодна, пойди перекуси что-нибудь.

После семи благословений гости разъехались. Каждый увозил с собой новость о том, как Сорка обошлась с Борехом. В окрестных городках эта весть произвела такой шум, будто речь шла о важном событии мирового масштаба. Неделями соседи с удовольствием обсуждали эту новость. Легкомысленные особы, сплетничавшие по-польски по субботам во время чтения Торы, неустанно повторяли эту историю и каждый раз так веселились, будто слышали ее впервые. Семейные пары, будучи в хорошем расположении духа, смаковали подробности и каждый раз заключали:

— Дочь богача может позволить себе все, что угодно!

В лесу стало тише обычного. Брайна, как всегда, трудилась не покладая рук и обсуждала с Соркой каждую мелочь, собираясь сделать ее главной по дому и передать хозяйство. Сорке это вскоре надоело, и она попросила оставить ее в покое.

— Хорошо бы было, доченька, — Брайна постоянно затыкала подол платья за пояс, — если бы я жила вечно, но никто не знает, что принесет завтрашний день, а хозяйство без хозяйки, как говорил нам твой дедушка — умный был человек, — что корабль без кормчего. Пора, Сорка, взрослеть и снимать детские туфельки, пора!

Каждый раз после такого разговора Сорка словно спохватывалась, что она действительно уже не девочка, а Брайна стареет день ото дня. У нее во рту остался всего один зуб, а когда Брайна говорит, у нее дрожит подбородок, и сморщенная кожа на лице обвисла. Сорка упрашивала ее:

— Брайна, сделай милость, возьми кого-нибудь еще в дом, сколько можно работать? Ты совсем себя загонишь!

— Что? Передать все добро вертихвостке в шляпке? — Брайна сердито подбоченилась. — Ты думаешь, как раньше было? Девушка, поступая на службу к хозяину, знала: на первом месте — Господь, на втором — хозяин. Тот выдавал ее замуж, и даже после свадьбы она могла жить в доме у хозяина. А теперешние фифы? Управляющий Мойша нанял девушку: она носит шляпу и перчатки, разговаривает с детьми по-польски и жалуется на Марьяну, мол, ее «пан» — глупец, потому что не пристает к ней. Ну зачем мне такая зараза в доме?

Сорка смотрела, как Брайна аж тряслась во время своего рассказа, и думала, что у той никогда не было собственной семьи. Через полгода после свадьбы у нее умер муж, больше она не выходила замуж и с тех пор осталась у них. Любовь, которую женщина испытывает к мужу и детям, Брайна отдала их семье. Она так прикипела душой к дому, что ни на минуту не расставалась со связкой ключей, висевшей на поясе ее передника. Ночью Брайна держала ее у изголовья и с закрытыми глазами могла отыскать все, что только было нужно. Разговаривая, она то и дело проверяла, на месте ли ключи. Во время последнего из семи благословений Брайна в присутствии сватов передала ключи Сорке и принялась показывать, от чего какой ключ. Она говорила о них так подробно, с такой теплотой, как будто речь шла не о железных ключах, а о детях.

Первые пару дней, когда Сорка принималась хозяйничать, Брайна ходила вокруг, словно потерянная, с чувством, что путается у всех под ногами и только мешает. По привычке она постоянно нащупывала ключи, забывалась, разговаривала сама с собой, посылала крестьянку доить корову, распоряжалась загнать кур в курятник, кричала, что полы плохо вымыты. Потом она вдруг вспоминала, что уже не хозяйка, и вздыхала. Во всем, что творилось во дворе, Брайна видела недостатки, жаловалась, что Сорка еще ребенок и все ею понукают, а сама она, мол, вмешиваться не желает, и сердилась, что ее труды пошли прахом. От переживаний Брайна почувствовала слабость, слегла в постель, и никто не знал, что с ней произошло. Когда Сорке надоело носить с собой связку ключей, потому что она никогда не могла найти нужный, она отдала их Брайне обратно, и старуха воспрянула духом.

Мордхе, узнав о выздоровлении Брайны, довольно улыбнулся и рассказал, что, когда Соркина мама лежала больная, а Брайна рвала на себе волосы и билась головой о стену, она все же не забывала кричать Марьяне вслед, каким ключом воспользоваться, приказывала не сыпать зря пшеницу и давать птицам только полсита зерна. Мордхе удивленно заметил:

— И ведь Брайна нежадная, она всегда поделится едой и отдаст бедняку последнее. Не зря же сказано: э-ргейл наасе теве — у каждого человек есть свои странности!

Сорка ко всему относилась равнодушно, ни с кем не искала ссоры и решила, что ее личная жизнь и так испорчена, зачем отравлять жизнь другим. Она выполнила то, что от нее требовалось, и перестала капризничать с Борехом, но стала больше лениться: сидела целыми днями дома и читала. За несколько месяцев Сорка перечитала множество книг и усвоила невероятное количество мыслей. Каждый день она находила что-нибудь новенькое, чувствуя, как ранее не известный ей факт расширяет ее кругозор. Она жила в другом мире.

Отец, муж, дом — все это перестало существовать, их заменило нечто беспорядочное и большое, и в этом хаосе формировался другой человек, непохожий на всех, кого Сорка себе представляла. Раньше Сорка уходила в лес и колдовством вызывала изящного принца с локонами, вот и теперь она постоянно видела перед собой свободного человека, отличавшегося от всех, кого знала. Сорка видела перед собой Кроненберга.

Борех был счастлив. Он не осознавал, что происходит с Соркой, а замечал лишь, что та стала задумчивее и оставила свои детские выходки. Борех чувствовал себя аистом, который увивается вокруг гнезда, выстилает его коноплей, утепляет и наводит уют для самки. Каждый раз, возвращаясь из города, он привозил Сорке украшение, кусок шелка или бархата. Она благодарила за подарки и откладывала их, не меряя. Сорка начала полнеть и читала запоем.

С наступлением первых морозов Сорке наскучило сидеть дома. Она заметила свою полноту и, хоть это и придавало ей дополнительную прелесть, забросила книги, будто они были во всем виноваты, отыскала старую меховую шубку, каракулевую шапку и сказала Бореху:

— Будь так добр, найди мне коньки!

— Завтра крестьяне как раз зальют проруби. — Борех утешился этой мыслью.

— Все, кто умеют, катаются. — Сорка схватила Бореха за руку и подвела к окну. — Смотри!

Насколько хватало глаз, Висла была расчищена. Лед сверкал на солнце зеленым и синим, искрился бриллиантовыми звездочками, сливавшимися в слепящее зеркало. Издали были видны катающиеся люди, качавшиеся, как тени, из стороны в сторону. Сорка оживилась, нашла коньки и рассердилась:

— Ну Борех, ничего-то ты не умеешь! Приятнее кататься с мужем, чем одной!

— Если хочешь, я научусь, — виновато оправдывался Борех.

— Начинается!

Сорка схватила его под руку, вывела из дома и побежала по узкой дорожке, по обеим сторонам которой сверкали сугробы, слепя глаза своей белизной.

Борех помог ей надеть коньки, расстроенный, что не умеет кататься, и попросил:

— Смотри, Сорка, будь осторожна, следи, чтобы не упасть в прорубь.

Сорка не ответила, вскочила, помахала Бореху рукой и стала нарезать круги, балансируя на льду. Борех смотрел ей вслед, счастливый, что она принадлежит ему. Сорка удалялась все дальше и дальше, становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла. Борех подождал немного и, видя, что Сорка не возвращается, отправился вдоль Вислы. Чем дольше он утешал себя, что ничего не случилось, тем больше его охватывал страх. Борех бежал, ощущая, как тысячи мыслей переполняют его голову, и укорял себя, что девушку нельзя было оставлять одну на льду. Он вспомнил о Соркиной матери, бросившейся в воду, и покрылся холодным потом. Борех наткнулся на прорубь, увидел пар над водой, словно она была горячей, опустил туда руку и вздрогнул. Вода обжигала. Если кому попадется на пути прорубь, он точно провалится в нее с головой, и даже следа от него не останется. Внезапно у Бореха сжалось сердце: зачем он отпустил Сорку? Быть может, сейчас она где-нибудь в проруби борется за жизнь, хватается за кромку ломкого льда и снова падает в воду. Он напряг слух, уверенный, что слышит стон, и, заламывая руки, побежал вдоль Вислы, не подозревая, что уже давно оставил Сорку позади.

Сорка стояла у островка в пойме реки и разговаривала с сестрой Владека, вышедшей ей навстречу.

— Вам не страшно кататься одной? — остановила Сорку сестра Владека. — Вокруг проруби лед легко ломается, это опасно!

— А вам не страшно? — взглянула на нее Сорка.

— Я не одна катаюсь. Владек тоже здесь.

— Да? Он дома? Я думала, он в Варшаве.

— Он приехал на Новый год. — Девушка встряхнула ногой, снимая конек, и продолжила: — Он уже окончил учебу и, может быть, поедет в Петербург, хотя отец предпочел бы, чтобы он учился в Германии. Там медицину ценят больше, чем у нас. А Владек не хочет становиться врачом, предпочитает быть юристом.

Сестра оглянулась в поисках брата и показала пальцем:

— Видите, он стоит там с Кроненбергом.

— С кем?

— Вы не слышали о Кроненберге?

— Слышала!

— Да, интересный человек! Я боюсь за него. Говорят, он не верит в Бога, ни во что не верит! Вы знаете, в двадцать лет он сбежал вместе со своей племянницей, ее звали Региной, и жил с ней так, без свадьбы. Говорят, Регина сама убирала дом и работала на фабрике, а ведь такая богатая! Она была красавицей! И так его любила, что забыла отца, мать, всех, лишь бы жить и голодать вместе с ним. А потом, рассказывают, он послал ее стрелять в губернатора, и она пошла. Понимаете, что он за человек? Еще говорят, что теперь она в Сибири. Знали бы вы, из какой богатой семьи она была!

Во время разговора подъехал Владек в тужурке нараспашку и студенческой кепке. Он держался заносчиво, все в нем словно говорило: расступитесь, студент идет! За ним подъехал бритый мужчина лет тридцати, выглядевший как англичанин, и искоса взглянул на Сорку.

Владек элегантно развернулся, опустил кепку до самого льда и, как ни в чем не бывало, поприветствовал Сорку:

— Как поживаете, мадам? — Не дожидаясь ответа, он представил ее своему спутнику: — Знакомьтесь: мадам Кленец — Кроненберг.

Незнакомец слегка дотронулся до Соркиной руки, едва пожав ее, и она еще долго ощущала прикосновение его теплых сухих пальцев. Сорка много слышала о Кроненберге от отца и знала, что он был примерным мальчиком, учился, окончил гимназию, а после студенческой жизни в Варшаве вернулся домой другим человеком. Собрал крестьян и объявил им, что земля, которую они обрабатывают для его отца, принадлежит им, и тому подобные вещи. Сначала все полагали, что это шутка. Он молодой человек, ему неймется. Но вскоре заметили, что он не молится, выказывает недовольство русским царем и выше всех ставит крестьян. Родители так стыдились его, что благодарили Бога, когда каникулы закончились и он уехал обратно. Затем Кроненберг исчез. Какие несчастья вынесли из-за него родители! Полиция разыскивала молодого Кроненберга и регулярно наведывалась в имение. Они уверяли, что тот поднимает восстание против царя, его арестуют и разрежут на кусочки. Публично, то есть на людях, родители вовсе отреклись от сына, но тайно продолжали отправлять ему посыльных с деньгами, чтобы тот уехал за границу. Сын и слышать об этом не хотел, пока его не схватили в российской глубинке. Кроненберга посадили в острог, и никто не знал, где он сгинул. Отец продал пол-имения, и через несколько лет мытарств сына выпустили. Дома все избегали Кроненберга, из страха позволяли ему делать все, что тот захочет, а слуги распустили слух, будто молодой пан убил губернатора.

Часто, когда Сорка оставалась одна и мечтала о свободном человеке, который приедет к ней и увезет ее из леса, ей представлялся молодой Кроненберг. И хотя все считали его сумасшедшим, сожалея, что после смерти отца он пустит по ветру имение и поделит его с крестьянами, и бежали от него, как от чумы, Сорка все же была довольна знакомством.

— Я много наслышан о вас, мадам, — слегка поклонился Кроненберг.

— Что вы могли слышать обо мне? — Сорка встала на носок конька и добавила шутливо: — Слышали, что я ем вовремя, ложусь спать вовремя и живу всю жизнь в лесу?

— Всяко лучше, чем в городе, — улыбнулся Кроненберг.

— Сначала нужно побывать в городе, чтобы сравнить, — ответила Сорка.

— Кажется, я вас где-то видел? — Кроненберг наморщил лоб.

— В доме моего отца, — ответила Сорка. — Но не думаю, что я могу помнить об этом, я была еще ребенком.

Подошел Борех ни жив ни мертв. Он так устал от бега, что не мог говорить и только сопел, как собака. Когда он увидел Сорку, его взгляд смягчился.

— Откуда ты бежишь? — спросила Сорка.

— Я пошел тебя искать.

— Ты думал, что я утонула, да?

Борех, стесняясь, ничего не ответил. Сорка представила его и покраснела:

— Мой муж. — Указывая пальцем, она перечислила имена присутствующих.

— Почему вы не катаетесь? — спросил Кроненберг Бореха.

— Я не умею, — ответил Борех на плохом польском.

Сорка заметила улыбку на лице Владека и произнесла на идише:

— Юноши из синагоги не катаются.

— Если хотите, — обратился Кроненберг к Бореху на идише, — я вас научу.

— Большое спасибо.

Разговор не клеился. Они постояли немного в молчании, и чем дольше оно длилось, тем более неловко становилось всем. Каждый обвинял Бореха в заминке. Его руки и ноги несуразно шевелились, и он лихорадочно соображал, что бы сказать.

— Может, пробежимся? — обратился Кроненберг к Сорке. Эти простые слова разрядили атмосферу.

— Идемте, — протянула руку Сорка.

Взявшись за руки, они пустились, сначала медленно, кружиться влево и вправо, потом быстрее, быстрее, будто коньки перестали касаться льда, они неслись над Вислой, словно две птицы. Владек подхватил сестру и отправился за первой парой. Борех остался один. Его не огорчало, что Сорка уехала с Кроненбергом, он досадовал, что Сорка, словно его и вовсе не было, ни слова не сказала о том, вернется ли домой сама или Бореху стоит ее подождать. Огорчение все росло, и, когда обе парочки скрылись из виду, у Бореха защемило сердце. Сейчас он не думал о том, что Сорка, мужняя жена, совершает грех, катаясь с чужим мужчиной, он только чувствовал, что Сорка не любит его, и удивлялся, почему она с ним живет. Борех решил, что все женщины таковы. Крестьянки, обдирающие в лесу кору с деревьев, строят ему глазки. Они наверняка были бы счастливы, если бы он обратил на них внимание. Бореху претило сравнивать Сорку с девками, и, обиженный и раздосадованный, он поплелся домой. Ему пришло в голову, что Сорка будет его искать, и он остановился. «Пусть ищет, пусть думает, что со мной что-то случилось, — подумал Борех и отправился дальше. — В следующий раз не оставит мужа одного».

Тем временем Сорка с Кроненбергом неслись по льду, объезжая проруби. Она чувствовала его руки и дыхание. Ей стало жарко. Кроненберг говорил без умолку, вспоминал, как в детстве поцеловал Сорку в лобик, и представлял все в таком черном цвете, что у Сорки не раз наворачивались слезы на глаза. Он говорил, что человек в России не имеет ценности, он раб, все рабы, которым запрещено думать. Его отец ездил к губернатору в Плоцк просить об освобождении сына, и губернатор ударил седого Кроненберга по лицу. Окровавленный, тот целовал губернатору руки без тени обиды, будто иначе и быть не могло. Тысячи людей умирают ежедневно от голода, и они довольны этим. В чем ценность ваших идеалов? Люди, за которых вы отдали жизнь, будут радоваться вашему наказанию, кричать и требовать, чтобы с вас содрали кожу. Вы хотите пожертвовать жизнью ради зверей, которые точат зубы, чтобы разорвать вас на части.

Так говорил Кроненберг, и Сорке казалось, что об этом она теперь слышит не от него, а читает в книге, в старой, знакомой книге, которую Сорка уже однажды брала в руки. И хотя Кроненберг говорил с желчью и разочарованием, Сорка чувствовала, что готова идти с ним куда угодно.

Когда они подъехали к дому Владека, было уже темно. Владек с сестрой настояли, чтобы Сорка с Кроненбергом зашли к ним и немного перекусили. Сорка отказывалась, вспомнив, что оставила Бореха одного. Ей стало тоскливо. Кроненберг настаивал, и Сорке не удалось отвертеться. Она вошла в дом, но договорилась с Владеком, чтобы после чая сразу же запрягли лошадей в сани и отправили ее домой.

— Конечно, конечно, — заверил ее Владек, — хоть среди ночи.

Сестра Владека принесла в маленькую комнату чай с пирогом. Все с удовольствием принялись за еду. Тишину нарушила хозяйка:

— Я бы с Кроненбергом не поехала!

— Почему? — спросила Сорка.

— У него лошади ног под собой не чуют. Бричка не едет, а летит, а если лошади ее перевернут, то это верная смерть.

— Интересно. — Сорка глотнула чаю и встала.

— Я однажды ездила с ним. — Хозяйка погрозила Кроненбергу пальцем. — Навсегда это запомню!

— Если хотите, пани Кленец, — равнодушно отозвался Кроненберг, — я вас отвезу.

— При условии, что быстро не поедем!

— Нам пора. — Кроненберг встал и обратился к Владеку: — Я возьму ваших гнедых.

Владек скривился, недовольный тем, что Кроненберг лишает его удовольствия отвезти Сорку домой, и нехотя ответил:

— Боюсь, ты их загонишь!

— Вели запрягать моих. — Кроненберг помог Сорке одеться.

— Возьми гнедых, если хочешь. — Владек почувствовал себя виноватым.

— Вели запрягать моих, — повторил Кроненберг. По его голосу было трудно понять, злится он или нет.

Они попрощались. Кроненберг накрыл Сорке ноги меховой полостью, сел рядом и свистнул лошадям. Лошади потянули сани. Не успела Сорка оглянуться, как они уже выехали на дорогу и понеслись по еще не укатанному снегу. Ехали молча. Сорка заметила, как Кроненберг приосанился. В голубых глазах появился холодный стальной блеск. Он выпрямился и теперь казался стройнее и выше. Подобно голодному волку, он вытягивал голову, свистел и хлестал лошадей изо всех сил. Ухоженные, ладные лошади старательно выбрасывали из-под копыт облака колкого снега, стремясь пуститься тихой рысью. Кроненберг неустанно свистел и цокал языком, а лошади, словно понимая его, мчались вперед, желая выпрыгнуть из собственной шкуры. Сани летели, не касаясь снега.

Стемнело. Тут и там показались звезды и вскоре заполнили все глубокое небо над их головами. У Сорки поплыли круги перед глазами. Она больше не чувствовала езды, не видела ни лошадей, ни снега. Душа опустела, в висках стучала кровь. Ей казалось, что она взлетает в гору, выше и выше, вот она достигла вершины и стала падать, быстро, еще быстрее. Сорка хватается за теплые руки, визжит, просит придержать лошадей и чувствует только, как голова погружается в снег. Вдруг она обо что-то ударяется, словно при падении, в голове гудит. Сорка открывает глаза, видит рядом Кроненберга, оглядывается, понимая, что еще сидит на санях, и спрашивает:

— Что случилось? Что?

— Мы уже дома.

— Уже?

— Уже! — Кроненберг взял ее за руку и помог сойти с саней. — Вам понравилась такая езда? Не все интересное хорошо!

Сорка остановилась в смятении, и, прежде чем она успела что-то сказать, Кроненберг попрощался, велев ей сразу идти домой, чтобы не простудиться. Он сел в сани и со свистом пропал в ночи.

Все произошло так молниеносно, что показалось Сорке сном. Вот она вновь стоит у своего дома, как вчера, как позавчера, словно ничего не случилось. И почему он ничего не сказал? Усталая от поездки, она вошла в дом. Борех встретил ее:

— Долго бы мне пришлось тебя ждать!

— А ты и не ждал!

— Был бы дураком, если б ждал!

Сорка не ответила и прошла в спальню. Она долго стояла у окна, прислушиваясь к свисту ветра между деревьями и думая, что он теперь мчится один по снегу. Лошади скрываются из виду, свист вытягивается красной нитью, а в ушах звучит: у-у, а-а!

Поздно ночью пришел Борех, упрашивал ее, плакал. Сорка отталкивала его, звук мужниного голоса был ей невыносим. Тот не отступал, целовал ее, а ветер со стоном засыпал окно хлопьями снега, нагонял холод. Сорка перестала сопротивляться, закрыла глаза и почувствовала, что догорает, как свеча.

В ту ночь она больше не спала, лежала, раздирая наволочку и покрывало и чувствуя, что теперь произойдет что-то против ее воли — насилие, которое сделает ее несчастной на всю жизнь.

Упрямая мысль крутилась в Соркиной голове, как белка в колесе, не оставляла ее. Чем настойчивее Сорка пыталась ее постичь, тем ловчее она изворачивалась, растекалась и постоянно возвращалась к одному и тому же: Сорка беременна.

Она была убеждена, что ребенку, рожденному против воли матери, случайно, суждено стать идиотом и чудовищем. Сорка затягивалась в корсет с металлическими ребрами, принимала горячие ванны с горчицей, носила тяжести, каталась по снегу — ничего не помогало.

Заплаканная, она лежала в постели, и каждый раз, когда подступали слезы, у нее возникало чувство, что ребенок родится безглазым. Наплакавшись вдосталь и лишившись сил, Сорка чувствовала облегчение и начинала сомневаться в своей беременности, думая, что сама себе это внушила. Если бы она была беременна, то наверняка бы захворала и ощущала бы внутри шевеление и толчки. А тут ничего подобного. А может быть, она вынашивает неподвижное чудовище? Она же слышала, кого родила жена рыбака… Похолодало. Сорка, желая отогнать эти мысли, глубже зарылась в подушки.

Сорка сосредоточилась на себе, забыв о существовании мира, соседей, домашних, интересовавшихся ею и непрестанно напоминавших, что она, Сорка, присутствует в их жизни. Бореха она больше к себе не подпускала: не могла его видеть, не выносила его голос, походку и не понимала, что ему от нее нужно. Она решила разойтись с ним. Что бы он ни делал и ни обещал, раздражало Сорку: как можно забыть о его глупости и неуклюжести? Если это правда, то Сорка не выйдет из комнаты и никому не покажется на глаза, даже Брайне! Ну как же она предстанет перед Брайной с животом? Нет более отвратительного существа, чем беременная женщина! Сутулые плечи, толстые ноги, словно колодки, как лапы у беременной кошки, опухшее лицо, огромные дрожащие ноздри… Сорка взглянула в зеркало над кроватью, скорчила гримасу, повела носом и, не увидев никаких перемен, опустилась на кровать. Она заперла дверь, сняла одежду и встала голая перед зеркалом. Беременная кошка, гревшаяся, лежа у разгоревшейся печи, потянулась и принялась тереться нагретой шкуркой о Соркину голую ногу. Сорка подняла руки, собрала в тяжелый узел волосы, небрежно лежавшие на плечах, и увидела в зеркале, какая изящная линия идет от ее шеи к ключицам. С каждым изгибом тела, с каждым поворотом линия принимала разные формы, сохраняя четкие очертания. Сорке стало легче, но ненадолго. Глубоко в душе таилось волнение, что-то подсказывало ей, что женщины на последних месяцах становятся такими толстыми, что линии исчезают, размываются и заплывают жиром.

Сорка нагнулась, погладила кошку по глупой голове и широкой спине. Кошка завиляла хвостом, приподняла лапу, мурлыкая от наслаждения, и растянулась у горящей печи. Потом легла на спину, раскинула лапы и на вытянутом животе обозначились головки и лапки. Они выпирали и снова пропадали. От удовольствия кошка раздвинула лапы пошире, зажмурила глаза и заурчала, придвинув живот поближе к печному жару.

Сорка долго стояла рядом с кошкой, глядя на ее зажмуренные, подрагивавшие глаза. Ее охватило чувство жалости, которое укрепило ее в желании не заводить ребенка.

Заметив, что Сорка избегает общения с домочадцами, Брайна пребывала в растерянности. Она догадалась, в чем дело, но была так стеснительна, что в свои семьдесят с лишним лет смущалась завести разговор с Соркой. Несколько раз в день Брайна заходила к Сорке, ничего не говоря, садилась на кровать, вроде как спросить, не хочет ли та что-нибудь поесть. Собравшись с духом, она положила руку Сорке на голову:

— Что такое, Сорка, ты сама не своя? Может, послать за доктором?

— Мне не нужен доктор! — нервно бросила Сорка.

— А может, даже послать за старой Миноцкой? Она разбирается в женских делах не хуже доктора!

Сорка покраснела, сообразив, что Брайна догадалась о ее беременности, иначе бы не предлагала посылать за старой повитухой, принимающей роды в деревнях, и неожиданно спросила:

— Отец тоже знает?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — Сорка не знала, как себя вести, боясь, что выдаст себя, если Брайна еще ничего не поняла, и покраснела, — зачем ты решила послать за Миноцкой?

— Я вижу, как ты бледнеешь день ото дня. Вот я и подумала: молодая девушка, не знаю… — Брайна потупила взгляд. — Чем плохо, если она придет?

— Думаешь, я забеременела? — выпалила Сорка.

— Это, не дай Бог, не преступление, — осмелела старуха. — Нечего стыдиться, лучшие раввины благословили твое венчание, дай-то Бог всем еврейским девушкам!

— Не хочу, — скривилась Сорка, как капризный ребенок, которого заставляют принять лекарство.

— Чего ты не хочешь, глупенькая? — погладила ее по голове Брайна.

— Не хочу носить ребенка!

— Ха-ха-ха! — засмеялась Брайна. — Так ты беременна?

— Не знаю!

— Нечего смеяться. — Брайна вытерла глаза. — Другие тратят состояние, чтобы завести ребенка, лечатся, ездят к ребе, а здесь Господь дает ребенка через год, а для тебя это несчастье? Ой, Сорка, Сорка, прости, ты все такая же дикая козочка, как раньше! Я уже не знала, что и думать! Ты ведь молодая девушка и должна благодарить Всевышнего за его милость. А ты молчишь! В добрый час, слышишь, Сорка, я пойду к отцу, пусть порадуется!

— Не ходи! — вскочила Сорка.

— Почему не ходить?

— Если пойдешь… — Сорка не закончила.

— Что будет?

— У меня не будет ребенка! — Она снова вытянулась на кровати.

— Что? — Брайна подошла к ней. — Ты не хочешь ребенка? Так не надо было выходить замуж! Опять капризы! Как человек может не хотеть ребенка? Я сужу со своей колокольни, как все старые люди, ты не принимаешь их в расчет, тогда посмотри на твоих молодых: разве не у всех есть дети? Даже у цариц они есть! Слышала? Это мне не приснилось! Хочешь быть умнее всех, не надо было выходить замуж!

— Вы выдали меня замуж!

— Доченька, тебя никто не вынуждал! Смотри-ка, ты хотела быть умнее всех и понесла, так уж устроен мир. Женщины созданы, чтобы рожать детей, а то бы миру пришел конец! Ты все время читаешь свои польские книжки, а если бы заглянула в еврейскую, может, и не говорила бы таких вещей. Зачем, ты полагаешь, Бог создал Хаву? Ведь Адам мог бы жить один. Святая Тора говорит, что человеку одному тяжело, ему нужен помощник, нужно рожать детей, а иначе мир не смог бы существовать… Что ты смеешься? Ты теперь умнее святой Торы? Коли так… — Старуха пожала плечами. — Ой, Сорка, Сорка, не греши…

После беседы с Брайной Сорка поняла, что домашние узнали о ее беременности. Теперь они общались с ней мягче, куда бы она ни пришла, подавали стул и скамейку для ног, не позволяли громко разговаривать и поднимать тяжести. У Сорки было чувство, что ее скоро поместят в буфет вместе с серебряной посудой, чтобы любоваться на нее, не дотрагиваясь. Даже Борех, постоянно обиженный и сердившийся на весь свет, теперь смягчился, понимая свою вину, и верил, что, когда у Сорки появится ребенок, все глупости выветрятся из ее головы и она переменится.

На рассвете он приносил ей в кровать сладкое молоко с коньяком, ходил на цыпочках, чтобы не разбудить, и стал прилежнее работать в лесу. Борех чувствовал, что взрослеет и с рождением ребенка станет настоящим главой семьи. Вечером он часто спрашивал:

— Ты спишь, Сорка?

— Что такое?

— Ты все сердишься?

— Я буду вечно сердиться.

— В чем я виноват?

— В том, что я тебя не люблю.

— Скажи, что мне сделать, чтобы ты меня полюбила?

— Не знаю…

— Вот увидишь, Сорка, дорогая, ты изменишься… Пора повзрослеть и снять детские туфельки, ты же скоро станешь матерью…

— Больше об этом не заикайся!

— Хорошо, больше не буду, только не злись!

— Я не стану матерью!

— А кем тогда ты будешь? — Он притворно улыбнулся.

Сорка не ответила, отвернулась и притворилась, что спит. Борех сидел на кровати, чувствуя себя самым несчастным человеком на земле и дрожа от холода. В тишине комнаты было слышно, как у него зуб на зуб не попадает.

— Почему ты не идешь спать? — вдруг обернулась Сорка.

— Я просижу так всю ночь.

— Ты же простудишься!

— Хочу заболеть воспалением легких.

— Я прошу тебя, Борех, иди спать…

— Не пойду!

— Почему?

— Потому…

— Иди, Борех. — Она погладила его руку.

— Тогда пусти меня…

Сорка не ответила, отодвинулась к стене, будто освобождая ему место, поворочалась под пуховым одеялом и заснула.

Так шел месяц за месяцем. Сорка постепенно привыкла к мысли о своей беременности, а когда впервые почувствовала, как что-то живое шевелится у нее под сердцем, ей стало так тепло, что она стала с нетерпением ждать новых шевелений, не понимая, почему раньше так противилась этому. Каждый раз, когда ребенок двигался, у нее возникало ощущение, будто она на мгновение поймала живую рыбку. Рыбка дернулась, выскользнула и исчезла. Сорка скучала без этого трепета. Словно влюбленная, которая часами сидит у окна, дожидаясь появления возлюбленного, Сорка прислушивалась к шевелениям чужой души, которую представляла себе не иначе, как похожей на рыбку. Движения теплом разливались по ее телу. Сорка мечтала о мальчике с черными волосами, и в первый раз за долгое время ей вспомнился Кроненберг. Если бы не он, всего этого не случилось бы с Соркой. Он затеял с ней игру без слов, вскружил ей голову изящными манерами, а когда Сорка уже была готова идти за ним куда угодно, вернул обратно мужу, не сказав ни слова, будто они были вовсе и не знакомы. От досады и назло Кроненбергу Сорка потеряла голову. Ее охватило желание увидеться с Кроненбергом. Она не будет стыдиться своей беременности, посмотрит ему прямо в глаза и заявит, что он во всем виноват. Сорка послала за Вацеком.

— У нас есть седло?

— Какое?

— Дамское.

— Нет, дорогая пани.

— Тогда поезжай к молодому Кроненбергу и скажи ему, что я попросила одолжить мне седло.

— Сейчас?

— Да. Погоди! — Сорка принялась искать чернила и перо. — Я дам тебе записку.

Сорка начала писать, порвала больше десятка листов бумаги и раздраженно сказала крестьянину:

— Поезжай так!

Когда крестьянин вышел из дома, Сорка пожалела о своем поступке. Она обернулась, вроде как желая остановить его, несколько раз подбегала к окну, выходившему в сад, хотя знала, что из него не увидит Вацека, и продолжала метаться по дому, пока сани не выехали со двора. Сорка так жалела о задуманном, что ей стало жарко. Ведь она уже не девочка, зачем ей дамское седло? Она не поедет верхом. Сама не понимая, зачем это делает, Сорка неохотно отправилась переодеваться. Первый раз за время беременности она решила переодеться: натянула на себя мягкий корсет, надела длинное платье до пят и, глядя на себя в зеркало, удивилась, как молодо выглядит. Никому и в голову не придет, что она беременна.

— Что ты так нарядилась? — остановилась Брайна, проходя мимо.

— Разве я не выгляжу как девочка? — кокетничала Сорка, довольная тем, что нарядилась для Кроненберга.

— Сними уже корсет, — не отставала Брайна. — Ты что, хочешь умереть? Смотри, как утянулась!

Брайна распустила шнурки корсета и стащила его с Сорки. Держа корсет двумя пальцами, она с отвращением покачала головой:

— Придумавший эту душегубку вечно будет гореть в геенне!

Сорка переоделась в черное шелковое платье со свободными широкими рукавами, как у японки, и сама удивилась, для кого она наряжается. Сердце подсказывало ей, что уже сегодня она увидится с Кроненбергом.

Через час подъехали сани и со стуком остановились у веранды. Сорка замерла, не дыша и не двигаясь с места. Она была уверена, что Кроненберг уже здесь, и прикусила губу, пытаясь справиться с волнением. С невозмутимым видом Сорка вышла ему навстречу, как ни в чем не бывало.

— Я знала, что вы приедете. — Сорка подала ему руку.

— Если я сам не знал, то откуда это стало известно вам? — Кроненберг склонился к руке и слегка поцеловал ее.

— Вот видите! — чуть улыбнулась Сорка, кокетливо повернулась и посерьезнела. — Вы привезли седло?

— Вы ездите верхом?

— Езжу.

— Я привез дамское седло, но дороги разбиты, и я бы не советовал вам садиться на лошадь.

Сорка перехватила его взгляд на ее живот и решила, что Кроненберг уговаривает ее отказаться от езды верхом, поскольку наверняка знает, что она уже на последних месяцах беременности. Сорка зарделась до корней волос, но упрямо не отводила глаз, будто говоря: «Ну раз вы знаете, то что с того?» Понимая, что выглядит глупо и лучше смолчать, Сорка все же спросила:

— А по плохим дорогам нельзя ездить?

— Лошади то и дело падают.

— Ну и что?

Кроненберг улыбнулся, ему явно нравилось Соркино детское упрямство. Он предложил:

— Если хотите, я лучше прокачу вас на санях.

— Куда же мы поедем? — встрепенулась Сорка.

— Я еду в гости к другу, он опасно болен.

— Как же я к нему поеду?

— Если я вас приглашаю… — махнул рукой Кроненберг, не закончив фразу, словно спешил. — Оденьтесь потеплее, и поедемте.

— Нет, я не поеду.

— Давайте проедемся просто так.

— Хорошо.

Сев в сани, Сорка попросила:

— Только не очень быстро.

— Днем я никогда быстро не езжу, — ответил он тихо и натянул поводья.

На тракте лошади заржали, затряслись, а сани закачались из стороны в сторону, иногда попадая в колею.

— Ваш друг действительно серьезно болен?

— Чахоткой. Годами скитался по Сибири, голодал, заболел в тюрьме и теперь после освобождения…

— У кого он живет? — перебила его Сорка.

— У друга. Это целая история. — Кроненберг повернул лошадей к лесу. — Он вернулся из Сибири с женой, отличной девушкой, еврейкой…

— А он?

— Он поляк. Видели бы вы его до ссылки в Сибирь! Само добродушие! А теперь лежит на смертном одре и думает только об одном — о польском народе. Он верит, что польский народ жертвует собой, подобно Иисусу, за грехи всех трех народов. Утверждает, что поляки, евреи и французы — три нации, на долю которых выпали самые большие страдания — обеспечат приход мессии. Он стал последователем Товяньского[38], убедившего немало людей в своих мессианских пророчествах, и было в чем убеждать. Мой друг неустанно следовал за Товяньским еще при его жизни.

— За кем?

— За Товяньским. Своим мессианством он оказал влияние на всю польскую интеллигенцию первой половины девятнадцатого века. Мицкевич, Крашиньский и отчасти Словацкий обожествляли его, прислушивались к каждому его слову, слепо следовали ему, как благоверный еврей Торе. Возможно, это был последний пророк нашего времени.

— Почему люди с возрастом становятся верующими? — вдруг спросила Сорка. — Из страха смерти?

— Не думаю, чтобы мой друг боялся смерти, — улыбнулся Кроненберг. — Нельзя так сказать о человеке, не раз смотревшем смерти в лицо. Я знаю, что он долго был революционером, застрелил несколько человек. По-человечески можно понять, что он в конце концов пожалел об этом, разочаровался в близких людях и принес покаяние. Почти все самые выдающиеся лидеры той революции, если не были убиты, покаялись. Только демагоги или дураки способны всю жизнь верить, что спасение придет от рук пролетариата. Хотите другой пример? Возьмите вашего отца, — сверкнул глазами Кроненберг. Его рот, полный острых зубов, напомнил орлиный клюв.

Он замолчал, прикрикнул на лошадей, раскрыл рот, будто о чем-то вспомнив, и обернулся к Сорке:

— Я вам сейчас кое-что расскажу, и вы поймете, что за человек мой друг. Когда тот вернулся из Сибири сломленным и больным, Рутковский, тоже бывший революционер, пригласил его с женой в гости. К тому времени они прожили вместе несколько недель. Мой друг заметил, что между его молодой женой и Рутковским что-то происходит. Что бы сделал другой на его месте? Устроил скандал, уехал с женой, если бы смог, поколотил бы Рутковского, как это обычно бывает. Мой друг подождал немного, пока за столом остались только близкие знакомые, подвел жену к Рутковскому и сердечно попросил, целуя им руки, чтобы они не чувствовали неловкость в его присутствии. Он говорил, что они останутся друзьями, что он не будет стоять у них на пути, а, наоборот, будет счастлив доставить удовольствие своим близким. Он сделал это так по-детски, так трогательно, что у сидевших за столом навернулись слезы на глаза. Не знаю, что творилось у него на душе, я бы не был способен на такое, но с того вечера он относится к бывшей жене и к Рутковскому как к брату и сестре и свободно чувствует себя в их присутствии. Целыми днями он читал Библию, пророчества Товяньского и выдержки из поэмы Мицкевича «Дзяды».

Сорка была тронута, понимая, каким надо быть сильным, чтобы решиться на такой поступок. А почему должно быть иначе? Он болен, сломлен жизнью, а жена молода. В идеалах, к которым они вместе стремились, уже давно наступило разочарование. А Рутковский наверняка молод, и, если они любят друг друга, почему нужно им мешать? Однако ей было трудно себе представить, что речь идет о еврейской девушке.

Они замолчали и придвинулись поближе друг к другу. Сани быстро неслись, и чем дальше они заезжали в лес, тем темнее становилось вокруг. Зловещее карканье ворон, сидевших, задрав клювы, на голых заснеженных деревьях, разносилось по лесу.

Сорка почувствовала на себе взгляд Кроненберга и услышала его слова:

— Вы ждали меня?

— Нет.

— Не хотите признаваться.

— Как вам такое пришло в голову?

— Сам не знаю. Но я уверен…

— В чем?

— Что… Вороны — это проклятые души.

— Скажите, в чем? — капризно сказала Сорка и взяла его за руку.

Он не ответил, приложил руку к губам и долго целовал ее.

Сорка не отняла руки.

Кроненберг повернул назад. Почти всю дорогу до дома они молчали, и молчание еще больше сближало Сорку с Кроненбергом, она чувствовала, как тысячи невидимых нитей привязывают ее к нему. Кроненберг подвез Сорку к дому, помог вылезти из саней и поклонился:

— Теперь поеду навещу своего друга.

— Передавайте ему привет.

— Если вы не возражаете, я приеду еще сегодня вечером.

— Приезжайте.

— До встречи.

Борех ничего не мог поделать. Почти каждый вечер, приходя домой из леса, он заставал у них Кроненберга. Первый раз, когда Борех вошел к Сорке и увидел его с непокрытой головой, он так растерялся, что начал заикаться, хотел выйти из комнаты и от большого смятения снял шапку.

— Ты знаком с господином Кроненбергом? — пришла на выручку ему Сорка.

— Конечно, мы знакомы. — Борех подошел и пожал Кроненбергу руку.

Борех приободрился, по-хозяйски подвинул стул, присел ненадолго, снова встал и, глядя на Сорку, спросил:

— Может, выпьем чаю?

— Хорошо. — Сорка закуталась в турецкую шаль. — Будь так добр, вели подать.

Борех вскочил, как слуга, старающийся угодить хозяйке, и, ничего больше не спрашивая, быстрым шагом вышел из комнаты.

Сорка заметила, что Кроненберг ищет ее взгляда, и нарочно отвела глаза, теребя бахрому шали. Потом вдруг подняла глаза, встретилась взглядом с Кроненбергом, оба замерли на мгновение, потупились и поняли нелепость ситуации.

Борех принес чай с вареньем, уселся поудобнее и кашлянул.

— До ольшаника не дойти!

— Что вы имеете в виду?

— Так скользко — на ногах не устоишь.

— Ничего, через неделю-другую погода переменится.

— Вы все-таки собираетесь продавать участок леса за кладбищем? — Борех старался поддержать разговор.

— Я не знаю.

— Ваш лесник мне только что рассказал.

— Может быть.

Беседа не складывалась, Борех умолк, досадуя, что не умеет общаться с людьми. Он хотел что-то сказать, но чем дольше затягивалось молчание, тем труднее было начать. Борех выпил чай и стал глядеть на Сорку и Кроненберга, постукивая ложечкой по пустому стакану. Он чувствовал себя лишним, но решил не уходить, ведь он здесь хозяин, и если гость к нему пожаловал, будь он даже сам царь, пусть не сидит надувшись. Борех встал:

— Извините меня, господин Кроненберг, мне очень жаль вас покидать, чувствуйте себя как дома. — Борех обратился к жене: — Гостей надо угощать, а не сидеть за пустым столом. Что скажете, господин Кроненберг?

— Ничего страшного…

— Доброй ночи!

— Доброй ночи.

Когда он вышел, Сорке и Кроненбергу еще долго казалось, что он стоит за дверью и прислушивается к тому, что происходит в комнате. Они молчали, пару раз переглянулись с улыбкой и продолжали сидеть молча. Через некоторое время Кроненберг поднялся.

— Вы уже уходите?

— Пора.

— Почему вы так спешите?

— Сам не знаю.

— Посидите еще.

— Нет, пойду. Я человек настроения. — Он подошел к Сорке и подал ей руку. — Доброй ночи.

Она ответила легким кивком, посмотрела, как он уходит, и долгое время не отводила глаз от проема двери, будто в нем остался его силуэт. Отъезд Кроненберга нагнал на Сорку тоску, она расстроилась, что не попросила его приехать снова, и чувствовала, как дрожит всем телом. Внезапно ей стало так тесно и душно, будто в комнате нечем было дышать. Все вокруг давило и угнетало, хотелось кричать. Борех открыл дверь, просунул голову и, увидев состояние Сорки, приблизился к ней:

— Что такое? Тебе плохо?

Сорка не ответила, откинула голову на спинку стула и расплакалась.

Борех поцеловал ей волосы, упал в ноги и стал умолять:

— Сорка, я тебя заклинаю, скажи, что с тобой? Сорка, тебя кто-то обидел?

— Оставь меня.

— Тогда скажи мне, почему ты плачешь?

— Я тебе не скажу.

— Ты мне скажешь!

Она не ответила и заплакала еще громче. Борех не знал, что делать, и стоял, беспомощно ломая руки:

— Сорка, Сорка… Что тебе от меня нужно? Скажи, я все сделаю, только не плачь!

— Разведись со мной.

— Ты шутишь? — Борех вытаращил глаза.

— Нет, я серьезно. — Она подняла голову.

— Зачем разводиться, если я тебя люблю?

— Но я-то тебя не люблю!

— Ты полюбишь меня.

— Никогда!

— Так кого же ты любишь?

— Никого.

— Ты любишь его?

Сорка поняла, что Борех имеет в виду Кроненберга, хотела ответить «да» и взяла его за руку:

— Клянусь тебе, что никого не люблю!

Прикосновение ее пальцев смягчило Бореха. Он присел рядом с ней:

— Теперь, когда ты будешь матерью…

— Теперь!

— У тебя нет ко мне никакой жалости?

Сорка не ответила, положила голову Бореху на плечо, они обнялись и заплакали.

С того вечера они словно избегали друг друга и почти не разговаривали. Встречая Кроненберга, Борех так радовался, что тот всегда терялся, чувствовал себя виноватым и не мог и слова вымолвить в его присутствии. Борех каждый раз из вежливости сидел с Кроненбергом несколько минут и всегда заводил одну и ту же беседу:

— Вы все еще не начали вырубать лес?

— Не начали, говорите? — Кроненбергу очень надоел этот разговор, ему часто казалось, что этот хасидский юноша не так уж и глуп и насмехается над ним, нарочно выводит его из себя, беседуя о деле.

— А разве начали?

— Я не знаю.

— Вы совсем не интересуетесь своим собственным делом?

— Я почти не вмешиваюсь.

— Любопытно, любопытно, — заканчивал он каждый раз и, не извиняясь, удалялся, как тень.

Этой беседы было достаточно, чтобы испортить Кроненбергу и Сорке весь вечер.

— Что случилось, пане Кроненберг? Чем вы так расстроены? — радостно встретила его Сорка. — Снимайте шубу!

— Я спешу.

— Что такое?

— Моему другу очень плохо.

— Я вас не задержу.

— Может, поедете со мной?

— Не знаю…

— Поехали.

— Хорошо.

Когда они въехали во двор, то увидели, как крестьяне, сбившись в кучки, стоят, понурив головы, и перешептываются. Сорке стало холодно, появился страх, что они опоздали.

Рутковский с непокрытой головой, в черном фраке вышел им навстречу с печальным видом. Он забрал их одежду и шепнул Кроненбергу, что все кончено. Кроненберг забыл представить Сорку и не заметил сидящих в комнатах молодых людей, одетых в черное. Им наскучили долгое ожидание и серьезные разговоры о смерти, начались шутки, обсуждение сплетен. Один указал на пробегавшего мимо взволнованного Рутковского:

— Из-за него он умер!

— Ты и вправду так думаешь?

— Он увел у него жену.

— Я бы ее тоже увел!

— Она такая красавица?

— Ты видел когда-нибудь, чтобы поляк влюбился в мерзкую жидовку?

— Ну, закройте рты, закройте! — отозвался молодой священник, выходя им навстречу. — Даже в присутствии смерти не могут удержаться от сплетен!

— Кто это? — Кто-то указал на Сорку.

— Непохожа на польку.

— Может, ее сестра.

— Может быть, сходство есть.

— Но эта красивее!

— Моложе!

— Знаете, в жены нужно брать польку, а любовницей любого приличного человека должна быть жидовка!

— Браво, Ян!

— Тсс! Ксендз идет!

Все опустились на колени, и священник, старый и толстый, в белом сюртуке поверх черного одеяния, с большим крестом в руке, прошел мимо.

— Неверующие становятся перед смертью праведнее всех остальных!

— Жизнь — глупая штука!

— Что ты имеешь в виду?

— Вот прожил человек сорок лет, смущал народ, убивал врагов, попадавшихся на его пути, хотел усовершенствовать этот мир, и что теперь?

— Стах уже философствует?

Вдруг разговоры стихли. Из открытых дверей, за которыми лежал покойник в гробу, послышался бас. Запах ладана из серебряного кадила наполнил комнату. Все отпрянули, умолкли, будто парализованные страхом смерти.

Сорка стояла в проеме двери. Она посмотрела на коленопреклоненного Рутковского, на еще молодую даму в черном, ломавшую руки у изголовья гроба, и поняла, что это его бывшая жена. Внезапно Сорке стало неуютно, появилось ощущение, что она в польском костеле во время службы. Все вокруг стояли на коленях, кроме дамы в черном и Кроненберга. Сорка сердилась на себя, отгоняя навязчивую мысль о том, что Кроненберг и эта дама могли бы составить пару. Оба одинакового роста, брюнеты с карими глазами цвета прозрачного баварского пива. Она встретилась взглядом с дамой, смутилась, будто та прочитала Соркины мысли и сердилась на то, что Сорка не преклоняет колено, дабы оказать ее бывшему мужу последний почет. Ладан, пение священника, дама в черном — все это произвело на Сорку такое впечатление, что сразу по окончании пения она подошла к Кроненбергу и попросила отвезти ее домой, поскольку плохо себя чувствует.

Рутковский настаивал, чтобы они остались. Кроненберг пообещал, что вернется, как только отвезет даму домой, и вышел вместе с Соркой.

Сев в сани, Сорка выдохнула. Она удивлялась, почему могильный дух всегда сопровождает покойника, и вспомнила о своей матери.

Она облокотилась и понурила голову:

— Как все глупо.

— Что, жизнь?

— Все!

— Если бы люди знали, как жить, не было бы большей радости, чем смерть. Еще один день. Есть ли что-либо приятнее для усталого человека, чем мягкая кровать? Огорчает то, что мы постоянно портимся, не созреваем, ведь земля притягивает к себе только спелые плоды. Вы еще так юны, совсем ребенок, а сколько переживаний уже выпало на вашу долю! Выпало против вашей воли…

— Замолчите! — перебила Сорка.

— У меня и в мыслях не было вас обидеть.

Сорка не ответила, глотая слезы. Она хотела сказать, что он не имеет никакого права так говорить, что он для нее чужой. Разве он не видит, что она полностью в его власти, не спит по ночам, ждет его приезда, а он?.. От него она не ожидала таких слов. Ему известно, что она ждет его каждый вечер с замиранием сердца, ждет, когда он скажет, что любит ее, когда увезет в свои леса. Что он молчит? Просиживает долгими зимними вечерами и разговаривает обо всем, кроме их отношений. И как бы Сорке ни хотелось затронуть эту тему, упрямство и природная гордость всегда удерживали ее. Ее внутренний голос постоянно подсказывал, что Кроненберг заберет ее из дома и сбежит вместе с ней.

Теперь Сорке казалось, что она ошиблась и сама убедила себя в этом, а Кроненберг равнодушен к ней. Ей было невыносимо слышать, как он свистит лошадям, даже не удосуживаясь взглянуть на нее. У Сорки сжалось сердце. Она вспомнила об умершем, о том, что скоро станет матерью и, может быть, умрет в родах. Все в ней кричало: зачем человек рождается, чтобы потом исчезнуть?

В тот месяц, когда Сорка должна была родить, Кроненберг почти не приезжал. Она сердилась, по десяти раз на день писала ему письма с упреками, рвала их, потом узнала об отъезде Кроненберга и расстроилась еще больше. От переживаний и душевных мучений Сорка родила раньше срока.

В тот же день она получила от Кроненберга корзину роз. Каждую минуту она ждала его приезда, но он не приезжал. Прошел день, другой, несколько недель, но его все не было. Однажды Борех, будучи в хорошем настроении и играя с дочерью, бросил вскользь:

— Что-то Кроненберга не видно?

— Не знаю, — покраснела Сорка.

— Может, он болен?

Она не ответила.

— Хочешь, я пошлю выяснить, в чем дело?

— Не стоит.

— Все-таки знакомый…

— Если хочешь, пошли!

В тот же день они узнали, что Кроненберг уже три недели как уехал из дома. Родители не знают, где он находится. Сорка чувствовала себя виноватой, полагая, что это из-за ее упрямства. Она должна была признаться ему, а не ждать. Кто его знает, он способен на все! Она сама собственными руками помешала своему счастью, а теперь ходит и плачет! Прекрасно! Она сидела с ребенком на руках и глядела в окно, считая, что раз уж ей суждено было родиться на свет, то она так и окончит свои дни в этих тихих огромных комнатах, вечно ненавидя Бореха и рожая детей, как все еврейские жены.

Ребенок расплакался. Она посмотрела мокрыми от слез глазами на красного младенца, не веря, что сама родила его, и не стала успокаивать. Вошла Брайна:

— Что случилось? Почему кричит эта маленькая обжора?

— Не знаю.

— Смотри, как ты ее держишь! Ты сломаешь ей что-нибудь!

— Держи ее сама.

— Как она бросается ребенком? Что она тебе, мячик? Давай ее сюда! О-ца, о-ца, о-ца-ца! Ты, обжора, ты! Почему у меня на руках она не плачет? Я знаю, почему ребенок кричит!

— Почему?

— Она смотрит на кислое мамино лицо.

Сорка не ответила, забрала ребенка, покормила его и уложила спать. Весь день она пролежала на диване, глядя в окно и ожидая, пока кто-нибудь придет. Вошел радостный Борех:

— Знаешь, кого я сегодня видел?

— Кого?

— Кроненберга.

Сорка сдержалась, выказывая равнодушие, и небрежно спросила:

— Как у него дела?

— Здоров, как бык. Говорит, был за границей и собирается к нам. Он передавал тебе привет.

— Где ты встретил его?

— Этот сумасшедший бродит по лесу с ружьем.

Сорка легла спать раньше, чем обычно. Ей хотелось побыть одной. Она была счастлива. Сорка решила обо всем ему рассказать, уверенная в том, что он любит ее и уехал, скорее всего, от горя. Теперь он бродит по лесу и думает о Сорке. Так она пролежала до поздней ночи в мечтаниях, а когда задремала, кто-то осторожно постучал в окно. Услышав стук во сне, Сорка хотела открыть, рама не поддалась, она рассердилась на себя, вздрогнула и поднялась с кровати. Было тихо. Она попыталась вспомнить, что слышала во сне, но не смогла и стала ворочаться на постели. В стекло легонько постучали, словно кинули горсть гороха, она вспомнила, что слышала стук во сне, и вздохнула. Сорка выглянула в окно, никого не увидела, но, всмотревшись в темноту, различила лицо. Она знала, что это Кроненберг, и, хотя толком не разглядела его, начала лихорадочно одеваться, набросила на себя шубу и натянула сапоги. Забыв заправить ночную сорочку, Сорка тихо вышла на крыльцо. Она почувствовала присутствие Кроненберга и вздрогнула. Сосульки, висевшие на его волосах, коснулись Соркиного разгоряченного лица. Они немного постояли молча, обнявшись, чувствуя, как их дыхание становится тяжелым и прерывистым.

— Ты по мне скучала?

— Нет!

— Я тебе не верю!

— Тогда почему ты заставил себя так долго ждать?

— А вдруг ты меня не любишь?

— Я?

— Дорогая моя!

— Не оставляй меня одну!

— Я приехал за тобой!

— Хорошо!

— Тогда идем.

— Прямо так? — Сорка указала на свою одежду.

— Это не важно.

— Куда мы пойдем?

— Сани ждут нас.

— А ребенок? — Сорка остановилась с протянутыми руками.

— Ребенка придется оставить.

Сорка не ответила, на цыпочках прокралась в дом, написала несколько слов в записке, положила ее на стол, постояла немного над спящим ребенком, словно над маленькой птичкой, и без горечи разлуки вышла из дома. Молча, тихо они проскользнули между деревьями, и чем глубже они удалялись в лес, тем тоскливее становилось Сорке. Она не верила, что оставляет ребенка. Что-то подсказывало ей, что еще не поздно, она может одуматься и вернуться. Кроненберг обнял Сорку, прогнав из головы все сомнения, усадил ее в сани, устроил поудобнее, и они исчезли в чаще леса.

Как только утренний свет начал пробиваться сквозь лес, посеребрил верхушки деревьев и крышу сарая, разбросал блики тут и там, Брайна проснулась.

Брайна знала, что сегодня суббота, можно поспать подольше и понежить старые косточки. Однако привычка взяла свое, и она встала с постели.

Брайна вымыла руки, произнесла пару слов молитвы и открыла сундук с бельем. Из раскрытого сундука повеяло яблоками и ароматной корой. Брайна довольно перебирала свежие, как весенние листья, выглаженные вещи и проверяла, целые ли они. Она знала, что Мордхе не любит заштопанного белья, и собиралась, дай Бог, на Кущи[39] купить полотна, потому что рубашки скоро износятся.

Брайна сложила две сумки и закрыла набитый сундук. Она была счастлива, что в доме полный достаток, что сегодня суббота и ею пахнет во всех углах: от серебряных подсвечников, стоящих на столе, от медных сверкающих подвесных ламп, от куриных косточек, валяющихся на полу после вчерашнего ужина, и даже от леса. В субботу лес тоже отдыхает.

Брайна пошла посмотреть, спит ли ребенок. Фейгеле лежала, раскрыв одеяло и положив правую ручку под голову, и сладко спала. Брайна не хотела ее будить. Она подумала, что даже волосы у ребенка Соркины — прямые, густые, черные, спадающие на глаза. Чем дольше Брайна глядела на свежие матовые щечки, на улыбку в уголках рта, тем теплее ей становилось.

— Точно как мама, как две капли воды, — тихо произнесла Брайна, и внезапно на ее лице выступили красные пятна. Чтобы оставить такую лебедушку, надо иметь сердце убийцы. Но кто бы мог вспоминать о Сорке в такой прекрасный день?

Брайна тихонько подняла подушку и положила под нее белье. Фейгеле проснулась и открыла глаза:

— Пора вставать, Брайна?

— Спи, спи! Поспи еще, дитя мое! Я приготовила тебе белье, — успокоила Брайна Фейгеле и укрыла ее одеялом.

Фейгеле повернулась, устроилась поудобнее и сонно закапризничала:

— Тогда положи белье под одеяло! Холодно!

— Хорошо, хорошо, девочка моя! Спи, мой бриллиант! — сказала старуха, положила белье под одеяло и произнесла заговор от сглаза.

Брайна надела белую субботнюю кофту с кружевами. Будто жена, она вошла в комнату, где спал Мордхе, и положила ему в ноги белье.

Черная борода Мордхе, подернутая сединой, царственно лежала поверх белого одеяла, на лице была улыбка. Брайна подняла влажные глаза и довольно вздохнула:

— Ой, батюшка, я ведь только грешная женщина, будь благословенно святое имя Божье!

Брайна прислуживала еще у отца Мордхе. Тот дал ей пятьсот золотых и корову в приданое и выдал замуж за деревенского портного. Вскоре после свадьбы портного забрали в солдаты, и он погиб. Брайна вернулась на свое старое место, потом перешла к Мордхе и осталась здесь единственной хозяйкой. Она заботилась о доме, как считала нужным.

Когда Мордхе попытался ее в чем-то упрекнуть, Брайна раскричалась, стала угрожать, что уйдет, мол, у отца Мордхе, да покоится он с миром, она вела хозяйство, а Мордхе не умнее будет!

Мордхе понравился ее настрой. Он уговорил ее остаться и всегда вспоминал, как Брайна порола его в детстве.

Старуха краснела, точно девочка, и стыдливо улыбалась:

— Вы все же выросли человеком!

Брайна надела очки, взяла молитвенник «Корбн минхе» и вышла на веранду. Все вокруг сияло и сверкало, словно облитое серебром. Чистая Висла слепила глаза и наполняла радостью сердце.

Из леса прилетела стайка воробьев. Они облепили корыто с водой посреди двора. Птички плескались в воде, возились в белом песке вокруг колодца и щебетали.

Иногда петух вытягивался во весь свой рост, расправлял крылья и кукарекал. Со всех сторон вразвалку сбегались курицы, глупо кивая головами. Они копались лапками в песке, разыскивая зерна, а петух гордо стоял в сторонке, глядя, как курицы лакомятся.

Брайна отложила молитвенник, насыпала в фартук немного пшеницы, спустилась с веранды и позвала:

— Цып, цып, цып, цып, цы-ып!

Курицы налетали одна на другую и падали, обступая Брайну со всех сторон.

Брайна с очками на носу стояла посредине и любовалась курицами. Она заправила подол фартука за пояс, хватала по очереди куриц, щупала их под крыльями и дула.

— Жирная, чтоб не сглазить! Птица, глупое создание, а как капризничает! А уж человек, не рядом будь помянут, тем более! Ну, Шунра, Шунра, — звала Брайна, протягивая маленькую дрожащую руку.

Курица расправляла крылья, садилась и позволяла до себя дотронуться. Брайна поднесла курице горсть пшена:

— Ну, ешь, ешь! Лапка поскорее заживет! Не хочешь? Ты больна? — сетовала старушка и прижимала курицу к груди. — Горе с тобой!

Взъерошенная хромая собака вышла из будки, обнюхала старую Брайну, уселась на задние лапы, зевая, почесала за ухом и скрылась из виду.

Брайна вернулась на веранду, протерла рукой стекло и произнесла субботнюю молитву. Не прерываясь, она прислушалась, спят ли в доме, огляделась и вздохнула:

— Ой, отец небесный, нельзя грешить! «…Прими мою молитву, как ты принял молитву нашей праматери Хавы…»

Курицы пробрались в сад, принялись рыться в грядках и выкапывать овощи.

— «…и так, как ты принял молитву Двойры…» Кыш, кыш! — Брайна отложила молитвенник, спустила с веранды и погнала куриц прочь.

Из конюшни вышел парень, молодой крестьянин с кнутом в руке. Он умылся у колодца, стукнул кнутовищем и пригляделся к животным.

Юная крестьянка с круглым лицом, словно красное спелое яблоко, сидела на корточках, заправив платье между колен, и доила корову. Она то и дело обмакивала пальцы в молоко, чтобы они не скользили, ловко действовала обеими руками, и парное молоко, пенясь, переполняло ведро.

— Доброе утро! Ты уже встала, Магда? — спросил парень и поставил кнут у двери.

— Нет еще! — засмеялась крестьянка, приподняв сосок и направив струйку молока в лицо крестьянину.

Парень довольно утерся, снял со стены иконки, встал на колени на солому и прочитал молитву. Перебирая иконки и шевеля губами, он глядел на полные плечи девушки и на пенящееся молоко. Вдруг крестьянин встрепенулся и пощекотал ей шею кнутом.

Девушка вздрогнула, потеряла равновесие, с трудом удержалась на ногах и крикнула:

— Отстань, Вацек! Молоко прольется!

Вацек продолжил молитву, стукнул кулаком в грудь, но, увидев, как Магда встает на ноги, подскочил к ней, обнял и прижал к стене.

Брайна пригляделась, заметила парочку и плюнула:

— Прямо с утра, как животные!

Магда стыдливо вырвалась и пожаловалась Брайне:

— Вацек не дает подоить корову, пристает ко мне!

— Иди, иди, лучше выгони лошадей на поле! Тебе бы только полюбезничать! — прикрикнула Брайна на парня и обернулась к Магде: — И ты не лучше, выгоню обоих! Ну хватит уже, нечего время терять!

Недовольная Брайна, словно ей осквернили святую субботу, подождала в стойле, пока Магда закончит доить коров, и вышла во двор. Было тихо. Из леса доносился негромкий шелест. Когда Брайна поднялась обратно на веранду, из дома послышался спокойный субботний голос:

— …Ой, малбиш арумим![40]

Брайна потерла руки о стену:

— Борух-у, борух шемо, омейн![41]

Реб Лейб Книгоноша читал утреннюю молитву. Реб Лейб, маленький щуплый еврей с жидкой бороденкой, таскался на телеге по окрестным городкам, продавал книги в синагогах, а в субботу, когда мог, заезжал к «писателю» Мордхе в лес. И Мордхе, и Книгоноша были довольны. Мордхе таким образом совмещал приятное с полезным: ему надоедала деревня и хотелось поговорить с евреем. А Книгоноше было где провести субботу да еще и набрать яиц с маслом на неделю вперед.

— Доброй субботы, Брайна! — Книгоноша заглянул на веранду: — Можно к вам на чашку чая?

— Конечно, милости прошу, — приветливо ответила Брайна и скрылась в доме.

Книгоноша в белой выглаженной рубашке, длинном арбоканфесе[42] и бархатной ермолке вышел на веранду. Обеими руками он держал чашку с чаем и с удовольствием прихлебывал из нее, Брайна с очками на лбу и подставкой для ног в руке шла следом.

— Ну, реб Лейбл, какие новости? — спросила Брайна и присела. — Вы разговаривали с Мордхе о сватовстве?

— Словами тут не поможешь, — пожал худыми плечами реб Лейб. — Поверьте, Брайна, это прямо для него, лучше не придумаешь! Прекрасная девушка, хозяйка, даже школу окончила! А семья? Не абы кто! Реб Бунем, отец невесты, молится на Грозные дни в Гуре[43], понимаете? Он читает мусаф[44]! Что греха таить, я рассчитывал получить от Мордхе рубль-другой. Убеди его, у меня уже нет сил!

— Не знаю, — пробормотала Брайна, — вы бы все-таки ему сказали… Вас же не надо учить? Как же можно, я не знаю… Еврей, знаток Торы… Ну как без жены?

— Это вы так говорите, Брайна, а мы вчера чуть не поругались. Он твердит, что поклялся после несчастья с дочерью, с Соркой, я имею в виду, больше не жениться.

— Начинается! — поморщилась Брайна. — Не про нас будь сказано, и врагу не пожелаешь. Когда Лея, да продлятся наши дни, утонула, он тоже клялся не жениться, воспитывал Сорку, а теперь дочь сбежала, и он растит внучку!

— А правда, что Сорка в Америке? — с любопытством спросил реб Лейб.

— Даже если в Америке! Это кара Господня, реб Лейбл, — вздохнула старуха.

— Поди разберись! — всплеснул руками Книгоноша. — Говорят, взрослая девушка, не знаю… должно быть, уехала за границу. А здесь при таком богатстве чего ей недоставало? А Борех? Жалко парня!

— Доброй субботы! — громко произнес Мордхе, выходя на веранду в тапочках и клетчатом халате. Он поправил длинную черную с проседью бороду, откашлялся и, спускаясь с лестницы, спросил:

— Ну, Лейбл, хорошо ли тебе спалось?

— Давно так не высыпался, реб Мордхе!

— Хорошо, хорошо…

Мордхе обернулся к лесу, заметил, как тот редеет год от года, и на душе стало тоскливо. Ему показалось, что он последний из семьи, он — ветвистое дерево, выросшее в чаще леса, и чем больше рубят лес, тем сильнее обнажаются его корни и опадает листва. Мордхе взглянул на лежащие деревья — свидетелей уничтожения леса, и его охватила печаль. Он знал, что при такой вырубке лес не продержится и пяти-шести лет. А что тогда? Мордхе не хотел и не мог думать об этом. Все уговаривали его переехать в город и жениться. Было действительно трудно жить без жены, дурные мысли закрадывались в голову и мешали спать. Дочь сбежала от него, оставив внучку. Колесико крутится. С ним произошло то же самое, и теперь это повторилось с дочерью. С того дня, когда Сорка ушла из дома, отец больше не упоминал ее имени, не искал ее, не читал ее писем. С горечью он наблюдал, как старая цепь еврейской семьи, проклятая Богом, Торой и народом Израиля, ржавеет и распадается на части. Жизнь его отца была вполне еврейской, тот не знал, что где-то «горбун» вынул из цепи «народ Израиля». Сам Мордхе в юности пошел еще дальше: он потерял Бога и был обречен на несчастье. В чем смысл его покаяния, если звенья в цепи уже проржавели и расползаются на глазах, подобно паутине? Его дочь, словно вольная птица, освободилась от всего. Мордхе стер память о ней, не желая ничего знать о ее судьбе.

Мордхе стал соблюдать заповеди и чаще посещать ребе. Он жаловался, что живет далеко от еврейской общины и редко получает вызов к Торе, однако ребе просил его не беспокоиться и продолжать жить в лесу: наверняка новый подрастет. Он велел каждую субботу собирать миньян, не жалеть второй телеги с дровами для синагоги и детской школы, ведь нет ничего милее Богу, чем благословение от еврейских детей. Нет ничего лучше, чем когда в каждом еврейском доме тепло и маленькие дети будут благословлять Его святое имя.

Из леса навстречу вышел лесничий в кожаном пиджаке. Рядом шел высокий крестьянин с сумкой под мышкой. Они сняли шапки и низко поклонились:

— Доброе утро, пан хозяин!

— Доброе утро! Откуда идете?

— Мы идем, пан хозяин, из ольшаника, — почесал голову лесничий и указал на второго крестьянина. — Это мой свояк, его зовут Штубак, он живет в Павловке.

— Хорошо, хорошо, зачем вы ходили в ольшаник?

— Ходили смотреть на мертвых.

— На каких мертвых?

— Пану ничего неизвестно? Да вот! — Он показал пальцем на свояка. — У него, у ольшаника, раскопали кладбище. Пановье «старозаконное» кладбище.

— Говори же, черт возьми!

— Я и говорю, — почесался лесничий. — Было так…

— Дай, — вмешался второй крестьянин, до этого молчавший, — дай я расскажу. Это так интересно, пане! У моего покойного отца было у ольшаника мертвое поле. Он никогда не пахал его, боялся. Поговаривали, что там собирается нечисть. А теперь такое дело, пане: после смерти отца жена стала настаивать, чтобы я вспахал часть поля. Что правда, то правда: изрядную часть! Я подумал, была не была, попробую. И получилось так, что на прошлой неделе я поднялся затемно и поехал с парой быков к ольшанику. Быки сделали несколько шагов и остановились, не двигаются с места. Я схватил кнут, бил и по морде, и куда попало, но животные не сдвинулись: сгибают передние ноги, ревут, а скоро полдень. Я подумал: долгие годы земля не пахана, твердая, как камень, приеду завтра на лошадях.

И что думает пан? Лошади вспахали землю на двадцать пять шагов и тоже остановились. Я разозлился, как бешеный пес, бил их что было сил. Бедные лошади вырывались, готовы были выпрыгнуть из собственной шкуры, но пятились, словно их кто отталкивал. Я осмотрелся: что-то нечисто, а вокруг столько камней. Я перекрестился, но не помогло, тогда я сломал ветку и со всей силы погнал лошадей. Те потянули — из земли показалась белая кость. Лошади отпрянули, согнули передние ноги и жалостно так заржали, будто за ними гнались волки. От страха я снял с шеи крестик, стал креститься и подумал: этого мне еще не хватало — с нечистью тягаться! И быстрее поехал домой. С тех пор, пане, мне не уснуть. Только лягу, спасу от них нет…

— От кого? — с любопытством спросил Мордхе.

— От духов, пане. Старый Павел — ему уж больше ста лет — говорит, что слышал от деда, будто там когда-то было еврейское кладбище. Вся деревня мне велит отдать поле евреям, ведь с мертвыми не сладишь. Пока мир стоит, мертвые лежат в земле! Вот я принес камень, пусть пан прочитает. Написано по-старозаконному.

Крестьянин вынул из сумки обломок надгробной плиты. Мордхе всмотрелся и прочитал: «Здесь похоронен Авром…» Продолжение было стерто. Мордхе похолодел.

— Я хочу, чтобы пан забрал у меня это поле, — попросил крестьянин.

— Хорошо, хорошо, — успокоил его Мордхе. — Приходи вечером, обсудим это дело, сегодня суббота. А ты, — повернулся он к лесничему, — принеси мне сюда камень!

Мордхе сделал пару шагов и оглянулся. Крестьяне скрылись в лесу. Он встал у дерева, дотронулся рукой до влажной коры и определил, что дерево смотрит этой стороной на север.

Мордхе поднял голову с длинной бородой, посмотрел на лес и пошел к кладбищу.

У ольшаника он остановился, опустил голову и вспомнил о первом еврейском поселении, откуда старый реб Авром выгнал лесных духов Божьим именем. Мордхе подумал о своем повешенном отце, который верно служил Польше. Расчувствовавшись, он вдруг почувствовал на душе такую благодать, будто нащупал в себе нить, связывающую старое кладбище и все его существо, и крикнул:

— Я последний в семье!

Отряды смертников во время Польского восстания 1863 г. — Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Командующий войском в Плоцком и Мазовецком воеводствах во время Польского восстания 1863 г.

Альпака — дорогая легкая шерсть.

Еврейский мальчик достигает совершеннолетия в 13 лет.

Тридцать третье число месяца омера (иврит) — праздник, который отмечается на тридцать третий день после Пасхи.

Один из предтеч хасидизма (? — 1712).

Нарядный хасидский головной убор, отороченный мехом.

Сентиментальный роман на идише еврейского писателя Я. Динезона (1856–1919).

Крестьяне верят, что в праздник Громницы волки нападают на деревни. — Примеч. авт. Громницы — праздник Сретенья, 15 февраля.

Девятое число месяца ава (иврит) — день траура и поста в память о разрушении Первого и Второго храмов.

Я любима (фр.).

Стихотворение А. Мицкевича.

Юная колдунья, которая душит лошадей. — Примеч. авт.

«Король холопов» — исторический роман польского писателя Ю. И. Крашевского (1812–1887) о борьбе за воссоединение польских земель.

Женский ашкеназский молитвенник.

«Чистый источник» (иврит), книга Моше Тейтельбойма (1759–1841).

В знак заключения помолвки, по еврейской традиции, разбивают тарелку.

Десять человек.

Послеобеденная молитва.

Договор о помолвке.

Молитва, содержащая псалом 144, которую следует читать три раза в день.

Пусть вырастет и зацветет, как орошенный сад, нашедший женщину, обрел благо… говоря сначала и далее… (иврит).

Город в Мазовецком воеводстве, в Польше.

В субботу Песни читают недельный раздел Вешалах, содержащий песнопение, которые пели евреи во время бегства из Египта, когда перед ними расступилось Красное море.

Нет закона и нет судьи (иврит).

Отсылка к талмудической истории о землетрясении на участке в четыреста парасангов (персидских миль), ставших наказанием осаждавшим Иерусалим войскам Гиркана за невыполнение своих обязательств по доставке жертвенных животных в город.

«Рассвет» (иврит) — газета на иврите, выходившая в Варшаве.

Творящий живые создания (иврит) — послеобеденное благословение, которое произносят после трапезы без хлеба.

Роман польского писателя Станислава Пшебышевского (1868–1927).

Изгнанный, рассеянный (иврит) — из молитвы, произносимой на третий день Суккота.

Пальме подобен (иврит) — из молитвы, произносимой на третий день Суккота.

Приветственный свадебный марш.

Жених и невеста постятся в день свадьбы перед венчанием.

Традиционный свадебный шут.

«Этим кольцом» (иврит) — слова, которые жених произносит во время венчания, надевая невесте на палец кольцо.

Нежирный куриный бульон, которым жених и невеста заканчивают предсвадебный пост.

Жена лжемиссии Шабтая Цви, беженка из Полыни.

Анджей Товяньский (1799–1878) — польский религиозный философ-мистик, оказавший сильное влияние на А. Мицкевича.

Осенний праздник в память о пребывании евреев во время Исхода в пустыне.

Одевающий раздетых (иврит) — одно из утренних благословений.

Благословен Он, благословенно имя Его, амен! (иврит)

Четырехугольник (иврит) — ритуальный элемент мужского костюма, четырехугольный кусок материи, к углам которого прикреплены цицит.

Город недалеко от Варшавы с большой хасидской общиной.

Праздничная молитва.