Эти строки люди Земли прочитали двадцать пять лет назад. Всего двадцать пять. А мечтали об этом многие столетия. Мечтали о создании летательных аппаратов, которые позволили бы преодолеть силу земного притяжения.

Еще в конце XIX — начале XX века Константин Эдуардович Циолковский научно обосновал возможность космических полетов при помощи ракет — ракет многоступенчатых, получивших в наши дни исключительно широкое применение в космонавтике. Крылатым стало изречение К. Э. Циолковского: «Невозможное сегодня становится возможным завтра». Гениальные идеи ученого были воплощены в советских спутниках и космических кораблях.

Первый в мире проект ракетного летательного аппарата для полета человека был создан в 1881 году талантливым изобретателем, революционером-народовольцем Николаем Ивановичем Кибальчичем в тюрьме перед казнью. Кибальчич предложил устройство порохового двигателя, изменяя угол наклона которого можно было управлять полетом, рассмотрел режимы горения пороха, проблему обеспечения устойчивости аппарата.

В 1896 году русский изобретатель Александр Петрович Федоров выпустил в Петербурге книгу «Новый принцип воздухоплавания…», в которой описал устройство ракетного аппарата для передвижения в пространстве, исключающее атмосферу как опорную среду. Эта книга «толкнула меня к серьезным работам, как упавшее яблоко к открытию Ньютоном тяготения», — писал позднее Константин Эдуардович Циолковский.

В 1903 году Циолковский публикует свою работу «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Она стала фундаментальным вкладом в мировую науку. Несколько раньше, в 1895 году, было опубликовано его сочинение «Грезы о Земле и небе и эффекты всемирного тяготения», в котором высказывалась идея создания искусственного спутника Земли.

Некоторые вопросы реактивного движения разработаны отцом русской авиации Николаем Егоровичем Жуковским, а также крупным русским ученым Иваном Всеволодовичем Мещерским.

Консерватизмом царского режима объясняется то, что материалы Н. И. Кибальчича пролежали в архивах охранки до 1917 года, что работы К. Э. Циолковского не находили у правительства никакой поддержки.

Великая Октябрьская социалистическая революция стала переломным этапом и для отечественного ракетостроения. Интересные работы были проведены талантливым самородком-исследователем Юрием Васильевичем Кондратюком. В 1929 году в Новосибирске были опубликованы его теоретические исследования «Завоевание межпланетных пространств». Независимо от Циолковского, совершенно не зная его трудов, Кондратюк весьма оригинальным методом вывел основные уравнения движения ракеты, рассмотрел наивыгоднейшие траектории космических полетов, многоступенчатые ракеты, межпланетные ракетные базы-спутники, методы посадок на планеты с использованием их атмосферы для торможения и ряд других вопросов.

В том же 1929 году, как пишут академик В. П. Мишин и член-корреспондент Академии наук СССР Б. В. Раушенбах, С. П. Королев познакомился с гениальными идеями К. Э. Циолковского, которые сразу же глубоко увлекли его. Впоследствии он напишет о работах основоположника теории реактивного движения: «Самое замечательное, смелое и оригинальное создание творческого ума Циолковского — это идеи и работы в области ракетной техники. Здесь он не имеет предшественников и намного опережает ученых всех стран и современную ему эпоху».

В 1931 году Сергей Павлович Королев познакомился с ученым и изобретателем Фридрихом Артуровичем Цандером, который также изучал труды К. Э. Циолковского и очень интересовался вопросами космических полетов. Еще в 1921 году он представил на конференцию изобретателей доклад о проекте межпланетного корабля-аэроплана. Знакомство Королева с Цандером и последующая совместная работа привели к созданию в 1931 году в Москве общественной Группы изучения реактивного движения (ГИРД). Она объединила молодых ученых, инженеров, конструкторов, рабочих, увлекавшихся идеями ракетных полетов, межпланетных сообщений.

С июля 1932 года ГИРД, ставшую к этому времени научно-исследовательской организацией, официально возглавил Королев. В поразительно короткие сроки в ГИРД были созданы первые в СССР образцы ракет, работавших на жидком топливе. 17 августа 1933 года первая советская экспериментальная ракета ГИРД-09 прошла летные испытания, достигнув высоты около 400 метров.

С. П. Королев, как и многие энтузиасты ракетной техники, понимал, что успехи в ее освоении возрастут, если объединить усилия ученых, инженеров и техников, работающих разрозненно. Хорошо зарекомендовала себя созданная еще в 1921 году в Москве, а в 1927 году перебазировавшаяся в Ленинград опытно-конструкторская организация для разработки ракетных снарядов на бездымном порохе. В 1928 году она получила название газодинамической лаборатории (ГДЛ).

Идею объединения поддержало руководство Народного комиссариата по военным и морским делам СССР. В конце 1933 года при активном участии начальника ГИРД С. П. Королева и руководителей ГДЛ И. Т. Клейменова и Б. С. Петропавловского создается Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ). Чтобы охарактеризовать работу РНИИ, достаточно сказать только об одном: еще в предвоенные годы здесь были созданы «катюши» — легендарные подвижные ракетные установки времен Отечественной войны.

Содружество двигателистов ГДЛ и ракетчиков ГИРД продолжалось много лет. На протяжении трети века на всех разработанных С. П. Королевым крылатых ракетах, самолетных ракетных двигательных установках, внутриконтинентальных ракетах дальнего действия, межконтинентальных ракетах, мощных геофизических, а также на всех космических ракетах устанавливались двигатели, созданные школой талантливых двигателестроителей, выросших под крылом ГДЛ.

Думали о ракетах и за границей. Еще в 1919 году американский ученый Роберт Годдард опубликовал работу «Способ достижения больших высот», в которой излагал теорию ракет. Начал же он заниматься вопросами ракетной техники с 1907 года. С 1914 по 1940 год Годдард получил 83 патента на изобретения в области ракетной техники. В 1926 году он успешно произвел запуск ракеты с жидкостным реактивным двигателем.

Одним из пионеров ракетной техники был и немецкий ученый Герман Оберт. В 1923 году им была опубликована книга «Ракета в межпланетное пространство», вызвавшая в Германии большой интерес. С 1929 года Оберт начинает эксперименты с жидкостными реактивными двигателями и ракетами.

В 1927 году группа энтузиастов межпланетных путешествий образовала в Германии Общество по межпланетным полетам. Его членами были впоследствии известные ученые, занимавшиеся ракетной техникой. После 1930 года общество было распущено. На ракетные исследования в Германии была опущена завеса. Работы проводились в армии, их результаты держались в строгом секрете. Так продолжалось до тех пор, пока во время второй мировой войны Германия не стала применять против Англии ракеты Фау-2.

С 1945 года ракетные исследования начали бурно развиваться в США. Большую роль в этом сыграли перешедшие на службу к американцам немецкие ученые. Попали к американцам и ракеты Фау-2. В течение нескольких лет их запускали главным образом с целью обучить персонал работе с большими ракетами при исследованиях верхних слоев атмосферы. Но не только в научных целях запускали Фау-2. В 1953 году начальник войск управляемых снарядов американской армии X. Н. Тофтой в газете «Старсэнд Стайес» писал: «Немецкие ракеты Фау-2 сэкономили американской военной технике (ведь когда эти ракеты были доставлены из Германии, мы еще были в этом деле просто приготовишками!) 50 миллионов долларов и пять лет, которые ушли бы на исследовательскую работу».

Анализируя творческое наследие С. П. Королева, В. П. Мишин и Б. В. Раушенбах пишут:

«Еще до окончания войны, с появлением первых сведений о создании в гитлеровской Германии боевой автоматически управляемой баллистической ракеты дальнего действия (БРДД) Фау-2, С. П. Королев внимательно изучает все имеющиеся материалы о новом „оружии возмездия“, широко разрекламированном геббельсовской пропагандой. Для него, предвидевшего возможность появления подобного оружия еще накануне войны, это не было неожиданностью. С. П. Королеву, накопившему глубокие знания и богатый опыт в области ракетной техники в предвоенный и военный периоды, были известны проблемы, связанные с созданием и применением немецкого ракетного оружия.

В августе 1946 года С. П. Королев был назначен главным конструктором по созданию комплексов автоматически управляемых БРДД… Перед группой главных конструкторов, возглавлявшейся С. П. Королевым, с самого начала партией и правительством были поставлены задачи не только создания комплекса БРДД, не уступающего по своим характеристикам немецкому комплексу с ракетами Фау-2, но и поиска рациональных направлений для создания комплексов БРДД с гораздо более высокими летно-техническими и эксплуатационными характеристиками»^[1].

В 1948 году в СССР был создан и испытан первый отечественный комплекс БРДД с ракетой Р-1. В 1957 году успешно прошла испытания первая советская стратегическая боевая ракета с ядерным боевым зарядом.

Коллектив особого конструкторского бюро С. П. Королева разрабатывал и ракеты для достижения больших высот, для исследования стратосферы. Сергей Павлович справедливо считал, что без знания свойств верхних слоев атмосферы и стратосферы невозможно завоевание космоса. Уже через год после первых полетов Р-1 создается геофизическая ракета В-1А, поднявшая на высоту около 100 километров исследовательскую аппаратуру весом 160 килограммов.

В 1949–1955 годах в нашей стране появилось несколько модификаций геофизических исследовательских ракет, поднимавших полезный груз весом 1160–1819 килограммов на высоты до 100 километров. В 1957 году начались пуски новых геофизических ракет В-2А на высоту до 200 километров с полезным грузом до 2200 килограммов, а в 1958 году ракеты В-5А и В-5В достигли высоты 500 километров.

На ракетах этих типов было проведено много интереснейших экспериментов. Вот несколько любопытных цифр: с 1949 по 1956 год 26 собачек побывало в космическом пространстве на высотах до 100 километров. С 1956 по 1960 год 20 четвероногих пассажиров поднялось на высоты до 200 километров, а шесть отважных путешественниц достигло пятисоткилометровой высоты.

Положив начало развитию исследований верхних слоев атмосферы и стратосферы с помощью геофизических ракет, ОКБ С. П. Королева продолжало разработку все более и более совершенных ракет-носителей, способных, если можно так выразиться, сделать решающий шаг в освоении человеком космического пространства.

В середине 50-х годов, за год-два до сороковой годовщины Октября, в мировой печати все чаще стали встречаться слова и словосочетания, напоминающие строки научно-фантастических романов: «искусственный спутник Земли», «космическая ракета», «космическая скорость». Но это была не фантастика. Авторы заметок в газетах и журналах понимали, что то, о чем они пишут, — реальность, реальность ближайших лет.

Теоретически возможность создания искусственного спутника, обращающегося вокруг Земли, предсказал еще Исаак Ньютон. К. Э. Циолковский теоретически обосновал возможность «устроить постоянную обсерваторию, движущуюся за пределами атмосферы неопределенно долгое время вокруг Земли, подобно Луне». Обсерватория, движущаяся за пределами атмосферы… Так определял назначение искусственных спутников Земли Циолковский.

Год 1955-й. Подготовка Международного геофизического года (МГГ). Программа комплекса исследований должна была реализоваться в течение 1957–1958 годов учеными 40 стран. Перед ними стояла задача организовать одновременные наблюдения за явлениями на Земле, в ее атмосфере, в океане, в космическом пространстве — исследования, необходимые для достижения прогресса в решении проблем, связанных с изучением Земли и ее атмосферы.

Особый интерес вызывало изучение верхних слоев атмосферы с помощью средств, до этого времени не применявшихся. Речь шла о ракетах. К тому времени ракеты в США и Советском Союзе способны были достигать высоты 300–400 километров. Появилась возможность непосредственных исследований тех явлений в верхней атмосфере, которые невозможно было вести с Земли и о которых нельзя было судить лишь по косвенным признакам. Ракеты предоставляли возможность наблюдать изменения геофизических параметров атмосферы с увеличением высоты. Вот только время пребывания ракет на высоте было крайне ограниченным. Если бы они летали не минуты, а часы…

Вероятно, мысли ученых в который раз возвращались к Ньютону и Циолковскому. Искусственный спутник Земли. В отличие от ракеты, он может сообщать сведения с больших высот в течение долгого времени. Многие ученые пришли к выводу: искусственный спутник будет ценным дополнением к программе Международного геофизического года, к ракетным методам исследований. Дополнением…

29 июля 1955 года президент США одобрил план запуска искусственного спутника Земли в США. Он должен был стать вкладом США в программу МГГ. Группа американских ученых и инженеров немедленно приступила к проектированию «Авангарда» — так предполагалось назвать первый американский спутник. Он должен был быть сферическим, диаметром около 50 сантиметров, весом около 10 килограммов. В прессе изредка появлялись сообщения об этой работе. По признанию американских ученых, статьи о запуске «Авангарда» хотя и становились все более модными, но большей частью носили общий, неясный, однако весьма напыщенный характер.

А теперь вернемся на год раньше, в май 1954 года.

«О возможности разработки искусственного спутника Земли.

По вашему указанию представляю докладную записку тов. Тихонравова М. К. „Об искусственном спутнике Земли“, а также переводной материал о работах в этой области, ведущихся в США. Проводящаяся в настоящее время разработка нового изделия позволяет говорить о возможности создания в ближайшие годы искусственного спутника Земли.

Путем некоторого уменьшения веса полезного груза можно будет достичь необходимой для спутника конечной скорости 8000 метров в секунду. Изделие-спутник может быть разработано на базе создающегося сейчас нового изделия, упомянутого выше, однако при серьезной переработке последнего.

Мне кажется, что в настоящее время была бы своевременной и целесообразной организация научно-исследовательского отдела для проведения первых поисковых работ по спутнику и более детальной разработки комплекса вопросов, связанных с этой проблемой.

Прошу вашего решения».

Это первый официальный документ, в котором С. П. Королев, обращаясь в Советское правительство, ставит вопрос о начале практических работ по созданию искусственных спутников Земли.

Июнь 1955 года. Из письма С. П. Королева в Академию наук СССР:

«Необходимо было бы развернуть работы, связанные со всем комплексом вопросов по созданию искусственного спутника Земли (ИСЗ), поначалу в самом простом варианте. Мы полагали бы возможным провести эскизную разработку проекта самого ИСЗ с учетом ведущихся работ (особенно заслуживают внимания работы М. К. Тихонравова), со сроками представления эскизных материалов в конце 1956 года…

Было бы весьма полезным обсудить в стенах Академии наук СССР, с привлечением соответствующих ведомств и организаций, поставленные выше вопросы с тем, чтобы найти практические решения, установить исполнителей, вероятные сроки и т. д.».

Сентябрь 1956 года. Из тезисов доклада С. П. Королева:

«Создание этого эскизного проекта не является случайностью, а подготовлено всей предшествующей работой организаций, занимавшихся разработкой ракет дальнего действия… Несомненно, что работа по созданию первого искусственного спутника Земли является важным шагом на пути проникновения человека во Вселенную, и несомненно, что мы вступаем в новую область работ по ракетной технике, связанную с созданием межпланетных ракет…»

Газеты всех стран были полны невероятными сообщениями. Межконтинентальная ракета… Атомоход «Ленин»… И вот — первый искусственный спутник Земли… Советский Союз? Не Америка? Странно… Удивительно…

Советские газеты писали: «10 октября спутник будет пролетать над городами: Ванкувер — в 9 часов 52 минуты, Вашингтон — в 14 часов 59 минут, Омск — в 21 час 06 минут, Пенза — …Манчестер… Рио-де-Жанейро… Ханькоу… Канберра… Ленинград… Москва…» И люди во всех странах и на всех континентах поднимали головы к небу, смотрели, удивлялись, восхищались…

Через несколько дней после возвращения с космодрома в конструкторское бюро мне вместе с одним молодым специалистом — нашим электриком Юрием Степановичем — по заданию Константина Давыдовича пришлось выехать в другой город. Там, в одном из институтов Академии наук, создавались приборы для спутника, работа над которым полным ходом шла в проектном отделе. Это был уже не ПС. На ватмане вырисовывалось нечто космическо-фантастическое. Конусообразный корпус необычной формы, набитый до отказа приборами. Какие-то изогнутые антенны, штанги с чувствительными научными датчиками — одним словом, целая лаборатория.

Побывать в этом городе стоило. Мы впервые сталкивались с научным институтом. Как там справятся с созданием прибора для ракеты?

Город встретил нас обычным «Мест нет» в окошечках администраторов гостиниц. Таблички были солидными, не на день-два сделанными. Стекло — где золотом по черному, где серебром по красному… После того как мы побродили часов пять-шесть и познакомились на проспекте в газетной витрине с опубликованным как раз в этот день описанием первого спутника, посмотрели его фотографию, нам ничего не оставалось, как посмеяться над счастливчиками, создавшими сей спутник и, конечно, окруженными вниманием и любовью! Не оставаться же было на улице! И мы отправились к одному из знакомых Юрия. Диван и раскладушка нам были обеспечены.

На следующий день — визит в институт, знакомство с приборами. Дело это несложное, приятное. Мы предполагали пробыть здесь еще день-другой. Однако под вечер неожиданный телефонный звонок заставил нас срочно вернуться обратно.

Сергея Павловича в ОКБ не было. Я зашел к Константину Давыдовичу.

— Вас Сергей Павлович приказал немедленно вызвать, — словно отвечая на мой вопрошающий взгляд, вместо «здравствуйте» произнес он.

— Что-нибудь случилось?

— Случилось… Не то слово! Вчера Сергей Павлович докладывал государственной комиссии одно новое предложение. Так вот: принято решение в самый короткий срок готовить второй спутник.

— Константин Давыдович, подождите, что-то я не понял. Ведь по второму и чертежей-то нет, еще только проектные работы идут…

— Второй станет третьим. А вторым будет совсем другой!

— ???

— Да-да. Решение, я говорю, уже принято. На втором спутнике должна полететь в космос собака. Пуск — через месяц.

Минут через десять я был в проектном отделе. К счастью, Евгений Федорович Рязанов, начальник проектного сектора, был на месте.

— Ну, как поездка? Как институт? Как поживают друзья-товарищи? — встретил он меня.

— Подожди, ради бога, подожди! Что тут случилось? Я сейчас у КД был (так порой называли Константина Давыдовича), он меня совершенно ошеломил…

— Почему ошеломил? Конечно, в какой-то степени неожиданность для некоторых. Но ты-то знаешь, что спутник с животным проектировался. Первый как сработал? Здорово? Так почему же нельзя планы пересмотреть? Они что — догма?

— Не догма. Но только КД говорит, что пуск через месяц… А чертежи, металл, приборы? Это все когда появится и откуда? Ей-богу, ничего не понимаю…

— Ладно, пойдем, посмотришь.

Мы подошли к одному из столов. На листе ватмана компоновочная схема. В носовой части ракеты легкая, ажурная трехэтажная рама. Верхний этаж, как я смог понять, отводился под прибор для исследования рентгеновского излучения Солнца. Это с ним мы знакомились в командировке. Конструкция весьма хитроумная, а внешне напоминающая известную домохозяйкам металлическую печь-чудо. Под прибором, на втором этаже, знакомый шарообразный контейнер первого спутника. В нем радиопередатчик, батарея — все такое же, как в первом спутнике. Только антенны другие. Не четыре трубки-уса, а длинные металлические дуги на корпусе ракеты.

И наконец, первый этаж. Этот этаж отводился — и вот тут-то, признаюсь, у меня перехватило дыхание — для ГКЖ. ГКЖ — это герметичная кабина животного. Я знал, что такая кабина уже существует и осваивается четвероногими иждивенцами одного из медико-биологических институтов. Иными словами, все, входящее во второй спутник, уже было готово и могло быть использовано немедленно.

Евгению Федоровичу не пришлось заниматься агитационно-пропагандистской деятельностью в защиту предложенного проекта. Собственно, от меня ему защищаться и не очень-то нужно было. Не та величина. Видя, что два нижних этажа больших эмоций не вызвали, он, посмотрев на меня очень внимательно, спросил:

— Надеюсь, что такое ГКЖ, тебе известно?

— В общих чертах, конечно. Подробнее узнать времени не хватило.

— Знаю. Но о кабине потом. Я тебе не сказал — на ракете договорились поставить еще один прибор — для изучения космических лучей. Так что можно будет не только жизнедеятельность животного исследовать, но и то, что в космическом пространстве делается.

— Подожди, сколько же получается? ПС весил восемьдесят шесть, а здесь сколько?

— Здесь, по предварительной прикидке, будет около полутонны.

— Полутонны?

— Да, около того. И знаешь, это не предел. Ракетчики говорят, что в следующий раз — третьему спутнику они еще килограммов шестьсот — семьсот добавят… Ну, а теперь о кабине. А то как-то чудно получается: ведущий, а таких элементарных вещей не знаешь…

— Ты давай не очень. Узнал раньше, так не фасонь.

— Да я что…

— Знаю я вашего брата. Куснуть не откажетесь… Скажи спасибо, что я к тебе пришел, а то бы удовольствие меня просвещать кому-нибудь другому досталось.

— Оценил, оценил. Так вот, слушай. Кабина, сам понимаешь, герметичная…

— Понимаю!

— Ну, не перебивай! Завелся! Герметичная. В ней, естественно, система регенерации воздуха, кормления и, так сказать, наоборот…

— Что наоборот?

— Понимать надо. Система ассенизации, вот что. Кроме того, нужно регистрировать частоту пульса и дыхания, кровяное давление, биотоки сердца животного, ну и, конечно, температуру и давление воздуха в кабине. Но вот как передать всю эту информацию, пока не знаю. Подходящей телеметрической системы не нашли.

Действительно, второй спутник должен был давать во много раз больше информации, чем первый. Для этого требовалась подходящая радиотелеметрическая система. Перекопали все существующие телеметрии — к счастью, оказался неплохой выбор. Систем было несколько, и они уже не раз проверялись на ракетах, в том числе межконтинентальных…

Вот вспомнил я о телеметрической системе и не могу не сказать добрых слов о тех товарищах, которые так много сил и таланта отдали разработке и созданию совершенно необходимых для новой техники средств. Ракета — не самолет и не автомобиль, на ней нет человека, она летит на таких высотах, что с Земли ничего не увидишь. Ее нутро до предела набито самыми различными автоматическими приборами. Кто скажет, как они работали в полете? Конечно, если все хорошо, если ракета пролетела заданное расстояние и попала в заданный район, то и вопросов нет. А если что-нибудь не так? Как узнать, что подвело, какое звено оказалось слабым, что надо переделать?

На все эти вопросы может дать ответ только радиотелеметрия. Лишь она может определять с помощью маленьких чувствительных датчиков температуру и давление, фиксировать вибрации, обороты насосных систем в двигателях, токи и напряжения в источниках питания и многое-многое другое. Сотни датчиков располагаются во всех ракетных приборах и узлах. От каждого датчика идут провода к специальным преобразующим и переключающим приборам. Из того сигнала, который прислан датчиком, они делают свой сигнал. Он и передается радиопередатчиком на наземную приемную станцию. Чтобы не было путаницы, сигнал каждого датчика располагается в общем ряду информации на строго определенном месте.

Сложные телеметрические системы, крайне необходимые на ракетах, еще более важны на космическом аппарате. В конце концов, ракета может выполнить свою задачу и без телеметрии (лишь бы не было аварии). Для спутника же телеметрия — это все! Нет информации — нет результата!

Очень умные радиотелеметрические системы были разработаны в конструкторском бюро, которым руководил Василий Федорович, в те годы еще совсем молодой ученый. Меня с ним связывало давнее знакомство, начавшееся довольно необычно. Сразу после войны учиться мне не удалось: начал работать и только через несколько лет поступил в институт. Василий Федорович возглавлял там одну из кафедр, и познакомиться мне с ним довелось на приемном собеседовании. Я собеседником остался доволен, но вот доволен ли был он? Кроме преподавательской работы Василий Федорович занимался и другой — руководил группой конструкторов, разрабатывавших радиотелеметрические системы для разных целей, в том числе и для наших ракет. И я надеялся, что на этой почве между нами должно установиться неплохое взаимопонимание.

Шли семестры, мелькали сессии. И вот на одном из экзаменов по предмету, который читал Василий Федорович, мне достался вопрос «Разрывная трактовка работы блокинг-генератора». Радиотехники знают, что такое блокинг. Понять, как он работает, можно, но теоретически объяснить — трудновато: по крайней мере, так считали мы, студенты. «Разрывная трактовка», как кто-то нам сказал, была детищем Василия Федоровича, это был его конек, но конек, скажу прямо, норовистый: многие вылетали из его седла. Прочитав в билете вопрос, я почувствовал, что лежу на земле, а над головой моей занесено блокингованное копыто. Дальнейший ход событий подтвердил мои наихудшие предчувствия: в зачетной ведомости четко и жирно была выведена двойка.

О, как я был обижен! На Василия Федоровича! На весь белый свет! На себя! И еще черт знает на кого! Нет, надо же, коллеги, можно сказать, соратники, и вдруг — двойка! Частенько уже потом, при встречах с Василием Федоровичем, вспоминался этот случай, стоивший мне диплома с отличием.

Бывало так: звонит он, например, по телефону и просит не жаловаться Сергею Павловичу на то, что его товарищи вовремя не смогут привезти нам какие-нибудь приборы, или не обращать внимания на какие-то там лишние полкило по сравнению с согласованным весом.

— Нет, уважаемый Василий Федорович, — отвечаю я официальным тоном, — согласиться с вашим предложением мы не можем!

— Ну, послушай, ну, будь же человеком!

— Что, что? Плохо слышу! Алло! Алло!

— Я тебя прекрасно слышу!

— Ах, прекрасно слышишь? Замечательно! — и я переходил на зловещий свистяще-шипящий тон. — А не помните ли вы, уважаемый Василий Федорович, как однажды зарезали на экзаменах человека? А? И он поклялся мстить вам! По законам кровной мести! Вендетта!

— Пошел к черту! Я же с тобой серьезно говорю.

— И я, уважаемый Василий Федорович, серьезно. Очень серьезно. Признайтесь, что в те доисторические времена вы допустили колоссальную ошибку!

— Ну, признаюсь, признаюсь, дьявол с тобой!

— Вот так-то! Ладно, будем считать, что договорились!

Присутствовавшие при подобных диалогах обычно покатывались со смеху…

Но вернемся ко второму спутнику. Итак, нужна была телеметрия. Имеющиеся в нашем распоряжении ракетные приборы не были рассчитаны на длительную работу, да еще в условиях космического вакуума. В герметичном контейнере-шарике свободного места не было. Телеметрию можно было установить только на ракете — так сказать, самостоятельно.

На одном из совещаний у Сергея Павловича главные конструкторы, его коллеги, обсудив состояние дел, подошли к вопросу о телеметрических измерениях. В кабинете стало тихо. Предложений не было. Минуты шли. Люди молчали.

— Так и будем молчать? Что же делать с телеметрическими измерениями? — не поднимая головы, тихо спросил Сергей Павлович.

— Позвольте мне, Сергей Павлович, — поднялся Василий Федорович. — У нас есть приборы, которые подойдут по всем параметрам, но они недостаточно герметичны. Мы беремся, если нам помогут, в самый короткий срок сделать то, что нужно.

Скажу честно, некоторые посмотрели на Василия Федоровича так, как смотрят или на сумасшедшего, или, по крайней мере, на несерьезного человека. Обычно на всю «теорию» и «практику» при установке на ракету какой-нибудь новой системы требовалось времени, ну, по крайней мере, раз в 20–30 больше, чем было сейчас.

Послышались весьма скептические замечания. Сергей Павлович, внимательно слушая, молчал. Василия Федоровича никто не поддержал. Сомнений же было высказано достаточно.

— А знаете, я, пожалуй, с предложением Василия Федоровича соглашусь! — наконец сказал Сергей Павлович. — Мне оно нравится, черт возьми! В нашем деле надо уметь идти на риск! Да, собственно говоря, риск-то не очень и большим может быть. Ну неужели мы не поможем обеспечить нужную герметичность? Слушайте, я предлагаю согласиться. Давайте так и решим. А ты, Василий, после совещания останься. Мы с тобой обсудим кое-что.

Через три дня герметизация приборов была проверена в барокамере. Результаты оказались хорошими, и телеметрическая система для второго спутника появилась в срок.

Оставался еще один нерешенный вопрос. Из-за ограничений в весе нельзя было взять на борт много аккумуляторных батарей, а спутнику полагалось нормально функционировать, по крайней мере, в течение недели. Этого можно было добиться, только включая передатчик телеметрической системы в зонах приема наземных станций и выключая при уходе спутника из этих зон. Иными словами, передатчик должен был автоматически включаться в какие-то определенные моменты времени, работать нужное количество минут, а затем выключаться.

При расчете орбиты спутника можно было определить, в какие часы и минуты после старта и на каких витках передатчик должен быть включен и выключен. Нужен был прибор, который автоматически мог бы замыкать и размыкать электрические контакты в определенные моменты времени. Сейчас все это вызывает улыбку. Существуют десятки приборов, справляющихся на борту космических аппаратов с проблемами неизмеримо более сложными. Но тогда, в 1957 году, такие задачи решались впервые.

Приборы, по программе управляющие разными системами на ракетах, применялись и раньше. Это были так называемые ПТР — программные токораспределители. Но ПТР работали по нескольку минут, а нам необходимо было несколько суток! Как быть? Поставить десяток ПТР? А вес?

Решение нашлось совершенно неожиданно — часовой механизм со специальными контактными группами! Три таких механизма должны были обеспечить безотказность программного устройства. А обеспечат ли? Как будет работать часовой механизм в условиях невесомости? Да разве этот вопрос был единственным? Но спутник создавался.

Сергей Павлович, очевидно, в эти дни не раз вспоминал молодые годы, чертежную доску в своей комнате в Марьиной роще, где разрабатывался планер СК-9. И сейчас он принимал самое энергичное и непосредственное участие в работе с карандашом в руках, простым — не цветным (цветные он использовал не для чертежей, а для резолюций).

Люди забыли об отдыхе. Дни и ночи летели с космической скоростью. Каждое утро в сборочном цехе Сергей Павлович проводил оперативки, досконально и придирчиво проверяя суточные задания, почасовые графики. К концу совещаний в кабинете становилось тесновато, так как по ходу дела вызывали все новых и новых людей. Хвалить здесь не хвалили, поскольку приглашались обычно виновники разных задержек. Разговор всегда был кратким, эмоциональным и предельно ясным. «Обвиняемый» краснел или бледнел. Повторно, как правило, никого не вызывали: хватало одного раза.

В цех зачастили руководители биологических экспериментов Владимир Иванович Яздовский и Олег Георгиевич Газенко. Появились новые, необычные для производства звуки — тявканье собачонок.

В середине октября, посоветовавшись с Константином Давыдовичем, мы поехали в научно-исследовательский институт, занимавшийся проблемами биологических исследований в космическом пространстве.

Нас встретил Владимир Иванович Яздовский:

— Ну, рад, очень рад. Наконец-то к нам выбрались. Посмотрите, как мы живем-работаем!

Попадая в любой незнакомый институт или на завод, многие невольно испытывают какую-то робость: незнакомые люди, незнакомые дела. Но через какое-то время все встает на свое место. Период акклиматизации — самый интересный. Порой первоначальное впечатление о людях и их работе оказывается и окончательным.

Не знаю, радушная ли обстановка или личные качества Владимира Ивановича способствовали тому, что мы с первого момента не чувствовали себя в институте посторонними.

— Присаживайтесь, присаживайтесь. Уж извините, тесновато у нас, да не беда, я думаю! — Кабинет Владимира Ивановича действительно не страдал избытком площади. — Хочу вам такой порядок предложить. Мы расскажем о наших работах, экспериментах, затем посмотрим лаборатории и разные устройства. А потом, так сказать, на закуску, покажем вам некоторые любопытные кинокадры. Согласны?

— Принято единогласно!

— Газеты вот уже две недели только о вас и пишут, и мы от души поздравляем вас с огромным успехом и с тем вниманием прессы, которого вы удостоены. Однако скажу, что удивлен вашим безразличием к нашей работе.

— То есть?

— Сколько времени прошло, а вы вот только сейчас выбрались к нам.

— Ну, так вы же знаете, Владимир Иванович, какая у нас сейчас на заводе обстановка. Работа день и ночь. Мы давно уж собирались…

— Да, понимаю, понимаю… значит, заняты? — Владимир Иванович с хитрецой посмотрел на нас. — А знаете ли вы, что Сергей Павлович вот только за последние десять дней четыре раза у нас был?

Краснеем.

— Ну, ладно, ладно. Возможно, некоторые из вас думают, что раз так здорово пошел ПС, то совсем несложно посадить на второй спутник какую-то собачонку и пусть она там летает. Так ведь?

Молчим. Нет, конечно, мы не считали полет собачонки делом простым, но всерьез об этом не думалось. Не до того было.

— Людям техники, — продолжал Владимир Иванович, — порой трудно представить, какие необычные явления могут произойти с живым организмом даже на больших высотах в атмосфере, не говоря уж о космосе.

И он рассказал, что в 1875 году трое французских исследователей, поднявшись на воздушном шаре, внезапно почувствовали сильную слабость. Шар продолжал подниматься, достиг высоты около 8 километров, а затем опустился на землю. Двое были мертвы. Третий, чудом выживший, рассказал, что все трое пережили в полете.

Причину трагедии в то время установить не удалось. Теперь-то известно, что с высотой уменьшается давление, сокращается количество молекул кислорода в каждом литре воздуха. То же происходит с азотом и другими газами. Живой организм начинает испытывать кислородное голодание, появляются сонливость, апатия, может возникнуть паралич. Ткани организмов состоят из мельчайших клеток с жидким содержимым (процентов на восемьдесят это вода). В крови содержатся и растворенные газы — азот, кислород, углекислый газ. При снижении давления газы начинают выходить из жидкости (вспомните пузырьки в только что открытой бутылке нарзана) и закупоривать кровеносные сосуды. С уменьшением давления уменьшается и температура кипения жидкостей. На высоте всего лишь 19 километров, где давление атмосферы только 47 миллиметров ртутного столба, жидкости в организме начинают кипеть при температуре около 37 градусов Цельсия, а это, как известно, нормальная температура человеческого тела.

Итак, высота 15–20 километров несет смерть — организмы земных существ не приспособлены к таким условиям. Но Владимир Иванович перечислил еще не все высотные опасности. В то время уже было известно, что из Вселенной к Земле беспрерывно летят космические частицы. Это ядра атомов различных элементов, но преимущественно — водорода. Подлетая к Земле со скоростью, близкой к скорости света, они, тормозясь атмосферой, отдают ей свою энергию и у земли оказываются совершенно безопасными. На высоте же их интенсивность во много раз больше, чем у поверхности Земли. Обладая огромной энергией, они при встрече с тканями живого организма легко разрушают их: каждая такая космическая бомбочка способна поразить более 15 тысяч клеток. Эти частицы способны проникать в глубь организма, возможно, вызывать поражение нервной системы, изменять состав крови, возбуждать рост злокачественных опухолей.

— Кстати, действие космических частиц изучено еще очень слабо, — закончил Владимир Иванович свой рассказ. — Вот почему аппаратура Сергея Николаевича Вернова соседствует на спутнике рядом с нашей…

Мы сидели молча, взволнованные картинами разрушения всего живого в космосе. Я слышал о космических лучах, об их истребительной энергии, знал, что на больших высотах человек жить не может, но то, о чем рассказал Владимир Иванович, было уж очень предметно, осязаемо, как будто находилось где-то здесь, рядом, за стенами кабинета. Вдруг как-то особенно почувствовалось, что здесь готовят почву для будущих полетов человека в космическое пространство. Здесь думают прежде всего о человеке, а уж потом — о технике.

— Полеты в космос, — вмешался в разговор Олег Георгиевич Газенко, — сопряжены не только с особенностями, о которых говорил Владимир Иванович. Есть биологические проблемы, связанные с явлениями, более близкими вам, конструкторам. Я имею в виду вибрации, перегрузки, температурные перепады и, конечно, самое, пожалуй, интересное и необычайное — невесомость. Попытайтесь взглянуть на них не только с технической стороны. У вас обиходны слова «перегрузка по продольной оси пять единиц», «вибрации от десяти до тысячи периодов в секунду при такой-то амплитуде колебаний», «диапазон температур от минус сорока градусов до плюс пятидесяти градусов» и т. д. Все это пишется на чертежах, в инструкциях и программах, проверяется на вибростендах и в термокамерах. А вообразите, что вместо прибора на центрифуге крутитесь вы сами. Вас трясут на вибростенде, подогревают градусов до пятидесяти — шестидесяти. Представляете, что это такое? Давайте пройдем по лабораториям и кое-что посмотрим. А то мы можем несколько суток рассказывать…

Мы вышли в коридор, закурили. Воспользовавшись паузой, Владимир Иванович отдал несколько распоряжений по телефону, подписал у секретаря две-три бумаги.

— Ну вот, я и готов. Пошли. Откуда начнем, Олег Георгиевич?

— Думаю, если гостей провести по всему нашему хозяйству, то и дня не хватит.

Я опять ругнул себя в душе за то, что не выбрался сюда пораньше, не в такое суетливое время.

Пока шли по коридору, Олег Георгиевич рассказал об отборе собак для полетов. Оказывается, дело это очень непростое. Вес их не должен превышать 6–7 килограммов. Комнатные декоративные породы, вроде болонок или такс, не подходят, так как они чересчур нежны. Лучшими считаются беспородные собаки — дворняжки. Они выносливы и неприхотливы.

Мы вышли на большой двор. Много деревьев. Ветерок крутил по асфальтовым дорожкам желтые тополиные листья. Слышался разноголосый собачий лай.

— Здесь площадки для прогулок, там, дальше, виварий — помещение, где живут собаки. А вот здесь я вам кое-что покажу, — и Олег Георгиевич повел нас к зданию в глубине двора.

По узкому коридору проходим внутрь. Помещение круглое, нижняя часть стены глухая, под потолком ряд окон. Металлическая прочная сетка огораживает установленную в середине помещения центрифугу — стальную ферму, приводящуюся, как карусель, в быстрое вращение мощным электродвигателем.

— Вы знаете, еще Циолковский применял центрифугу для исследования переносимости ускорений. Он установил, например, что тараканы-прусаки выдерживают перегрузку до 300 единиц, а вот цыплята — только до десяти.

На конце фермы специальная кабина. В нее помещают животное. Было установлено, что если испытание не превышает 5 минут, то собаки выносят восьмидесятикратную перегрузку, вес собачонки при этом достигает почти полутонны.

Центрифуга не работала. Олег Георгиевич объяснил нам, что показать ее в действии не сможет, так как каждый эксперимент готовится долго и тщательно. Готовят приборы, подготавливают и испытуемое животное…

День уже клонился к вечеру, когда мы, переполненные новыми впечатлениями и сведениями, вернулись в кабинет Владимира Ивановича.

— Ну вот, мы очень бегло познакомили вас с нашими работами. Так мы готовили первых космических путешественников, которые носятся у вас по цеху.

— Олег Георгиевич, вы обещали показать опыты по невесомости, — вспомнил один из нас.

— В лаборатории показать это невозможно, сами прекрасно понимаете, а вот кинокадры посмотреть — пожалуйста. Вы знаете, что мы проводили опыты в ракетах. Собаки, крысы, мыши поднимались на высоту 180–200 километров. На несколько минут — после выключения двигателя ракеты и до входа ее в атмосферу — получаются условия невесомости.

Перешли в маленький кинозал. Потух свет, застрекотал небольшой киноаппарат.

— Эти кадры, — пояснил Олег Георгиевич, — сняты бортовой кинокамерой в одном из экспериментов на ракете.

На экране две прозрачные плексигласовые коробки, в них — крысы. Видно, что при взлете, когда начинают действовать перегрузки, движения крыс замедляются. Лапы широко расставлены, головы опускаются все ниже и ниже и, наконец, касаются пола. Перегрузка прижимает крыс к полу коробки, и они перестают двигаться. Проходит несколько секунд, и вдруг они отрываются от пола, на какое-то мгновенье повисают посередине коробки и начинают беспорядочно кувыркаться: то крутятся на месте, то летят куда-то в угол, вращаясь веретеном, то кувыркаются через голову — кто как. Лапы у них растопырены.

По просьбе Олега Георгиевича лаборант выключил кинопроектор.

— Вы видели, как ведут себя крысы в условиях невесомости. Как это явление объясняется? В привычных земных условиях у всех животных при изменении положения тела в пространстве меняется напряжение мышц. Команды к мышцам идут через мозг от самых разных органов — зрения, слуха, равновесия. Происходит все это автоматически, рефлекторно. В рефлексах существует ощущение верха и низа, связанное с земным притяжением — весом. При невесомости же обычные команды перестают действовать. Потеряв вес, животное теряет ощущение верха и низа, нет у него и точек опоры, дающих команды от лап, хвоста. Только зрение продолжает распоряжаться нормально, но и оно первое время не способно бороться с хаосом непонятных ощущений. Поэтому и возникает бурная двигательная активность животного — поиск нужного положения.

— Интересно, а что будет дальше?

— Сейчас посмотрим. Наблюдайте внимательно…

На экране опять заметались крысы. Однако через полминуты скорость их движения перестала увеличиваться, а еще через несколько секунд стала уменьшаться. Казалось, животные утомились. Но ведь состояние невесомости продолжалось…

Лента кончилась. Зажегся свет.

— Пока все. Вы видели, что движения крыс стали более плавными, менее беспорядочными. Такую перемену мы объясняем приспособлением животного к условиям невесомости. Нормальная работа зрительного аппарата начала побеждать хаотические сигналы от других «командиров». Нам удалось выяснить, что у разных особей приспособляемость появляется в разные сроки, у одних — быстрее, у других — позже. Окончательные ответы дадут эксперименты на спутниках Земли. Теперь вы, дорогие товарищи, немного познакомились с нашими работами, — улыбнувшись, заключил Владимир Иванович. — Если бы приехали раньше, мы бы показали, как готовили к полету несколько собачонок, из которых какой-то одной доведется быть в космосе первой.

Луна… Серебристое небесное тело, непрестанно меняющее свой лик. С незапамятных времен люди, глядя на Луну, удивлялись ее особенностям. Она — появлялась на небосклоне в виде то узкого серпа, то полного диска, потом опять превращалась в серп и исчезала…

Древние жрецы Египта, Вавилона, Ассирии три с половиной тысячи лет назад уже поняли, что Луна — самое близкое к Земле небесное тело. Но подлинная наука о Луне началась много позже — в начале XVII века, когда знаменитый итальянский физик и астроном Галилео Галилей с помощью первого, весьма примитивного, телескопа увидел на лунном диске цепи гор, скалистые вершины, долины — моря, как он решил.

Миллиарды лет существует Луна, миллиарды лет движется она вокруг Земли. Кто-то заметил, что лик Луны сходен с лицом человеческим. Присмотритесь, вот справа темное большое пятно — глаз. Астрономы назвали его Морем Ясности. Рядом, почти слившись с ним, Море Спокойствия. Море Дождей — глаз слева. Ниже, словно раскрытый рот, Море Облаков. С левой стороны, на щеке, большое родимое пятно — Океан Бурь. И плывет Луна по своей извечной вокругземной дороге миллиарды лет Океаном Бурь вперед…

От Земли до ее вечного спутника около 385 тысяч километров. Ближе к Земле небесных тел нет. До самых ближних планет расстояние во много раз больше: до Венеры, даже при наибольшем сближении ее с Землей, 40 миллионов километров, до Марса — 55 миллионов километров.

Диаметр Луны — 3476 километров. Масса лунного шара примерно в 80 раз меньше земного. Поэтому Луна в 6 раз слабее, чем Земля, притягивает все предметы, находящиеся на ее поверхности. Человек, весящий на Земле 60 килограммов, на Луне весил бы только 10 килограммов.

Луна — спутник Земли, но спутник необычный. Все известные спутники планет по диаметру меньше самих планет в 13–40 раз. Луна же по диаметру меньше Земли всего в 4 раза.

Как образовалась Луна? Вместе с Землей и другими планетами? Прилетела к нам из космического пространства и, захваченная силами земного притяжения, стала пленницей Земли? Или она дочь Земли?

В конце XIX века английский астроном Джеймс Дарвин, сын знаменитого естествоиспытателя Чарлза Дарвина, утверждал, что Луна отделилась от Земли, когда та еще была в разогретом и вязком состоянии. Под действием центробежной силы оторвалась громадная капля, образовавшая Луну. «Гигантский, раскаленный, ослепительно сверкающий огненный шар Земли, — писал Дж. Дарвин, — неистово носился на орбите вокруг Солнца. Бушующие протуберанцы Солнца, словно огненные лапы фантастического чудовища, тянулись к нему, как бы пытаясь схватить его, прижать к светилу и поглотить, навеки растворив в клокочущей плазме. Но еще страшнее, могущественнее и неумолимее были невидимые силы тяготения. Вздыбливая полужидкую тягучую массу земного шара, они незатухающими волнами приливов тормозили вращение шара. А он, подчиняясь непреклонным законам природы, постепенно терял свою шаровую форму, превращаясь в эллипсоид, а затем в гигантскую грушу. Покоряясь силе, груша все более вытягивалась и, постепенно утончаясь в перемычке, в конце концов разделилась на два шара — большой и поменьше. Последний, отлетев от Земли, стал носиться вокруг большого…» Некоторые ученые, разделяя взгляд Дж. Дарвина, указывали даже место отрыва малого шара — Тихий Океан.

Существовала и другая гипотеза: Луна и Земля образовались самостоятельно из газопылевого облака. И еще одна: Луна образовалась далеко от Земли и захвачена ею случайно.

Здесь не будет доказательств правильности любой из этих трех гипотез. Таких доказательств не существует. Ни одна из них пока не превратилась в теорию. Более того, неопределенность, противоречивость этих гипотез порождает массу новых. Луна объявляется даже творением разума… Столетия прошли, но многое, очень многое по-прежнему остается тайной.

Гипотезы, гипотезы, гипотезы…

О Луне написано множество книг. Книг научных, популярных, фантастических… Ученые одной школы, читая труды другой школы и на симпозиумах, конференциях, совещаниях именуя их дорогими коллегами, порой считают «дорогого коллегу» противником номер один, а все его мысли безусловно неверными. Говорят, что в споре рождается истина. Пожалуй, не в каждом споре истина может родиться. Но спор гипотез кажется мне плодотворным, ибо он обостряет ум, заставляет не успокаиваться, подвергать сомнению, казалось бы, незыблемое, искать все новые и новые подтверждения своим предположениям. Столкновение гипотез движет науку вперед.

Почему я повел речь об этом? Да прежде всего потому, что, начиная рассказ о лунной дороге отечественной космонавтики, нельзя не рассказать о спорах вокруг Луны. В это время именно она привлекала внимание не только астрономов, астрофизиков, планетологов, но и инженеров, радиотехников, электриков, химиков, двигателистов, гироскопистов, баллистиков, механиков, математиков, металлургов… да разве перечислишь всех, кто образует большую армию создателей космической техники.

Много книг о Луне прочитал и я. Не пытаясь пересказывать их содержание, подгонять что-то под свой стиль, маскируя прямое заимствование, я бы хотел привести здесь несколько страничек из книги, которая мне очень понравилась. Эта книга вышла в издательстве «Наука» в 1968 году. Автор ее — видный ученый Виталий Александрович Бронштэн. А книга называется «Беседы о космосе и гипотезах».

Можно было бы применить прием, обычный у многих авторов, — отослать читателя к этой книге; мол, если этот вопрос вас интересует, обратитесь к книге… Но согласитесь: часто ли вы, встретив подобный совет, сразу бежали в библиотеку или в книжный магазин? Чаще, пожалуй, выражали досаду: уж коли упомянул, что это интересно, так и расскажи, а то не упоминал бы… Предвижу, что далеко не все со мной согласятся. И не надо. Адрес я указал. Название и автор известны, поступайте как вам удобнее.

Почему я выбрал именно эту книгу? Я не специалист в астрономии и астрофизике, не мне и ценить достоинства той или иной книги из этой области. Но в книге Бронштэна увлекательно рассказывается об истории исследований Луны именно на фоне борьбы гипотез ученых разных стран и времен. А это интересно. Ведь это творческий процесс, это борьба идей, это спор, это поиск истины. Истины единой, ибо не может быть множества истин.

Вот передо мной книга. Ну что же, привести из нее ряд цитат? Можно и так. Но это показалось как-то неудобно. Одной-двумя цитатами не обойдешься. Переписывать страниц двадцать — тридцать не рискнул. И вот, глядя на книгу, лежащую на письменном столе, я поймал мелькнувшую в голове мысль: а что, если поговорить с автором? Вернее, с его книгой. Задать ей вопросы, побеседовать с ней. Ведь в этом случае ход рассуждений можно направить по тому руслу, которое выберешь сам. Странно? Может быть. Но попробую…

Итак — диалог с автором книги через его книгу.

— Виталий Александрович, знаем ли мы Луну?

— Знаем ли мы Луну? Пожалуй, и да и нет. «Еще задолго до начала эры космических полетов Луна считалась наиболее изученным телом Солнечной системы после Земли… На поверхности Луны мы наблюдаем обширные темные равнины, получившие по недоразумению названия морей, длинные горные хребты, напоминающие земные. Но самой главной особенностью лунного рельефа являются конечно же знаменитые лунные кратеры — кольцевые горы… Размеры лунных кратеров весьма разнообразны — от 250 километров до… до десятков сантиметров. Высота вала у больших кратеров — до 2–4 километров. В центре многих из них имеется горка…»

— Виталий Александрович, почему вы называете кратеры знаменитыми?

— «Дело не в названии. Как возникли эти кратеры и почему их нет на Земле — вот в чем вопрос! Из десятка гипотез, предлагавшихся в разные времена для объяснения кольцевых форм лунных гор, две сохранили свое значение до настоящего времени, и их сторонники, сменяя друг друга, ведут между собою, по меткому выражению испанца А. Палюзи-Бореля, „Столетнюю войну“. Эти две гипотезы — вулканическая и метеоритная. Вулканическая гипотеза старше своей соперницы, хотя и ненамного. Впервые ее высказал в конце 80-х годов XVII века известный немецкий астроном-наблюдатель, судья по профессии, Иоганн Шретер. По мнению Шретера, не подлежало сомнению, „что все глубокие кольцеобразные впадины на лунной поверхности — это настоящие кратеры… Несомненно, — писал он, — что одна и та же сила создала и кратеры и кольцеобразные горы вокруг них; следовательно, они должны были возникнуть одновременно. Сила, породившая их, отнюдь не является чем-то внешним для Луны, она должна была исходить из недр лунного тела, проявляясь в виде извержений“. Возможность вулканических извержений на Луне предполагал в те же годы и Вильям Гершель…»

— Но были ли у Шретера и Гершеля какие-нибудь доказательства?

— Вот в том-то и дело, что «ни у Шретера, ни у Гершеля, ни у их многочисленных последователей не было ни одного наблюдения действительного извержения на Луне… Я нарочно привел высказывание Шретера, чтобы показать разительное противоречие между категоричностью его суждений и почти полным отсутствием обоснований…»

— Виталий Александрович, вы пишете, что гипотеза о вулканическом образовании кратеров существует и поныне. А прибавились ли какие-нибудь доказательства в ее пользу за прошедшие годы?

— «В ночь со 2 на 3 ноября 1958 года на крупнейшем в то время телескопе страны — стодвадцатидвухсантиметровом рефлекторе Крымской астрофизической обсерватории — вели наблюдения Луны два приезжих астронома. Один из них был известный пулковский астрофизик профессор Н. А. Козырев, другой — харьковский астроном В. И. Езерский, специалист по физике планет. Телескоп был наведен на…»

— Прошу прощения, Виталий Александрович. Чувствую, что забежал вперед. Ведь вы рассказали только об одной из гипотез. Быть может, лучше рассказать о второй, а уж потом привести убедительные доказательства и той и другой? К ночи со 2 на 3 ноября мы еще вернемся. Не возражаете?

— «И другая гипотеза, метеоритная, первоначально была не в лучшем положении. Идея о том, что кратеры образованы падающими на Луну метеоритами, была выдвинута впервые в 1824 году немецким астрономом Францем Груитуйзеном. По его мнению, космические массы, падавшие на Луну, были гораздо больше современных метеоритов и вызывали продавливание кольцевых участков лунной коры с образованием кратеров… Взгляды Груитуйзена вскоре были забыты, и лишь в 1873 году английский астроном Р. Проктор вновь высказал идею о проламывании лунной коры ударами метеоритов… Однако позже он отказался от своих взглядов. В 1892 году президент Американского геологического общества Г. Джильберт дал первое серьезное обоснование метеоритной гипотезы. При этом он впервые высказал идею, что не только кратеры, но и лунные моря образованы лавовыми излияниями, вызванными падениями больших масс метеоритов. Статья Джильберта осталась не замеченной астрономами. О ней вспомнили лишь полвека спустя… Через тридцать лет после Джильберта известный немецкий геофизик Альфред Вегенер предложил новый вариант метеоритной гипотезы. Метеориты падали на Луну под действием ее притяжения, а до этого двигались вокруг Луны, образуя некое „метеоритное кольцо“. При отвесном падении и образовывались круглые кратеры. Иначе они имели бы эллиптическую форму. Ведь в то время образование кратеров приписывалось в основном механическому воздействию падающего метеорита».

— А разве были другие мнения? Разве падающий метеорит не производит механического воздействия?

Задав этот вопрос, я почувствовал, что опять забежал вперед. Я стал уже понимать, что Бронштэн не такой автор, чтобы не довести мысль до конца, и упоминает о тех или иных заблуждениях наших предшественников отнюдь не для того, чтобы только упомянуть о них. Короче, я сказал себе: наберись терпения, читай дальше. Что же, интересно, предпринимали сторонники вулканической гипотезы?

— «В конце XIX и начале XX века сторонники вулканической гипотезы тоже предприняли ряд попыток ее обоснования. В 1874 году английский любитель астрономии Дж. Нэсмит (известный как изобретатель парового молота и особой системы телескопа) и Дж. Карпентер в большой книге, посвященной Луне, выдвинули фонтанно-вулканическую гипотезу, согласно которой извержение из центральной горки приводит к постепенному насыпанию вала кратера».

— Но позвольте, Виталий Александрович, ведь далеко не все кратеры имеют центральную горку. Разве этого не знали Нэсмит и Карпентер?

Тут же я почувствовал неуместность своего вопроса. Хорошо еще, что собеседника со мной рядом не было. Ответ, по всей вероятности, мог бы быть таким:

— Разве я автор этой гипотезы? Спросите об этом Нэсмита и его коллегу! «В 1896 году французский астроном П. Пюизё попытался обосновать вулканическую гипотезу учетом приливов, вызываемых на Луне Землей».

— По всей вероятности, влияние Земли на Луну в этом случае должно быть сильнее, чем влияние Луны на земные приливы?

— Да, действительно, нетрудно подсчитать, что лунные приливы должны быть раз в 20 сильнее. «По мнению Пюизё, приливы и являлись причиной лавовых излияний, образовавших лунные кратеры».

— Виталий Александрович, вы приводите гипотезы астрономов. Но ведь подобные процессы, по всей вероятности, знакомы геологам. Они-то сказали свое слово?

— «Ну, конечно, решающее слово в обосновании вулканической гипотезы должны были сказать геологи. Они не остались безучастными в этом вопросе. Еще в 1843 году известный геолог Э. Бомон посвятил одну из своих работ сравнению горных массивов Земли и Луны. Спустя три года американский геолог Д. Дана опубликовал статью „О вулканах на Луне“. В это же время изучением форм лунного рельефа занимался такой известный геолог, как Эдуард Зюсс. Основная идея Зюсса об образовании морей в результате частичного расплавления поверхностного слоя Луны подтвердилась в ходе новейших исследований. В начале XX века проблемой происхождения лунных кратеров интересовался академик А. П. Павлов, предложивший остроумную модификацию вулканической гипотезы. По его схеме раскаленная лава, поднимаясь из недр Луны, расплавляла части лунной поверхности, что приводило к образованию в этих местах круглых лавовых озер, окаймленных правильными кольцевыми валами. У Павлова есть много общего с идеями Зюсса… Но в происхождении лунных кратеров никто из геологов не дал четкой картины механизма их образования. Высказывались в основном лишь общие соображения… В 1949 году в двух почти противоположных точках земного шара вышли две книги, посвященные происхождению лунного рельефа. И надо сказать, что авторы этих книг рассматривали проблему тоже почти с диаметральных позиций. Одна из этих книг вышла в Москве и называлась „Об основных вопросах истории развития поверхности Луны“. Ее автором был советский геолог А. В. Хабаков. Другая книга была издана в Чикаго, называлась „Лик Луны“ и принадлежала перу американского ученого Ральфа Болдуина…»

— Виталий Александрович, вам, конечно, известны обе эти книги. Они действительно столь противоречивы?

Своего мнения автор не высказал. Но зато он привел две оценки этих книг. Академик Н. П. Барабашов: «Хабаков наглядно показал, что происхождение форм рельефа лунной поверхности можно объяснить только закономерностями внутренними, в том числе и вулканическими процессами, а не пришедшими извне (как метеориты)». А вот мнение о книге Ральфа Болдуина «Лик Луны» американского геохимика, лауреата Нобелевской премии Гарольда Юри, высказанное в 1956 году: «Астрономам понадобилось почти столетие дискуссий, чтобы признать, что строение лунной поверхности вызвано главным образом столкновениями».

— «Итак, в „Столетней войне“ сложилась странная ситуация: каждая из сторон торжествовала свою победу, — продолжал Виталий Александрович. — Третейского судьи не было. Таким судьей могла быть только сама Луна, но она упорно молчала, словно посмеиваясь над учеными».

— Скажите, Виталий Александрович, неужели обе стороны так и не могли пойти на примирение? Очевидно, ни у той, ни у другой не было неопровержимых доказательств? Наверное, непосредственные исследования Луны, если бы удалось их провести, дали бы такие доказательства и «Столетняя война» была бы прекращена?

Чуть подумав, я понял, что такого вопроса задавать не следовало. Ответить на него я мог бы и сам. Конечно, непосредственные исследования дали бы много. Но они возможны лишь с помощью космических аппаратов, посланных с Земли и оснащенных всеми необходимыми научными приборами.

Но опять предоставим слово В. А. Бронштэну:

— «Одним из постоянных возражений против метеоритной гипотезы было отсутствие на Луне эллиптических кратеров. Казалось бы, метеориты, падающие на Луну под большими углами, должны были образовывать именно вытянутые ямы — кратеры. Пытаясь обойти это затруднение, и Джильберт и Вегенер вынуждены были предполагать, что метеориты падали на Луну почти вертикально, под действием ее притяжения…»

— Да, об этом уже шла речь. Вроде бы это предположение не вызывало недоумений?

— «В таком предположении не было никакой надобности, а возражение, связанное с формой кратеров, основано на недоразумении. В 1928 году новозеландский ученый А. Гиффорд в коротенькой заметке указал на то, что при ударе метеоритов о лунную поверхность должен происходить взрыв, при котором независимо от угла падения образуется круговой кратер. Но на заметку Гиффорда никто не обратил внимания. Спустя десять лет московский студент Кирилл Станюкович (ничего не знавший о заметке новозеландца) выполнил дипломную работу на тему „О происхождении лунных кратеров“. В ней впервые было строго доказано, что метеорит, сталкивающийся с твердой поверхностью планеты со скоростью в несколько десятков километров в секунду, производит грандиозный взрыв. Происходит мгновенное испарение метеорита и значительной части вещества вокруг него. Громадная масса вещества оказывается выброшенной силой взрыва далеко от места падения метеорита. На этом месте образуется чашеобразное углубление — метеоритный кратер. Разумеется, форма кратера не зависит от угла падения метеорита».

— Значит, метеоритчики весьма укрепили свои позиции? Итак, лунные кратеры…

— «Не следует спешить с выводами. Взрыв может иметь и подземную причину, мы знаем, что взрывы бывают и при вулканических извержениях. Но большим недостатком вулканической гипотезы было отсутствие разработанной физико-математической теории механизма извержения в применении к Луне, такой теории, которая могла бы конкурировать с появившейся теорией образования метеоритных кратеров. На это давно указывали „вулканистам“ их противники. Теории не было. И вдруг… печать и радио нашей страны разнесли весть о вулканическом извержении на Луне».

— Теперь, насколько я понимаю, мы вернемся к ночи со 2 на 3 ноября 1958 года?

— Да. «Телескоп в ту ночь был наведен на лунный кратер Альфонс. Кратер этот был выбран не случайно. Уже давно в нем замечались какие-то подозрительные помутнения, о чем свидетельствовал английский астроном Олтер. С 22 октября началось систематическое фотографирование кратера, но до 3 ноября никаких особенностей обнаружено не было. Наступило утро 3 ноября. Было еще темно. Луна находилась в фазе последней четверти и поднималась все выше и выше. Между 3 и 4 часами ученые заметили ослабление синей и фиолетовой частей спектра центральной горки кратера. В 4 часа 30 минут общая яркость горки заметно ослабла. Прошло еще полтора часа. И вдруг в 6 часов утра яркость центральной горки необычно усилилась. Козырев начал снимать спектр, Езерский следил в телескоп-гид за точностью наводки. Повышение яркости продолжалось полчаса, после чего прекратилось. Для контроля Козырев снял новую спектрограмму, а на следующую ночь — еще одну. Когда пластинки были проявлены, на спектрограмме, полученной 3 ноября в 6 часов — 6 часов 30 минут, была обнаружена яркая полоса в спектре центральной горки кратера Альфонс. Она превосходила почти в 2 раза яркость солнечных лучей, отраженных горкой. В природе полосы не приходилось сомневаться: это была полоса, принадлежавшая молекуле углерода. Обо всем этом Н. А. Козырев уведомил директора Пулковской обсерватории А. А. Михайлова. Вот что он писал в конце своей докладной записки: „Скорее всего, около 4–6 часов 3 ноября из центральной горки Альфонса была выброшена пыль (вулканический пепел), просвечивая через которую центральная горка казалась краснее и более слабой, чем обычно. Этот выброс пыли предшествовал выведению газов, которое произошло в 6 часов — 6 часов 30 минут. Таким образом, наблюдавшееся явление весьма сходно с нормальным развитием вулканического процесса“. Но профессор Михайлов не удовольствовался результатами самого Козырева. Он решил дать обработать его спектрограмму другому астроному — скептику. Уж если и скептик подтвердит полученные Козыревым результаты, то в их справедливости можно будет не сомневаться. В качестве скептика был выбран пулковский астроном А. А. Калиняк».

— Ну и что же сказал скептик?

— Он сказал, что «может быть сделано однозначное заключение о том, — что эффект вспышки свечения был обусловлен свечением газовой плазмы, выброшенной из недр Луны! Итак, факт извержения на Луне был установлен. Значит, центральная горка Альфонса — действующий вулкан! Но если так, то напрашивается вывод, что и другие центральные горки лунных кратеров — вулканы, пусть даже потухшие. Это, разумеется, укрепило позиции „вулканистов“. Многие ученые занялись разработкой этих вопросов, но ни один из них не дал прямого ответа на вопрос: как же, каким путем, с помощью какого механизма сформировались большие лунные кратеры? „Столетняя война“ продолжалась. Вместе с тем начало появляться новое направление, стремящееся объединить обе противоположные гипотезы, используя их самые сильные стороны. Да, развитие Луны должно было сопровождаться ее бомбардировкой планетезималями — твердыми телами астероидального происхождения, размером до 100 километров, говорят представители этого направления. От этого возникли и кратеры и цирки с гигантскими кольцевыми валами. Но на месте удара лунная кора стала менее прочной, и это облегчило выход внутренним силам, поэтому в центре многих кратеров образовались центральные горки, вероятно, вулканы, действующие или потухшие. Большая часть образований лунного рельефа (горные хребты, борозды, котлованы морей) возникла тоже за счет внутренних сил, в ходе тектонических изменений в лунной коре».

— Ну, хорошо. Вы рассказали о войне двух армий — «метеоритчиков» и «вулканистов». Определилась вроде бы возможность ее мирного исхода, возможность сближения позиций. А как на других фронтах? Там все проходило мирно?

— Не совсем. «Еще в XIX веке было установлено, что температура на Луне изменяется в очень широких пределах — примерно от +120 до –150 градусов Цельсия. В 20-х годах нынешнего столетия впервые заговорили о свойствах наружного покрова Луны. Серии измерений показывали, что вещество Луны очень быстро нагревается и столь же быстро отдает тепло, как только оно лишается энергии солнечных лучей. Еще разительнее это проявлялось при наблюдении лунных затмений. Попадая в тень Земли, участок поверхности Луны за какой-нибудь час остывал на 200 градусов и так же быстро восстанавливал свою температуру при выходе из тени».

— Это значит, что теплопроводность лунного грунта ничтожна? А можно ли ее сравните с теплопроводностью известных, земных материалов?

— Работы голландских астрофизиков А. Весселинка и И. Егера показали, что можно. Это было сделано в 1948 году Весселинком и в 1953 году Егером, построившими теоретические графики изменений температуры для земных скальных пород, пемзы и тонкой пыли и сравнившими их. Им казалось несомненным, что наружный покров Луны состоит из тончайшей пыли с теплопроводностью в 200 раз меньше теплопроводности дерева и в 30 раз меньше, чем у пробки или пенопласта. Отсюда и родилась гипотеза о том, что поверхность Луны покрыта толстым слоем тончайшей пыли, образованной в результате непрерывной бомбардировки ее микрометеоритами. Эту гипотезу выдвинул в 1955 году английский астроном Томас Голд. «Моря Луны покрыты вовсе не застывшей лавой, — заявлял Голд, — а толстым слоем пыли. Его толщина может достигать 1 километра. Эта пыль подобна зыбучим пескам. В ней может утонуть космический корабль, который попытается совершить посадку на Луну…»

— И что, многие согласились с гипотезой Голда?

— Нет. «Советские ученые не были с этим согласны. На основе исследований отражательной способности лунных и земных пород, проведенных под руководством В. В. Шаронова, по спектру было установлено хорошее согласие между лунными породами и магматическими породами Земли — базальтами, диабазом — и плотными продуктами вулканических извержений — лав, шлаков. Для объяснения всех этих результатов исследований профессор Н. Н. Сытинская выдвинула „метеоритно-шлаковую“ гипотезу, согласно которой лунная поверхность везде покрыта корой из ноздреватого пеноподобного материала».

— Ученые спорили, а у писателей рождались новые фантазии. Возьмем Герберта Уэллса. Ему, очевидно, импонировал горный пейзаж — хаотическое нагромождение пиков и гребней, перерезанных ущельями. Такой предстала Луна героям его романа «Первые люди на Луне». А вот Артур Кларк принял взгляды своего соотечественника Голда. Помните, в романе «Лунная пыль»: «Мелкая, как тальк, суше, чем прокаленные пески Сахары, лунная пыль ведет себя в здешнем вакууме, словно текучая жидкость. Урони тяжелый предмет, он тотчас же исчезнет — ни следа, ни всплеска…»

— Да, «писатели-фантасты не могли пройти мимо спора ученых. Но вопрос перед учеными от этого не стал проще. Что же покрывает лунную поверхность — пыль или шлак? Из чего состоят ее моря, горы? Если бы все это можно было увидать вблизи!!!»

Итак, подведем некоторые итоги. Первая космическая ракета — есть. Вторая космическая скорость — есть. Первая искусственная планета в Солнечной системе — есть! И имя у нее хорошее, красивое — Мечта! Мчалась и до сих пор мчится наша Мечта вокруг Солнца, где-то между орбитами Земли и Марса, со своим годом в 450 суток. Лет через пять после запуска, как подсчитали астрономы, она должна была приблизиться к Земле. Но не рядом с Землей пролегал ее путь — в десятке миллионов километров от нее. Она столь мала, наша Мечта, что даже самые совершенные телескопы не в состоянии ее заметить.

А наши — инженерные — итоги? Конечно, и они были значительными. Прежде всего то, что последняя ступень носителя — блок «Е» подтвердил надежды конструкторов. С полной уверенностью можно было сказать, что путь к Луне обеспечен. Конструкция приборного контейнера также была вполне удачной. Все приборы, системы работали нормально. Скептики убедились, что измерениям параметров траектории на таких больших расстояниях с помощью радио можно верить. Это со всей очевидностью подтвердила искусственная комета.

Теперь следующая задача — достижение Луны, сделать надо так, чтобы ракета попала в Луну. Исследование окололунного пространства и прежде всего магнитного поля Луны (если оно существует) при посылке на нее ракеты можно вести с весьма далеких расстояний, вплоть до удара о поверхность…

Примерно такие мысли не давали покоя Глебу Юрьевичу и его сотрудникам. Послать ракету не в сторону Луны, а на Луну — не совсем одно и то же. Для того чтобы представить себе сложность решения задачи, совершим маленький экскурс в астрономию. Не надо долго распространяться по поводу такой хрестоматийной истины, как та, что Луна является спутником Земли и движется вокруг нее по орбите, очень близкой к круговой. Но о некоторых подробностях из астрономии все же вспомнить необходимо.

Если лунную круговую дорогу представить в виде границы гигантского круга (именно круга, плоскости), то сама эта плоскость наклонена в пространстве по отношению к плоскости, проходящей через другой круг, ограниченный земным экватором, на угол около 18 градусов. Из-за этого при движении по орбите так называемое склонение Луны, то есть угол между направлением из центра Земли к Луне и плоскостью земного экватора, все время меняется от +18 до –18 градусов. Время оборота Луны вокруг Земли округленно составляет 27,3 суток. Расстояние Луны от Земли — в среднем 384 386 километров. Оно изменяется от 356 400 до 406 670 километров за счет того, что лунная орбита не точно круговая. По своей почти круговой дороге Луна движется со скоростью около 1 километра в секунду.

Теперь несколько слов о пути ракеты между Землей и Луной. Он состоит из двух частей: участка разгона, на котором под действием тяги двигателей ракета взлетает с Земли и достигает некоторой заранее выбранной точки в пространстве, куда она попадает с вполне определенной скоростью и направлением полета, и участка свободного космического полета, который начинается после прекращения работы двигателя последней ступени — того самого блока «Е», о котором уже шла речь.

Принципиально запуск космической ракеты на Луну возможен в любое время, то есть при любом положении Луны в ее движении по орбите вокруг Земли. Однако расчеты показывают, что запускать ракету конкретно с территории Советского Союза, с данного космодрома наиболее выгодно, когда Луна находится вблизи точки своей орбиты под углом –18 градусов по отношению к плоскости земного экватора. Этот момент не определяется несколькими секундами или минутами. Это — несколько дней. При значительном отклонении от этого периода целесообразность запуска резко уменьшается. В пределах выгодного интервала времени Луна при встрече с ракетой, естественно, должна находиться над горизонтом Земли и по возможности выше. Так нужно для лучших условий радиосвязи.

Итак, старт выгоден, когда Луна имеет минимальное склонение –18 градусов, а финиш — когда Луна имеет максимальное склонение +18 градусов. А ведь время между этими двумя положениями Луны равно половине земных суток. Отсюда ясно, что полет к Луне должен продолжаться либо полсуток, либо не менее полутора суток, либо двое с половиной суток и т. д.

Расчеты показали, что наиболее выгодным является полуторасуточный полет. Почему? Если осуществить его в полсуток, то ракету надо разогнать до большей скорости, а это дополнительное топливо за счет веса, ну, скажем, научных приборов, если — в двое с половиной суток и т. д., это означает меньшие скорости, что существенно ужесточает требования к точности управления полетом. Взвесив все «за» и «против», и выбрали вариант полуторасуточного полета.

Необходимая скорость должна была быть несколько больше второй космической. Такую скорость уже умели получать. Из более жестких требований к точности управления полетом при меньших скоростях совсем не надо вывода о том, что при полуторасуточном полете эти требования легкие. Расчеты показывали цену ошибок. Ошибемся в скорости на 1 метр в секунду (это при самой-то скорости 11 тысяч метров в секунду) — и точка встречи с Луной уйдет на 250 километров. Луна не будет ждать задержавшуюся ракету и не поспешит к ней навстречу, если она полетит быстрее. Примерно такую же ошибку давало и отклонение от нужного направления полета всего лишь на одну угловую минуту. Вроде бы само отклонение от расчетной точки на 250 километров и не очень-то принципиально, но все неточности в совокупности дадут значительную ошибку.

Для надежного попадания в Луну были установлены следующие предельно возможные ошибки: в скорости — не больше 2–3 метров в секунду, в направлении — не больше 0,1 градуса, во времени старта (а оно, как нетрудно догадаться, играет немаловажную роль) — не больше нескольких секунд. Все это предъявляло весьма серьезные требования и к ракете, и к организации и подготовке ее запуска.

В заключение к этому маленькому экскурсу в область астрономии, небесной механики и ракетной техники можно сказать одно: все, что здесь было изложено, представляет задачу в очень упрощенном виде. Не задерживая больше внимания неискушенного читателя на этих проблемах, достаточно сказать, что при расчетах и проектировании траектории полета к Луне и приборов системы управления ракетой учитывалось немалое количество факторов, весьма серьезно влияющих на возможность попадания в Луну. Взять хотя бы такой: Луна движется вокруг Земли со скоростью 1 километр в секунду. Значит, «стрелять» надо не по стоящей мишени, а по подвижной. Кроме того, Луна совершает на орбите сложнейшее движение. Известный математик Леонард Эйлер задался целью составить уравнение этого движения. Получилась формула, содержащая более 700 членов! Место старта тоже не остается неподвижным. Находясь на Земле, оно вместе с ней движется вокруг Солнца со скоростью 30 километров в секунду. Сама Земля, вращаясь вокруг своей оси, тоже совершает ряд сложных движений…

Можно понять, какова сложность той задачи, за решение которой взялись через два года после создания первого космического аппарата. Могли бы быть решены все эти задачи одним человеком, пусть самым гениальным из всех землян? Конечно, нет. Это было под силу только коллективному интеллекту, только совместным усилиям многих коллективов. Но совместная деятельность такого рода всегда требует организующего начала, целеустремленного руководства, единственно нужного направления, подчинения одной задаче. Вот это, и прежде всего это, и осуществлял Сергей Павлович Королев. Его беспредельная энергия, целеустремленность, праведный фанатизм во многом способствовали тому, что советская космическая ракета была создана в 1959 году…

То ли в одном из частных клубов Парижа, то ли в одном из респектабельных домов среди друзей, сидящих за бокалом доброго вина, возник спор: сможет ли человек когда-нибудь взглянуть на «ту», невидимую с Земли, сторону Луны?

— Нет, это невозможно! Бьюсь об заклад, готов держать пари, это невозможно! — темпераментно отстаивал свою точку зрения потомственный винодел, унаследовавший дела известной винодельческой фирмы.

— Пари? Ну что ж, господа, пари — это хорошо. Ваши условия.

— Тысяча бутылок из моих погребов!

— Прекрасно, господа, прекрасно! Будьте свидетелями!

— Пари было заключено. Не знаю точно, когда это происходило. Но знаю, что совсем незадолго до 1959 года. Естественно, тогда мы об этом не знали.

Три года. Три спутника Земли, три лунные ракеты. Многие задачи в изучении Вселенной могли теперь решаться новыми средствами. Но вместе с тем становилось ясным, и вся история свидетельствовала о том, что человек должен получить возможность прямого контакта с новой для него средой — космической.

Оторваться от Земли… Исстари человек мечтал об этом, наблюдая полет птиц. Конечно, не о космосе думал он в такие минуты, о нем он ничего не знал. Просто летать, летать, как птица. Легенды, мифы, фантастика… Писали, мечтали, думали… На смену желаниям летать «аки птицы» пришли желания полететь на Луну.

Не говоря здесь о сочинениях Плутарха и Лукиана, в которых описываются лунные путешествия, упомянем об Иоганне Кеплере. Его имя более знакомо нам как имя знаменитого астронома, открывшего законы движения планет Солнечной системы. Мало кому известна его повесть «Сон», написанная в 1609 году. Его «космонавт» попадает на Луну, правда, с помощью демонических сил. Но автору удалось в какой-то мере предвидеть сложности космического полета из-за воздействия на организм человека перегрузок и космического вакуума. Средства, которые были им предложены для борьбы с этими неприятностями, вряд ли могут быть отнесены к «гениальному предвидению». Он предлагал во время путешествия на Луну закрывать рот и нос влажной губкой…

Извечно стремление человека к познанию неизведанного. И в космос его тянул, по всей вероятности, инстинкт исследования нового. Сам человек должен был составить и необходимую часть нового исследовательского комплекса — космического. Ведь ни один прибор, ни один автомат нельзя наделить теми качествами, которыми обладает живой человеческий мозг. Человек способен приспосабливаться к наисложнейшим условиям. При этом он может использовать весь свой богатейший жизненный опыт и знания, может совершать ошибки, но может их и исправлять. А автомат?..

О предстоящем выходе человека в космическое пространство писали, об этом говорили не фантасты и историки, роющиеся в пожелтевших страницах, а ученые, усвоившие весь научный опыт XX века. Кто-то считал это задачей текущего дня, кто-то полагал, что полет человека в космос возможен через несколько лет.

…Я отложил в сторону газеты, купленные в киоске куйбышевского аэропорта, и посмотрел в иллюминатор нашего заводского Ил-14, на котором мы летели в Москву. Марк Лазаревич Галлай, заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, с которым меня познакомил месяца два назад Сергей Павлович, сидел рядом со мной. 13 апреля 1961 года. Всего несколько часов назад мы слушали рассказ Юрия Гагарина о его полете. Простой рассказ простого русского парня.

Как это событие воспринял мир! Из газет выхлестывала буря восторга. Когда московское радио сообщило о том, что советский человек впервые совершил полет в космическое пространство, произошло невероятное — мир разом заговорил на тысячах языков. Казалось, история остановилась на секунду, чтобы дать людям возможность ощутить величие момента.

От всех этих мыслей меня отвлек Марк Лазаревич. Я повернулся к нему.

— Да! Знаешь, все это у меня еще не очень улеглось в голове. Пока лишь ощущение, что происходит что-то очень большое… Два месяца с лишним — только срочные дела, одно за другим. Как тут осмотреться? А вот интересно — он осмотрелся? Или тоже тонет мыслями в текучке? А? — Галлай кивнул в сторону сидящего в правом переднем кресле Сергея Павловича.

— Я не смог бы ответить на твой вопрос. Это не просто. Ведь ты не меньше — существенно больше знаешь его. Знаешь не только последние годы. Знал и раньше. Всяким знал — не только Главным и академиком…

— Нет. Это не ответ… Я, худо-бедно, точку зрения на сей счет имею. По крайней мере, для собственного употребления. Но мне интересно, как ты думаешь.

— Пожалуй, все же не смогу ответить. Ты ведь прекрасно знаешь, что я не психолог. Да как-то и не задумывался над этим. Скажу одно: он огромный и очень-очень разный.

— Ну что ж, в этом я с тобой согласен.

Несколько минут мы молчали. Марк Лазаревич откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Затем повернулся ко мне вполоборота:

— А я всем вам иногда чертовски завидую, хотя на свою работу не жалуюсь и из авиации вряд ли куда уйду. Но здесь у вас такие дела закручиваются! Да и просто работать с Сергеем Павловичем — это очень здорово! Личность! Это же большущее счастье, и вы должны это понимать, до конца понимать!

И вдруг я особенно остро почувствовал, как прав мой собеседник. Действительно, ведь далеко не каждому выпало счастье участвовать в создании первых в мире космических аппаратов, работать рядом с Сергеем Павловичем, трудиться в коллективе, которым он руководит.

Первый в мире искусственный спутник Земли — наш, ставший уже легендарным ПС, взбудораживший мир 4 октября 1957 года, второй спутник с Лайкой, первые в мире лунники, фотографии невидимой с Земли, «той» стороны Луны, первые тяжелые космические корабли-спутники и первые живые существа, поднятые в космос и возвратившиеся оттуда, — Стрелка и Белка. И вот вчера… Но сколько всего было перед этим «вчера»!